Скаген Ф.

Виктор! Виктор! Свободное падение

Ф. Скаген

Виктор! Виктор!

Посвящается Гисли, который не ведает, откуда ветер дует

Стоите, трусливые и подлые твари! Ведь на вас нападает только один рыцарь!

Дон Кихот во время страшной и доселе неслыханной битвы с ветряными мельницами

Вой, ветер! Злобствуй, буря! Бей, набат!

Смерть я в доспехах встречу, как солдат!

Макбет

ФРЕЙЯАВИС №7, июль 1980

ИЗУЧАЕТСЯ ВОЗМОЖНОСТЬ СТРОИТЕЛЬСТВА ВЕТРОЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ УСТАНОВКИ НА ТИТРАНЕ

Институт энергетики в Хеллере приступил к осуществлению исследовательской программы целью которой является создание карты национальных энергетических ресурсов В рамках программы предполагается изучить условия для использования силы ветра — например, на островах Фрейя, Хитра и Смела, выбранных учеными в качестве экспериментальных площадок.

Первыми зримыми признаками начала работ на Фрейе явятся четыре мачты, которые будут установлены восточнее и северо-восточнее Титрана. Две высотой 100 метров и две — 45. Две высокие и одна из низких мачт образуют своеобразный треугольник со стороной порядка 60–70 метров и расположатся в местечке Шипхейа, по дороге к Титрану. Четвертую мачту предполагается установить у Хьервогсюнда. Точное место будет определено в рабочем порядке к концу июля Ученые планируют также возвести для своих нужд небольшое строение рядом с тремя мачтами. Здесь будет установлено оборудование для обслуживания техники и фиксации результатов замеров, сюда будет подведена электроэнергия и телефонная линия, необходимая для передачи показаний и просто как средство связи.

По результатам двухлетних исследований возможно, будет принято решение о расширении деятельности и строительстве в 1983–85 годах промышленной ветроэнергетической установки. В случае успеха этого начинания речь пойдет о «заповеднике ветряной энергии» в составе 10–20 ветряков. 13 июня прошли переговоры, в ходе которых землевладелец Исак Гаустад положительно оценил проект и согласился предоставить место для его проведения.

Местные власти будут решать судьбу проекта 7 июля. Но в беседе с нашим корреспондентом г-н мэр сказал, что коммуна одобряет идею проекта.

Когда Мортен Мартенс

осенью 1981 возвращался домой, проведя неделю в Лондоне, в кармане у него было десять фунтов и несколько норвежских купюр. Он спустился с небес вместе с семьюдесятью-восемьюдесятью норвежцами. Легкий толчок — и полет окончен. Путешествие к звездам, рассеянно усмехнулся Мортен Мартенс. Star Tours, не путать с космическими одиссеями. Star Tours, во время которых ему так и не удалось расположить к себе тихую молоденькую девушку, тщательно оберегаемую мамашей. Он предпринял две попытки, обе безуспешные. Сначала в гостиничном блекло-желтом кафетерии, там продавали свежие сандвичи с отпечатавшимся на хлебе пальчиком буфетчицы. Потом в крохотном баре, где пиво такое же тепловатое, как и атмосфера. Утонченная барышня, кажется, просто ничего не поняла. Не в пример мамаше; пришлось ретироваться не солоно хлебавши. Обычное дело, только в кино с такими красотками все просто.

Тем не менее в главном поездка удалась. Без особых проблем он уладил все свои дела, и будущее его теперь выглядело довольно привлекательно. Тем он и утешался, пока самолет заруливал на стоянку. Стюардесса заученным металлическим голосом пропела благодарственное «спасибо-за-приятное-путешествие», а потом из невидимых динамиков полилась шелковистая мелодия Мелакрино. Он закрыл глаза, стремясь продлить английский настрой. Чем покорила его эта маленькая, неудачно расположенная страна? Жизнь вроде такая же, как в Норвегии. Иная культура — может, это возбудило его любопытство? Или язык, в тонкостях которого он не разбирался? Или все дело во врожденной самоуверенности англичан? А может, просто его привлекло что-нибудь житейское, обиходное, футбольный матч, например? Накануне он побывал в Хайбери, где «Арсенал» и «Манчестер Юнайтед» так и не размочили нулевую ничью, серенькая игра с нудными тактическими распасовками у ворот, ни разу не увенчавшимися голом. Со спортивной точки зрения матч заурядный. И все же… На огромной трибуне им овладело чудесное чувство, которое хотелось растягивать до бесконечности. Он заразился общим ажиотажем. Звуки, запахи — он весь трепетал от них. Какие-то мелочи, для аборигенов пресные и примелькавшиеся, ему они вскружили голову, он был вне себя.

Не поймите превратно: необходимость идти завтра на службу не больно тяготила его, но пережитое за морем несравненное чувство свободы точно раздуло огонь в душе. Краткая поездка преследовала вполне определенную цель, которая и была достигнута. И ни угрюмый отель, ни непонятливая девица не имели никакого значения. Разве он не смаковал мельчайшую деталь операции? Рано или поздно он сможет — нет, он обязан! — вернуться туда и осуществить свою мечту. И так уж сколько времени потрачено впустую.

От этих мыслей стало гораздо легче. Жизнь вокруг перестала быть горькой, даже горько-сладкой. Его несомненно ждет триумф. Череда безликих серых дней не будет тянуться вечно. К тому же, теперь и будни наполнятся новым смыслом. Ведь появилась цель, ради которой стоит вкалывать.

Когда он открыл глаза, самолет стоял. Сосед уже топтался в проходе. Мартенс отстегнул ремень и выглянул в иллюминатор. Вернес. Тяжелое и враждебное название. Он поднялся на ноги и надел пальто. С сумкой через плечо и неизбежным пакетом магазина duty-free пошел со всеми вместе на выход. Звуки Мелакрино смолкли, у радиомеханика кончился рабочий день. Пассажиры засуетились. Некоторые заговорщически обменивались улыбками и кивками, как люди, чудом пережившие драматический перелет через Северное море. Долгожданное облегчение среди пионеров. Даже мать с дочерью облагодетельствовали его своими странными улыбочками. Возможно, он ошибся, но они показались ему надменными. Почти сочувственными. За кретина они его держат, что ли? Неожиданно в нем заговорила злость. Опять его донимают дурацкой жалостью, в которой он совершенно не нуждается. Если б они только знали, курицы самоуверенные. Вот подождите, подумал он с яростью. Вот только подождите! Мартенс тоже улыбнулся им в ответ — благодарно. Спохватившись, поспешно исправился и испепелил их пронзительным, враждебным взглядом. Но поздно. Обе уже смотрели в другую сторону и не узнали о его ненависти. Сволочи.

Не меньше двух минут он переживал эту ерунду, не в силах отделаться от гадкого чувства неполноценности — будто что-то в нем отталкивало их, и одновременно (и это самое ужасное) они странным образом выказывали ему свое сострадание. Только этого не хватало. Обычно он был просто одним из многих, и эта роль была ему по душе. Высовываться Мартенс не любил. Внешность у него обычная, заурядная, и вел он себя, вроде, как все. Но иногда, часто абсолютно неожиданно, Мартенс замечал у окружающих эту необъяснимую реакцию — точно у него нос обезображен огромным пятном или его снедает неизлечимая язва. Выдумки, конечно. Просто мнительность. Если б они знали, чем он жив, и какие фантастические дела он может проворачивать! Они о таких и мечтать не смеют.

Предвкушение скорого триумфа вернулось. Просто надо думать о будущем и почаще напоминать себе о собственных достоинствах. Прибывшие проходили таможенный досмотр; ревностные господа в темной форме открыли его видавший виды чемоданишко и поковырялись в белье. Под шмотками они обнаружили шесть пластинок, купленных им на Шафтсбери-авеню, свитер из верблюжьей шерсти, перед которым он не устоял на Риджент-стрит, и трубку фирмы Ирвин. Содержимое пакета из duty-free в Гатуике не выходило за рамки дозволенного — бутылка «Гленфиддиш Пью Малт», бутылка «Драй Сэк», шесть пачек золотого «Кэпстан Нэви Кат» и два больших «Тоблерона». Даже придраться не к чему, таможенники и рта не открыли. Полный порядок. Штамп в паспорте: «Въезд 27.09.1981. П/п ВЕРНЕС». Дотошные проверялы не удосужились обеспокоиться содержимым его заплечной сумки. Они не спросили, что это у него там в левом кармане, где за кошельком притулились кредитная карточка и удостоверение личности на имя некоего г-на Питера Кокрейна.

Мортена Мартенса никто не встречал, и он прошел через зал прилета к автобусной остановке. В автобус до Трондхейма не село и половины прилетевших. Остальных встречали друзья-родственники или ждали оставленные на стоянке машины. Когда автобус вырулил на Е6 и заспешил на восток, к городу, Мортен достал из сумки свою заслуженную трубку и набил ее золотым «Кэпстан». В спинку сиденья перед ним была вделана пепельница, но едва он зашебаршил спичками, как поймал на себе возмущенный взгляд пожилого мужчины по ту сторону прохода. Мортен вспомнил, что он уже не в Англии, а в Норвегии, где все любят разыгрывать перед ближними ревнителей порядка. Он вздохнул, убрал трубку в сумку и снова смежил веки.

Три четверти часа спустя он вылез из автобуса на Фьордгате. На Сёндрегате он взял такси до дома. По-воскресному вымерший город. Никаких теплых желтых огней в размалеванных окнах кафешек. Скучные таблички на нудных фасадах домов. Что-то есть ненормальное в таком стремительном возвращении. Еще три-четыре часа тому назад он был в Сассексе. В следующий раз он поплывет пароходом. Чтобы было время прочувствовать расстояние, как-то внутренне перестроиться. Насладиться возвращением.

Когда такси свернуло на Бюосвейен, шофер обратил внимание на пакет, который Мартенс держал на коленях, и спросил, не возвращается ли пассажир из Англии.

— Да.

— А на футбол там не ходили?

— Что? — во время посадки у него слегка заложило уши.

— На футболе не были?

— Был. Вчера в Хайбери.

— Я там тоже бывал. Клево, да? Все орут you bloody fool, не закрывая варежки.

— Да.

— Крутые ребята. Чуть что — и дело пахнет керосином!

— Точно.

— И фэны совсем чокнутые. Болельщики «Леркендала» против этих дебоширов просто дети малые.

— Здесь надо было направо.

— Черт!

Таксист взглянул в зеркало, выжал тормоза, машина остановилась. Потом поехала назад, свернула вбок, поползла вверх с включенным дальним светом и сделала резкий вираж. Призывно булькнули бутылки «Гленфиддиш Пью Малт». Вдруг со стороны Мартенса открылся вид на город. Река тут же напомнила ему Темзу и Лондон. Отчасти он был еще в Великобритании; навязчивость таксиста, его такой понятный язык раздражали Мартенса.

Как раз когда машина затормозила у дома на Сведрюпсвейен, в ушах у Мартенса что-то сместилось, он опять стал хорошо слышать. Шофер выгрузил чемодан и получил пару крон сверху. Такси уехало, Мартенс остался стоять на слабом ветру, вслушиваясь в знакомые обыденные звуки.

Коричневый дом был не освещен. Нильсены уехали на дачу, сообразил он. Отлично. Сейчас пришлось бы обсасывать все подробности лондонского путешествия, а ему не хотелось делиться сокровенным. Он вошел в дом и поднялся в скромную мансарду, которая была в его полном распоряжении. Две комнаты, кухня, ванная и микроскопическая веранда. Когда он открыл дверь, пахнуло затхлостью. Мартенс снял куртку и пошел на кухню. Первая мысль была — «кофе». Кофе — с хлебом из холодильника. Потом — заждавшаяся трубка.

Если б на таможне его попросили показать сверток из сумки, он бы сказал, что это разные смешные мелочи в подарок знакомым детям. Они б наверняка поверили, хотя борода была слишком натуральна. Он раскопал ее в магазине театральных костюмов недалеко от Шафтсбери-авеню. Хозяин запросил за нее сорок пять фунтов, но уступил за сорок, когда Мартенс намекнул, что, как знать, может, он зайдет днями за чем-нибудь еще. Борода была сделана из натурального человеческого волоса, и продавец на себе продемонстрировал, как легко с помощью специальной липучки она крепится к лицу. «Just look at yourself in the glass, sir»[1]. Он последовал совету и пошел взглянуть на себя в зеркало в примерочной. Невероятно! Во-первых, борода оказалась точно по лицу. Во-вторых, цвет ее был неотличим от натурального цвета его волос, серая проседь на скулах и вокруг подбородка просто делала его на несколько лет старше. К тому же борода так шла ему, что выглядела совершенно естественной — несмотря даже на излишне кучерявый верхний слой, который скрывал край матерчатой основы. Но самое удивительное: лицо в зеркале показалось ему совершенно незнакомым…

Он подавил зародившееся неприятное предчувствие и допил кофе. Встал, убрал бороду в запирающийся ящик платяного шкафа. Потом раскурил трубку и подошел к окну полюбоваться видом города.

Вдруг Мартенс действительно ощутил себя в Трондхейме. И столь же внезапно ясно понял, что его поступок имеет только одно название — безумие. Непредвиденные обстоятельства, что, вполне вероятно, могут помешать ему вернуться в Лондон. Что станется тогда с его гениально вложенным капиталом? Но он пошел на это. Скептически и тщательно взвесив все «за» и «против». Заранее продумав все до мелочей. Конечно, он обезопасил себя! Это единственно верный в его ситуации выход. Дальновидность — главный его козырь, а попадается тот, кто не заглядывает вдаль. Честно говоря, он не видел ни единого изъяна в своем плане. Но откуда тогда сомнения? Если у него не будет больше возможности почтить своим посещением Британские острова, он приглядит себе другую страну. В том-то и состоит гениальное преимущество его плана.

Из окна дома на Свердрюпсвейен открывался вид на город, фьорд и дальше, до самого Ванвикена и Лексвикена. Стемнело, и во влажном воздухе расплывались пятна фонарей.

Он решительно закусил мундштук и постарался отделаться от неприятного беспокойства. Здесь скрывался не страх, это он знал точно. Скорее неопределенность. Часть его по-прежнему оставалась в Лондоне. Он повернулся и бросил быстрый взгляд в сторону шкафа, служившего тайником. В воскресенье ровно неделю назад самолет приземлился в Гатуике. Замечательную бороду Мартенс купил в понедельник утром. И с тех пор методично «ходил на дело». Посетив район Шафтсбери-авеню, где он купил очки в роговой оправе с простыми стеклами, Мартенс вооружился картой и направил свои стопы на Сент-Джонс-Вуд, чуть восточнее Риджентс-парка. На неухоженном кладбище на Веллингтон-роуд он потратил на поиски подходящего надгробия меньше десяти минут. Едва читаемая надпись на плите сообщала, что здесь покоится Питер Кокрейн, родился 3 апреля 1935 года, умер 19 июля того же года. Если бы красные ангелы не увели Кокрейна, сейчас он был бы на шесть лет старше Мартенса. Это как раз то, что требуется: очки и борода немного старили Мартенса. Он записал все эти скудные сведения и отправился в отдел регистраций. В планы Мартенса входило попросить у чиновников по две копии свидетельств о рождении и смерти Питера Кокрейна. Он читал, что для этого достаточно назваться адвокатом, действующим в интересах богатого клиента, чтобы разыскать или исключить потенциальных наследников. А при наличии свидетельства о рождении и двух собственных фотографий прямая дорога в паспортный стол на Петти Франс. И как не вертись через три дня Мартенсу обязаны были выдать подлинный паспорт подданного британской короны.

Но когда он вошел в контору, ему внезапно изменило мужество. Чиновники не были ни приветливы, ни услужливы. А вдруг это далеко не так просто, как описал Форсайт десять лет назад? Они могут что-нибудь заподозрить. Его речь сразу выдаст, что ни какой он не адвокат из Саутгемптона. Попытка незаконно выправить официальную бумагу может повлечь арест. А как тогда с норвежскими кронами, сданными в гостиничную камеру хранения? Нет, с этим можно не торопиться; вряд ли для открытия банковского счета требуется паспорт. Он попятился назад с явным облегчением.

От Олдуича Мартенс дошел до Темпла, по кольцу, и доехал до Виктории. Пришлось поплутать, прежде чем отыскался тот магазинчик, о котором писал Роберт Фарр. Вывеска издали бросилась в таза. В магазине продавались сезонки и проездные на надземку, автобус и метро, здесь же можно было купить свидетельство, что человек действительно то лицо, которому надлежит пользоваться проездным документом. Потом Мартенс нашел туалет и заперся в кабинке. Перед замызганным зеркалом приклеил бороду. Он долго работал расческой, чтобы сгладить переход от собственных волос к накладным. Потом надел очки и улыбнулся отражению. Совсем недурственно. Теперь последний штрих. Засовывать в рот резиновые прокладки — дело не самое приятное, зато его впалые щеки заметно округлились. Когда он говорил — проверено экспериментально, — голос звучал непривычно. Осталось зачесать челку на лоб. Лицо, смотревшее на него из зеркала, решительно не имело ничего общего с Мортеном Мартенсом.

В магазине, где слабо пахло реактивами, им занялась усталая, но предупредительная женщина. Сфотографировав его обычным «Полароидом», она задала несколько вопросов и записала ответы на маленькую квадратную бумажку. Имя? Питер Кокрейн. Должность? Консультант по промышленным вопросам. Дата рождения? 3 апреля 1935 года. Адрес? Веллингтон-роуд, 59 (в Сент-Джонс-Вуде он заметил, что дом 59 предназначался на снос). Его не затруднит расписаться вот здесь? Он не стал ломаться и как можно непринужденнее вывел: «Питер Кокрейн», с завитушками на П и К. Так он будет расписываться и впредь. Все: мальчуган, преставившийся сорок лет назад, восстал из мертвых с соблюдением всех необходимых формальностей.

На все про все ушло меньше пяти минут. Он уплатил два фунта и взял удостоверение, снабженное фото и штампом, мастерски закатанное в пластик. Бумага, конечно, не вполне официальная, но она сгодится ему в будущем — чтобы выправить все необходимые документы, вроде свидетельства о владении собственностью, кредитной карточки, метрики и, наконец, паспорта. Роберт Фарр утверждал, что такой путь хоть и не быстрый, но зато гораздо более надежный. Он вежливо откланялся и поехал в Сити, по-прежнему в бороде, очках и с челкой. Воскресшему Питеру Кокрейну предстояло сделать первый шаг во имя своего будущего.

Сити буквально кишел банками, часто встречались межнациональные. Они-то как раз и интересовали его, в первую очередь — швейцарские. Он слышал, что швейцарцы задают минимум вопросов и проявляют максимум сдержанности.

На углу Фенчерч-стрит он отыскал банк, на вид вполне подходящий. Служащий-англичанин в безукоризненном темном костюме:

— Чем могу служить, сэр?

— Я хотел бы открыть счет. Я много путешествую, и мне часто бывает нужно перевести деньги из страны в страну…

— Превосходно. Вы получите список наших филиалов, мы имеем отделения в пятидесяти с лишним городах Европы, Азии и Америки. Ваше имя и адрес?

— Питер Кокрейн. Сейчас у меня нет постоянного адреса, я в основном живу на материке. Я вырос в Германии, хотя и гражданин Британии.

Клерк в окошке понимающе улыбнулся, как будто вдруг разгадав, почему клиент дурно говорит по-английски.

— Позвольте поинтересоваться родом Ваших занятий?

— Я консультант по промышленным вопросам. Но я не думаю…

— Конечно, нет. Извините, господин… Кокрейн. — Он записал фамилию печатными буквами. — Сколько вы хотите положить на счет?

— Сто фунтов. Сумма чисто символическая, просто чтобы открыть счет, завтра я…

— Превосходно.

Договориться о деталях оказалось пустячным делом. Парень в момент усвоил, что клиент не хочет получать выписки о состоянии счета: поскольку нет постоянного адреса, бумажки могут легко затеряться в пути или попасть в чужие руки. Тогда ему придется беречь банковскую карточку как зеницу ока, лучше просто вызубрить номер счета на случай, если карточка пропадет. Его чуть не с поклонами проводили обратно на Фенчерч-стрит.

Невероятно, до чего гладко все прошло! Любезный банковский служащий так и не поинтересовался его документами. Выходит, зря он ездил на Викторию. Блестящий дебют. Хотя, с другой стороны, он же не сделал ничего дурного. Наверняка и в Норвегии можно открыть счет под чужим именем. Речь, в конце концов, идет о его кровных.

Быстренько разгримировавшись в ближайшем туалете, веселый и довольный Мартенс зашел в «George and Vulture», манерный с многовековыми традициями ресторанчик в закоулках между Ломбард-стрит и Корнхиллом. Здесь он потешил свое честолюбие обществом экипированных согласно протоколу белых воротничков из Сити и отпраздновал успех изысканным обедом, состоявшим из пирога с почками и пудинга. Он тайком полюбовался удостоверением личности и банковской карточкой. На последней, под номером ХР 403 751 G, стояла его собственноручная подпись: Питер Кокрейн, точь-в-точь как на удостоверении с Виктории. Да, это был запоминающийся понедельник.

Трубка погасла, и он медленно — очень медленно — пришел в себя. Сон? Нет, просто скромное мгновение той жизни, о которой он так страстно мечтает. Начинание, успешное развитие которого зависит исключительно от него самого. Как и обидный провал в случае неудачи. Сказав «а», нужно говорить и «б». Там, за морем, все устроилось само собой. Теперь надо трезво оценить реальное положение дел, все хорошенько обмозговать и придумать, что делать дальше. Возможно, его первоначальный план мелковат. Завтра утром ему надо быть в типографии, бодрым и собранным. Будь уверен, Мартенс, такой ловкач, как ты, что-нибудь да придумает!

Он снова прикусил мундштук, закрыл глаза и постарался не упустить лондонские воспоминания. Шафтсбери-Авеню, Сент-Джонс-Вуд. Виктория. Банк. Отель. На следующий день он спустился в регистратуру и забрал конверт, который хранился в сейфе гостиницы. Потом пересчитал все в номере. Сто двадцать тысяч норвежских крон сотенными бумажками. Или одиннадцать тысяч, если считать в фунтах. На несколько лет хватит. Но назвать это бездонным колодцем нельзя никак. «Нам совершенно все равно, в какой валюте вы вносите деньги, — сказал служащий банка. — Они автоматически пересчитываются в швейцарские франки. Очень удачное вложение средств».

Пока поезд Центральной линии вез его в Сити, он крепко сжимал сумку под мышкой. Всю опасность предприятия он осознал позже — везти сумку, битком набитую деньгами, в метро, когда полиция все время твердит о том, что оно кишит карманниками. Прежде чем войти в банк, он в ближайшем туалете преобразился в Питера Кокрейна, который чуть позже подошел к окну номер пять и сказал, что хочет внести некоторую сумму в норвежских кронах на счет ХР 403 751 G. Потом добавил: «Есть какие-то ограничения на размер единовременного взноса?» Девушка в окошке покачала головой. Заполняя бланк, она обронила: «Ограничение только одно. Относительно национальных купюр самого большого достоинства». Он порадовался своей предусмотрительности. На собственном опыте он успел убедиться, что английские банки неохотно принимают тысячекроновые бумажки. Он открыл сумку и выложил на прилавок пачки денег. «Минутку, сэр», — улыбнулась девушка и наугад выхватила две купюры. Она исчезла на пару минут, наверняка проверяла, не фальшивые ли. Потом долго пересчитывала. «У меня получилось сто двадцать тысяч норвежских крон. Верно?» Он подтвердил, и она протянула ему квитанцию. И все — так же просто, как в детстве, когда он отдавал рассыпать свою копилку.

Он стоял у окна и смотрел на Трондхейм. Видел и не видел его. Откуда-то издалека долетели прогноз погоды и новости: «Ожесточенные уличные столкновения в Тегеране — самые значительные после исламской революции. Разногласия в руководстве «Солидарности». Критика линии компромиссов Леха Валенсы. Подземные толчки в Советском Союзе — землетрясение или ядерные испытания? Захват самолета в Югославии. В Леркендале «РБК» проиграл «Хаугеру» со счетом 0–2. В нормальном состоянии его раздосадовало бы, что золото уплыло из рук взбалмошного «Русенборгспиллерне» перед самым финишем. Но в этот вечер проблемы норвежского футбола не занимали его. Мало что связывало его теперь с этим городом. Мало что, за исключением такой житейской подробности, что именно в этом месте земного шара он зарабатывал на хлеб насущный. Тайный счет в банке был неплохим почином, но не больше. Придется еще поломать голову!

Чуть позже Мортен Мартенс решил укладываться. Прежде чем погасить свет, он снова изучил удостоверение и банковскую карточку, как будто надеялся дождаться от них озарения. Перестать ишачить в типографии — это вопрос времени, денег, случая и везения. И изобретательности. Меньше всего у него времени. Ему сорок, он из поколения левых социалистов. Если везение не изменит, он проживет еще сорок лет, вполне достаточно. Деньги?.. Тут наверняка есть варианты, хотя пока он не может их ухватить. Как скоро мозг подскажет выход? Мартенс рассматривал фотографию Питера Кокрейна, мальчика, которому довелось всего три с половиной месяца наслаждаться существованием знаменитого мыслящего тростника. Мальчик с красивой бородой. Я постараюсь, чтоб из тебя вышел толк, Питер!

Поможет ли эта дурацкая маскировка? Это зависит от него самого. Интересно, в следующий раз он будет класть деньги на счет или брать? К сожалению, последнее более вероятно. Перевести деньги на счет можно через любой норвежский банк. А вот снять — только в ближайшем филиале, а для этого надо ехать в Копенгаген. Далековато, и значит, заставит его сто раз подумать, прежде чем покуситься на эти деньги.

Услышав, что у дома остановилась машина, Мартенс похолодел и перестал дышать. Шаги и голоса приблизились, потом хлопнула дверь этажом ниже. Нильсены благополучно вернулись с дачи, нагруженные авоськами с морковкой и кочанами капусты со своего огорода. Чета Нильсенов никогда не совала нос в его дела, они были тактичные и милые люди. Он подавил страх, раскрыл бумажник и положил все на место. Завтра надо подыскать настоящий тайник. Как раз в этот момент он заметил бумажку, каким-то образом не попавшуюся ему на глаза в Гатуике. Он расправил купюру, чтоб получше рассмотреть ее. БАНК АНГЛИИ. ДЕСЯТЬ ФУНТОВ. И изображение сиятельной пары милосердцев — Элизабет II и Флоренс Найтингейл. Деньги… Выход! Идея молнией озарила его. Как же он раньше не сообразил? «Если кому и суждено провернуть великую аферу, на которой уже попались сотни жуликов, так это будет он!», — подумал старший печатник Мортен Мартенс, прежде чем наконец уснуть.

Человек, пришедший с холода

Дроннингсгате, сразу окунулся в тепло отеля «Британия». Он был шпионом. По виду, конечно, не подумаешь, но в наши дни шпионы пошли не те. К тому же он был местным, в избранном обществе не вращался. Звался этот скромный без особых претензий предатель Сигварт Ествик. Жил он на гонорары от более-менее удачных статей о доме и семье. Часто приходилось ездить по стране, добывая материал.

Но работодателю выгода и от мелкого шпиона. Ровный поток его, казалось бы, бессмысленных сообщений дополнял и расцвечивал картину, насыщал поступающие с мест сведения деталями и нюансами.

Сигварт Ествик не считал себя вершиной шпионской пирамиды, как раз наоборот. К тому же он не представлял себе масштабов своей деятельности и не стремился к этому.

Он не знал, дублирует ли кто-нибудь его задания, не имел понятия, в какой мере начальники, среди которых были и офицеры, следят за ним или ведут свою игру на его территории. Вряд ли. До сих он получал все задания из столицы и не находил в них ничего захватывающего или опасного. За что был премного благодарен. Поручения бывали нудные и рутинные, иногда он даже подозревал, что у отдающих такие приказы не все дома. Случались задания немилосердно кропотливые или откровенно противоречивые. Например, отслеживать что-нибудь в газетах. Что, эти козлы сами не умеют читать?

Сегодняшней встречи он ждал с нетерпением. К шпионажу это не имело никакого отношения. Речь пойдет о таких приятных вещах, как товар и навар. Ходовой товар, надеялся он, и солидный куш. Судя по голосу, человек с побережья был тертый калач, беседовал о деньгах непринужденно, словно это самая обычная тема для телефонного разговора.

От этих мыслей сделалось жарко, к тому же в гостинице было тепло, и его уже не знобило. В том декабре термометры постоянно показывали в Трондхейме минус пятнадцать. Для его легкого желтого поплинового пальтишка это многовато. Нет, не то чтобы у него был убогий гардероб, просто он не умел одеться по погоде. Всегда выбирать одежду не в такт сезону стало его обременительной привычкой. Когда наступала весна и стаивал снег, он ходил в сапогах и свитере, будто не верил в конец зимы. После успешного торгового вояжа он долго почивал на лаврах. От природы неторопливый, он, однако, если уж загорался какой-либо идеей, мог превзойти многих. Летом, например, он много преуспел в навязывании клиентам цветастых навесов от солнца — и это в прибрежном городишке, славящемся промозглым климатом во всем Трёнделаге. Когда Ествик уезжал оттуда — он подгадал это к случайному солнечному дню, — то дома походили на ряды палаток восточного базара. С тех пор, за исключением редких вылазок в местную библиотеку, чтобы управиться со шпионской канцелярией, он бил баклуши и проедал загашник. Его жена Дагмар была более-менее довольна. И пока Дагмар оставалась более-менее довольной, Ествик не собирался наращивать обороты.

В «Пальмовом саду» было малолюдно, это он увидел, едва толкнув вращающуюся дверь. Войти сюда с холода — все равно, что перенестись с Северного полюса на Средиземное море. Чинно плещется вода в бассейне среди пальм, сияют бокалы на белоснежных скатертях. Столики прямоугольником окружают расположенный чуть ниже их уровня сад. Гостей мало, у самых дверей несколько мужчин в бизнес-костюмах обедали в компании молчаливых женщин в элегантных шляпках.

Он снял пальто, выбрал столик у стены танцзала и сел так, чтобы видеть входящих. Директора Вегардсона он хотел заметить сразу. Он не знал, как тот выглядит, но не сомневался, что у директора вид такой же сытый, как голос. Хотя по телефону его заверили, что они без проблем узнают друг друга: «Я же вас знаю, Йэствик!» Он закурил сигарету и постарался успокоиться.

Он отвел глаза от дверей, когда над ним навис с вежливым поклоном официант: — Чего изволите?

— Да вот… — Вдруг он вспомнил, что находится в «Пальмовом саду», и начал все с начала: — Наверно, я подожду, пока придет мой компаньон.

Официант ретировался в мгновение ока.

Нужно не забывать про диалект: трендский говор здесь вряд ли придется ко двору. Языком Ествик пользовался как инструментом. Он приспосабливал его к собеседнику и полагал, что делает это так же ловко, как меняющий окраску хамелеон. Общаясь с крестьянами и работягами, он говорил простецки и хохмил, чтобы втереться в доверие, с неизменным успехом. Встречаясь с менеджерами, врачами и другими интеллигентами, он старался говорить на чистом, благозвучном букмоле — хотя не всегда успешно. Природа берет свое.

Он поправил узел галстука и зажег новую сигарету. Куда этот директор подевался? Ествик обгрыз ноготь на безымянном пальце и прислушался к плеску бассейна. Надо будет прийти сюда с Дагмар, во всяком случае, если сделка состоится. Они уж давно нище не бывали, такая вылазка наверняка поднимет ей настроение. Что ни говори, а некоторая разница между «Пальмовым садом» и кафешками на Принсенкрюссет заметна. А вдруг встреча окажется столь плодотворной, что хватит на действительно роскошный рождественский подарок для Дашар?!

Вращающиеся двери впустили холеного господина в темном костюме. Наконец-то, обрадовался Ествик. Это он. «Темный костюм» направлялся к нему. Ищущий взгляд из-под серых всклокоченных волос. Господин мимоходом кивнул двум дамочкам в шляпах. Потом он изменил курс и уселся за рояль. И сходу заиграл что-то классическое. Дагмар бы безусловно оценила: этюды среди пальм под плеск воды. Ествик вздохнул и посмотрел на часы.

Директор Вегардсон, появившийся пять минут спустя, вовсе не был похож на столичную штучку. Пиджак и брюки криком кричали, что они от разных пар. Архитектор, догадался Ествик, разглядывая приближающегося к нему человека. Шейный платок и отчаянные завитушки на затылке. От коммерсанта в нем был только кейс. Он в нерешительности замешкался на несколько секунд перед столиком. Глаза навыкате скользнули по желтому пальто, лежащему на свободном стуле, точно это какая-нибудь мерзкая тварь. Ествик намек понял. Он вскочил, убрал пальто и рассыпался в любезностях:

— Вы господин..

— Вегардсон, да. — Голос как по телефону, никаких сомнений. «Е» он произносил как «ЙЭ». Ествик преклонялся перед людьми, без стеснения говорившими на диалекте.

— Рад с вами познакомиться.

— Давай на «ты», Йэствик.

Пожатие. Руки совершенно разные:

— Клещи, — охнул Йествик.

«Мякиш» — подумал Вегардсон.

Они сели друг напротив друга. Ествика окутал сладкий запах одеколона. Он поспешил предложить директору сигарету, но тот коротко ответил, что курить бросил. Потом он щелкнул пальцами, официант нехотя подошел. Вегардсон держался независимо, нарочито пренебрегая даже самыми скромными требованиями этикета. Типичный самоуверенный раздолбай. Местная экзотика его, похоже, не заботила, и, не советуясь с Ествиком, он заказал им по пиву, бутерброду и для разминки — шерри. Когда официант отошел, компаньон выпучил на Ествика свои шары. Этот гипноз уже порядочно надоел Сигварту. Проверяет, успокаивал он себя. И старался изо всех сил взгляда не отводить. Если он отчетливо видит проступившие на радужке директора доллары, то это наверняка взаимно. Пусть директор не надеется, что его можно подписать на что угодно. Однако Ествика хватило не надолго: он сдался и опустил глаза. Почему этот человек ничего не говорит? Сигварту Ествику пришлось сглотнуть скопившуюся во рту слюну. Продолжая пялиться на маячивший перед ним платочек он, — была ни была, все-таки хозяин — прокашлялся и сказал:

— Я не совсем понял, какую фирму вы представляете…

— …Ты.

— …Ты представляешь.

— АО «Совкупе».

Значит, что-то связанное с поездами, разочарованно подумал Ествик. Спальные вагоны не были его коньком; не будет же он колесить по деревням, предлагая хозяйкам разные паровозные крючки-штучки.

— Что… что это за фирма?

— Инструментальная. Офис в Драммене.

Хрен редьки не слаще; в станках и инструментах он тоже ничего не смыслит. Видимо, директору Вегардсону неверно описали его поле деятельности.

— Я знаю, что ты подумал, Йэствик, — неожиданно приветливо произнес собеседник, и некое подобие улыбки показалось под огромным шнобелем.

— Вот как?

— Тебе не придется иметь дело с нашими железками. Торгуй себе спокойненько поваренными книгами и надувными вешалками, ты по этой части мастак.

Он почувствовал себя одновременно и польщенным, и оскорбленным. Вегардсон досконально знал торговую вотчину Ествика. И какое же дело к нему у машиностроительной фирмы?

Директор читал его мысли:

— «Совкупе». Ну что, смекнул?

— Да нет…, — похоже, парень просто издевается над ним?

— Мы продаем русские машины, Йэтсвик…

Человек с платком оборвал себя на полуслове, когда официант поставил на стол бокалы с шерри, и Ествик вжался в стул.

Как же он сразу не сообразил! Теперь директор будет держать его за тугодума. Хотя, может, это и лучше в такой ситуации. Поскольку речь вовсе не о торговле безделушками для дома. И вообще не о торговле. Если он прикинется чайником, то, может, ему и не окажут доверия с невыполнимым заданием?

Когда официант отошел, Вегардсон поднял бокал и продолжал читать чужие мысли:

— Как директор АО «Совкупе» я постоянно имею дело с советским торгпредством. И у меня есть для тебя работенка. Сколь![2]

Сигварт Ествик кивнул, попробовал содержимое бокала и закурил четвертую за вечер сигарету. Все это было странно: раньше они никогда не выходили на связь таким образом. Да еще так нагло, прямо под носом у местных капиталистов. Похоже, дело пахнет деньгами?! Он был готов на что угодно, только без риска.

— Забудь наш телефонный разговор. Это так, для маскировки.

— Само собой.

— Я в Трондхейме по официальному делу. Как глава фирмы я буду вести переговоры с разными машиностроительными фирмами. Если нас увидят вместе, то ты — просто мой потенциальный клиент.

Ествик чуть не подпрыгнул. А если тип в твидовом пиджаке через три стола следит за ними? Вроде, он дважды косил в их сторону поверх газеты?

Вегардсон вновь выдавил улыбку и понизил голос:

— Я дам тебе брошюрки, чтоб все было тип-топ… Нет, нет, просто мера предосторожности. Тревожиться не о чем. Я варюсь в этом довольно долго, а угрюмых ребят в плащах и шляпах на глазах ни разу не встречал… Возможно, именно потому, что я не забываю об осторожности, — добавил он задумчиво.

Ествик в ответ промолчал. Директор знает свое дело, решил он. И нечего бояться. Он крутил бокал и ждал.

— Ты хорошо фотографируешь?

— Я… нет, никогда не — Он сжал губы.

Еще одна улыбка, на этот раз более высокомерная. Ествик почувствовал, что краснеет. Только этого не хватало.

— Ты получишь деньги и купишь себе нормальный аппарат. Дуракоустойчивый. С простейшей инструкцией по применению. Остальное легко, как пара пива. Сколь.

— Сколь. Для начала мне хотелось бы знать, что нужно фотографировать.

— Само собой. — Взгляд огромных глаз Вегардсона на секунду задержался на мужчине в твидовом пиджаке. Потом он нагнулся к Ествику, вновь придушив его пахучей туалетной водой.

Теперь он говорил еще тише:

— Я даже расскажу тебе, почему Центр неожиданно тобой заинтересовался. Тут есть и твоя заслуга. Центр очень признателен тебе.

— Какой центр?

— Который в Москве, конечно.

— Ишь ты. И за что благодарят?

— За то, что ты отследил в газетах. Особенно пара прошлогодних заметок.

— Я не вырезал… Я делал… Я делал копии… в библиотеке.

— Твое дело. Подробностей я не знаю. Но понимаешь, у Центра масса дел. Можешь называть это бюрократией. Только сейчас кто-то там дотумкал, что те газетные вырезки имеют большое значение. Может быть, очень большое.

Ествик почувствовал новый прилив самоуважения:

— Что это были за заметки?

— Какая-то местная газета с Фреи. Одна заметка про ветряные мельницы, другая — про станции радионавигации для нефтяной промышленности.

— «Фрейависен». Выходит раз в месяц. Мне подумалось, что это интересно…

— Почему?

— Ну мне подумалось… — Ему снова пришлось поправиться: — Мне показалось, что в этом какая-то мистика, вот и все.

— Эксперты Центра тоже пришли к такому мнению — теперь. Они даже думают, что мы пронюхали про какую-то норвежскую или американскую большую тайну. Сколь, Ествик.

— Сколь!

«Он говорит мы», — отметил Ествик. Вегардсон хочет оттяпать себе часть почета. А почему, действительно, он отксерокопировал эти статьи? Шестое чувство? Интуиция? Или просто он не нашел ничего пристойного, а продемонстрировать рвение хотелось? Он хорошо помнит, когда это было. Примерно год назад, под Рождество. У него случился аврал, требовалось все подогнать. В зале периодики, как всегда, были только последние номера, и библиотекарю пришлось таскать подшивку за подшивкой за все второе полугодие 1980 года. Да, долгов поднакопилось изрядно. По-хорошему, он бы должен ковыряться в библиотеке хоть раз в месяц, а он не захаживал полгода. Как обычно, одна скукота. Нудный винегрет из местных сплетен, сетований о скудных пожертвованиях на дорожное строительство и репортаж об открытии клуба. У него в голове не укладывалось, что народ читает эту ерунду. Послушный долгу, он попросил снять копии с «Фрейависен» и отослал их в Осло, на подставной адрес.

— Есть веские причины, почему Трёнделаг в последнее время привлек к себе внимание. Складирование вооружения. Ну ты знаешь инструкции.

— Складирование вооружения? А, ну конечно.

И аэродромы, подумал он. Вернее и Эрланде. F-16 или не F-16. Истребители-бомбардировщики. 338-я эскадрилья. Батареи «Хоков». Базы «Аяксов» в Эрланде. Договор об ОСВ. Американский самолет «Фантом», залетевший в Вернес. Может быть, даже ФБ-111. «Лоран Си». «Омега». Новые радары и мачты в горах. Полигоны. Военные учения. Перемещения войск. Строительство объектов. Даже гражданских. Технический колледж. Университет. Что и о чем говорят. Да, инструкции он хорошо помнит. Чтобы шерстить газеты, не надо быть особым гением по части техники. Наверное, по всей стране рассажены верные люди, и все они делают то же самое — читают газеты, до которых у русских не доходят руки. В глубине души он был уверен, что события в Трёнделаге не могут интересовать работодателя. И все-таки его угораздило натолкнуться на нечто стоящее. Черт его попутал отослать эти копии. Теперь он подставился под задание, которое, возможно, окажется ему не по зубам, будет опасным. Чтоб унять подступившую дрожь, он глотнул шерри. Довольно вкусно.

— Здесь что-то затевается. Осталось выяснить что.

— Заметано.

— Дня начала Центру нужно несколько фотографий этого сооружения на Фрейе. Если это и правда такая безобидная штуковина, как пишут газеты, то пощелкать немного будет не проблема. У меня хоть и есть в «Совкупе» крыша, но ехать туда сам не решаюсь. Тут переусердствовать с предосторожностями нельзя, речь ведь о государственных тайнах.

— Понятно.

Ествик огляделся по сторонам. Человек в твидовом пиджаке отложил газету. Он пил кофе и слушал музыку. Пианист играл «Помечтай обо мне». Во всей сцене было что-то нереальное.

— Если верить карте, домов там нет, — продолжал директор Вегардсон. — Никто не должен видеть, как ты фотографируешь. Сейчас я объясню, какие снимки нужны.

«Они и в голову не берут, что я могу отказаться, — подумал Ествик. — Но если это так важно, пусть раскошеливаются».

Когда официант принес соблазнительное блюдо с бутербродами и разлил пиво, Вегардсон растолковал заказ. Нужен общий вид и детали. Всякие мелочи, которые не удастся сфотографировать, описать. В общем, разуть глаза.

— Какой срок?

— Чем быстрее, тем лучше. Сегодня шестнадцатое декабря. В твоем распоряжении максимум месяц.

— Что, прямо зимой?

— Именно.

— Фрейю занесло снегом. Дороги непролазные.

— Это не надолго.

— На снегу остаются отпечатки. Никаких туристов, среди которых можно было бы затеряться.

— Не надо прикидываться туристом, Йэствик. Ты отправишься туда как коммивояжер. Кварцевые часы и средство для похудения. В твоей обычной манере. Ты же знаешь рынок. И разом убьешь двух зайцев. Не бойся оставить следы. Их быстро заметет.

— По правде говоря не знаю…

— Это приказ, Йэствик. Ты знаешь, за что мы боремся, какие агрессоры нам противостоят.

— Плата?

— Пять тысяч. Плюс фотоаппарат — потом он твой.

— Ну…

— Десять, если штука окажется тем, что мы подозреваем.

— Хорошо…

— Не набивай себе цену. Ты в первую очередь выполняешь свой долг. Просто Центр хочет поощрить тебя за прежние заслуги и считает нынешнее задание важным, поэтому и платит.

Сигварт Ествик перестал качать права. Заманчивое предложение, гораздо выгоднее, чем он думал. Он мало чем рискует, фотографируя какие-то радиомачты.

Все устроилось — как всегда. Недаром он чувствовал, что день будет прекрасный! Директор Вегардсон все-таки оправдал надежды. Закусив, они поговорили о заварушке в Польше и тамошних трудностях. Ествик получил несколько абсолютно непонятных ему брошюр о станках и расписался в получении аванса, выданного наличными. Они никогда не забывали о расписках. Вегардсон расплатился по счету, и они разошлись.

Пианист пошел отдохнуть, напоследок исполнив «Прощай, рояль».

Человек в твидовом пиджаке

читал «Адрессеависен» за 16 декабря 1981 года. Сообщалось, что военное положение в Польше привело к первым человеческим жертвам. Родина Шопена и Падеревского умылась кровью. Разворот об отчаянном сопротивлении романтиков из Солидарности. Кроваво-красный анонс напоминал, что малиновый десерт незаменим на рождественском столе. С рекламой соседствовал список новых жертвователей на нужды голодающих поляков. Не забывай пернатых, прочел он на странице двенадцать.

Он тоже пил кофе, смаковал яблочный пирог, слушал музыку. И косил глазом на столик, за которым сидел директор Вегардсон.

Человека в твидовом пиджаке звали Юахим Шредер, старший инспектор управления контрразведки Трондхейма. Он появился на свет сорок лет назад в Кристиансанде, и до сих пор это слышалось в раскатах его «р». В Трёнделаге он прожил почти всю жизнь, но коллеги всегда потешались, когда он пробовал играть под местного и говорил на их манер «итт», а не «ить». Он был женат на физиотерапевте из Левангера и растил двоих детей. Шредер не привык прохлаждаться в «Пальмовом саду» в полдень буднего дня; обычно в это время он уплетал в столовой управления прихваченные из дому бутерброды. Сейчас он немного скучал и тосковал по застольной беседе. Фортепианная музыка была плохой заменой. Утешался он только одной мыслью: обоим его ассистентам досталась еще более скучная работенка. Хатлинг в одиночестве маялся в вестибюле, разыгрывая праздношатающегося постояльца. А Колбьернсену приходится и вовсе лихо. Только бы он не окоченел там в машине, подумал Шредер.

Накануне пришел факс из Осло, что директор АО «Совкупе» купил билет на самолет до Трондхейма и забронировал номер в «Британии» на двое суток. Ничего выдающегося, протокольное напоминание о том, что Вегардсон возглавляет фирму, занимающуюся экспортом в Советский Союз и имевшую раньше в Трондхейме собственное представительство. Закрылось оно год назад, после того как Юахим Шредер собственноручно арестовал его главу, подозревавшегося в промышленном шпионаже и кое в чем похлеще.[3]

Но головная фирма в Драммене работала, как раньше, и за ней, как и за всеми, торговавшими с Советами (их и было всего чуть-чуть), негласно присматривали. Контакты с определенным торгпредством были неоспоримы, а именно с тем представительством, которое проявляло к Норвегии интерес куда более глубокий, чем предусмотрен их службой. Настолько вдумчивый, что временами полиции приходилось торговых атташе высылать.

По мнению Шредера, в большинстве своем они были трогательно непрофессиональны. Некоторые их операции осуществлялись вопиюще неловко и показывали полное незнание норвежского характера. Их маневры бывали так бесталанны и беспомощны, что у норвежской контрразведки подчас закрадывались сомнения: а вдруг это просто камуфляж, отвлекающий внимание от хитросплетений более умной игры на другом фланге. Шредер, например, был совершенно убежден, что в болоте дилетантов прячется несколько профи, мимоходом выуживающих всю нужную информацию. Его хором убеждали, что он заблуждается, что российская разведка — примитивна. Пример тому — вербовка Свейна Эрлинга Хаугана, семь лет бывшего двойным агентом. Все сходились лишь в одном — чего Советам надо. И все же инспектор сомневался в том, что выглядящий едва ли не комично Вегардсон — шпион. Может быть, дело было в месте и времени. Восемь дней до Рождества.

Юахим Шредер терпеливо изучал двоих мужчин, поглощавших бутерброды, и делал вид, что просматривает объявления в «Адрессеависен». Кто разговаривает с директором, он пока не знал. Наверное, какой-нибудь местный хлыщ, подвизающийся в том же бизнесе. Может быть, они снова решили открыть филиал. Советская техника пользуется хорошей репутацией.

Но вот они управились. Когда за ними прокрутилась вертушка, Шредер положил на стол пару купюр и встал. Он сложил газету и вразвалочку вышел. Из пустынного вестибюля он видел, как они прощаются в холле у окошка администратора. Он подошел к молодому человеку, сидевшему на стуле в расстегнутой куртке и комкавшему шапку.

— Директор, наверно, поднимется наверх прежде чем идти дальше. Бьёрн, возьми на себя второго.

Инспектор Бьёрн Хатлинг встал и кивнул.

— Того в летнем канареечном пальто?

— Да. Узнай, кто он, где живет, ну, все по полной программе.

— Ты остаешься здесь?

— Нет, я уже засветился. Меня оба видели. Директором займется Арне. А ты позвони, как только что-нибудь узнаешь.

Хатлинг натянул шапку и пошел к окошку администратора. Когда Шредер минутой позже подошел туда, там уже никого не было.

Он застегнул пальто; стеклянные двери выпустили его наружу. От хлеставшего по лицу царапающего снега кожа задубела. Народ спешил прочь с крейсерской скоростью. Шредер пересек улицу и подошел к «опелю» цвета охры. Человек за рулем опустил стекло.

— Бр-р-р, — проклацал он.

— Запрещено стоять на стоянке со включенным мотором, — пожурил Шредер.

— Решать себя жизни тоже не велено, — и Арне Колбьернсен продемонстрировал, как вокруг холодно, подышав на стекло.

— Ты заметил того представительного мужчину, за которым шел Бьёрн?

— Такого не пропустишь.

— Ты его раньше видел?

— Нет.

— Думаю, сейчас появится Вегардсон. Если он возьмет такси, тебе, считай, повезло.

— Бр-р-р.

— А если решит пройтись пешочком, ты заодно согреешься. А я тогда заберу машину.

— Как шеф распорядится.

— Как только Вегардсон решит, то ему делать, я поеду в управление.

— Изнеженная конторская душа.

Колбьернсен поднял стекло и опять уставился на двери отеля. Шредер отошел на несколько метров в сторону. В здании Торгового союза имелся выступ, там инспектор и остановился, у входа в турбюро «Беннет». В этом месте на тротуаре выставили, чрезвычайно кстати, красочные рекламные щиты, зазывавшие за гроши отдохнуть на солнечной Майорке и в Римини. Неплохая идея, подумал Шредер. Он хоть и был тепло укутан, но мороз пробирал. Такие непривычные холода грозили даже расстроить предрождественскую торговлю. По идее они должны были распугать и шпионов тоже. Он топал ногами и в который раз подивился, что кому-то пришло в голову предположить, будто в Трондхейм под самое Рождество нагрянули агенты КГБ.

По улице проехало такси и остановилось напротив отеля. Минуту спустя из «Британии» вышел директор Вегардсон в зимнем пальто и кроличьей шапке. Он и его кейс заняли место в такси, которое тут же отъехало. Шредер поискал глазами машину цвета охры. Подавать сигнал ему не пришлось. «Опель» уже выруливал на проезжую часть. Поравнявшись с шефом, Колбьернсен одарил его примороженной ухмылкой, и обе машины скрылись в направлении Хепмансгатен.

Вот и все — пока. Шредер посмотрел на часы. Четверть второго.

Старший инспектор заспешил, мечтая укрыться в теплых кирпичных стенах полицейского управления. Как его назвал Колбьернсен, «изнеженной конторской душой»? Что-то в этом есть. Он ходко поспешал вверх по Нурдре, впрочем, другие прохожие ему не уступали — подвижники, решившиеся купить рождественские подарки, даже несмотря на холод. В другое время Нурдре похож на средиземноморский променад, кишащий расслабленными праздношатающимися, но сейчас термометр над «Оптикой Иверсена» показывает минус семнадцать. До лета далеко, как до неба. Конгенсгате снова замело снегом, и Шредер мысленно помянул нелестными словами Чичиньона и Кушерона, которым триста лет назад захотелось, чтоб улицы в Трондхейме были такие же широкие, как в Париже.

Он немного взбодрился, распаковав в столовой управления свое законное довольствие — кофе и яблочный пирог.

Кроме него в столовой остался еще только Кристиан Рённес, старший инспектор уголовной полиции.

— Сегодня среда, — извинился он, поднимая голову от купона футбольного тотализатора. Его слабость — спортивный тотализатор — была в управлении расхожей шуткой. — Что ты думаешь насчет «Челси»-«Блэкберн»?

— Победят хозяева.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что в основном выигрывают на своем поле.

— Ты думаешь? Футбольный мячик — он круглый. К тому же игру могут перенести.

— Перенести?

— В выходные из-за непогоды отменили восемь матчей.

— Надо же, не знал.

— В Англии такой дрянной погоды не было уже не знамо сколько лет.

— В Трёнделаге тоже.

— Уговорил, пишем победу хозяевам. Учти, если неверно — с тебя причитается.

Шредер улыбнулся и впился зубами в бутерброд с козьим сыром.

— А как вообще жизнь, Кристиан?

— Нормально. Уголовники тоже боятся холода. А ты? Как всегда сплошные загадки?

— Служба такая, сам понимаешь.

Рённес кивнул и на минуту отвлекся от заполнения карточки:

— А мы раскручиваем одну гадкую аферу с пожертвованиями.

— Какую?

— Мы, собственно, только начинаем. Похоже на самую примитивную обманку. К нам пришел милый парень с Фроста и рассказал, что летом перечислил деньги в помощь Польше. А пару недель назад усовестился.

— С чего вдруг?

— Он подумал, что маловато пожертвовал и решил немного добавить. Отправил на тот же счет сотню крон. А потом деньги вернулись назад вместе с сообщением из Осло, что счет был в августе закрыт и сбор пожертвований закончен.

— Ну?

— Мы все проверили и установили, что акцию «Польше нужна пища» проводило частное лицо — господин Мольтке из Трондхейма.

— Странное имя. Что-то из времен графов и баронов.

— Точно так. Мольтке открыл корреспондентский счет в середине июня. И абонировал почтовый ящик на имя своей организации. Совершенно законным образом, через фирму, занимающуюся массовой рассылкой рекламы и имеющей на это лицензию, он разослал домовладельцам Нурланда и Трёнделага брошюру. Со снимками голодающих, очередями без начала без конца плюс пламенный призыв. Гражданам оставалось только заполнить напечатанный купон и дойти до ближайшей почты. И деньги потекли рекой.

— Черт возьми, — прошептал Шредер. — Это я помню. Мы с женой тоже немного послали.

— С конца июля деньги перестали поступать. Люди или жертвуют немедленно, или вышвыривают такие призывы в помойку. Двадцать шестого августа господин Мольтке снял со счета всю сумму и закрыл его, а также отказался от абонементного ящика… — Рённес развел руками и покосился на потолок, желая усилить эффект: — На сегодня нам известно, что «Польше нужна пища» не покупала на собранные деньги никаких продуктов и не перечисляла денег другим, более крупным организациям. Мольтке растворился в воздухе. В городе нет человека с такой фамилией, а адрес он указал фальшивый. Поэтому почтовый ящик. Служащий, сдававший ему ящик, не может вспомнить, как филантроп выглядел. И мы остались с несколькими брошюрками и парой-тройкой неразборчивых подписей господина Мольтке.

— О каких суммах идет речь?

— По банковским данным ему удалось прикарманить порядка ста тридцати тысяч. Солидный выигрыш… Кстати об этом, тут осталась последняя игра. Что ты думаешь об исходе «Норидж» против «Шеффилд-Уэнсдей»?

— Ничего не думаю. Жена буду по потолку бегать, когда услышит об этой афере.

— Лучше пока не распространяйся. Нам ни к чему, чтобы жулик прочитал о своих свинствах в газете. Мы хотим схватить его за руку, и пусть расскажет, почему поляки до сих пор не увидели этих денег.

— Вы уже кого-то подозреваете?

— Пока нет. Мы только начали. Но ведь где-то же эту брошюру напечатали?

— Не могу представить…

— И не говори. Но давай вернемся к «Норидж».

Старший инспектор Кристиан Рённес посчитал, что и так сказал лишку. Сам он давно не удивлялся циничной изобретательности людей, когда речь шла о том, чтобы урвать куш, — что вовсе не означает, что он все это одобрял. Границу допустимого для себя лично он установил на азартном пристрастии к футбольным тотализаторам.

«На чем не сильно разбогател», — подумал Шредер, который был оскорблен за себя и своих сограждан, желавших помочь голодающим полякам. Он завидовал умению Рённеса не принимать ничего близко к сердцу. И работе его тоже завидовал. Она более муторная, чем у него, зато более конкретная и зримая. И часто дает результаты. А в госбезопасности все слишком размыто; смешно и подумать о проценте раскрываемости преступлений. Он даже не может рассказать Рённесу, чем занимается.

Еще через пятьдесят минут позвонил Колбьернсен из автомата.

— Шредер.

— Это Арне. Клиент ведет себя тихо и примерно. Ходит из одного магазина инструментов в другой. В кейсе — рекламные буклеты, он их всем раздает.

— Хорошо. Продолжай.

— У меня уже зуб на зуб не попадает. Слышишь, как стучат?

— Да, барабанная дробь в чистом виде.

— Клиент точно не из наших, крест на пузе.

— Продолжай!

Шредер положил трубку на рычаг. Он не улыбнулся. Осло не имело привычки тревожить их без крайней необходимости. И даже если шансы один к десяти, как в этом случае, они все равно не имеют права относиться к заданию наплевательски.

Опять зазвонил телефон.

— Шредер слушает.

— Готовь ручку.

— Уже навострил.

— Типа в летнем пальто зовут Сигварт Ествик.

— Ествик через «э»?

— Через «е». Я же ясно сказал.

— Записал. — Шредер зримо представил себе возмущение юного Хатлинга. — А адрес у тебя есть?

— Да. Удбюесгате, дом 5.

— Телефон?

— Номер есть в справочнике.

— Огромное спасибо. А чем занимается, непонятно?

— Называет себя агентом.

Агент, усмехнулся Шредер не иначе знак свыше.

— Что это значит?

— Продает что-нибудь, я думаю. Коммивояжер. Он женат.

— Еще что?

— Все.

Так. Появляется склонный к полноте мужчина в канареечном пальто. Наверняка не фигурирует в картотеке. Шредер отложил в сторону лист с информацией.

— Еще правда…

— Что?

— Я шел за ним, чтоб узнать, где он живет. Так он сначала зашел в «Стрёмсен Электриске» и пробыл там не меньше четверти часа. Потом сел на трамвай и поехал домой, на Ейа.

— А что он делал в магазине Стрёмсена?

— Это я и хотел тебе сказать. Он покупал фотоаппарат. Причем не из дешевых…

— Повтори с начала.

— Он купил фотоаппарат. Когда ему предложили завернуть в подарочную упаковку, он отказался и сказал, что покупает для себя.

Шредер снова придвинул к себе листок. На сцену вышел Сигварт Ествик.

Девочка шла

по Иннхерредсвейен со стороны моста Баккебру, но сегодня она не высматривала, где приработать. Начались рождественские каникулы, и она решила сделать то, что давно откладывала. В походке угадывалось какая-то нерешительность, как будто бы она искала предлог, чтобы повернуть назад. А в остальном девчонка ничем не отличалась от других подростков четырнадцати лет от роду. В джинсах и пуховке, неизбежный палестинский шарф завязан так, чтобы закрывать уши и волосы, собранные в хвост. Ее звали Анита Ларсен, и она была влюблена в мальчика двумя классами старше. Но бредя по Иннхередсвейен, она и не вспомнила о нем.

Они не замечала выхлопов, хотя они серыми облачками клубились меж домами. Они не видела проносящихся мимо машин, пронизывающий холод не донимал ее. Плотно сжав губы, она старалась не думать о предстоящем. В голове бесконечно крутилась одна и та же мелодия Криса де Бурга. Она понимала, что пытается таким образом отгородиться от действительности: «Tonight I'll give you every bit of my heart, give you everything that I've got, I don't want to loose you…»[4] По идее песня должна была укрепить решимость, которой не было, а были лишь надежда, упрямство и последние всполохи протеста против чего-то трудноуловимого и для нее самой. Никто не валялся у нее в ногах, умоляя пойти туда, куда она сейчас направлялась. «Делай как знаешь», — кисло напутствовала мать. Так что и с этой стороны никакого понимания.

Она шла вдоль фасада серого промышленного здания, добралась до ворот, остановилась. Она не раз бывала здесь раньше — но до того, как начались все эти гадости и неприятности. Одна из вывесок гласила «ТИПОГРАФИЯ ТРЁНДЕР-ПРИНТ».

Открыв дверь и поставив ногу на ступеньку унылой бетонной лестницы, она опять замешкалась. Может, лучше сходить вечером к нему домой? В типографии трудно поговорить с глазу на глаз. А с другой стороны, она боится оставаться с ним наедине. Из памяти не удавалось вытравить воспоминания, теперь уже очень старые: темная, отсыревшая комната, в которой ее запирали; горячая, приносящая боль рука, которая толкает и бьет; мама, бакланом плачущая вдали; долгая тишина потом. Ужасные минуты — и минуты счастливые. Вперемежку, чередующиеся, как свет и тьма. От этих мыслей у нее схватило живот. Она заставляла себя переставлять ноги вверх по неподатливым ступеням. Железные машинные запахи оседали на язык свинцовым привкусом, таким же ядовитым и чужим, как слова, навстречу которым она шла. Закат и страстные объятия. Зажмурься и вперед, Анита!

Дойдя до третьего этажа, она открыла глаза. Звук печатной машины долетал до лестницы, ритмичный и враждебный, как пулеметная очередь. Холодные коридоры и унылые километры стен. Девочка нехотя взялась за ручку и побыстрей, пока не улетучились остатки смелости, распахнула дверь. Внутри все по-старому. Неоновый свет в приемной с виниловыми стенами. В углу — мебель палисандрового дерева и два таких же основательных письменных стола плюс полки, шкаф и карта. На свободных местах на стенах красочные рекламные плакаты — лучшие образчики продукции типографии ТРЁНДЕР-ПРИНТ. За окном на северо-западе виднеется Трондхеймсфьорд, холодный и синий. Анита все вспомнила. Фикус в горшке почти не подрос.

Ближайший стол был пуст, а за следующим сидела красивая дама с перманентом на голове. Видно, новенькая.

— День добрый.

Отступать было поздно. Хорошо еще, что Грегерсена не оказалась на месте, а дама ее не знает.

— Меня зовут Анита Ларсен.

— Очень приятно.

— Мне нужно поговорить с… Мортеном Мартенсом.

— Минутку. — Кудрявая нажала на кнопку и громко позвала: — «Мартенс! Мартенс!»

Послышался стук машин, но никто не ответил.

— Мартенс! Есть Мартенс в цехе?

— Ага. Я в лаборатории.

— К тебе пришли.

— Я сейчас не могу отойти.

— Тогда я пошлю ее к тебе.

— Ладно.

Женщина обернулась к Аните.

— Как пройти, знаешь?

— Да я…

— Ты дочка, да?

— Мн…

— Ну иди.

Анита Ларсен сделал осторожное движение к двери, и на этот раз дама с перманентом ободрила ее улыбкой. В следующей комнате огромного размера над верстатками и за экранами дисплеев корпела масса мужчин и женщин. Линотрон давно вытеснил линотипы. Наборные кассы превратились в смешные полочки, на которых поколение левых социалистов расставляет мелкие безделушки.

— Смотрите-ка, Анита! — Женщина рядом с ней подняла голову от экрана и звучно хлопнула себя по ляжкам. — Сколько лет, сколько зим!

— Да… — Девочка заставила себя остановиться. Кто-кто, а фру Карлсен должна знать, почему.

— Как ты выросла, милая.

Аниту передернуло.

— Ты уже в седьмом?

— В восьмом.

— И что, на уме только поп-музыка, наркотики и мальчики?

Анита опять дернулась. Что за дурацкий вопрос! А она-то надеялась, что все сойдет гладко. Раньше она любила пошутить с фру Карлсен, теперь — нет.

— Ладно, не куксись. Иди куда шла.

Так она и сделала. Обратно дороги нет. Tonight you tell me what you want me to do… Она вошла в цех, и у нее заложило уши от грохота. Три машины работали на полную мощь и споро выплевывали листы. Мужчины и юноши в серых или синих комбинезонах следили за качеством печати: типография славилась прекрасной репутацией, а это накладывает особые обязательства. Двое ребят помладше узнали ее и кивнули. Несмотря на грохот и жесткий темп работы, у них был вид людей, неспешно делающих свое дело. Никакой суетливости, лишних движений. Ее всегда удивляло, что им удается объясняться вполголоса, с помощью жестов. Эти люди нравились ей. Через силу она заставила себя повернуть налево, отыскать дверь в фотолабораторию, представлявшую собой две комнаты в середине коридора. Сейчас в лаборатории царил полумрак.

Сгорбившись над столом, какой-то юноша ретушировал снимки. От желто-зеленой подсветки его лицо напоминало лицо покойника. Он мельком взглянул на нее, хмыкнул, но промолчал. Посетители частенько заглядывают сюда, неизменно занятые менеджеры по продажам, желающие лично убедиться как обстоят дела с их нестандартными заказами. Тут она увидела Грегерсена, владельца типографии. Он стоял спиной к ней и вполоборота к соседней комнате, в которой располагались фотокамеры. Он перекинулся парой профессиональных замечаний с кем-то в комнате, Анита узнала голос. Отец. Она прикусила губу. Everything you want to go through… Сейчас, вот-вот. Грегерсен обернется, увидит ее и все. Он простой и приветливый. Разговаривает на равных. Шутник, но не похабник. Несколько раз она пыталась себе представить: что если б ее отцом был он? Ерунда, да и только. Все служащие сходились в одном: шеф у них что надо. Без него типография числилась бы по разряду заурядных. Даже отец крайне редко позволял себе пройтись насчет Грегерсена.

Она пристроилась напротив множителя форм и принялась ждать. Какая она дура, что заявилась сюда! Нечего и думать поговорить с отцом в присутствии Грегерсена. Да и захочет ли он говорить вообще? Как признаться ему, что подтолкнул ее на разговор банальный «читательский отклик», вычитанный в «Дет Нюэ». Поймет ли он, что она просто искала повод для встречи, старалась его понять, в отчаянии, забыв про стыд, сама предлагала в последний раз попробовать все исправить. Сущее безумство. Она ж ведь его знает, он наверняка ничуть не изменился. I won't let you down. И поэтому она обязана попробовать. В последние недели она почувствовала, что что-то творится в душе. Видно, отозвалось все, происходящее в мире. Ее проблемы казались капризами по сравнению с тем, что приходится переживать другим людям. Господи, как хорошо им было бы всем вместе!

— Э-э… да это Анита!

Она вздрогнула и повернулась к Грегерсену. Из-за очков ей улыбнулись божьими птахами веселые и беззаботные глазищи. Шеф подошел поближе и отвесил ей церемонный поклон.

— Смотрите-ка, какая она у нас дама… — Потом повысил голос: — Мортен, к тебе дочка…

В дверях вырос старший печатник Мортен Мартенс. Его улыбка была деланной и вымученной, она сразу увидела. И все-таки у нее потеплело в груди. Этого человека ей не вытравить из памяти. И за маской этой что-нибудь непременно скрывается, точно как раньше. Даже взрослые не сердятся без причины, пишет «Дет Нюэ». Вы должны учиться видеть связь предметов. Но как поймешь такого отца?

И есть ли вообще оправдание тому, кто ушел из дому и бросил семью? Должно быть. Она здесь, чтобы разобраться, попытаться понять в самый последний раз. Знает ли он, чего ей стоило прийти сюда?

— Мне надо позвонить, — скороговоркой сообщил Грегерсен. Не дойдя до двери, он обернулся и задумчиво добавил: — Идите лучше в столовую, здесь не дадут спокойно потрепаться.

— А как же…, — Мартенс кивнул в сторону аппаратной.

— С фильмом не горит. — Потом добавил, обращаясь к Аните: — Пороть горячку мы перестали. Скоро будем только расслабляться. — Подкупающая улыбка, и Грегерсен исчез.

Они спустились по лестнице в полном молчании. К ней он обратился только у стойки:

— Колу будешь?

— Да. Спасибо.

— А пирожное?

— Нет. Только колу.

— Пожалуйста, одну колу и один кофе.

Как по уговору, они выбрали самый уединенный столик. Он раскурил трубку, взглянул сперва в окно, потом — на нее.

— Ну, чем могу служить?

— Да… — От его сухой деловитости все слова застряли у нее в горле. Она прокашлялась и решила попробовать снова: — Сегодня сочельник.

— И что?

Плевать, что слезы вот-вот закапают. Она вдруг рассердилась. Крис де Бург мяукает за сотни миль отсюда. А ей придется все разгребать самой.

— Я просто хотела спросить…

Наверное, он заметил, как увлажнились ее глаза.

— Ты про завтра?

Безупречно правильная речь. Он всегда переходит на шлифованный букмол, если нервничает или обсуждает личные проблемы.

— Да.

— Ничего не получится. Твоя мать…

— Знаю. А давай встретимся днем.

— Мы с тобой? У вас с мамой наверняка забот полон… — Он чиркнул спичкой и снова раскурил трубку.

— Папа, ты и так забыл про мой день рождения.

— Прости, Анита. — Он тут же оборвал сам себя, осознав, как чудовищно это звучит. Голос потеплел и помягчал. — У меня было очень много работы. И ведь ты получила подарок. Помнишь пластинки, которые я привез из Лондона?

— Помню. Я специально звонила поблагодарить. Замечательные. Но это было за два месяца до рождения.

— Я знаю. Это так просто не объяснишь, Анита… Ты ж ведь тоже ко мне не приходишь.

— Последний, раз когда я звонила, ты сказал, что это тебе не удобно.

— Знаешь что… — Он быстро сунул руку в карман и протянул ей пять купюр. В долю секунды она превратилась во взрослого, такого же, как отец, и вспомнила гаденькое слово: откупается.

— Я пришла сюда не за тем…

— Само собой. Но все-таки возьми.

Побороть искушение было очень трудно. Денег хватило бы на книжки, пластинки и осталось бы на сережки. Пока не поздно, она поторопилась отказаться:

— Я не могу их взять.

В его глазах мелькнуло удивление, сменилось гневом.

— О чем разговор, ты можешь, Анита.

— Нет. Я хочу… — Она не смогла выговорить, чего ей хочется. Если б он просто протянул руку — пустую, без денег — и погладил ее. Если б она решилась встать, обойти стол и прижаться щекой к его груди! Она боялась не чужих глаз, в этот раз — нет. Он сам делал все совершенно невозможным. Никогда раньше она не была так далеко от него, такой непоправимо чужой. Когда же она поймет, что мама права, что тут ничем не поможешь? То, что она пришла сказать, было невозможно выговорить. А в том «читательском отклике» все было так просто.

ТЫ БРОСИЛ НАС ПОТОМУ, ЧТО ПОЛЮБИЛ ДРУГУЮ ЖЕНЩИНУ?

— Бери деньги… А завтра поговорим.

— Ты хочешь сказать?

— Я предлагаю отведать пиццу.

— В Рождество кафе очень рано закрываются, папа.

— Ну а как насчет торта и мороженого у Эриксена? Часов в десять.

— Да… Замечательно.

— Заодно получишь пару подарков.

— А у тебя…

— Конечно, я их приготовил. Я люблю тебя, Анита. Просто так трудно… одалживать тебя. Ты же знаешь, я признаю или — или.

— Ужасно… что так вышло, папа.

Тут он не мог полностью согласиться.

— Значит, до завтра. А сейчас допивай.

Это решило дело. Она получила отсрочку, еще один шанс. Она пила газировку, он набивал трубку. Ничего он мне не купил, думала она. Сегодня после работы побежит. А сказал просто, чтобы отвязаться.

А он думал: девчонка не пропадет, она сметливая и красивая. Красивее Кари, матери. Завтра надо постараться объяснить, что сидеть на двух стульях еще никому не удавалось. Она свой выбор сделала, и обратно не сыграешь. Она принадлежит Кари, потому что Кари этого хотелось.

Анита так никогда и не поняла, почему он порвал с Кари, что это была вина ее мамочки. Ее вечные выкрутасы, колючий сарказм. Анита пришла показать свою привязанность к нему — это радовало его, но исправить ничего нельзя. Кари яснее-ясного дала понять, что обратно дороги нет. Если он вернется, она своими издевками его в дрожь вгонит. Не говоря о том, что обратно его не тянуло. Мать и дочь жили душа в душу. И пусть себе дальше водят свои бабские хороводы — у него лично другие планы. Даже если бы он попробовал отсудить Аниту, у него не было ни единого шанса. Система такая. В силу традиций ребенка оставят у матери. Кари никогда толком не подпускала его к дочери. Ее вина, что Анита интересовала его все меньше и меньше. И вот теперь сидит на том конца стола девочка — это вполне мог быть совершенно чужой человек. Только вдруг мелькнет что-то, напомнит, что это плоть от плоти его. Они объединились против него, ясное дело. Оттолкнули его. Какого черта теперь не оставить его в покое? Он ведь платит алименты как по часам, так? Ему эти подачки никогда не были в радость. Может, Кари прислала дочь помучить его, напомнить, что Рождество — семейный праздник не для всех? Да нет, слезы в глазах блестят настоящие. Фокус со слезами вообще не понять.

Отец с дочерью простились в унылом вестибюле первого этажа.

— Смотри сразу все не спусти.

— Не буду.

— Впрочем, делай как знаешь. Купи что-нибудь себе, а не…

— Я их отложу. Большое спасибо, папа!

Вдруг она прижалась к нему, щуплое тельце, уже почти женское. Краткий миг, жаркий и волнующий. Она не знал, куда девать руки.

Только когда она скрылась в дверях, он с горечью признался себе, что неспособен раскрывать душу навстречу другим людям. Он медленно подошел к окну и прижался лбом к стеклу. Он увидел, как она спешит по переходу, легконогая и быстрая, сбросившая с плеч неподъемный груз.

Анита Ларсен, четырнадцать лет. Чужая фамилия, такая же, как у его бывшей жены. Потом девочку заслонил раздолбанный грузовик.

Он все стоял. И обернулся только, когда по лестнице зазвучали шаги.

— Привет.

— Привет.

Мортен Мартенс поднялся к себе на третий. Грегерсен посмотрел на него из-за своего письменного стола, довольный, как всегда.

— Уже вернулся?

— Угу.

— Я ж сказал, чтоб не торопился. Не так часто к нам заглядывает Анита.

— Не часто.

— У тебя симпатичная дочка, Мартенс, — встряла секретарша.

— Да, — согласился Мортен Мартенс.

Весь путь до лаборатории кулаки сами собой сжимались и разжимались. Добравшись, радуясь, что все уже позади, он прислонился спиной к стене и попробовал прийти в себя. Больше такого нельзя допустить: следующего раза он не выдержит. Завтра поставим точку.

Прошло немного времени, и он изготовился к решительному броску.

Приятный запах реактивов. Напоминающий о магазинчике на Виктории. Ни разу во время лондонской операции он не чувствовал такого возбуждения, как сейчас.

Конечно, он и там переживал и дергался, но совсем по-другому. Тогда он наслаждался неизвестностью, теперь она была невыносима. Он подошел к заключительной стадии всей операции и не стерпит новых помех. Последние месяцы он двигался четвертьшажками, на цыпочках. Несколько раз думал все бросить, не из-за разных трудностей, возникавших постоянно, а из-за высокого риска, которому он себя подвергал. Но какая-то мощная сила толкала его вперед: смесь профессиональной гордости и уверенности, что все получится, стоит ему зажать волю в кулак. А истинной причиной было его страстное желание изменить свою жизнь. Разумные трезвомыслящие граждане выдвинут моральные возражения, но до сих пор он отказывался видеть абсурдность и мерзостность своих планов. Его главным врагом был страх. Господи, сколько раз Грегерсен и другие чуть-чуть не накрывали его! Он задумал вышить такой замысловатый узор, где недостаточно просто скрупулезно расписать последовательность всех мельчайших операций, ему приходилось импровизировать, перестраиваться на ходу и все время, все время быть начеку: как бы чего не пронюхали. Если б он мог спокойно, вволю поработать — какие были бы результаты! Потому что как раз это дело он знает как свои пять пальцев. Его опыт и чутье к деталям в литографии выделяли его даже среди коллег.

Невозможное стало возможным. Остался решающий рывок.

Завтра днем. В Рождество в типографии никого не будет. Ему нужно пару часов. Хорошо бы управиться до двенадцати. А то охранника может насторожить свет в здании в рождественский вечер. Никаких штор на окнах нет, а освещение нужно ему обязательно.

И тут заявляется Анита и все портит. Черт побери. Он собирался завтра вечером в полном одиночестве преподнести себе несравненный рождественский подарок, который заглушил бы любое чувство одиночества. Да, он мог отказаться. Если эти посиделки в кафе не затянутся, он, возможно, еще все успеет. В крайнем случае отложит на несколько дней. Никому не позволено становиться у него на пути.

Даже Грегерсен превратился в недруга, хоть он об этом и не знает. Как и все остальные, он даже не подозревает, какой гениальный проект осуществляется в стенах типографии. При этом Мартенс обязан вести себя как всегда — спокойно улыбаться, быть самим собой и делать заказы быстро и тщательно, как положено.

Иногда он ловил на себе удивленные взгляды и слышал, как у него за спиной перешептываются, но так было всегда. Он всегда выделялся из общей массы, хотя и не мог сформулировать свою непохожесть. Чем старательнее он стремился быть как все, тем чаще выказывал некоторые свои особенности, которые другим, видимо, представлялись чудными. То ли его манера выражаться, то ли его взгляды, то ли внешний вид? Когда он несколько лет назад спросил об этом Кари, она посмотрела на него как-то странно и бросила: «Мания преследования!» Чушь! К счастью, теперь он мог объяснять необычность своего поведения семейными неурядицами, но тут важно не переборщить раньше времени (период серьезного кризиса не за горами). Потому что никто не должен проведать про его фантастические планы. Наоборот, только когда птичка будет надежно заперта в клетке, он изменится, но скорей всего в совершенно неожиданную сторону. Они еще будут сочувствовать ему, горько жалеть, когда непоправимое все-таки произойдет.

Желает ли он Кари того, что ей предстоит? А как же. Остаток своих дней она будет обоснованно мучиться угрызениями совести и чувствовать ответственность за то, что со старшим печатником Мортеном Мартенсом случилось то, что случилось. Возможно — но только возможно, — со временем ему захочется посвятить ее в подробности триумфа, который он сейчас кует. Там будет видно, сможет ли он это себе позволить. И тогда ее раскаяние обернется ненавистью. Чудесно! Он будет помогать Аните, если ей это понадобится, но не Кари. Она пятнадцать лет предавала его так изощренно, что пусть теперь помучается.

Он почувствовал, что дышит уже нормально, раскурил трубку. Потом подошел к огромной фотонаборной машине и посмотрел на нее едва не с вожделением. Это был полный автомат AGFA-Gevaert, тип RPS 2024. В прежние времена у фальшивомонетчиков был на вооружении всякий примитив, вот они и попадались. А у него…

Постепенно он исполнился благостного трепета. Анитин визит совершенно вылетел у него из головы. Стоило освежить в памяти, на что он замахнулся, и чувство собственного достоинства вернулось и окрепло. Все начиналось на этом самом месте — у фотокамеры. Сюда он для начала принес десятифунтовую купюру и сфотографировал ее. Этот день — четверг, первое октября 1981 года — помечен в ежедневнике тайным крестом. Сверхурочные в «ТРЁНДЕР-ПРИНТ» не проблема; заказы довольных клиентов поджимают друг дружку. Гораздо труднее улучить такой момент, когда все остальные не работают. Он так долго колдовал над бумажкой, что запомнил номер и серию: Z26 660167. Внушающие доверие глаза королевы Елизаветы на аверсе, более задумчивый и доверчивый взгляд Флоренсии Найтингейл на обороте — левее изображения полевого госпиталя, который ее знаменитая лампа освещает желто-красным светом. Где-то в Крыму, наверно. Эти цвета оказались жуткой проблемой, хотя сам коричневый фон был не труден. Чтобы разделить цвета, пришлось сделать дюжину проб, с разными фильтрами. Витиеватый филигранный рисунок особых проблем не создал — фотокамера воспроизвела все до мельчайшей детали. Теперь вопрос был в том, осилит ли он переходные полутона. Все внимание и усердие предстояло сосредоточить на ретуши. Он решил, что обязательно одолеет. Адская кропотливость, терпение, хорошее освещение, лупа и твердость руки — вот что нужно в первую очередь.

Вечера он проводил дома на Свердрюпсвейен, согнувшись над монтажным столиком на кухне. Он корпел над этой задачей больше месяца. Только пятого ноября результат порадовал его. Комар носа не подточит: диапозитивы совершенно безукоризненны; он вложил в них все свое мастерство, опыт, всего себя. Современная литография оказывается временами по-настоящему высоким искусством. Теперь можно попробовать из этих диапозитивов изготовить печатные формы. Но это можно сделать только в типографии.

Найти время и подходящий момент становилось все сложнее. Два последних месяца перед Рождеством отличались напряженным графиком: практически все служащие вынуждены были работать сверх нормы. Пока он управляется в своей лаборатории, как-то еще можно выкрутиться. Но когда ему потребуется ротапринт, он должен быть совершенно один в типографии. И при этом уложиться в нормальную продолжительность сверхурочных. Ни у кого не должно возникнуть и тени подозрения, что он проворачивает какие-то делишки. Пришлось сидеть ночами. Несколько раз будильник поднимал его на работу всего после двух часов сна.

Изготовить формы — операция довольно быстрая. Но тут новая заковыка — бумага. Раздобыть бумагу нужного качества можно, но как нанести водяные знаки? Это невозможно ни теоретически, ни практически. К тому же у него нет в собственном распоряжении бумажного комбината. Вопрос стоял так — существует ли способ изобразить фальшивые водяные знаки так, чтобы при быстром и невнимательном осмотре они сошли за настоящие?

Естественно, он давно заметил, что если положить бумагу на что-нибудь и посветить сверху, водяные знаки едва заметны. Темные кажутся белыми и наоборот. Но если поднести бумагу к свету, то белое кажется белым, а черное — черным. Как это воспроизвести?

Оказалось, что белая лаковая замазка-корректор производит примерно такой же эффект. Солнечные лучи не проникают сквозь слой замазки, поэтому на просвет такое пятно кажется темнее бумаги. Вывод: попробовать сфотографировать водяные знаки при специальном освещении, отретушировать негатив и сделать собственную форму. Не забыл он и металлическую полоску, введенную на всех современных дензнаках, чтоб их различали банкоматы, — правда, его полоса была форменным надувательством. Равно как и водяные знаки, полоса чуть белеет на лежащей купюре, но на свету выделяется черной линией, гораздо темнее водяных знаков. Посильнее оттенив полосу, ему наверняка удастся создать видимость металла.

Бумаги, на которой он остановил свой выбор, было навалом на чердаке. Стопка в три тысячи листов формата A3 была примерно тридцать сантиметров в высоту. Такое количество листов он выбрал не случайно. По объему и весу готовые деньги должны помещаться в небольшой чемоданчик. С небольшой стопкой легче управляться в типографии, ее проще пихнуть куда-нибудь, если его вдруг застукают. Он раздобыл бумажную папку точно по размеру дна шкафчика в гардеробе. На одной форме у него поместилось шесть клише. Каждый лист будет стоить шестьдесят фунтов. Три тысячи листов дают сто восемьдесят тысяч фунтов. В пересчете на норвежские кроны больше двух миллионов.

Здорово бы, конечно, нашлепать вдвое или втрое больше, но просчитав все возможности реализовать эти деньги, он отказался от искушения. За два-три дня он не сможет прокрутить больше определенной суммы. Он обязан контролировать себя; жадность сгубила многих фальшивомонетчиков. Есть и еще одно ограничение: время, которое будет в его распоряжении. Каждый лист должен пройти сквозь машину семь раз: сперва белый цвет с одной стороны, затем коричневый, желтый и красный с обеих сторон. Перед каждой очередной операцией лист должен полностью просохнуть. Значит, ему придется семь раз ловить подходящую возможность попечатать и быть во всеоружии, как бы внезапно она ни подвернулась. И прежде чем начинать, надо подобрать подходящие оттенки цвета.

Первый прогон он сделал семнадцатого ноября. Алиби: срочный заказ для туристского агентства. Пока одна машина выплевывала аляповатые брошюрки, соблазнявшие турами во Флориду, он тщательно промыл валики красочного аппарата GTO и залил белую краску. Потом установил и отладил первую форму. Положил нетронутые, девственные листы на место, нажал кнопку, и валик завертелся. Едва показались первые листы, он остановил машину проверить, как получается. Лист дрожал в его руках. Ничего особенного не видно, только незаметные разводы и более интенсивная белая полоса. Потом он поднял лист и в свете лампы внимательно рассмотрел его.

Невероятно! Надо быть экспертом, чтобы понять: водяные знаки и металлическая полоса не настоящие. Может быть, чуть блекловаты водяные знаки; но и ярче нельзя, не будет выделяться полоса. Итак… Вторая машина смолкла, нашлепав рекламки. Он осторожно нажал кнопку. Поехали! Пока машина из Гейдельберга безукоризненно делала свое дело, Мортен закурил. Пару раз он взглянул на готовую продукцию и довольно кивнул головой. Благодаря артистически проведенной подготовке результат оправдал ожидания. Никто не вошел, не помешал. Первая фаза короткой эпохи печатания денег прошла без сучка, без задоринки.

Он осторожно сложил листы в папку и отнес ее в гардероб. Заперев шкафчик, дважды подергал ручку. Он подстраховывался на случай, если кто-нибудь из коллег спросонья сунется в его шкафчик и увидит эти вещи. Вернулся в машинный зал и собрал в сумку все обрезки, чтобы дома их сжечь. Сложил брошюры на скамейке и навел порядок. Надо же, Флорида. А почему бы нет?

Он потушил свет, пересек приемную и отпер дверь. И только когда он уже спускался по пустой лестнице, его охватила дрожь. Ему пришлось остановиться на лестничной площадке, чтобы не упасть. Мортен прислушивался к машинам, гудевшим на втором этаже здания. Выдержит ли он это еще шесть раз? Но когда он угнездился на заднем сиденье такси, вернулась радость и ощущение безопасности. По дороге домой в Бюосен, один в ночи, он насвистывал мелодию из «Летучей мыши». Если б они знали, чем он занимается!

С восемнадцатого ноября по двадцать второе декабря — пока Брежнев наносил визит в Бонн, где его встречали не овации, а демонстранты, пока Глистрюпу объявляли приговор, а в Женеве начинался Бог весть какой раунд переговоров о разоружении, пока Испания готовилась к вступлению в НАТО, а Папандреу костерил Турцию, пока Алексеева сбегала из Союза, а в Польше вводили военное положение и арестовывали Леха Валенсу — Мортен Мартенс продолжал свой неприметный труд в провинциальном Трондхейме, не интересуясь событиями в мире и не подозревая о том, какие перемены готовит ему грядущий год.

Ловко и хладнокровно он использовал всякую подворачивавшуюся возможность и тогда уж работал споро и профессионально. На листы наслаивались новые цвета и фрагменты рисунка. К концу каждого сеанса сердце ухало у него в груди как насос, но в целом Мартенс сохранял спокойствие. Ночью на двадцать второе декабря он должен был сделать последний прогон, и тут все пошло наперекосяк.

Он подготовился по меньшей мере так же тщательно, как всегда, позаботился об алиби и заявил Грегерсену, что в новом году пусть уламывает на сверхурочные кого-нибудь другого. Неприятности начались с того, что Бернтсен, один из многих любителей урвать под праздники побольше сверхурочных, как назло завозился с чем-то до одиннадцати, к тому же оккупировав ту машину, которую Мартенс уже привык считать своей. Наконец Бернтсен выдохся:

— Все, Мортен, я на покой.

— А ты не вымоешь машину перед уходом?

— Да я не кончил. Завтра допечатаю с утра пораньше. А ты собирался на ней работать?

— Нет, — пришлось ответить Мартенсу. Бернтсен знал, что он зарядил вторую машину под формат А-2 и только приступил к работе.

— Жена заждалась. Ну бывай!

— Пока.

Прежде, чем перейти к GTO, он еще минут десять посвятил заказу большой сети магазинов. Для начала нужно твердо запомнить, как Бернтсен крепил форму, снять ее и отмыть от ярко-голубой краски. И не забыть, что завтра утром Бернтсен, будь он неладен, должен найти машину точно в таком виде, в каком он ее оставил. На этот последний прогон требуется больше времени нужно не только нанести коричневый цвет, но и пронумеровать купюры. Это делается одновременно, но больше возни при подготовке. Ведь нельзя сбыть восемь тысяч купюр с одним номером. Прочухается даже самый рассеянный банковский служащий. На вооружении в типографии были разные нумераторы, и ему посчастливилось найти серию с цифрами, тютелька в тютельку совпадающими с цифрами на фунтах. На всех шести нумераторах он установил разные исходные числа, чтоб у всех купюр получились непохожие номера.

Часы показывали четверть первого, а он еще не был готов. В этот раз он тщательнее обычного вымыл валики и укрепил их. Малейшая оплошность — и вся предыдущая работа пойдет насмарку. Он обошел все помещения и удостоверился, что никого нет. Подергал все до одной ручки. Потом пошел в раздевалку, открыл свой шкаф и достал папку. Совершенно спокойно наполнил резервуар коричневой краской. Также бестрепетно еще раз все проверил и положил в стапель самонаклада почти готовые листы. Прежде чем запустить машину, он набил трубку. И приступил.

Как всегда, первые листы он проинспектировал. Он выключил мотор, взял верхний лист и поднес его к свету. На бумаге распластались шесть новехоньких десятифунтовых билетов с разными номерами. Он с трудом верил своим глазам, такие они вышли чудесные. Даже не имея под рукой ни оригинала, ни увеличительного стекла, он знал, что все получилось. После этого прогона останется только проблема нарезки.

Он близок к завершению процесса, который, что ни говори, является уникальным в фальшивомонетном деле. Таких безукоризненных подделок мир еще не видывал. Даже в Банке Англии затруднятся отличить его фантики от настоящих денег. Мягкие, деликатные тона, рисунок без единого огреха. Он едва не забыл, что водяные знаки бутафорские. Сумма саммарум: подлинное произведение искусства. Идеальная иллюзия!

И его верный гейдельбергский GTO потрюхал дальше. Неспешно — он считался одной из самых медлительных машин. Теперь Мартенс желал лишь одного — чтоб он побыстрей управился. Стопка в стапеле самонаклада таяла, а на выходе все росла. Вот это дело! Не то что какой-то убогий сбор пожертвований для Польши, который он провернул в июле. Хотя и тогда все прошло «на ура», и без особого напряга с его стороны. Просто пошел на центральный почтамт, оплатил абонентный ящик и открыл корреспондентский счет на имя благотворительной организации и ее директора — господина Мольтке. А дальше как по-писаному: добросердечные люди и те, у кого в кошельках больше, чем нужно им самим, по привычке стали слать деньги. Через три-четыре недели поток иссяк — в соответствии с расчетами. И все благодаря брошюре, которую он сварганил за два вечера… Но сумма не дотянула до его выкладок. Просто он рано проявился, когда бедственное положение в Польше не стало еще столь трагическим, чтобы сбором средств занялись искушенные благотворительные организации. В утешение себе он прокатился в Англию, открыл счет в швейцарском банке и привез домой идею, которой цены нет. Просто невероятно, что он так долго не мог распознать, какие возможности таит его профессия по части махинаций в крупных масштабах. Просто на поверхности лежит — не плутать кружными путями, а обратиться непосредственно к источнику богатства, к деньгам.

Он присвистнул и взглянул на часы. Без десяти час. Осталось всего несколько сотен листов. Он обошел машину, раскурил трубку и сунул коробок обратно в карман.

Сначала он увидел тень на полу. Потом он обернулся вполоборота и поднял голову. Меньше, чем в восьми метрах от машины стоял человек в форме и держал на поводке собаку.

От пронзившего его страха он едва не выронил трубку. Но заставил себя устоять на ногах. Пол ходил ходуном, или это только отчаяние? Охранник и пес казались пугающе реальными. Они вошли, когда он стоял спиной к дверям.

А шум машины заглушил шаги.

Немыслимо. Теперь, у самого финиша, случилось то, чего он боялся все время: что кто-то сорвет его планы. Ему казалось, что он видит осуждение в глазах парня. Огромных, как блюдце, больше собачьих. А псина, гадкая серо-коричневая тварь, рычит.

Глаза!

Он с облегчением ухватился за соломинку. Ну может ли охранник с такого расстояния увидеть, что изображено на листе?

Нет, разве только он болезненно дальнозоркий. Или просто знает, чем он тут занимается. И они терпеливо выжидали, чтоб схватить его с поличным? Опять нет. Тогда бы брала его полиция. Но ради всего святого, эту ищейку нельзя подпустить ни на шаг ближе!

Мартенс действовал инстинктивно, не думая. Он вскинул руки и загородился ими, как будто защищаясь от собаки. И медленно пошел на них. Охранник перехватил поводок. Выждал, как показалось Мартенсу, целую вечность и медленно попятился. До него наконец дошло, что этот трехнутый печатник до смерти боится урчащего добермана. Мартенс медленно наступал на них, помня лишь одно: отогнать их подальше от машины!

Удалось. Он уже отогнал охранника метров на пятнадцать от стопки божественных подделок. Кривая извиняющаяся улыбка. Парень ничего не увидел, не понял, что творится у него под носом. Потому что такого не бывает в приличных типографиях, особенно в Трондхейме.

Стукнувшись спиной о дверь, охранник остановился. В ту же секунду стихла GTO, сообщив Мартенсу, что последний, седьмой прогон позади. Человек в униформе зачастил резким тоненьким голоском:

— Простите, если напугал вас.

— Ничего, ничего… Это от неожиданности.

— Он не кусается.

— Может быть. Меня однажды искусала собака.

— Понятно.

— До сих пор не могу забыть.

— Вот оно что. — Охранник нагнулся и похлопал добермана по спине. — Я просто проверял, все ли в порядке.

— Все в порядке.

— Ну тогда мы пойдем дальше, да, Рекс?

— Р-р-р.

Охранник открыл дверь, кивнул слегка высокомерно и потянул за собой пса.

Мартенс опустился на стул и просидел несколько минут, приходя в себя. Если б он замешкался и охранник сунул бы свой нос в листы! Больше таких шуточек нельзя допускать. Когда он послезавтра будет разрезать листы, надо как-то обезопаситься.

Он поднял последний отпечатанный лист. Порядок. Теперь все убрать. Для начала спрятал листы в папку, снял форму и вымыл. Потом снес папку и плато в шкаф в гардеробе. Запер дверцу и подергал ручку. Теперь можно перевести дух. Он слил остатки краски и протер валики. Потом снял нумераторы и положил на место, на полку. Потом залил синюю кобальтовую краску, вставил плато Бернтсена и тиснул несколько экземпляров. Потом, насвистывая мелодию из «Летучей мыши», вернулся к оставленной машине. Когда он настраивал все необходимое для заказа сети магазинов, руки заметно дрожали.

Сейчас они не тряслись. Он стоял перед вертикальной камерой в фотокомнате и думал о неожиданном приходе Аниты. Сегодня сочельник, и нечего пороть горячку. Может, и лучше, что он не выберется в типографию завтра. Хотя Грегерсен дал завтра всем выходной, это не означает, что сам он не явится сюда. Для разрезания он выкроит какой-нибудь вечер на рождественской неделе. Потом он заляжет на дно до весны. Постепенно и методично будет доказывать, что у Мортена Мартенса нелады с головой.

Около четырех служащие стали собираться домой. Они попили кофе с тортом, все до единого заглянули к Грегерсену за конвертиком. Причитавшееся Мартенсу относилось к эксклюзивному классу «огромнейшее спасибо».

— Мортен, желаю действительно всего наилучшего!

— Спасибо, и тебе того же.

— Отдохни и расслабься.

— Непременно.

— Ты… один встречаешь?

— Да нет.

Зря соврал. Отличный случай намекнуть на подступающую депрессию. Но признаться в том, что одинок, он вслух не мог. К тому же он тоже будет праздновать, у него веский повод повеселиться. Разве только с мыслью о Рождестве он припрятывал бутылочку виски? Он безусловно заслужил право разговеться вволю.

По лестнице он спускался вместе с фру Карлсен. Он была вдовой и обращалась с Мартенсом неизменно приветливо. Будь она лет на двадцать помоложе…

— Как поживает твоя дочка?

— Как сказать…

— Детям всегда тяжелее всех.

— Да… Послушай, а ты не поможешь мне выбрать для Аниты подарки?

— Сейчас?

— Да. Мы с ней завтра празднуем Рождество у Эриксена.

— С удовольствием. Мне все равно надо в центр.

Они на трамвае доехали до улицы Олава Трюггвасона. На Нурдре, где елочки, свечки и сердечки тонко и ненавязчиво создавали предрождественское настроение, она помогла ему выбрать украшения и красивое белье. Потом заглянули в магазинчик «Нарвесен» за столичными газетами. Она купила «Верденс Ганг», он — «Дагбладет». Перед ними в очереди стоял господин средних лет в кожаной куртке и с карточками тотализатора в руке. Он был явно огорчен.

— А разве сегодня не среда?

— Среда. Но карточки можно оформлять после Рождества до вторника. До второго января все равно игр не будет. — Продавщица с тоской смерила взглядом пухлую стопку карточек — у нее и от покупателей газет голова кругом идет.

— Как скажете… — Мужчина пожал плечами, отошел и растерянно улыбнулся.

Мартенса поразило выражение его лица: детская обида.

Фру Карлсен поинтересовалась:

— Мортен, а ты играешь?

— Да нет. Я и не знаю, что в Англии творится.

Верный своим привычкам

агент Сигварт Ествик тянул до последнего. Директор Вегардсон дал ему на выполнение задания четыре недели, и поначалу агент честно хотел разделаться побыстрее. Но найти какой-нибудь ходовой легкораскупаемый товар ему удалось только к Рождеству. Тащиться на Фрейю без гарантированного солидного навара ему и в голову не приходило. Да еще эти мучительные холода! Местный ледниковый период не собирался сменяться потеплением; а он боялся ехать по мерзлым загородным дорогам на машине, двигатель которой давно следовало перебрать.

Но главной головной болью оставалось фотографирование. Сам по себе процесс оказался не таким сложным — он на пробу нащелкал порядка двадцати фотографий и остался весьма доволен результатами. При плохом освещении продавец посоветовал ему пользоваться пленкой Три-Х. Так делают все газетные репортеры. Прекрасно. Фотографирование на Фрейе совершенно неоспоримо подпадало под категорию «шпионаж», и прочесывание острова, напичканного секретными объектами, с фотоаппаратом навскидку превосходило его компетенцию. Правда, директор АО «Совкупе» уверял, что ему лично ничто не угрожает. Но вдруг на острове вообще запрещено снимать, и его арестуют, как только он приблизится к ограждению? Вывод: он должен внимательно примечать все сигналы опасности.

После Нового года Ествик предпринял первые конкретные шаги. Он побывал в агентской фирме, которая среди прочего торговала карманными калькуляторами. Не интересует ли их распродажа в сельской местности? Если товар действительно такой, как расписывает реклама, он гарантирует, что разлетится прекрасно. О да, фирма очень, очень заинтересована в распродаже. Представьте, кроме указанных в прайс-листе моделей по цене от ста крон до тысячи, они только что получили новейшую разработку, исполняющую электронную музыку. Как раз что надо, остался доволен Ествик. На прощанье он пообещал вернуться через пару недель с чеком на солидную сумму.

Показания термометра оказались обнадеживающими. Только минус три. А на побережье всегда еще теплее. Правда, повалил снег. Он забронировал себе номер в пансионате, для начала только на одну ночь.

Около девяти утра одиннадцатого января началась экспедиция Сигварта Ествика на отдаленный остров Фрейя. Его снаряжение на момент отправки с Удбюесгате состояло из двухсот пятидесяти карманных калькуляторов плюс такого же количества батареек и инструкций по пользованию, рубашки, носков, смены белья, туалетных принадлежностей, провизии и десяти кассет для стереомагнитолы. Хоть Дагмар и убеждала его, что по многим приметам зима уже началась, он оставил кожаную куртку отвисать в шкафу и облачился в летнюю канареечную хламиду Подпевая Фредди Кристофферсену, он тронулся в путь. Заправившись на Эльгесетергате, он в снегопаде стал пробираться на юг. Это был тот самый памятный понедельник, когда ехавшие из пригорода в Трондхейм опоздали минимум на два часа. Он одолел Окстадбаккене, добрался до Хеймдала и тут обнаружил, что забыл самое главное — фотоаппарат! Пришлось вернуться за ним и тремя пленками. Вот была бы штука — оказаться на Фрейе без аппарата! Но все хорошо, что хорошо кончается. Если б еще не этот дурацкий снегопад!

Юахим Шредер из службы контрразведки мысленно уже махнул рукой на Банана — такую кличку они дали Ествику из-за его пальто.

Перед самым Рождеством Колбьернсен сообщил, что парень мечется как одержимый с фотоаппаратом по Удбюес и щелкает все подряд. Совершенно бесперспективное с точки зрения промышленного шпионажа, если только он не сунется к Технологическому институту. Потом чинно и тихо отпраздновал Рождество со своей Датар, и все время тише воды. Интересно, на что они живут? В другой раз Ествик навестил публичную библиотеку на Конгенсвейн, знаменитую особо убогими фондами. Устроившись в старомодном читальном зале, он с час усердно ковырялся в старых газетах. Потом пошел в монопольку и купил красное вино и водку.

Агент Ествик не был ранней пташкой. Он никогда не выходил из дому раньше десяти утра, да и то чтобы купить провизию и пиво у Люкке на Эльгесетергате. Жена Банана оказалась еще более убежденной домоседкой, она лишь пару раз показывалась на веранде, видимо, желая убедиться, что город, в котором она живет, все еще существует. Ее супруг любил иногда посидеть в кафе, но в «Британию» больше ни разу не совался. Никаких интересных контактов или противозаконного использования фотоаппарата. Никаких подозрительных поступков. Просто вообще ничего. Только однажды что-то новенькое — он побывал в торговой фирме на Фьордгате и там погрузил в машину несколько картонных коробок. Разрабатывает новые контакты? Оттуда Ествик отправился домой и поменял резину на машине. Они договорились, что еще через восемь дней снимут наблюдение за Бананом и будут считать его случайно попавшим под подозрение. У контрразведки хватает работы. Единственно непонятным моментом, из-за чего человек в канареечном пальто продолжал числиться «объектом», была его связь с директором Вегардсоном. И фотоаппарат. Колбьернсен предложил прослушивать телефонные разговоры, хотя знал, как немыслимо трудно выцарапать разрешение на это. Его давали, только когда полиция могла документально подтвердить преступления подозреваемого, — и последние должны были быть посерьезнее желания помочиться в общественном месте — самого серьезного проступка Ествика на сегодняшний день.

Понедельник одиннадцатого был последним днем наблюдения, и Бьёрн Хатлинг уже примерялся к новым делам, которые он получит по завершении бдения на Удбюесгате. Расслабленный Банан уже надоел ему до чертиков. Без десяти десять Бьерн подъехал к дому «объекта» на оливковом «Опеле», которым они не пользовались после «Пальмового сада» ни разу. К своему раздражению, он констатировал, что «тойоты» Ествика выпуска 1975 года нет на обычном месте позади дома. Может, ее просто замело снегом? Нет. Он бегом обежал весь двор и убедился, что машины нет. Что теперь делать? Шредер вряд ли порадуется сообщению. Шеф не погладит по головке за то, что наблюдающий исходит из неизменности привычки «объекта» покидать дом не раньше десяти.

Ему пришлось сматываться на первой скорости, когда он узрел наконец зеленую «тойоту». Она вывернула с Магнес-де-гудегате и остановилась прямо у входа в дом. Ествик вылез из машины, не выключив двигателя, и скрылся в доме, что означало его скорейшее возвращение. Бьёрн Хатлинг облегченно присвистнул.

Три минуты спустя Банан вернулся. Уж не аппарат ли у него в руках? Именно. Значит, он забыл его, уезжая первый раз. Но аппарат ему сегодня нужен. Повезло мне с его забывчивостью, подумал Хатлинг. «Тойота» отъехала от тротуара, он отпустил ее на несколько сот метров и тронулся следом. Половина заднего стекла «тойоты» была загорожена картонными коробками. Может, это обычный торговый рейс? Эх, была ни была. Он зарабатывает себе на жизнь как сотрудник тайной полиции, и чем он ни занимается по службе, денежки капают. А девяносто пять процентов попаданий в молоко неотъемлемая часть его работы.

«Тойота» мчалась по Е6 в сторону Клетта. Там на развязке она повернула вправо по направлению к Оркангеру. Что может заинтересовать шпиона там? Хатлинг не мог вспомнить ничего стоящего. Похоже, надо настраиваться на езду без определенной цели.

Непрекращающийся снегопад вряд ли подсластит пилюлю. Ясно же: Сигварт Ествик попал в их сети случайно. Желтый «опель» преследует желтого Банана — звучит не более идиотически, чем есть на самом деле.

На вполне приемлемой скорости машина катила по горам меж сугробов и остановилась только у паромной переправы в Сюнде. По накатанной зимней дороге поездка заняла почти три часа, время близилось к часу. Спаси и помилуй, Господи, в отчаянии подумал Хаттлинг, парень собрался на Хитру. Ночевка и все прочие радости. Сугробы, в которых мертво вязнет машина. Неужели Банан не слышал мрачные прогнозы синоптиков на выходные? В общем, влип.

К дальней поездке он совершенно не готовился, хотя в багажнике, как положено, и болтался чемодан — на всякий случай. Пока предрасположенный к полноте торговец отправился узнавать расписание паромов, Хатлинг нажал на кнопку, и высунулась антенна рации.

Шредер, понятное дело, откушивал в столовой, и агенту пришлось дожидаться звуков родного голоса минуты три. Тем временем вернулся Ествик и отряхивался, собираясь залезть обратно в машину.

— Алло.

— Привет. Я в Сюнде.

— Это еще где?

— У Стиллфьорда. Банан, кажется, собрался в Хитру. Порадует там народ калькуляторами, которые купил на той неделе.

— Так. А чего ты звонишь?

Шредер в своем репертуаре. Невозмутимый, как доктор.

— Да я… Тут снег валит как в преисподней.

— У нас тоже. Так в чем дело?

— У него с собой аппарат.

— Крепись.

— Я?

— Ха-ха!

Оставалось только вдавить антенну обратно.

Загундел паром, серой тенью вырастая из снежной пелены, и все скопившиеся машины въехали на него. И Ествик, и Хатлинг решили скоротать время переправы внизу в салоне. Ествик попивал кофеек из термоса и закусывал захваченными из дому бутербродами, а Хатлингу пришлось и то, и другое покупать за свои кровные. Потом Ествик спичкой прочистил зубы и молниеносно выкурил сигарету. Поездка не заняла и двадцати минут, но прежде, чем они поднялись к машинам, Ествик успел спустить три кроны в игровом автомате.

Так тебе и надо, подумал Хатлинг. У него самого не было ни мелочи, ни желания играть.

В Санстаде они съехали на берег. Снегопад стих, но жутко задул ветер. Уж не собирается ли он на Фрейю, ужаснулся Хатлинг. Тогда ночевка неизбежна. И где, к слову сказать, устроится он сам?

Его худшие опасения сбылись. Зеленая «тойота» пронеслась через Филлан без остановок. Потом немного сбавила темп, поскольку пришлось пристроиться за снегочисткой. В Херрингвог, на северной оконечности Хитры, снова посадка на паром. За пределами бухты море отчаянно штормило. Паром стоял наготове и ждал те пять машин, которым нужно на тот берег; пришлось въехать на борт. Хатлинг не любил таких близких контактов с наблюдаемым, но других вариантов не было. К тому же Ествик совершенно ни о чем не подозревал. Он даже кивнул, когда Хатлинг спустился в салон. Улыбнулся, когда они вышли из бухты и посудину затрясло. Снова кофе. Еще сигарета. Опять автомат. На этот раз победил Банан. Простой, честный парень, с раздражением думал Хатлинг. Ествик — просто торговец, честный, насколько возможно. Паромы честности. Тьфу, черт, что за чушь! Знали бы налогоплательщики, на что контрразведка транжирит их денежки.

Когда они съехали на берег во Флатвале, было уже без четверти три. Ну и что дальше? Фрейя, к счастью, небезбрежна, и скоро поездочке конец. Добравшись до развилки, «тойота» замешкалась. Видимо, Ествик собирался на восточную сторону, но парень на красном гусеничном чудовище завопил, что дорогу в третий уже раз полностью занесло. И «тойота» свернула на север.

Воздух снова закружил хлопья снега, и дворники из сил выбивались, чтоб хоть как-то расчистить стекло. Понимает ли Банан, во что ввязался? В такую погоду людям нужны снегоступы и тягачи, а не карманные арифмометры.

Тем временем Сигварт Ествик пришел к такому же неутешительному выводу. Его привычный бесшабашный оптимизм уступил место сомнениям и депрессии. Мурлыканье Фредди Кристофферсена о его безмерной любви к польке не укрепляло дух. Темнота сгущалась, а в такой снегопад нечего и думать фотографировать. К тому же шоссе на Титран временно заблокировано. Остается надеяться, что завтра погода улучшится, хотя в это слабо верится. Придется зарегистрироваться в пансионате и попробовать походить по домам в Систранде — если удастся сделать хоть шаг в такой ветродуй. Потому что ветер страшно окреп. Пару раз Ествику пришлось буквально вцепляться в руль, чтобы его не сдуло.

Сквозь снежную завесу он различил очертания дома, потом нескольких. Дорога расширилась, и он стал узнавать окрестности. Он был на Систранде пять лет назад. Деревня наискосок пересекал восточное побережье Фрейи и в этот вечер имела не самый гостеприимный вид. Но сейчас поздно было раскаиваться, что не выбрался сюда раньше, когда и видимость, и освещение были лучше; но зато какие были холода!

Настроение Ествика подправилось. Он отыскал пансионат, припарковался и вылез из машины. Желтый «опель», тянувшийся за ним всю дорогу, проехал мимо и скрылся в снеговерти. Ествик немного постоял, дрожа от пронизывающего ветра, и засеменил в дом. Хозяйка, хлопотушка лет пятидесяти, по-домашнему встретила горячим обедом. Котлеты: надо же так угодить клиенту! В одиночестве в маленькой столовой он смаковал еду и бутылку эля. Потом на мэкающем трёндском говоре он расспросил о погоде и дорогах. Хозяйка сказала, что не припомнит такого снегопада как в последние два-три дня. Обычно тут бесснежные зимы, но в субботу занесло почти все дороги. В некоторых местах за двенадцать часов нападал чуть не метр снега. Накануне вечером дорожная инспекция сообщила, что расчищены все шоссе, но гарантировать ничего невозможно. Новые наносы опять выгнали на дороги команды уставших чистильщиков. Ему нужно в Титран? В таком случае разумнее подождать до завтра.

Ествик выяснил, что даже и после обеда обязанности торгового агента не манят его, хоть он и уговорил хозяйку обзавестись новым поющим калькулятором меньше чем за пару минут, но на улице вихрилась снежная пена сплошной стеной. Он поднялся в номер и осмотрел кровать. Она казалась мягкой и соблазнительной. Распаковав свои мелочи и угостив себя стопочкой, он устроился на одеяле с «Адрессеависен». Заголовки на первой полосе кричали: «Ни с чем не сравнимое переживание — 23 часа в погребенной под снегом машине».

Его передернуло. Сигварт, мужайся! А если б подобное приключилось с ним, а он в тоненьком пальто? Более неподходящего момента просто не придумать. А все-таки приятно немного пощекотать себе нервы. Блаженствуя в тепле, он прислушивался к завыванию ветра за стеной.

«Хвост», инспектор Бьёрн Хатлинг, осторожно подал назад, увидев, что Ествик останавливается. Поняв, что клиент нашел приют в пансионате, инспектор по рации связался с шефом. Шредер твердо знал, как поступить. В Систранде есть контора ленсмана[5]. «Отправляйся туда, он подыщет тебе ночлег. Проследи, чтоб он подобрал тебе на завтра другую машину — чтоб Банан ничего не заподозрил. Сейчас я позвоню ему и предупрежу». И все. Никакого приказа возвращаться домой. Хатлинг вздохнул и спросил дорогу к конторе ленсмана.

Нильс Рюльстад оказался приятным мужчиной, не задававшим лишних вопросов. Он знал, что такое секретность, и без понуканий организовал ночлег и машину. В течение вечера Хатлинг трижды подъезжал к пансионату. Но клиент и носа не казал. Что и понятно: погода не располагала.

Во вторник в восемь утра, пока не развиднелось, Хатлинг сел за руль ленсманской синей «вольво», снабженной рацией. Он проехал пансионат и убедился, что «тойота» стоит на прежнем месте. Инспектор нашел небольшой проулок, выключил мотор и стал ждать. Погода немного улучшилась. С востока по-прежнему наползали тяжелые темные тучи, но снег шел с перерывами. Инспектору пришлось потомиться часа два, пока на пороге пансионата возник господин в желтом пальто — сегодня все шло по обычному графику. В бинокль Хатлингу было видно, с какой тоскливой неохотой Банан протирает переднее стекло. Интересно, он поедет дальше на север, к Дюрвику, или вернется обратно во Флатвал чтобы прорываться на запад?

Ествик выбрал последнее. Когда его машина проезжала мимо, Хартлинг пригнулся, пряча лицо — напрасная предосторожность, водитель «тойоты» не отрывал глаз от дороги — видно, старая резина здорово вела. Хатлинг позволил ему оторваться на несколько сот метров и пристроился сзади.

Горожанин Хатлинг наслаждался красотами природы, хотя догадывался, что в другое время года Фрейя производит более сильное впечатление. Пейзаж очаровывал его, чем дальше к востоку, тем больше. Что-то удивительно трогательное чувствовалось в этой безлюдности. И в странном освещении. Снежные равнины напоминали высокогорье. С трудом верилось, что летом эти белые сугробы тают, приходит море и заливает всю округу. Мыслима ли в самом деле такая идиллия, как расписал ленсман? Дорога то протяжно стелилась по равнине (видимо, вересковым пустошам), то вдруг принималась петлять вверх-вниз по горам, чередуя продуваемые ветрами перевалы с умиротвореннными долинами. Хатлинг разложил рядом с собой карту и примерно представлял себе, где они находятся.

Погода менялась так же резко, как и ландшафт, и несколько раз Хатлинг, к своему удивлению, видел куски чистого моря, неба и линию горизонта. Он покосился на спидометр. До западной оконечности Фрейи километра четыре. Небольшое селение у самого берега, которое они проехали, должно быть Бюствикеном. Как раз развиднелось, и он увидел кольца в воде у берега. Разведение лосося, успел похвастаться вчера ленсман Рюльстад. Он знает эти игрушки как свои пять пальцев, поскольку ему приходится гоняться и за рыбными ворами.

Дорога снова полезла вверх, на последний перевал. Открывшийся с вершины вид подавлял своей мощью. Драматически срежиссированное небо с резкими переходами от кипенно-белого к сине-серому напомнило ему морской пейзаж Педера Балке — у отца дома висела репродукция. Или все дело в маяке, отсвечивающем на заднем плане? Шлетрингский маяк. Самый высокий в Норвегии, насколько он помнит. Чуть ближе маяка торчит еще что-то, три мачты, цветом почти сливающиеся с небом. Они стоят особняком, влево наискосок от дороги.

«Тойота» сбавила скорость. Банан тоже решил полюбоваться видом? Потом вдруг остановил машину, съехав на стоянку у обочины. Хатлингу некуда было деться, пришлось проехать дальше. Хорошо, за первым же поворотом нашлась еще одна стоянка. Едва инспектор вылез из машины, как холодный ветер продрал до костей. Хатлинг натянул на глаза меховую шапку и застегнул кожаную куртку. Потом вприпрыжку помчался назад к повороту.

Вот это да! В двухстах метрах от него Ествик — в негреющем летнем пальтишке — вылез из машины и, как цапля, зашагал куда-то по снегу. Явно не по нужде, укрыться там негде. Хатлинг не верил собственным глазам. Сейчас для торговца карманными калькуляторами Ествик, как ни крути, вел себя в высшей степени подозрительно. Инспектор поискал глазами что-нибудь необычное в том направлении, куда пробирался Банан. МАЧТЫ. Хатлинг развернулся и бегом бросился назад к «вольво». О том, чтобы идти по пятам за объектом в чистом поле не может быть и речи. Остается одно — бинокль.

Ествик не ценил оказанную ему Конторой честь, к тому же он забыл шапку. Ледяной ветер сжал голову, и больше всего агенту хотелось плюнуть на всю операцию. Но удобными случаями не разбрасываются. Он наконец-то нашел описанное во «Фрейяависен» место; и видимость приемлемая. Наверняка к мачтам есть дорога, но или ее бесследно замело, или она отходит от шоссе где-то в другом месте. Поначалу, пока он поднимался на холмик, все шло сносно. С перешейка стало видно, что до мачт полкилометра максимум. Но ветер стоял, как стена взбаламученного воздуха. Снег забился во все неровности и воронки пересеченной местности, превратив ее в снежную топь. Идти лучше по отрогу холма, где проглядывает черно-серая порода. Но чем выше, тем сильнее лютует ветер.

Он оступался и падал, ругался и матерился. Неужто его чуть теплящиеся книжные коммунистические идеалы стоят таких мучений?

Три мачты, на вид одинаковые, располагались треугольником метрах в ста одна от другой. Не видно ни людей, ни домов. Более того — ни ограды, ни запрещающих объявлений, никаких там «Проход запрещен», «Не фотографировать!» или «Военный объект». Только море чернеет вдали — пугающие залысины между шапками пены. И ощущение опасности, разлитое в этом воздухе, что-то враждебное, неестественное, застывшее. Кладбищенский пейзаж.

Как бы пригодились сейчас снегоступы! Или лыжи. Во всяком случае, резиновые сапоги и летнее пальто были не лучшей идеей. Просто в тот вечер, когда он попивал шерри в «Пальмовом саду», все представлялось совершенно иначе. Как именно, он не знал, но только не так. Ему пришлось постоять немного, чтобы продышаться, он совершенно выбился из сил, шагая по глубокому снегу. Удастся ли ему удержать камеру и сфотографировать что-нибудь на таком ветру? Надо было взять шубу. И маскхалат. А вдруг они следят за ним, держат его на мушке — выдрессированные натовские солдаты, вооруженные автоматами с мощнейшими оптическими прицелами. Спокойно, Сигварт! Ты здесь один, как перст. Беспокоиться тебе имеет смысл только из-за погоды. Он вздохнул поглубже и потащился дальше.

«Черт!»

Нога провалилась в снег; пока он ее вытаскивал, сапог снялся и остался в снегу. Ествику пришлось сесть. Снег был холодный и отвратительный. Окоченевшими пальцами он ухватился за голенище и выдернул сапог, потом вытряхнул из него снег и натянул на ногу. Пальцы уже промокли и одеревенели. Нет, это не работа для изнеженного домоседа пятидесяти лет. Правда, работодатель не мог предполагать, что это задание окажется в прямом смысле слова опасным для жизни. Вряд ли Центр собрался заплатить ему несколько тысяч крон за физическую трудность реализации задания. Значит, дело в другом. И все трудности еще впереди. Он с трудом переставлял ноги. Время от времени приходилось идти задом наперед, чтоб не задохнуться от ветра.

Ветер.

Вдруг до него дошло. Наверняка на этом мысу дует, как на заказ, круглый год. Дурак догадается использовать ветряную энергию. И нет тут никакого секретного объекта.

Его собственная воспаленная фантазия вызвала к жизни эту идиотскую экспедицию — надо же было увидеть такое в рядовой газетной заметке. А КГБ попалось на удочку. Ну и ситуация, со смеху помрешь! Осточертело!

И все-таки он не бросил дурацкую затею.

Мачты были вмонтированы в бетонный цоколь. Мощные стальные тросы, по девять на каждую мачту, удерживали их в вертикальном положении. Когда Ествик наконец добрался до первой мачты, ему пришлось ухватиться за такой трос, чтоб не упасть. Он задрал голову. Мачта оказалась не меньше ста метров в высоту, если не больше. Вблизи она производила внушительное впечатление. По внутренней стороне стального остова наверх вела лестница. Нет, увольте, он никуда не полезет. К тому же низ лестницы забит досками как раз от таких искателей приключений. В нескольких метрах от земли крутился шарик. У Ествика хватило технических знаний понять, что это — измеритель силы ветра.

По всей высоте мачты их было несколько, через равные промежутки. Что ж, придется попотеть для разоблачения идей Центра — хотя по большому счету это идея его собственная, и, доказав ее ошибочность, он недополучит несколько тысяч крон. Он открыл кофр, вытащил фотоаппарат, установил стрелку экспонометра, опять задрал голову и тщательно навел на резкость. Щелкнул три раза, меняя выдержку и диафрагму.

Потом он обошел мачту. Никаких табличек. Только несколько цифр внизу деревянной заплатки. Он исполнительно сфотографировал и их тоже.

Потом запечатлел остальные мачты. Вроде, одна их них пониже и поаккуратней? Надо не забыть на обратном пути сделать несколько панорамных снимков со всеми тремя мачтами.

Зубы непроизвольно стучали от холода. Неслушающимися пальцами он закрыл кофр и сунул руки поглубже в промерзшие карманы пальто. С этим он наконец покончил, но веселиться рано. Вдруг здесь есть еще что-то, чего он не заметил? А вдруг мачты выполняют еще и другие функции, вдруг ветродувы — просто хитроумный обман? Он прищурился. И еще раз внимательно огляделся. Что там за кабели? Он подошел ближе.

Серо-белые кабели оказались толстенными. Они спускались с мачт на землю и сейчас местами совершенно исчезли под снегом. Похоже, все кабели сходились в одной точке, в центре треугольника. Причем эта точка приходилась на естественную впадину. Оттуда, где он стоял, рассмотреть дна ложбинки было невозможно. Все-таки надо осмотреть ее, прежде чем уходить. Хотя он и зверски замерз.

Оказалось, что в низинке стоит деревянный барак, напоминающий строительный вагончик. Снег не тронут, никаких следов. Только в некоторых местах проглядывает кабель. Типичная заброшенная стоянка арктической экспедиции. Или стартовая площадка летающей тарелки, спешно отправившейся домой, в космос. Но должно же быть и рациональное объяснение. Эти кабели…

Он выхватил аппарат и сфотографировал. Потом на заду скатился вниз. Зашагал по снегу. Только теперь он увидел еще один, махонький домик с сердечком на двери. Пришельцы из космоса? Держи карман шире! Ясно, что большой барак — обычная бытовка.

Стоит себе в низине, укрытый от ветра и недоступный любопытным взорам ни с шоссе, ни с моря. Кабели от всех трех мачт сходились под пол барака. Снаружи к двери прикреплена металлическая лестница. Два окна. Внутри темнота.

Он с натугой подтянулся и добрался до первого окна. Прижался к стеклу лбом и носом. В темноте комнаты поблескивают какие-то приборы. Клавиатура. Светится экран компьютера. Что-то похожее на радиопередатчик, хотя может оказаться трансформатором. Два металлических шкафа со множеством пупочек. Крошечная кухонька. Папки с документами. Пришло время проверить хваленую пленку Три-Х — здесь без вспышки не обойтись. Потом он прижался ухом к холодному стеклу и прислушался. Сначала все заглушал ветер. Но потом пробилось это.

Из закрытого, абсолютно пустого барака до него донесся странный звук. Монотонное низкое гудение, от которого у окоченевшего агента душа ушла в пятки.

С того места, откуда Бьёрн Хатлинг полулежа-полусидя следил за передвижениями Ествика, барака видно не было. Инспектор не отрывал от глаз бинокля и, поймав в фокус мачты, охнул. Не оставалось сомнений, что человек в желтом пальто вовсе не был законопослушным мелким торговым агентом.

К тому же инспектора зло брало: он, сотрудник специального учреждения, призванного оберегать государственные тайны, не имеет ни малейшего понятия, что именно так заинтересовало Банана. Понятно, мачты. Но что за мачты? Насколько он знал, в коммуне Фрейя нет ни промышленных, ни военных объектов. Тем не менее КГБ — а в этой стороне дела можно быть уверенным на все сто — отрядило сюда агента все разведать и сфотографировать. Другими словами, этот военный объект был так важен, что его закамуфлировали под невинное гражданское сооружение. Хитроумная попытка усыпить бдительность шпионов. Хатлинг ломал голову, но никакого более путного объяснения на ум не приходило. А это тоже звучало дико, ибо шло вразрез со всеми принципами.

Когда человек в желтом пальто исчез среди мачт, Хатлинг решил было идти за ним. Но тут же отказался от этой идеи. Он сможет обследовать там все позже, без Банана. Через четверть часа агент показался снова, теперь чуть правее. Что он там делает — не представлялось возможным разобрать. И его вот-вот накроет очередная снежная буря. Она взвихрилась на западе, как черная злобная морская лавина. Пройдя половину расстояния до дороги, Банан остановился и сделал еще несколько снимков. Потом припустил к машине что есть духу, явно пытаясь спастись от надвигающегося ненастья. Эдакие своеобразные состязания человека и стихии. Хатлинг опустил бинокль. Он не мог без смеха смотреть на недотепу, спотыкающегося и семенящего в снегу.

Убедившись, что Банан возвращается к машине, инспектор поспешил убраться прочь. Он вернулся к «вольво», открыл дверцу и положил бинокль рядом с картой. Пятью минутами позже, когда все вокруг опять превратилось в белую мглу, он добыл в Титране. Ветер завывал на той же частоте, что и штормовое предупреждение Гидрометеоцентра Норвегии. Часам к двенадцати он добрался до указателя с надписью «кафе».

Господи, до чего хорошо в помещении! Единственными посетителями были двое парней, они сидели за столом и болтали. Изредка подходили к стойке, за которой молоденькая подавальщица складывала салфетки. Хатлинг заказал у нее кофе и вафли. Девушка знала все о мачтах, и ответ не удивил полицейского. И все-таки он призадумался. Если все действительно так просто и речь идет о безобидных научных изысканиях, то для чего Москве понадобились снимки? Или как раз в этой области их ученые мужи слабоваты?

Пока Хатлинг прогревал двигатель, послышался шум мотора.

Подъехала «тойота» и остановилась позади него. Значит, Банан выжил и даже отыскал кафе. Неудивительно, что ему тоже захотелось погреться. Хатлинг сочувственно проводил его взглядом до дверей кафе. У Банана был вид человека, счастливо выпутавшегося из трудной передряги, хотя и изрядно поистрепавшегося.

Хатлинг проехал немного и остановился на набережной у продуктовой лавки Исака Гаустада. Потом включил рацию и вызвал Трондхейм. Только бы Шредер снова не торчал в столовой! В трубке зашуршало, и его соединили. Слышимость была на удивление хороша.

— Алло.

— Это Бьёрн. Я в Титране.

— Я знаю, где это.

— Банан сделал свои снимки.

— В Титране? Что ж он там…

— Недалеко отсюда. Он фотографировал радиомачты. То есть мне кажется, что это радиомачты. Я поговорил с местной девушкой, и она сказала, что это научная аппаратура. Измерение силы ветра и прочее. Дует здесь по-страшному.

— Да, даже в трубку слышно. Значит, ложный след?

— Не знаю. Не мог бы ты перепроверить и позвонить мне?

— Попробую. Но расскажи поподробней.

— Три мачты. Расположены в месте, называемом Шипхейа. Примерно в километре к востоку от Титрана. Мачты соорудили в восьмидесятом, около года назад.

— Кто руководит проектом?

— Ну кто же это здесь знает. Там что-то связанное с энергетикой.

— Хорошо, я выясню. Еще что?

— Погода собачья.

— Понял. Жди в машине, я перезвоню, как только что-нибудь узнаю.

— Подожди. Я в машине ленсмана. Запиши номер.

Шредер получил номер и разъединился.

Хатлинг развернул машину так, чтобы видеть море. Погода снова исправилась, и открылся прекрасный вид на холмы и замерший на горизонте маяк. Вдали пенные языки волн лизали небо. Он прислушался к морю, бившемуся о плиты причала, и ветру, завывавшему над крышами. Неудивительно, что западные стены домов замазаны цементом. Титран… Летом он обязательно приедет сюда. Рыбалка и палаточная жизнь, например. Ленсман Рюльстад так расписал здешнюю райскую жизнь. К тому же оголтелые туристы не докучают. Для них это слишком далеко от Трондхейма.

Трондхейм.

Несмотря на очарование морского пейзажа, инспектору захотелось домой, к людям, к городской жизни и машинам. Хорошо, что он выбрался сюда зимой, оказывается, море — это не только штиль и рыба, которая играет.

Рация запикала восемь минут спустя.

— Хатлинг.

— Это Юахим.

Инспектор вынужден был улыбнуться. Шредер редко называл себя по имени. Он знал, что некоторые коллеги без всяких на то оснований перекрестили его в Юбкахима. Хотя как раз Шредер за юбками особо не гонялся.

— Ну что выяснил?

— Мачты установлены Институтом энергетики в Хеллере в рамках национальной программы по изучению энергии ветра. Ученые замеряют силу ветра на разных высотах, чтобы определить, насколько выгодно вырабатывать энергию на ветряных станциях.

— Кретины!

— В чем дело?

— Что тут мерить, такой ветродуй!

— Ученые — народ основательный, Бьёрн. Они не верят первому впечатлению. Им все нужно знать наверняка. Поэтому они построили на Фрейе сарай и начинили его аппаратурой. Все замеры автоматически регистрируются.

— Я не видел никакого сарая.

— Он хорошо замаскирован. Я другого не понимаю — что там понадобилось Банану?

— Не знаю. Объект не имеет к оборонке никакого отношения?

— Ни малейшего. Чисто научный объект, вряд ли интересный даже с точки зрения промышленного шпионажа.

— А вдруг Банан ошибся?

— Наверняка даже.

— Я имел в виду — вдруг он не нашел нужного объекта?

— Я уже проверил. Ничего более интересного на Фрейе нет. Просто совершенно непрофессиональная операция.

Это точно, подумал Хатлинг. Ествик потратил впустую массу энергии. В прямом, физическом смысле слова. Это не первый раз, когда КГБ начинает охоту за привидениями средь бела дня. Но в этот раз они умудрились усыпить бдительность Шредера. И его самого тоже. Но что поделаешь, такая работа. Девяносто пять процентов вхолостую.

Хатлингу не терпелось вернуться поскорей домой.

Но были и такие,

кто смотрел на это дело совершенно иначе. К примеру, Николай Меденников, полковник информационной службы КГБ. Он был первым должностным лицом, к кому попали переведенные на русский заметки из провинциальной норвежской газеты. Это произошло в феврале 1981 года, то есть спустя десять месяцев после публикации статей. Меденников написал на обложке папки резолюцию и расписался. Затем сложил материалы на «исходящую» полку «Б», где находились вторые по важности переводные материалы. Поэтому всего спустя каких-то шесть месяцев заметки легли на стол генерал-майора Евграфа Кондрашова из стратегического управления — предварительно пройдя в Центре через придирчивые таза и руки аппаратчиков разного уровня.

К Кондрашову документы попадали только после тщательного изучения экспертами, поскольку время генерал-майора позволено было занимать исключительно вопросами неоспоримой важности. Отчасти дело решила резолюция товарища Меденникова. Дав материалам отлежаться несколько недель, Кондрашов затребовал карту Норвегии, и Антон Волков из Третьего управления (занимающегося в числе других, и Скандинавией) показал ему по ней, о каком месте речь.

Вдвоем они сопоставили эти географические данные с другими сообщениями, сложили два и два, и колесо завертелось. Уже через месяц о деле было доложено Юрию Черкашину, одному из приближенных советников другого Юрия, товарища Андропова, члена Политбюро и шефа КГБ с 1973 года. Поскольку на дворе был уже октябрь, все были заняты последними приготовлениями к решительным действиям в Польше. Выкроил ли товарищ Андропов в такой момент время, чтобы ознакомиться с донесениями из Норвегии, неизвестно. Но советник Черкашин отдал Кондрашову приказ форсировать дело. В свою очередь генерал-майор отдал категорическое распоряжение Меденникову: любая информация, связанная с районом Епебла (так его затранскрибировали в кириллице), должна незамедлительно отсылаться Кондрашову. При участии Волкова Меденников написал распоряжение доверенному человеку в советском торгпредстве в Осло и недвусмысленно потребовал представить фотографии и полную информацию о проекте, о котором норвежские газеты писали чуть больше года назад.

Приказ поступил в Осло в декабре, а во вторник 26 января 1982 года — в день смерти главного советского идеолога Михаила Суслова — полковник Меденников со спецкурьером получил из Осло экспонированную пленку. Через два дня он доложил об этом Кондрашову, который немедленно созвал совещание. Оно состоялось в 402-й комнате известного серого колосса в Москве, расположенного по адресу площадь Дзержинского, 2, а попросту на Лубянке. Помимо Кондрашова и Меденникова, присутствовали четверо: Антон Волков, Юрий Черкашин, Борис Петров (военно-технический эксперт по стратегическим вопросам) и Владимир Малыгин из ГРУ (Главного разведывательного управления). Все они, естественно, были в штатском, у всех на лацкане пиджака чернела шелковая лента — в знак траура по товарищу Суслову. А голова была занята единственной мыслью: кто возглавит КГБ, если Андропов пересядет в освободившееся кресло Суслова, — по крайней мере, двое из присутствующих не исключали и собственную кандидатуру.

Первым выступил полковник Меденников, который не преминул напомнить, какая кропотливая работа предшествовала нынешнему обсуждению. Отчеканивая слова, он охарактеризовал ситуацию: в норвежском проекте много подозрительного. Начать хотя бы с того, что проектом руководит организация, называющая себя Институтом энергетики.

— А что здесь удивительного?

— Раньше он назывался Институтом атомной энергии.

Присутствующие заволновались. Но специалист по Норвегии Антон Волков из Третьего управления пресек уж совсем буйные фантазии на эту тему:

— Институт недавно сменил название в связи с тем, что норвежцы решили не делать ставку на атомную энергетику. Сейчас они уделяют основное внимание альтернативным источникам энергии.

— Мы не должны закрывать глаза на разные возможности, — отрезал Меденников. — Не исключено, что смена названия должна отвлечь внимание от истинного положения дел.

— Ерунда. Давайте не будем сваливать все в кучу. Я знаю норвежский менталитет. Для них атомная энергия — это опасность. Если эти объекты и имеют военное значение, то это никак не связано с атомной энергетикой.

— Товарищ Волков, пока не доказано обратное, мы не можем исключать ни одну возможность. Хотя я признаю, что данные, полученные моими уважаемыми коллегами из службы информации, свидетельствуют о том, что проект посвящен исследованиям альтернативных источников энергии. Эти сообщения сейчас переводятся.

— Секретные сообщения? — пожелал уточнить Малыгин.

— Они получены с большим трудом.

— Значит, незасекреченные?

— Нет, общедоступные.

Легкое разочарование прошелестело по рядам присутствующих. Их укоренившееся представление, что всякая наступательная антисоветская деятельность стратегического масштаба должна вестись в глубокой тайне, лишало рассматриваемое дело части прелести. Но когда Меденников пустил по кругу фотографии, все вновь оживились. Конечно, сооружения вполне могли использоваться так, как пишут газеты и донесения — для измерения силы ветра. С другой стороны, мачты могут оказаться и военными объектами. Им по должности положено быть подозрительными. В трех стальных мачтах таилось что-то враждебное и угрожающее.

— Радиомачты, — стоял на своем Антон Волков.

— Могут ими быть, — согласился Черкашин.

Волков разложил карту Норвегии, присмотрелся и наконец поставил палец на точку на трёндском побережье:

— Примерно здесь.

Все посмотрели на карту.

— Товарищи, это как раз тот район, в котором американская военщина предполагает складировать оружие и другую военную амуницию, — продолжил генерал Кондрашов. — Речь идет о неприкрытой агрессии, суть которой натовские генералы пытаются замаскировать термином «предварительное складирование».

— Именно так, — поддакнул Черкашин.

— Угу, — не остался в стороне и Петров.

— Точно так, — поддержал остальных Владимир Малыгин, сотрудник ГРУ.

— Точно как? — быстро переспросил Волков. — Что ты имеешь в виду?

Общеизвестная взаимная неприязнь КГБ и ГРУ частенько проявлялась в такого рода взаимных шуточках и подколках.

— Ну, — быстро нашелся Малыгин. — Я просто хотел сказать, что расположен объект действительно идеально. Образно выражаясь, как цукат в торте.

Присутствующим пришлось признать, что Малыгин, как говорится, попал в копеечку. Дело и впрямь может оказаться серьезным.

— Товарищ Петров, если это — радиомачты, для чего они могут использоваться?

Военно-технический эксперт ответил не сразу:

— В одной статье описывалось использование радиостанции как локатора для нефтяных платформ и буровых установок. Если это действительно так, то прокладывать курс на сигнал мачты могут и другие суда. Как гражданские, так, не исключено, и военные подлодки.

Едва эксперт произнес слово «подлодки», как люди за столом разом посуровели. Неужели правда? Очередные козни НАТО, новая стратегия нападения, позволяющая им осуществить «первый удар»?

Петров продолжал:

— Как верно заметил товарищ Малыгин, место для объекта такого рода выбрано идеально. Единственное, что меня в этом деле смущает, — показания фотографа. Ты, говоришь, Коля, он не встретил никаких препятствий?

— Никаких, — признал Меденников. — Агент считает, что объект действительно используется исключительно для измерения силы ветра.

— Не все так просто, — встрял Антон Волков. — Я хорошо осведомлен о норвежской энергетической политике. Норвегия — одна из самых богатых энергоресурсами стран. Масса гидроэнергии и нефти. Электричество расходуется варварски, но запасы не истощаются. С чего вдруг такой интерес к ветряной энергии, этому старорежимному шаманству? Нет, здесь что-то другое, куда более опасное. Вот новая навигационная система для подводных лодок действительно звучит правдоподобно.

— Что-то вроде Альфы?

— Омеги, — поправил Петров. — Вполне вероятно.

Юрий Черкашин переводил взгляд с одного на другого.

— Все это только догадки. Наш опыт показывает, что обычно норвежские власти стараются замаскировать военные объекты самым тщательным образом, в том числе скрывают факт их наличия от собственных граждан. Но поскольку мачту скрыть все равно невозможно, то ей придумали такое гражданско-научное объяснение. Приемлемая гипотеза?

Полковник Меденников одобрительно закивал:

— Попросту говоря, новая тактика. Вместо полной секретности — абсолютная открытость. Плюс фальшивая вывеска. Будет им наука, когда их блеф вскроется.

— А какое подспорье борцам за мир! На весь свет прогремит: норвежские власти готовят на своей территории плацдарм для американского нашествия на Восток! Это будет просто революция!

— Не увлекайся, Юрий, — резко осадил подчиненного генерал-майор Кондрашов. — Конечно, эту ситуацию необходимо использовать и в пропагандистских целях. Но не будем делить шкуру неубитого медведя. Если мачты все-таки окажутся обычным гражданским объектам, то мы можем нарваться на крупные неприятности. Президент Рейган только и ждет удобного случая, чтобы раздавить Союз, напасть первым.

Слова Кондрашова произвели отрезвляющий эффект. Наступил долгое молчание. Возможно, опасения генерал-майора беспочвенны, но нельзя закрывать глаза и на возможные самые неприятные последствия.

— Тут еще одна странность, — первым подал голос Черкашин. Наш агент в Норвегии проделал огромную работу — и как читатель газет, и как фотограф. Внимательнейший наблюдатель, нам бы таких побольше. Тем страннее, что он упустил из виду тот факт, что речь идет о четырех мачтах.

— Четырех?

— В самой первой газетной заметке речь шла о четырех мачтах. Три, как на присланной агентом фотографии, образуют треугольник. А четвертая находится в другом месте… название стесняюсь произнести. Вдруг именно эта, отдельно стоящая мачта и представляет интерес для нас?

— Вот таз — ватерпас, — подивился Меденников. Он как руководитель информационной службы обязан был первым заметить прокол норвежского агента. — Заказать агенту срочно сделать снимок четвертой мачты?

— Мысль, конечно, своевременная, — сыронизировал андроповский советник. — Но я предлагаю отправить туда специалиста, пусть на месте разберется, что к чему. Если все действительно так серьезно, как мы предполагаем, это должен подтвердить эксперт.

— Не сказать, чтоб снаряжаемые КГБ эксперты до сих пор заваливали нас достоверной военно-технической информацией, — не преминул съязвить Малыгин. Он явно намекал на то, что дело находится в компетенции ГРУ.

Черкашин не дал увлечь себя на эту стезю.

— Обычно камнем преткновения оказывается проникновение на объект. Здесь же совершенно особый случай. Требуется человек, говорящий по-норвежски в совершенстве, чтобы сойти за норвежца. К тому же кандидат должен обладать техническими знаниями на таком уровне, чтобы отличить военный объект от гражданского.

— И у вас есть такой человек?

— Да, у нас…

— Я вот еще о чем подумал, — начальственно заметил генерал-майор Кондрашов. — Операция «Шквальный ветер» запланирована на ближайшее время. Если натовские подлодки прокладывают курс по этим мачтам, сам бог велел убедиться в этом в ходе операции.

Петров, Волков и Черкашин по очереди выразили согласие кивком. Меденников поспешил проделать то же самое. Малыгин пожал плечами. Совещание в 402-й комнате закончилось.

Но и гораздо ближе к заинтересовавшей всех точке на карте, а именно на самом острове Фрейя, нашелся человек, усомнившейся в исключительно научном предназначении мачт. Эспен Эвьен появился на свет двадцать пять лет назад в Трондхейме. Новоиспеченный дипломированный учитель, он начал свою карьеру в начальной школе провинциального Титрана, но это его не коробило. Его подруга, тремя годами старше, уроженка Фрейи предоставила в его распоряжение целый дом в Стаббене — на полпути между Титраном и южным берегом острова. Осенью Эвьен добирался до школы на лодке — две косы разделяло расстояние в два броска камня, но зимой предпочитал пробежаться по дороге, хотя в оба конца выходило 4 километра. Он уважал физические нагрузки и, когда погода позволяла, отправлялся со своей суженой на дальние прогулки. Особенно его влекло взморье, он просто влюбился в пологие, серые, поросшие деревьями и вереском взгорья, стелющиеся от Хьервогсунда к западу, до самого Свартнаккена — плавный изгиб перетекающих друг в дружку холмов, с севера защищающих остров от моря. Они с Сив просиживали на скалах последние по-летнему теплые вечера и любовались никогда не повторявшимися закатами. Теперь жизнь течет в четырех стенах. Когда буянит шторм и завывает сирена Шлетрингского маяка, острее ощущаешь уют у раскаленной печки, которую они потчевали вперемешку торфом и дровами.

Эспен Эвьен не служил в армии. Будучи идеалистом и пацифистом, он искренне и твердо верил, что человечество может спасти только разоружение. Поэтому, сдав вступительный экзамен в пединститут, он отправился на альтернативную службу в Научно-естественный музей Трондхейма. Он вступил в Народное движение против войн, читал «Ненасилие» и эссе Галтунга, Мюрдала и Швейцера и раздавал на Нурдре антивоенные брошюрки. Здесь же, на Нурдре, он встретил свою девушку. Сив Юхансен только что закончила Школу декоративно-прикладного искусства в Осло. Почти сразу она пригласила его к себе на Фрейю, и он подал прошение на вакансию учителя в Титране. Жизнь их была совершенно безоблачна, как часто случается на первом году.

Сив сидела за ткацким станком, а Эспен сеял в юных душах зерна гуманности и толерантности. Вечерами она иногда прирабатывала за стойкой бара в кафе — чтобы пообщаться с народом и отдохнуть от утомительного ткачества. Как раз посетители кафе и укрепили подозрения Эспена относительно мачт.

Он обратил на мачты внимание сразу, как попал на Фрейю, из-за их отталкивающего уродства. Несколько квадратных домов на высоких фундаментах, крашенные в нездоровые пряничные цвета, не вызывали в нем подозрений — это часть местного образа жизни и ландшафта. Пожалуй, можно было мириться и с длинномерной конструкцией на краю Шлетринга — маяк составлял главную здешнюю достопримечательность. Но мачты никак не вписывались в окружающий пейзаж. Они бесцеремонно разрушали гармонию этого дивного уголка. Ему захотелось узнать, кто наградил Фрейю этими страшилищами, и ему охотно поведали, как прошлой осенью мачты выросли буквально в несколько дней. Зачем? Ученые измеряют силу ветра. Новое «зачем?». Возможно, через несколько лет здесь построят ветряную энергостанцию Эспену Эвьену стало нехорошо от самой мысли об этом, и он прямо сказал, что думал. Но многим островитянам ветряные мельницы казались очень симпатичными — почти Голландия. Эвьен возразил, что речь не о старомодных трогательных мельницах, а о металлических чудищах в сто раз отвратительнее мачт. Мало того. Непременно потребуется гигантский трансформатор. Весь остров опутают проводами и загадят бетонными опорами. Неужели люди не понимают, что надо протестовать против этого вандализма, пока не поздно?

Объяснить им ничего не удалось. Островитяне смотрели на природу не так, как сентиментальная городская молодежь. Они привыкли жить ей. Для них ветряные мельницы означали только новые рабочие места. Хоть это вы должны понимать, учитель Эвьен? Заняться рыбной ловлей? Он разве не знает, что море иссякло? Современные загребальщики вычерпали все до последней мелюзги. Точно так же получится и с ветряными мельницами, отвечал он. Они истощат остров, уничтожат его своеобразие. Что за чушь, усмехались местные. Ветер дает энергию. И с ним ничего не станется. Его рождает энергия солнца — или учитель со своим образованием и этого не знает?

Он сдался, но о мачтах думать не перестал. В октябре его навестил бывший однокурсник, пошедший в метеорологи. Услышав о замерах силы ветра, он расхохотался. Что за чушь! Все и так знают, какой на Фрейи ветродуй. Все данные о ветре регистрируются метеостанцией в Суле, они его там меряют уже лет шестьдесят. Потом ученым хватило бы и одной мачты.

После таких разъяснений Эспен Эвьен задумался всерьез. И предпринял разведывательную вылазку на Шипхейю. Где выяснил, что ветромеры установлены только на одной мачте. Он обратил внимание на кабели — правда, они ему ничего не говорили. По первозимку он добрался до четвертой мачты, на его взгляд, полностью разрушавшей прекрасный ландшафт к западу от бухты Хьервогсюнд. Напрямки не больше двух километров строго к северу от мачт на Шипхейя. И здесь никаких ветромеров. А ничего бессмысленного в жизни не бывает. Он расспросил мужчину, жившего в одном из немногих домов Хьервогсюнда. Тот рассказал, что пару раз видел, как на мачту кто-то залезал — видно, ученый из Трондхейма. По ходу дела Эвьен получил сведения, раззадорившие его пуще прежнего: оказывается, год назад мачты устанавливали люди в форме.

Солдаты?

Ну да, наверно, солдаты.

«Ненасилие» регулярно просило своих читателей сообщать об обнаруженных в Норвегии тайных военных объектах. Не с целью подгадить Министерству обороны в его оборонной деятельности, а чтобы поднять позвонче шумиху вокруг объектов, которые со стратегической точки зрения могут использовать США и НАТО в качестве передовых баз для нападения на Советы. Оуэн Уилкс и Нильс Петтер Гледич указали на подобную опасность в докладе Института мирных исследований, опубликованном в 1979. И за это предстали перед судом по обвинению в незаконном сборе информации, составляющей государственную тайну, и были осуждены, но в 1981 доклад был опубликован на норвежском языке.[6] Эспен Эвьен прочел оба варианта доклада. Он поддерживал депутата парламента от «Левых социалистов» Арента М. Хериксена, который в августе того же года писал в «Адресависен», что кроме официального складирования, в Трёнделаге дополнительно тайно размещается вооружение, что противоречит положениям договора об ОСВ. В докладе Уилкса и Гледича говорилось: «Во-первых, разведстанции можно опознать по антеннам и другим общеизвестным военным приспособлениям. Во-вторых, как ни парадоксально это звучит, такие объекты обычно НЕ огорожены колючей проволокой и НЕ снабжены предупреждениями типа «Фотографировать запрещено»… Это уловка с целью выдать военные объекты за гражданские». Эвьен помнил и другое замечание из доклада: «В ходе дискуссии о ядерной стратегии США выяснилось, что разведстанции в Норвегии и других странах настолько уязвимы, что США не может позволить себе отказаться от мысли о необходимости нанести удар первыми».

Следовательно, мачты в Титране должны быть либо разведстанцией, собирающей информацию о перемещении советских подводных лодок, либо радиостанцией, обеспечивающей навигацию союзнических военных кораблей. В первом случае речь идет о законных интересах обороны. Второй встраивается в возможно вынашиваемые НАТО планы агрессии. При том что НАТО, членом которого состоит Норвегия, изначально союз исключительно оборонительный.

Эспен Эвьен не считал генералов полными идиотами.

И помнил старую мудрость: «Лучший способ защиты — нападение». Почему он вообще подумал про подводные лодки? Да просто постоянное чтение привило ему твердую уверенность, что советские и американские подлодки, начиненные ядерными боеголовками, представляют куда большую угрозу миру, чем межконтинентальные ракеты наземного базирования. Главным образом с точки зрения точности попадания и внезапности нанесения удара — внезапности особенно. Например, в американской ракете, установленной на подлодке, вдвое больше боеголовок, чем в наземной. Какое отношение мачты имеют к подлодкам? Самое непосредственное — обеспечивают радионавигацию, как Лоран Си или Омега. Сигналы радиопередатчика, работающего на сверхнизких частотах, доступны и погрузившейся лодке. Места расположения станций Лоран Си и Омега русские знают наперечет. Эти станции, особенно Омега, имеют решающее значение для маневренности лодки, поэтому русские будут стремиться уничтожить их самыми первыми ударами. Если Советам это удастся, они опрокинут надежды американцев на нанесение упреждающего удара. Кто лучше американцев и других членов НАТО знает, насколько станции уязвимы? Мота ли им прийти в голову мысль создать другую навигационную систему? И закамуфлировать ее под мирный научный объект, который противник просто не додумается связать с радионавигацией?

В таких рассуждениях упражнялся в ту осень Эспен Эвьен, даже не догадываясь, что этими же вопросами задаются и высокие чины в Москве.

В торжественной обстановке Эвьен посвятил Сив Юхансен в свои взгляды на военную стратегию в целом и радиомачты на Титране в частности. К его возмущению, она расхохоталась и поинтересовалась, все ли у него дома.

Глубоко уязвленный, он опустил голову и замолчал. В жизни не будет делиться с ней ничем таким! Оставшись один, он еще раз выверил все свои аргументы и понял-таки причины недальновидности Сив. Его теория кажется ей бредом, а все потому, что постоянное промывание мозгов средствами массовой информации мешает ей увидеть очевидное: военные амбиции США опасны для них лично, опасны физически. Он так распалился, что все закончилось их первой крупной ссорой, и Эвьен дал зарок не возвращаться к злосчастной теме. И не тревожил Сив вплоть до двенадцатого января, когда, как ни смешно, она завела разговор сама. В тот вторник он первым вернулся домой, Сив дежурила в кафе. От встречного ветра по дороге домой у нее разрумянились щеки и заслезились таза. Эспену больше запомнился румянец.

— Мачты? — для начала он решил не выказывать заинтересованности.

— Да, ты их не забыл?

— Нет…

— Сегодня в кафе меня о них расспрашивали.

— Правда? — Не так-то легко разыгрывать равнодушие.

— Чудно, да? Причем два совершенно разных человека.

— Кто, я не понял?

— Двое мужчин. Сначала пришел один и заказал пустой кофе. Лет тридцати или чуть больше. Кожаная куртка и шапка с ушами. Раньше я его в кафе никогда не видела. Спрашивал, что это за мачты. Я сказала, что мерить ветер. Это ему понятно, тут так зверски дует. Кофе выпил и исчез. На «вольво», по-моему. Не успел этот за дверь, как входит другой. Тоже вылез из машины, зеленой. Лет пятьдесят… Страхолюдный. Летнее пальтишко. Без шапки. Удрог, аж зубами клацает. Заказал кофе, пирог, потом снял сапоги и повесил их на спинку стула сушиться…

— Сочиняй-сочиняй.

— Сочиняю? Ты чего? Он когда поел, подошел ко мне и спросил про мачты. А сам чудной такой. Я все сказала, как тому первому. Тогда он немного поутих и извинился, что разулся. Сказал, что менял колесо и провалился в снег.

— Он весь был вымокший?

— Как будто купался в снегу. По всему видно, городской. Хотя с первым не сравнишь.

— И что?

— Все… Нет, еще он хотел продать мне машинку для счета. Может, торговец. Час просидел, откланялся и ушел. А вечером заходил Гаустад и сказал, что парень кружит по Титрану, предлагает всем калькулятор с музыкой.

Эспен Эвьен посерьезнел. Раз Сив заговорила об этом, едва переступив порог, значит, ее задело не на шутку. И даже она засомневалась, что мачты — просто большая наука. И то, что двое пришлых подряд расспрашивали про мачты, — не случайность.

Он снова задумался, и еще больше уверился, что жителей Фрейи дурят, и мачты на Титране — не только ветромеры. На этот раз, когда он растолковывал Сив, что в худшем случае Фрейя окажется мишенью для русских ракет, она слушала его без улыбки.

Неделю спустя он написал обстоятельное письмо в «Ненасилие». Свои подозрения он подкрепил всеми имеющимися в его распоряжении фактами. Не пригодятся ли они Народному движению против войн или Институту мирных исследований в их борьбе против агрессивных планов американцев? Он отправил письмо, а через четыре дня прочитал в «Адресесависен» статью под заголовком «Изучается Роза ветров Фрейи». Если не считать упоминаний в «Фреяависен», это была первая серьезная публикация о проекте: три полосы плюс фотография ученого из Трондхейма у мачты. Эвьен отметил солидность материала; и ни полнамека, что научные изыскания могут обернуться не только разработкой альтернативных источников энергии. Сив мягко попеняла ему, что он так поторопился с отправкой письма.

С чего вдруг статья появилась именно сейчас? Чтоб вернуть на землю возможных скептиков, которые могут зайти в своих сомнениях слишком далеко? Во всяком случае, Эспен Эвьен засомневался в своих подозрениях.

Статья вышла 22 января 1982 года. Шестью днями раньше в Москве прошлое упомянутое совещание.

Мальчишкой Мартенс рисовал

подземные бункеры, в которых отдельные богоизбранные смогли бы пережить войну или осаду. Идея оказалась заразительной, и скоро весь его класс буквально помешался на проектировании тайных убежищ разной степени продуманности и совершенства. Это были лабиринты, расширяющиеся в подземные залы с лазами наверх, или многоэтажные катакомбы. Сам Мартенс начал с простеньких подвалов и гротов, где два-три человека с достаточным запасом воды и пищи могли продержаться несколько недель. Постепенно убежища стали более основательными, значительно просторнее и удобнее. Вход обязательно делался потайным и едва намечался на чертеже как отдаленный колодец или заброшенный тоннель. Не сговариваясь, мальчики решили, что убежища необходимо законспирировать.

Безграничный простор для фантазии давали горы, и рисовальщики соревновались друг с другом в изобретении совершеннейших технических средств для избранных подземных жителей. Листы приходилось склеивать, иначе места не хватало. Не сознавая этого, мальчики пытались спроектировать будущее и создавали идеальное общество, своего рода Утопию. Рисовались жилые кварталы и отдельные промышленные районы, кварталы магазинов и небольших мастерских, масса места отводилась для всяких увеселений и аттракционов. Отшельники должны были автономно снабжать себя провизией и электричеством, поэтому проектировались гигантские теплицы с искусственным светом и колоссальные электрогенераторы. Короче говоря, жизнь отшельника в толще гор была несказанно удобна и безмятежна.

Пионером, первопроходцем и самым изворотливым изобретателем все новых конструкций для этой мальчишеской страны-убежища неизменно оставался Мартенс. Но, вводя постоянные дополнения, улучшения и усовершенствования, он все время держал в голове одну маленькую частную норку, которая могла бы на веки вечные обеспечить существование только одного человека: Мортена Мартенса. Даже в том нежном возрасте он догадывался, что такая зацикленность означает лишь одно: ему не хватает уверенности, и он мечтает обезопасить себя от всяких неприятностей. Потому как в жизни они буквально обступали его: и день, и ночь несли ему боль, разочарование, дискомфорт. С чего он это взял? На этот вопрос у него не было ответа ни тогда, ни позже — просто помнил, что только сидя сгорбившись за столом и орудуя карандашом он чувствовал себя в безопасности, довольным и расслабившимся, насколько это вообще доступно человеку. Странно другое: дожив до сорока, он по-прежнему остро чувствовал ту же потребность — отгородиться от окружающего мира.

Мечта о подземном убежище потеряла прежние осязаемые черты, но все еще жила в нем. Он корил себя, что это отталкивающе наивно и абсолютно нереально, но не помогало. Даже наоборот, в последние годы вернулись некоторые детские ощущения: он будто провидел, что есть другая, лучшая жизнь, и Мортен Мартенс — один из немногих призванных, кому суждено будет отведать ее. Что это была за мечта? Пару лет назад, до развода он не мог ни распознать ее, ни понять, почему она прицепилась так к нему. Но потом все прояснилось. Ему нужен надежный тыл, место, куда отступить. Только в одиночестве, в четырех толстых стенах (потому что его все время преследуют) он почувствует себя в стопроцентной безопасности. Сейчас же он просто терпит чужие желания и фанаберии, не мешает окружающим жить в свое удовольствие. По большому счету, он не только не желал ближним вреда, но и хотел бы дружить с ними. Не его вина, что они все изгадили. Перешептываются у него за спиной, держат его за дурачка и думают, что он не замечает их издевок. Да пошли они все к черту!

Эта извращенная эгоистическая мечта (он осознавал ее недостижимость) соперничала, как ни странно, с мечтой совсем иного рода. В ней он находился в самой гуще событий — и чувствовал себя в полной безопасности! — среди людей. Которые его ЛЮБЯТ. Он бы пожертвовал ради этого своей богоизбранностью, но они должны принимать его и внимать ему, а не шептаться у него за спиной и не насмешничать ему вслед. Он будет там, где созидается жизнь и происходят события, он будет вариться в их гуще и станет их неотъемлемой частью. Впредь все окажется доступным. Мортен Мартенс сполна насладится этой новой жизнью. Получит женщин, о которых не мог и мечтать. Но — никаких постоянных связей или брачных уз. И никаких детей, привязывающих к себе. Элегантный светский лев. Гражданин мира — Мартенс.

Одно роднило обе мечты: обе предполагали материальную независимость. Не безрассудную обжираловку, но чтобы и не задумываться о деньгах при каждой покупке. На первый взгляд — примитивная психологическая доминанта: человек голодал и терпел лишения в детстве, теперь ему хочется отыграться. На самом деле все не так. Родители постоянно носились с ним. Может быть, как раз наоборот — они, разбиваясь для него в лепешку, слишком баловали его, свою единственную кровинушку. Если он стремился компенсировать что-то, то исключительно неприятности последних лет. По большому счету он чувствовал себя обманутым. Юношеские мечтания рассыпались. Семейная жизнь обернулась кошмаром. Кари представила дело так, будто это он сбежал из семьи, хотя на самом деле она просто довела его, действуя своими проверенными средствами — молчаливым презрением и холодными насмешками. Свобода женщины? На практике Кари просто заставляла его трепетать от страха. Особенно когда решила обойти его во всем. Не только главенствовать в семье, но и обойти его по карьерной части. Ее треп о солидарности полов и терпимости не имел в виду мужа. Она-таки добилась своего — его терпение лопнуло.

Когда-нибудь он, наверно, скажет Кари спасибо, что она довела его до развода. Потому что только развод открыл ему глаза на то, как безбожно много времени он профукал — не только на несостоявшуюся семейную жизнь, но и на свои мечтания. Теперь он смог реально оценить положение дел и составить план. Она без конца талдычила про самопознание — он сумел на деле разобраться в себе. И понял, что его не прельщает возможность коротать жизнь безвестным, отвергнутым бобылем с вечно нечистой совестью и обязательствами в виде алиментов. Такое прозябание нужно решительно сменить на яркую, экзотическую жизнь. Он решительно наметил план действий, который не грешил бы крайностями — слишком приземленными целями, ни абстрактными мечтаниями. Сбор пожертвований для Польши стал пробой пера. Притом вполне успешной, продемонстрировавшей легкость, с которой можно облапошить добропорядочных граждан, если только обставить все интеллигентно.

До сих пор он следовал своему плану буква в букву. Через несколько месяцев, наверно, уже на Пасху, он провернет заключительную и самую важную его часть. И мечта рожденного беглецом осуществится. Останется только вжиться в свое новое существование, войти в среду, в которой он мечтал постепенно укорениться и занять устойчивое положение.

Начнем с Англии. Имея деньги, на Британских островах можно жить в свое удовольствие. Деньги? Ха! Его в жар бросало от мысли, сколько у него денег. 37 422 швейцарских франка на счету. Плюс 196 800 фунтов стерлингов, уже разрезанных на безукоризненные десятифунтовые бумажки. Он доделал все в предновогоднюю неделю, когда в типографии был общий выходной. В тот раз обошлось без охранников. И без проблем — какие проблемы с суперсовременной резальной машиной?

Вытаскивая из гардероба картонную папку, он почувствовал радость выходящего на свободу. Всю дорогу домой он громко насвистывал за рулем. Диапозитивы, форма и готовые денежки лежали на заднем сиденье. Диапозитивы и форму он решил сохранить. Вдруг да послужат еще в будущем. Только дома, когда, спрятав папку в стенной шкаф, он разнежился в ванной, его пробила дрожь. Ее он усмирил двумя стаканами виски.

С наступлением нового года он стал делать первые, слабые намеки на свою депрессию. Он изощрялся несколько дней, прежде чем они заметили. А может, дело в их вежливости или в том, что они знали о находящих на него временами черных периодах? Первой отважилась фру Нильсен. Как-то вечером она постучалась в дверь жильца:

— Мартенс, не выпьете с нами кофейку?

— Я…

— Муж был в центре и купил ромовую бабку. Но нам она вряд ли под силу.

Фру Нильсен была уроженкой Тёнсберга и поэтому выражалась весьма изысканно. Разговаривая с ней, Мартенс тоже старался не ударить в грязь лицом:

— Сказать по чести, я не знаю…

— Мартенс, если предложение вас не устраивает, то так и скажите.

— Да, я… — Добавил бегающий взгляд — кашу маслом не испортишь.

— Вы не заболели? Мне показалось, что в последнее время у вас какой-то странный вид.

— Заболел? Вот уж нет.

— Значит, вы спуститесь? Кофе поспеет минут через пять.

Ему не хотелось разыгрывать приветливых пенсионеров, сдавших ему второй этаж. И сидя в их гостиной — с попугайчиком в углу, рыбками в аквариуме и пианино «Бредрене Хале» — он старался быть самим собой. Но фру Нильсен нелегко было сбить.

— Мартенс, вы все время один да один, это нехорошо.

Нильсен дернулся:

— Биргитта!

Старика больше интересовал конькобежный спорт, и он рассчитывал обсудить с Мартенсом шансы Ролфа Фалк-Ларсенса на предстоящем мировом первенстве.

— Один? Ну что ж, надо же привыкать.

— Что-то дочку вашу давно не видно. Она такая милая.

— Ка… ее мать хочет держать ее у своей юбки. — Вздох вполне натуральный.

— Не забывайте, Мартенс, что и у вас есть определенные права.

— Биргитта!

— У меня и в мыслях нет вмешиваться в вашу частную жизнь, но тем не менее я полагаю, что вам необходимо чаще проводить время вне дома. Общаться с людьми. Это помогает.

— Спасибо на добром слове, фру Нильсен. Но знаете, как это бывает. При разводе общие друзья часто берут сторону жены. — Горькое пожатие плечами.

В пятницу 22 января он позвонил в типографию и сказал, что не совсем здоров. Грегерсен попросил его отлежаться и велел пить теплый глинтвейн. Он и правда был не совсем в форме, но в первую очередь ему нужно было время провернуть несколько дел. С головной болью он покончил двумя таблетками феназон-кофеина. Потом сварил кофе и полюбовался, как за Сингсакером и Тюхолтом красными всполохами занимается день. Он взял сегодняшнюю газету и пролистал ее. Терпения хватило только на заголовки. Например: «Изучается Роза ветров Фрейи». Он не стал читать, не имея ни малейшего представления о чем вообще речь. Такие вещи не входили в сферу его интересов. Только слово «Фрейя» засело в сознании. Потому что сразу возникла естественная ассоциация: заключительная стадия операции.

— Не рано вы сегодня, Мартенс, — крикнула фру Нильсен в кухонное окно, пока он усаживался в машину.

— Что-то неважно себя утром чувствовал.

— В это время года надо обязательно пить витамин В.

Машина, пятилетняя «Лада», хоть не была чудом автомобилестроения, но его устраивала. Спускаться в такой гололед по Свердрюпсвейен он не решился. Дождавшись, чтобы полностью рассвело, он вырулил на Бюосвейен и двинул к городу. После снегопадов подморозило, и несколько раз на улицах ему встречались желтые и красные машины, собиравшие на грузовики грязный снег. На все идут, чтоб народу было удобно парковаться. Однако встать на Конгенсвейен было негде, и по Лейтенхавен он поднялся к пивному заводу Е.С. Дала, чтобы подъехать к полицейскому участку с другой стороны. Все забито машинами. Машины и снег. В конце концов он встал на Калвшинсгатен, на пятачке перед библиотекой Научных обществ. На самом деле даже удачно, он и собирался отсюда начать. Он вылез из машины и с папкой под мышкой вошел в квадратные стеклянные часы, служившие лифтовым холлом библиотеки.

Туалет был в подвале, Мартенс закрылся в кабинке. Нацепить бороду и нахлобучить старую кожаную шапку — минутное дело. Теперь очки и вставная челюсть. И вот собственной персоной старинный приятель — Питер Кокрейн с Веллинггон-роуд. Он остался очень доволен собой и отправился прямиком в полицейский участок, ходу было не более трех минут. Нужная ему служба располагалась на первом этаже, левее экспедиции, и посетителей в такую рань почти не было.

— Здравствуйте, я хотел бы получить паспорт.

— Тогда заполните анкету. Бланк на столе, — и служащий ткнул пальцем.

— Спасибо.

— У вас с собой удостоверение личности и фотографии?

— Да.

Он отошел к столику и вытащил метрику и бумажку, на которой записал персональный номер. Прежде чем начать заполнять, он несколько секунд внимательно изучал анкету.

Полное имя: Одд Кристиан Гюлльхауг; год и число рождения: 19.6.41; персональный номер — аккуратно переписал цифры с бумажки; место рождения: Трондхейм; место жительства: Трондхейм; национальность: норвежец; должность: медбрат; место работы: Психиатрическая клиника Трёнделага, отд. Эстмарка; получали ли паспорт ранее: нет; вы ходатайствуете о получении: обычного паспорта; место и дата: Трондхейм 22.1.82; подпись заявителя: Одд Кристиан Гюлльхауг.

Вроде все. Он вернулся к окошку и протянул анкету. Полицейский пробежал ее глазами и кивнул.

— Карточки?

Мартенс протянул ему две карточки на паспорт, которые он сделал дома с помощью вспышки и автоспуска. Потом отдал метрику. Полицейский вставил в машинку чистый бланк. Он оказался асом и печатал тремя, а изредка и четырьмя пальцами.

— Вы, как я понял, в Эстмарке и работаете, и живете?

— Да, снимаю квартиру.

— Какой у вас рост?

— Сто семьдесят пять.

— Цвет волос?

— Да я не знаю.

— А не могли б вы тогда снять шапку?

Он стащил ушанку и тряхнул головой. Волосы упали на глаза точь-в-точь как на фотографии.

— Вроде темно-русые. Не возражаете?

— Да нет.

— А цвет глаз?

— Говорят, серые.

Человек в окошке напрягся, чтоб рассмотреть, что скрывается за стеклами очков.

— Да, вроде. — Тук-тук по клавишам. — Какие-нибудь особые приметы?

— Никаких… Борода если только.

— В настоящее время она особой приметой не считается. Я имел в виду то, чего не видно на фотографии.

Ишь чего захотел, любопытная твоя башка, зло подумал Мартенс. Люди типа меня отличаются полным отсутствием запоминающихся примет. Перед тобой человек, меняющий личность так же легко как проститутка клиентов: Мортен Мартенс, Питер Кокрейн, Герхард Мольтке… А сегодня вот Одд Кристиан Гюлльхауг.

— Хорошо. Тогда все на сегодня. С вас двадцать пять крон.

— Когда паспорт будет готов?

— Во вторник, наверно. Но забрать его должны вы лично.

— Хорошо. До вторника! — Он взял квитанцию и метрику и распрощался.

Идя назад в библиотеку, он думал о метрике. Так же легко все сойдет и в Аншии, только надо добыть метрику или свидетельство о крещении. Выправить эти документы, имея в своем распоряжении подлинное имя и мощь современной типографии, оказалось в Норвегии плевым делом. Одд Кристиан Гюлльхауг существовал реально, хотя никогда не ходатайствовал о выдаче паспорта. Мартенс помнил о нем со времени встречи выпускников, случившейся пару лет назад. Бывшие однокашники решили отпраздновать, что четверть века назад они-таки вырвались на свободу из школьных стен. Вернее, Мартенс помнил о нем потому, что тот не пришел на вечер. И кто-то сказал, что Гюлльхауг в психушке. Угодил он туда еще девятнадцать лет назад, и с тех пор числится неизлечимым. Рассказывавший был уверен, что Гюлльхауг останется в Эстмарке до конца своих дней.

Тем не менее Мартенс позвонил в лечебницу, представился сотрудником Трондхеймской регистрационной палаты и сказал, что у них тут некоторая путаница с годами жизни Одда Кристиана Гюлльхауга. Он все еще жив и по-прежнему постоянно находится в Эстмарке? Да, все так. Он лечится и выполняет некоторые разовые поручения в клинике, но они никогда не позволят ему покинуть учреждение — он, к сожалению, невменяем. Не будет ли его собеседница так любезна назвать дату рождения Одда Кристиана Гюлльхауга, чтобы у Регистрационной палаты не оставалось сомнений, что они говорят об одном и том же человеке? Получив дату, он поблагодарил и положил трубку. Потом он действительно позвонил в Регистрационную палату, назвался Оддом Кристианом Гюлльхаугом и попросил продиктовать свой персональный номер — он, к несчастью, потерял свое удостоверение личности, а номера не помнит. Служащий попросил назвать дату рождения, и сорок секунд спустя Мартенс получил номер. Он помнил, что в детстве Гюлльхауг жил на Ейа, значит, крестили его в кафедральном соборе Нидаросдомен, как и самого Мартенса. И он набрал номер прихода на Конгсгордсгатен. На этот раз он представился служащим имущественного суда; в связи с делом о наследстве ему требуются некоторые сведения о господине Гюлльхауге. Что говорится в церковных книгах о его родителях? Приходской секретарь не только прочитал все, о чем его спросили, но и сообщил дату крестин Гюлльхауга (Мартенс тут же обнаружил, что это событие произошло всего три недели спустя после его собственных крестин, так что все сходилось как нельзя лучше).

Остальное было делом техники. В типографии он переснял собственное свидетельство о крещении и заретушировал все впечатанные на машинке сведения. Он отшлепал десять полностью оформленных по всей форме свидетельств о крещении, все с фиолетовой печатью прихода кафедрального собора и синим росчерком тогдашнего священника. В одно из свидетельств на старой пишущей машинке Грегерсена, сосланной тем в запасники, впечатал абсолютно достоверные сведения об Одде Кристиане Гюлльхауге, родившемся 19 июня 1941 года и приобщенном таинству крещения двумя месяцами позже. Девять чистых бланков он припрятал на всякий случай, не думая, впрочем, что он представится.

Паспортный стол признал свидетельство без звука. Прелестью таких документов является отсутствие фотографии. Поэтому он может придумать Гюлльхаугу любую внешность, какую пожелает.

В туалете стеклянного дома он разгримировался, и в машину вернулся вновь старший печатник Мортен Мартенс. Тем временем приветливые ребята из дорожной полиции прилепили на ветровое стекло «Лады» бумажку: парковка на Калвшинсгатен напротив здания библиотеки Научных обществ запрещена. Досадная промашка, которая может еще аукнуться? Напоминание, что нужно сто раз просчитывать каждый шаг? Глупости, он достаточно осторожничает. Такие штрафы сотнями выписываются ежедневно, и ему не о чем беспокоиться. Всегда можно выдумать массу причин, зачем ему понадобилось останавливаться здесь именно в эту пятницу. Хотя жаль жертвовать энную сумму в городскую казну.

Следующее дело привело его на Дроннингсгатен, где он минут десять колесил в поисках свободного места с паркометром, одного штрафа в день достаточно. Вожделенный прямоугольник с челюстью для заглатывания монет отыскался в конце улицы святого Улава, и от канала потянуло холодом, когда он вылез покормить изголодавшийся механизм монетками. Он заспешил по Дроннингсгатен, свернул влево и заскочил в магазин АО «Эрлинг Хауг», специализирующийся на снаряжении для гребли и рыболовства. Войдя, он первым делом огляделся — нет ли кого знакомого. Потом обратился к одному из продавцов.

Уже сформулировав свои пожелания, Мартенс подумал, что спрашивать резиновую лодку в такое время года, возможно, немного странно. Его отвели в отсек с различными спасательными плавсредствами и продемонстрировали несколько моделей. Цены едва не заставили его отказаться от своего намерения. Но продавец объяснил, что если ему нужно маленькое, опасное для жизни корыто для семейных отпусков, то разумнее обратиться в спортмагазин. Взвесив все, Мартенс признал необходимым вложить деньги в надежную лодку. Что ни говори, речь может зайти о серьезном испытании на прочность, а ставка в этой игре, как ни крути, его собственная жизнь. Да и в масштабе задуманного девять тысяч не деньги. Он выбрал норвежскую лодку и расплатился наличными. Естественно, прилагалась многотомная инструкция по пользованию, но продавец показал ему, насколько все просто. Длиннющий сверток превращается в первоклассную лодку легким потягиванием шнура. Благодаря баллончику с углекислым газом лодка надуется в секунду — и вот уже она покачивается на волнах, укомплектованная веслами, плавучим якорем и ракетницей. Потом лодка так же элементарно складывается, и вот тут может пригодиться инструкция. Продавец поблагодарил за покупку и добавил от себя еще два баллончика. Потом Мортен выволок сверток из магазина и потрусил к улице святого Улава. Лодку он решил пока хранить в багажнике машины.

Как ни крути, теперь для осуществления плана готово все. Но есть два сдерживающих момента. Периоды черной депрессии должны развиваться у Мортена Мартенса медленно и правдоподобно; когда грянет последний аккорд, им сразу должна прийти в голову единственная правильная мысль. Плюс зима, а он серьезно сомневался, что сможет насладиться отшельничеством в холод и ветер.

Убежище, вульгарно именуемое рыбачьей хижиной, которым он и собирался воспользоваться, зимовало так из года в год, но он не думал, что такое по силам человеку. Наткнулся он на это укрытие совершенно случайно. Отпуск 1977 года он с Кари и Анитой проводил на Фрейе. Они сняли пустующий домик на Квистене, к которому прилагалась старая посудина с навесным мотором. В один из спокойных солнечных дней они отправились на ней к Шлетрингскому маяку недалеко от Титрана. Море сияло как мытое зеркало. Тем не менее они все время шли вдоль берега, потому что ни он, ни Кари не были искусными мореходами. Он до сих пор помнит, как сидел на банке, сжимая в руке стартер мотора — Кари на скамье в центре лодки, обняв Аниту. Кари в бикини, Анита в рыжем спасательном жилете. Последнее их с Кари лето; последние хорошие дни вместе. Он правил на восток по спокойной солнечной глади, и по левую руку все время открывались новые и новые бухточки и вырастали низкие гладкие скалы. Он помнил вспугнутых ими птиц и двух морских свиней, неожиданно вынырнувших из воды и перепугавших его до смерти.

До Шлетринга они не добрались. Примерно на полпути, в сорока минутах плавания вдоль шхер, отделявших Фрейю от Фрейяхавет, они обнаружили первое за все это время жилище. Красивое? Примитивная хижина, так органично сливавшаяся с горой, что они бы в жизни не увидели ее, когда б перед ней не скакал, призывно размахивая руками, какой-то человек.

— Жертва кораблекрушения, — предположила Кари.

Он затушил мотор, лодка легла на левый борт и сбавила ход. Пока лодка неспешно дрейфовала к берегу, их вдруг озарило: да это же просто рай в миниатюре. Хижина была встроена в небольшую расщелину в скале, перед ней — собственные пляж и бухточка с ноготок. Справа, у небольшого мыса, служившего причалом, привязана лодка. А призывно махавший им человек стоял в рубахе у мольберта и рисовал. Менее всего они ожидали увидеть в этих богом забытых шхерах такую проплешинку умиротворенности и цивилизованности. Хозяин пригласил под влиянием внезапного порыва, но был рад им.

— Добро пожаловать на Свартнаккен! — он произнес это так, что у них сложилось впечатление, будто он поджидал именно их.

Живописца звали Сигурд С. Нурдванг. Тогда, четыре с половиной года назад, ему не было еще и шестидесяти. Позднее они выяснили, что вообще-то он южанин, а в Трондхейм переехал потому, что, как и многих, его приворожило неповторимое освещение города у фьорда. Внешностью он напомнил Мартенсу Турольфа Эльстера; художник все время откидывал со лба серебряную прядь.

— Не подумайте, что я живу здесь круглый год. У меня прекрасная холостяцкая берлога в Трондхейме. А здесь я провожу шесть-восемь недель, но неизменно каждое лето.

Без церемоний Нурдванг сервировал на причале кофе и подал к нему свежие кексы, испеченные им в печке. Как он убивает время здесь?

— Наоборот, проблема, как его растянуть подольше. Когда позволяет погода, люблю постоять за мольбертом: чаще здесь, а иногда перетаскиваю его куда-нибудь на холмы. В хижине вечно то одно требует ремонта, то другое. Здесь всегда разыгрывается аппетит. Когда на улице темнеет, я перебираюсь в дом, читаю и пишу. Короче, я здесь живу!

Последняя фраза поразила Мартенса.

— Но все же тут довольно одиноко?

— Как раз напротив, молодой человек. Подумайте только, это же привилегия — иметь природу в своем безраздельном распоряжении. Иногда хочется убраться подальше ото всех людей, какими бы они ни были милыми. Здесь даже лодки редко проходят. Только птицы, рыбы, камни и море.

Он одолжил им бинокль и поименно перечислил все до одного острова вплоть до горизонта на северо-восток, с той стороны залива Фрейяхавет. Он провел их по своему личному Эдему, называвшемуся Свартнаккен, и показал все, большие и маленькие, тайны. «Эту бухту мы называем Свинячей, потому что пять лет назад здесь вынесло на берег дохлого поросенка». Они не знали, как реагировать, Кари подмигнула гиду. Непонятно было, почему художник Нурдванг, не устававший расписывать несравненные прелести отшельнической жизни, пригласил их к себе и пожертвовал ради них устоявшимся распорядком островного бытия. Он с энтузиазмом учил Аниту, которой только исполнилось десять, названиям растений, изредка встречавшихся в обращенных на север трещинах.

— Колокольчик, — говорила Анита.

— Campanula rotundifolia, — поправлял он. — А вот тот желтенький относится к многочисленному семейству ястребинок. Другими словами, Hieracium.

Анита передернула плечами, ей больше нравилось наблюдать за нравами обитателей мелких озер-лужиц.

Свартнаккен был лишь крошечной вздыбленностью среди многих практически перетекавших друг в друга холмов, которые море и ветер обтесали до гладкости. Вместе они образовывали мини-архипелаг, на котором безраздельно царствовал живописец Сигурд С. Нурдванг. Высочайшая точка Свартнаккена отстояла от поверхности моря едва ли на восемь-десять метров, с нее Нурдванг указал им тощий силуэт Шлетрингского маяка на юго-западе. На большой шхере в противоположном направлении торчал беленый прожектор-маяк, каких тысячи расставлено по побережью. Канал с островной части холмов назывался, по словам Нурдванга, Хьервогсюнд, там же отсвечивала одна или две крыши домов. Это ближайшие соседи — до них каких-нибудь полтора километра, но единственная возможность добраться туда — по крайне ненадежному каналу.

Художник и естествоиспытатель потряс их своими глубочайшими познаниями и по части местного животного мира, и по части традиций и истории Фрейи. Он рассказывал о буйстве стихии в 1899 году, о рыбацком счастье и неудачном лове, о верованиях и пророках, о том, как торф режут и как жгут. У него тоже было несколько брикетов торфа на случай, если не найдется никаких дров на топку.

— Может, вам интересно посмотреть, как старый холостяк оборудовал свою берлогу?

Хижина была обращена к бухточке каменной стеной, но в остальном была построена из деревянных щитов и досок. Крохотная, три на пять метров. И все же хозяин умудрился выгородить что-то вроде кухни, поставить печь, стол, табуретку, хороший стул, кровать, разложить свои художнические причиндалы и повесить несколько книжных полок. Отхожее место и дровяной сарай имели вход снаружи, где к дому был приделан неприметный скат. Единственное окно, обращенное на восток, пропускало мало света, потому что край скалы загораживал дом. Поэтому тут было невозможно рисовать, и если на улице лил дождь или буйствовал ветер, Нурдванг читал или писал при свете керосиновой лампы. Транзистор и еженедельные поездки в Титран оставались его единственными способами общения с внешним миром, но как раз так он любил проводить лето. Их он зазвал к себе в порядке редчайшего исключения: «Кексы так удались сегодня, что мне захотелось с кем-нибудь ими поделиться».

С первой секунды Мортена Мартенса начала снедать зависть к этому человеку. Едва он увидел этот островок, как мальчишеская мечта овладела им с прежней страстью. Фантазия рисовала, как в ревущие штормовые ночи он спокойно и безмятежно посапывает за каменной стеной.

Словно прочитав его мысли, Нурдванг сказал:

— Зимой здесь слишком холодно. Дом далеко не такой теплый и основательный, каким кажется. Даже летом по вечерам часто приходится топить. Я как-то попробовал приехать сюда на несколько дней в апреле, но замерз. Зато никаких непрошеных гостей. До сих пор никто не наведывался в мое отсутствие.

— Она строилась как приют для забедовавших рыбаков?

— Что-то в этом роде. Я ее купил за двести крон тринадцать лет назад. Крыша была как решето. Зато никто не может потребовать снести ее, потому что построена еще при царе Горохе, задолго до всех законов о сохранности прибрежной зоны.

Тем живописным июльским днем они провели на острове несколько часов. Нурдванг даже угостил их обедом — свежайшей сайрой, которую он отправил на сковородку непосредственно с крючка. Только поздно вечером они снова залезли в лодку и взяли курс на Квистен.

Он до сих пор помнит, как эксцентричный, но милый художник махал им на прощанье с порога своего дома. Господи, до чего счастливый человек! И какое примитивно простое, но надежное убежище!

Они тогда договорились встретиться в городе, но из этого ничего не вышло. Неизъяснимое сродство, которое Мартенс ощущал с островным отшельником, забылось в текучке городских будней. Но прошлым мартом — десять месяцев тому назад — судьба свела их вновь. Нурдванг заказал в АО «ТРЁНДЕР-ПРИНТ» каталог-брошюру для небольшой передвижной выставки. Грегерсен поручил задание Мартенсу, и, конечно, тот не мог не спросить, как дела на Свартнаккене. Художник, шевелюра которого слегка поредела, и стала еще более серебряно-белой, ответил, что собирается на остров летом.

Мортен Мартенс отродясь не верил в знамения судьбы, но как раз в тот март он приходил в себя после развода и делал первые наметки плана. И с тех пор мысль о хижине, скрытой на необитаемом островке в устье фьорда, засела у него в мозгу.

Как только потеплеет, пора. Там он сможет скрываться и две недели, и четыре, сколько потребуется, чтоб его перестали искать.

Во вторник 26 января он сказал Грегерсену, что скверно себя чувствует и просит отпустить его домой.

— Надеюсь, ты не собираешься разболеться всерьез, а, Мортен?

— Да нет… — не так-то легко врать Грегерсону в глаза, а нужно. Чаще и чаще он выставлял напоказ верные симптомы. То просидел несколько дней за монтажным столиком, тупо глядя перед собой. Стал сдавать некачественную работу. Конечно, они заметили, что с ним что-то не так!

Он позвонил в полицейский участок из автомата в центре. Решил не рисковать лишний раз понапрасну. Но на том конце женский голос с самой естественной в мире интонацией сообщил, что паспорт господина Гюлльхауга готов.

В качестве гримерной он использовал старое место — туалет библиотеки Научных обществ. Вырядившись по всем правилам — борода, очки, шапка, — он толкнул стеклянную дверь полицейского участка и прошел к паспортному столу. Никаких подозрительных взглядов.

— День добрый!

— Я хотел бы получить паспорт.

— Фамилия?

— Гюлльхауг.

— Минуточку. — Роется в архивных карточках и стопке готовых паспортов. — Пожалуйста. Могу я взглянуть на квитанцию?

— Пожалуйста.

— Распишитесь вот здесь, под фотографией.

Служащий раскрыл свеженький паспорт и ткнул пальцем. Мартенс медленно выводил буквы и чувствовал, как страх огнем жжет пятки. Спокойно. Сосредоточься. Ты не Мортен Мартенс. Ты — Одд Кристиан Гюлльхауг, медбрат из лечебницы в Эстмарке, и каждый раз, как тебя попросят, ты обязан расписываться совершенно одинаково. Дома он долго репетировал, но в этот решающий момент сознание вдруг вышло из под контроля. Уголком глаза он посмотрел на квитанцию и вдруг вспомнил подпись до последней закорючки. Он расписался четко и естественно, с правильными завитушками на К и Г. Уф! Служащий взял паспорт и сличил обе подписи. Потом поднял голову и скользнул взглядом по лицу перед собой. Одобрительно кивнул. В этот раз можно было и не брать с собой свидетельства о крещении.

Секундой позже Мортен Мартенс превратился в обладателя нового паспорта — одновременно подлинного и поддельного, выданного властями по всей форме, хотя и полученного в результате ловкого обмана. Он небрежно сунул паспорт в карман и спокойно пошел к выходу, хотя ноги у него дрожали. Придержал дверь господину средних лет в кожаной куртке, входившему в участок. Тот дружески кивнул в знак благодарности.

Где-то я уже видел это лицо, испугался Мартенс. Но не вспомнив, где и когда, он позабыл тревогу и предался переживанию нового триумфа. Дрожь прошла, сменившись переливчатым удовлетворением. Он снова поразился, как легко все обтяпать, если с головой подойти к делу. Теперь у него два норвежских паспорта, но своим он никогда больше пользоваться не будет. Наоборот, он останется неопровержимым доказательством того, что он не покидал пределов Королевства Норвегия.

Добрый старый школьный друг Одд Кристиан, скоро тебя ждет добрая старая Англия! Я твой милосердный ангел. Я уведу тебя из психиатрического карцера в места, о которых мы вместе грезили в детстве. Я сниму шоры с твоих глаз и покажу тебе все, чего тебе в жизни не увидеть. Угощайся, Одд Кристиан, теперь тебе снова позволено отведать всего, чего лишила тебя судьба-злодейка! (Только на долю секунды устыдился: бедный, убогий недоумок.)

Во всяком случае ты должен знать: твоя горькая судьба дала разбег другому человеку, твоему заклятому другу. А это кое-что, Одд Кристиан!

Теперь оставалось только тянуть время. В начале февраля он понял, что Нильсены встревожились не на шутку. Переигрывать тоже не надо: еще осталась пара месяцев. Нужно, чтоб они просто были готовы. Когда он исчезнет, они доложат полиции, как он был угнетен все последнее время. То же расскажут и коллеги по работе. И Анита, которая почти отчаялась завязать с ним контакт. Он готов был биться об заклад, что она скоренько смирится с тем, что отец так распорядился своей судьбой. Об этом позаботится Кари. Но сама Кари — каково ей будет? Тут гадать бесполезно, он никогда не мог понять эту женщину. Если эта глупая, эгоистичная дура замучается угрызениями совести, он не будет иметь ничего против. Возможно, ей даже придется признать, что причина — в ней. С другой стороны, он несколько остыл. Его жаркая мечта о мести чуть поутихла. Он больше не считал, что она заслужила прожить остаток жизни под гнетом чувства вины; такое самобичевание могло передаться и Аните. Больше всего его занимало, как все устроится с ним самим. Нетерпение нарастало с каждым днем, тем более что солнце поднималось все выше над горизонтом.

А кругом не могли дождаться только одного — чемпионата мира по лыжам в Осло. Осталось четыре недели! Три! Две! Ни о чем другом никто не говорил. В дни соревнований половина служащих типографии собиралась пойти в отпуск и проводить дни перед телевизором в золотом хмелю. Никто не сомневался, что этот чемпионат будет для Норвегии золотым, как никогда. Сёр-Трёнделаг будет впереди, предрекал Грегерсен, и даже Мартенс не сомневался, что Верит Аунли и Оддвар Бро выйдут победителями. Но если коллеги собираются сопереживать чужим успехам, то он лично решил ВЫИГРАТЬ ЗОЛОТО САМ. Восхитительные фунтовые бумажки можно обратить во все, чего его душенька пожелает. Если б они знали, коллеги чертовы! В пятидесятый, наверно, раз от мысли о деньгах он чуть не лишился чувств. Он весело насвистывал, когда однажды вечером неожиданно напоролся в саду на фру Нильсен. Неудачно. В оставшееся время нужно удвоить внимание. Выйти сейчас из роли равнозначно катастрофе. Никто не должен говорить потом, что перед самым исчезновением он выглядел настораживающе веселым, как будто находился в предвкушении чего-то радостного.

В среду десятого февраля он получил первое предупреждение о том, что его план, возможно, не так совершенен, как ему казалось. Обычно по дороге на работу он покупал «Дагбладет» или «Верденс Ганг». Ему больше нравилась «Дагбладет», несмотря на неприлично большое количество опечаток. «Верденс Ганг» он любил меньше из-за убогого исполнения. В тот день в «Дагбладет», в статье под заголовком «ТАК МОЖНО ИЗОБЛИЧИТЬ ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКОВ» он прочитал, что на вооружение норвежских банков вот-вот поступят специальные лампы, способные выявить фальшивые банкноты, чеки и кредитки. Ими уже пользуются в нескольких европейских странах. Ламп Мартенс не боялся: с точки зрения графики его банкноты безупречны. Но он содрогнулся, прочтя о минитестерах, определяющих подлинность металлической полосы. Другими словами, в Англии надо избегать банков, в которых обмениваемые купюры тщательно проверяют. Придется пользоваться почтами и супермаркетами.

В остальном газета обсасывала мельчайшие подробности предстоящего мирового первенства. Есть сведения, что Ян Линдвал нездоров. Первые зарубежные участники уже прибыли. Осталось всего восемь дней! Семь!

ОСТАЛОСЬ СЕМЬ ДНЕЙ!

Утром в пятницу двенадцатого февраля Мортен Мартенс не предполагал, что его личный обратный отсчет начнется именно в этот день, намного раньше всех его расчетов. И он досчитает до нуля быстрее, чем за семь дней.

Обычно он не ездил на работу на машине. Вместо этого он добирался до центра на автобусе, а оттуда шел пешком до Иннхередсвейен.

Но в этот день сочился мерзкий дождик. Погода сменилась несколько дней назад; суровая зима, похоже, выдохлась. Ждавшая на приступке у дверей газета промокла. У почтальона, как всегда, не хватило времени сунуть ее в ящик. Он забрал и газету Нильсенов и повесил сушиться на перилах на первом этаже. В семь десять он, как обычно, сел завтракать. Съел два бутерброда с апельсиновым мармеладом, выпил кофе, раскурил трубку и пробежал глазами газетные заголовки: «Виллок обещает и гидроэнергию, и безопасность. Сегодня парализован весь Вердал — два дня общей забастовки дают плоды. Южный Ливан в опасности. Мы не развалим НРК, заявляет Лангшлет. Улав Яреволд вернулся из Польши: тяжелая и незабываемая поездка. Послезавтра — День матери!»

Сразу же пришлось включить дворники. Рассвело, но открывшийся вид удручал. Грязные сугробы и слякоть угнетающе действовали на психику. Даже люди, сражавшиеся в это утро с заворачивавшимися кверху зонтиками, не вызывали у него улыбки. Что, в общем, было удачно. Сегодня он решил изобразить Грегерсену один из своих самых темных дней.

Все же он не сдержал улыбки, открывая в раздевалке дверцу шкафа. На память пришло, как часто лежавшая здесь папка напоминала ему прежде обо всех опасностях затеянного им дела. Теперь все позади. Дома он сложил готовые купюры в пачки по десять штук. И спрятал их в черный дипломат.

В десять часов, во время перерыва, он устроил безобразную выволочку стажеру за плохо отлаженную машину, и все кинулись его урезонивать (в последнее время Мартенс стал таким вспыльчивым). Не прошло и часа, как он разругался с Грегерсеном из-за того, что ему подобрали бумагу не того качества. Грегерсен покачал головой и встревоженно ретировался — уже не в первый раз. В час дня в фотолабораторию с красным от возбуждения лицом вбежал Бернтсен:

— Мортен!

— Ну? — он раздраженно оторвался от машины.

— Тут такие дела… — у Бернтсена от нетерпения дрожал голос.

— Выкладывай.

— У Грегерсена человек из полиции!

— Правда?

У него помутилось в голове. Враз вернулось жжение в пятках. Полиция! По его душу? Не может быть!

Бернтсен был того же мнения:

— Небось шеф намухлевал в счетах? Я б не удивился!

— Чушь. Грегерсен святее папы римского, сам знаешь.

— Но полицейский не из уголовной полиции.

Спаси и помилуй. Внутри у него похолодело.

— С чего ты взял?

— Я видел его фотку в газете. Он вел дело Сигрид. Его зовут что-то вроде Рённеса.

— И что с того? Надеюсь, ты не такая тупица, чтоб подозревать Грегерсена в уголовных преступлениях?

— Да нет…

— Наверняка полиции просто требуется помощь в каком-нибудь деле. — Наверняка, повторил он самому себе. Это самое естественное объяснение.

Но едва Бернтсен убрался, в меньшем предвкушении сенсации, чем поначалу, как сразу вернулся страх: в каком деле полиции потребовалось содействие?

Мартенс встал, ноги тряслись. Он обязан все выяснить как можно быстрее, убедиться, что к нему это не имеет отношения. Как раз сию секунду не имело смысла уговаривать себя, что никто просто физически не мог пронюхать, чем он тут занимается. Даже фальшивомонетчик экстракласса должен быть готов к тому, что нечто неожиданное спутает его карты. Хотя ему это и не грозит.

Он чуть не бегом промчался по коридору с той стороны раздевалки и остановился у соседней с кабинетом дверью. Послышались женские голоса. Бернтсен ясно сказал — «мужчина». Он медленно открыл дверь. Фру Карлсен, стоя к нему спиной, поливала ненасытный фикус, несколько лет назад бывший жалким отростком с подоконника Кари. Конторская дама с африканской завивкой пыталась под щебетание фру Карлсен вычитывать корректуру. Ни Грегерсена, ни полицейского. Неужели дело настолько важное, что говорить о нем можно только с глазу на глаз? Значит, они спустились в столовую. В самой типографии нормально разговаривать невозможно. Он решился зайти.

— Где Грегерсен?

— У него посетитель из полиции. — Фру Карлсен быстро кивнула в сторону наборного цеха. Несколько недель назад она одарила бы его теплым взглядом, но поведение Мартенса в последнее время было свыше ее сил.

Он не колебался. Лучше покончить с этим сразу. К тому же у него к шефу миллион неотложных дел.

Верстатки чуть поскрипывали, но наборные машины стучали вовсю. На заднем плане Грегерсен рассказывал и показывал что-то незнакомцу, буднично улыбчивый. Его собеседник был в гражданском, и неожиданно визит показался не таким опасным. Никакого сомнения в том, что Грегерсен показывает гостю свое хозяйство. Черт возьми, да это же элементарно — полиции тоже нужно что-то напечатать! Бернтсену надо уши надрать. Мартенс мимо говорящих пошел к дверям машинного зала.

— Мортен, подойди на минутку!

Он остановился и обернулся.

— Познакомься с нашим гостем.

Он подошел, встретил взгляд серо-голубых глаз и выдавил улыбку. Коп с поклоном протянул ему руку.

— Кристиан Рённес.

— Мортен Мартенс.

— Рённес — старший инспектор полиции, — пояснил Грегерсен. И обратился к Рённесу: — Мартенс — наш старший печатник. Как раз о нем я вам и говорил. Если кто и сможет помочь Вам в Вашем деле, то только Мортен.

— Премного благодарен, — Рённес отпустил его руку и ищуще улыбнулся.

Мартенс едва оценил, что шеф, с которым он разругался пару часов назад, так нахваливает его постороннему. Его больше занимали рубленые черты лица полицейского. Оно знакомы ему, как и Бернтсену, по газетным репортажам или?..

— О чем идет речь? — он старался держаться как можно официальнее, профессионально корректно. К тому же именно к такой манере лежала его душа.

— Я здесь в связи с делом, которым мы занимаемся уже пару месяцев. В какой мере речь идет действительно об уголовном преступлении, мы пока не знаем, хотя многое указывает на это. Сейчас нам требуется консультация квалифицированного специалиста…

— И какой-то умник сказал им, что мы занимаемся экспертизами, — не удержался Грегерсен.

— Лучше сказать иначе — мы исходили из того, что ваша типография пользуется превосходной репутацией, — инспектор явно предпочитал манеру Мартенса. — Мы разрабатывали несколько направлений, но, к несчастью, воз и ныне там. Наша единственная надежда — помощь асов типографского дела.

— К вам поступил сигнал?

— Гм… нет. — Рённес, казалось, был приятно удивлен вопросом. — Но есть некоторые странности. Сейчас нам нужно узнать, можно ли по имеющейся у нас печатной продукции установить, где она изготовлена.

— Я подумал, что, может быть, ты, Мортен, сумеешь…

— Ну не знаю..

— Так можно это установить?

— Все зависит от того, что это за печатная продукция.

— Ваш шеф уже ознакомился с брошюрой, о которой идет речь, и утверждает, что она могла быть отпечатана в любой современно оборудованной типографии и что это будет просто гадание на кофейной гуще.

Гадание. Неожиданно Мартенс вспомнил, где он видел этого человека. Под Рождество, в киоске «Нарвесен», инспектор пытался сдать кипу карточек тотализатора. А две с половиной недели назад, в паспортном столе, он придержал Рённесу дверь. Что ни говори, Трондхейм — город маленький.

— Я ничего не могу сказать, пока не посмотрю на брошюру сам.

— Конечно-конечно. Минуточку, — инспектор расстегнул папку и стал рыться в ней. — Вот.

Трехцветная брошюра, которую протянул ему человек в коричневом костюме, оказалась его собственным изделием: протягивающие руки изможденные люди — призыв к каждому норвежцу проявить милосердие: ПОЛЬШЕ НУЖНА ЕДА.

— Каково ваше мнение?

— Так сразу не скажешь… — К счастью, он не встретился с инспектором глазами. Естественно, прежде чем что-то утверждать, он просто обязан внимательно все рассмотреть. Шок был такой силы, что он чувствовал в голове звенящую пустоту. Менее всего он ожидал увидеть свою брошюру приобщенной к уголовному делу. Глотку как будто надраили шкуркой. Если он заговорит, то обязательно даст петуха.

— Таймс, — услышал он пояснения Грегерсена.

— Таймс, — эхом откликнулся Рённес.

— Основной текст набран гарнитурой Таймс.

— Основной текст?

— Ага. Двенадцатый кегль.

— Кегль?

— Eiller Cicero, если Вам так больше нравится.

— Cicero?

Очевидно, для инспектора вся эта терминология была китайской грамотой, этим нужно воспользоваться. Странно, что Грегерсен не заметил того, с чего он бы лично начал: что заголовки набраны «Универсалью» и что… Мартенс похолодел. Теоретически элементарно установить, в какой типографии все это отпечатано — это очевидно. Но этими мыслями он не собирался делиться ни с кем.

Он дважды сглотнул и глубоко вдохнул.

Пол уходил у него из-под ног, но он заставил себя поднять голову, посмотреть полицейскому прямо в глаза и сказать:

— Это стандартный шрифт Таймс. Им пользуется множество норвежских типографий, работающих с фотонабором. То же можно сказать и о шрифте «Универсаль» в заголовках. Другими словами…

— Что?

— Мой шеф сказал — «гадание»? Это слишком мягкое слово. На самом деле вам предстоит искать иголку в стоге сена.

Он соврал так убедительно, что едва не поверил в это сам.

Самолет АЭРОФЛОТА,

доставивший советских участников на чемпионат мира по лыжам, приземлился в Форнебю накануне того дня, когда Мортену Мартенсу начало казаться, что земля горит у него под ногами.

Когда речь идет о соревнованиях такого уровня, никто не пускает дела на самотек, во всяком случае, этого не делают нации, на которых лежит груз такой ответственности, как на Советах. В этот раз хозяева составят жесточайшую конкуренцию, поэтому решающую роль играет заблаговременное знакомство с местом проведения соревнований. Лыжное руководство потребовало минимум неделю, и им пошли навстречу. Спортсменам необходимо акклиматизироваться — привыкнуть к пище, жилью, трассе. Бегуны — и мужчины, и женщины — должны обкатать лыжни Нурдмарка, а прыгуны с трамплина (которым особенно не доверяли) — попробовать тягу на двух склонах. Кроме собственно участников, в делегации было полно начальников, тренеров, секундантов, экспертов по допингу, массажистов и физиотерапевтов. Не считая журналистов и телевизионщиков.

Одного из физиотерапевтов звали Виктор Иванович Грибанов, его взяли в последнюю секунду в качестве резерва. Ни спортсмены, ни руководство толком его не знали, но он с первого момента проявил себя как в высшей степени обаятельный и компанейский парень. К тому же он говорил по-норвежски и в самолете пытался научить ветерана команды, Галину Кулакову, словам, которые могли ей пригодиться. Выяснилось, что сорокалетняя Кулакова, одна из немногих, помнит кое-что по предыдущим поездкам. Но тридцатипятилетний физиотерапевт легко обставил ее. Он признался, что учил норвежский в Ленинграде. А интерес к этому унаследовал от своего отца, который, по словам врача, в 1945 освобождал Северную Норвегию. Что касается Грибанова-младшего, то это была его первая поездка в Скандинавию.

В Форнебю их встретили представители оргкомитета и пара прорвавшихся на летное поле журналистов. Всучив цветы и игрушечных оленей — символов соревнований, устроители препроводили русское воинство к автобусам; расквартировали они их в отеле «Воксен» вместе с финнами и шведами.

Грибанова поселили с одним из массажистов, Анатолием Литвиновым, бугаем, занудой и волокитой из Минска, любившим выпить водочки перед сном и ожидавшим, что радушные варяги предоставят каждому гостю по отдельному номеру. Да, Грибанов был свойским парнем, никогда не склочничал, но он на удивление неохотно обсуждал эффективность массажа по сравнению с физиотерапией. И не интересовался ни водкой, ни женщинами. Через пару дней Грибанов осточертел Литвинову, который завязал многообещающее знакомство с одной миленькой горничной и как никогда страстно мечтал получить номер в свое единоличное распоряжение.

Неожиданно его желание исполнилось. В понедельник утром, через четыре дня после прибытия и за четыре дня до открытия, Грибанов пожаловался на страшную головную боль. Литвинов позвал старшего врача сборной. Когда массажист вернулся после завтрака в номер, Грибанов исчез. Оказалось, он подхватил какую-то серьезную инфекцию, и врач отправил его в изолятор посольства.

В «Воксене» его нельзя было оставлять, потому что он мог заразить спортсменов. Кстати, сам-то Литвинов как себя чувствует? Минский бабник поспешил заверить, что он здоров на все сто, и порадовался открывающимся перспективам.

В такси Грибанов скоренько выздоровел. Норвежцу-таксисту он велел отвести его на Драмменсвейен, 74. Здесь он расплатился и вылез. Стоя у ворот посольства в серой парке, не являвшейся частью формы советской команды, дождался, чтобы такси отъехало. Потом взял свой коричневый чемодан и пошел, но не в посольство, а вниз по Драмменсвейен. Только врач команды знал об истинной цели поездки Грибанова в Норвегию, но даже он не был посвящен в детали. Посольству же лишь была дана инструкция, что если, паче чаяния, кто-нибудь придет проведать заболевшего, им нужно отвечать, что Грибанов слишком слаб и посетителей не принимает. Другими словами, если ему придет в голову заделаться перебежчиком — милости просим. Раньше опасались выпускать из Советов такие большие команды, поскольку многие соблазнялись западной видимостью достатка и превращались в подданных других государств. Но с тех пор многое изменилось. Люди научились смотреть на два шага вперед. Грибанов был специалистом по Норвегии и не прочь пожить в стране подольше, но сбегать он никуда не собирался. Под теплым крылышком КГБ ему и в Москве жилось неплохо. Со своей подготовкой и опытом он принадлежал к тончайшей прослойке — номенклатуре — и жил хорошо и сыто. В отличие от большинства русских ни он, ни его красавица жена Лариса никогда не стояли в очередях. У них была дача рядом с Переделкино, новые «Жигули» и ярчайший символ их социального статуса: гэдээровская коляска (советские так ужасно скрипят!). Нет, покинуть родину навсегда — такого у Виктора Ивановича в мыслях не было. К тому же он искренне любил отчизну, хотя и находил много поводов ее покритиковать. Десять лет назад народ забавлялся вопросом: «Что такое квартет?» Ответ был: «Симфонический оркестр, вернувшийся с зарубежных гастролей». Теперь такие времена прошли.

Подойдя к Драмменсвейен, 106 В, Грибанов незаметно оглянулся. На улице было всего несколько пешеходов, и никто вроде не проявлял к нему особого интереса. Он свернул в ворота в высокой стене и несколько секунд спустя очутился в стенах советского торгового представительства. Мысль встретиться здесь не казалось ему удачной, потому что норвежские спецслужбы не спускали с представительства глаз. Всего десять дней назад норвежцы выслали торгового представителя Олега Докудовского и сотрудника Евгения Вопиловского за попытку подкупа работников предприятия, производящего детали истребителя F-16. Но Антон Волков из Третьего управления заверил его, что он просто заскочит в торгпредство на минутку. К тому же за пределами Воксеносена он и вовсе никакой не Грибанов: из торгпредства он выйдет с норвежским удостоверением личности.

Так и оказалось. Встретивший его человек не тратил времени на пустую болтовню, хотя и не скрывал своего любопытства. Он передал последние инструкции из Центра кодом, понятным одному Грибанову. Фотографию Грибанова он получил неделей раньше и теперь выдал Грибанову выправленное по всей форме удостоверение личности на имя Арвида П. Енсена, 1946 года рождения, что полностью соответствовало возрасту Грибанова. Адрес был Данневигсвейен, 12, Осло, 5, но туда ему ни в коем случае не нужно показываться, потому что там живут совсем другие люди — кто точно, сотрудник не знал. Вместо этого ему надлежит явиться в бани Весткантбад для получения дальнейших инструкций. Все, разговор окончен.

Арвид П. Енсен, он же Виктор Грибанов, кивнул на прощание и вышел. В бане он должен быть к десяти, так что время еще есть. Весткантбад находится тоже на Драмменсвейен, недалеко от Университетской библиотеки. Отмахав часть пути, он немного сбавил темп и решил прогуляться по Фрогнер-парку. С помощью карты, которой снабдили его товарищи из торгового представительства, он легко ориентировался, а город ему понравился. И самое приятное — несколько простых маневров убедили его, что за ним никто не следит.

Отныне он будет норвежцем — недолго, максимум две недели, потому что первого марта советская лыжная сборная покидает Осло. Все это время он собирался «проболеть» — лыжный спорт интересовал его едва ли больше, чем физиотерапия. Пожить норвежской жизнью к тому же крайне полезно — что ни говори, все его глубокие познания в норвежской жизни и менталитете теоретические.

Весткантбад обнаружилась в огромном подвале. Грибанов очутился в круглой комнате, занятой импровизированным гардеробом и окошечком кассы. Объявление на стене сообщало, что мужчины могут воспользоваться услугами комплекса по понедельникам, средам и пятницам, а женщин ждут здесь во все оставшиеся дни. Слышались отдаленное плескание, и в воздухе слабо пахло хлоркой.

— День добрый?

— Я хотел бы купить билет.

— В бассейн?

— Нет, душ и баня, если можно.

Билетерша ответила, что можно. Он получил полотенце, мыло и ключ от шкафчика и пошел внутрь здания, в полном соответствии с полученными инструкциями. Только открывая дверь кабинки, он вдруг сообразил, что говорил по-норвежски и совершенно не заметил этого.

Но когда он в душе запутался в кнопках и чуть не ошпарился, то выругался по-русски. По счастью, никто не мог его услышать. Здесь не было и намека на скученность русской бани, которую он даже любил. В России баня — важное место мужского общения, что-то среднее между финской сауной и распаренными турецкими банями. А здесь ни пообщаться, ни попариться толком. В парной он почувствовал себя больше в своей тарелке. На лавке сидел только один человек, и когда он заговорил, Грибанов оценил, что в дневное время баня — идеальное место для бесед особого рода. В Норвегии, по крайней мере.

— Вы случайно не Арвид П. Енсен?

Грибанов сел рядом и рассмотрел незнакомца. Лет на пятнадцать старше его. Толстые складки жира, белая дряблая кожа на животе. Выпуклые пуговки глаз и завитушки на затылке. Типичная конторская крыса.

— Да, случайно.

— Меня зовут Вегардсон. Директор АО «Совкупе» из Драммена. Рад вас видеть, готов к работе на общее дело.

Грибанова раздражал льстивый голосок. Общее дело, подумал он брезгливо. Ты-то деньги на этом делаешь, жертва капиталистических отношений. Лучше сразу сказать, что он не собирается трепаться с ним полдня.

— Хорошо. Если я верно понял, вы должны передать мне все необходимое?

— Точно. Надеюсь, все вас устроит, Енсен… Ведь до сих пор все было нормально?

— На сто процентов.

— А как дела в Москве?

— Все в порядке. Пожалуйста, расскажите мне все, что нужно, нам могут помешать в любую минуту.

— Вы, я вижу, человек дела. Это мне нравится.

— Приступим! Возможно, речь идет об очень важных вещах.

Вегардсон одарил его взглядом своих пуговичек, как будто хотел сказать, что Грибанов должен понимать — это своего рода игра, исполняемая для того, чтобы несколько ценителей смогли сделать на ней свой бизнес.

— Как вам угодно, Енсен. Когда вернетесь в раздевалку, не надевайте на себя ничего из своей одежды. Даже часов. Оставьте только удостоверение личности. Вы ведь его получили, да?

— Получил.

— Ловко проделано, верно? Так. Я подсуну вам чемодан. Выньте все его содержимое и сложите туда свои вещи. Потом пихните чемодан мне. В кармане нового костюма вы найдете ключ от камеры хранения на Восточном вокзале. Вы знаете, где это?

— У меня есть карта.

— В костюм также вложен старый бумажник с деньгами и разными мелочами. Квитанции, членские карточки, всякое такое..

— Да, да… — Вегардсону нет нужды пересказывать ему детали, о которых он сам просил позаботиться.

— На вокзале вы должны быть самое позднее в полтретьего. Поезда отходит около трех. Из камеры хранения заберете чемодан. Будете путешествовать с ним и с кейсом.

— Кейс? — впервые было произнесено не вполне ясное ему слово.

— Такой, вроде маленького чемоданчика. Согласно удостоверению личности вы — торговый представитель. На Западе ни один из них шагу не сделает без кейса. Но вы это наверняка знаете?

Знать-то знает. Этот странный предмет давно проторил себе дорожку в Россию. Самые захудалые аппаратчики, и те щеголяют с портфелем, который он предпочитал переводить на норвежский как папку-дипломат.

— Передатчик на дне большого чемодана. Устройство доставили вчера из Москвы со специальным курьером. Кроме того, в чемодане ваши личные вещи, туалетные принадлежности, необходимые мелочи. И водительские права, о которых вы просили. Они на имя Эйнара Стигена, но фотография ваша. Да, пока не забыл… билеты.

— Это все?

— Да вроде.

— Здорово, — вынужден был признать Грибанов. Похоже, все указания Третьего управления выполнены точка в точку. — А что предусмотрено на случай, если у меня возникнут трудности?

— Трудности? — Норвежцу слово показалось взятым из другого языка. — Честно сказать, ничего. Вы сами понимаете, никаких трудностей не может возникнуть.

— Ладно, оставим это. У меня есть номер торгпредства К тому же могу вас успокоить: я об этом позаботился.

— Енсен, вы должны вернуться в Осло самое позднее в понедельник через две недели. Если вы не уложитесь в этот срок, руководителям советской команды нелегко будет объяснить ваше отсутствие.

— Не тревожьтесь, господин Вегардсон. Вы знаете свою работу, я — свою, — голос зазвучал высокомерно. — Расскажите мне лучше об этом агенте из Трондхейма. Насколько он надежный?

— Почти на сто процентов. Я говорю почти, поскольку велосипеда он не изобретет. Но он ярко доказал, что таза у него на нужном месте. И фотоаппаратом умеет пользоваться. Честно сказать, я мало что о нем знаю кроме того, что он верно служит нам уже много лет.

«НАМ», — отметил Грибанов. Почему-то ему была неприятна такая причастность Вегардсона. Он встал с лавки.

— Вы уже уходите?

— Да, что-то здесь холодно.

— Холодно? — оторопело похлопал себя по пузу Вегардсон. — Здесь семьдесят градусов.

— Я не это имел в виду?

— А я-то думал поплавать…

— Вы сможете поплавать потом. А сейчас давайте вернемся в раздевалку и все сделаем.

— Хорошо-хорошо. — Норвежец кряхтя поднялся на ноги, и они вместе отправились в душ.

Потом Грибанов вернулся в свою кабинку. Пока он вытирался, в кабинку, в зазор между полом и стеной, втиснулся чемодан. Смехотворный способ, конечно, но он не возражал — Вегардсон просто исполнял инструкции Третьего отдела о проведении наиболее секретных операций за границей. Грибанов молниеносно открыл чемодан, выложил его содержимое на скамейку и запихал в него собственные шмотки. Потом закрыл чемодан и пихнул его обратно в щель. Ему возомнилось, что норвежец за перегородкой прошептал «Ни пуха ни пера!»

Грибанов вынужден был признать, что новая одежда была хороша без дураков. Теперь он действительно станет западноевропейцем, с головы до пят. Все, от носков до галстука, сидело как влитое и очень ему шло (все свои размеры он отослал заранее). Больше всего ему понравился костюм и пальто из полиэстера. Оба новенькие, с иголочки, и темно-синий цвет сразу пришелся ему по вкусу. То, что ему удалось рассмотреть в маленькое зеркальце, показалось ему даже слишком роскошным. Типаж выдержан точно: как раз так выглядят на последних фотографиях торговые представители солидных фирм. В кармане лежал ключ с выбитым на нем номером и потертый бумажник, как и обещал Вегардсон Он положил в него удостоверение личности и пересчитал деньги — три тысячи наличными и чековая книжка. Все в порядке, можно приступать.

Последнее знакомство с картой. Негоже Арвиду П. Енсену, фактически местному уроженцу, слишком часто пользоваться картой прилюдно. Он зазубрил названия важнейших улиц. Как выйдет, налево и по Драмменсвейен до центра. У него еще четыре часа до поезда. Потом Виктор Иванович сунул карту в карман, сдал в окошко ключ и полотенце — дама даже не взглянула на него — и вышел.

Температура была чуть ниже нуля, но солнце, показалось ему, припекало жарче, чем в Москве. Подойдя к Нобелевскому институту, он остановился перед бюстом Нобеля и оглянулся через плечо. Кроме пожилой женщины с мопсом на поводке, прохожих нет. Можно расслабиться и насладиться видом. Он рассматривал голову Нобеля. Получал ли кто из русских Нобелевскую премию? Да, вспомнил он, Сахаров, в 1975 году. Но ему не разрешили поехать за ней в Осло, потому что он предатель и создатель водородной бомбы. Чудно — в последние годы за редчайшими исключениями норвежцы раздают премии только предателям и разжигателям войн. Киссинджер, Бегин… Да и сам Нобель хорош, разве не унесло его изобретение миллионы жизней в двух мировых войнах? Грибанов еще не разобрался в этих противоречивых мыслях, когда усилием воли заставил себя идти дальше — естественно, не подозревая, что четырьмя годами раньше на этом же месте стоял норвежский предатель и думал о том же самом[7].

Миновав Королевский дворец, он стал узнавать знакомые по открыткам виды. В Студентерлюнде (кажется, это называется теперь Говорильней) вовсю копошились рабочие. Ну да, здесь пройдет церемония награждения победителей соревнований.

Соревнования. Товарищи по команде, вдруг да выбравшиеся побродить по городу, вряд ли ожидают встретить здесь отправленного в больницу физиотерапевта; они и не узнают своего доктора в респектабельном норвежском бизнесмене. К тому же вся команда тренируется в Нурдмарке — Литвинов, к примеру, сопровождает прыгунов с трамплина в Мидтстюбаккен.

Поэтому Грибанов спокойно остановился рядом с газетным киоском у кафе «Гранд» и купил «Дагбладет», «Верденс Ганг», «Афтенпостен» и «Адрессеависен». Когда он читал их в Москве, они бывали порой даже недельной давности, и впервые в жизни он держал в руках свежий номер. И почему-то тут же он вспомнил и почувствовал, что у него с утра во рту не было ни крошки. Как уверенный в себе и ценящий качество Арвид П. Енсен, он вошел в «Гранд» и заказал себе кофе с бутербродами. Он едва сдержался, чтоб не начать восторгаться быстрым обслуживанием: в Москве на это ушел бы как минимум час. Видела б меня сейчас Лариска, подумал он довольно. И кофе и еда оказались безупречны. Потом он закурил мягкие американские сигареты и огляделся. Глупо было отрицать, что он находится в богатой стран, — все были одеты красиво и по-разному, и вид у всех совершенно беззаботный. Неужто так же хорошо по всей стране? В этом он сомневался. Капиталистическая система строится на безжалостной эксплуатации большинства населения. Правда, он знал, что и картина пугающих западных условий жизни, которой потчует русских Кремль, тоже неправдива. Его занятия Норвегией говорят о другом.

Он углубился в газеты. Нужно во всех подробностях разобраться в том, чем живут сегодня норвежцы. Понедельник, 15 февраля: Оддвар Бро против формулы чемпионата? Академики требуют двадцатипроцентного увеличения субсидий к весне. (Это как?) Нарастает волна протестов в Польше: в Познани арестованы 194 демонстранта.

В «Гранде» он просидел почти два часа, а остаток времени просто бродил, рассматривая витрины. Он пересчитывал цены в рубли и пришел к обычному выводу, что, даже с учетом обменного курса, норвежские зарплаты так высоки, что товар обходится покупателю дешевле, чем в Союзе. А выбор! Лариска бы просто очумела от этих одежных магазинов. Надо не забыть потом купить ей что-нибудь.

Ровно в половине третьего он вставил ключ в замок ячейки в камере хранения, а четвертью часа позже Грибанов вошел в скорый поезд Осло — Трондхейм, неся чемодан и кейс. По-хорошему, он бы должен был лететь, но ему хотелось побольше посмотреть. Он ничем не отличался от типичного норвежского бизнесмена, если б не одно «но»: переодеваясь в Весткантбаде, он оставил себе не только удостоверение личности, но и еще одну вещь, опасную, но, может статься, незаменимую, которую он тайком вывез из Союза — пистолет. Если, против всех ожиданий, неприятель накроет его, он по инструкции должен проглотить яд. Но Грибанов собирался выжить. И при необходимости отстреливаться — от неприятеля.

Экспедиция на Гималаи

или на Северный полюс часто разбивает базовый лагерь на расстоянии последнего решительного броска от цели. Мортен Мартенс, прочитавший за эти годы без счета книг о рискованных операциях в абсолютно безлюдных местах, не сомневался, что и он должен действовать таким же образом, но внезапно включившийся обратный счет заставил его импровизировать. Вообще-то он загодя составил внушительный список всего, что необходимо заранее переправить поближе к укрытию: в перечень попало, естественно, все необходимое из провианта, одежды и утвари. Признаться, детальное продумывание снаряжения доставляло ему удовольствие. Но неожиданный визит старшего инспектора Рённеса заставил его действовать очертя голову и обустраивать базовый лагерь, почти не заглядывая в список.

Ему безумно повезло, что Рённес не сунулся в другую типографию — в Трондхейме полным-полно полиграфистов, которые легко сложили бы два и два и открыли бы инспектору глаза. И все-таки он не чувствовал себя в безопасности. Даже если он будет водить полицию за нос, Грегерсену может в любую секунду прийти в голову верная догадка, а тогда уж полиции не потребуется много времени, чтобы выяснить: «Польше нужна еда» отпечатала свою берущую за живое брошюру в той самой типографии, куда полиция решила обратиться за советом.

Рённес проговорился, что полиция не вполне уверена в том, что имеет дело с уголовным преступлением; другими словами, сегодня полиция расследует, были ли израсходованы собранные пожертвования по назначению. Существует несколько организаций и частных фирм, переправляющих деньги и продукты в Польшу, но до сих пор ни одна из них не сообщила о том, что получила средства от господина Мольтке или «Польше нужна еда». Но следствие не исключало возможности, что имеет дело с эксцентриком, скрывающим свою милосердную деятельность, — случаи такого рода известны.

Вечером Мортен возбужденно метался по квартире и собирал вещи, казавшиеся ему необходимыми для жизни в убежище. Естественно, одежда — теплая одежда. Спальник. У него не самый современный, но он же не собирается спать на улице. К тому же он не думал, чтобы художник Нурдванг всякий раз увозил из хижины постельное белье. И вообще многое в хижине наверняка есть. Как быть с едой? Разве Нурдванг не показывал, как легко решается этот вопрос на острове: закидываешь удочку едва не с порога и знай таскай рыбу? Но он на такой кормежке не проживет. Завтра, прежде чем ехать, надо закупить консервов. И еще кое-что, без чего он никак не может обойтись. Кладя очередной предмет на стол в гостиной, он отхлебывал из стакана виски. Не такими представлял он себе эти сборы — суетливые и беспорядочные. И все-таки он чувствовал пьянящую радость. Долгое ожидание истомило его. Если б можно было удрать от всего этого уже завтра!

Но нельзя. Во-первых, необходимо вернуть автомобиль. Если бросить машину на Фрейе, островитяне поставят всех на ноги и найдут его. Никто не должен догадаться, что он скрывается там; в его планы входило создать у окружающих совершенно другое мнение.

На следующее утро, в субботу тринадцатого февраля, он проснулся с начинающейся головной болью. Он вылез из кровати, проковылял в ванную и выпил две таблетки феназон-кофеина. Термометр за окном показывал два градуса тепла, небо было серым и тяжелым. Он сходил за мокрой газетой и выпил кофе. На побережье ожидался сильный ветер и дождь. Не лучшая погода для поездки, но выбора у него не было. Вчера он предвкушал, как сегодня посмотрит телевизионный репортаж из Минска с чемпионата по биатлону. Вместо этого пришлось ехать за покупками. В ближние магазины не сунешься. Продавцы запомнят, что он так мощно затоварился. Поэтому Мартенс отправился в дешевый супермаркет на Ейа — Бюннприс 600. Тут он вряд ли рисковал встретить знакомых.

Пять банок жаркого и пять риса с мясом, одного этого хватит на двадцать дней. Два кило сахара и полкило соли. Три пачки маргарина, чтоб жарить на нем рыбу. Теперь хлеб — может быть, печь самому? Справится как-нибудь. И Мартенс купил шесть кило муки и шесть пачек дрожжей. И пять кило картошки. Как-то чудно есть рыбу без картошки. Потом захватил дюжину маленьких баночек ананасов. Десять пачек табака. Щетки для прочистки трубки. Витамины и спички. Две банки джема. Что еще? Тележка и так уже полная. В кассе он выписал чек на тысячу крон; голодно не будет, и ладно. В двух бумажных пакетах он перетащил покупки в «Ладу». В багажнике лежала упакованная лодка. Матерь Божья, про нее-то он и забыл! Лодка поедет вместе со всем остальным, что он приготовил на Свердрюпевейен.

Почти в половине одиннадцатого вернулся домой, предварительно заехав в спортивный магазин в центре за рыболовными снастями. Он включил телевизор и, вполглаза следя за подходившим к концу спортивным репортажем, приступил к последним приготовлениям. Эрик Квалросс, похоже, проявил себя на лыжне волшебником, но Мартенса больше интересовало, как дела у Нильсенов. Обычно по субботам они ездили в город, и он молил Бога, чтоб и сегодня они не изменили своим привычкам. Если он начнет у них на глазах перетаскивать из машины и обратно свертки и коробки, они прицепятся с расспросами, и что б он ни выдумал в ответ, они все равно этого не забудут.

Сразу после того, как Хелль Кристиан Рике прокричал, что Квалросс стал чемпионом мира среди спринтеров, хлопнула дверь первого этажа. В окно он увидел спускающихся по дороге Нильсенов и вздохнул с облегчением — обычно они отсутствовали по два-три часа.

Он вышел и подогнал машину к самым дверям. Потом бросился к себе и стал набивать провиантом первую коробку. Еще до Рождества он раздобыл несколько особо прочных коробок из картона, пропитанного воском, и теперь упаковывался быстро и расчетливо. Заполнив коробку, он заматывал его прочным скотчем для строительных работ и заваривал узлы. По плану каждая коробка должна весить максимум десять килограмм — поскольку с ними придется таскаться черт его знает по какой непролази, они не должны быть слишком тяжелыми.

Сложив все, он на всякий случай еще раз пробежал глазами список. Елки зеленые! Вода! На Свартнаккене она будет со всех сторон, но морская вода не годится человеку. А сочащиеся в расщелинах ключи наверняка соленые. Под краном на кухне они наполнил две десятилитровые пластиковые канистры — наполнил на три четверти, памятуя о возможности замерзания. Но хватит ли этого? Он в крайнем случае может мыться в подогретой морской воде, а организму литра в день небось хватит? Черт возьми, но там же снег кругом. Снег можно собрать и растопить в печке. На худой конец как-нибудь продистиллировать….

В полпервого пополудни Мартенс уехал на Фрейю готовить базовый лагерь, и обратно он вернулся только во втором часу ночи.

В воскресенье утром он проснулся чуть не в одиннадцать, с ломотой во всем теле, но воодушевленный успехом вчерашней экспедиции — в созданном им тайнике вещи в целости и сохранности пролежат до тех пор, пока он не решит исчезнуть по-настоящему. Потом он посмотрел по телевизору, как в Минске норвежцы бьются за свое серебро в эстафете. Потом показывали «Короля Лира», но это было уже выше сил Мартенса — он отправился в город и пообедал в «Трубадуре». Там он встретил коллегу Бернтсена и разыграл перед ним подавленное настроение. Не страшно чуть переиграть, когда симулируешь депрессию.

В понедельник в типографии все шло обычным порядком — до половины второго. Когда обратный счет пошел на часы и минуты — причем грянула эта неприятность среди столь же безоблачного неба, как и три дня назад:

— Мортен! Не заглянешь ко мне на минутку? — позвал Грегерсен по громкой связи.

— Иду! — Он сидел и работал за монтажным столиком, даже не подозревая о том, что надвигалось. Он отложил пленку и встал.

Грегерсен сидел за своим столом, второй был пуст.

— Бритта у дантиста… Мортен, я тут кое-что подумал.

— Ну?

— Относительно того, что говорил этот полицейский, который был здесь в пятницу…

— Рённес.

— Сейчас мы с тобой это вместе обмозгуем. Гарнитура была «Тайм», так?

— Угу. — Пятки опять начало жечь.

— Французская Таймс.

— Не исключено. — Против его желания, ответ прозвучал сухо.

— Французская Таймс есть у нас.

— И у нас… и еще в тридцати-сорока типографиях.

— Но заголовки, если мне не изменяет память, были набраны «Универсалью».

— Да. — Он сжал и разжал кулаки.

— Существует миллион разных шрифтов. Но редко какая типография имеет в своем арсенале больше десяти.

— Я тебя не понимаю…

— Тогда задам вопрос прямо: сколько типографий имеют и французскую «Таймс», и эту специальную разновидность «Универсали»?

Мортен почувствовал, что взопрел. Грегерсен попал в яблочко.

Несмотря на занятость, он дал себе труд проанализировать проблему. Невооруженным глазом невозможно понять, изготовлен ли шрифт англичанами, американцами, немцами или французами. Но на самом деле один и тот же шрифт во всех типографиях чуть разный, в зависимости от страны-изготовителя. АО «ТРЁНДЕР-ПРИНТ» пользовалось французским «Таймсом» и английской «Универсалью», но этого практически невозможно было вычитать из текста, во всяком случае без лупы.

— Это называется сопоставление улик, Мортен, — хохотнул Грегерсен. — Нам остается только посоветовать Рённесу обзвонить типографии с фотонабором, составить список и выяснить, какие из них имеют оба этих шрифта.

«Может быть, они есть только у нас», — ужаснулся Мартенс.

Пульс колотился, как загруженная на полную мощь печатная машина. И снова ему пришло в голову, что его шеф — весельчак и человеколюб Грегерсен — теперь враг номер один. То, чего он боялся, произошло. Но как стремительно! Ему пришлось ухватиться за край стола, потому что все поплыло перед глазами. Живот сводило все сильнее и сильнее. Он летел в бездну. Мортен, ты должен выкарабкаться! Наверх, наверх — пока не скрючила судорога и не выдала тебя с головой! Это просто очередной приступ депрессии; в самом худшем случае Грегерсен удивится силе произведенного эффекта.

Но Грегерсену некогда было удивляться, он был слишком поглощен своей гениальной теорией.

— Позвоню-ка я, пожалуй, в полицию: скажу, что, возможно, загадка решается элементарно.

— Давай звони, — что еще ему оставалось сказать? Только улыбаться и поддакивать противнику.

Когда Грегерсен нашел нужный номер и взял трубку, Мортен со словами, что ему пора проверить лежащую в реактиве форму, выскочил из кабинета.

В туалете его так трясло, что он чуть не промахнулся мимо очка, когда его выворачивало. Еще пару минут он простоял согнувшись, чтобы улегся спазм. Потом уткнулся лбом в стену, не в силах соображать. Только наполнив умывальник и окунувшись лицом в ледяную воду, он почувствовал, что дрожь унимается и он постепенно приходит в себя.

А ведь все было просчитано до мелочей!

Если бы он исчез в апреле, в этом была бы виновата его расшатанная психика, для которой разлука с Кари и Анитой с течением времени сделалась невыносимой. После двухдневных поисков они бы натолкнулись на письмо, несколько слов отчаяния больной души, очевидно, лишившей себя жизни. Они начнут искать у Троллабергене, как указано в письме. Машина оставлена на проселке. Потом розыск прекратят и объявят Мортена Мартенса погибшим, тогда Одд Кристиан Гюлльхауг покинет свое убежище на Фрее и отправится в Англию. Через шесть месяцев британская таможенная служба захочет узнать, не собирается ли господин Гюлльхауг покинуть остров в обозримом будущем? Поиски загостившегося норвежца окажутся безрезультатны. После многих если бы да кабы, взаимодействуя с норвежской полицией, бобби в конце концов выяснят ошарашивающую новость: Гюлльхауг из Норвегии никогда не выезжал. Кто выдавал себя за него? Где теперь тот мистический иммигрант в очках и бороде? В Лондоне? Ливерпуле? Саутгемптоне? Британцам в жизни не догадаться, что некий Кокрейн и норвежец, имени которого им не выговорить, — одно и то же лицо. Возможно, к тому времени Кокрейн уже переберется в Швейцарию или Францию; все будет зависеть от того, как будут развиваться события..

Вот такой был план, выверенный до мельчайших деталей. Но если он осуществит его сейчас, то в качестве побудительного мотива будет фигурировать не депрессия, а то, что полиция напала на его след и собирается арестовать за аферу со ста двадцатью девятью тысячами крон. Надо ли из-за этого обстоятельства отступать от первоначального плана — хотя практически он готов эвакуироваться хоть сейчас?

Соображай быстрее, Мортен!

Эх, надо было ему улететь из страны еще в пятницу — это же ясно! Но он был одержим мыслью об отшельнической жизни, точно зашорился. Если бы Одд Кристиан Гюлльхауг вылетел в Лондон через Осло ближайшим самолетом в пятницу вечером, сейчас он был бы в безопасности…

Нет, не так все просто. Теперь полиция разыскивает не отчаявшегося суицида, а крупного мошенника. Что может быть естественнее проверки — не выехал ли он из страны по подложным документам (этот Гюлльхауг примерно одного с Мартенсом возраста, они бывшие одноклассники), выяснить, что он в Англии и пошире расставить сети — заманить зайчишку в ловушку… Значит, придется придерживаться сценария с убежищем. И чем дольше это будет тянуться, тем больше времени пройдет между исчезновением Мартенса и отъездом Гюлльхауга в Англию. Месяц или два на Свартнаккене, Нурдванг приедет самое раннее в июне — и никто не додумается связать между собой два события.

Версии самоубийства надо придерживаться жестко; никто не должен заподозрить, что на самом деле Мартенс скрывается где-то в Трёнделаге. Самоубийство — не только из-за подавленности, но и потому, что аферист понял, что попался. А денег не найдут никогда. Может, безумный Мортен Мартенс все-таки отправил их в Польшу?

Такой трезвый анализ помог. Из туалета он вышел заметно приободрившимся и пошел в фотолабораторию. От унизительной дрожи осталось только покалывание под ребрами. Как вышло, что он на несколько минут усомнился в собственном плане? Отныне запрещается терять голову, в любых обстоятельствах он не должен забывать, что план долго готовился и выверен до последней запятой, в нем учтены все возможные осложнения и способы их нивелировки. Сколько времени потребуется, чтобы старший инспектор Рённес заполучил все образцы из типографий, а потом они с Грегерсеном блеснули прозорливостью? Два-три дня. И тогда… Даже если найдутся и другие типографии, имеющие оба искомых шрифта, АО «ТРЁНДЕР-ПРИНТ» все равно окажется в центре внимания. Он почти жаждал этого. Покончить. И начать.

Мечта не замедлила исполниться.

К монтажному столику он вернулся в пять минут третьего, а в половину снова загремел голос Грегерсена:

— Мортен!

— Ну.

— Тебя к телефону.

— Иду.

Он снова отложил пленку и встал из-за стола — в последний раз в жизни, о чем Мартенс не знал. Через машинный зал и приемную в кабинет. Бритта с перманентом все еще у зубного.

— Я разговаривал с Рённесом. Он очень вдохновился, — доложил Грегерсен. — А теперь он хочет поговорить с тобой.

Мартенс взял трубку, прижал ее к уху и сглотнул.

— Да?

— Мартенс?

— Да, это я.

— Это Кристиан Рённес. Скажите, вы живете в Бюосене?

— Да.

— Ваш шеф сказал, что вы заканчиваете в четыре. Не могли бы вы заглянуть ко мне в контору по дороге домой? Я сегодня допоздна.

— Ну…

— Это ведь по пути, да?

— Да.

— Поверьте, мне очень нужно поговорить с вами.

— Хорошо. Но я вряд ли доберусь до вас раньше пяти. К концу дня бывает много работы.

— Это неважно. Значит, я жду вас. До свидания.

— До свидания.

Он положил трубку и повернулся к Грегерсену. Он чувствовал себя глыбой льда — уже натренировался принимать удары судьбы спокойно. Даже сумел достать трубку и набить ее табаком, естественно и расслабленно. И все время глядя Грегерсену в глаза. Но сказанного нельзя было не понять. Я ЖДУ ВАС. Полицейский почти у цели. Инспектору остается только деликатно завершить операцию. Слава Богу, что готово укрытие!

— Он хочет поговорить с тобой, если я верно понял.

— Совершенно верно.

— Но ты не должен так пасовать перед полицией.

— В каком смысле?

— Ты выражался так изысканно!

— Это с непривычки. Я…. — Он почувствовал, что свело мышцы лица. Но все-таки выдавил улыбку. И раскурил трубку.

Грегерсен поспешно улыбнулся в ответ.

— Ты сказал, что вряд ли успеешь раньше пяти. Я не хочу, чтоб Рённес поломал тебе весь день. Давай отправляйся прямо сейчас, тогда будешь дома в обычное время.

— Превосходно. Я как раз собирался попросить тебя об этом… Я потом отработаю.

— Вот еще! Если мы поможем им в этом деле, типографию ждут известность, а это дорогого стоит. Представь, с какими заголовками выйдут газеты!

— Да уж. — На этот раз он не улыбнулся.

— Мортен, ну как ты вообще?

— Так себе.

— То черная полоса, то белая?

— Именно.

— Тебе нужно почаще бывать где-нибудь… общаться с людьми.

— Нужно.

— Такая нелюдимость только вредит. Как говорится, жизнь продолжается.

— Гладко было на бумаге… — он попятился к двери. — Спасибо тебе, что ты всегда был так внимателен ко мне, — и напоследок, уже закрывая дверь, — но вряд ли меня хватит надолго.

У него не хватило сил досмотреть, какой эффект произвела его реплика, да и не хотелось.

Через три минуты он распрощался с типографией навсегда. Планируя операцию, он и радовался этому расставанию, и грустил. Он рисовал себе сентиментальную церемонию: вот он медленно обходит машины и аппараты, ласкает взглядом свои наиболее удачные творения, запоминает звуки и вдыхает запахи, которые никогда больше не будут щекотать ноздри. Он не брался предугадать свое поведение в такой момент. Может, и лучше, что пришлось сматываться в спешке, без размышлений.

И все-таки было так чудно сбегать по лестнице и знать, что он никогда больше не вернется сюда. Ни прощального кивка Бернтсену, ни дружеского взгляда в сторону фру Карлсен. Просто накинул пальто и — вперед. Хватанул первое же такси. Потому что время поджимало. Счет пошел на часы и даже минуты — вот и решится, быть ему или не быть.

В три часа пять минут Мартенс вылез из такси на Свердрюпсвейен; именно в эту минуту от столичного Восточного вокзала отошел Доврский экспресс, среди пассажиров которого был и некий Арвид П. Енсен.

Дома Мартенс первым делом изучил расписание судов компании Фосен Трафиклаг.

Расписание «Скорого рейса» он знал назубок, но на всякий случай решил перепроверить. Он быстро обшаривал глазами страницу за страницей. СКОРЫЕ РЕЙСЫ ТРОНДХЕЙМ — СУДА. ПОНЕДЕЛЬНИК. Пальцы задрожали. ОТПРАВЛЕНИЕ ИЗ ТРОНДХЕЙМА: 17.15. ПРИБЫТИЕ В СИСТРАНДА: 19.55. Все верно! Через пятнадцать минут после того, как старший инспектор Рённес начнет тихо недоумевать, куда подевался Мартенс, последний покинет город.

Он открыл стенной шкаф и выложил на стол черный дипломат. На всякий случай быстро осмотрел деньги. Естественно, все в полном порядке. Про его «халтуру» экстра класса не знает никто. Потом сунул в бумажник все необходимое: паспорт на имя Гюлльхауга, банковскую карточку и удостоверение личности Кокрейна, всю наличность в кронах, свидетельство о крещении Гюлльхауга и незаполненные свидетельства, которые скорей всего никогда больше ему не пригодятся. Бумажник раздулся, как сверток с завтраком, и паспорт пришлось положить отдельно. Что еще? Туалетные принадлежности. Так, мыло и полотенце уже в укрытии. Он сбегал в ванную за зубной щеткой, пастой, бритвой и помазком. Захватил и дезодорант. Уезжая с Фрейи, Гюлльхауг обязан иметь подобающий вид — отправляющийся в Англию пассажир не должен выглядеть как одичавший отшельник. Не забыть расческу и зеркало! Пластырь, таблетки, иголка с ниткой.

Он скользнул глазами по семейной фотокарточке в прихожей — Анита, Кари и он — в стекле и рамке, сделанной четыре года назад. Самоубийца никогда не заберет с собой то, что страстно ненавидит. С этим фото его связывает слишком много тяжелых воспоминаний. Хватит карточки Аниты, которую он носит в бумажнике. Анита… Анита… Как она все это переживет? Не будут ли ее третировать в школе за то, что ее отец нагрел поляков на сто двадцать девять тысяч? Нет, нет, с однокашниками все обойдется. Но как сама Анита? Поймет ли она когда-нибудь, что объяснение надо искать в том аду, которым была его жизнь в последние годы? Нет. Кари уж поставит все с ног на голову. Она позаботится, чтобы Анита не тосковала по нему. Может, так оно и к лучшему… Гнать все неприятные мысли, гнать от себя. Так, личные вещи. Есть ли у него действительно что-то сокровенное, потеря чего огорчит его? Нет и еще раз нет! И хватит транжирить время на пустяки! Подгоняемый ощущением, что забыл что-то важное, он снова метнулся к платяному шкафу. Точно — там лежали накладная борода, очки и вставная челюсть, весь полагающийся по роли костюм. Теперь рюкзак, бутылочного цвета. На дно, к спине, сунул кейс с деньгами. Рюкзак пришлось полностью расшнуровать, иначе не помещалось. Весь маскарад в левый боковой карман. Теперь мешок с одеждой Гюлльхауга — костюм, рубашки, галстук, перчатки, пальто и ботинки. Все куплено на распродаже и не похоже на одежду, которую любит он сам. Его отродясь не видывали в бутылочного цвета костюме и сером пыльнике. Когда он запихал все это, рюкзак оказался набит под завязку.

Времени — без двадцати пяти четыре. Превосходно. Остается только переодеться в спортивный костюм. Он скинул пиджак и брюки и натянул теплое исподнее с начесом, темно-синие бриджи, лыжный полукомбинезон, свитер и аляску. Еще один свитер — под клапан рюкзака. На ноги резиновые сапоги. Варежки и шапка. Ночью ему нужно будет чем-то согреться. Он сделал бутерброды, налил термос, сунул его в правый карман рюкзака. Без десяти четыре. Остается только письмо. Несколько поспешных бессвязных слов. Сейчас он был как раз в подходящем состоянии, слова находились сами собой. Потом он сунул в мешок пиджак, брюки и пальто — одежду, в которой он был на работе, нельзя оставлять в квартире, иначе кто-нибудь что-нибудь заподозрит. Мартенс надел рюкзак. Вернулся в гостиную и положил на столе письмо. Все, можно уходить. Времени на ностальгическое прощание не осталось. Четыре ровно. На все про все сорок пять минут.

Он открыл дверь и вышел в прихожую. Неслышно вытащил ключ и опустил его в карман. Три шага до лестницы. Какой-то шум на первом этаже. Из своей двери показалась фру Нильсен, таща полную охапку половичков. Чтоб ей! Он вжался в дверь. Не может же он у нее на глазах выйти из дому в спортивной одежде и с рюкзаком за спиной. Самоубийцы вряд ли ведут себя так. Сколько эта дура собирается тут торчать?

Пух-пух-пух!

Секунды тянулись, выматывая кишки. Стоп-машина!

Не хватало только, чтоб все провалилось из-за идиотского выбивания ковров! Однако нечего и мечтать проскочить мимо нее с рюкзаком незамеченным. У фру Нильсен не глаз, а рентген.

Пух-пух-пух!

Он был не в состоянии оценить комизм ситуации. И искренне ненавидел семидесятилетнюю перечницу, сохранившую такую недюжинную удаль. Мартенс посмотрел на часы. Семь минут пятого. Снова какой-то шум на первом этаже. Черт возьми, неужто и сам Нильсен спешит на подмогу? Он содрогнулся, когда прямо под ним зазвучало: «Биргитта, тебя к телефону!»

Постукивание прекратилось. Входя в дом, фру Нильсен спросила: «Кто звонит?»

«По-моему, Соня… Слушай, оставь ты эти половики, я ж сказал, что допью кофе и выбью».

«Ну хорошо, хорошо…»

Дверь на первом этаже хлопнула. Мортен вздохнул поглубже и стал спускаться по лестнице. Он не был уверен, что Соня — эта та дама вечно в шляпках, но твердо знал, что он в неоплатном долгу перед позвонившей женщиной. Он выскользнул из дверей и метнулся к машине. Мешок с барахлом вперед, рюкзак на заднее сиденье. Все, можно включать зажигание.

Спускаясь по Свердрюпсвейен, он слышал глухие удары. Билось его сердце. Странно, что оно вообще не остановилось. Руки холодные и занемевшие, но спина взмокла от пота. И тем не менее его переполняла радость. Он почти у цели. И никто больше не сможет ему помешать. Никто!

Еще через десять минут он спустился по Сёндрегате, миновал мост и свернул влево мимо вокзала. Поехал вдоль Канала и пакгаузов, по правую руку ветвились железнодорожные пути. Потом узким туннелем под пакгаузами — на Браттера. Но тут, вместо того, чтобы поехать дальше на восток вдоль складов, он резко крутанул направо через разделительную полосу и поставил машину прямо над туннелем. Мартенс заглушил мотор и минуту просидел неподвижно. Он был совершенно один в трех метрах от парапета. За ним — мол и фьорд. Вроде начинает темнеть?

Во всяком случае, накрапывало и дул сильный ветер. Пре-вос-ходно. В такое время пешеходы не стремятся сюда, как мухи на сладкое.

Нужно только выкроить момент, когда никто не будет проезжать мимо. Он открыл бардачок и достал фонарик. Права и техпаспорт он оставил — и самоубийце, и Гюлльхаугу они как рыбе зонтик. Как быть с ключом зажигания? Если оставить, машину могут случайно угнать какие-нибудь юнцы, а это не входит в план. Следы Мортена Мартенса должны обрываться здесь — у парапета, над стремниной. По привычке шофер запирает машину и сует ключи в карман. Такое действительно может случиться с самоубийцей. Он открыл дверь со стороны Канала и вылез из машины с тюком одежды. Потом вытащил рюкзак. Фонарик сунул в кармашек к термосу. Потом обежал «Ладу» и запер все двери. Все-таки несколько тысяч Анита за машину получит. А за квартиру на Свердрюпсвейен и того больше. Да кое-что на счету. Кари ни полушки не достанется — это было оговорено при разводе. В оставленном на столе письме он напомнил, что все оставляет Аните.

Он повернулся к воде и кинул в нее ключи. Если водолазам повезет, они их найдут. А труп нет, унесло течением.

Мартенс пригнулся за машиной. В ту секунду, когда из туннеля вынырнул грузовик, загрохотал маневренный паровоз. Локомотив пошел к Скансену, грузовик затарахтел вдоль по набережной в противоположную сторону. Из свидетелей остались слюнявые волны да молчальник Монастырский холм.

Мартенс медленно поднялся. Надел рюкзак, взял мешок с одеждой и осторожно пошел по гололеду наискосок. Перебежал мостовую и пошел через туннель по узенькой полоске тротуара. Волны на той стороне канала росли на глазах. Ни одна машина не встретилась ему в туннеле. Он шел быстро, но не бежал. Скоро он смог уже рассмотреть цифры на часах вокзала. Без десяти пять. Появился народ. Кончился рабочий день. Двери разъехались, Мартенс вошел в вокзал. И заспешил в мужской туалет.

Пять минут спустя оттуда же вышел Одд Кристиан Гюлльхауг. Он тоже был одет по-спортивному, навьючен рюкзаком и нагружен пластиковым пакетом, но от Мартенса его отличало более округлое лицо и низкий лоб. Не говоря уж о том, что он носил бороду и очки.

Гюлльхауг пересек зал и подошел к киоску «Нарвесен», где отоварился тремя детективами и газетой «Верденс Ганг». Чтение он сунул в пластиковый мешок. Потом заспешил на выход, к воде. В толпе он увидел знакомое лицо, шофера, раньше работавшего в АО «ТРЁНДЕР-ПРИНТ». На всякий случай Мартенс на секунду задержался у табло прибытия и отправления поездов. Потом шагнул на улицу.

Длинная пристань компании «Фосен Трафиклаг» растянулась прямо напротив вокзала. Гюлльхауг зашел в административное здание и купил один билет до Систранда. В пять часов две минут он поднялся на борт одного из судов «Скорого рейса» и уселся на свободное место в глубине салона. Он поставил рюкзак между ног и раскрыл газету: приверженец здорового образа жизни, видимо, озабоченный тем, какие семена разумного и вечного готова сервировать ему «Верденс Ганг» 15 февраля 1982 года.

Спустя тринадцать минут, как всегда точно по расписанию, ракета отвалила от причала и скользнула в Канал, а когда вышла во фьорд и оставила город позади, прибавила ходу. Мужчину в аляске и бриджах поездка не интересовала. Когда на фьорд стала опускаться темнота, он отложил газету и принялся за детектив. В Брекстаде примерно треть пассажиров вышла. Ракета теперь бороздила Крогвогфьорд курсом на Фьяллвярэй; мимо Стурроссена; волна усилилась. От Кнаррлагсюнда, где на берег сошли еще несколько человек, судно домчало до Систранда за полчаса. Ракета шла дальше, до самой Маурсюндвяр и Сулы, но человек в спортивной одежде сошел здесь, как и большинство пассажиров — горстка людей, которым надо было в разные концы Фрейи.

Рядом с причалом Систранда, где с неба сочился дождь вперемежку с грязью, сиротливо поджидали два автобуса. Было уже восемь, и Мартенс сел в тот, на котором было написано «Стурхаллерен». Если верить расписанию, он идет до самого Титрана, когда находится желающий тащиться в такую даль.

Шофер подтвердил это, не выказав никакого неудовольствия; да и две дамы средних лет собрались туда же.

Автобус покатил на юго-запад; вот миновали уже и Флатвал, а пассажиров не прибывает. Поездка тянулась полтора часа, и, кроме нескольких огней вдали, ничего интересного не встретилось глазу. Дождь хлестал по стеклам, и мужчине в спортивном костюме постепенно расхотелось вылезать из автобуса. Почти полностью пустой, теплый салон был, видимо, его последним контактом с цивилизацией.

Он мог бы попросить шофера высадить его у поворота на Хьервогсюнд, но решил не делать этого. В памяти у всех должна остаться только необходимая малость. Лучше сделать вид, что он едет к кому-то в гости; Титран по здешним меркам крупный центр, мало ли какие дела могли позвать сюда.

По обеим сторонам дороги встали дома. Автобус миновал школу и остановился неподалеку от магазина. Мартенс пулей вылетел из автобуса, предоставив дамам делать это с чувством и расстановкой. Дождь прекратился, но немилосердно задул ветер. Мартенс пошел по дороге в обратном направлении, надеясь, что никто не обратит на него внимания. Человек с рюкзаком и мешком должен быть здесь самым заурядным зрелищем. Но до самого поворота ему никто не встретился. Чтоб ничего не напутать, пришлось осветить указатель фонариком: Хьервогсюнд 2. Мартенс свернул с шоссе и пошел чуть влево, к северу, по узкой проселочной дорожке. Осталось найти место, где он в прошлый раз ставил машину. Он шагал во мрак, подталкиваемый в спину порывами ветра. И вдруг согрело радостью — он больше не Одд Кристиан Гюлльхауг, а опять Мортен Мартенс, гениальный аферист, проделавший самый ловкий в современной истории номер с исчезновением. Его еще ждут несколько утомительные испытания, но зато потом уж за все воздастся сторицей.

Всю дорогу он считал про себя шаги: полтора километра — это приблизительно две тысячи шагов. Но теория и практика суть вещи разные. Вдруг впереди забрезжил слабый свет, огни одного из немногих на Хьервогсюнде домов. Похоже, он проскочил. Прошел ту маленькую боковую дорожку, на которой в субботу оставлял машину, и не заметил. Она спускалась в ложбинку. И где красные огни радиомачты, которую он, кстати, не помнит по 1977 году?

Он повернул голову влево, подставив лицо дождю и ветру. И почему ничего не видно?

Очки, понятное дело, запотели. Теперь они только мешаются. Он скинул с плеч рюкзак, отлепил бороду, снял очки и вынул ненавистную гадкую челюсть. И сразу увидел два красных пятна, одно повыше другого. Да, он спустился слишком близко к морю.

Две минуты спустя он добрался до низинки и отыскал тропку. Хоть он и включил фонарь, идти к месту стоянки автомобиля пришлось практически ощупью. Никаких следов на чуть припорошившем снегу. Теперь надо найти «лагерь». Повезло с этой мачтой. По ней Мартенс определял направление. Сейчас чуть правее, примерно метров триста от тропинки. По первоначальному плану он собирался припрятать все это гораздо ближе к воде, да времени не хватило. Позавчера надо было успеть на последний паром, а он и так выдохся, перетаскивая по этим буеракам тяжелые тюки, да еще в темноте. Пришлось несколько раз бегать взад-вперед, к тому же чуть не каждый раз блуждать. Попробуй сориентируйся на таком унылом однообразном ландшафте. Интересно, как далеко он от воды сейчас и какие сюрпризы приготовили ему эти буераки напоследок? Напрямки вряд ли больше трехсот метров, но он не может подходить близко к домам. Нет стопроцентной гарантии, что все обитатели Хьервогсюнда сидят по домам и млеют от «Семейного кино по понедельникам».

Он двинулся в путь. Пока он в низине, никто не заметит свет его фонарика. Снег лежал отдельными проплешинами. В субботу Мартенс, чтоб не оставить следов, обходил их стороной, и сейчас тоже. Если и дальше будет такая теплынь, то нежданно засыпавший Фрейю снег стает за несколько дней. Хотя погода может опять поменяться. Он помнил некоторые камни, выступы, но ориентировался прежде всего по мачте. Что, черт возьми, он бы без нее делал?

Мартенс снова считал шаги — от тропки до тайника порядка четырехсот. Дойдя до трехсот семидесяти, он прищурился и стал озираться, скользя лучиком по выступающим ребрам гор и оазисам из мха, вереска и снега. Медленно, чуть нерешительно Мортен крутился вокруг своей оси. Надо же так безукоризненно замаскировать тайник, что потом сам не можешь его найти… А вот тот валун, это не?..

Именно. Это был он. Беглец чуть не завопил от восторга. Но сдержался и только тихонько присвистнул. Он обошел камень и нашел лаз с тыльной стороны, который он прикрыл камнями. Мартенс наклонился и вытащил парочку из них. Посветил фонариком. Все на месте — шесть перетянутых скотчем ящиков, лодка и две канистры с водой.

Что чувствовали Руалд Амундсен и его парни, когда они, покорив Северный полюс, добрались наконец до базового лагеря, Мартенс точно не знал, но с трудом мог себе представить, чтоб они ликовали сильнее его. Сейчас, здесь, в темноте, он снова получил в свои руки то, без чего в данный момент никак нельзя было выжить. Все идет по плану. Накрапывало, но не сильно, во всяком случае, насквозь он не промок. Другое дело — ветер, он пробирал до костей, и Мартенс почувствовал необходимость спрятаться на ночь под крышу. Никакого походного опыта у него не было, но он знал зато, что люди могут умереть от переохлаждения даже при нулевой температуре.

Наручные часы показывали половину одиннадцатого. Интересно, его уже ищут или старший инспектор Рённес решил, что он явится к нему завтра утром? Это зависит от того, сколько и чего Рённес против него накопал. По большому счету все это его уже не интересует: он вне пределов досягаемости. И городские новости занимают его лишь постольку-поскольку.

Вообще-то он собирался перетаскивать свои тюки на берег по одному. В десять ходок, потому что у него как раз десять вещей плюс пакет с одеждой. Но в темноте и незнакомом месте надежнее, видимо, двигаться короткими перебежками, чтобы по возможности все вещи были в куче.

В первый заход он взял рюкзак и одну из канистр с водой. Посмотрел на красные огни мачты и прошел тридцать шагов в направлении север-северо-запад. Перед ним вздыбилась небольшая горка, которую предстояло преодолеть. Он надеялся, что после нее склон полого спустится к воде. Он положил вещи, повернулся на сто восемьдесят градусов и опять отсчитал тридцать шагов — чуть не влетел в валун. Похоже, идея поэтапного передвижения оказалась верной. Может ли он утащить за один раз две коробки или надорвется? Сделав несколько ходок, он пришел к выводу, что должен носить по одной вещи.

Двигаясь таким макаром примерно час, он услышал шум моря, но еще где-то далеко вдали. Руки уже отваливались, и не хватало дыхания. Дождь усилился. Ветер не налетал порывами, а дул непрестанно — холодный и пронизывающий. Теперь это стало более ощутимо, потому что и аляска, и галифе пропитались влагой. Впервые промелькнула страшная мысль — а одолеет ли он это вообще?

Но он снова взялся за дело, и стало лучше. Следующие метров двести оказались пологой вересковой пустошью, и теперь он оставил мачту позади и слева. В противоположной стороне никаких огней не было — то ли дома скрывала горка, то ли все уже улеглись. Во всяком случае, можно без опасений включать фонарик. Но все равно надо жалеть батарейки, он не помнит, в какой ящик пихнул запасные. Вперед-назад, вперед-назад, в скучном ритме, к тому же слишком изнуряющем, чтобы действовать усыпляюще. Болели плечи, но бодрило сознание того, что шум моря все ближе.

Покончив с очередным этапом, он всякий раз включал фонарь и пересчитывал тюки, поскольку посеять что-нибудь в пути было смерти подобно. Потом принимался таскать дальше. Когда темноту прямо перед ним разрезал белый свет, он буквально остолбенел. И стал тихо ждать, затаив дыхание. Свет появлялся и исчезал в неторопливом, пульсирующем ритме. Господи, это же прибрежный прожектор, который им показывал Нурдванг. В дневное время просто белый помпончик на одной из шхер к востоку от Свартнаккена. Осталось чуть-чуть!

А где же огни Шлетрингского маяка? Он крутанулся на месте, но увидел снова только радиомачту. Наверно, гора на которой стоит мачта, загораживает от него маяк. Во всяком случае, какое-то марево освещает ему путь все время, не то бы он давно свернул себе шею.

Он подхватил коробку и начал один из последних этапов. Раз-два-три-четыре (неожиданно под ногами оказался скалистый склон) пять-шесть-семь…. Он резко затормозил и попятился, скорее почувствовав, чем увидев, что гора обрывается в никуда. Поставил коробку и посветил фонариком перед собой. Еще бы два метра — и он сорвался в пропасть. На подгибающихся ногах он приблизился к обрыву. До камней внизу не более четырех-пяти метров; но и это могло означать конец. Мортен представил, как он искалеченный тыркается внизу, шаря по камням разбитыми окровавленными руками. Он перенапрягся, таская тяжести, и потерял бдительность. Нужно решительно взять себя в руки!

Мартенс поводил фонариком. Под ним виднелось что-то коричневое, а еще ниже — глянцевое. Он у цели! Это пролив, петляющий меж холмами.

Море лежало неправдоподобно тихое — естественно, ветру негде разогнаться между материком и грядой островов. Переплыть будет несложно. Он не собирался обходить острова кругом, достаточно просто высадиться на Свартнаккене. Лучше он там побольше поломается, перетаскивая вещи. Хотя он продрог так, что клацал зубами, внутри разлилась теплота. Остается только найти удобный спуск к воде.

Он посветил фонариком влево. Всего в нескольких шагах вниз стекал желобок, естественная расселина в горе, спустить по которой вещи — плевое дело. Он положил фонарик так, чтобы тот освещал верхнюю часть желоба. Потом взял коробку и осторожно полез вниз, спиной к морю. Гора была мокрая и скользкая, но не такая скользкая, как коричнево-желтый взморник. Мортен оступился и выронил коробку. Она застряла в расщелине, но сам он полетел вниз, сапоги плесканули о воду. Ему удалось вовремя затормозить, но все-таки он зачерпнул воду сапогами. Чертыхаясь, он полез обратно. Снова замечтался, поделом ему.

Ему удалось развернуться. Он сел на коробку, стащил с себя сапоги и вылил из них воду. Черт его задери. До сих пор хотя бы ноги были в тепле, но после такого купания в ледяной воде все станет гораздо хуже. Теперь он дрожал всем телом, хоть и был укрыт от ветра. Ему удалось натянуть сапоги и подняться на ноги. Он поискал, обо что бы упереться. И по тому же желобку вылез наверх. Положил фонарик иначе, чтобы лучше освещал низ расщелины. Стало ясно, что места для всего скарба внизу все равно не хватит. Значит, в первую очередь надо спустить лодку, надуть ее и уже на нее грузить вещи.

Когда он шел к вещам, в сапогах хлюпало. Он потащил за собой лодку, поднимать ее не было сил. Добравшись до расщелины, он распластался на ней и нашел опору для ноги. Потом медленно скатился вниз, увлекая за собой лодку.

Все сошло прекрасно, правда, квадратный мешок пару раз застревал. Когда правый сапог уперся во взморник, он остановился. То, чему предстояло стать лодкой, спокойно лежало рядом с коробкой. Он осторожно полез наверх за фонарем. Небо теперь сочилось не дождем, а изморозью, которая царапала кожу, как наждак. Перчатки отсырели, пальцы занемели. Они сжались на ручке фонарика. И Мартенс стал спускаться обратно. Осветил пакет с парусом. «ВЕРХ» было написано черным по красному. Это не имеет никакого значения, заверил его продавец. При надувании лодка автоматически поворачивается на нужную сторону. Но можно ли надувать лодку на суше? Опустить на воду тяжелый сверток он тоже не решался — если он сразу не совладает с баллончиком, лодка наверняка утонет. В кино и в руководстве по пользованию такие мелочи устраиваются до боли легко. К тому же он не большой знаток тонкостей морской науки. Правда, продавец утверждал, что лодка дуракоустойчива. Он посветил на шнур. «ДЕРНУТЬ ЗДЕСЬ. PULL HERE». Он полуопустил лодку в воду и изо всех сил потянул за шнур.

Пуууууух!

Впечатление было такое, будто огромный кит неожиданно вынырнул из воды, чтобы продышаться. И красный сверток стал пухнуть в объятиях Мартенса. Пришлось даже дать ему тумака, чтобы красный не наваливался на живот всей тяжестью. Бесформенная груда превратилась в широкую гондолу, уверенно легшую на воду. За неправдоподобно короткое время Мартенс получил полностью оснащенную лодку, с веслами и навесом.

Это вернуло ему силы и уверенность, помогло забыть, как он промерз. Осталось только поднять на борт багаж — и можно отплывать. Он привязал лодку к камню и взвесил на руке коробку, которая уже лежала в лодке. Без сомнения, все поместится, лодка рассчитана на четырех человек.

Интересно, сколько времени он лазил туда-обратно, пока спустил весь багаж — десять минут или полчаса? Задним числом он не мог сообразить, но пришел в ужас, поняв, что времени десять минут третьего. С проселочной дорожки он сошел четыре часа назад.

Он аккуратно перелез в лодку, сдвинул в сторону навес и угнездился на узкой скамье, предназначенной для гребца. Весла на воду! Прощай, цивилизация! Только взмахнув веслами, он понял, как одеревенело тело. Обе коленки расквашены. Дыханья не хватает. Заледеневшие руки и ноги. Мокрый почти насквозь. Но близость цели гнала его дальше в темноту. Сперва через канал, к «изнанке» холмов. Мелкий барашек осложнял маневры. Зато у корабля был легчайший ход. Канал он одолел в двадцать — тридцать гребков. И, не успев охнув, уткнулся в берег.

Но высаживаться на берег здесь глупо. Насколько он помнил, хижина Нурдванга отстояла от прожектора в шхере изрядно. Он попробовал плыть кормой вперед, до смерти боясь впаяться во что-нибудь. Время от времени он поднимал фонарь и освещал путь. Но видно ничего не было, только горы, взморник и вода.

У него опять застучали зубы, навалилась усталость. Попробовал считать гребки, но тут же сбился. Помнил только, что дважды доходил до двухсот пятидесяти. Холмы, мимо которых он плыл, оказались довольно протяженными. Но, видимо, узкими, потому что звук бьющихся о них с той стороны волн заглушали дождь и ветер. Хижина тоже на другой стороне, но он боялся заплывать так далеко: не надеялся справиться с управлением в неспокойном бурунном море. К тому же тогда, летом, море блестело. А сейчас ни зги не видно.

Вроде он уже достаточно отошел к востоку?

Увидев слева, низко над землей, всполохи, он понял, что это должен быть Шлетрингский маяк. Стоп машина. Он чувствовал, что это как раз нужный холм — Свартнаккен. Здесь еще такой маленький проливчик направо? Трясущимися руками Мартенс поднял фонарик. Лампочка садится, или просто его глаза подводят? Но все-таки он разглядел: верно, справа бухточка. Он свернул в нее, а дождь сыпал на лицо, плечи, колени. Потом он вытащил весла и снова взялся за фонарик. Здесь вроде можно сойти на берег. Он так закоченел, что с первой попытки и не встал. Но потом заставил себя, несмотря на внутреннее сопротивление. Да, это место он узнал. Вроде Нурдванг называл его Свинячьей бухтой?

Намотав на руку трос, он полез на берег. Там оказался пляж, и Мартенсу удалось вытащить лодку на сушу. Казалось, его шатает ветром, но он сумел-таки, под чавканье взморника, втащить вещи на гору. Больше всего Мартенсу хотелось лечь и не вставать, но он отчаянно боролся с этим желанием.

Он стал прыгать, приседать, боксировать невидимый прямоугольник, и это помогло. Он немного пришел в себя. Тело отогревалось — спина, руки, ноги. Потом он присел, спрятался от ветра.

Он пил прямо из термоса и чувствовал, как тепловатый кофе течет по подбородку вперемешку с каплями дождя. Надо же было не дотумкать взять с собой дождевик! Но все-таки он у цели. Он смог!

Когда холод снова стал подбираться, Мартенс встал на ноги и включил фонарик. Теперь он должен спуститься на ту сторону и найти хижину. Это не может быть далеко, потому что когда он вылез на гребень скользкого склона, его буквально оглушил шум волн. И подмял под себя жуткий ветер. Он шел согнувшись, закрыв руками нос и рот, чтоб как-то дышать. С этой стороны склон оказался просто катком. Он споткнулся и повалился на колени.

В первый раз Мортен Мартенс действительно испугался. Нет, так дело не пойдет. Даже если он доковыляет до моря, хижина может оказаться метрах в двухстах как в ту, так и в другую сторону. Единственный разумный выход — дождаться рассвета. Он дополз обратно и провел хилым лучиком по лодке и коробкам. В какой из них спальный мешок? Если он его найдет, можно укрыться под навесом в лодке и сохранить тепло. Он попробовал разыскать это, поднимая тюки по очереди. Но благодаря его гениальной прозорливости все коробки были одного веса. Тогда он стал действовать на ощупь, вспомнив, что переложил спальником какие-то консервы. Наверно, здесь, вроде что-то мягкое… Закоченевшие пальцы не могли совладать со скотчем. Наконец он рванул и выдрал клок.

По счастью, он не ошибся. Он вытянул спальник, звякнули банки. Еще немного попрыгать, чтоб разогнать кровь. Он и сам понимал, что прыгает, как рахит, прыжки походили на тур медленного вальса. Он запихнул спальник под навес. На дне лодки перекатывалась вода, шут с ней. Когда он опять нагнулся, чтобы влезть в лодку, из кармана вывалился фонарь. Потом, попробовав его зажечь, Мартенс обнаружил, что и стекло, и лампочка разбились. Все равно, через три часа рассветет.

Но мерз он нещадно, часто высовывал голову и с надеждой смотрел в черное небо. Странным, необъяснимым образом он почувствовал, что дождь прекратился. Стоило ему минуту полежать спокойно, его начинал колотить озноб, как при температуре. Время тянулось омерзительно медленно.

Прошла вечность тьмы, и он увидел просвет на востоке. Вылезя чуть позже из лодки, он прочувствовал, каково приходится подагрикам: прямо он шел с огромным трудом. Тело вышло из повиновения. Грыз голод, еще более страстно хотелось очутиться в тепле. Он взобрался на отполированную гору и увидел вдали, где бились о берег волны, белую полоску. Да, этот пейзаж что-то напоминает ему. Там ниже и правее…

Перед последним решительным броском он выждал минут пятнадцать — чтоб совсем рассвело и не было риска свернуть себе шею в расщелинах. Потом вышел к морю. Этот маленький пляж, должно быть, мини-Ривьера Нурдванга. Мортен прошел он еще немного, встал на четвереньки и посмотрел в бухту. Странно, что никто не водрузил на полюсе флаг, рассеянно подумал он. Провалявшись так какое-то время, Мартенс вдруг расхохотался. Не от истерической радости, а от щемящего страха. Никакой хижины не было.

Осталось три дня!

Старший инспектор Кристиан Рённес относился к тем, кто ждал лыжного чемпионата с искренним и неуемным нетерпением. Интерес его был так горяч, что, признаться, он сэкономил шесть дней от отпуска — чтоб уж точно ничего не упустить. Жена выражала свое молчаливое согласие, хотя не считала сидение перед телевизором единственно возможной формой зимнего отдыха.

Часы показывали половину девятого, и он наслаждался непривычной тишиной в управлении. Несколько сотрудников выступали свидетелями в суде по делу о мошеннике, огребшем 400 тысяч крон на запрещенных игровых автоматах. Рённес посмотрел на настольный ежедневник. Он до сих пор не проверил, все ли успел вчера. Итак: 17.00, Мартенс. Так. Печатник вчера не приходил. Он хотел посоветоваться с ним, какие именно типографии необходимо проверить, и может, есть специальное бюро, которое могло бы собрать все необходимые образцы шрифтов. Мартенс произвел на него очень приятное впечатление — не то что эта болтушка, его шеф. Странно, что он не позвонил. Рённес прождал его до шести.

Он достал каталог, отыскал номер АО «ТРЁНДЕР-ПРИНТ» и потянулся к трубке.

— День добрый, будьте добры Мартенса.

— Минуточку, — ответил женский голос. Минутка тянулась пятнадцать секунд ровно, после чего в трубке послышался стук работающей машины, и слегка заглушённый им голос сообщил: — Вы слушаете? Оказывается, Мартенс сегодня не приходил. Наверно, заболел. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. А нет ли на месте начальника?

— Грегерсена? Минуточку, — эта вторая минуточка продлилась всего пять секунд.

— Грегерсен слушает.

— Здравствуйте, это Рённес из уголовной полиции. Мне сказали, что Мартенс заболел.

— Похоже на то. Хотя сам он нам не звонил.

— А обычно он пунктуален?

— Кто, Мартенс? Как часы. А в чем дело?

— Он вчера так и не пришел.

— Не пришел?

— Нет.

— Но он ушел сразу после вашего звонка. Я отпустил его, что бы вам не ждать.

— Непонятно, — сказал Рённес, идеально точно выразив свою мысль. Он постучал пальцами по столу. — Не могли бы вы позвонить ему сами и выяснить, действительно ли он заболел? В таком случае стало бы ясно, почему он вчера не явился.

— Да, я немедленно позвоню и потом сообщу вам.

Рённес положил трубку и придвинул к себе папку с пометкой С-276 — «Польше нужна еда». Он стал перелистывать ее содержимое. Взглянул на фотографию изможденных рабочих в очереди. ЗАРАНЕЕ БЛАГОДАРЮ ВАС ЗА ДОБРОСЕРДЕЧИЕ И ЩЕДРОСТЬ. С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ, ГЕРХАРД МОЛЬТКЕ, УСТРОИТЕЛЬ АКЦИИ.

Телефон зазвонил через четыре минуты.

— Рённес.

Это Грегерсен опять. Как бы с Мартенсом чего-нибудь не приключилось. У него никто не отвечает. Тогда я позвонил хозяину и попросил его подняться к Мартенсу. Он стучал, но никто не открывает.

— Плохо. Грегерсен, пожалуйста, если он появится, немедленно дайте мне знать.

— Само собой. Ума не приложу…

— И никому пока ничего не говорите. Понятно?

— Естественно… Но тут еще одно.

— Что?

— Его хозяйка сказала, что машины нет на месте.

— Обычно он ездит на работу на машине?

— Нет, на автобусе.

— Вы не спросили хозяев, когда они в последний раз видели его машину?

— Вчера вечером. Рённес, вы думаете, с ним что-нибудь случилось?

— Будем надеяться, что нет. Пока нет поводов для паники. Я буду держать вас в курсе дела.

— Большое спасибо.

Он посидел немного в задумчивости. Каких только невероятных совпадений не бывает, может, правда…

Что-то подсказывало ему, что и правда может. С этой минуты Кристиан Рённес лишился покоя. Сначала два коротких телефонных звонка — в местную больницу и охраннику на первом этаже. Отрицательные ответы в обоих случаях. Мортен Мартенс не поступал. Потом он позвонил в дорожную полицию и получил сведения о номере, марке и цвете машины. Распорядился передать по радиотелефону запрос на розыск «Лады» красного цвета, модель 1977, номер VE 17393. Потом по местному он соединился с Андреасом Хаугеном, шефом уголовной полиции. Быстро ввел его в курс дела и получил разрешение. Если бы речь шла об обыске, нужно было бы обращаться в вышестоящие инстанции, но на то, чтобы просто взломать дверь и выяснить, что с человеком, может дать санкцию и он.

Потом Рённес сел в полицейскую машину и отправился по указанному адресу вместе с инспектором Френгеном, одним из старейших и самых надежных сотрудников управления. Как один из наиболее доверенных помощников Рённеса, он был в курсе расследования операции «Польше нужна еда». Они не мчались очертя голову и не пугали всех синей мигалкой. Наверняка первая мистерия сегодняшнего дня окажется ложной тревогой — по счастью, большинству мистерий находится разумное, а не уголовное объяснение.

Женщина, открывшая им дверь на Свердрюпсвейен, испуганно улыбнулась.

— Полиция?

— Полиция? — переспросил выросший за ее спиной мужчина.

Рённес назвался и представил Френгена. Тот в свою очередь пробормотал несколько вежливых слов, и чета Нильсенов пригласила их в дом.

— Фру, нет ли у вас ключа от квартиры на втором этаже?

— Есть, но…

— Нам необходимо убедиться, что с господином Мартенсом все в порядке. Как выяснилось, никто не видел его с тех пор, как он уехал отсюда вчера вечером, — объяснил Рённес абсолютно безмятежно.

Тем не менее старики в ужасе смотрели на полицейских. Потом они переглянулись и кивнули, как будто интерес полиции к их жильцу не был для них уж совсем неожиданным.

— Ключ, — повторил Рённес чуть погодя.

— Да, да. Биргитта, принеси, — сказал мужчина.

Когда полицейские стали подниматься по лестнице, Френген жестом остановил хозяев. Они замерли на нижней ступеньке и подглядывали за ними. Рённес нажал кнопку звонка, немедленно затрендело «клинг-кланг», но никто не открыл.

Рённес вставил ключ в замочную скважину и повернул. Они медленно вошли в комнату. Не потребовалось и двух минут, чтобы убедиться — в комнате никого нет. Слава Богу, подумал Френген. Хуже нет вломиться в квартиру и найти жильца мертвым. Он стоял в гостиной и озирался по сторонам, чувствуя себя любопытным подглядывателем.

Комната производила милое, но безликое впечатление. На удивление много забитых книгами полок. Зато почти нет фотографий, пустые, без цветов, подоконники. Цветной телевизор в углу и гитара на гвоздике. Старомодная мебель.

— На столе — письмо, — сообщил он вернувшемуся из кухни Рённесу.

Они склонились над бумажкой.

— Черт возьми, — не сдержался Кристиан Рённес.

— Ну дела, — протянул Френген.

— Позвони в управление и попроси, чтобы кто-нибудь занялся поисками автомобиля Мартенса.

Пока Френген разговаривал по телефону, Рённес вышел на площадку и крикнул вниз:

— Не могли бы вы подняться сюда на минуточку? — Нильсенов не надо было приглашать дважды.

— Насколько я понимаю, эта фотография, — он показал на фото на стене в прихожей, — Мартенса с женой и дочерью?

Оба кивнули.

— Они разошлись полтора года назад, — сообщила хозяйка. Жену зовут Кари Ларсен. Она взяла снова девичью фамилию. А девочка — Анита.

— Она живет с матерью?

— Да.

— Где, вы не знаете?

— По-моему, в одном из блочных домов в Фоссегренда.

— Она работает в «Спарешиллингсбанк», — добавил дед. — Но что случилось?

Рённес оглядел их долгим взглядом. Потом медленно произнес:

— Мартенс оставил письмо. Судя по нему… Мартенс покончил с собой.

Господин и госпожа Нильсен завороженно молчали.

— Не был ли он в последнее время в подавленном состоянии? — поспешил добавить Рённес. — Не замечали ли вы за ним что-нибудь необычное?

— Ну, — начал муж.

— Все в пределах нормы, — поспешно перебила его жена. — Мы знаем его не очень близко. Он поселился у нас сразу после развода. Удрученный? Можно сказать и так. Мне кажется, он так и не пришел в себя… после развода, я хотела сказать.

— Хорошо. Вы видели, как он приходил и уходил вчера?

— Я видел, что он приехал на такси, — сообщил господин Нильсен. — И убыл около четырех. Я слышал, как отъехала машина.

— Кто-нибудь из вас с ним разговаривал?

Оба покачали головами.

— Я думаю, комнату временно нужно запереть. Вот вам ключ, фру Нильсен, но я убедительно прошу вас пока в комнату не заходить. Если…. если все действительно так и окажется, мы вернемся.

Хозяева снова согласно кивнули, оба с блестящими и испуганными глазами. Потом засеменили вниз по лестнице. Рённес постоял перед фотографией смеющейся троицы и вернулся в гостиную, где Френген говорил по телефону.

— Машину уже нашли. Инспектор Андерсен патрулировал район Браттера и нашел ее немного восточнее вокзала на набережной, у выезда из туннеля.

— Запертую?

— Машина заперта? — повторил Френген в трубку. Потом кивнул Рённесу: — Заперта. И никаких следов хозяина.

— Попроси его вызвать водолазов.

Три минуты спустя они уже неслись в город, на этот раз включив и сирену, и мигалку. Толпа зевак на набережной у туннеля еще не собралась. Только полицейская машина, двое в форме и старая «Лада». Свежий бриз дул с фьорда, но Андерсена он не тревожил.

Широко расставляя ноги, он вразвалку шел им навстречу.

— Пока нельзя ничего сказать точно, Рённес. Наутилусовцы вот-вот будут здесь.

— Хорошо. Ты можешь вскрыть машину, не раскурочив замок?

— Ф-ф. Как пару пива.

Он управился за несколько секунд. Рённес заглянул в салон. Залез в бардачок и изучил техпаспорт и права. Больше ничего интересного. Френген с парапета смотрел в воду. Он был согласен с Андерсеном, что прямо к линии воды машина не подъезжала — снег там слежался или обледенел. А прыгал ли кто в воду, сказать невозможно.

Когда появилась машина с водолазами, Рённес распорядился:

— Оставайся здесь с Андерсеном. Я — в типографию к их начальнику. А оттуда — к Кари Ларсен.

Во время короткой беседы, которую Рённес имел с взбудораженным Грегерсеном на Иннхередсвейен, секретаршу выставили за дверь.

— Да, признаю, вчера он был какой-то взвинченный, но…

— Пока мы ничего точно не знаем. Но, судя по письму, он понял, что его обложили. Не может быть сомнений, что наш с ним телефонный разговор тоже сыграл свою роль. Он мог понять так, что я подозреваю его в участии в этой афере со сбором пожертвований для Польши.

— Какие глупости! Мартенс совершенно другой породы.

— Если б вы знали, какие бывают породы… — старший инспектор запнулся. — Скажите, а что еще могло его мучить?

— Ну, в последнее время он вообще был не совсем в себе.

— В каком смысле?

— В течение многих лет он был нашим самым лучшим специалистом, и это весьма высокая оценка, смею вас уверить. Но после нового года стали случаться проколы, профессиональные. Это на самом деле странно, он всегда так осторожен с деталями. К тому же в последнее время он…. как бы сказать…

— Что?

— Был, так скажем, не в самом радужном настроении.

— Подавленный.

— Можно и так назвать. Я не большой знаток человеческих душ, но мне кажется, на него жутко подействовало, что жена от него ушла. Хотя говорят, конечно, что он сбежал из дому. Он был довольно упрям, надо признать. Он упрямый, хотел я сказать. Мы не знаем… — Грегерсен замолчал и уставился в пол.

— Нет, этого мы не знаем. Он выпивал?

— Как все. Но на работе никогда. Тем, что у типографии такая хорошая репутация, мы во многом обязаны Мартенсу. Только в самое последнее время он стал подхалтуривать.

— Я как раз потому и обратился к вам, что среди специалистов типография высоко ценится. — Рённес раскрыл свою папку. — А как у Мартенса с норвежским языком?

— Раз вы спросили, отвечу — блестяще. Он часто помогает заказчикам с чисто языковыми проблемами. Хотя у него нет диплома, в английском, например, он просто кум королю. Я знаю, что он страстно любил читать.

— Я понимаю, что его поведение во многом объясняется тем, что он тяжело переживал семейные проблемы. Но нельзя совершенно забывать о том, что он исчез, едва только я предложил ему заглянуть в управление для краткой беседы. — Инспектор нашел, что искал, и протянул Грегерсену брошюрку о Польше. — На мой взгляд, язык безупречный. Я попросил бы вас внимательно изучить брошюру, особенно с точки зрения процесса печати. Если потребуется, отпечатайте еще один экземпляр теми же шрифтами и сравните — полиция оплачивает.

— Не может быть!

— И все-таки, пожалуйста, сделайте. И чем быстрее, тем лучше. Если вдруг эта афера — дело рук Мартенса… прошу заметить, я говорю «если», то самоубийство может быть инсценировано.

Грегерсен скептически спросил:

— Вы имеете в виду, что…

— Да. Никто не знает, куда делись собранные деньги.

— Много ли тех денег?

— Почти сто тридцать тысяч. Но смотрите не проболтайтесь. Дело пока не обнародуется.

— Хорошо. Но все-таки с Мортеном Мартенсом вы ошиблись. Он никогда не был жаден до денег. А сто тридцать тысяч в наши дни не та сумма, чтобы мараться из-за нее.

— Согласен.

«А что если, думал Кристиан Рённес, спускаясь к автомобилю, парень провернул не только это дело? На эту аферу со сбором средств полиция вышла по чистой случайности. Может, у него на счету несколько удачных мероприятий того же размаха. Много что доступно сметливому и рукастому умельцу, имеющему в своем распоряжении высококлассную типографию!»

Он доехал до центра и запарковался на площади Чичиньоне — он посчитал, что сотрудники «Спарешиллингсбанка» вряд ли придут в восторг от того, что прямо у них под окнами с визгом остановится полицейская машина. Бывшая жена Мартенса тоже понимает толк в деньгах, размышлял он, идя к окошку приемной и не подозревая, как близко ассоциации подвели его к открытию самой тайной профессии Мартенса. Он бы тоже не отказался от какого-нибудь приварка наличности, чтобы покрыть неуемно растущие взносы в жилищный кооператив: его не дающая сбоев система заполнения карточек тотализатора до сих пор ни разу не подтвердила такую высокую свою оценку. Он вздохнул и сказал, что хотел бы поговорить с Кари Ларсен.

Она оказалась худощавой дамой бальзаковского возраста с белыми волосами и весьма привлекательными чертами лица. Они прищурила немного близорукие глаза, когда Рённес представился и спросил, где бы они могли поговорить без помех, но не выказала никаких признаков волнения. Она просто посмотрела на часы и предложила:

— Перерыв еще не начался. Мы можем пойти в столовую.

— Пожалуй.

Она показывала дорогу, он притворил за ними дверь.

— Может, хотите кофе?

Она ничего не знает, решил Рённес.

— С удовольствием, если это не очень сложно.

Несколько минут они просидели друг напротив друга за маленьким столиком. Инспектор был в нерешительности. Хоть Мартенс и был разведен, Рённеса не радовала необходимость сообщить его бывшей жене, что супруг ее не то покончил с собой, не то сбежал с немалой суммой денег. Но она заговорила сама:

— Вы сказали, что вы из уголовной полиции. Надеюсь, я не совершила чего-нибудь ужасного?

Он натянуто улыбнулся:

— Нет. Мне просто необходимо задать вам несколько вопросов. Речь идет о вашем бывшем муже.

— О Мортене?

— Да.

— Он что… — она снова зажмурилась.

— Если честно — мы не знаем. Коротко говоря, дело обстоит так: полиция обратилась в ту типографию, где работал Мортен, за профессиональным советом относительно дела, которое, возможно, на поверку окажется финансовой аферой. Директор типографии перепоручил нас Мартенсу, который считается у них специалистом экстракласса. Вчера вечером я попросил его заглянуть ко мне по пути домой, мне была необходима его консультация. Но Мартенс не явился.

— Не явился? — Кари Ларсен была не на шутку удивлена.

— Нет. Мы пытались связаться с ним сегодня, но его не оказалось ни дома, ни в типографии.

— Вы сказали, что он помогал вам. Может быть, его перехватили организаторы этой денежной аферы?

— Об этом я не подумал, — честно признался Рённес, хотя он не верил, что дело может обернуться таким образом. — Но давайте лучше я доскажу все до конца, чтоб вам было понятнее. Пару часов назад мы осмотрели его квартиру, чтоб убедиться, что с ним все в порядке. Но нашли только письмо… Сейчас я вам дам его прочитать. Одновременно пришло сообщение из дорожной полиции, что его машина найдена пустой на набережной в Браттере.

Теперь она побледнела. Сунула руку в сумку, выудила сигарету и закурила.

— Вот письмо… Что… вы об этом думаете?

Он изучал ее лицо, пока она читала. Сначала оно оставалось бесстрастным. Потом выражение сделалось скептическим, как будто с ней сыграли дурную шутку. К концу оно сменилось смесью раздражения и негодования. Губы слегка подрагивали.

— Значит мне предстоит быть во всем виноватой… Не верьте этим соплям!

— Пока что мне трудно с уверенностью сказать, что здесь правда, а что — нет. Дело в том…

— Да вы что, не понимаете, — это писал сумасшедший!. — Ее лицо из бесцветного стало почти алым.

— Постарайтесь сохранить выдержку, фру Ларсен. Прежде всего, это действительно почерк Мортена Мартенса?

— Да, определенно.

— Во-вторых. На ваш взгляд, он может совершить то, чем угрожает в письме — утопиться?

— Нет. Мортен не умеет плавать.

— Но…

— Этот свинтус никогда не совершит такого рокового шага, не имея стопроцентной гарантии на неминуемое спасение. В жизни не встречала никого, кто цеплялся бы за жизнь отчаяннее Мортена Мартенса.

Последнее было заявлено так безапелляционно и цинично, что Рённеса едва не передернуло. Очевидно, эта пара не очень хорошо уживалась вместе.

— Почти все, с кем я разговаривал, считают, что в последнее время Мартенс был в подавленном состоянии. Полагают, что это могло быть вызвано семейными проблемами…

— Господи, неужели вы думаете, что мне развод легко дался? Но дистанция огромного размера от плохого настроения до… — Она оборвала себя на полуслове, осознав несуразность выяснения в сложившихся обстоятельствах, кто как пережил развод. Она смотрела на огонек сигареты и молчала.

— Расскажите мне, пожалуйста, о нем.

— Нечего особенно рассказывать, — ответила она. — Типичный глава семьи, упрямый и полный пережитков. Конечно, я не сумела понять этого сразу, когда выходила за него… Дурочка была, он купил меня своей милой обходительностью.

На долю секунды прищуренные глаза согрелись теплом, и старший инспектор сглотнул. Он ненавидел такие беседы, потому что лучше кого бы то ни было осознавал свою несостоятельность как психолога. Но служба есть служба, и он обязан узнать как можно больше о личности этого Мартенса.

— Что явилось причиной развода?

— Банальная история. Он был уверен, что с любой другой женщиной ему будет лучше, чем со мной. И сошелся с одной… — Вокруг губ прорезалась горькая складка, и Кари истово задымила.

— И он до сих пор с ней?

— Давно нет. Роман продолжался максимум три недели. С тех пор гуляет. Мы никогда не встречаемся. Вы не поверите, но мне делается физически дурно от одного его вида… Вот, начистоту так начистоту. Вы не представляете себе, каково жить с человеком, страдающим манией преследования! — Голос ее вновь задрожал от сдерживаемой ярости.

— Мании преследования, фру Ларсен?

— Да, никак иначе это не назовешь. Он жаловался мне, что за ним следят, шепчутся ему вслед. До известной степени это, наверное, правда. Он действительно был немного… как бы это сказать… странным. Раздвоенным, если вам так больше нравится. То он милейший и приятнейший человек. А секунду спустя от него нельзя добиться ни одного разумного слова. Вдруг начинал утверждать, что все сговорились против него… Нет, вы просто не можете понять, как это иногда бывало ужасно! — Новая отчаянная затяжка.

— Вы хотите сказать, что Мартенса правильнее считать больным?

— Больным? Да. Обыкновенный шизофреник. Его переполняли блестящие идеи. Но вдруг они превращались в сумасшедшие… идеи, я имею в виду. И в таком состоянии он как-то зажимался. Внешне. Говорил как коп, будто рапорт сочинял… Ой, простите.

— Мы учтем эту информацию, фру Ларсен. Пожалуйста, продолжайте.

— Отсюда же, мне кажется, его упрямство. К нему в самые черные периоды было просто не подступиться. Плюс он еще был… как это называется… аккуратист. Не только на службе. Там-то как раз все были без ума от его дотошности. Но дома… Он доводил меня до исступления своими заявлениями, что чашки вымыты не так чисто, как мыла его мама… Нет, увольте, даже говорить об этом невмоготу. Может, я преувеличиваю. Но я так чувствовала. Это было мерзко!

— Понимаю, — Рённес потихоньку тянул кофе и на самом деле не понимал ничего. — Скажите, он обращался к врачу?

— С чем?

— С манией преследования.

— Нет, это не принимало таких форм.

А какие же формы оно принимало, поразился он, но вслух этого не сказал. Но какой-то причине в обществе Кари Ларсен он чувствовал себя неуверенно. Он побарабанил пальцами по столу.

— У вас есть ребенок от него?

— Анита. Ей четырнадцать.

— Она живет с вами?

— Конечно. Я имею в виду, что Мортен никогда не был хорошим отцом.

— Но она видится с ним?

— Теперь нет. Анита не хочет, и я ее понимаю. Достаточно вспомнить, что в детстве он в наказание запирал ее в ванной и гасил свет.

— Фу, — непроизвольно вырвалось у Рённеса.

— У меня не было права голоса. Такие отцы всегда все знают лучше всех. Подозреваю, что он лупил ее.

«Подвергались ли вы когда-нибудь физическому насилию с его стороны?» — хотел он спросить, но передумал, вспомнив ее слова о манере полицейских выражаться. Поэтому непринужденно поинтересовался:

— Вас он тоже бил?

— Нет, никогда. Меня он изводил изощренными словесными методами.

«Ты тоже в словесном всеоружии, — подумал Рённес. Интересно, они с Мартенсом равно искушены в обращении с языком?»

— Возможно, он просто вымещал на Аните свои детские обиды. Хотя я сомневаюсь. Он никогда ни на что такое не жаловался. Родители, правда, были глубоко верующими, но… Представляете, когда мы расписывались, они на свадьбу не хотели идти, потому что мы не в церкви венчались! Представляете! — Кари Ларсен затушила сигарету, и лицо ее приняло жесткое выражение. Которое ей совершенно не шло.

— Вы по-прежнему считаете, что ваш бывший муж не мог покончить жизнь самоубийством?

— В этом я убеждена абсолютно. Если только он не изменился до неузнаваемости.

Рённес убрал письмо обратно в папку и вытащил брошюру о Польше.

— Мне хотелось бы показать вам еще кое-что. Вам знакомо это издание?

Она взяла книжицу и с интересом пробежала глазами жалостное воззвание. Потом решительно покачала головой.

— Вам эта подпись ничего не напоминает?

— Герхард Мольтке… Нет.

— Я имел в виду другое. Не кажется ли вам что-то в этой подписи знакомым?

Удивленно вскинув на него глаза, она снова углубилась в изучение брошюры. Потом опять прищурилась.

— Это «М», — сказала она тихо. — Оно похоже… Что все это значит?

— Директор типографии Грегерсен утверждает, что Мартенс владел норвежским в совершенстве. Это правда?

— Да. Он очень много читал. Даже написал пару сносных рассказов. Но…

— Вы думаете, этот текст мог быть написан им?

На секунду было размякнув, она вдруг осерчала:

— Чего вы от меня хотите? Какое отношение это имеет к бегству Мортена?

Когда старший инспектор Рённес объяснил ей связь двух событий, Кари побледнела. Она сцепила пальцы как записной атеист, отказывающийся скрестить руки.

— Это невозможно! — крикнула она.

Он прижал указательный палец к губам и произнес как мог спокойно:

— Сожалею, что приходится говорить вам это, но если вы правы и ваш бывший муж жив, то, очевидно, он ударился в бега.

— Зачем?

— От страха, что мы на него вышли.

— Нет… нет.

— Вы не знаете, где он мог бы скрываться?

Она молча покачала головой. У Кари Ларсен, только что не жалевшей для мужа обидных слов, был такой вид, будто она еле сдерживает слезы и ей хочется взять назад все обвинения.

— Если вы что-то вспомните, сообщите нам. Мы будем информировать вас о ходе расследования, — пообещал Рённес, прежде чем допить кофе и распрощаться.

Десять минут спустя он снова стоял на набережной в Браттера. Здесь уже собрался народ. Любопытствующие зеваки дрогли на ветру и вглядывались в воду. Френген доложил, что труп не обнаружен, а водолазы, время от времени выныривавшие на поверхность, добавили, что его могло снести течением. Но прямо у парапета нашлись ключи от «Лады». Рённес наказал инспектору Андерсену не откровенничать с журналистами, если вдруг появятся. И вместе с Френгеном отправился в управление, где по всей форме получил у дежурного разрешение на обыск в квартире Мартенса. Потом они вернулись на Свердрюпсвейен. И провели здесь два часа, обследуя жилище Мортена.

Около двух уставший старший инспектор Рённес вошел в столовую управления, неся свой сверток с завтраком. Народу было мало, в том числе Юахим Шредер из контрразведки. Рённес завидовал его службе: не надо ни выуживать трупы, ни ковыряться в чужом белье, ни беседовать по душам с разведенками. Само собой, Рённес не подозревал, что его собственная служба вызывает у коллеги зависть, хотя совсем по другой причине.

— Что, у тотализатора антракт?

— Сегодня только вторник, — улыбнулся Рённес. — Но ничего, я тоже жду антракта. С пятницы меня можно искать дома в Колстаде, у телевизора. И к телефону подходить не буду!

— Лыжный чемпионат компенсирует напряжение, которого так не хватает в твоей скучной работе?

— Именно. Знаешь, а мы вычислили того афериста, который пожертвования собирал — помнишь, я говорил.

— Отлично. Я хотел бы получить свои деньги назад.

— Придется немного подождать. Парень испарился… вместе с денежками. Инсценировал самоубийство — мол, утопился вчера вечером. Мы сейчас ищем в Браттера, для очистки совести. Как думаешь, куда мог деться этот нахал?

— Уехал за границу, — предположил Иохим Шредер.

— Нет. В квартире мы нашли его паспорт. Но ты себе не представляешь, какой это проходимец. Ты помнишь, в той брошюре была пара фотографий голодающих поляков?

— Нет, к сожалению. Это так давно было.

— У него дома в шкафу мы нашли оригиналы. На самом деле одна — очередь голодных детей во время финской войны. А вторая — забастовка угольщиков в Уэльсе. Представь себе простодушных жертвователей, которые на это купились!

— Мы с женой, к примеру.

— Мало того, у него там еще полно таких штук. Которые он готовил. Лотерея в пользу Чили. Вариант брошюры с приложенным бланком перевода. Да еще настоящие лотерейные билеты — специально для балбесов, которые тут же рванут на ближайшую почту в надежде выиграть автомобиль. Розыгрыш осенью, так что у него было бы с лихвой времени собрать деньги и смыться. К счастью, здесь он вроде дальше планов не пошел.

— Но такие аферы не возможны без помощи типографии, — предположил Шредер.

— То-то и оно, что речь идет о печатнике. Кажется, одном из лучших в стране.

— Люблю таких ловкачей. Жаль, не используют они свои таланты в более богоугодных целях.

— Хм, — Рённес развернул свой завтрак и примерился к верхнему бутерброду с козьим сыром. «Много что в мире могло быть иначе», — подумал он.

— И теперь ты думаешь, что он пустился в бега?

— Да. Придется разослать ориентировку на него. Хуже всего то, что если мы его скоренько не найдем, то плакал мой отпуск.

— Бедняга.

— Тебе повезло, что ты спортом не интересуешься.

«Уж лучше б я интересовался», — заскучал Шредер. Он задержался сегодня с обедом из-за неожиданного визита — из Осло приехал начальник центрального управления контрразведки Свартскуг. От него Шредер получил указание снова взять под наблюдение Ествика. Во-первых, директор Вегардсон, очевидно, что-то затевает, а Ествик был с ним в контакте. Во-вторых, сотрудники Свартскуга тоже вышли на Титран, причем совершенно с другой стороны. Один парень, внедренный контрразведкой для прохождения альтернативной службы в «Народное движение против войн», сделал им копию письма, полученного организацией некоторое время назад. Отправитель — Эспен Эвьен, радикал и военный отказник.

Прочитав письмо, утверждавшее, что научные изыскания на Титране не что иное как закамуфлированная система навигации для подводных лодок, Шредер спросил Свартскуга, есть ли в выводах миротворца резон. Оказалось, что персонал Института энергетики ухохотался над письмом чуть не до колик — радикал просто-напросто перечитал Нильса Петтера Гледича. Зачем тогда, спрашивается, мурыжиться с Ествиком?

Столичный начальник объяснил, что и русские могут заблуждаться так же нелепо, как и Эвьен; но есть опасения, что они развернут пропагандистскую компанию против Норвегии и американской политики создания передовых баз. К тому же одна креатура контрразведки в ФОС[8] намекнула, что область Фрейи представляет собой стратегический интерес. Фосовец сказал, что они не в праве игнорировать очевидное: США могут вынудить нанести первый удар. Значит, в опасениях Эвьена есть здравое зерно? Ничего в них нет, отрезал Свартскуг. Но мы не хотим, чтобы придурки вроде Эвьена и Ествика делали политику создания баз предметом сенсаций. Это пугает население и провоцирует действительно опасные акции защитников мира. Они не понимают важности того, что США предпринимают определенные превентивные шаги, думают о нашей безопасности.

Безопасность? Определенные превентивные меры? Юахима Шредера продрал озноб — он воочию увидел картинку, которой обычно не позволял всплывать из глубин сознания, — из глубоких шахт вырываются атомные ракеты, делятся на множество зарядов, и каждый из них, не отклонившись ни на миллиметр от запрограммированного курса, устремляется к своей цели — молнии с неба, в десятые доли секунды превращающие живые существа в горящие факелы, пепел и тлен.

Начальник отдела Свартскуг тоже был без ума от спорта; ему не терпелось побыстрее вернуться в Осло, к чемпионату. Странный визит, решил Шредер. Заверил, что на Титране все тип-топ. Но вроде и предупредил.

— Ты где-то витаешь, — услышал он голос Рённеса. — Думаешь о моем печатнике?

— Да, — солгал Шредер. Он встал, поставил чашку и задумчиво добавил: — Если б я работал в типографии и решил нарушить закон, я б делал только одно.

— И что же?

— Печатал деньги.

— Понятное дело, — вздохнул Рённес ему вслед. И с облегчением набросился на козий сыр.

Когда Робинзон Крузо

очнулся и пришел в себя, милый и предупредительный Даниэль Дефо явил его взору изобильный, утопающий в зелени остров, расположенный в столь благоприятном климате, что нормальному человеку сложно ухитриться не сохранить свою жизнь — и даже с относительной приятностью. К тому же писатель бесхитростно снабдил жертву кораблекрушения именно теми орудиями труда, которые требуются, чтобы построить и оборудовать жилище, возделывать землю и охотиться.

Серым ветреным утром на холме к северу от Титрана человек по имени Мортен Мартенс не чувствовал, что бы добрая фея-хранительница осенила его своей милостью. Его не вела по жизни рука трезвомыслящего писателя, готового бросить спасительный круг в виде жары и крыши над головой. В отличие от Робинзона Крузо, Мортен Мартенс сам ставил свой жизненный спектакль; по доброй воле очутился он на обтесанной злыми ветрами скале, где климатические и природные условия не позволяли рассчитывать на земледелие, охоту и даже постройку жилья из подручных средств. Что толку с того, что море вокруг кишит рыбой, если ему голову негде приклонить? В какой-то момент он замерз настолько, что уже решил — все, умираю. Температура была чуть ниже нуля, но постоянный пронизывающий ветер вкупе с мокрой одеждой тянули на все минус пятнадцать. Давай, Мортен, докажи, на что способен! Построй себе дом, как Робинзон. Материала полно — шесть картонных коробок, рюкзак и мокрый спальник. Строй на века. Он сделал несколько спотыкающихся шагов и истерически захохотал. Настроение колебалось от видения миражей до полнейшего отчаяния. Временами он более-менее приходил в себя и тогда всячески поносил Мортена Мартенса. Вседержители, зачем он решился на такое сумасшествие? Мечта о мирной отшельнической жизни в долю секунды превратилась в замок на песке. В ужасе от глубины своего поражения он проклинал пачкателя холста, зачем-то разрушившего свою хижину. Ведь весной Нурдванг и не заикался о таких планах. То, чего Мортен в глубине души все время боялся — абсолютно непредвиденных помех, — произошло, и весь его гениальный план пошел коту под хвост. Сперва он отказывался поверить в это. И даже спустился в крохотную бухточку в надежде найти там так искусно замаскированную хижину, что ее не видно с гребня Свартнаккена. Но не нашел даже следов постройки. Тогда он на всякий случай обследовал еще две бухточки на северной стороне. Ничего, кроме покореженного ящика, который волна вынесла на берег вместе с водорослями. С таким же успехом он мог просто лечь на берег, подставиться волнам и ждать конца.

Но холод был таким мучительным, что вынудил его еще на одну попытку. Он поднялся на ноги, забрался на вершину холма, и в спину ему ударил ледяной ветер. Рассвело настолько, что можно было разглядеть противоположный берег канала. Сколько хватает глаз, холмы. Неужто у него и вправду только один выход: плыть туда, найти людей и сказать, что его рыбалка закончилась неудачно?

Господи Боже, плыть обратно ему нельзя никак! Там его рано или поздно ждут наручники и захлопывающаяся дверь камеры. Нет, Мортен, придумай что-нибудь, ты ведь чертовский ловкач, ты же предусмотрел в своем плане все мыслимые и немыслимые случайности. Если б только он так не устал…

Сохраняй тепло, приказал он самому себе, сохраняй тепло. Нет тепла — нет разума. Он ходил кругами, то большими, то маленькими. Выход должен быть! Вдруг найдется другая хижина, в другом месте — его бы это вполне устроило. Пусть даже убогонькая нора. Он не стал бы привередничать. Мартенс провел мокрым рукавом куртки по тазам, поднял голову и осмотрелся по сторонам. Большую, гладкую шхеру со всех сторон окружала вода. Гора под ним сырела, враждебная, серая и неприступная. Где-то в глубине сознания свербила мысль — что-то здесь не так. Но мысль не давалась ему. Может, свет мешал сосредоточиться, день прибывал с каждой минутой. Он посмотрел на часы. Полседьмого (как раз в это время почтальон обычно кидает газеты на крыльцо дома на Свердрюпсвейен). Воздух, несмотря на серость неба, был прозрачным, и на западе уже вырисовался Шлетрингский маяк. Мартенс медленно развернулся, вгляделся в горизонт на севере. Где-то там были Сула и Маурсюндвяр. Но он видел только белые гребешки вздыбленного моря. Из пустоты над ним вынырнула чайка, покачалась на волнах и взмыла в небо опять. Он перевел взгляд на восток. Отсюда, с темечка холма, должен быть виден маленький белый прожектор. Вот он, через две или три шхеры. Вдали Мартенс разглядел несколько крыш. Должно быть, Хьервогсюнд. Но…

Он не был здесь почти пять лет и знал, как ненадежна человеческая память. Но все же — разве, когда Сигурд С. Нурдванг с этого самого места показывал им окрестности, прожектор не был существенно дальше? Вряд ли кто-нибудь таскает с места на место такие железные махины. И домов вроде было меньше? У него тепло защипало в груди.

А если он просто-напросто высадился не на тот холм, не доплыл ночью до нужного? Здесь все острова тысячелетиями утюжили вода и ветер, и издали они все на одно лицо. А вдруг?

Мортен Мартенс не верил в Бога. Пока отец был жив, он не жалел сил для того, чтобы отвратить Мартенса от всего, что отдавало молельным домом и слепой христианской верой. Отец, проповедовавший людям благую весть с положенными по ранжиру доброжелательностью и терпимостью, дома показывал себя с той стороны, о которой общественности знать было не след. И не один отец практиковал двойную мораль. Черт их побери. Но тем не менее сейчас он взывал к Господу. Боженька, милый, ну пусть окажется, что меня сбило с толку течение в канале, что на самом деле я просто не доплыл.

Он повернулся и припустил вдоль шхер. То есть он считал, что бежит. А на самом деле шатко ковылял. Впереди тот же холм или это уже другая скала? Мартенс споткнулся и шлепнулся. Не заметив боли, поднялся на ноги и рванул дальше. Еще метров двадцать по гладкому катку. И резкая остановка. Впереди был следующий остров, отделенный от него пятнадцатью метрами воды.

Серый, подумал он. Развиднелось настолько, что он мог это видеть. Холм, на котором он стоял, был серого цвета. А тот, следующий, во всем походивший на этот, цветом гораздо темнее, почти черный. Свартнаккен, «черная плешь».

По-хорошему он должен был догадаться, как только увидел бухту. Ведь нет даже следа дома. Ни каменной кладки, ни вытоптанной площадки.

Зачем Нурдванг стал бы ровнять хижину с землей, даже если она наскучила ему?

Переход от полного поражения к новой надежде был разителен. Только что он ковылял как птица с перебитым крылом, а теперь летел к лодке, как будто получил новое прекрасное оперение.

В любую минуту люди в Хьервогсюнде могли проснуться, выглянуть в окно, чтобы узнать какая сегодня, шестнадцатого февраля, будет погода. Надо убираться, пока не стало так светло, чтобы его заметил в бинокль смотритель маяка. Тогда они смешают небо с землей, лишь бы спасти потерпевшего крушение. Сейчас или пан, или пропал.

Он скатился в бухту на той стороне, свернул мокрый спальник и начал снова грузить лодку. Нет, сначала нужно спустить ее на воду, а то он не сможет потом спихнуть такую тяжесть — отлив. На холодную мокрень, хлюпавшую в сапогах, он больше внимания не обращал. Главное — ничего не забыть. Здесь нельзя оставлять никаких следов. Перекидав коробки и канистры, он погрузил рюкзак. Потом забрался сам, взялся за весла и отчалил.

Вода в проливе все еще была спокойной — казалось, что плывешь по туннелю. Но при свете дня многое выглядело иначе, чем ночью. Со стороны Титрана вздымалась гора, но холм был пологим. Грязно-рыжие водоросли пластались и топорщились; теперь, когда стало видно бледно-зеленое дно, вода сделалась ему еще более отвратительной. Но больше всего он боялся буйного моря. Потому что понимал, что высаживаться придется со той стороны. Нельзя рисковать, чтоб его застукали за перетаскиванием скарба в хижину. Он помнил, что бухта Нурдванга не просматривается ни из Хьервогсюнда, ни с маяка. Как только он доберется до проливчика, отделяющего Сварьнаккен от первого камня, ему придется свернуть в него.

И вверить свою жизнь небесам.

Он греб изо всех сил. И плеск весел заглушал ворчание моря. Мартенса кидало то в жар, то в холод. Он не забывал постоянно шевелить пальцами ног и между гребками сжимал и разжимал кулаки. Ему снова грезились вкуснейший обед и кровать с сотней перин.

У оконечности острова он заметил что-то черное. Черную гору. И пролив. Это будет последним и решающим испытанием. Если он выдержит его, то обеспечит себе безопасность, одиночество и безнаказанность.

Его вынесло в море, он несколько раз судорожно взмахнул веслами, и тут же на лодку как сумасшедшие накинулись волны. Влево-вправо, вверх-вниз, но лодка скользила по волнам как пробка. Главное — не приближаться к берегу. Если лодку понесет на скалу, он, может быть, и сумеет выбраться, но лодку скорей всего разорвет в клочья. А он ни на минуту не забывал, что наступит день, когда ему надо будет эвакуироваться с острова. Он плыл вдоль берега, напрягая все силы. Когда лодку поднимало волной, весла шлепали по воздуху, а два раза он не удержался и свалился на дно. Правда, весла из рук оба раза не выпустил и, уцепившись за них, поднимался. У него не было времени оглянуться — далеко ли еще плыть; наверняка он не пропустит хижину, когда поравняется с ней. Она должна появиться по правую руку метров через сто, не больше.

И все-таки конец путешествия превратился в сущий кошмар. Видно, кончились силы, к тому же он неэкономно израсходовал слишком много энергии на ненужные движения. Плечи ломило так, будто кто навалился сзади и тычет их чем-то жгучим, а гудящие руки не поднимались. Морская бездна, с холодной алчностью заглядывавшая в лицо, страшила Мартенса как ничто. Вода и безжалостная ее толща.

Наконец-то!

Как раз когда гневливое море в очередной раз развернуло лодку, он увидел хижину — в двух шагах. Крохотная бухта и домик так безраздельно слились с ландшафтом, что он едва не проскочил мимо. Как сумасшедший, он кинулся загребать левым веслом. Теперь не суетиться. Он почувствовал приятное щекотание внутри, когда большая волна подхватила лодку и потащила к берегу. Десять метров, семь, четыре. Два гребка правым веслом — чтобы не наскочить на мыс в устье бухты. Бухту, ничем не отличавшуюся от той первой, кроме распрекрасной хибары Сигурда С. Нурдванга. Конец волнам, пене, качке. Красная посудина не получила даже царапины, так ловко он маневрировал. Сейчас она мерно покачивалась у игрушечного пляжа. Осторожно — острые камни. Лучше высаживаться на небольшое плато, служившее причалом.

Он решил, что, причаливая, брызнул себе в глаза соленой водой. И не сразу понял, что это просто слезы. Закоченевший, как бревно, он полупривстал и протянул руку. Ладонь в мокрой варежке погладила камни, набираясь уверенности. Причалил. Берег был чуть не на метр выше уровня моря, и он едва не надорвался, перекидывая туда коробки. Канистры казались наполненными свинцом, а не водой. Он сделал над собой усилие и встал. Пришлось уцепиться за причальный трос, чтобы не ухнуть обратно в лодку. Ее нужно будет вытянуть на сушу — неровен час, смоет в море, и оборвется связь с внешним миром. Выволакивая лодку, он отметил краем сознания, что каким-то чудом весла из нее не выпали.

Потом Мартенс повернулся лицом к хижине и — пришел в себя. Он победно вскинул зажатую в кулак руку как футболист, пробивший решающее пенальти. Все, можно приступать к заключительной стадии плана.

Мартенс перетащил вещи к дверям хижины. Намереваясь сбить навесной замок, он нагнулся и нащупал подходящий камень. Попытался поднять его, но тот не поместился в руке. Тогда Мартенс ухватился за него обеими руками. И обнаружил ключ, аккуратно завернутый в целлофан. На ум тут же пришли слова Нурдванга: «Я устроил все так, что несчастный, потерпевший крушение, сможет при необходимости попасть внутрь». Милый, добрый Нурдванг!

Ключ подошел. Мортен снял замок и вошел внутрь. Дохнуло темным холодом, но он чувствовал себя как человек, набредший на приют посреди ледовой пустыни. Стены означают тепло. Фонарик, лежавший в кармане куртки, сдох, и Мортен понял, что придется снять ставень с единственного окна. Протиснувшись в щель между хижиной и скалой, он обнаружил, что ставень элементарно снимается в одно движение; оставил его стоять на земле и вернулся в дом.

Дунк-дунк-дунк.

Поначалу он никак не отреагировал. Он осматривался в хижине, с бурной радостью убеждаясь, что все примерно так, как он помнил. «Кухня» с печкой. Стол с табуреткой и креслом. Керосиновая лампа. Полки с книгами. Кровать. На ней только матрас, но и это немало. Здесь сухо и безветренно. Крыша не течет. Насколько он знает художника, наверняка в печке, по примеру охотничьих домиков, все готово для растопки. «Тролль Бург» — выбито на чугуне. Он присел на корточки и открыл дверцу. Спасибо сердечное, Нурдванг, это вам зачтется особо. Надо только поднести спичку.

Дунк-дунк-дунк.

Вот стучит-то. Спички, лежавшее в кармане, отсырели, но прежде чем он начал соображать, в какую коробку сунул остальные, он увидел два коробка на полке над печкой. Трясущимися руками он открыл один из коробков и чиркнул спичкой. Бумага немедленно занялась, и Мортен прикрыл дверцу наполовину.

Дунк-дунк-дунк.

Звук шел от движущегося предмета. И едва не заглушал многообещающее скворчание в печке. Он высунулся, и лицо обжег ветер. Обзор с обеих сторон загораживали скалы. Идиот, да это же моторка! И как раз теперь, когда все шло так удачно. Он заметался, как пытающийся привести себя в порядок неверный муж, застуканный на месте преступления, стал судорожно втаскивать вещи внутрь. Свалил в кучу коробки, как сбитые кегли. Зашвырнул канистры. Напоследок рюкзак.

Дунк-дунк-дунк.

Надувная лодка алела на берегу как костер.

Более доходчивого способа подать сигнал бедствия просто не существует. Успеет ли он поставить ее на попа и пропихнуть ее в дверь?

Не успел. Чуть правее мыса показался нос моторной шхуны.

Маскировка, мелькнула у него мысль. Не додумав ее до конца, он бросился на землю и вытянулся в длину, загородив собой лодку. Натруженная спина чувствительно заныла, но он умудрился лежать тихо, как мышь.

Дунк-дунк-дунк.

Пристать здесь к берегу большая рыбацкая шхуна не сможет. Но если его заметят с борта, лодка замедлит ход, давая возможность капитану хорошенько все рассмотреть в бинокль. Что происходит, Мартенс не видел — он лежал, отвернув лицо к хижине и только надеялся, что темно-синяя аляска и сапоги сливаются со скалами. То, что он снял ставень, неопасно, потому что хижина стоит вполоборота к морю. Но вот не идет ли уже дым из трубы?

Дунк-дунк-дунк.

Тарахтело в прежнем ритме, но звук постепенно слабел. Пока Мартенс не уверился, что лодка скрылась за горизонтом, он лежал не шевелясь. Потом медленно перекатился на спину и посмотрел на море. Вот теперь он действительно совсем один. Подыхающий от усталости, замерзший, с пульсом не меньше ста пятидесяти, но один.

Перво-наперво он сдул лодку. Два запасных баллончика у него есть, а времени изучить инструкцию будет предостаточно. Потом скатал лодку и занес в хижину. И снова вышел: посмотреть, насколько заметен дым. В крайнем случае придется топить ночью. Но ничего страшного — едва заметная голубая струйка, которую тут же разносит ветер. Кстати, как с дровами? Нурдванг обмолвился, что вылавливает топляк из моря и покупает в Титране торф. Мартенс вернулся в хижину и открыл дровяной ящик. Он был наполовину заполнен дровами и бумагой. Сзади хижины, под косым навесом рядом с клозетом, он обнаружил доски, палки и несколько бревнышек потолще.

Коричневые мягкие брикеты, сваленные туг же, наверняка торф. Пила и топор есть под печкой. Пока тревожиться нечего, можно протопить комнату, поесть. И передохнуть.

Войдя в дом и захлопнув за собой дверь, он уже знал, что спасен. Не загадывая вдаль, но сейчас — точно. На первый взгляд, здесь вполне можно продержаться сколько задумано. Транзистор будет сообщать о ходе расследования дела Мортена Мартенса.

Сейчас главное — поскорее согреться. Распаковывая самые необходимые вещи, он присматривал за огнем в печке. Что было сил растер руки-ноги. Белая бескровная кожа порозовела. Медленно-медленно комната оттаяла и приняла жилой вид. Ноги стали отходить, он вскрикнул от пронзительной боли, но почти сразу тело затопила бессильная нега. Он вскрыл самую вкусную консервную банку, и в носу защекотало от живительного запаха жаркого. Пока еда грелась, он переоделся в сухое и натянул сверху старый, свалявшийся, как валенок свитер Нурдванга, одно из его приспособлений на холодные времена. А в шкафу над кроватью нашлись вообще чудесные вещи — одеяло и подушки. Он так изголодался, что таскал ложкой прямо из кастрюли. Потом выхлебал два стакана воды, и пальцы изловчились набить трубку.

От восторга, что он наконец сыт, в тепле и отдыхает, он чуть не завопил в голос. Но ограничился свистом, подложил дров и забрался в постель. Устроился поудобнее, подоткнул одеяло и прислушался к шуму ветра. То, что ему удалось, ощущалось как чудо много чудеснее, чем ему представлялось заранее! Он полежал без сна, гоня прочь воспоминания об ужасах прошедших суток. Но все-таки проверил содержимое кейса, который он сунул под кровать. Деньги были все так же прекрасны, на них не попало ни капли воды. С завтрашнего дня он начнет полегоньку мять их и тасовать. Когда доберется до Англии, ни в одном банке служащий носа не подточит. А пока здесь, в одиночестве, можно отдохнуть, отдохнуть…

Здесь никому не придет в голову домогаться его. К тому же он мертв. Вот о чем мечтают англичане, когда рассуждают о splendid isolation[9], подумал старший печатник Мортен Мартенс, прежде, чем заснуть.

С веранды отеля

на Эльвегатен Виктору Ивановичу Грибанову было видно, как Нидэльва величаво обтекает плоскую косу, которую трондхеймцы зовут Бйа. С помощью карты, купленной по приезде на вокзале, он выяснил, что спортивное сооружение зовется Стадионом, а кирпичная колода прямо перед ним — Нидерехаллен. Сзади вздыбился Бюосен; крыши всех домов, сколько хватает глаз, завалены снегом. Этот огромный район вилл импонировал ему — наверняка тут живут одни шишки и аппаратчики. Позже он с удивлением обнаружит, что в этом городе живут исключительно аппаратчики, потому что и в центре, и на окраинах было полным-полно частных домов с садиками. Прямо перед ним тянулась Ила, район, где перемешаны старые и новые дома. Церковь, в представлении Грибанова, неизбежно должны венчать разноцветные купола-луковки — и медный шпиль Ильской церкви напомнил ему, в какой стране он находится. Справа виднелись силосные башни и кусочек фьорда. Где-то там, далеко-далеко, находится тот самый «объект», ради которого он сюда и забрался.

Но это как раз не к спеху. Нынешнее свое пребывание в Норвегии он собирался использовать на полную катушку — вжиться в местный быт, понять, чем народ дышит. Для его дальнейшей карьеры такое дотошное знание страны необходимо; его сюда послали, и он должен выжать из поездки как можно больше ценного для конторы. Антон Волков предупредил, что за ходом операции следит сам советник шефа КГБ, Юрий Черкашин. Он прекрасно понимал, что поставлено на карту: если он хочет шагнуть на следующую ступеньку служебной лестницы, шеф должен остаться доволен его работой.

Ежевечерне в определенное время он обязан был выходить на связь, чтобы узнавать, как идет операция «Шквальный ветер» крупномасштабный эксперимент, к которому, возможно, удастся подверстать задание Грибанова. В случае успеха операции ему окажут помощь в разоблачении этого странного сооружения на Фрее. По данным Петрова, специалиста по военному строительству, американцы уже несколько лет экспериментируют с навигационными системами для подлодок, и они будут похлеще и Омеги, и спутниковой системы. Операция «Шквальный ветер» — это рискованная попытка опробовать скрытую систему навигации, отнять преимущество у полностью зависимых от маяков исключительно наземного базирования морских сил НАТО. Но если операция провалится, ему придется рассчитывать только на себя самого.

Время шло к десяти. Он вкусно позавтракал и вышел на веранду для первого знакомства с городом. Днем он хотел побродить по городу, чтобы оценить, насколько его теоретические страноведческие познания соответствуют действительности. И заодно постараться выяснить официальную точку зрения на то, что творится на Фрейе: наверняка тут можно узнать гораздо больше, чем известно информационной службе полковника Меденникова.

Голубая мигалка мелькнула меж домов Бюосена, торопясь в центр. По сирене он понял, что это «скорая» или полиция. Видимо, действительно преступность растет пропорционально капитализации общества. Норвегия кичится своим социал-демократизмом, но многие считают это просто эвфемизмом, скрывающим капитализм чистейшей пробы. Удивительно, но буржуазия позволяет здесь эксплуатируемым открыто высказывать свое мнение, даже идущее вразрез с интересами власть предержащих. Или это просто такая уловка — своеобразный «вентиль» для выпуска пара и недовольства притесняемых, чтобы они наивно верили, что тоже участвуют в принятии решений? Чего нельзя отрицать, это что уровень жизни средних норвежцев весомо превосходит обычный для Союза. Он предвкушал, как войдет во все тонкости местной жизни — вблизи, конечно, сразу выявятся болезненные пороки системы.

Грибанов вернулся в свой комфортабельный номер. Бизнес-костюм и элегантное пальто он повесил в шкаф; ему казалось, что такая шикарная одежда слишком бросается в глаза. Еще в поезде он начал ловить на себе чужие взгляды. И хотя, к чему скромничать, природный шарм выручил его и на этот раз, он подумал, что, наверно, так экипированный буржуа должен путешествовать самолетом. Поэтому теперь он остановил свой выбор на вельветовых брюках, свитере и куртке. В таком наряде, приготовленном не для Арвида П. Енсена, а для поездки геолога Стигена на Фрейю, он ничем не будет выделяться в толпе. Потом он запер чемодан и убрал его в шкаф. Не хватало еще, чтобы горничная обнаружила передатчик, пусть он и замаскирован под обычный транзистор.

Вооружившись картой города, деньгами и документами Арвида П. Енсена, а также плоским пистолетом в кобуре под мышкой, он покинул отель «Амбассадор» и вышел на Эльвегатен. Он чудесно провел полдня в незнакомом городе. Пошатался по магазинам на Торвет, выпил кофе у Эриксена и отобедал в «Принце». В оптике купил мощный бинокль. Общаясь с людьми, он выяснил, что его совершенное владение норвежским — некоторое преувеличение. Он, конечно, знал о существовании диалектов и даже слушал на магнитофоне образчики, но язык, которым в основном пользовались в Трондхейме, представлялся ему цепью открытых гласных, не поддающихся членению. Постепенно он-таки навострился различать важнейшие звуки, и вдруг обнаружил, что люди эти говорят тем не менее по-норвежски. Немного тренировки, и все войдет в норму.

После обеда он зашел в телефонную будку в самом конце Калвшинсгатен, положил в автомат крону и сверил с бумажкой номер телефона. Трубку взяли после пятого гудка.

— Ествик, — произнес женский голос.

— Могу я поговорить с Сигвартом Ествиком?

— Он спит.

— Будьте добры, разбудите его.

Пока он ждал, вспомнилась Лариса. Лучше б я Ларке позвонил или хоть открытку чиркнул, но — нельзя. Послышался бесцветный мужской голос.

— Ествик у телефона.

— Вы читали сегодняшнюю газету?

— Газету?

Чайник недоделанный, мысленно чертыхнулся Грибанов. Вместо того чтобы ответить: «Нет, почту еще не приносили», ваньку валяет. Так ли он надежен, как расписывал Вегардсон? Придется попробовать еще разок.

— Еще раз спрашиваю — вы читали сегодняшнюю газету?

В трубке надолго замолчали. Грибанов зримо видел, как этот недотепа холодеет и покрывается потом, силясь вспомнить пароль. Наконец проклюнулось, и измученный голос выговорил:

— Нет, почту еще не приносили.

— Очень жаль. Завтра я лично вручу вам экземпляр. Давайте встретимся в двенадцать часов у Нидарехаллена. Вас это устроит?

— Да… наверно смогу.

— Говорят, вы недавно получили отличный фотоаппарат? — Да.

— Захватите его, чтоб я мог вас узнать. Значит, договорились — в двенадцать.

Потом Грибанов сходил в кино. Около полуночи у себя в номере он настроил передатчик — на вид обычный японский транзистор, каких тысячи. Только эксперту под силу распознать в нем специальное приспособление. Может, выйти на веранду? Правда, Волков говорил, что в этом нет необходимости — это новейшая модель с огромным радиусом действия.

Он посмотрел на часы, дождался назначенного времени и вышел на связь на условленной волне. Он дважды повторил позывные. Что-то зашуршало и хрюкнуло, но ответа не последовало. Да он его и не ждал. Операция «Шквальный ветер» может и не увенчаться успехом. Каждый вечер, начиная с сегодняшнего, он будет выходить на связь с тайной надеждой так и не получить ответа. Он с удовольствием оттянет вылазку на остров елико возможно и побудет в Трондхейме подольше. Он улегся в кровать, обложившись газетами, и заснул с пистолетом под подушкой.

На следующее утро, в среду семнадцатого февраля, человек, которому накануне звонил Грибанов, проснулся раньше обычного. После той кошмарной январской поездки на Фрейю ни от директора Вегардсона, ни от постоянных работодателей из Осло не было ни слуху ни духу, и Сигварт Ествик искренне надеялся, что его дальнейшее сотрудничество с информационной службой Центра пойдет по старой накатанной колее. Вчерашний звонок испугал и рассердил его. Впервые за всю его бытность агентом ему пришлось пользоваться паролем, и он боялся, что такое вступление чревато заданием особого рода, к которому у него совершенно не лежит душа. Не говоря о том, что он рисковал пропустить пару интересных репортажей с чемпионата, и такая перспектива его тоже не радовала.

В двенадцать, велел незнакомый голос. Ествик помнил, что названное время в действительности означает встречу двумя часами раньше — чтобы сбить с толку возможные «телефонные уши». Температура держалась около нуля, но поскольку Ествик постепенно смирился с мыслью о наступлении зимы, то все время ходил в теплой кожаной куртке — и предположительно не собирался менять форму одежды как минимум до мая.

От Удбюесгате до Нидарехаллена ходу минут пятнадцать. С утра у Ествика не было аппетита. Но пройдясь немного, он проголодался, и на Клостергате заскочил в «Лавприс-600». Жуя пересохший бисквит, с фотоаппаратом через плечо тайный агент брел на назначенную встречу.

Перед Нидарехалленом большая открытая площадка, которая во время массовых проповедей и крупных соревнований служит парковкой. Выйдя на эту площадку, Ествик увидел три автомобиля и черную кошку. Времени ровно десять. Какой-то парень с собакой вышел из-за угла слева, и кот кинулся наутек. Может, он, подумал Ествик, но и парень, и пес прошли мимо, не удостоив его и взглядом. Он упустил время громко сморкнуться, как велит в таких ситуациях инструкция. И Ествик остался дальше смирно жевать свой бисквит. Семь минут сверх срока. Открылась одна из дверей, и вышла женщина в пальто. Ествик оглушительно сморкнулся, но дама села в машину и укатила. Прошло еще десять минут. Может, он забыл инструкцию и неверно вычислил время?

На той стороне площадки показался мужчина в куртке; видимо, он пришел по Нидарейдбру — пешеходному и велосипедному мосту, связывающему Ейа с Илой. Ествик в очередной раз прочистил нос.

— Прошу извинить мое опоздание, — проговорил мужчина, останавливаясь, — но я обязан был убедиться, что вы один.

Его ясные глаза нагло рассматривали Ествика как какое-нибудь экзотическое животное.

Довольно красив, оценил Ествик. И на вид вроде не кусается. Голос тот же, что по телефону. Наверно, из Осло, хоть и не экает. Небольшой акцент он приписал детству где-нибудь на юге.

— К сожалению, Ествик, — продолжал незнакомец тихо, — я не могу назвать моего настоящего имени. Зовите меня просто Руалд. Пойдемте отсюда.

Ествик кивнул. Его лучшего друга детства тоже звали Руалд, отец надеялся вырастить из наследника покорителя Севера. Ествик до сих пор изредка встречал бывшего однокашника, но нетвердая походка и красный нос свидетельствовали о том, что отцовской мечте не суждено было сбыться. Но здорово, что незнакомец назвался Руалдом — это делало его более свойским. Они не спеша спускались к Нидэльве.

— Может, хотите бисквита?

— Спасибо, нет, — улыбнулся чужак.

Они вступили на мост. На середине мужчина остановился, облокотился о перила и показал на воду. Ествик сразу понял, отщипнул кусок бисквита, раскрошил и бросил плавающим внизу уткам. Поднялся невообразимый гомон, и тут же на сладенькое подоспели чайки.

— Так и с нами. Стоит найти что-нибудь стоящее, тут же стая нахлебников.

Руалд еще и философ, восхитился Ествик.

— Кстати, вам привет от одного нашего ведущего сотрудника. Он очень доволен вашей работой.

Трондхеймский внештатник расцвел как полное солнышко.

— То задание было сложным?

— Да, я… Я ездил туда в снегопад. Непролазь полнейшая, ни пройти, ни проехать.

— Вы думаете, сейчас снег сошел?

— Скорей всего.

— Из вашего донесения следует, что никаких других препятствий вам не встретилось?

— Нет.

— К несчастью, вы зафиксировали только треугольник. Центру требуется изображение и описание четвертой мачты.

— Четвертой?

— В газетных статьях, присланных вами год назад, речь шла о четырех мачтах — одна стоит чуть поодаль.

— Я видел только три мачты.

— Точно?

— Был такой снег, все зашорило.

Неожиданно гость прошипел:

— Ествик, будьте любезны говорить так, чтобы я вас понимал. — И тут же добавил: — Молчите! — Он углядел пешехода, приближавшегося со стороны Ейа, — мужчину примерно одного с ним возраста в шерстяном полупальто. Он повысил голос и показал на что-то в воде: — Смотрите-ка, этому бедолаге опять не досталось!

Ествик кинул остатки бисквита указанной птице, скорее предчувствуя, чем осознавая возникшую опасность Оба старательно любовались утками, когда мимо прошествовал прохожий. Когда они обернулись, он уже быстро спускался по холму у Ильской церкви.

— Вы его раньше не встречали? — поинтересовался Руалд.

— Нет вроде.

— Вы уверены, что он не следит за вами?

— Вроде уверен. С чего бы вдруг…

— Он замешкался у входа на мост. Не исключено, что он нас фотографировал.

Ествик испугался, хотя и не поверил. Руалд мыслит другими категориями, он привык к большим городам, где шпионы и тайная полиция держат друг друга под наблюдением сутки напролет. А в Трондхейме такого и в заводе нет. Он чуть не хмыкнул.

В слежке сомневался и Грибанов. Ему с трудом верилось, чтобы в этой тихохонькой стране кому-то пришло в голову шпионить за ним, даже знай они наверняка о его миссии. Союз не представляет для Норвегии никакой опасности. Это американцы обманом заставили норвежцев отказаться от нейтралитета, это американцы планируют, используя норвежскую территорию, подобраться к советской границе на расстояние выстрела — не подвергаясь при этом вероятности вести войну на собственной территории. Если кто и «ведет» его, то не мирные норвежцы, а высокооплачиваемые спецы, призванные продемонстрировать, какие у ЦРУ длинные руки. Сумей он, Виктор Грибанов, с документами в руках доказать, что сооружение на Фрейе являются новейшей навигационной системой американцев, то простые норвежцы в большинстве своем навсегда разуверятся в НАТО.

— Ествик, вы не собираетесь никуда уезжать в ближайшее время? — голос снова звучал спокойно.

— Нет, но я сейчас очень занят.

— Не настолько, смею надеяться, чтобы не могли съездить туда со мной? Я знаю одного геолога, которому, видимо, понадобится помощник.

— Даже не знаю.

— Тут не о чем говорить. Вы обязаны. Я вам позвоню в ближайшее время. На этой или следующей неделе. Мы так шандарахнем, что…

Мужчина в куртке не закончил фразу, и Ествик испуганно поднял на него глаза. В голосе незнакомца зазвенели металлические нотки, а глаза горели нехорошим огнем.

— Что-что? — шпион-внештатник зычно сглотнул слюну.

Ему не ответили. На самом деле незнакомец хотел сказать «что всей Европе отрыгнется», но передумал: этому норвежцу он не доверял. Поэтому он просто поинтересовался:

— Вам не известно, там не происходило чего-нибудь особенного после вашей поездки?

— Нет. Десять дней спустя в «Адреске» была новая статья об измерении силы ветра.

— Адреска?

— Газета «Адрессеависен».

— А, эту статью я читал. Типичная фальшивка.

— Я в этом не уверен.

— В этом главная трудность нашей профессии. Мы ни в чем не можем быть уверены… Ладно, Ествик, пора прощаться. Давайте аппарат.

— Но это подарок..

— Давайте-давайте, я потом верну.

Ествик неохотно расстался с аппаратом. Сейчас Руалд совершенно не казался ему милым.

— Уходите первым. Если вдруг кто-нибудь спросит, я — просто случайный прохожий, с которым вы вместе кормили уток.

— Естественно, — Ествик швырнул обертку от бисквита в реку и пошел.

— Назад! В другую сторону.

— Ну если это так необ…

— Да.

Не переломится сделать небольшой крюк, решил Грибанов. А о безопасности никогда нельзя забывать. Есть четкое правило: никогда не возвращаться той дорогой, по которой пришел. Ествик не знает элементарнейших вещей. Если б не лестный отзыв о нем Вегардсона и не рекомендации Меденникова, он бы предпочел вообще не иметь с ним дела. Этот торговец оказался примитивным доморощенным коммунистом, который по прихоти обстоятельств впутался в серьезные дела, — дилетант, продающий родину за башли, точно как Вегардсон. До сих пор этому недоумку удавалось выходить сухим из воды, но в любую секунду он может увязнуть по уши.

Когда кожаная куртка скрылась за гребнем холма, Грибанов оторвался от перил и пошел к Нидарехаллену. Ему тоже придется покружить, но это ерунда. Впредь Ествик может поливать фикус, а он будет играть соло, как и собирался с самого начала. К тому же, если операция «Шквальный ветер» удастся, в помощниках недостатка не будет.

Дойдя до площади, он по привычке оглянулся. Зрение у него превосходное, но на таком расстоянии он мог ошибиться. Однако то, что прошедший мимо них с Ествиком человек был точно в таком шерстяном полупальто, он помнил отчетливо. Грибанов не испугался, но внутри засвербило нехорошее предчувствие.

Очевидно, мужик не держит камня за пазухой, есть тысячи естественных причин по которым он мог вернуться назад. К тому же Грибанов отлично знал, что делать, если этот тип действительно пасет Ествика, чтобы отследить его контакты. В таком случае надо отделаться от него немедленно, пока топтун не увидел лишнего и не доложился по начальству.

Грибанов миновал входные двери, обогнул Нидарехаллен и вышел на площадку с обратной стороны. В том месте, где Нидэльва облизывает камни Ейа, расположено нечто вроде вала с крепостной стеной. Он порос елками, черемухой и березами. А склон, обращенный к реке, забил густой подлесок. Притаившийся здесь Грибанов не подозревал, что заросший, покрытый снегом холм скрывает под собой бетонный карцер, в котором почти сорок лет назад голодали в немецком плену его соотечественники. Для него вал был просто везением — скрываясь за ним, можно незаметно двигаться вдоль реки. Если человек в полупальто действительно сидит у него на хвосте, он вынужден будет пойти за ним.

Голые березы напомнили ему лес вокруг Переделкина, где они с Ларисой любили отдыхать. А ведь это довольно рискованное задание. При неблагоприятном исходе он никогда не увидит ни Ларису, ни гукающего в коляске бутуза. Может, он недооценивает возможности ЦРУ?

Он сжал зубы и затаил дыхание. На том берегу реки зачухал локомотив. Он почти заглушал звук приближающихся шагов.

Они казались нерешительными. Но не оставалось никаких сомнений, что это — «хвост». Топтун, видно, знал, что тут ловушка, но боялся упустить объект. Грибанов изготовился. Когда полупальто оказалось в метре от него и человек поднял голову посмотреть на локомотив, Грибанов бросился на него. Удар пришелся точно под ухо, и бедолага повалился в заиндевевшие кусты. Поделом дураку, подумал Грибанов. Он быстро нагнулся, перевернул его на спину и расстегнул пальто. Так и есть — с изнанки петли на уровне груди приторочена микрокамера. Интересно бы взглянуть на его документы, но важнее унести ноги. Значит, как он и боялся, контрразведка держит-таки идиота-торгаша под колпаком. Из этого следует, что выполнить задание на Фрейе может оказаться сложнее, чем он поначалу думал. Все зависит от того, как много они знают о деятельности Ествика. Этого недоучку наверняка дернут на допрос — вряд ли ребятам понравится, что из-за него их сотрудник угодил в ловушку. Расколется ли он? Опять все зависит от того, что именно им о нем известно. Насколько Грибанов понимает, Ествик теперь пойдет по покушению на мокрое дело. Волков, конечно, голову с него снимет. Убийство норвежца — серьезный урон престижу Советов, который даже перевешивает выгоды от разоблачения тайных американских объектов. Сам он должен немедленно изменить облик. Съехать из отеля «Амбассадор» и уже под именем геолога Эйнара Стигена искать новое пристанище. В принципе ничего не изменилось, но впредь придется утроить осторожность. Мирная атмосфера в стране ввела его в заблуждение. Он поднял взятый у Ествика аппарат, перешагнул через тело и исчез.

Топтун носил имя Арне Колбьернсен; когда он несколько минут спустя пришел в себя, первой его мыслью было: что скажет Шредер, узнав, как он опростоволосился? Он не сомневался, что его вырубил тот парень, с которым встречался Ествик; а теперь его наверняка и след простыл. Колбьернсен поднялся на ноги и ощупал вздувшееся горло. Впервые в жизни на него было совершенно нападение по всей форме. Арне был смущен, раздосадован, но радовался, что вообще уцелел. Как и все в отделе, он в основном мучился бумажной рутиной за столом в управлении, когда же ему изредка выпадало поиграть в казаков-разбойников, все неизменно сходило самым мирным образом. Но в этот раз ему встретился профессионал экстракласса, не чета Ествику. Шпионская деятельность потешного коммивояжера неизменно была у них с Хатлингом предметом постоянных шуток, но теперь не до зубоскальства. Хорошо хоть, что он сфотографировал Ествика и его собеседника — так что опознать его просто дело техники.

Фотографии? Посмотрев на снег перед собой, он увидел свернувшуюся змейкой пленку. Что толку, что аппарат болтается на прежнем месте — нападавший был дока в таких делах. А он-то думал, что никому невдомек, чем он занимается!

Томимый мрачными предчувствиями, спешил Арне Колбьернсен через мост Нидарейдбру, мимо церкви в управление на Конгенсгате. Да, шеф вряд ли пощадит его по головке.

Интуиция не подвела инспектора. Юахим Шредер даже не счел нужным скрыть свой гнев. Для начала он набросился на Колбьернсена, обозвал его болваном, тупицей и далее по нарастающей. Потом ему стало обидно за Колбьернсена. Нечасто осмеливаются нападать на его подчиненных, и хуже всего, что враг распознал и вывел из игры его самый засекреченный кадр — анонимного сотрудника контрразведки! И едва ли не раньше, чем тот успел хоть как-то проявить себя!

Теперь ясно, что Банан связан с людьми, которые умеют не только ворон считать. Врожденная неприязнь к русским разгорелась в нем с новой силой. Раз норвежские кэгэбэшные прихвостни, которых он привык считать безмозглыми идиотами, решились на неслыханно дерзкий шаг, значит, на карту поставлено многое, и речь идет о серьезной угрозе безопасности Норвегии. Он согласился с Колбьернсеном, что шуточки относительно Банана утратили свою актуальность. И уж так ли виноват его инспектор? Этому работящему трудяге ни разу в жизни не приходилось иметь дела с профессионалами. Может, это вообще русский шпион?

Почти дружелюбно Шредер предложил:

— У нас есть фотографии всех сотрудников советского посольства и торгпредства. Возможно, ты его и узнаешь, в профиль-то ты его видел.

Колбьернсен кивнул и потер горло.

— Как бы я ему врезал!

— Теперь уж важнее во всем разобраться.

— А не могут эти ветродуи быть таким секретным объектом, что даже нам об этом не говорят?

— Не думаю, должны же быть какие-то приличия. Хотя действительно, наш общий друг Свартскуг немного темнил. Он заверял меня, что мачты возведены только с научной целью. Но что-то говорил насчет особого статуса Титрана. И я не могу избавиться от ощущения, что Свартскуг что-то от меня утаил. Возможно, без злого умысла. А может, ФОС действительно знает об этом больше, чем рассказывает?

— Но мы же не можем работать на таких условиях!

— Так я и ответил Свартскугу. Знаешь, придется нам смотаться на Фрейю и на месте во всем разобраться. Похоже, Эспен Эвьен и правда раскопал что-то стоящее. Потому что если его предположения — чистый бред, чего тогда Свартскуг так взъелся?

— Если нам повезет, то мы и этого каратиста там сцапаем.

— Теперь давай решим, что делать с Бананом. Это он подставил тебя. Но арестовать его невозможно из-за отсутствия доказательств. Фотографировать проклятые мачты не запрещено.

— Мы можем пригласить его на беседу. Все равно КГБ знает, что он засветился, его так и так спишут. А мы глядишь да и выжмем из него хоть что.

— Много сока из банана не надавишь, — съязвил Шредер. — Но ты прав, давай его припугнем. Только надо с начальством согласовать.

«Добро» было получено, и Шредер с Колбьернсеном отправились на Удбюесгате, 5. Они пробыли там час. Но хоть Ествик, и особенно его жена, перепугались до смерти, добиться от них ничего не удалось. Только уклончивые рассказы, что он занимается реферированием местных газет для одной столичной конторы, у которой не доходят до этого руки. Потом выяснилось, что конторы как таковой не существует, а есть только номер абонентского ящика. Куда делся фотоаппарат, с которым он ездил на Фрейю? В ответ нечто невразумительное. «И часто вы раздариваете вещи случайным прохожим?» — искренне заинтересовался Шредер. «Нет, но фотоаппарат мне теперь не нужен». После чего Шредер обвинил Ествика в нежелании говорить правду и запретил уезжать из города. «Вы должны быть готовы к тому, что в самое ближайшее время вас вызовут на официальный допрос по всей форме. Мы знаем, что вы работаете на советскую разведку, и самое благоразумное в вашей ситуации — чистосердечное признание.» Ествик сдрейфил, но от своего не отступился: фотографировать ему никто не поручал, просто ему самому захотелось. Зачем? Да так. Но когда Шредер назвал Вегардсона и напомнил об их встрече в отеле «Пальмовый сад», лицо Ествика совершенно побелело. Похоже, он признал в Шредере того человека в твидовом пиджаке и наконец-то допетрил, что за ним следят уже многие недели. «Помаринуем парня пару дней и вызовем в контору, — вынес вердикт Шредер. — Расколется». На всякий случай на Удбюесгате оставили наблюдателя и получили разрешение на прослушивание телефона. Колбьернсен закопался в фотографиях сотрудников совучреждений, но так никого и не опознал. Шредер позвонил в Осло и доложил обо всем Свартскугу, вызвав у него бурное ликование. «Мы прищучим Вегардсона при первом же удобном случае. Жду словесного портрета этого удальца, который покалечил твоего инспектора. Пашите, ребята, пашите».

Немного попахав, Шредер захватил завтрак и спустился в столовую, никак не подозревая, что в какой-то сотне метров отсюда коммивояжер Арвид П. Енсен в эти минуты благодарит на прощание персонал отеля «Амбассадор» за гостеприимство. В столовой колдовал над карточками тотализатора Кристиан Рённес, и Шредер вспомнил, что сегодня среда.

— Как ты думаешь, «Лидс» побьет «Ипсвич» на своем поле?

— Ты же знаешь, я в этом полный профан.

Рённес пристально посмотрел на коллегу:

— Ты бываешь более веселым.

— Извини. Сегодня на моего Колбьернсена напали, на Ейа.

— Ничего себе. Какой-нибудь Джеймс Бонд?

— Похоже. Он как в воду канул. Мы вам, уголовникам, тоже дадим его описание.

— Спасибочки, как говорится. А то все ловим и ловим Мартенса, никакого разнообразия.

— Он вроде кончился два дня назад?

— Пустое. Он просто хочет внушить нам эту мысль. Водолазы ищут уже более суток. Придется прекращать поиски. Поставлю-ка я на «Лидс», пожалуй.

— А что говорит его жена?

— Кари Ларсен? Вчера она утверждала, что ее экс-муж не из породы самоубийц. А сегодня вдруг передумала. Корит себя за то, что из-за развода у него началась депрессия, которая оказалась сильнее его. Друзья и сослуживцы поют тоже самое.

— Ты перестал подозревать его в польской афере?

— Напротив, здесь-то собака и зарыта, поэтому он и исчез. Его шеф вчера признал, что брошюра скорей всего отпечатана у них, на Иннхередсвейен. Мартенс легко мог это устроить во время сверхурочных. Поскольку ни одна из официальных благотворительных организаций не получала перевода на такую сумму, я считаю, что Мартенс смылся с деньгами.

— Что-то не верится, чтобы классный высокооплачиваемый печатник пошел на такое. Огромный риск из-за, по сути, годового заработка.

— Наверно, рассчитывал наварить больше.

— Вы разослали на него ориентировку?

— Только по своим каналам, — Рённес капнул кофе на «Брайтон» — «Найттинтэм» и вздохнул. — Нам надо, чтоб он считал, будто мы поверили в его самоубийство. К тому же нельзя забывать о семье. О Кари Ларсен. Особенно о дочке. Вряд ли ребенку полезно читать в газетах или слышать, что отца разыскивают. К тому же в любую секунду Мартенса могут выудить водолазы. Я только надеюсь, что все прояснится в ближайшие день-два, потому что послезавтра я собираюсь в отпуск.

— Ты имеешь в виду чемпионат по лыжам?

— Именно. В этот раз мы надерем и финнов, и русских. На этот раз даже наши прыгуны с трамплина в отличной форме. Эй, что с тобой?

Первенство мира, вертелось в мозгу у Шредера, первенство… русские… Что если… Только предположение, но проверить не мешает.

— Спасибо, Кристиан. Ты подкинул мне идейку.

— Мог бы отплатить мне той же монетой — побьет «Вест Бромвич» «Эвертона» или нет… А то сидим, мучаемся, ловим кого-то.

— Вот посмотришь, они еще споются — мой шпион и твой мошенник. Они еще будут скрываться вместе.

Старший инспектор Рённес громко расхохотался в ответ на шутку.

Выдержки из дневника

Среда, 17 февраля

Робинзон Крузо вел дневник, пока не кончились чернила. Мое изгнание так не затянется. Год Крузо пойдет за день Мартенса. Чернила мне и вовсе ни к чему. Я тут нашел старенькую машинку Нурдванга и двадцать листов бумаги, надолго хватит. Честно говоря, марать бумагу меня не особенно тянет Но, наверно, через несколько лет, наткнувшись на эти заметки, я растрогаюсь и буду умильно вспоминать, как жил на Свартнаккене. К тому же я считаю, что в изоляции необходимо придумать себе какое-нибудь дело. Потому что уже сегодня, к исходу второго дня, я предчувствую, что временами буду тяготиться одиночеством. Хотя наверняка выяснится, что такое полное уединение дарит другие, новые ощущения. Как бы то ни было, я сдюжу. Кстати, тут оказалось совсем не жарко, но я выдержу.

Как добрался сюда прошлой ночью, я едва помню. Вчера вечером я вроде несколько раз приходил в себя. Но окончательно проснулся от холода. Печка погасла. Нурдванг не лукавил, дом действительно летний. Я принес дрова, затопил, стало лучше. Потом часа два распаковывал вещи и обустраивался. Включил транзистор — молчит. Я уж испугался, что он сломался, но оказалось, что нужно было настроиться на другой диапазон. Слушаю в основном новости. Обо мне пока не сообщали.

Нурдванг был прав еще в одном. Здесь зверски разыгрывается аппетит, хотя вроде ничего не делаешь. С утра пораньше попробовал порыбачить, но не поймал даже какой-нибудь секельдявки. Только продрог до костей. Возможно, нужно удить с мыса, чтоб доставать до глубины. Поищу завтра местечко, которое не просматривается с маяка. Основной проблемой будут дрова. Придется заготавливать их в сумерках, чтоб меня не увидели. Сегодня не было никаких лодок, хотя шум мотора я слышал.

Поужинал рисом с овощами. Я мучаюсь без хлеба, завтра попробую испечь. Правда, пока я не понял, как Нурдванг исхитрился приготовить те кексы — в печке нет духовки. Но среди посуды нашлись формы. Видимо, он печет прямо на конфорке.

Задача: как убить время? Я уже сдружился с транзистором, слава Богу, в запасе уйма батареек. К тому же здесь полно книг. Литературные пристрастия Нурдванга грешат эстетской изощренностью, но некоторые названия вполне приемлемы. С освещением полный порядок, в моем распоряжении три керосинки. Нет, пока единственная серьезная трудность — дрова для топки. В крайнем случае буду их экономить, оденусь во все, что есть, — и в койку. Пожалуй, так сейчас и сделаю. Спокойной ночи, Мортен! До сих пор ты ловко водил их за нос, точно как собирался!

Четверг, 18 февраля

Сегодня на небе ни облачка, и ветер улегся. Я не мастак определять силу ветра, но сегодня наверняка максимум «слабый бриз». Когда нет ветра, дом не так выстужается, а температура на улице едва ниже нуля. Утро я, как заведено, начал с растопки печки Смотри-ка, написал «как заведено», а всего третье утро! Я уже так приспособился к местной жизни? Все, что я наплел вчера про одиночество, — враки. Я в полном порядке. Попив кофе с остатками вчерашнего риса, взялся печь хлеб. Призвал на помощь местную поваренную книгу, и результат оказался вполне приемлемым. Тесто нормально подошло, и мой первый каравай только малость подгорел.

Потом отыскал выступ на мысу, откуда хорошо рыбачить. Буквально несколько раз забросил удочку и натаскал с килограмм рыбы. Похожа на треску. Если так пойдет и дальше, еды все время будет вдосталь. А консервы лучше приберечь — в сильный ветер черта с два устоишь на мысу с удочкой.

Сегодня я прослушал все выпуски новостей, обо мне ни слова. Значит, полиция купилась на мое самоубийство. Сколько должно пройти времени, чтобы меня официально объявили умершим? И какой у меня будет некролог? Как раз сейчас мне интересно представлять себе, как отнесутся люди к моей смерти Плохо только, что Анита настрадалась за эти дни. Говорят, время лучший лекарь, дай-то Бог. Довольно скоро Одд Кристиан Гюлльхауг вернется к активной жизни, переоденется во все новенькое и махнет в Англию. Исходя из этого, нужно содержать себя в форме. Я где-то читал, что если хочешь сохранить психику в тюрьме, на войне и в изоляции, то самое главное — заботиться о личной гигиене и внешнем виде.

Нельзя превращаться в отшельника, какими их рисуют — грязного, заросшего и вонючего. Питьевую воду я экономлю, поэтому для мытья нагрел морской. Прошло на ура. Не верь россказням о том, что мыло в такой воде не мылится.

Хуже с дровами. В сумерках я отправился на охоту. Прочесал берег со стороны моря, искал методично, но притащил в рюкзаке лишь ящик и несколько палок. Вечером попробовал топить торфом. Нормально. Он горит с горьковато-сладким запахом, мне нравится.

Пятница, 19 февраля

Кончается мой четвертый день на Свартнаккене. Погода изумительная. Утром вышел из дома, а в воздухе пахнет весной И из бухты выплывает стая гаг. Днем они вернулись, базарили и квакали, точно лягушки.

Со многих точек зрения живется мне здесь иначе, чем я ожидал. Может, дело в том, что удирать пришлось так скоропалительно, и я не прихватил многих полезных вещей. Нет, я ни в чем не нуждаюсь, хижина Нурдванга начинена приятными сюрпризами, но тем не менее. Хорошо, что мне не придется коротать здесь весь век. Утром приятно удивился: вдруг передали репортаж Берге Лиллелиена с женского забега на 10 километров. А я и забыл, что сегодня начинается чемпионат. И конечно — золото у Берит Аунли! Теперь буду слушать все время. Построю день так, чтобы во время репортажей сидеть дома. Б. Лиллелиен с успехом заменит телевизор. Обо мне — по-прежнему ничего. По радио же не сообщают о самоубийцах.

На ночь почитал Дж Б. Пристли. Невредно подготовиться к Англии. Спасибо тебе большое, Нурдванг!

Суббота, 20 февраля

Ночью мне снились кошмары. Я был в Брайтоне и собирался разменять деньги. Но когда я открыл чемодан, деньги оказались изъедены червями. Я взял деньги, и они рассыпались в руках, а под ними, на дне чемодана, просто кишмя кишело червями. Я видел все так явственно, что проснулся и побежал осматривать чемодан. С деньгами все оказалось в полном порядке. Будет время, надо помять их в руках, чтоб они не выглядели совсем свеженькими. Сегодня задувает сильнее, хотя солнечно. В Осло, видно, та же история, потому что Эрик Эриксен на тридцатикилометровке взял серебро. А так ничего примечательного, кроме двух истребителей, вдруг на бреющем полете облетевших бухту. Одновременно грохнул выстрел, и я от страха чуть чашку с кофе не уронил. Меня ищут, мелькнула первая мысль. Потом успокоился: пропавших никто не ищет с истребителя. К тому же меня вообще не ищут Мортен Мартенс мертв. Я умер. Вот-вот появится некролог в газете, жалко, не прочитаю. Что справедливо — мертвым читать не положено.

Знали бы они, что я и тут им нос натянул! У Нурдванга здесь прекрасное собрание книг, правда, у меня не будет времени отдать им должное сполна. Других дел по горло. Сегодня у меня был выбор между треской и сайдой. Я пообедал треской, а на закуску выдал себе наперсток виски. Я просчитался, прихватив только одну бутылку, — загашника у Нурдванга не нашлось.

Во время вечернего промысла обнаружил в Свинячьей бухте штабель топляка и в два приема перетащил его домой. Сегодня налягу на «Английский» и надеюсь, что ночь обойдется без кошмаров.

Воскресенье, 21 февраля

Проснулся ночью от жуткого воя. Пришлось выйти на улицу — вдруг выбросило на берег раненого кита или кого другого. Только потом сообразил, что это ревун на маяке — предупреждают о тумане. От этого воя, да еще когда стоишь в полной темноте, просто мороз по коже, и прежде чем залезть обратно в кровать, я опрокинул еще стопочку, расщедрился на сигару и нашел музыку по радио.

Утром туман еще висел, но потом выглянуло солнце, развиднелось, и эти завывания наконец-то прекратились. А в остальном воскресенье тут ничем не отличается от будней. Гаги по-прежнему в бухте. Немного задувает. Я обнаружил, что от окна тянет, и насовал тряпок в щель под подоконником.

На Свартнаккене снега нет совершенно, и если я тут задержусь, надо будет придумать, как дистиллировать воду. Пока что я израсходовал половину одной канистры, правда, вел учет каждой капельке. Но это авось устроится. А вот дрова грозят и вправду перерасти в проблему. Одна надежда — что ветер угомонится.

Понедельник, 22 февраля

К несчастью, погода переменилась. Когда я утром проснулся, дуло страшно. Небо весь день было черным, и временами начинался дождь. Я сидел в доме. Экономил дрова — лежал в постели, но они тают просто на глазах. Правда, испек два каравая. Пообедал жарким.

Даже когда я надеваю на себя всю имеющуюся одежду, ложусь в постель и укрываюсь чем только можно — все равно мерзну, хотя это, конечно, не то же самое, что первая ночь на снегу.

Вторник, 23 февраля

Сегодня пошла моя вторая неделя здесь. Годовщину я отметил стопкой и свежайшей сайдой на обед. Устоять на мысу было несложно, ветер в спину. Но зато холод такой, что я поблагодарил судьбу, когда вытащил рыбину с первого раза Далеко на севере прошел танкер.

Сейчас по крыше барабанит дождь, и приятно, что я в доме. За дровами сегодня не ходил, а подчистил остатки торфа. Но я уже придумал, чем топить. Как говорится, голь на выдумки хитра. К слову, мне сегодня снились голые женщины. Удивительно, возраст сексуальных снов у меня прошел. Как отрезало, вместе с Кари.

Утром по радио рассказывали, что в Молде какой-то мужик сорока двух лет засел на крыше отеля и палил в прохожих, У него что-то нервное. Интересно, что заставляет людей убивать. Самого меня никогда не тянуло на такое, даже Кари пристрелить не хотелось.

Я много передумал за неделю здесь, но не уверен, что решусь доверить это бумаге. Когда человек одинок так, как я, он не может полагаться даже на собственные чувства. С собой я пока вроде не разговаривал, но уже начал вслух комментировать передачи радио. Сегодня рассказывали о «кризисном центре» для женщин. Возможно, я не всегда был безупречен с Кари, но и в такие центры ей обращаться не приходилось. Нескладно все вышло с Кари. Когда мы познакомились, все было совершенно иначе. Особенно сама Кари. Мы дышали в такт, нам нравились одни и те же вещи. А потом все разладилось. Из-за рождения Аниты? Нет, не только. Просто я перестал интересовать Кари. Она начала засматриваться на других мужчин. Говорила, что у меня бредовые идеи. Идеи? Если б она могла понять, как мерзко жить по общим правилам, быть как все. Какого черта всех, хоть умри, стричь под одну гребенку? Разве я плохо работал? А Кари была недовольна. И в конце концов сама вышла на службу, болтала о женском равноправии и прочей ерунде. Конечно, я не против равноправия, но все хорошо в меру.

Когда я ужинал, на улице кто-то закричал. Я задул лампу и затаил дыхание. Но это опять ревун маяка. Постепенно он начинает действовать мне на нервы.

Среда, 24 февраля

Умываясь утром, я обнаружил на теле белые бляшки. Наверно, это от морской воды. Видно, я переусердствовал с личной гигиеной. По-прежнему дует с юга, меня раздражает бесконечный мокрый снег, и рыба сегодня не клюет. К тому же пришлось сломя голову нестись в хижину, потому что с запада вдруг выплыла лодка. Она прошла максимум в ста метрах от берега, но увлеченные своим делом рыбаки не заметили струйки дыма из трубы. А может, ее не видно издали, но лучше лишний раз перестраховаться.

Чем я топлю? Раскурочил дровяной сарай. Нурдванг будет в ярости, но что поделаешь. Не могу же я замерзнуть тут насмерть. А когда сарай превратится в золу и дым, примусь за сортир. Там тоже отличная сухая вагонка. Главное — не забыть, что просмоленную картонку можно жечь исключительно ночью.

Мне опять снились деньги. Я снова был в Брайтоне и когда достал из чемодана деньги, чтобы их разменять, служащий банка расхохотался мне в лицо и сказал, что они не принимают водочных этикеток.

Стал рисовать себе свое будущее, очень помогло!

Четверг, 25 февраля

По-прежнему ветер, сегодня я не решился рыбачить. Три реактивных самолета несколько раз пролетали над хижиной. Наверно, они с аэродрома в Эрланде. Без четверти двенадцать, как раз когда на чемпионате стартовала мужская эстафета, я вышел по нужде. И обнаружил на северо-западе военный корабль. Надеюсь, здесь не затеваются военные учения?

Теперь Норвегия чуть не каждый день выигрывает золото. Слушал не отрываясь репортаж про эстафету от начала до конца. И когда Оддвар Бро и Завьялов финишировали одновременно, то позабыл, где я и что со мной. Только представить, что крохотная Норвегия легко уделывает Советский Союз!

После обеда ветер стал стихать, и на небе появились голубые проплешины. Хорошо, а то сарай уже на исходе. На обед съел жаркое и закусил ананасом. Надо было закупить более разнообразную пищу, хотя самое важное — что я питаюсь рационально, полноценно и нахожусь в хорошей форме.

С кровати, где я сижу в обнимку с машинкой, видно хижину так, как я навсегда запомню. Свет керосинки мягко освещает комнату. Убежище Нурдванга с таким же успехом могло быть и горной хижиной, за тем лишь исключением, что окошко время от времени заслоняет волна, наотмашь лупящая по прибрежным камням. Изоляция навела странный порядок у меня в мозгах. Я стал видеть вещи яснее, чем прежде.

И все-таки стопроцентного спокойствия нет. Временами мой утлый плот начинает засасывать бездна. Падение подобно оргазму в момент острейшего страха, и когда я после этого прихожу в себя, у меня дрожат руки Тогда я опрокидываю стопочку и начинаю громко свистеть или вслух препираться с радиоведущим. Факт моей смерти никого так и не заинтересовал. Может, они уже кремировали меня и закопали урну? Нет, вряд ли при отсутствии трупа дело зайдет так далеко.

Может, все как раз наоборот. Они все умерли И я — единственный на земле бессмертный Это моя самая излюбленная мысль.

Снова включили эту жуткую сирену. Какого черта, тумана же нет! Каждую ночь этот вой полощет меня, вверх-вниз. Много лет назад Рэй Бредбери сказал, что ревун может заставить восстать из небытия вымерших доисторических гигантов — они узнают в этих завываниях первобытный клич к спариванию. Бурящий звук исполнен неприкрытой злобы, и у меня от него все внутренности начинают ходуном ходить. Уж лучше ветер, хотя и его я стараюсь заглушать радио.

Это опасные мысли. Не надо так писать. Я должен держать себя в руках. Сейчас взял и выключил радио, специально. Надо научиться сносить вой сирены. И главное — не забывать, что я — последний на земле человек.

Как раз на слове «бессмертный» в стену постучали. Это был один из самых жутких моментов моей жизни. Легенда, которую я сочинил себе и в которую вжился — что я последний на земле человек, — исключает, что кто-то может шататься под окнами и стучать в стены. Но стук я слышал совершенно явственно. Я скатился с кровати, смахнув на пол пишущую машинку. Распахнул дверь и замахнулся топором. Но на улице никого не было. Просто завалились остатки сарая и стукнулись о стенку. Сердце все еще выскакивает из груди. Все извожу себя вопросом: а вдруг правда сюда кто-нибудь заявится. Дверь нараспашку. Сейчас я запер ее снаружи, влез обратно через окно и задернул штору. Немного сложно, зато эффективно. У хижины абсолютно нежилой вид. А ставня уже нет, на нем я вчера испек хлеб.

Пятница, 26 февраля

Всю ночь мучился одним и тем же кошмаром. Я бежал по бескрайнему болоту, спотыкался, и меня начинало засасывать. Они все время наступали мне на пятки, дышали в спину, хрипели, как волки. Есть предел тому, что человек может выдержать. Хоть я и привык, что все против меня. Совсем жутко стало, когда Кари отвернулась от меня и переметнулась на их сторону.

Когда сон сливается с реальностью, это невыносимо. Ночью пришлось встать и одеться, чтобы отогнать кошмар. Виски вроде помог, но когда я лег обратно, то уже не уснул. Сейчас, к вечеру, я совершенно выжат. Весь день еле таскал ноги, но не давал себе отдыху. Потому что спать я буду ночью!

Не знаю, что со мной стряслось, но я забыл послушать репортаж с чемпионата. Вечером в новостях сказали, что у Норвегии очередное золото, в этот раз в прыжках на дальность.

Сегодня какая-то шалая погода. Ветер менялся несколько раз, точно не мог собраться с мыслями, но дождя, несмотря на обложенное небо, не было. Я поймал мелкую треску и съел ее на ужин.

Суббота, 27 февраля

Впервые за все время я взялся за дневник в середине дня. Вчера я так устал, что не смог записать все. К тому же забарахлила машинка. Она плохо отнеслась к падению на пол. Сейчас я ее более менее починил. Страшно представить, что подумает Нурдванг, когда появится в июне: кто-то похозяйничал в его избушке, разобрал сарай и повыдергивал доски из обшивки сортира.

Несмотря на непонятную погоду, чувствую я себя сегодня лучше. Пока пишу, слушаю вполуха гонку на 50 километров, но меня это перестало занимать. Я все чаще думаю, что лора выбираться отсюда. Может, уже на той неделе. Я израсходовал больше половины питьевой воды, к тому же, если тут засидеться лишку, можно и свихнуться. Временами в голову лезут странные мысли Что-то постоянно свербит меня. Охота к перемене мест, наверно. Человек теряет покой просто от ничегонеделанья. Крайне редко на меня нисходит та благодать, о которой я мечтал и к которой стремился. Да наплевать, что на промежуточном финише Аутио обгоняет и Вассберга, и Бурлакова. Нам, норвежцам, золота сегодня не видать. В том числе и мне лично. Радость от покорения вершины меркнет, если никогда не спускаться с нее в долину, это надо постоянно помнить. Да, вчера сказал прости-прощай своей одежде. Нашел под кроватью пакет с пиджаком, брюками и пальто. Сунул туда камень и завязал пакет веревкой. Потом побежал на мыс, с которого обычно рыбачу, и зашвырнул все это хозяйство в море. Так же поступлю перед отъездом со всеми остальными вещами Хоть это наверняка не играет никакой роли, но нечего им знать, что Мортен Мартенс жил тут зимой.

В лучшем случае они найдут лодку, и то если ее не унесет в море.

Снова появился военный корабль, теперь он идет на запад. Несомненно тут проводятся учения. Пусть себе резвятся на здоровье, только бы меня не нашли!

Сижу и мерзну. К тому же стал кашлять. Скоро пора доложить в печку дров, придется отдирать последние доски с обшивки сортира. Мне не трудно справлять нужду и на свежем воздухе, тем более укрывшись в щели за домом. Но цивилизация уже очень манит. Если б не эта благословенная хижина, я б давно подох на лоне благословенной норвежской природы. Робинзону было во многом легче, хоть он и мыкался аж 28 лет.

Репортаж с чемпионата прервали для прогноза погоды, который оказался мрачным. Когда я выходил час назад, небо затянуло облаками и было странно тихо. Теперь обещают сильный юго-западный ветер, переходящий в шторм. Шторм! Так вот почему море и воздух были так благостно спокойны — стихия просто затаила дыхание. Даже гаги притихли Что-то будет. Я вижу это по свету, падающему в окно. Он пожелтел, набряк злостью, словно непогода притаилась в засаде и сторожит меня. Штормовая опасность. Горячечно сгустилась атмосфера, меня знобит.

Вроде шум моторки? Ладно, хватит придумывать себе ужасы. Как только шторм пройдет, Одд Кристиан Гюлльхауг отправится восвояси. Если я здесь задержусь, то рискую…

И тут старший печатник Мортен Мартенс закончил вести свой дневник, спустя ровно 270 часов после своей высадки на Свартнаккене. Наручные часы показывали 12.44, но, вскакивая с табуретки у стола, Мортен не успел взглянуть на них. Звук моторки не пригрезился ему, и, когда лодка стала сбавлять обороты, у Мартенса душа ушла в пятки. Лодка с подвесным мотором держала курс на бухту. Может, его выдало что-то, забытое на берегу? Поздно открывать дверь, чтобы проверить. И все-таки он решился, очень осторожно. Ничего не вышло: он же сам замкнул дверь снаружи навесным замком.

Может, вылезти в окно? Глупо, хижина — самое надежное укрытие. Он услышал, как чиркнул о скалу форштевень, и мотор умолк. Цель у приехавшего (или приехавших) могла быть только одна: домик Нурдванга. Сам художник приехал проверить владения? Да наверняка! Нурдванг выслушает его и поймет. В худшем случае придется его убрать и тут же смываться.

Дрожащими руками он задернул шторы. Задул лампу. Что делать с печкой, с дымом? Хоть его и не видно, но запах может чувствоваться. Потом Мортен замер на месте, стараясь не шевелиться, но половицы угрожающе заскрипели.

Послышались шаги. Он должен посмотреть, ему надо знать. Приникнув одним глазом к щелке в шторах, Мортен стал ждать, тайно надеясь, что незнакомец развернется и отправится восвояси. Неожиданный порыв с грохотом разворошил все в дымоходе. Могла вылететь искра в трубу, могла… У него так закружилась голова, что он вцепился в подоконник. Вот! Чуть выше уровня его глаз, на краю, горы, он увидел болотные сапоги. Выше них что-то оранжевое. Рыбацкая роба. Нурдванг, как ни дико это звучит.

Сапоги исчезли, ушли вниз. К двери? Нет, он копошится под окном. Чет возьми, конечно, Нурдванг недоумевает, куда подевался ставень. Почему он не отпирает? У него наверняка есть второй ключ, на случай — как и вышло, — что здешний исчезнет. Теперь посетитель направился в зазор между скалой и стеной дома. Вот-вот покажется его лицо, всего в каких-то тридцати сантиметрах от Мортена.

Он приказал себе: пригнись! Но тело не подчинилось рассудку. Его как парализовало. Горячий пот струился из подмышек. Когда человек заговорил, Мортену стало плохо:

— Открой дверь, Мортен, я знаю, что ты тут.

И в узкое поле, доступное одному глазу отшельника, вошел край робы. Хотя он уже знал, кто это, сердце остановилось. Такого просто-напросто не бывает. Он закрыл глаза. Медленно-медленно открыл их. Лицо за окном не исчезло, только губы и нос расплющились по стеклу. Гостем был не Нурдванг. И вообще не мужчина. Это была Кари.

Никто из рядовых участников

этих событий не предполагал, — какую кашу они заварили. Заурядный, обкусывающий ногти советский агент Сигварт Ествик, который вдобавок тяготился собственной продажностью, понятия не имел, что его стараниями в мире сложилась ситуация, чреватая непредсказуемыми бедами. Таких последствий не предполагал ни директор Вегардсон, ни голубоглазый пацифист и эколог Эспен Эвьен.

Виктор Иванович Грибанов был единственным на норвежской земле человеком, посвященным в цели операции «Шквальный ветер», — проверить системы маскировки и навигации в действии. Операция не носила характера военной, а числилась стратегическим экспериментом. Безрассудной игрой в русскую рулетку. Грибанов безоглядно — ориентируясь в этом на старших товарищей — верил, что советская техника не подведет.

Придут ли будущие историки к выводу, что третью мировую войну предотвратила настоятельная потребность одного фальшивомонетчика сохранить в целости свой новый гардероб? Нет, конечно, будущим историкам ни за что не дознаться, какую роль во всей этой заварухе сыграл Мортен Мартенс. Об истинных событиях на Фрейе знают лишь единицы, да и у тех сведения весьма отрывочные. Например, официально нельзя получить доступа к документам, свидетельствующим, что в последнюю неделю февраля 1982 года среди верховного командования НАТО на Атлантике царила паника. Штабные с поэтическим складом ума позднее окрестили эти дни «охотой на подлодки», или «охотой на НЛО», а скептики из числа их коллег презрительно фыркают — «буря в стакане воды».

Общественность не принято оповещать, что опять в результате чьей-то оплошности, злого умысла или неудачного стечения обстоятельств солдаты замерли у пультов, ожидая приказа нажать кнопку и начать войну. Но даже самые закоренелые милитаристы не станут отрицать, что несколько раз мы были на грани. Что лишь рассудительность командиров и редкое везение предотвратили «войну по недоразумению». В субботу, 27 февраля 1982 года, до нее было совсем близко. Но поскольку информация на сей счет скудна, полной картины не получается.

Первым советскую подлодку, следующую по Баренцевому морю курсом на запад, засек самолет-перехватчик из 33-й эскадрильи Локхид Р-3В Орион. Это случилось 22 февраля.

Гидрофон — с антенной и придонным микрофоном — неожиданно стал посылать сигналы самолету, находившемуся на высоте семи тысяч метров. Компьютер разложил запись на составляющие, исключил естественные шумы и выдал результат: сигналы поступают с неизвестной подлодки, движущейся со скоростью девятнадцать узлов в час, что необычайно много для такой глубины. «Неизвестная» однозначно расшифровывается как русская. Данные электронного самописца и частота вещания заставили предположить, что речь идет об атомной лодке. Один из двух операторов, имеющий пятилетний опыт расшифровки сигналов, подтвердил это. Не снимая наушников, он добавил, что это лодка класса «Дельта». В состоянии погружения лодка такого типа весит 10 тонн, а поскольку к тому же имеет 150 метров с лишком в длину, то в зависимости от габаритов, скорости, типов реактора, генератора и насосов издает особые шумы.

Обычное дело: большинство советских лодок, проникающих в Баренцево море со стороны Кольского полуострова, рано или поздно обнаруживают. Это же можно сказать и о лодках класса «Дельта», снабженных шестнадцатью ракетами, каждая из которых имеет от трех до семи боеголовок. Дальнейшая процедура такова. После первичной грубой классификации бортовой радист сообщает о находке в подземный центр управления полетами в Рейтане, недалеко от Будё, входящий в объединенную систему противовоздушной обороны. Оттуда сообщение передается в главное командование НАТО на Северо-восточном театре военных действий, далее в верховное командование НАТО по Атлантике и в штаб-квартиру стратегического командования НАТО в Европе, расположенную в Нортвуде, Англия. Оттуда по тому же отлаженному конвейеру через спутник информация поступает в международный объединенный штаб в Норфолке, США. Здесь координаты зафиксированного нарушителя наносят на большую электронную карту, и впредь до дальнейших распоряжений норвежскому ПВО предлагается его пасти.

«Орион» скинул еще несколько гидрофонов и специальные эхолоты, которые издают сигналы поиска и регистрируют возвращающееся эхо. За сутки лодка подошла к линии «Восточное побережье Свалбарда — Вестеролен», в районе которой глубина резко увеличивается с двухсот метров до двух-трех тысяч. Экипаж самолета знал, что в момент перехода этой линии они смогут уничтожить подлодку самонаводящейся торпедой. Понимали это и моряки подлодки. Неумолкающее пиканье означало, что их ведет самолет противника и что в военных условиях они были бы легкой и беззащитной мишенью для торпед неприятеля. Но в мирное время не принято расстреливать чужие подлодки в зоне свободного прохода для кораблей. Только несколько офицеров знали, что этот переход на запад совсем не обычен. И что капитан только ждет приказа.

Когда подлодка погружается на большую глубину, обычные гидрофоны оказываются малодейственными. Так вышло и на этот раз, и «Орион» с напарниками с трудом продолжали слежку. Было известно, что лодка заглублялась носом вниз и изменила потом курс, забирая сильнее на юго-запад, но сигналы становились все непонятнее. Двенадцатью часами позже лодку вдруг поймала американская Система Звукового Слежения, представляющая собой протяженные ряды гидрофонов, вживленных в дно в тех местах, которые русские подлодки не могут миновать на пути в Атлантический океан. Сигналы с них поступают на береговые терминалы, откуда информация передается в Норфолк, штат Вирджиния. НАТО снова знало, где лодка, и по-прежнему считало эту вылазку рядовым событием. Только скорость выше обычной. Временами достигает 28 узлов в час, что подтверждает — лодка относится к классу «Дельта».

Три американские подлодки типа «охотник-убийца» были высланы в этот район, чтобы сопровождать лодку дальше. «Орион», приписанный к базе Кефлавик, получил приказ сменить норвежский самолет. На случай, если лодка начнет отклоняться сильнее к югу, были предприняты меры на базе Кинлосс в Шотландии — современнейший самолет «Нимрод» был готов подняться в воздух по первому приказу. То есть использовался традиционный набор предупредительных мер реагирования. Один из «охотников» засек лодку два дня спустя, и почти одновременно очередная линия Системы Звуковой Связи зафиксировала, что лодка пересекла Полярный круг примерно на пяти градусах восточной долготы. То есть она находилась примерно на долготе Бергена, но на расстоянии 216 морских миль от него, сразу западнее Свартисена. Может, лодка направляется к норвежскому побережью?

Несколько часов спустя, во вторник 25 февраля, в 19.38 советскую лодку потеряли.

Само по себе это дело обычное. Но на этот раз лодку одновременно потеряли из виду американские подлодки, «Орион» и Система Звукового Слежения. Она буквально как в воду канула, превысив глубину погружения, считающуюся предельной. Все надеялись, что сигналы через несколько минут возобновятся. Но этого не произошло. Может, Иван лег на дно, выключил мотор и чинится? Или лодка чудесным образом покинула этот район? Через несколько часов место регистрации последнего сигнала взяли в кольцо пять английских и американских лодок и три корабля, к которым позже присоединился еще один норвежский. Боеготовность натовских сил в этом регионе была чуть-чуть повышена. Начальство утешало себя тем, что у него все под контролем. Но на всякий случай один «Нимрод» с базы Кинлосс взял курс на норд-ост, а корабли норвежской береговой охраны на участке Олесюнд — Санднесшеэн получили соответствующие предупреждения. Еще несколько часов спустя в недрах верховного командования НАТО по Атлантике возникло подозрение, что лодка потерпела аварию и беспомощно валяется на дне.

А может, она легла в длительную засаду и собирается дожидаться ежегодных натовских учений? Современные лодки могут не всплывать неделями, даже месяцами. Хотя сигналы не должны были бы тогда исчезать. С другой стороны, русские не проявляли никаких признаков беспокойства. Ни одна их лодка в северных водах не спешила на помощь затонувшему судну.

На самом деле Иван не брал тайм-аута и не ломался. Просто капитан получил приказ о начале операции «Шквальный ветер».

Трудно установить, что именно произошло потом. Судя по всему, лодка изменила курс, но «забыла» на дне кассету с генератором, которым можно управлять с лодки с помощью радиосигналов на сверхнизких частотах. Когда потребуется, лодка будет «оживлять» генератор, он — издавать ложные сигналы, которые вражеские звукоуловители истолкуют как сигналы с лодки, которая на самом деле давно будет совсем в другом месте.

Каким образом лодке удалось скрыться незамеченной, остается загадкой. Может, «Шквальный ветер» указывает на использование эффекта турбулентности, который уничтожает все следы лодки? Как бы то ни было, русским удалось создать конструкцию, которая поглощает собственные звуки и не отражает чужих сигналов. А может, все объясняется чисто психологическими причинами: никто не ожидал, что лодка простым делением, как амеба какая-нибудь, раздвоится, причем каждая половинка по размерам не уступит оригиналу. Когда сутки спустя лодка вошла в судоходные воды, риск обнаружения увеличился, но зато к этому моменту она миновала уже все линии слежения. В НАТО мало кто верит, что русские атомные лодки могут подойти к побережью противника. На взгляд западного человека, капитан поставил на правильную лошадку.

Пока эксперты атлантического командования радовались, что лодка снова подала признаки жизни — по неизвестным причинам она обнаружилась на такой глубине, куда не решались опуститься даже лодки-охотники, — настоящая нарушительница осторожно приблизилась к определенной точке юго-западнее Фрейи. И как раз когда состояние повышенной боевой готовности для дислоцированных в районе сил НАТО было отменено, первая половина операции «Шквальный ветер» блистательно завершилась. Специальное задание состояло не столько в том, чтобы так же ловко ретироваться, но — и самое главное — выяснить, действительно ли установленные на Титране мачты относятся к неизвестной пока системе навигации натовских подлодок.

Может, у капитана закружилась голова от удачного рейда или ему показалось, что второе задание выполнить — раз плюнуть? Пара перекрестных пеленгов позволит уверенно утверждать, действительно ли подозрительные мачты являются очередной выдумкой хитроумных агрессоров-американцев. Глубина судоходной акватории постепенно уменьшалась, и хотя лодка была оснащена новейшей системой антиобнаружения и могла продуцировать фальшивые отраженные сигналы на расстоянии нескольких морских миль от своего местонахождения, существовала вероятность, что военные корабли или подлодки приблизятся к ней так близко, что просто-напросто увидят ее.

Особую опасность представлял американский «Посейдон», появившийся с юго-запада. Он совершал обычный ежедневный патрульный рейд — если Советы решат внезапно напасть, НАТО бы успело опередить коммунистов. Потому что, по убеждению военспецов, исход ядерной войны предопределяется тем, кто успевает нанести удар первым. В данном случае капитан американской лодки и в дурном сне не мог себе представить, что он неуклонно приближается к лодке противника, оснащенной примерно тем же ядерным оружием, что и его собственная. Единственная разница между ними состояла в особенностях дислокации — если американец дрейфовал у норвежского побережья «на законном основании», то русской лодке заглядывать сюда было категорически запрещено. К тому же американец не ожидал встретить противника здесь — он надеялся, что после шумного скандала в Швеции несколькими месяцами ранее русские не станут так наглеть. Только Виктор Грибанов был осведомлен об успехах подлодки.

В течение восьми дней, миновавших с того момента, как он встретил в Трондхейме Ествика, напал на бородача и на всякий случай съехал из отеля «Амбассадор», он под разными норвежскими именами сменил два места жительства. Сначала он обосновался в «Эссо Мотор» на Мохолте. Здесь было комфортабельно, но непрактично с точки зрения выполнения задания. Тогда он вернулся в центр и поселился в «Дроннинген Бэд энд Брекфаст». Попыток пообщаться с Ествиком он больше не делал. Вместо этого он договорился с определенным товарищем в торгпредстве, что тот постоянно по своим каналам будет следить за тем, что полиция предпримет в отношении Ествика (конечно, если это была полиция), и держать Грибанова в курсе дела. Связь осуществлялась таким образом: этот человек в определенное время сам звонил Грибанову из автомата, поскольку телефоны торгпредства наверняка прослушивались.

Днем Грибанов разгуливал по Трондхейму в своей новой одежде, и ни разу не почувствовал за собой слежки. Он купил подробную карту Фреи и навестил библиотеку, чтобы выяснить все подробности о топографии острова и его жителях — работал он в том же зале, где и Ествик обычно готовил свои сообщения. Он читал газеты, слушал радио и смотрел телевизор. Но не обнаружил про Фрейю ничего, настораживающего. Головы трондхеймцев были заняты исключительно лыжным чемпионатом, и, манипулируя этой животрепещущей темой, он легко завязывал разговоры с людьми и практиковался в местном диалекте. Он должен был честно признаться, что ему нравилось в Норвегии; здесь он познал естественное чувство свободы, совершенно незнакомое дома. Но ему уже хотелось домой, в Москву, к Ларисе. Хотя он знал язык и с удовольствием впитывал в себя новый опыт, он оставался здесь чужим — одинокий волк.

Он зашел в турагентство на улице Олафа Трюгвасона, которое сдавало внаем дома и комнаты по всей округе. Занимавшаяся им девушка сначала несказанно удивилась, что кому-то пришло в голову отдохнуть на взморье в такое время года. Недоразумение быстро разъяснилось, когда обаятельный клиент отрекомендовался геологом Эйнаром Стигеном: он будет собирать образцы породы в районе Титрана, и ему нужно хоть какое-то пристанище. Девушка показала ему каталог с фотографиями и карту. Привередничать особенно не приходилось, поскольку выбор оказался небогат, и девушка даже на всякий случай созвонилась с Фрейей — можно ли прислать к ним постояльца не в сезон? Милости просим. Улыбчивый геолог получил адрес и оплатил недельное пребывание; он пока не решил точно, когда отправится на остров.

Еженощно за несколько минут до полночи Грибанов выходил на связь на условленной частоте, но сначала эфир молчал. Только прожив несколько дней в «Дроннингене» он в ночь на вторник, 23 февраля, услышал русскую речь. Смешанное чувство восторга и ностальгии овладело им. Он выяснил, что лодка находится в Баренцевом море, что она, не всплывая, высунула на поверхность антенну, прикрепленную к обшивке тонким кабелем. Обмен необходимой информацией занял две минуты, и радио смолкло — антенна убралась обратно в лодку.

Во вторник, как всегда, позвонил торговый представитель из Осло, наконец-то у него было что рассказать. Сигварта Ествика вызывали на допрос — он лопнул, как шарик. Каким-то образом трондхеймской контрразведке стало известно, что он сотрудничает с КГБ.

— Что значит «лопнул как шарик»? — уточнил Грибанов.

— Назвал наш фиктивный связной адрес. Он уже уничтожен. Тут этим козлам ничего не светит.

— Я не об этом. Какого рода материалы он передавал из Трёнделага, что полиция обратила на это внимание?

— Простое реферирование газет в течение шести-семи лет. Так что им и дернуть его не за что…

— Разве в январе он не пересылал пленку?

— Было такое дело. Мы отправили ее дальше в Центр.

Только тут Грибанов сообразил, что содержание пленки его коллеге из Осло неизвестно; более того, он не в курсе нынешнего задания Грибанова. Потом он вспомнил еще одно:

— Если Ествик раскололся, он мог сдать директора Вегардсона.

— Убирайся к черту! — разнервничался собеседник и повесил трубку.

Со своей догадкой Грибанов попал, что называется, в яблочко. На следующий день информатор сообщил, что Вегардсона вызвали на допрос; более того, многое указывает на то, что контрразведка арестовала его. Старый опытный лис Вегардсон в последнее время ослабил бдительность, например, лично общался со своими агентами. Видимо, контрразведка держала его в поле зрения с момента высылки Докудовского и Вопиловского, потому что именно он активно поставлял им информацию об истребителе F-16. Грибанову оставалось утешаться лишь тем, что и Вегардсон не был посвящен в подробности его задания, хотя он не мог не догадаться, что речь идет о мачтах на Фрейе.

— Не тревожьтесь, — успокоил его информатор. — Вегардсон надежен и изворотлив, он не расколется.

— Будем надеяться. Но наше с вами общение заканчиваем. Звонить мне больше не надо.

Эта беседа состоялась в среду, 24 февраля. Вечером того же дня Грибанов имел третий сеанс связи с лодкой. Здесь новости были обнадеживающими. И более профессиональные, не преминул отметить Грибанов. Операция «Шквальный ветер» начнется в четверг, и лодка сможет выйти на связь только по окончании перехода. Когда? — уточнил Грибанов. В субботу, когда точно — не известно. Начиная с восьми утра он должен ждать у приемника сигнала. Он сам уже добрался до места? Нет, но может гарантировать, что будет там заблаговременно.

Утром он взял напрокат автомобиль на имя Эйнара Стигена, расплатился в отеле и отправился на Фрейю. После восьмичасовой поездки — несколько раз он останавливался полюбоваться природой — он около шести вечера добрался до Титрана. Хотя он уже видел фотографии и изучил карту, западная оконечность Фрейи ошеломила его. И он подумал, что впервые — отпуска на Черном море не в счет — он стоит на берегу океана?. Он задохнулся от соленого воздуха, одновременно блаженно и боязненно. Как люди умудряются жить на таком ветрище год за годом?

Когда он спросил хозяйку о силе ветра, она ответила, что сегодня тихо, а обычно в это время года дует куда сильней. Энергия ветра, тут же вспомнил он. Может, и правда в этом что-то есть. Подъезжая к Титрану, он видел мачты: три по левую сторону дороги, а четвертая справа, километрах в двух к северу. Хозяйка проводила его к дому, где ему предстояло жить: белая рыбацкая хижина, в которой теперь только летом квартируют отдыхающие. Дом стоял в Хамбюргланде, пустоши в западной части острова, где еще расположены магазин и крабовая фабрика, и он восхитился видом на море и маяк. Но содрогнулся при виде того, как волны налетают на прибрежные камни, вздымая фонтаны пены. Море — не его стихия.

Хамбюргланд. Вроде как раз здесь находится радиостанция для нефтяных платформ? Хозяйка ответила, что, по ее мнению это пока только разговоры, она здесь никаких радиостанций не видела. А мачты — это что такое?

— Мачты? Кажется, меряют силу ветра.

Грибанов быстро обнаружил, что островитяне пользуются неизвестным ему вариантом трендского диалекта, и он напрягался изо всех сил, чтоб понять ее разъяснения относительно ведения хозяйства и подробностей местной жизни. Обычно отдыхающие готовят сами. Но он может питаться в кафе напротив. Если ему захочется порыбачить, в сарае лежит лодка. Грибанов тут же заверил хозяйку, что приехал сюда не отдыхать, а работать, он геолог. Выдав ему комплект постельного белья, хозяйка ретировалась, и он остался один.

Когда он проснулся в пятницу, погода была такая же, и он отправился в кафе перекусить. Пышнотелая дама лет шестидесяти подала кофе и свежие булочки, но обсуждать с ней проблему мачт Грибанов счел делом ненужным. Лучше потратить день на то, чтоб самому все обследовать. Никого не удивит, что геолог рыщет по окрестностям. На всякий случай он и официантке тоже сообщил, что приехал сюда работать, выполняет поручение Института геологии. Не надо без дела вынуждать народ строить нелепые догадки. Позавтракав, он вернулся домой, сунул аппарат в свежекупленный рюкзак и переоделся в зеленую куртку, на его взгляд, вполне походного вида. Сел в машину и поехал на восток. Если верить Ествику, подъезда к мачтам нет, поэтому он остановил машину на шоссе, примерно на том же месте, что и норвежец полтора месяца назад. Снег, через который с таким трудом пробивался Ествик, размело, но вереск был мокрым, и Грибанов порадовался, что он в резиновых сапогах.

Взобравшись на гребень и подойдя к мачтовому треугольнику, он повторил опыт своего предшественника. Юго-западный ветер пробирал до костей, Грибанов в секунду окоченел и вынужден был отвернуть лицо, чтоб вздохнуть. Между делом он, не выходя из роли, подобрал с земли несколько камешков и сунул их в рюкзак. Некоторые представления о геологии Грибанов имел: будучи в Новосибирском Академгородке, он в числе прочих прослушал курс лекций по минералогии и кристаллографии. Хотя в основном от этого рассадника гениев у него остались совершенно иные воспоминания — именно там он встретил свою Ларису Иванову. Он с первого взгляда влюбился в красивую химичку из Горького, и они вместе вернулись в Москву. Лариса работала в университете, а он учил языки и завязал сотрудничество с органами. С его разносторонними знаниями это оказался идеальный выбор. Волков обещал, что после выполнения этого задания он получит следующее звание — со всеми вытекающими приятными следствиями.

Подойдя вплотную к мачтам, он испытал легкое разочарование. Никого не видно ни снаружи, ни в бараке. Он тоже услышал шум внутри и увидел мощные кабели — значит, между мачтами и аппаратом в бараке существует связь. Вопрос в том, откуда куда поступают сигналы? Как и Ествик, он обнаружил ветромеры только на одной мачте. Он кое-что понимал в радиотехнике, к тому же специалисты расписали, какое оборудование нужно искать — антенны на мачтах, предназначенные для передачи сигналов на сверхнизких частотах. Это могут быть совсем маленькие жучки, которые трудно разглядеть с земли. По снимкам Ествика они ничего точно сказать не могут. К тому же, скорей всего, новая навигационная система включает в себя компоненты, неизвестные советским специалистам; возможно, они спрятаны в мачтах в виде незаизолированных кабелей. Тут специалист экстракласса запутается, что есть что. Поэтому на выручку должно прийти радиоэлектронное оборудование подводной лодки.

Ходя вокруг кругами, он сфотографировал часть за частью все мачты с помощью купленного в Трондхейме телевика. Он все время озирался по сторонам, но, кроме нескольких птиц, никого не заметил.

Если это действительно закамуфлированная навигационная станция, то ее чертовски здорово замаскировали, подумал он. Классная работа, не хуже «Шквального ветра». Интересно, а название придумали случайно? Или имея в виду его маету на Титране?

Постукивая от холода зубами, он бегом вернулся в машину и включил двигатель и печку. Потом закурил и снова почувствовал себя человеком — ветер каким-то пагубным образом действовал на его мыслительные способности. С таким недругом ему еще не приходилось схватываться. Посидев в машине, прислушиваясь к ветру, он пришел в себя.

Вообще «хонда» ему очень нравилась, жаль, эту марку нельзя купить в Москве.

Минут через десять он тронул машину с места, сначала поехал дальше вперед, но у Бюствика развернулся и стал возвращаться. Добравшись до развилки, он повернул на север, по дороге на Хьервогсюнд. Четвертая мачта неуклонно приближалась, но он чувствовал, что и здесь придется пройтись пешком. Невдалеке от маленького строения у пролива в сторону отходила тропинка, он припарковался и вылез из машины По дороге сюда он тоже никого не встретил. Ландшафт пересеченный, но открытый, отовсюду видно полоску моря на севере. Завтра решающий день, ему придется сочетать в своем лице впередсмотрящего и сигнальщика. Если все пойдет как задумано, он вернется в Трондхейм завтра вечером, самое позднее — послезавтра утром. И тогда еще поспеет в Осло вовремя — чтобы влиться в состав лыжной команды до ее отъезда. Сосед по комнате, Анатолий Литвинов, умрет от хохота, когда услышит, что вместо интереснейших соревнований физиотерапевт провалялся две недели в посольской больничке с высоченной температурой. Кстати, Литвинов может попридержать язык. Осталось всего два дня соревнований, и пока Союз не блещет: всего одна золотая медаль, да и ту разделили с Норвегией.

«Зачем ее поставили отдельно — думал Грибанов, приближаясь к мачте. Неужели здесь другая сила ветра, всего в каких-то двух километрах и примерно на таком же расстоянии от моря? Он лег на землю, надел телевик и сделал несколько быстрых снимков. Хотя здесь тоже не было никаких щитов или объявлений, запрещающих фотографирование. Конструкция та же, что и у тех трех. От щитка в нижней части мачты тянулись толстые серо-белые кабели и вдоль склона уходили к югу. Но тут никакого барака не было, а он не помнил, чтобы в тот общий барак шли четыре кабеля.

Он внимательно рассмотрел мачту: лестница на внутренней стороне есть, а вот ветромеров нет, хотя крепеж для них смонтирован. Грибанов почувствовал, что холод добрался до тела, и, бросив последний взгляд на пустынный ландшафт с морем на заднем фоне, он заторопился к машине.

На холме на окраине Титрана, на границе городской застройки, он обнаружил монумент и решил, что его необходимо рассмотреть поближе. Он подрулил к нему и вылез из машины. Впервые за все время старые познания из области геологии всплыли у него в памяти. Он сообразил, что монумент сделан из разновидности лабрадорского камня, видимо, суенитта. На высоком постаменте вглядывалась в даль женщина, трое ребят цеплялись за ее юбку. В ПАМЯТЬ О РЫБАКАХ, ПОГИБШИХ ВО ВРЕМЯ БУРИ В НОЧЬ С 13 НА 14 ОКТЯБРЯ 1899 ГОДА. Скульптора звали Кристофер Лейрдал, и на четырех сторонах постамента были высечены имена ста сорока погибших.

В библиотеке Трондхейма он читал о той страшной штормовой ночи, но сейчас, повернувшись лицом к ветру и посмотрев в сторону Шлетринга, он осознал, какой сокрушительной силы может достичь здесь бешенство природы. И он вспомнил слова Писания, которые мама повесила рядом с иконой дома в Кирове: «Посеешь ветер, пожнешь бурю». Предостережение, что безмерная самоуверенность человека наказуема? Сто сорок рыбаков вышли в море, несмотря на штормовое предупреждение. Путина и связанные с ней возможности колоссального обогащения пересилили страх перед стихией. Фактически у них не было выбора. Для бедных людей возможность заработать перевешивает все, и даже самые слабые духом не посмели отказаться.

Судоходная акватория у северо-запада Титрана сплошь дыбится подводными шхерами. Как завтра лодка будет маневрировать здесь? Не слишком ли рискованно? Но, с другой стороны, это скорее заботы команды. Лодка оснащена всем мыслимым наисовременнейшим оборудованием. Радар, сонар и лазер ежесекундно будут держать капитана в курсе дел.

Нет, сомневался он из-за мачт. Как тут задувает, он убедился на собственной шкуре. Что может быть естественнее во время энергетического кризиса, чем пользоваться бесплатной энергией ветра? Возможно, за несколько лет мощные ветряные мельницы обеспечат энергией все острова. ГРУ будет потешаться до скончания веков, если окажется, что КГБ купился на такую утку. Он впервые очутился в районе, где ему не встретилось ни одного человека в форме.

Во втором часу он снова подъехал к кафе, такой вымокший и продрогший, что теплое помещение показалось ему райскими кущами. Утренней толстушки не было; вместо нее за стойкой сидела молодая симпатичная девушка и, пользуясь свободной минуткой, вязала свитер.

— Какая красивая шерсть, — искренне восхитился он и подумал, как бы обрадовалась такому наряду Лариса.

Она смущенно покраснела:

— Я сама и пряла, и красила ее.

— Вы профессиональная пряха?

— Вроде как. Но денег этим особенно не заработаешь, приходится тут. А вы и есть тот геолог?

Он улыбнулся и постучал по рюкзаку:

— Он самый. Сегодня не жарко, но несколько образцов я все же сумел раздобыть.

— Вы к нам надолго?

Сказано безо всякого намека, просто природное любопытство.

— Нет, завтра возвращаюсь в Трондхейм.

— Но вы сами не из Трондхейма.

— Нет, я южанин. — Хотя он не понимал некоторых слов, ее безразличная манера говорить нравилась ему. — А что, слышно?

— Конечно.

— Я не прочь бы пообедать. Что у вас сегодня?

— Фрикадельки с коричневым соусом и ванильный пудинг.

— Замечательно. — Пока она управлялась с заказом, он спросил: — И всегда у вас так дует?

— В общем-то да. В начале недели было тихо, а теперь снова задуло.

Грибанов не разобрал ее ответа.

— Я был рядом с мачтами. Здесь правда будут ветряные мельницы?

— Не думаю. Они бы разрушили весь пейзаж. Мы до сих пор прекрасно обходились, зачем они нам?

— Так-то оно так. Но ученые носятся с ветряной энергией.

— Ученые? Что-то я не очень уверена, что мачты принадлежат ученым. Мой парень говорит…

— Что? — он поднял брови и одарил ее своим самым чистым взглядом.

— Да так…

Он прикусил язык, боясь развивать тему. Но взял на заметку, что ни одному ему представляется сомнительным исключительно гражданское предназначение мачт. А островитяне могут делать такие выводы только на основе собственных наблюдений. Надо будет после обеда пообщаться еще с кем-нибудь из них.

Когда она подала ему тарелку обжигающих фрикаделек, он заговорил о другом, чтоб не привлекать внимания к своему любопытству по поводу мачт:

— Смотрите чемпионат?

— Меня это не занимает, зато мой парень просиживает перед телевизором целые дни. Он учитель, и сейчас у него каникулы. Кстати, сегодня там русские в героях. Сметанина выиграла золото на двадцатикилометровке. Я за них рада.

— Молодцы, — просиял Грибанов. В Воксеносене он перекинулся с Раисой парой слов. — Значит, теперь у нас две.

— Нас?

Он готов был откусить себе язык, но — поздно. Из всех классических ошибок он совершил самую типичную. И хотя он поспешно добавил, что «у них, конечно», он просто оговорился, у девушки меж бровей залегла настораживающая складка, и Грибанов разливался соловьем, чтоб ее разгладить. А вдруг она не такая простушка, какой кажется? И заметила слабый акцент, который несомненно есть, хоть он его и не замечает….

Когда он расправился с по-деревенски сытным и добротным обедом, девушка спокойно вязала за стойкой, внушая надежду, что дурацкая оговорка забыта. Тысячи раз инструкторы втолковывали ему, что он должен полностью отказаться от своего «я». Они инсценировали разговоры за границей, и он справлялся с этой задачей лучше многих. Но одно дело — теория и совсем другое — практика. На долю секунды он расслабился и допустил непростительный для профессионала промах. Больше это не повторится!

Проглотив пудинг и расплатившись, он еще немного поговорил с ней, для убедительности достал несколько камешков и заговорил о геологии, сыпя специальными терминами. Если она сомневалась в его легенде, то теперь все ее опасения развеялись. Он улыбнулся от уха до уха, она ответила тем же. Тогда Грибанов распрощался и пошел к себе в домик.

Сив Юхансен долго позволяла очаровывать себя ясным взглядом и вкрадчивым, густым голосом, но едва незнакомец шагнул за дверь, она отложила вязанье и снова наморщила лоб. «У нас», вспоминала она. И слабый акцент…

Когда она вечером вернулась домой в Стаббен, трансляции чемпионата уже кончились; Эспен Эвьен встретил ее обычным поцелуем. Взвесив все, она решила пересказать ему случай в кафе. Ее друг не просто заинтересовался, он буквально потерял голову. Зашагал взад-вперед по комнате. Геолог? В такое время года? Она бесконечно должна была вспоминать все новые детали об Эйнаре Стигене, обосновавшемся в одном из летних домиков в Хамбюргланде. Когда они попили кофе, Эвьен пошел проветриться и собраться с мыслями.

Прошло две недели с тех пор, как в школу побеседовать с ним приезжали из Трондхейма двое в штатском. Они представились как Юахим Шредер и Арне Колбьернсен. Они показали ему документы, удостоверявшие, что они работают в полиции, и попросили разрешения задать ему несколько вопросов в связи с письмом, которое он направил в «Народное движение против войн». Как им в руки попало его письмо, они не сказали, и он понял, что имеет дело с тем подразделением полиции, о котором до сих пор знал лишь понаслышке. Ему пришлось растолковать им, что он как раз получил письмо от редактора «Ненасилия» с сообщением, что редакция должна провести собственное расследование, прежде чем обнародовать его рассуждения о ветряных мельницах. А кстати, в Норвегии больше нельзя высказывать свои сомнения? Тот, что помладше, Колбьернсен, сказал, что это никому не возбраняется, но нельзя забывать и о судьбе исследователя-миротворца Гледича — счастье для Эвьена, что сооружение в Титране не имеет абсолютно никакого касательства к обороне. Но если инспектор не лукавил, то зачем два полицейских чина тащились к черту на рога, на остров Фрейю?

Для начала они решили прощупать его на предмет политических пристрастий. Они уже знали, что он пацифист и зеленый, но не скрывали, что подозревают его в симпатиях коммунистам, особенно просоветского толка. Эспен Эвьен расценил это как несказанную наглость со стороны государственных служащих демократического государства, но сдержался. Резко враждебно был настроен Колбьернсен, но начальник его оказался даже очень симпатичным дядечкой, Вполне допускающим у оппонента иную точку зрения. Шредер, например, понял, что можно быть несогласным с политикой американцев, но при этом недолюбливать и русских. Это было больше, чем Эвьен мог ожидать, потому что в принципе полицейский однозначно делил всех на друзей и врагов Норвегии. Потом они разложили перед ним стопки голубых листочков — труды и отчеты Института энергетики в Хеллере, неопровержимо доказывающие мирные и сугубо гражданские интересы ученых. Титран является частью национальной программы по альтернативным источникам энергии.

«Пять лет назад я участвовал в дискуссии в Студенческом клубе в Трондхейме, — парировал Эвьен, — и представитель Института атомной энергетики четко заявил, что единственный стоящий источник энергии будущего — энергия атома. Он буквально издевался над теми, кто упоминал альтернативные источники энергии: ветряную, солнечную, приливную. Теперь они переименовались в Институт энергетики, но наверняка продолжают свои прежние исследования. Я бы не доверял этим отчетам».

«Они заслуживают абсолютного доверия, — отрезал Шредер. Общественное мнение в Норвегии не принимает атомной энергетики, и ученым пришлось переориентироваться».

«Я не верю этим ребятам. Они всегда слишком тесно сотрудничали с военными».

«Опасное заявление». — Это был Колбьернсен.

«Мачты устанавливали солдаты».

«Предположим, — согласился Шредер. — Но тогда все ваши заявления о предвзятом отношении норвежцев ко всякой секретности — фантазия чистейшей воды. Представим на минутку, что мачты действительно являются частью системы обороны Норвегии. Разве не должно это тогда держаться в тайне?»

«О планах военных и вам ничего неизвестно. Дело не в том, держится что-то в тайне или нет. А в том, что одновременно замалчивается небезынтересный факт: сегодня такое сооружение является частью не столько оборонной системы Норвегии, сколько наступательной доктрины Америки. И таким образом наша страна втягивается в противостояние двух сверхдержав, а население ничего об этом не знает».

«Чепуха», — авторитетно парировал Колбьернсен.

Заметив, что Шредер настроен не так категорично, Эспен Эвьен обратился к нему: «Вовсе нет. Вспомните, что американцам всегда удавалось избегать войны на собственной территории, и впредь они намерены действовать точно так же. Почему бы и нам не занять такую позицию? Разве это мы бесконечно соперничаем с русскими? Так какого черта втягивать нас в разборки о балансе сил?»

«Большинство населения высказалось за присоединение к НАТО».

«Большинством бесстыдно манипулируют с 1948 года. Вы действительно не понимаете, что если мачты и впрямь являются тем, чем я их считаю, то они — лакомая стратегическая целью для бомбардировщиков русских?»

«Мачты не являются тем, чем вы их считаете», — отрезал Колбьернсен.

«То-то здесь все время вертятся разные нюхачи. Русские до смерти боятся американцев, особенно когда речь идет о предварительном складировании и тайных базах. У них, как вы знаете, есть опыт — от Наполеона до Гитлера. Американский ковбой-президент для них того же поля ягодка. Американцы всем уши прожужжали, что русские превосходят их в вооружении. А спросите Рейгана, не хочет ли он махнуться с русскими оружием. Спасибо, не надо! Чего ж тогда удивляться, что русские боятся американцев?»

«Все-таки в вас живет коммунист», — понял Колбьернсен.

А если бы и так, подумал Эвьен. «Я просто старался объяснить вам…»

«Давайте вернемся к мачтам», — грубо встрял Шредер, но вид у него был весьма смущенный. Из-за Колбьернсена?

«Давайте. Я разговаривал с метеорологом. Он утверждает, что давно накоплена масса информации об этом острове и нет никакой необходимости строить мачты, чтобы выяснить общеизвестный факт — на Фрейе очень ветрено».

«Вы ж понимаете: чтобы использовать ветряную энергию промышленно, нужно иметь точные данные с Титрана. Так?»

«Разве для этого недостаточно одной мачты?»

Шредер беспокойно заерзал. «Не могу сказать, я не специалист. А вот вы называете в письме двоих людей. Мы знаем обоих. — Он вопросительно посмотрел на Колбьернсена, и тот отрицательно покачал головой. Они так и не сумели договориться, как много можно Эвьену рассказать. — Если один из них действительно шпионил в пользу СССР — это бы что-нибудь изменило для вас?»

«Отчасти. Если они помогут нам доказать, что здесь речь идет о тайной базе, норвежский народ осознает, что его водят за нос».

«Давайте также гипотетически договоримся, что речь идет исключительно об обороне Норвегии. Вас бы это отвратило от русских шпионов?»

«Конечно!» — Эвьен не стал заходить слишком далеко и сообщать им, что он вообще против оборонных мероприятий.

«Как вы сами понимаете, у нас физически нет возможности приставить охранника к каждому военному и гражданскому объекту, что-бы пресечь попытки шпионажа. И если проводящий эксперимент институт утверждает, что в исследованиях на Титране нет ничего секретного, то мы полагаемся на их мнение. Но, как вы справедливо заметили, могут найтись люди, которые, как и вы сами, принимают мачты за военные объекты…. — Опять взгляд в сторону молодого коллеги, который нехотя пожал плечами. — Такие люди нас очень интересуют. Они могут входить в агентурную сеть, ведущую работу с целью подорвать безопасность нашей страны.»

«Мне претит то, чем вы занимаетесь, но я понимаю, что это необходимо в сложившихся условиях…»

«Другими словами, хотя вы пацифист и отказываетесь от военной службы, судьбы родины вам небезразличны?»

«А то!… Но интересы родины я понимаю не так, как вы».

Юахим Шредер посмотрел на него со всей серьезностью: «Это ваше личное дело. Значит, мы можем рассчитывать, что, если кто-нибудь начнет проявлять специальный интерес к этим мачтам, вы дадите нам знать?»

Напоследок — высокомерный взгляд Колбьернсена и вежливый кивок старшего. После чего они удалились.

Эспен Эвьен поежился на ветру и повернул назад к дому. По какой-то непонятной причине он чувствовал к Шредеру симпатию; он был куда миролюбивее коллеги и старался вникнуть в то, что ему говорили. Без предубеждений, сказал бы социолог. Во всяком случае, Шредер играл в открытую — странная особенность для сотрудника конторы, делающей общее дело с ЦРУ.

За неделю лыжного чемпионата посещение как-то забылось, и он даже стал подумывать, что, может — только «может»! — Шредер прав и на этот раз богатое воображение заманило его слишком далеко.

Но вот полчаса назад Сив возьми да и расскажи о чудном посетителе кафе. То, что люди наезжали в эти края, довольно естественно. Можно понять и их интерес к этим несуразным мачтам. Но эта оговорка, которую поймала Сив, да еще иностранный акцент геолога, не означает ли все это… Нет, он не собирается ставить себя в дурацкое положение. Хотя Шредер оставил ему номер своего телефона, он помнит, как презрительно и высокомерно смотрел на него Колбьернсен. Сначала он должен убедиться. Вот черт, жаль что не он подрабатывает в кафе.

В воскресенье в полвосьмого утра Эспен Эвьен сел за кухонный стол дома в Стаббене и положил рядом с собой бинокль. Он поглощал завтрак, но мысли его были заняты совершенно другим. Буквально в воздухе чувствовалось, что сегодня будет необычный день. Над Титраном пластались серо-желтые облака, и казалось, ветер никак не может решить, в какую сторону дуть. Впредь до выяснения море отдыхало, полный штиль. Сквозь туман просвечивает маяк, и впервые сирена показалась ему не механическим звуком, а голосом.

Может, очень низкое давление создает такую атмосферу чреватого бедой уныния?

Краем уха он уловил прогноз погоды: «Юго-юго-восточный ветер, усиливающийся от умеренного до крепкого, облачность. В течение дня ожидается сильный шторм, скорость ветра на побережье до 25 м/сек. Дожди». Если постоялец из летнего домика отправится сегодня собирать камни, это будет чудовищное мероприятие.

Эвьен как раз допил кофе, когда в белом доме все пришло в движение. Он навел на него бинокль. Человек в зеленой аляске и с огромным рюкзаком запер дверь и направился к припаркованной неподалеку машине, красной «хонде». Что теперь делать: бежать за ним или все-таки обуздать фантазию и посмотреть телевизор себе в удовольствие?

Но все равно гонка на 50 километров начинается лишь через три часа. И побыть немного на воздухе только полезно. Он собрался в мгновение ока. Теплое исподнее и свитер. Затем безрукавка из кроличьего пуха, подарок Сив. Сверху похожая на геологову зеленая куртка, только рюкзака не хватает. Сгреб бинокль. Он заглянул в спальню и поцелуем разбудил Сив.

— Чего? — спросила она сонно.

— Я прогуляюсь немного.

— Ты что, правда собрался…

— Именно, агент 008 отправляется на холод.

— Эспен, тебе лечиться надо…

Он гордо усмехнулся:

— Только одна вещь на свете может удержать агента дома — акт любви.

— Убирайся!

Он вскочил на мопед, прогрел мотор и рванул навстречу ветру к Стаббену. Выехав на шоссе, он увидел красную «хонду». Она шла на восток по направлению к Бюствику. Но так далеко ей было не надо. Проехав пару километров, машина стала сбавлять ход, и когда Эвьен проезжал мимо, геолог как раз вылезал из машины. Мачты, подумал он. Тысяча процентов, что парня интересуют мачты. Проехав еще два поворота дороги, Эвьен тоже остановился и спрыгнул с мопеда. Он завел его в вереск и спрятал за валуном. Потом пошел на юг. Никаких сомнений относительно намерений геолога у него не осталось. Минут через пять он увидел зеленую куртку и присел, чтоб не попасться на глаза. Геолог шел довольно споро, пригнувшись от ветра.

Он специально огибает проплешины снега, чтоб не оставлять следов? Дважды он садился на корточки и изучал почву. Ученый, подумал Эвьен. А что, может, и это тоже.

Он шел за ним. Хоронился по низинкам и впадинам. Прежде чем форсировать очередной перекат, он высовывал голову и внимательно осматривался. Он никогда не служил в армии, но более менее представлял себе, как передвигаться незаметно. Он не сомневался в себе. Он хорошо ориентируется на местности и в прекрасной форме. Правда, обычно он ходил здесь не таясь. Видели б его ребята: на каникулах учитель играет в шпионов!

Метрах в двухстах от мачт он нашел удобную гряду и укрылся за ней. В просвет между двумя камнями он увидел, что геолог дошел до первой мачты и, задрав голову, посмотрел в небо. Потом прошел дальше и скрылся в воронке между мачтами.

Прошло пять минут, потом десять. Что он там делает? Может, это террорист — а в рюкзаке тащил динамит и сейчас закладывает его под пол барака, чтоб потом жахнуть все это к чертовой матери? И тут Эспена Эвьена как громом поразила простая мысль. А вдруг это просто сотрудник Института энергетики, который время от времени проверяет сооружение? Но зачем он тогда называет себя геологом? Вдруг его домыслы были чистой правдой, и Эйнар Стиген на самом деле — военный радиоэксперт; и в эти минуты проверяет в бараке правильность посылаемых навигационных сигналов? Тогда удача сама идет ему в руки, и он легко докажет, что мачты — закамуфлированный военный объект, а парень — иностранец и служит в НАТО.

Эспен Эвьен осторожно подполз поближе к мачтам. Ползти по траве между камнями и снегом было холодно, и он похвалил себя, что навьючил столько одежды. Но геолога по-прежнему не видно. Эвьен очутился между двух мачт, отсюда начинался спуск. Если геолог сейчас пойдет ему навстречу, спрятаться не удастся, но он все-таки решил рискнуть. Он должен выяснить, что происходит. Он прополз еще немного, добрался до края воронки и заглянул вниз.

Сначала он увидел барак. Дверь была закрыта. Рядом на камне, спрятавшись за стеной, сидел Стиген. Рюкзак валялся тут же, а в руках геолог держал что-то вроде радио, потому что он, казалось, слушал. Гонка на 50 километров? Рано. К тому же зачем забираться в такую даль, чтобы послушать восклицания Лиллелиена. Нет, совершенно очевидно, этот человек обделывает весьма темные делишки.

Аккуратно-аккуратно Эвьен расчехлил бинокль, вжался еще глубже в вереск и навел на резкость. Геолог сидел к нему боком. Если он неожиданно дернется, Эспен успеет пригнуть голову. Так он пролежал довольно долго. Кроме завывания ветра, больше никаких звуков. Лишь изредка гудит ревун маяка. Шторм уже начинается? Он попробовал удержать бинокль совершенно неподвижно, чтоб рассмотреть лицо сидящего мужчины. Рубленые черты лица. Довольно запоминающиеся, как выразилась Сив. Наверняка грубиян неотесанный. Густые волосы торчком. Возраст? От тридцати до сорока. Геолог выкурил сигарету. Потом поставил радио на землю, поднялся на ноги и стал боксировать с воздухом. Бедняга не приспособлен к местным условиям — совсем извелся. Чего он ждет? Эспен Эвьен посмотрел по сторонам, оглянулся, но нище ни души. Время приближалось к десяти, и он тоже начал подмерзать. Но он и не думал сдаваться. Раз этот мистический геолог терпит, то и он сдюжит. Вот-вот начнется самое интересное.

В десять пятнадцать объект наблюдений заговорил сам с собой. По крайней мере, это так выглядело. Слов Эспен Эвьен разобрать не мог, но в бинокль видел, как у геолога шевелятся губы и ходит кадык. Стиген сидел на лестнице барака и держал на коленях радио. Пару раз он принимался что-то подкручивать в нем, как будто не мог чисто найти станцию. Потом снова начинал говорить.

Антенна, вдруг подумал Эспен. Может, это не радио, а walkie-talkie? Еще минут через пятнадцать геолог вскочил на ноги и поскакал вверх по склону, к счастью, по другой от Эспена стороне. Добежав до гребня, он замер и стал смотреть на юго-запад, на море. Он прикрыл глаза рукой и замер темным силуэтом на фоне болезненно-желтого неба. Как будто лодку высматривает, пришло в голову Эвьену. Геолог тоже пользовался биноклем. Потом он поднес к лицу радио, но так как он стоял спиной, Эспен не понял, наговаривает ли геолог или слушает. Во всяком случае, геолог несомненно поддерживал связь с каким-то судном в море.

Стиген снова спустился на дно воронки. Поставил радио на землю, встал на цыпочки и притиснулся лицом к окошку барака. Странное поведение, даже для ученого. Тут «геолог» спрятал радио обратно в рюкзак, вскинул его на спину и собрался уходить. Эвьен моментально спрятал бинокль в футляр и стал ползком ретироваться. Потом что было духу домчал до первого подходящего камня и спрятался за ним. Как раз вовремя. Рядом с ближайшей мачтой показался геолог, он быстро шел в сторону дороги. Эспен Эвьен сжался за своим камнем. Не антенна ли торчит из рюкзака?

Она самая. Капитан лодки вышел на связь с Грибановым в десять десять. В четверть мили юго-западнее Шлетрингского маяка лодка выбросила на поверхность воды антенну-поплавок. При известии, что лодка благополучно добралась до цели, Грибанов почувствовал облегчение. Но у бортового радиооператора не было времени на поздравления. На всякий случай он спросил у Грибанова, нет ли поблизости других кораблей. Сама лодка находится на глубине, но несколько пеленгаторов и инструментов закреплены в поплавках, болтавшихся по растревоженным волнам. Все сигналы — по всему спектру сверхнизких частот — регистрируются и обрабатываются бортовым компьютером.

Грибанов доложил, что не видит никаких кораблей. Его попросили подождать, просто находиться рядом с мачтами и время от времени посматривать на море. От радиооператора он узнал о штормовой опасности. Но о том, как идет их совместный эксперимент, не узнал ничего. Информация поступает непрерывно, но, возможно, окончательные выводы можно будет сделать только когда лодка вернется на базу в Полярном.

Часам к одиннадцати капитан дал отбой. Теперь лодка совершит маневр и займет позицию северо-западнее Титрана. Так что пока он может отдохнуть, но через полтора часа он должен находиться у четвертой мачты, имея при себе оговоренные инструменты и радио. Другими словами, он вполне успевал перекусить в кафе.

Вот задание почти и выполнено. Он рассмотрел все собственными глазами и сделал фотографии. Вот только поможет лодке — и может возвращаться в Трондхейм. Будет там через несколько часов. Завтра вернется в Осло, еще захватит последний день соревнований.

В кафе по-прежнему почти не было посетителей, все торчали дома у телевизоров. Работала не девушка, а пожилая толстуха. Поев, он заехал домой и стал собираться. Покончив с делами на северной оконечности острова, нет нужды заезжать обратно в Титран. Лучше поскорей убраться с Фрейи. Он навел марафет, снял постельное белье и отнес его хозяйке. Вернул ключи и вежливо поблагодарил за гостеприимство.

Если ее и удивил столь скорый отъезд геолога, она этого никак не выдала.

В двенадцать пятнадцать он, надев на себя всю свою спортивную одежду, сел в «хонду». Утром он основательно продрог, а с тех пор ветер еще усилился. Он выехал на шоссе к Хьервогсюнду, а потом свернул с него на ту дорожку, где парковался вчера. Когда он закрывал машину, мимо протарахтел мопед и скрылся за следующим холмом. Точно так же, как утром, когда он остановился у Шипхейа. Насколько безумна мысль, что за ним целенаправленно следят?

Абсолютно больное воображение. Он давно оторвался от них, когда оглушил того парня в Трондхейме. Им теперь его не достать. Закинув на спину рюкзак, Грибанов зашагал к мачтам.

Несколько раз он оборачивался, но нище ни души. Когда он забрался на небольшой пригорок, ветер так вцепился в него, что он решил поискать место поспокойнее с северной стороны. Вид на море будет примерно тот же. Он спустился еще метров на пятьдесят и притулился у валуна, бросив рюкзак рядом. Потом вытащил из него радио и подкрутил громкость. Уже слышался знакомый треск в эфире, и Грибанов поспешно откликнулся.

— РТ, я КТ. Я на месте.

— Мы тоже. Регистрация сигналов на новом месте прошла за десять минут. Ты немного припозднился, браток. В море на севере никого нет?

Грибанов поднес к глазам бинокль и оглядел горизонт от края до края. Беспросветная серая мгла, но местами вихрится что-то белое.

— Нет, никого нет. Но действительно начинает штормить.

— Нам это без разницы.

На самом деле Грибанов немного лукавил. Он видел судно, идущее вдоль берега — маленькая моторка шла из Хьервогсюнда к западу. Он увидел на руле одинокую фигуру в рыжей штормовке. Суда такого класса ребят с подлодки не интересовали. Прошло еще несколько минут. И радио опять заговорило:

— Кэп хочет, чтоб ты рассмотрел эту мачту поподробней.

— Я стою чуть поодаль.

— Так подойди.

Грибанов поднялся на ноги, подхватил рюкзак и взял радио. Приблизился к мачте. Оглушил гудящий в металлических тросах ветер, он заставил Грибанова пригнуться к земле. В таком местечке ветряная мельница будет крутиться как белка, подумал он. Чтобы говорить, пришлось развернуться в другую сторону.

— Я у мачты.

— Кэп велел забраться на мачту и посмотреть, какое оборудование на макушке.

— Он ума сошел!

— А он говорит, что ты известный качок.

— Матерь Божья, вы что, не слышите, какой здесь ветродуй?

— Слышим.

— К тому же меня могут увидеть, а тогда… — Новый порыв ветра не дал ему договорить.

— Ладно, погоди.

Он сжался в комок и стал ждать. Он любил риск, но не в такой форме. Тело превратится в ледышку, прежде чем он одолеет половину мачты — если он раньше не задохнется или не свалится. Хорошо им там в своей жестянке, подумал он.

— Кэп спрашивает, нет ли в изножии мачты щитка?

— Есть.

— Если тебе удастся его открыть, наверно, можно будет не лазить наверх.

— Открыть? Это можно.

— Когда ты его откроешь, увидишь внутри крепежные болты. Твоя задача отрезать идущие из земли кабели от проводки внутри…. Если там такая схема.

— Наверняка.

Последнее Грибанов сказал в утешение себе самому. Он извлек из рюкзака самый большой гаечный ключ. Щиток представлял собой массивный металлический ящик, крышка которого была прикручена четырьмя основательными болтами. Чтобы до нее добраться, надо было выкорчевать заборчик из плотно пригнанных коротких досок.

— Как делишки? — поинтересовался радиоголос.

— Я только начал.

— Скажи, когда откроешь щиток. Нам нужно знать точно, когда ты вырубишь связь.

Грибанов разгадал задумку ребят из подлодки. Если он одолеет болты и перережет связь, возможные сигналы прекратятся, и компьютер тут же выдаст, на какой они посылались частоте. С помощью ключа он сдвинул в сторону три доски, потом сунул его в зазор между стальными опорами и подступился к первой гайке. Он подналег изо всех сил и почувствовал, что ключ лег точно на гайку. Теперь посильней. Болт подался почти сразу, и он почувствовал веселое облегчение. Видимо, обойдется без альпинистских трюков.

Ему пришлось отвернуть лицо от ветра. Изменить позу, чтоб вдохнуть. И тут он увидел идущего к нему человека в зеленом.

— Чем ты тут занимаешься?

Грибанов чуть не треснулся головой о ящик. Его парализовало от страха. Потом сверкнула мысль: парень один или их несколько? И сейчас они окружают меня? Он бросил ключ и сунул руку под мышку, к кобуре. Черт бы побрал этот свитер! Как раз когда он нащупал рукоятку, проснулся оператор:

— Очень срочно. Долго ли еще ждать?

Русский, подумал Эспен Эвьен. Сив была права, а он сам полный кретин. Особенно ясно он понял это, снова взглянув на геолога. Впервые в жизни он смотрел в дуло пистолета.

Несколько минут назад

к Мортену Мартенсу заглянул гость, которого он не ожидал никак. Как во сне, он открыл окно и дал своей бывшей жене ключ, чтобы она могла войти в хижину.

Они стояли и молча смотрели друг на друг. Вдруг пол ушел у него из-под ног, и Мартенс осел на табурет. В ту секунду, когда в окне возникло лицо Кари и она подмигнула ему на свой абсолютно неподражаемый манер, для него все кончилось. Он вместе со своим гениальным планом ухнул в пропасть, в пустоту, где не за что уцепиться. Такое до горечи обидное поражение могла нанести ему только Кари.

Она закрыла дверь и стала не спеша расстегивать штормовку, не сводя при этом с него прищуренных глаз — довольных, как у победителя, и в то же время пытливых, как у психиатра. Снова он совершенно без всяких к тому оснований оказался в глубочайшем нокдауне, но только сейчас не видно, с кем же он бьется-то. Ее появление здесь означает, что все кончено. Мечта о жизни отшельника разлетелась вдребезги. Нужно срочно что-то сделать, чтобы не грохнуться в обморок. Рука ходила ходуном, когда он потянулся за трубкой и табаком.

— Так ты и здесь ведешь канцелярию? — прошлась она для разминки.

Ирония обожгла тысячей раскаленных игл. Он отвел глаза, уткнулся в пишущую машинку. Выдрал заправленный лист и судорожно сглотнул, потом еще, еще.

— Я…

— Надеюсь, не любовная переписка?

— Нет, я..

— Тогда дневник. Современный вариант Робинзона Крузо.

Под уколами ее слов он превращался в абсолютный ноль, ничтожество. Она с заметным удовольствием смаковала это. Каким-то чудом ему удалось раскурить трубку, но горло точно наждаком продрали. Его мысли не поддавались выражению. И она тут же обскакала его:

— Здесь воняет. Я вынесу помойку?

Деловая, как всегда. Вынесла помойку за дверь и вернулась. Стащила с себя оранжевые непромокаемые штаны.

— Кофейку выпьем?

Все та же злая, беспощадная ирония. Как эта курица вообще догадалась, что он здесь?

— Слушай, ты такой бледненький, надо бы тебе подкрепиться. Я тут плюшек захватила. — Она ткнула в пакет, который положила на стол, и повернулась к печке. Потом окинула задумчивым взглядом его хозяйство — так она всегда смотрела, собираясь приняться за уборку. — Надо же, почти ничего не изменилось. Когда это было… постой-ка… в семьдесят девятом?

— В семьдесят седьмом.

— Бежит время. Но я до сих пор помню, в каком восторге ты был от этой хижины. — Она сняла крышку с кофейника, понюхала его и налила туда воды. — А теперь взял да и доплыл сюда с Браттера.

— Кари!

— А что я должна была думать, когда твою машину нашли у пирса? Но я совсем забыла, ты же не умеешь плавать. На «Скором рейсе» добирался?

— Лучше расскажи, как ты…

— Как я догадалась, что ты здесь? Дорогой, но я как-никак прожила с тобой четырнадцать лет. — И совершенно спокойно она открыла дверцу печки и подложила щепок. — Я смотрю, ты истопил весь туалет Нурдванга. Что старичок скажет?

Ей все шуточки, содрогнулся он. Она играет. Это вообще не она. ТАКОГО НЕ БЫВАЕТ. ОН ПРОСТО СПИТ.

— Нурдванг не знает, что я здесь.

— То есть ты просто взломщик. Находчивый, как всегда.

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь. Больше всего меня всегда восхищало, какой ты жох, просто талант у тебя был к этому делу. И видно хорошо сохранился. Тебе по-прежнему пороху не занимать.

— Но как ты узнала…

— Элементарно. Дедуктивный метод — от противного. Сначала я спросила себя, где ты точно не можешь быть. Оказалось, практически нище. А этой хижиной ты бредил много недель. Даже во сне вспоминал.

— Во сне? — прошептал он недоверчиво.

— Это было местом твоей мечты, Мортен. Я хочу сказать, здесь ты можешь разыгрывать из себя уникального сверхчеловека сколько твоей душеньке угодно. Никто не путается под ногами, не лезет в душу. Сам понимаешь, поверить в твое самоубийство я все равно не могла. На это требуется выдержка.

— Кари, на это тоже… требуется.

— Выдержка, чтоб сбежать? Не обольщайся, Мортен. Ты всего-навсего сбежал от проблем, от того, встретиться с чем у тебя не хватает мужества. Ты просто перетрухал до смерти. Но меня тебе не обмануть. Так и знай.

— А-а полиция?

— А я почем знаю. Они вроде бы купились… Хотя это не бог весть какая заслуга… Могу тебя успокоить: старший инспектор, ведущий дело, не знает о твоем местонахождении. Это моя тайна.

Закипел кофейник. Она сняла его с конфорки, по-хозяйски достала из шкафчика чашки, насыпала в них кофе и налила кипяток. Потом вынула из пакета плюшки и разложила их на блюде.

— Чего ты хочешь?

— Ешь спокойно. Я тут в уголке посижу, — и она устроилась в кресле со своей чашкой. — А здесь и правда неплохо. Я и забыла, как тут здорово. Грязное белье и крепкий мужской дух. Понятно, что тебя потянуло сюда.

Он постепенно отходил от шока. Постепенно он свыкся с мыслью, что это не галлюцинация, а действительно Кари Ларсен собственной персоной, безалаберная милашка, как всегда. И в нем поднялась ненависть. Он почувствовал, как набрякли желваки. Опять она. И ее проклятый едкий сарказм. Высокомерная, необоснованная самоуверенность, в которой нет ничего обаятельного. Даже если она догадалась, что он на Свортнаккене, на кой черт она приперлась сюда? Объяснение может быть только одно. У нее есть на него совершенно определенные виды. Подоить его. Она явилась сюда не кофе ему подавать. У нее что-то злое на уме. Кари была на триста процентов уверена, что застанет его здесь.

— Жаль, что сегодня не пятница, — вздохнула она.

— Почему?

— Тогда бы у тебя и слуга был как у Робинзона. Но я не против называться Субботой… Извини, что помешала тебе. Ты небось слушал Бьерге Лиллелиена. — Она протянула руку к радио и сделала погромче.

Неожиданно прорезался Холменколлен: «Пока что лучшее время сохраняется у Аутио, вторым идет Иванов. А как там наш Ларс Эрик? Табло показывает две минуты двадцать восемь секунд, еще ему идти минут пять. А что там у тебя, Хокон?»

«Только что прошел Вассберг. Этот швед сегодня идет очень мощно. Он на двадцать семь секунд опережает Бурлакова. Но вот на склоне появляется спортсмен в синей форме…»

Щелк.

Одним прыжком Мортен оказался у транзистора и выключил его.

Кипя от злости, он надвинулся на нее:

— Я не собираюсь этого терпеть. Ты являешься сюда…

— Сядь.

— Чего тебе надо? Поздно нюни распускать, проклятая ш…

— Сядь.

И тот же властный огонь в глазах, заставивший его повиноваться. Подмышки взопрели потом.

— И, ради Бога, выбирай выражения. Чего мне нужно? Сейчас расскажу. Начнем с начала. Рассуждала я так… Ловко заверчено. Типичный Мортен Мартенс, когда он в блестящей форме. В море он, конечно, не бросался. Нет, он осуществил свою юношескую мечту, он ведь такой наивный. Где? На Свартнаккене, конечно. Сегодня рано утром, часов в шесть, я села в машину… да, у меня теперь тоже машина.

— Но…

— Я сверилась с картой. Вспомнила, что тогда мы прошли Хьервогсюнд. Там я наверняка смогу взять напрокат лодку, подумала я. Все прошло отлично. Я постучалась в какой-то дом, хозяин оказался милейшим человеком. Сказала, что я фотограф-орнитолог и хочу пофотографировать в шхерах. Здесь, по слухам, гнездятся редкие виды птиц. Альбатрос-чернобровник, например…

— Черно-что?

— Чернобровник. Причем это правда. Я вчера созванивалась с консультантом по охране окружающей среды. Мне ж нужен был убедительный предлог. Хозяин дома оказался сама любезность. Даже одолжил мне штормовку. Правда, ехать не советовал. Потому что обещали шторм. Но, как видишь, все обошлось. Хотя под конец действительно поднялась волна.

— А альбатрос? — ему приходилась играть по ее правилам. Ирония была единственным понятным ей языком.

— Он куда-то спрятался. Но я встретила морского волка. А ты наверняка ничего подобного тут и не подозревал. Ты вообще не отличаешь чайку от крачки.

Она допила кофе и закурила.

По правде говоря, он готов был стерпеть хоть что, лишь бы узнать, что у нее на уме. Извечная привычка Кари — тянуть кота за хвост.

Ей нравится изводить других неизвестностью. Во всяком случае, это не сентиментальная попытка примирения, и не визит вежливости. Нет, она собирается отыграть в этой ситуации что-то для себя. Потому и держится так самоуверенно. Значит, у нее на руках козыри.

— Кстати, как ты вообще?

Сколько ему еще стелиться? Другой мужик давно б врезал ей, а может, и убил.

— Это мое дело, — тихо выдавил он. До сих пор ему удавалось обуздывать себя… Надо держаться, и перейти в наступление.

— Ты собирался торчать здесь до приезда Нурдванга? Жить на рыбе, морской воде и онанизме?

Неимоверным усилием он подавил вспыхнувший румянец.

— Хватит! Всему есть предел, даже когда речь идет обо мне.

Она промолчала. Видно, почувствовала, что переборщила.

— Заруби себе на носу… Я здесь не для того, чтобы навредить кому-то. Я хотел… найти себя. Смейся сколько влезет. Но надеюсь, ты никому не говорила, что собираешься сюда?

— Найти себя? Что за дешевый психоанализ. Ты давно с этим определился. Твоя роль — мальчик… Было время, мне это даже нравилось… И расслабься, своими подозрениями относительно твоего убежища я ни с кем не делилась. По определенным причинам.

Вот оно, подумал он. «По определенным причинам». Он воспользовался случаем для распасовки мяча:

— Кари, ты понимаешь, что я могу удержать тебя здесь силой. Не отпустить никуда?

— Ошибаешься. Я предупредила хозяина лодки, что вернусь еще засветло. И если что, он начнет поисковые работы по полной программе. Если у тебя есть в запасе другие столь же смелые идеи, милости просим.

— Какого рожна тебе нужно? Вывести меня из себя? Унизить как никогда изощренно? Ты что, не понимаешь — между нами все кончено!

— О да… — Она вдруг переменилась. Подняла голову и поиграла глазами, словно прислушиваясь к морю и ветру. Сарказм скатился с нее, как капли дождя со штормовки. Она посерьезнела, и голос зазвучал низко и проникновенно: — Ты когда-нибудь… задумывался, что ты значишь для Аниты?

— Я… — Такого вопроса он не ожидал. Он положил трубку, подошел к шкафу и налил себе выпить. Осталось на донышке. АНИТА.

Он пил и вспоминал стеклянную дверь, к которой прижимался тогда лбом. Сочельник. Она легким шагом перебегает дорогу, как человек, разделавшийся с тягостной обязанностью. Анита Ларсен, четырнадцати лет. Он не заплакал, просто подумал: со мной она разделалась. Откуда такие мысли? То ли легче думать так, то ли ему не хотелось увидеть все это иначе?

— Нет, этим ты, конечно, не забиваешь себе голову. Анита моя проблема.

— Да. Ты у меня ее отняла.

— Это родители выхолостили в тебе способность любить детей?

— А в тебе… взрослых?

Она отвела взгляд, потом посмотрела в окно, за которым виднелась голая скала.

— Я скажу тебе что-то, чего ты никогда не мог понять. Анита влюблена в тебя. И так было всегда.

— А тебя это не устраивало?

— Нет. Я считала, что ты не заслуживаешь такой любви. Ты всегда отвергал ее.

— Я никогда не отвергал Аниту.

— В последний раз в Рождество.

— А ты и рада-радешенька. Отыграла триумф?

— К счастью, в газетах ничего не сообщалось о том, что тебе белый свет наскучил. Но ей рассказали о твоем самоубийстве. Тебя это не волнует?

Он смолчал.

— Нет? Я так и думала. Она обвиняет в случившемся меня. Когда неделю назад начались каникулы, она ушла от меня.

— Девочка не может…

— Теперь они все могут. А я осталась с твоим чувством вины.

— Но…

— Она поселилась у подружки, Туве. Может, оно и к лучшему.

— Похоже, ты не очень расстроена.

— У меня сил больше нет с ней собачиться. А теперь остались только мы с тобой.

Вроде голос зазвучал просительно? То обвиняет его, то намекает на какую-то общность — может, ей не под силу одиночество?

— Черта с два! — крикнул он зло.

Она и бровью не повела:

— Очень мило с твоей стороны было в прощальном письме вспомнить про Аниту. Но она и сама пробьется. Такая деловая и честолюбивая. Крепкая кость.

— В мать пошла.

— А мне ничего не отписал. Ни дырки от бублика.

— Да ты в своем уме. Это же по твоей воле…

— Ну еще бы. Но вдруг ты ошибся. И на самом деле ты хотел…

— Ты заговариваешься, Кари. Пойми, между нами все давно кончено.

Около круглого ее рта прорезалась странная складка.

— Я не так уж в этом уверена. Для тебя женитьба оказалась поражением. А для меня, по-твоему?

— По-моему, ответ следует из вопроса.

— Нет. И у нас с тобой есть шанс.

— Ты, видно, свихнулась.

— Давай не будет тыкать пальцем, кто здесь сумасшедший. Мы, похоже, одного поля ягодки. Никто из нас на самом деле не хотел Аниты. Мы оба считали, что ее появление на свет — это… несчастье. Помнишь, как нам было хорошо вдвоем, пока она не родилась… совсем недолго?

Он знал, что слушать ее нельзя. Ее холодные слова пугали его — потому что в них была правда. Но ничего поделать уже нельзя. Он не сможет полюбить женщину, пустившую коту под хвост его лучшие годы. По ее вине он взялся за этот план. Бегство? Отлично. Мальчишество? Называйте как хотите. Просто он подвел черту под сорока годами своей жизни. Судьбу не обманешь, они не были бы счастливы ни с Анитой, ни без нее. Это верх цинизма и аморальности, все равно что убить родное дитя. Да и к чему он может вернуться? К отвратительному — по крайней мере, для Аниты — судебному разбирательству, чтобы из зала суда прямым ходом отправиться в тюрьму Тюнга? Несмотря на показное спокойствие, у нее явные сдвиги.

Он встал с табуретки, прислонился к стене и сложил на груди руки.

— Если тебе больше нечего мне предложить, немедленно уезжай. Ветер усиливается. И скоро ты просто не сможешь вывести лодку.

— Я не так боюсь моря, как ты.

— С чем тебя и поздравляю. Но мне хочется побыть одному. Нас с тобой ничего не связывает.

Ее губы раздвинулись в новой, незнакомой ему улыбке.

— Не гони. Вернувшись, я тут же расскажу все старшему инспектору.

— И что будешь с этого иметь?

— Ты осуществил свою давно вынашиваемую месть. Поздравляю. Но, представь, мне тоже хочется крови.

— Ничего ты не сделаешь! Из-за Аниты не посмеешь! — Его испугала ее полнейшая невозмутимость.

— А я не пойду в полицию… — и снова эта ирония, ирония и холод, — если ты поделишься со мной своими планами на будущее.

— Будущее? По-моему, тут все ясно.

— Только не надо мне рассказывать, что собираешься коротать здесь весь век. Мне про тебя все известно. В полиции, видишь ли, не одни остолопы. Безо всякой моей подсказки сами вычислили твою типографию. Эта польская брошюра… Мортен, что ты за холодный циник?

— Холодный? Да я только подъел крошки роскошного пирога!

— Старший инспектор сказал, что крохи — это порядка ста тридцати тысяч. А насколько я тебя знаю, гораздо-гораздо больше…

Он ужаснулся, поняв, куда она клонит. Вот теперь она заговорила о деле. А все остальное было лишь прелюдией.

— Я желаю знать, чем ты собирался заняться потом, имея на руках эту сумму. Ее надолго не хватит. Значит, у тебя больше, гораздо больше. И мне интересно, как ты это делал.

— Больше ничего нет, — выговорил он с трудом и сглотнул.

— Расслабься! Держу пари, что в десять раз больше! — Она поднялась и встала перед ним.

— Да ты с ума… Где я мог взять деньги?

— Полицейский сказал, что ты готовил лотерею?

— Откуда он знает?

— Они обыскивали твою квартиру.

— Это неосуществленный план.

— А идея неплохая… Знаешь, я довольна. Наконец-то ты стал мужиком. Решился на такую аферу…

Он слушал ее с удивлением. Что-то новенькое. А вот и до дела дошла:

— Представляешь, что бы наворочали вдвоем?

У него одеревенел подбородок.

— А, так ты полагаешь, я нуждаюсь в компаньоне?

— Именно. — Она затушила сигарету и строго посмотрела на него. — Помнишь, сколько у нас было планов сразу после свадьбы? Так и теперь еще много лет в запасе. Кто заподозрит разведенку в пособничестве бросившему ее мужу?

— Похоже, ты все успела обдумать..

— После того как Анита…

— Немного ж тебе надо, чтоб ты побросала за борт весь балласт.

— О чем ты? Что мне надо? — У нее сперло дыханье.

— Долгие годы, Кари. Долгие годы с тобой. Конечно, я просто всегда мечтал работать вместе с такой сучкой, как ты.

Вдруг она покраснела — впервые перейдя в оборону.

— Обзывайся как хочешь. Меня это не волнует. Сам дерьмо. Но как ты изволил выразиться… я тоже хочу крошек от пирога.

— Дорогая, но нет никакого пирога.

— Врешь. Ты бы никогда не стал «исчезать», если бы не пахло огромными деньгами.

— Так откуда бы я все-таки взял деньги?

Она сделала еще шаг и закрыла глаза.

— Кари, не трогай меня! — Он встал к ней спиной, но почувствовал жгучее желание в низу живота, едва она обняла его. Он отвел ее руки.

— Боишься, что я тебя соблазню?

— Не дури. Расскажи мне лучше, что ты там нафантазировала о деньгах?

— С удовольствием. Чем еще и заняться искусному печатнику, как не печь их?

Могла бы уж просто окатить его ушатом холодной воды! Счастье, что он стоит к ней спиной. Она не может ничего знать, подумал он и сглотнул. Она просто пробует методом тыка. Он сжал зубы. Когда повернулся, лицо его было совершенно бесстрастно. Во всяком случае, ему хотелось на это надеяться.

— Если б это было так просто…, — услышал он собственный голос. И увидел угол черного чемодана, вылезающий из-под кровати.

— Значит, ты думал об этом?

— Да кто ж об этом не мечтает! Но с тем контрольным оборудованием, которое теперь стоит в банках, все это совершенно дохлый номер.

— Тогда расскажи, каким другим способом ты наварил денег на нынешние гастроли?

— У меня нет за душой никаких планов. — Чтобы спрятаться от ее близкого, вопрошающего взгляда, он подошел к столу и стал набивать трубку.

— Когда все кончится и тебя перестанут искать, ты уедешь, так? В другой город. А скорей всего в другую страну.

— Чушь. — Вот так она всегда читала мои мысли, подумал он.

— Денег у тебя, конечно, больше ста тридцати тысяч. Или ты собирал деньги на развивающиеся страны. Или как-то еще использовал людское сострадание в своих целях.

— Ничего, о чем бы тебе не было известно, я не делал.

— Что ж, остается только возвращаться домой. Короткий звонок в полицию…

— Ты не посмеешь!

— Еще как. Я тебе ничего не должна. Разве что дерьма.

— А о чувствах Аниты ты подумала?

Вдруг она топнула ногой с поразившей его горячностью:

— Плевать мне на Аниту!

Он сжал кулаки в бессильном негодовании.

— Как далеко ты собираешься зайти?

— Увидишь!

Они сошлись, непримиримые, как прежде. И ничего не придумаешь, с горечью подумал он. Если я задержу ее здесь, явятся спасатели. Отпущу — донесет. Женщина Кари Ларсен была ему сейчас близка и далека, как никогда. Он никогда не чувствовал прежде такой неукротимой ненависти. Потому что она нашла его? Или оттого что все испортила? Или из-за того, что проявила свое истинное «я»? Или потому, что они с ней двойники, и она точно так же изголодалась по свободе и материальной независимости?

— Даю тебе десять минут, — наконец сказала она. — Если ты мне все расскажешь, мы можем поделиться.

— Нечем делиться.

— А ты подумал, как будешь выбираться отсюда? Я могла бы тебе помочь. Или мы могли бы уехать вдвоем…

— Через несколько дней Анита передумает и вернется к тебе.

— Ну и что? Хотя я на это не надеюсь. Твоими стараниями я для нее — что кость в горле. А она… для меня.

— Матерь Божья. Что ты несешь — ты же после развода билась за нее всеми правдами и неправдами.

— Да. Но признаю, она для меня большая обуза. Что, нельзя так говорить? — Неожиданно в глазах заблестели слезы. — Я просто называю вещи своими именами, а у тебя для этого кишка тонка. Мы оба не созданы быть родителями, Мортен. Оба.

Все. Это уже слишком.

— Ты настаиваешь на десяти минутах?

— Да.

— Тогда я делаю тебе одно-единственное предложение. Если ты обещаешь убраться и никому не говорить о том, что я был здесь, я отдам тебе часть польских денег. В противном случае я просто привяжу тебя к печке и немедленно уеду.

— Это… несерьезно.

Он видел, что она испугалась.

— Серьезно так же, как и твои угрозы.

Оба замолчали. Видно, и до нее дошла тупиковость самой ситуации — независимо от того, как они ее разрешат. Взаимные обещания ничего не гарантируют, они нарушат их так же легко, как данный когда-то друг другу — пусть не перед лицом Господа, но в присутствии городского канцеляриста — обет верности. Вся их совместная жизнь была цепью невыполненных обещаний и неосуществившихся надежд.

Они прислушались к ветру. Под сильным порывом дрогнула крыша.

— Это, — сказал он, — по-моему, называется шквальным ветром. Если ты хочешь вернуться в Хьервогсюнд живой, тебе нужно плыть немедленно.

Она не ответила. Прищуренные глаза неожиданно округлись и прояснились.

— Кари, в чем дело?

— Тихо! У дома кто-то есть.

— Ветер.

— Нет.

— Ревун маяка.

— Да нет…

Он похолодел — потому что она была права. Между порывами ветра доносились шаги. Потом что-то упало и скатилось с горы к самой хижине.

Мортен Мартенс побледнел.

— Дура, так ты не одна сюда явилась…

— Клянусь, одна!

Вроде не врет. Они оба затаили дыхание. И как два истукана ждали, когда незваный гость постучится в дверь. Вот наконец. Тут Кари не выдержала и хмыкнула:

— Эта хижина вовсе не так удалена от цивилизации, как тебе бы хотелось!

Дуло пистолета

оказалось черной дырой. Легкое движение указательным пальцем, и меня прошьет, подумал Эспен Эвьен. Глаза незнакомца сияли, как два опала, но фигура выдавала солдата, а не геолога.

Обнаружить свое присутствие было с его стороны страшной глупостью. Но когда чужак принялся выламывать доски, чтобы добраться до щитка, медлить дольше было невозможно. «Чем ты тут занимаешься?» — крикнул он строго. И тут же услышал русскую речь из передатчика; шок был настолько силен, что он и оправиться не успел, как оказался под дулом пистолета. С большим опозданием он понял, что вляпался в передрягу, которая может стоить ему жизни. Нужно было позвонить Шредеру, когда он заскочил в Стаббен перекусить. Сив не было дома, видно, в магазин вышла, и когда незнакомец после обеда покинул дом в Хамбюргланде во второй раз, Эвьен снова пристроился за ним. Он только оставил записку на кухонном столе: «Сив! Агент 008 отправился на новое задание. Похоже, твой геолог занимается темными делишками. Эспен».

И вдруг дурацкая игра превратилась в смертную опасность. В глубине души он не верил в обоснованность своих подозрений. Конечно, нужно было сообщить полиции, это их дело. Но Колбьернсен так потешался над ним.

Казалось, незнакомец жалеет, что достал пистолет. Но теперь уже поздно, они оба это понимали. Парень просто испугался его неожиданного появления. А напуганный шпион опасен, помнил Эвьен.

— Чего тебе надо? — наконец спросил шпион. — Это мое дело. Ты один?

Не торопись с ответом, Эспен. Ошибешься сейчас — другого раза не будет. Конечно, ты не один. Это только пацифисты шландрают в одиночку. А ты — вышколенный лейтенант, и в вереске притаилась опытная группа захвата. Он сдастся, если ты сумеешь сблефовать. И не забывай, что это твоя земля!

— Один? — притворно усмехнулся он. — Нет, конечно. Вон остальные…

Большего и не потребовалось. У Эспена Эвьена не было никакого опыта, как быстро обезоружить противника, но он читал книги и смотрел кино. Когда он поднял руку и показал в строну несуществующих подручных, шпион повернул голову в ту сторону. В ту же секунду Эвьен бросился на него. В основном он сконцентрировался на пистолете — целью было выбить его из рук геолога Стигена. Это ему удалось, и пушка со стуком ударилась о бетонный цоколь мачты. Дальше все было как в плохом кино. Эвьен слишком разогнался и не удержался на ногах. Шпион тут же подмял его под себя и прижал к лопатке пистолет. Только тут юноша понял, как опрометчиво он поступил. Он попробовал освободиться, но противник был сильнее. Кулак русского долбанул его по затылку как молот, и прежде чем все ушло во мрак, Эспен Эвьен почувствовал, как посыпались дугой искры. Он затих, лежа на животе. Но победитель не радовался своему триумфу.

НУ ЧТО, ДРУЖОК?

Виктора Грибанова послали в Норвегию не разить аборигенов налево-направо, а он проделал это уже дважды. И ситуация сейчас действительно аховая. Хоть он и не видел больше никого, но верил словам этого следопыта. Юноша не может быть никем, кроме сотрудника контрразведки. Может, конкретно в этом месте он один, но о том, что на острове шпион, известно наверняка многим. Спокойно и без суеты они возьмут его. Если он попробует сбежать на машине, они накроют его во Флатвале, у парома.

Есть только один способ спастись, и нужно поторапливаться.

Он нагнулся и нажал кнопку «сообщение» на передатчике.

— РТ, я КТ.

— Я РТ, слышу тебя. Ты открыл щиток?

— У меня не было времени. Возникли сложности. У вас на борту есть гондола?

— А тебе она к чему?

— Чтобы не быть взятым в плен противником. Вы должны прекратить испытания, я спускаюсь к вам.

— Испытания уже окончены. Но кэп хочет, чтобы ты перерезал провода. Это будет решающим доказательством.

— Черт возьми, они окружают меня. Заберите меня немедленно!

— Спокойно. Я спрошу кэпа.

Не могут же они бросить его в такой ситуации? Пока они совещались, он выдернул из рюкзака шнуровку и завел руки лежавшего без сознания мужчины за спину. Надо было захватить что-нибудь попрочнее, но он не ожидал таких проблем. Он скрестил руки и опутал их шнуровкой. Потом оттащил тело к мачте и привязал к стальной опоре. Когда неустрашимый агент очнется, то обнаружит, что накрепко привязан к мачте спиной к морю и даже шелохнуться не может. Важно, чтоб он не мог увидеть, куда исчез Грибанов; никто не должен догадаться, что лодка подходила так близко к берегу — а эта конкретная лодка особенно. Юный герой может звать на помощь сколько захочет — в такую погоду никто его не услышит.

Больше всего Грибанову хотелось пристрелить его, но он не рискнул. Антон Волков был не сторонником «мокрухи» в таких делах, к тому же он не знал, что его агент тайком провез с собой пистолет. Но пистолет может понадобиться для другого. Если с лодки категорически потребуют, чтобы он перерезал провода, он их прострелит. Что бы не случилось, возвращение домой запланированным порядком исключено. Он покинет Норвегию отдельно от лыжной сборной. Пусть они там в Осло изобретают что хотят — что он все еще не поправился или что лихорадка свела его в могилу. Это их проблема. У него в голове жила только одна мысль — вернуться живым в Москву, к Ларисе.

Он спрятал пистолет в набрюшный карман куртки и решил осмотреть окрестности, но тут страшный порыв ветра буквально сшиб его с ног. Он на четвереньках подполз к проснувшемуся передатчику:

— Кэп не в восторге от твоей просьбы. Над нами кишмя-кишит судами, да еще у берега можно пропороться на камнях.

Шторм 1899 года, в ужасе вспомнил он. Один из самых опасных для судоходства участков на всем побережье.

— Но у вас есть гондола?

— Да.

— Сколько времени ей требуется добраться до берега?

— Час, говорит кэп. В самом лучшем случае.

— Тогда давайте не будем терять времени. Я не могу больше оставаться здесь. Вот-вот могут появиться остальные.

— Остальные? Если их несколько и они выследили тебя, то мы, сам понимаешь, не можем вмешиваться в это дело.

— Почему не можете? Не понимаю.

— Нас же здесь нет!

Хоть его и трясло от холода, при этих словах он покрылся потом. Ни при каких условиях нельзя, чтобы норвежцы догадались о том, что русская подлодка подходила так близко к берегу, — в том числе и для того, чтобы НАТО не пронюхало о создании новой системы маскировки, незаменимой в военных условиях.

Но оказывается, всем наплевать, что его, агента Грибанова, возьмут в плен. Он не строил иллюзий относительно своей роли во всей этой заварухе. Но вдруг он не выдержит методов дознания и проболтается об операции? Настолько ли крепка у агента Грибанова самодисциплина, чтобы молчать во что бы то ни было, не говоря уж о том, чтобы проглотить ту капсулу?

Уговаривать капитана бесполезно, это ясно. Одна человеческая жизнь тут не значит ничего. Но он должен растолковать ему, что единственно надежный способ решения проблемы — это взять Грибанова с собой. Он перешел на деловой тон:

— В крайнем случае можно подождать, пока стемнеет. Мы не можем рисковать моим арестом. Мне отсюда до воды максимум десять минут. Если я обнаружу преследование, то спрячусь и выйду на связь ночью.

Он лгал вдохновенно. Откуда он знает, что на берегу без всяких признаков растительности есть где спрятаться? Наоборот, соваться туда наверняка опасно. Но он должен дать шанс себе — и Ларисе!

К тому же капитан подлодки не знает, как выглядит здешний лысый берег. Нельзя забывать, что спецслужбы приписывают советским тайным агентам сверхъестественные способности выходить сухими из любых передряг — об этом позаботились боевики и детективы.

— Шеф велел подождать.

Он лежал распластавшись на земле и как зачарованный смотрел на передатчик. За гребнем он видел спину обезвреженного им юноши. Он по-прежнему не шевелился. Потом на глаза ему попался гаечный ключ, которым он пытался раскурочить щиток. Может, пока суть да дело, довести работу до конца? Вместо этого он протянул руку, схватил ключ и сунул его в рюкзак. Следов оставлять не надо. Тут заговорило радио:

— Кэп говорит, что мы попробуем. Найди место на берегу точно на север от мачт. Если путь свободен, мы немедленно высылаем гондолу. — Он почувствовал невыразимое облегчение. Конечно, они не могут бросить товарища на произвол судьбы и неприятеля. — Но мы ничего не обещаем. Никаких судов не видно?

Грибанов обернулся и поднял голову. Несколько минут назад мелькнула моторка, но сейчас все было тихо. За исключением самого моря. Оно пенилось, и белая пена казались неестественной на фоне черного неба. Сможет ли гондола пройти? Это маленькое судно на самом деле представляет собой микроподлодку. Она хранится в одной из труб торпедного аппарата и по форме напоминает ракету. С двумя матросами на борту она может выпускаться в более-менее глубоких прибрежных водах. Она снова заговорил в передатчик:

— Нет, никаких судов не видно.

— Найди место, где достаточно глубоко для гондолы. И постоянно держи с нами связь.

— Слушаюсь, товарищ.

Он вмиг спрятал радио в рюкзак и высунул антенну. Пришлось застегнуть клапан, потому что шнуровку он вынул связать шпиона. Он лежал по-прежнему неподвижно, но Грибанов угадывал его дыхание. Последний раз осмотрелся по сторонам. Увидел красную крышу машины — АВИС будет не в восторге, когда ей сообщат, что машина найдена брошенной на Фрейе. Дорога вилась по горной пустоши как серая выцветшая ленточка. Внизу — треугольник мачт и крыши Титрана. Но никаких преследователей. Норвежец сблефовал или солдаты в камуфляже рассеялись цепью вдоль берега? Во всяком случае, в дело наверняка посвящены многие, иначе парень не пер бы так на рожон.

В мачтах над ним угрожающе гудел ветер, как зверь в смертной опасности. Это ненадежное место для укрытия.

Он повернулся и пошел на север. Миновал валун, за которым недавно укрывался от ветра. И пошел прямо вниз к морю. Он полубежал по вереску и сбавлял ход, когда сапоги начинали скользить на каменных проплешинах. Потом склон резко обрывался, а у самой воды переходил в более ровное плато.

Добравшись до обрыва, он понял, что ошибся. От плоскогорья его отделял небольшой пролив. Горы высились не на его стороне, они были частью холма, даже гряды холмов по ту сторону пролива. Он изучил карту недостаточно тщательно. Как же он не предусмотрел, что ему придется покидать Норвегию таким путем?

Но это преодолимое препятствие. Он сполз вниз к опутавшим камни водорослям и посмотрел на воду. Если тут слишком глубоко, чтобы перейти вброд, он как-нибудь одолеет двадцать-тридцать метров вплавь? И вроде там, левее, канал уже? Он запрыгал вниз по скалистому склону, перескакивая небольшие расщелины и все время поглядывая на пролив. Может, ему повезет: пролив окажется просто узенькой бухтой и ему не придется мокнуть. Он все заметнее удалялся от домов Хьервогсюнда, что тоже его радовало. Задыхаясь, он обогнул утес и взглянул на запад. Никого не видно, но и канал нище не кончается. Только становится шире. Значит, все-таки придется плыть.

Как быть с передатчиком? Рисковать им он не может, это его единственная связь с миром. Волков говорил, что он водостойкий, но…

Но и выбора нет. Ему надо на другой берег. Вопрос не в том, боится ли он, крепкий мужик Виктор Иванович Грибанов, воды. Он действительно прекрасный пловец, но плавать в одежде и с рюкзаком ему не приходилось. К тому же — выдержит ли он такой холод? Это не Черное море летом. Огромная серая птица закричала над ним в завываниях ветра, и он содрогнулся.

Он вернулся к самому узкому месту и спустился к взморнику. Метров пятнадцати в ширину, не больше. Если б было два-три, он бы даже не вымок. Сейчас он сидел под скалой, и ветер не доставал его. Но долго ли выдержит его организм, когда он окажется на холмах, где погодка еще та — это он видел по дыбящимся языкам пены? Новый ищущий взгляд по сторонам — в сумасшедшей надежде, что провидение тем временем соединило материк и холмы. Но нет. И даже никакого бревна, чтобы на нем переправиться. Или хоть какого ящика, чтобы не промокли рюкзак и радио. Он сжал зубы и вошел в ледяную соленую воду.

Хотя он и настроился справиться с холодом, но это оказалось нестерпимо. Вода не может быть намного ниже нуля. Он оттолкнулся и поплыл чем-то вроде кроля. Но рюкзак тут же набряк и камнем потянул его вниз, он едва мог высунуть голову. Он с ужасом понял, что тонет. Назад! Скорей назад! Он махал и колошматил по воде руками и, почувствовав ногами дно, рванул к скале. Господи Боже, как же хочется выбраться отсюда, дойти до дороги и укрыться в теплой машине! Нельзя. Наверно, там уже тянутся к мачте солдаты. Надо попробовать еще раз — никакого другого выхода нет.

Рюкзак, подумал он. Просто пудовый. Дрожащими руками отстегнул клапан. Елкин корень, инструмент! Еще б тут не потонуть. Клацая зубами, он выкинул в канал разводной ключ, кусачки, плоскогубцы. Туда же отправился бинокль. И телевик.

Не хватало фотоаппарата. Он лежит на заднем сиденье машины. Вместе с отснятой пленкой. Остается только надеяться, что подлодка зафиксировала все необходимое. Рано или поздно полиция выяснит, что аппарат принадлежит Ествику, но это уже не играет никакой роли. Даже не страшно, если он забыл в машине что-нибудь, что расскажет полиции о том, что машиной пользовался русский шпион. Нет, в чемодане нет ни нитки советской. В худшем случае они сообразят, что под псевдонимом Эйнар Стиген скрывался норвежский предатель, которым бесследно испарился во время пребывания на Фрейе. Если вообще не потоп в проливе. В любом случае он довольно эффектно покинул сцену.

Теперь, с одним передатчиком, рюкзак значительно полегчал. Грибанов снова шагнул в воду, в мокрый раздирающий холод. Канал не особо глубок, но вброд не перейти. Он плыл что было сил, но чувствовал, что коченеет. Он целил на черный выступ скалы, немного выдававшийся в воду, что могло сократить заплыв на пару метров. Но из-за сильного течения не вышло. Его сносило западнее, причем быстрее, чем он плыл. Прилив или просто ветер? Гребки делались все более хилыми, и он ужаснулся, как быстро тают силы. И рюкзак тянул вниз. Он барахтался, плескался, сердце разрывалось в груди. Мускулы отказывались напрягаться. Ему не удавалось работать ногами в нужном ритме, и он сжался от неизведанного ранее страха — страха, что пришел конец. Этот ужас придал ему сил сделать еще несколько гротескных, судорожных движений, опасно напоминавших панические. Когда он ясно понял, что все кончено, и в последний раз выговорил «Лара», ноги коснулись дна. Он заставил себя сделать еще несколько шагов в отхлынувшей волне и упал в прибой.

Некоторое время он пролежал с одной-единственной мыслью — он жив и жива надежда. Потому что Виктор Иванович Грибанов и не подозревал, что некий художник усмотрел бы в его «высадке» злую иронию — конечно, если б проведал об этом десанте. Русский не знал, что попал на Свартнаккен и находится в бухте, которую Сигурд С. Нурдванг в честь одного происшествия окрестил Свинячьей, поскольку не испытывал особого пиетета к неудавшемуся демаршу русских 1962 года.

Он сжался в позе эмбриона, но это не спасало от холода. Грибанов понимал: надо двигаться, не то он погибнет от переохлаждения.

Но двигаться как раз не получалось. Хоть он дрожал всем телом, хотелось лежать и лежать. Еще чуточку…

Тут сквозь ветер пробился голос. Он с натугой поднял голову, но никого в бухте не увидел. Голос заговорил снова, где-то за спиной или сверху. Радио! Он поднялся на карачки, стащил со спины рюкзак и запустил в него руку. Выловил плавающий в воде передатчик, вытянул его наверх, нажал на кнопку «сообщение» и высунул антенну.

— Да, да! — завопил он. Как ни фантастически это звучит, но радио работало.

— Гондола расчехлена. Настройся на семь с половиной мегагерц, это прямая связь с командой.

Грибанов сгреб радио в охапку. Белыми занемевшими пальцами покрутил ручку настройки. На 7,5 послышался глухой шум, похожий на завывания ветра.

— РТ, это КТ…, — ни о каком пароле не договаривались.

— Виктор?

— Да… Жмите сюда!

— Мы уже в пути. Минут через сорок заберем тебя, если ты никуда не денешься.

— Я на месте!

— Как там у тебя?

— Плоский холм. Черная гора. Черная как сажа.

— Держись у самой воды. Во что ты одет?

— Серо-зеленая куртка.

— Когда мы подойдем ближе, сбацай казачок, чтоб мы тебя увидели. Мы тебе скажем, когда.

— Хорошо.

— Море слишком крутит, нам трудно пользоваться перископом. Возможно, Виктор, тебе придется одолеть несколько метров вплавь.

— С удовольствием.

И он не кривил душой. Он готов был на все, лишь бы его взяли на лодку. Ожившее радио вернуло ему мужество. Теперь осталось только перебраться на ту сторону холма. Он вылил из рюкзака воду и положил радио обратно. Потом поднялся на ноги и приступил.

Ветер тут же едва не опрокинул его, вмазав ему со злобным превосходством. Ковыляя дальше нетвердой походкой алкоголика, он наконец услышал грохот прибоя. Штормовые порывы, видимо, налетали сзади, и ветер был с берега, но все-таки отдельные волны бились о холм. Сквозь адскую пену там что-то стонало и охало, изредка переходя в истошный визг. Справится ли гондола с таким штормом? Грибанов старался бежать, чтобы не поддаться парализующему холоду. На той, морской, стороне он наверняка найдет, где укрыться до появления гондолы.

Вот он у цели. Перед ним неширокая расселина. Бухта. Спокойный залив. В такой ситуации он и не мечтал о подобном везении. Здесь гондола сможет подойти к самому берегу, так что ему не придется плыть. В нем снова загорелась надежда.

На радостях он потерял осторожность. Как раз когда он увидел причаленную к берегу моторку, сильный порыв ветра нагнал его. И нещадно завалил вперед. Грибанов оступился и потерял равновесие. Он успел сгруппироваться, чтоб не так сильно покалечиться о гору при падении. И, как куль, скатился по отвесной круче. Сознания он не потерял, но когда ему через некоторое время удалось вновь принять вертикальное положение, в голове оказалось гулко и пусто. И уже совершенно в потустороннем состоянии он обнаружил дверь в каменной стене и почуял запах горящих дров.

Лодка и дом! Теплый дом. И в нем люди. Он не мог напороться на большее искушение. И на большую опасность.

Он был уверен, что забрался на край света и впереди только море. Насколько он помнил, ни на одной карте этот дом не обозначен. Он присмотрелся и понял, что дом на самом деле — просто лачуга. В ней не может жить больше двух человек, скорей всего, какой-нибудь сумасшедший рыбак. Слышал ли он шум? По крайней мере, никто не высовывается. Значит, выбор за ним. Но решать надо быстро. Можно вернуться на скалы и ждать гондолу там. Но выдержит ли он по крайней мере полчаса на таком ветродуе? Или укрыться в доме, согреться и, может, даже одолжить сухую одежду? Здесь они наверняка привыкли помогать друг дружке, не задавая лишних вопросов. На крайний случай у него есть пистолет. Теперь уж все одно, если он пришьет еще пару норвежцев — чтоб они не видели, куда он делся. Ведь речь идет о его жизни. Да и живет здесь наверняка недоумок, нормальный человек не селится в таких жутких уединенных местах.

Победила потребность в тепле и укрытии. Грибанов переложил пистолет из куртки в карман брюк и постучал. Никто не крикнул «заходите», но через несколько секунд в доме завозились. Он постучал еще раз, уже нетерпеливо. Дверь наконец открылась. Новое потрясение. Мало того, что отшельник оказался женщиной, на минуту он, несмотря на все разумные доводы, решил, что это Лариса. Пышные вьющиеся волосы. Сияющие, чуть близорукие глаза. Просто он только что думал о жене, вот и пригрезилось. На самом деле, когда глаза привыкли к тусклому свету, он понял, что сходство было кажущимся. Лариса более красивая и гордая. А эта казалась испуганной. Что, впрочем, объяснимо. Она не ждала в гости мокрое создание, с которого льет в три ручья, да еще и с залепленным волосами лицом. Когда он без спроса шагнул внутрь, она отступила назад.

Он закрыл дверь, проникся теплом дома и сразу понял, что она одна. От такого везения среди самого трудного за всю его жизнь испытания он готов был встать перед ней на колени или расцеловать ее. Не сделав ни того, ни другого, он снял рюкзак, потом куртку. Под ним по полу растеклись лужи. Он с трудом заговорил:

— Сухая одежда?

Она смотрела на него как зачарованная и не шевелилась.

— Меня зовут Стиген… Эйнар Стиген…. Я геолог. Лодка перевернулась…. — Он замолчал и пристально посмотрел на нее. Она правда ухмыляется? Или просто немая? И не понимает, что попавшему в беду бедолаге требуется помощь?

— Геолог? — вдруг сказала она. — Здорово. Я тоже естествоиспытатель. Фотографирую птиц.

Он умиротворенно кивнул.

— Мне надо переодеться в сухое. У вас нет?

— Есть. Но вы не можете здесь оставаться. Я сию секунду уезжаю.

— В такую погоду? — Он опустился на табурет. Судорожными, непослушными движениями стал стаскивать с себя верхние штаны.

— У меня надежная моторка. И мне надо неподалеку. В шхерах море спокойное. Я могу высадить вас на материк.

— Я должен отогреться сначала. — Надо как-то от нее отделаться. Обратно на материк ему и к чему. Вот-вот подойдет гондола.

Она открыла шкаф.

— Здесь кой-какая одежда. Но поторапливайтесь! — И она положила на стол тюк в прозрачном целлофане. Грибанов не обратил внимания, как искренне она удивилась, найдя эту одежду. Он был поглощен переодеванием. Стоя перед печкой, он снимал с себя слой за слоем: толстый и тонкий свитер, кальсоны, фланелевую ковбойку, белье, все безумное тяжелое, наверно, в нем несколько литров воды. Смущение? Ему это и в голову не приходило. Она у стола возилась с веревкой на тюке.

Обернувшись взять сушившееся на веревки у печки полотенце, он заметил бутылку виски. Не церемонясь, он отвинтил пробку и вылил в себя все остатки. Растирая побелевшую кожу, он взглянул на хозяйку. Он развернула целлофан и с удивлением рассматривала его содержимое — полный гардероб франта. Почему у нее такое задумчивое лицо? Она тоже удивилась, найдя в собственном шкафу любовно и основательно упакованную мужскую одежду? Нет, должно быть другое объяснение.

— Откуда у вас все это?

Только теперь до нее дошло, что он абсолютно голый, но она взглянула на него безо всякого смущения.

— Осталось от моего мужа, — произнесла она тихо и невнятно, словно не веря собственным словам. — Он примерно вашей комплекции, так что должно подойти..

— Превосходно! — Он оттер ее в сторону, отшвырнул полотенце и погрузился в сухое богатство. Фантастика — белье, носки, ботинки, рубашка, галстук, перчатки, костюм и пыльник. Все новенькое, с иголочки. Про мужа, ясное дело, наврала, да Бог с ней.

Ему везет просто как баловню судьбы! Он поднимется на борт гондолы расфуфыренный, как светский лев. Без галстука и серого пыльника можно обойтись, может, в шкафу завалялся какой-нибудь теплый свитер. Он выудил из кучи трусы и натянул их на себя.

— Я никак не могу согреться. Вы не могли бы напоить меня чем-нибудь горячим — чаем, кофе?

Она сдалась. Подошла к печке и налила в кофейник немножко воды. Нагнулась, достала из дровяного ящика последние полешки и растопила ими печку. Потом сказала:

— Вряд ли вы геолог.

— Думайте что хотите. Важно одно — вы спасаете попавшего в беду человека. Я тоже вам не очень верю. Не в смысле профессии, но эта одежда…

Он нагнулся над столом и стал вытаскивать булавки из ненадеванной рубашки. Раздумывая тем временем, как обезопасить себя перед отъездом. Привязать ее к кровати? Он развернул рубашку. Опять булавки. В Союзе втыкают две максимум. Вдруг у него за спиной распахнулась дверь, впустив гул шторма и ворчание моря. Но все это перекрыл мужской вопль:

— Нет! Не смей лапать одежду!

Грибанов крутанулся на месте, в ужасе бросив рубаху. Женщина оказалась не одна. Разъяренный мужик в дверях, должно быть, ее муж. Семейка хотела облапошить его. Почему-то — возможно, по радио прошло сообщение — они заподозрили его.

Секундой раньше Мортен Мартенс пережил смертельный испуг. У него не было никаких сомнений, что его выследили, что прославленные длинные руки стражей закона дотянулись и до него. Но когда в дверь поскреблись вторично, до него дошло, что не так берет полиция крутых мошенников. Он наставительно шепнул Кари: «Ты меня не видела», — и как кошка выскользнул в окно. Она молниеносно закрыла шпингалеты и отперла дверь. А он стоял под стеной и слушал. Он был уверен, что она не выдаст его, поражаясь и не веря, он в последние полчаса открыл для себя совершенно новую Кари — циничную, властолюбивую, жадную до денег, болезненно мечтающую сорвать свой куш. Но ветер мешал разбирать слова, и он решил осторожно заглянуть в окно.

На полу перед печкой ворох мокрой одежды. Голый мужик растирается полотенцем. Явно не полицейский. Может, правда, жертва расштормившейся стихии? Или так же не в ладах с законом, как фальшивомонетчик Мортен Мартенс? И что ему от них-то надо?

Распсиховавшись, Мортен начал мелко перебирать ногами.

Опять экзистенциальная дилемма — вдобавок к нерешенной ситуации с Кари. Прятаться или нет? А если этот чужак решит тут остаться? И выживет Мартенса из его собственного убежища? Вдруг он разозлился — на Кари, на пришельца, на себя. Все как сговорились, так и норовят покуситься на его гениальный план. Баста. И когда он увидел, как чужой мужик натягивает на себя одежду, так некстати предложенную ему Кари, весь любовно продуманный гардероб Одда Кристиана Гюлльхауга, его прорвало. Он выбрался из зазора между скалой и стеной, рывком открыл дверь и закричал на полуголого незнакомца. Когда Грибанов обернулся, Мортен толкнул ему под ноги бочку и попал.

Человек в одних трусах вскрикнул и запрыгал на одной ноге. Мартенс сделал шаг назад. Хватит на первый раз? Вроде да. Попрыгав немного, раненый уселся на полу посреди мокрой одежды. Он сунул руку в задний карман брюк, и Мартенс решил, что эта нюня полезла за платком.

Но ошибся. От боли Грибанов тоже озверел. Но сквозь бешенство, отчаяние, страх, что эта парочка разлучит его с Ларисой, навсегда прорывалась одна совершенно ясная мысль: ИЛИ Я ИХ, ИЛИ ОНИ МЕНЯ. Когда рука легла на рукоятку пистолета, он понял, что это единственный выход. Сначала мужика, потом бабу. Снял с предохранителя. Потом вытащил пистолет из кармана и прицелился в Мартенса. Дурашка, ласково подумал он, нажимая курок.

Клинк.

Он нажал еще раз.

Клинк.

Мортен Мартенс не шевелился. Как зачарованный смотрел он в дуло пистолета. Смотрел смерти в глаза и не осознавал этого. Все произошло так молниеносно. Грибанов встряхнул оружие и третий раз спустил курок.

Клинк.

Отсырел, подумал он. Блин! Он не заметил, как Кари Ларсен сняла с кофейника крышку. И разгадал ее намерение, только когда кипяток обжег ему лицо.

Он выронил пистолет, прижал руки к лицу и закричал так, что Мартенс очнулся. Как во сне он нагнулся, подобрал пистолет и прицелился в Грибанова. Несмотря на боль, тот приготовился к прыжку.

— Мортен, стреляй!

Мартенс послушался приказа бывшей законной жены и выстрелил. Клинк.

Грибанов вскочил на ноги. И занес руку для смертельного удара.

— Мортен, стреляй! Стреляй же!

Мартенс снова послушался, не помня себя от страха.

Когда он стрелял, пистолет плясал у него в руке. Он с удивлением увидел, что на лбу противника появилась маленькая черная дырочка — след пули, оборвавшей жизнь глупого нахала. Надо же, и нет крови, подумал Мартенс.

Мертвый в трусах лежал на спине головой к двери. Влетевший в незакрытую дверь ветер унес запах гари и растрепал темные волосы убитого. В пустой, давящей тишине, повисшей между бывшими супругами, металлический голос позвал: «Виктор! Виктор!»

Мортен Мартенс и Кари Ларсен переглянулись, не шевелясь.

Еще секунда — и они прижались бы друг к дружке и стали бы лепетать, что это был единственный правильный выход. На них напал и собирался убить разъяренный безумец. Ни он, ни она не ехали на Свартнаккен убивать.

«Виктор! Виктор!»

Она первая отреагировала на эти звуки как на недостававший поворот пьесы. Перешагнула через тело с дыркой во лбу и закрыла дверь. Он отложил в сторону пистолет и подошел к рюкзаку. Из него торчала антенна.

«Виктор! Виктор!»

Он медленно нагнулся и осторожно вытащил на свет Божий передатчик, потом боязливо, не дотрагиваясь до кнопочек, водрузил его на стол.

— Наверно, его звали Виктор, — предположила она.

Может, подумал он. Зачем, почему — его не интересовала. Потому что для Мартенса, всегда употреблявшего слова правильно, крик этот означал признание большого мира.

— Виктор, — сказал он тихо, — значит победитель.

Окончание истории

пацифиста Эспена Эвьена еще не написано, поскольку он все еще жив. Но его вмешательство в операцию «Шквальный ветер» — о которой он так никогда ничего толком и не узнал — решительно закончилось в ту февральскую субботу, которая запомнилась остальному человечеству исключительно впечатляющей победой Томаса Вассберга на дистанции 50 километров.

Когда Эвьен пришел в себя, он обнаружил, что привязан к мачте и дико замерз, несмотря на теплую одежду. Отметив, что в Советском Союзе тоже есть люди, разделяющие его опасения относительно деятельности Института энергетики на Фрейе, он самокритично признал свою профнепригодность к сыщицкой деятельности. Распухший затылок ломило от удара; пережить, что фальшивый геолог победил его, Эвьен не мог никак. О том, чтобы освободиться, не могло быть и речи, со связанными за спиной руками он был совершенно беспомощен. Но он не сомневался, что Сив найдет его, она не могла не увидеть шутливую записку на кухонном столе.

И верно. Пронервничав несколько часов, она решила отправиться на выручку агенту 008. В старенькой отцовской «шкоде» она сначала рванула к Шипхейа. На шоссе в нескольких сотнях метров от Хьервогсунда она обнаружила мопед Эвьена, а неподалеку — «хонду» с частным номером. В пять с минутами Сив Юхансен отвязала своего сердечного друга от мачты и отругала — скорее по обязанности, чем действительно по злобе. Эспен Эвьен оказался в худшем состоянии, чем признался ей, и девушке пришлось едва не тащить его до дороги. Все-таки он настоял на том, чтобы ехать на мопеде — весьма сомнительное удовольствие в такую погоду. Они проехали брошенную «хонду», и Эвьен сразу решил, что его обидчик все еще где-то неподалеку. Ну погоди, гад! В уютном доме на Стаббене Сив обложила его теплыми одеялами и накормила горячим обедом, и они стали думать, кому лучше позвонить — ленсману в Систранда или Юахиму Шредеру в Трондхейм. После жарких споров решено было звонить Шредеру: местный полицейский чин вряд ли позволено посвящать в столь секретные дела.

Поиски Шредера заняли некоторое время, потому что он пошел с младшим сыном в кино и вернулся только часов в шесть.

Выслушав версию Эвьена о событиях, старший инспектор лично позвонил ленсману Рюльстаду и попросил выставить у брошенной «хонды» охрану. Если хозяин появится, немедленно арестовать. Шредер и инспектор Хатлинг выезжают на Фрейю немедленно. Шредер был абсолютно уверен, что человек с пистолетом и нападавший полторы недели назад на Колбьернсена у Нидарехаллена — одно и то же лицо. Описания совпадали. И не окажется ли он потом физиотерапевтом советской сборной Виктором Грибановым, который неожиданно так занемог, что его пришлось положить в больницу при посольстве? Уже неделю посол, помахивая своей дипломатической неприкосновенностью, не разрешает посещения, и контрразведке так и не удалось ничего добиться. Ни пока неоприходованный Ествик из Трондхейма, ни уже арестованный в Осло Вегардсон или правда ничего не знают, или не говорят. Даже таможенники аэропорта Форнебю не смогли отыскать фото Грибанова. Единственное, чем располагала контрразведка — сделанный одним журналистом групповой снимок советской сборной, но на нем Грибанов (нарочно?) едва виден за известным лыжником. Шредер осознавал, в какой помойке окажется посольство, если он арестует Грибанова так далеко от Осло, поэтому в глубине души сомневался, что Эйнар Стиген — тот самый физиотерапевт. Быстро обзвонив бюро проката машин, он выяснил, что трондхеймский АВИС пару дней назад предоставил красную «хонду» Эйнару Стигену.

Поскольку по субботам последняя ракета «Скорого рейса» уходила в 16.15, а вертолет оказался занят в вызванных штормом спасательных работах, Шредеру и Хатлингу пришлось ехать на машине. С Эвьеном и Рюльстадом они встретились ближе к полуночи, и ленсман затравленно доложил, что когда четырьмя часами ранее они прибыли на перекресток у Хьервогсюнда, где стояла красная «хонда», машины на месте не оказалось. Он немедленно выставил посты у паромных переправ на Фрее и Хитре, но до сих пор никакая красная «хонда» не сделала попыток выехать на материк. Шредер нехорошо выругался, что случалось с ним исключительно редко. Хотя объект шпионских интересов незнакомца был предельно ясен, полиции хотелось повязать и того, с кем русский, если верить Эвьену, поддерживал радиосвязь. Шредер вынужден был констатировать свое бессилие и признать, что этот хитрец второй раз ускользнул от него. В воскресенье «хонду» снова попытались искать, но машина как сквозь землю провалилась. Охота на шпиона закончилась, едва успев начаться.

Так что же произошло?

Никто, абсолютно никто не знал и не мог даже предполагать, что на самом деле действие драмы разыгрывалось в двух километрах строго севернее Титрана, на маленьком холме под названием Свартнаккен. Первый час после смерти налетчика Кари Ларсен и Мортен Мартенс просидели как громом пораженные. Через равные интервалы из передатчика на столе раздавалось гипнотическое «Виктор! Виктор!». Сначала они не прикасались к этому странному предмету; механический голос казался неотъемлемой частью случившегося, беспощадным результатом смерти, которую они посеяли и с которой теперь должны были мириться. Но постепенно они прочухались. Как по команде встали, взяли труп за руки за ноги, вынесли почти голое тело из дому и положили у стены хижины. Потом они перетрясли карманы в мокрой одежде и сложили несколько найденных вещей рядом с передатчиком и радио — бумажник с парой тысяч крон, чековая книжка, удостоверение личности на имя Арвида П. Енсена и права на имя Эйнара Стигена, оба документа с одной и той же фотографией.

Ключи, на брелоке которых написано АВИС. Оба они уже не сомневались, что убитый ими был преступником, но не говорили об этом. Они вообще не разговаривали. Но в конце концов бесконечные призывы Виктора так надоели Мартенсу, что он положил передатчик на пол и стукнул по нему, тот замолчал. Больше никто мертвого не звал.

Огонь в печке готов был вот-вот погаснуть. Мартенс вытащил топор. Хотел пустить в растопку дровяной ящик, но Кари отрицательно покачала головой. Потом медленно подошла к нему, раскрыла глаза шире обычного и попробовала поймать его взгляд.

— Мы это сделали вдвоем, да? Ты и я?

Он не ответил, смотря сквозь нее и не замечая. Она даже испугалась за его рассудок. Она — и второй посетитель — разбили его мечту. Но она снова все исправит. Кари обвила его голову руками и продолжала:

— Конечно, мы сделали это вместе. Я попросила тебя стрелять, и ты убил его. А что нам еще оставалось делать? Нас не могут осудить за самооборону. Мы вместе выпутаемся из этого. Только мы вдвоем, как раньше. Тогда все окажется легче. Я тебе помогу.

Мортен кивнул, совершенно безвольно. Она постаралась вывести его из прострации.

— Ведь у тебя хватит на нас обоих, правда? Расскажи мне все как есть, Мортен. Под кроватью лежит маленький чемоданчик. Ты можешь не говорить, как ты разбогател, это не к спеху. Но в нем деньги, я знаю. И куда больше ста тридцати тысяч. Я ведь права, да?

— Да, права, — согласился он безо всякой радости; мыслями он был где-то далеко.

— Сейчас ты не совсем в форме, но вдвоем мы справимся. Нам надо сматываться.

— Да.

— Мы же не хотим, чтобы твое отшельничество продолжилось в одиночке, правда?

— Нет.

— Этого типа бояться больше нечего. Но кто-нибудь может явиться сюда в поисках его…

— Шторм..

— Все равно. Я должна вернуть лодку до наступления темноты. Твою резиновую мы захватим с собой на всякий случай. Послушай-ка, что я придумала…

Кончив рассказывать, она осторожно улыбнулась. Мортен послушается. Они выпили немного кофе — есть им не хотелось — и принялись за уборку. Ей досталась кухонька, ему — все остальное. «Нурдвангу понравится, что все оставлено в порядке», — уверенно заявила она. Одежду убитого вместе со сломанным передатчиком они сложили в рюкзак. Прочие его мелочи вместе с пистолетом, черным чемоданчиком, туалетными принадлежностями, дневником и маленьким пакетиком, содержимое которого он хотел сохранить в тайне от Кари, Мартенс сунул в собственный рюкзак. Когда она попросила его открыть чемоданчик, чтобы посмотреть, сколько денег и какими купюрами там находится, он сказал, что ключ хранится в другом месте. Но в свое время он все ей покажет. Потом он снял с себя все, вымылся в тепловатой воде с мылом, побрился и переоделся в одежды Одда Кристиана Гюлльхауга. Переложил в карман нового костюма бумажник и документы. Кари оглядела человека в зеленом костюме, рубашке и галстуке, подивилась тому, насколько одежда не соответствует обстановке, и сказала, что он замечательно выглядит. Он свернул постельные принадлежности и спрятал их в шкаф. Она протерла стол, поставил на место вынутые книги, подмела. Никакой крови, слава Богу. Никаких следов. Как быть с оставшимися консервами и почти пустой канистрой, спросила она глазами. Оставь, так же ответил он. Пусть будут подарком Нурдвангу в благодарность за аренду хижины и как извинение за разрушенную пристройку. Кари Ларсен стала натягивать на себя штормовку. У Мортена такой не было, и он оделся в серый пыльник. Если она и подумала, что его одежда не годится для морской прогулки в шторм, то вслух этого не сказала.

Около пяти они распрощались с гостеприимной рыбацкой хижиной. Церемония прошла не совсем так, как он представлял себе заранее. Но Мортен Мартенс не стал распространяться о том, что он чувствует на двенадцатый день после прибытия на Свартнаккене. Он по-прежнему казался отсутствующим, и она подумала, нет ли у него шока. Они снесли в моторку труп, потом рюкзаки, лодку и транзистор Мартенса — Кари считала, что оставлять его Нурдвангу слишком жирно. У нее самой была только маленькая сумочка. Стоя на плато, она смотрела, как он закрыл дверь, запер навесной замок и спрятал ключ под камень. Что за идиот, думала она, решил провернуть такое дело в одиночку. Но какая продувная бестия! Сколько же денег он наварил — и как? Полмиллиона? Миллион? В банке у нее просто глаза разгорелись, когда старший кассир сводил ее посмотреть подвал, где хранятся деньги. Потом он спустился к лодке; ветер шаром надул пальто у него на животе. Кари Ларсен хмыкнула. Шторм за пределами бухты его совершенно, казалось, не пугал; в своем отстраненном состоянии он надеялся на то, что она знает, что делает.

Она устроилась на банке и дернула за шнур. Подвесной мотор завелся с пол-оборота. Мортен отвязал линь и сел на скамейку за защитным стеклом. Она затянула капюшон и пожалела, что в такую погоду он едет с непокрытой головой. Выжала газ и направила лодку прочь из бухты, навстречу взбаламученному морю. Огромная волна подхватила суденышко и буквально отшвырнула его к шхерам, Кари выжимала из лодки все, что можно, чтоб их не выкинуло обратно на берег. Когда нос лодки вспорол следующую волну, Кари окатило мокрой пеной, но она не обратила на это внимания. Теперь держать курс. И не обращать внимание на тошноту, подступающую всякий раз, как лодка начинает балансировать на гребне вздыбленной волны, рискуя сорваться к чертовой матери. Теперь его очередь. Она окликнула Мортена. Но ветер гудел как бешеный, ей пришлось крикнуть дважды. Ветром забило ноздри, она судорожно вздохнула и махнула рукой. Тогда он сообразил. Он привстал и ухватился за стекло. Второй рукой схватил рюкзак убитого и швырнул его в море. Потом он поднял камень с веревкой. Когда он бросал, лодка легла на противоположный борт, он качнулся и чуть не вывалился из лодки. Камень исчез в воде, гулко стукнувшись о борт, и веревка натянулась. На секунду ее охватил панический страх, что камень пробил дырку в обшивке лодки. Когда выяснилось, что все обошлось, ее поразило, как мало испугалась она за жизнь Мортена. Неужели она бы почувствовала облегчение, если бы он утонул? И как же он жалко уцепился за стекло! Тем временем Мартенс стал осторожно травить веревку, которую они привязали к убитому. Потом решил, что удобнее скинуть тело. Перевалил голову и руки за борт. Дальше ему пришлось пустить в ход обе свои руки. Тут Кари увидел, что сзади катится огромная, как зеленая стена, волна. Кари дернула ручку газа. Наконец-то! Волна шквалом перекатила через борт, и на минуту Кари ослепило солью и водой. Свободной рукой она отерла лицо и поморгала ресницами. И полетела вниз, не выпуская ручку газа. Тело пропало. Резиновая лодка тоже. А Мортен нет. Он сидел на скамейке в промокшем пальто и казался совершенно невредимым. Мортену уже случалось проходить огонь и воду. Рюкзак покойно стоял у него между ног, вода обтекала его. Водонепроницаемый, подумала она. Деньги не пострадают. Мортен бессмертен. Теперь мы одной веревочкой повязаны. Неужели она правда хотела, чтобы его смыло волной? Конечно, нет.

Вдруг он что-то закричал и замахал руками, показывая на материк. Пролив меж холмов! Белыми сведенными руками она повернула ручку, и лодка послушалась. Он пригнулся, чтобы ей было лучше видно. Ей пришлось скинуть скорость, чтоб лодка не процарапала по дну. Каким-то чудом ей удалось проскочить камни, предательские камни в проливе. Рев моря теперь долетал издалека. Ее затрясло, когда она поняла, что они победили. Она победила. Но самой себе она могла честно признаться, что дело не только в мастерстве, но и в чертовском везении. За эти несколько часов море изменилось до неузнаваемости. Ее так трясло, что она с удовольствием перепоручила бы ему управлять лодкой в спокойном канале. Но он заартачился. Или не понимает, как она выдохлась и что они просто чудом уцелели? Он мерз на скамье и высматривал место на берегу, где она мота бы его высадить. Они решили сделать так, чтобы жители Хьервогсюнда не пронюхали, что женщина-фотограф ездила на острова за мужиком. Она нехотя подвела лодку к нависавшему над водой выступу. Мортен подхватил рюкзак и выпрыгнул на берег.

— Давай сюда транзистор. У тебя его не было, когда ты уезжала.

Она протянула ему радио.

— Ну?

— Я жду тебя на дороге. Возможно, ты будешь на месте раньше меня. Там рядом с мачтами сам черт ногу сломит.

Она проследила, как он карабкается вверх по склону в нелепом мокром пальто. Потом поплыла дальше к востоку, мимо прожектора в следующей шхере, в бухту Хьервогсюнд. Хозяин лодки поджидал ее на берегу — сказал, что начал уже тревожиться за нее. Она не плавала к холмам? Нет, но все равно продрогла. Зато нашла несколько редких птиц и нащелкала массу кадров — вон аппарат валяется. Огромное спасибо за лодку. Сколько с нее? Мужчина и слышать не хотел о деньгах, он был несказанно рад, что она вообще осталась жива. Она вернула ему штормовку и вежливо отказалась от кофе. Ей пора возвращаться в город. Когда материал выйдет в журнале, она пришлет ему экземпляр. Кари села в машину и рванула с места. Она вздохнула с облегчением, когда дорога спустилась в первую ложбинку. Там стоял Мортен и голосовал вытянутой рукой, как будто ждал автобус. На ветру пальто почти высохло, и вид у него был гораздо бодрее. Она открыла дверцу, он протянул ей транзистор.

— А ты, Мортен?

— Там стоит его машина. Надо ее отогнать.

— Почем ты знаешь, что это его?

— Я взял у него ключи. Они подходят.

— Это же опасно. Его наверняка ищут.

— Я рискну. С машиной мне легче будет попасть куда мне надо.

— Это куда?

— В Швецию. Я пока буду прятаться там… — Снова тот же самый пустой, как у лунатика, взгляд. — Я знаю, чем обязан тебе, Кари, и мне необходима твоя помощь. Когда мы доедем до развилки у Клетта, ты получишь свою долю. На заправке.

— Но…

— Как ты правильно говоришь, нам нужно держаться вместе. И ехать. Если кто-нибудь опознает его машину, я пересяду к тебе. На паромах мы друг дружку не знаем. На всякий случай я не буду выходить из машины.

Она вынуждена была признать его правоту. Она обязана думать о своей безопасности тоже. Старший инспектор Рённес наверняка разослал его словесный портрет по всей стране. Но все-таки она не доверяла Мортену. А если он просто прикидывается, что нуждается в ней. А если…

— Рюкзак лучше положить ко мне в багажник, — деловито сказала она.

— Зачем?

— Если эта машина в розыске, ее могут обыскать.

— Тебе виднее. Я еще не совсем в форме, — он снял рюкзак и подошел к багажнику.

Она вылезла и открыла его. Положила рюкзак и заперла багажник. «Увидимся на заправке в Клетте». Она кивнула и посмотрела, как он садился в красную машину.

Без четверти шесть две машины вырулили с небольшой проселочной дороги — всего получасом раньше мимо нее проехали Сив Юхансен и Эспен Эвьен. Когда паром отходил от Флатвала, мимо причала в сумерках промчался ленсман Рюльстад, спешивший взять недалеко от Хьервогсюнда под охрану машину, которой там уже не было. Через полтора часа они были на материке. Где-то в Остфьорде они встретили спешивший к паромной переправе желтый «опель». Никогда Юахим Шредер не бывал так близко от человека, убившего разыскиваемого им шпиона.

Время от времени Кари Ларсен смотрела в зеркало заднего вида. Иногда «хонда» пропадала из виду, но всякий раз появлялась снова. Еще бы, подумала она, Мортену тоже не хочется упустить свой куш. Но она не собирается его надувать. Миновав Фаннрем, она свернула к Оркангеру и Трондхейму. Без четверти одиннадцать она добралась до Клетта. Съехала в сторону и встала на обочине у въезда на заправку. Его план ясен. Она поедет дальше на север, в Трондхейм, а он через Стерен и Рерус в Швецию. Видимо, это их последняя в жизни встреча, да так оно и лучше. Она подождала пять минут. Потом десять. Провожала глазами редкие машины. Но никаких красных «хонд». Может, что-то случилось? Или он решил заправиться в Оркангене? Она прождала четверть часа. Потом вылезла из машины и открыла багажник. Со страхом, что рюкзака там не окажется. Но он был на месте. Она вытащила его и поставила на переднее сиденье. Включила свет и расшнуровала горловину. Она не вскрикнула. Просто смотрела. Смотрела и смотрела на мало соблазнительное ассорти из вереска и мерзлой болотной травы… Плюс несколько каменюг на дне. Кари не было даже смешно. Она просидела так минут десять, прежде чем смогла осознать, что Мортен не только обманул ее, но и полностью вывел ее из игры.

Блестящая находчивость, в которую она влюбилась пятнадцать лет назад, не потускнела.

Просто она забылась — не учла, как он бывает изворотлив, когда речь идет о его «я».

Когда она добралась до Трондхейма, она так исступленно жаждала мести, что решила даже позвонить Рённесу домой. Но потом признала, что и это невозможно.

Мортен сделал ее сообщницей своего преступления; и рассказывать подробности происшедшего на Свартнаккене не в ее интересах.

Она должна думать о будущем дочери, пусть Анита и ушла от нее.

Ее единственный шанс — дожидаться, пока Мортен снова окажется в крайности и ему опять потребуется ее помощь.

Кари Ларсен в одиночестве сидела в своей квартире на Фоссегренда и ждала сигнала. Но он не поступил.

Когда стряслось несчастье и мир в убежище был нарушен, у Мортена Мартенса достало ума использовать ситуацию себе во благо.

Его мечта найти машину убитого сбылась и избавила его от зависимости от Кари. От канала до дороги он бежал как сумасшедший.

Издали заметив красную машину, он понял, что теперь делать.

Он высыпал содержимое рюкзака в багажник и набил рюкзак вереском и травой. Он успел уже завязать мешок и даже закинуть его за спину, когда показалась машина Кари. У Фаннрема она свернула налево.

Он же поехал в другую сторону, через Оркдал к югу. В одиннадцать пятнадцать он добрался до Беркока.

Поставил машину недалеко от станции и переложил свои вещи в чемодан убитого, присвоив его фотоаппарат и кое-что из одежонки. Запер машину и выбросил ключи в кювет.

Зашел в здание станции и укрылся в туалете.

Оттуда он вышел в очках и бороде.

Подошел к кассе и спросил, по расписанию ли идет ночной экспресс Трондхейм — Осло.

Да. Ровно в 23.43 он сел в поезд, и приветливый кондуктор проводил его в свободное купе.

«Хотел бы я сейчас увидеть лицо Кари», — подумал он.

Перегнав «хонду» в Беркок, он убедил полицию в том, что неизвестный русский шпион покинул Фрейю и скрылся в южном направлении.

Таким образом Мартенс отвлек внимание от Титрана.

Куда важнее то, что он — сам того не зная — задержал русскую лодку класса «Дельта» на четыре часа.

Ровно столько времени минилодка посылала сигнал «Виктор». Потом, устав болтаться в штормовом море, вернулась к подводной лодке.

Капитан и специальный куратор решили, что операция должна идти дальше без агента Грибанова. Он, надо надеяться, вернется в Союз самостоятельно, согласно первоначальному плану.

Атомная лодка снова вышла в море. Сделай она это четырьмя часами раньше, она бы неминуемо прошла так близко от патрульного американского «Посейдона», что была бы обнаружена, несмотря на свою сверхновую систему маскировки.

А так заключительная часть операции «Шквальный ветер» прошла без сучка без задоринки, и сутками позже лодка воссоединилась со своей «скорлупой».

В Верховном командовании НАТО на Атлантике констатировали, что советская нарушительница не погибла. Рано утром 1 марта лодка пришла в движение и легла на курс на север.

Спустя несколько дней лодка прошла Баренцево море, двигаясь на восток, и в штаб-квартире НАТО в Норфолке, Вирджиния, на электронной карте уничтожили ее метку.

Обычная проделка русских, решили там.

Временное исчезновение лодки могло объясняться чем угодно от неизвестного косяка рыбы до ненормального подводного течения.

Даже многомощной службе безопасности НАТО оказалось не по силам разнюхать, что мировую бойню предотвратила русская пистолетная пуля.

Какие данные были получены в Мурманске после расшифровки всех записей — неизвестно, но до сих пор из Москвы не поступало официальных протестов по поводу того, что тайные сооружения в Титране должны рассматриваться в контексте тайной американской политики баз.

Сохранили русские свои знания при себе, чтобы в случае войны вывести Титран из строя?

Или опыты оказались безрезультатными?

И в таком случае — заблуждались ли русские в своих подозрениях, или техническое оснащение их экспертов не позволило последним доказать истинное предназначение мачт?

Норвежские власти называли просочившееся слухи фальшивыми и абсурдными, естественно.

Может, властям самим не все известно?

Возможно, Эспен Эвьен и его единомышленники вздохнут с облегчением, когда в один прекрасный день мачты демонтируют и на их месте поставят грациозные, декоративные ветряные мельницы, дающие электричество в тысячи домов.

Нельзя одновременно и рыбку съесть, и на велосипеде покататься.

В воскресенье 28 февраля в Осло был туман, и многие боялись, что последние соревнования лыжного чемпионата, прыжки с трамплина, отложат.

Но воздушный транспорт работал в обычном режиме. Около девяти бородатый господин сдал увесистый чемодан служащему аэропорта Форнебю, получил посадочный талон и отправился проходить таможенный контроль с ручной кладью в виде фотоаппарата и кейса.

Ни то, ни другое не заинтересовало таможенников, и в новеньком паспорте Одда Кристиана Гюлльхауга появился фиолетовый выездной штамп.

Цель поездки?

Двухмесячные курсы медбратьев в лондонском госпитале Ламбет.

Счастливого пути!

Бутылка «Гленфиддиш Пьюре Малт» в магазине duty-free. Английская речь.

Двадцатиминутное ожидание на скамье.

Он протер очки, насвистывая мелодию из «Летучей мыши» и поглядывая на табло. Рейс SK-519, отправление в 9.40.

В прошлом оставалось отшельничество. Пребывание на Свартнаккене ожесточило его. Не колеблясь, он застрелил незнакомого человека, в голове все время только одна цель — выполнить план.

Как будет с Анитой, — подумал он. Расскажет ли ей Кари? Нет. Она в жизни не признается, что он в добром здравии.

Кари удовольствуется зализыванием ран и проклятиями в его адрес всю оставшуюся жизнь.

Когда он устроится и почувствует себя в безопасности, он станет посылать Аните анонимные подарки из заграницы. Тогда она догадается, что это мать во всем виновата, что только таким отчаянным кульбитом мог он выдраться на свободу. Что он совершил нечто, важное не только для него. Для многих, возможно.

В этот раз на умствования Мортена Мартенса возразить некому.

На посадку, пожалуйста!

Вместе с другими пассажирами человек в сером пальто поднялся в самолет компании САС.

Исключительно милые люди летели этим рейсом. Никто не косился в его сторону, не высмеивал его. Этого только не хватало, подумал он и постучал пальцами по черному чемоданчику.

План удался.

Когда самолет устремился навстречу облакам и звездам, какой-то юнец, впервые летевший в туманный Альбион, крикнул в избытке чувств.

— Англия, вот и я!

Именно, — подумал старший печатник Мортен Мартенс.

ФРЕЙЯАВИС №11, ноябрь 1980

РАДИОСТАНЦИЯ НА ФРЕЙЕ?

Предполагается построить радиостанцию для определения местонахождения танкеров и нефтяных платформ В связи с разработкой этого проекта представитель Конгсбергского военного завода Туре Юхансен объехал побережье от Викны до Фрейи. Кроме собственно мачт планируется построить также здание порядка 30х50 кв. м. Юхансен уже обследовал Фрейю с целью найти полигон удовлетворяющий требованиям которые предъявляют разработчики проекта. Какое именно место будет выбрано для размещения станции пока не известно, но район Хамбюргланда, недалеко от Титрана показался Юхансену «интересным».

Ф. Скаген

Свободное падение

Деньги — не проблема,

когда их у вас действительно много. Именно так думал норвежец, пассажир, летевший самолетом авиакомпании SAS в Лондон в последнее воскресенье 1982 года. Естественная мысль для человека, у которого никогда не было денег. Зато сейчас чемоданчик был забит ими до отказа.

Только когда самолет стал заходить на посадку, до норвежца дошло, что ему страшно повезло — никто не стал проверять его ручной багаж в Осло.

А как будет в Лондоне?

Ему посчастливилось в очередной раз — скандинавов редко останавливали на английской таможне. Чиновник лишь взглянул на него и поставил в паспорте жирный черный штемпель: IMMIGRATION OFFICER 28 FL-8 1982 GATWICK. Что означало разрешение оставаться в Великобритании шесть месяцев.

— Направляетесь на курсы в Ламбет Хоспитал, сэр?

— Да.

— В документах на въезд в страну не указан точный адрес проживания. Предполагаете остановиться при больнице?

— Пока еще не решил.

— Будьте добры, как только определитесь с этим, сообщите в бюро по делам иммигрантов.

— Да-да, разумеется.

Получив обратно свой паспорт, норвежец подхватил атташе-кейс и пластиковый пакет, проследовал в багажный зал к движущейся ленте, по которой к пассажирам уже начали поступать их вещи, и принялся ждать вместе с остальными. Почесав бороду, он сунул руку в карман своего серого пыльника, извлек оттуда трубку, привычным движением раскурил ее. Часы на стене показывали 10:55. Он усмехнулся и перевел свои наручные часы на час назад. Отныне для него наступает «гринвичское время», по крайне мере, на несколько месяцев. А потом… может, Швейцария, а может, и Италия. Или какой-нибудь солнечный островок в Адриатике. Деньги позволяли свободно распоряжаться будущим.

Деньги.

Да, успех вскружил ему голову. Наконец-то он сумел это провернуть. Мечты воплотились в реальность. Не слишком ли это заметно по нему? Да нет, видимо, пока он не начнет приплясывать или вопить от радости, никто ничего не заподозрит. Секрет его останется при нем. Среди прочих в аэропорту он выглядел самым обычным пассажиром, бородатым, в очках, с неизменным портфельчиком делового человека в руке. Кроме того, в данный момент все взгляды были прикованы к ленте транспортера, по которой плыли вещи.

Норвежец уже почти забыл, как выглядит этот большой дорожный чемодан. Да и неудивительно: ему-то он принадлежал менее восемнадцати часов. Чемодан был из той машины, которую он украл накануне. Большая часть вещей в нем также была не его, однако норвежец рассудил, что у человека, приезжающего на несколько месяцев в Лондон, багажа должно быть больше, чем один какой-то там атташе-кейс. На мгновение его вновь охватило волнение: он подумал о том, что могло бы произойти несколькими часами раньше, потребуй они там в Форнебю, чтобы он открыл кейс! Поначалу он собирался положить деньги в большой чемодан, однако какое-то чувство бесшабашной удали (или же наоборот — страх хотя бы на мгновение расстаться с ними) заставило его отказаться от этой мысли.

Никто, похоже, не думал заявлять свои права на объемистый темно-коричневый чемодан, плывущий по ленте транспортера, и тут до него наконец-то дошло, что это его багаж. Подхватив чемодан, он поспешил к выходу, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что начинается новая жизнь. Не так-то просто сразу перестроиться. Перелет длился менее двух часов, и страхи предыдущего дня еще не успели рассеяться. Однако звуки английской речи, звучащей вокруг, действовали на него успокаивающе. Как и таблички с надписями на английском. Приятно было сознавать, что за тобой никто не гонится, никто даже не подозревает, где ты находишься. Ведь в сущности никому не известно, что он по-прежнему существует. В Норвегии думают, будто он покончил счеты с жизнью. Господи, как же до смешного легко оказалось провести их всех!

Может, потратиться и взять такси до Лондона? Для афериста его масштаба это было бы самым подобающим. Денег-то у него теперь — куры не клюют.

И тут он снова ощутил прилив страха. Так-то оно так, деньги принадлежат ему, все до последней бумажки. Но что, если разменять их окажется труднее, чем он предполагает? Что, если… Норвежец даже поежился. Ведь не станет же он отрицать, что у всей этой кучи купюр в чемоданчике есть один минус, крохотный, однако вполне достаточный, чтобы превратить кажущийся успех в полное поражение. А именно — все банкноты были фальшивыми.

Он колебался, прекрасно понимая, что следует придерживаться первоначально избранного плана: избегать каких-либо серьезных трат до тех пор, пока не представится случай отделаться разом от сравнительно крупной партии купюр. Однако, с другой стороны, определенная — пусть минимальная — сумма наличных ему все равно необходима — к примеру, хотя бы для того, чтобы добраться до Лондона. Взгляд его скользнул по широкому коридору. «Банк Бэркли». С учетом интересов пассажиров, желающих обменять валюту, этот его филиал работал и по воскресным дням. Норвежец направился к окошечку и обменял все имевшиеся у него норвежские деньги — около тысячи крон.

Такси из Гатвика он брать не стал, равно как отверг и возможность добраться до Лондона автобусом. Всему этому он предпочел поезд, правда, сам удивляясь своему выбору. Что это, бессознательная попытка замести следы? Но от кого? Теперь это было просто-напросто смешно. Ведь никто его больше не преследует. Он попытался взглянуть на себя со стороны — нет ли во внешности чего-либо такого, что позволит окружающим угадать в нем норвежца? Определенно, следовало выяснить, как именно он выглядит. Не смогут ли попутчики — отец с дочерью — понять, что их сосед по купе — аферист высокого полета? Девочка сидела, прижавшись носом к окну, мужчина читал книгу. Сам же он норвежец — посасывал трубку, всем своим видом демонстрируя полную безмятежность. Сейчас бы ему самое время наслаждаться свободой, добытой такой дорогой ценой, однако чувства легкой эйфории, которое он испытывал в самолете, теперь как не бывало. Жуткое воспоминание, от которого ему удалось было на какое-то время отделаться, возникло снова и грозило теперь разрушить маску спокойного благодушия. Он взглянул в окно; дождь барабанил по стеклу, и капли, стекая, оставляли ровные косые полосы. Мимо проносились блеклые, по-зимнему серые поля, чередуясь со скоплениями небольших домиков. Суррэй. Чувствуется приближение города. Девочка напоминала ему Аниту; такой она была несколько лет назад. Интересно, что она, Анита, сейчас думает об отце? Неужели, как и все, считает его неудачником, беднягой, покончившим с собой? Он даже вздрогнул, когда девочка заговорила — разумеется, по-английски. Несколько ничего не значащих фраз о поезде, промчавшемся навстречу. Однако они вернули его к действительности, и, как ни странно, он вновь ощутил прилив некоего победного чувства.

В толчее и сутолоке вокзала Виктории он был одним из многих пассажиров. Прекрасно, это ему вполне подходило. Он и не собирался чем-то выделяться. Проходя мимо заведения, в котором он около пяти месяцев назад выправил себе удостоверение личности, он слегка замедлил шаг. Удивительно, но ничего здесь не изменилось. Казалось, он побывал тут только вчера. То удостоверение — английского гражданина Питера Кокрейна — лежало сейчас у него в бумажнике.

Он вошел в телефонную будку, отыскал в справочнике номер подходящей гостиницы и опустил в автомат десять пенсов. Одноместный номер? Да-да, конечно, он может въехать прямо сейчас.

Сидя удобно вытянув ноги на заднем сидении черного лимузина — лондонского такси, везущего его к месту будущего проживания, норвежец снова почувствовал прилив уверенности. Отныне он сам будет определять все последующие ходы. Деньги откроют перед ним все двери. Автомобиль описал широкую дугу вокруг Гайд Парка и свернул к северу на Парк Лейн. Шофер не обратил никакого внимания на радостную улыбку, появившуюся на лице пассажира при виде начинающихся распускаться на лужайках крокусов. Марбл Арк. Первая половина дня, воскресенье. Довольно много транспорта. Знакомые автобусы. От всего этого прямо ком к горлу подкатывает. Оксфорд стрит. Орчард стрит. Такси еще раз повернуло и остановилось. Выйдя из машины, норвежец протянул водителю через окно три фунта. Сдачу оставьте себе. «Thank you very much includ, sir!»[10]

Просто даже не верится. Он снова в Лондоне. На этот раз в отеле «Сэлфридж», точнее, «The Selfridge Hotel». С проживанием во второразрядных гостиницах отныне покончено. Элегантный вестибюль. Безукоризненное обслуживание предупредительного портье, который взял его паспорт, чтобы без ошибок переписать имя в регистрационную карточку. Там было указано: «Одд Кристиан Гюлльхауг, 19.VI.1941, Трондхейм, Норвегия». К счастью, слово «sukepasser»[11] портье ничего не говорит.

«К тому же, ты даже и не подозреваешь, что это вовсе не мое имя, — с тайным удовлетворением думал новый постоялец. — Мой школьный приятель, старина Одд Кристиан, сейчас в Трондхейме, надежно заперт в психиатрической лечебнице. Уж он-то никогда теперь не станет претендовать на загранпаспорт. А здорово я все же тогда сообразил прихватить его удостоверение личности. Да уж, знал бы ты, что настоящее мое имя — Мортен Мартенс, фальшивомонетчик экстракласса! А любезные соотечественники считают меня мертвым…»

— Надолго рассчитываете остановиться у нас, сэр?

— Для начала, скажем, на неделю.

— Прекрасно, однако, большая просьба: как только определитесь поточнее, сообщите нам.

— Разумеется.

— 409 номер, сэр. Коридорный отнесет ваши вещи и покажет, где это.

— И сколько это будет стоить?

— Сорок восемь фунтов, сэр.

— Могу ли я внести задаток завтра?

— Да-да, конечно, сэр. Желаю приятно у нас отдохнуть.

Ковер в скоростном лифте был синего цвета. «Словно на небеса возносишься», — не без иронии подумал норвежец. Некое преддверие рая. Широкий коридор, освещаемый мягким светом бра. Никаких тебе идиотских рисунков на стенах или вытертых до дыр ковриков. Услужливый коридорный в форменной одежде. Большая комната окнами на Орчард стрит. Удобная кровать, стол, два глубоких кресла. Встроенный бар-холодильник с готовыми кубиками льда и ведерком для шампанского (само шампанское, правда, отсутствует). Коридорный внес багаж и склонился над термостатом кондиционера.

— Достаточно тепло, сэр?

— Excellent[12].

Норвежцу действительно здесь нравилось. Давно уже он не испытывал такого удовольствия. Приняв с поклоном фунтовую бумажку, коридорный осторожно прикрыл за собой дверь. Новый постоялец вынул из пластикового пакета бутылку беспошлинного шотландского виски, купленного еще в аэропорту Форнебю, и поставил ее в бар. Затем стащил с себя серый пыльник и повесил в гардероб. Улыбнулся своему отражению в зеркале, потом скривил губы и придал лицу унылое выражение. Пока еще нужно играть свою роль. А все же здорово придумано — Одд Кристиан Гюлльхауг, санитар! Это он-то, который даже не знает, где расположен Ламбет Хоспитал.

Проверив, заперта ли дверь, он начал снимать зеленый костюм, небрежно бросая его детали на спинку кресла. Будем надеяться, в украденном чемодане найдется что-нибудь подходящее на сегодня. А завтра он обновит гардероб. С этими мыслями норвежец проследовал в роскошную ванную. Снял очки, аккуратно положил их на полочку. Он и без них прекрасно видел — стекла были простые. Осторожно потянул за краешек бороды и одним движением освободился от нее. Откинул волосы со лба, вынул изо рта резиновые подушечки, и щеки снова приобрели свою нормальную форму — стали почти впалыми. Из зеркала на него смотрел теперь совсем другой человек — Мортен Мартенс, бывший печатник, а ныне — опытный конспиратор.

Он хорошенько намылился и минуту спустя уже нежился под горячим душем, насвистывая мотивчик, в котором не лишенное музыкального слуха ухо без труда узнало бы арию из «Летучей мыши». С удовольствием растершись мохнатым полотенцем, Мортен голышом прошлепал в номер, немного походил, остывая, затем положил на столик атташе-кейс и раскрыл его.

Снова по всему телу разлилось это великолепное ощущение. Вот они, эти ровные пачки десятифунтовых купюр — его пачки, — уложенные аккуратными рядами. Результат нескольких месяцев напряженной филигранной типографской работы. Всего — 196 800 фунтов стерлингов.

Он не стал ласково гладить купюры, ни тем более разбрасывать их наподобие конфетти. Вместо этого он направился к бару, распечатал бутылку, насыпал в стакан льда и плеснул туда виски. Затем, повернувшись к груде денег, медленно поднес стакан к губам.

— Твое здоровье, Мортен. Это твой день.

А что, разве не так? Уж это-то он может себе позволить. Одним глотком он отхлебнул половину содержимого, не в силах оторвать глаз от раскрытого чемоданчика.

Деньги практически ничем не отличались от настоящих. Он знал, что лишь самый тщательный анализ экспертов Английского Банка может выявить подделку. Хотя и им придется изрядно попотеть, доказывая это. Так что, он вполне мог постепенно по мере надобности расплачиваться ими. И все же рисковать не хотелось. К примеру, детектор валюты мог определить, что металлическая защитная полоска на купюрах ненастоящая. Нет, пожалуй, все же следует составить список всех банков и почтовых контор и отметить их на карте Лондона. А затем провести молниеносную операцию по размену. Ведь рано или поздно какому-нибудь въедливому служащему может придти в голову проверить банкноты потщательнее.

Однако с этим можно не торопиться. Сперва нужно хорошенько здесь освоиться, изучить условия жизни, чтобы избежать каких-либо случайностей. Он все предусмотрел и заранее подготовился к такой ситуации, когда на первых порах будет ощущаться некоторый недостаток в деньгах. Разумеется, он обо всем позаботился — именно это неотъемлемое качество, присущее лишь профессионалам, отличало Мортена от заурядного преступника.

Из кармана пиджака он достал бумажник. Что-то около семидесяти пяти фунтов. Однако там лежало еще и удостоверение личности на имя Питера Кокрейна. С фотографии на него смотрело не просто похожее на Одда Кристиана Гуллхауга лицо, а тот же самый человек. Те же очки, та же бородка. Дальновидный мистер Кокрейн имел счет в международном банке с филиалом в Лондоне. По меньшей мере 37 422 швейцарских франка. С сентября на них, разумеется, набежали проценты. Это были те деньги, которые он прошлым летом выманил у сердобольных норвежцев, думающих, что они помогают нуждающимся в Польше. Нет, с разменом фальшивых купюр можно было не торопиться. Если вести такой образ жизни, какой он для себя наметил, денег на счете должно хватить как минимум на год. Завтра же Питер Кокрейн побывает на Фенчерч стрит и снимет определенную сумму. Несколько веселых денечков на акклиматизацию в этой столице мира, а затем следует вплотную заняться реализацией своих планов: подыскать приличное жилье (может быть, в Челси, а может, в Харроу?), завести необходимые знакомства. Разгульная жизнь ему, разумеется, ни к чему. Единственное, чего ему хотелось бы, — это добиться более или менее устойчивого положения, обеспечить себе все то, чего он был лишен в течение пятнадцати лет неудачной супружеской жизни.

Он допил виски. Брошенный в зеркало взгляд напомнил ему, что он все еще стоит абсолютно голый. В большом чемодане нашлось чистое белье, рубашка, брюки и свитер. Они пришлись в пору — габариты прежнего владельца, к счастью, совпадали с его собственными. Он с удовольствием оделся. Хозяин уже не сможет потребовать их назад.

Хозяин чемодана

менее суток назад вдруг неожиданно появился откуда-то, грозя испортить всю тонкую игру. Мортен и сейчас еще пытался оттолкнуть от себя ужасную правду, отказывался вспоминать те страшные минуты, когда решалась его судьба. Господи Боже, неужели же это он, Мортен Мартенс, вырвал из рук незнакомца пистолет, направил в лоб и вышиб из него дух?

Когда пальцы его коснулись серой, с вороненым отливом вещицы, лежащей на дне чемодана, все тело пронзила нервная дрожь. Какого черта он взял с собой этот пистолет? Неужели рассчитывал, что он может еще понадобиться, например, в такой же ситуации, как вчера?

Оружие было тяжелым и холодило руку. Словно саму смерть держишь. Бесполезно отрицать, что он действительно стрелял. Но значит ли это, что теперь он убийца? Да нет же, нет. Нельзя забывать, что сделал он это, обороняясь. В те жуткие секунды решался вопрос жизни и смерти. Или незнакомец, или он, Мортен Мартенс! Труп они с Кари кинули в море. А потом он уехал, оставив ее с пустыми руками. Прежняя жена не представляла теперь никакой опасности, ибо была его соучастницей. Ведь это именно Кари крикнула ему: «Стреляй!»

Дрожащими пальцами он извлек обойму. Шестизарядный. Однако теперь патронов оставалось всего пять. Надо бы как можно скорее избавиться от оружия. Лишь тогда можно будет хотя бы попытаться забыть, что теперь у него на совести жизнь человека. Нет, этого никогда больше не должно повториться. И это он, который едва знает, где у пистолета предохранитель! Счастье еще, что он тогда, чисто машинально взяв с собой оружие в Англию, сунул его в чемодан.

На рукоятке были видны следы напильника: вероятно, уничтожали фабричное клеймо и номер. Вероятно, незнакомец был каким-то скрывающимся головорезом, живущим по подложным документам. На свою беду он встретился со специалистом по подлогам более крупного масштаба, встал у него на пути… и проиграл. А тот, в свою очередь, трясется как в лихорадке в своем гостиничном номере.

«Нет, от пистолета необходимо во что бы то ни стало избавиться, — решил Мортен. — Не хватало мне попасться еще и на этом».

Еще виски.

Хорошо, что и офсетные платы он догадался положить в большой чемодан, а то автомат на контроле в аэропорту мог бы и сработать. И снова он вынужден был сознаться, что в этом ему просто повезло. Прямо-таки какое-то сверхъестественное везение. Однако разве он не заслужил этого, поставив на карту все ради воплощения своей мечты? Офсетные платы были своего рода страховкой. Если уже напечатанных фунтовых бумажек на всю жизнь не хватит, всегда можно будет изготовить сколько угодно еще.

Что ж, вроде бы все пока складывается хорошо, Мортен. Даже чертовски хорошо.

Он снова сделал глоток и улыбнулся. Дрожь исчезла. В какой-то момент он почувствовал было себя в состоянии близком к состоянию свободного падения. Однако груда денег благополучно спустила его с разверзшихся небес на английскую землю. Ничего, через несколько минут он снова наденет свой камуфляж, и повару ресторана «Сэлфриджа» придется пустить в ход все свое искусство, чтобы «торжественный обед в честь победителя» удался на славу!

Не всегда

в этом мире все идет так, как хотелось бы. Даже самый хитроумный и прекрасно продуманный план может сорваться из-за непредвиденного стечения обстоятельств. Опасность, как правило, приходит с той стороны, откуда ее меньше всего ожидаешь, и провал подстерегает именно тогда, когда покидаешь свое убежище в полной уверенности, что наконец-то можешь насладиться покоем и погреться на солнышке.

В случае с Мортеном Мартенсом первые признаки надвигающейся опасности появились через несколько месяцев после его бегства. Вообще-то полиции потребовалось не так уж много времени, чтобы установить, что самоубийство его было инсценировкой и слухи о гибели Мартенса — столь тщательно им спланированной, — как говорится, значительно преувеличены. А полностью весь трюк вскрылся — как это часто бывает в работе полиции — благодаря, с одной стороны, основательно проведенному следствию, а с другой стороны, чисто случайному стечению обстоятельств. Игра случая, но отправным фактором, подкрепившим подозрения старшего инспектора Кристиана Рённеса, явилось другое самоубийство. Действительно, кто бы мог предположить, что настоящий Одд Кристиан Гюлльхауг в буквальном смысле начнет биться головой о стену?

Случилось это 9 апреля 1982 года — в страстную пятницу, — однако его, в отличие от известного библейского персонажа, вернуть к жизни так и не удалось. Пациент трённелагской психиатрической лечебницы Гюлльхауг положил конец своему двадцатилетнему затворничеству в четырех стенах. Никто не мог с уверенностью сказать, что именно заставило этого психически неустойчивого, вечно пребывающего в подавленном настроении человека размозжить себе череп о стену. Его случай был одним из многих, где врачи уже отчаялись что-либо поделать, и потому санитары не так сильно удивились, обнаружив его плавающим в луже собственной крови. До этого Гуллхауга некоторое время содержали в комнате, обитой мягким войлоком, но когда появились признаки улучшения, его выпустили оттуда и даже стали понемногу приобщать к полезному труду в лечебных целях. Чей-то промах? Однако едва ли стоит кого-то обвинять, будто он мог догадаться, что именно творится в этой больной душе. Для самого же пациента такой исход, по-видимому, оказался единственно возможным способом положить конец всем своим мукам.

Была вызвана полиция; инспекторы Френген и Андерсен произвели осмотр места происшествия и сняли несколько коротких допросов. Ничего подозрительного. Спустя четыре дня тело покойного кремировали, а урну с прахом захоронили 16 апреля. Близких родственников у Гюлльхауга не было, и на траурной церемонии присутствовали лишь представители от эстмаркского отделения лечебницы да сотрудники похоронного бюро. Из друзей не пришел никто; ни один из прежних однокашников не явился сказать последнее «прости» этому бедняге, чьи мозговые извилины оказались сконструированы каким-то неправильным образом. Разумеется, не было напечатано никаких некрологов, вообще ничего, за исключением свидетельства о смерти. Ну и, конечно, соблюдены разные прочие скучные формальности.

Например, были предприняты необходимые шаги, чтобы исключить имя Гюлльхауга из списков живущих. Для этого составили соответствующие документы, другие же, наоборот, аннулировали. Однако, в архиве паспортного отдела полицейского управления Трондхейма ничего подобного не сделали. Вот если бы кто-то из заинтересованных лиц доставил туда паспорт усопшего, тогда — другое дело, сами же они не обязаны обо всем заботиться.

Таким образом, улики, в которых так нуждался Кристиан Рённес, все время находились под рукой, однако прошло несколько месяцев, прежде чем они оказались, наконец, у него на столе.

Все сведения о Мортене Мартенсе были собраны у старшего инспектора в папке, помеченной С-276. Предыдущим летом Мартенс присвоил себе сто тридцать тысяч крон под видом сбора денег для бедствующих поляков. Первые подозрения, что деньги использованы отнюдь не по назначению, появились у полиции перед Рождеством, но тогда еще никто не догадывался, кем проведена эта хитроумная акция. Расследование возглавил сам Рённес, и оно закончилось тем, что 15 февраля Мартенс бесследно исчез. Хотя нет, почему же бесследно? В квартире его было найдено прощальное письмо, а машину полиция обнаружила в Братере. Создавалось впечатление, будто бы в состоянии глубочайшей депрессии, под влиянием супружеских неурядиц, Мартенс покончил с собой, бросившись в море. Впрочем, Рённес подозревал, что тот просто-напросто насмерть перепугался, почувствовав, что полиция вот-вот вскроет обстоятельства аферы со сбором средств. Да и, к тому же, тело не было найдено, и старший инспектор укрепился в мысли, что Мартенс сбежал за границу.

Правда, получить подтверждение этому оказалось довольно сложно. Паспорт «покойного» остался в его квартире, правда, это могло быть заранее спланированным трюком. Из паспорта следовало, что осенью 1981 года Мартенс побывал в Англии. Быть может, он уже тогда захватил с собой деньги, полученные в результате «польской аферы», и положил их в банк на свое имя, чтобы иметь средства к тому времени, когда задумает окончательно сбежать?

Рассуждения Рённеса оказались на удивление правильными, но при этом он даже и не подозревал, что Мартенс провернул гораздо более крупную операцию — напечатал огромное количество фальшивых десятифунтовых купюр.

Уверенность Рённеса в правильности собственной теории возрастала день ото дня. Разумеется, морское течение могло отнести труп довольно далеко, однако зачем человеку, задумавшему покончить жизнь самоубийством, туалетные принадлежности? Прощальное послание было вполне убедительным, но оно как-то плохо увязывалось с отсутствием в квартире зубной щетки и бритвенного прибора (в «домашнем архиве» среди прочих бумаг были найдены гарантийный талон и инструкция к новой, только что купленной бритве). Бывшая жена Мартенса, Кари Ларсен, находившаяся с ним в разводе, подтвердила, что борода у него росла быстро. Она не отрицала, что бывший муж всегда проявлял живой интерес к Англии, однако считала, что в основном интерес этот ограничен футболом. Тем не менее, литература в книжном шкафу Мартенса свидетельствовала о более широком диапазоне его увлечений, а владелец типографии, где до последнего времени трудился «покойный», отметил прекрасное знание бывшим лучшим печатником английского языка.

«Польская афера» свидетельствовал о чрезвычайной ловкости Мартенса и его высокой квалификации как печатника. Оказывается, он изготовил прекрасного качества брошюры, помогавшие ему выманивать деньги у доверчивых простаков; кроме того, в его квартире было найдено большое количество эскизов и набросков, говоривших о том, что им задуманы еще и прочие махинации. По-видимому, для подобной личности не составляло особого труда изготовить себе новый, и вполне достоверный паспорт.

Норвежская полиция не следит, кто из норвежцев в тот или иной момент находится за рубежом и где именно. Поэтому Рённес решил обратиться за помощью к английской иммиграционной службе. Отправив запрос по служебным каналам, он уже через несколько дней получил список норвежцев, въехавших в Англию в течение недели после пятнадцатого февраля. Список получился таким длинным, что проверка потребовала значительного времени, и лишь в мае удалось получить полное подтверждение, что никто из указанных в нем лиц не въехал в Великобританию под чужим именем. Так что, если Мартенс действительно не умер, он с таким же успехом мог оказаться где-нибудь в Нордфьорде или в Танзании, как и в Англии.

Но что, если он выждал с отъездом недельку-другую после своего трюка с исчезновением, опасаясь, как бы полиция не стала проверять всех выезжающих за границу? Эти мысли заставили Рённеса предпринять еще одну попытку, и он получил новый список от английской иммиграционной службы. Снова последовали проверки, но и здесь все оказалось в порядке.

За два дня до начала чемпионата мира по футболу в Испании старший инспектор попросил кое-кого из своих коллег взглянуть на список еще раз. В нем крестиками были отмечены лица, до сих пор остававшиеся в Англии и те, кто выехал туда из Трённелага.

— Фамилия Гюлльхауг кажется мне знакомой, — вдруг объявил инспектор Френген.

— В его въездных документах указано, что он собирался на курсы в лондонский Ламбет Хоспитал. Работает санитаром в Эстмарке.

— Постой-ка, Кристиан. Весной я как раз был в Эстмарке и вел следствие по делу о самоубийстве одного психа из тамошней лечебницы. Пациента звали Одд Кристиан Гюлльхауг. Жутковатое было зрелище, вот почему я хорошо запомнил фамилию этого бедняги.

— Странно, если бы у них оказался еще и санитар, носящий точно такое же имя, — пробормотал Рённес, сам еще не веря в свою удачу. — Тем не менее, нужно проверить.

Он позвонил в клинику и поговорил с одним из лечащих врачей. Тот подтвердил, что Гюлльхауг действительно был найден мертвым пару месяцев назад. Есть ли у них санитар с точно таким же именем? Нет. Могло ли случиться, чтобы Гюлльхауг выехал за границу в конце февраля? Абсолютно исключено. Этот больной за двадцать лет ни разу не покидал стен клиники — он был абсолютно не в состоянии сам себя обслуживать.

Вот таким-то образом и вышло, что документы из паспортного стола оказались наконец у старшего инспектора Рённеса. Ходатайство Гюлльхауга о выдаче ему паспорта для выезда за рубеж было удовлетворено двадцать шестого января. Местом своей работы он указал эстмаркское отделение психиатрической клиники в Треннелаге. В графе «должность» было записано «санитар», что совсем уже не соответствовало действительности. В деле присутствовала отметка работника паспортного стола, что в качестве документа, удостоверяющего личность, была предъявлена метрика.

Рённес понял, что столкнулся с ловким мошенником. Бросив взгляд на фотографию, приложенную к документам, он едва не подскочил на стуле. В возбуждении старший инспектор не сдержался и треснул кулаком по столу.

— Вот ведь дьявол!

Тем не менее, на всякий случай, он все же сравнил карточку на документах с имевшимися в деле Мартенса. Хотя лицо человека на фотографии было полнее, а также несмотря на наличие бороды и очков, у старшего инспектора не осталось и тени сомнений: это был один и тот же человек — Мортен Мартенс.

В компьютерах бюро путешествий и авиакомпании было зафиксировано, что некий мистер Гюлльхауг вылетел из Форнебю в Лондон самолетом SAS 28 февраля в 9:40 (рейс SK-519). И не возвращался. Где скрывался Мартенс на протяжении двух недель перед отбытием в Лондон, оставалось загадкой; очевидно, он выждал с отъездом некоторое время, чтобы путешествие Гюлльхауга не могло быть увязано с его собственным исчезновением. И снова мысли Рённеса подтвердились, однако, как он ничего не знал об изготовлении фальшивых банкнот, так и не догадывался о том, что Мартенс прятался все это время на острове Фрейя, где к тому же вынужден был застрелить человека, вставшего у него на пути.

В течение дня было установлено, что подпись покойного Гюлльхауга не имеет ничего общего с подписью на ходатайстве о выдаче паспорта. Выяснилось также, что Мартенс и Гюлльхауг учились в одном классе, и потому Мартенс должен был знать, что его приятель не в состоянии обращаться с ходатайствами подобного рода. Тот факт, что оба были ровесники и при рождении их крестил один и тот же священник, существенно облегчило Мартенсу задачу: он с легкостью подделал метрику, а в паспорте указал дату рождения настоящего Гюлльхауга.

Далее старший инспектор переговорил с бывшей женой Мартенса. Кари Ларсен торжественно поклялась, что не имеет ни малейших оснований считать, будто Мортен все еще жив. При этом в глазах ее блеснул какой-то злобный огонек, однако никаких выводов из этого Рённес сделать не сумел. Зачем, спрашивается, разведенной женщине лгать, выгораживая своего бывшего мужа, с которым она, по всей видимости, не ладила? Никаких сведений не удалось получить и от его дочери-подростка Аниты, живущей в настоящее время в чужой семье, однако, по мере беседы, Рённес увидел, как в тазах девочки постепенно загорается надежда когда-нибудь вновь увидеть отца. Как можно деликатнее полицейский попытался рассказать ей, в чем именно его подозревают; после окончания этого разговора он чувствовал себя последним подлецом.

Через Осло инспектору удалось связаться с Департаментом Уголовного Розыска Нового Скотленд Ярда. Обратный телекс из ДУРа пришел в понедельник 14 июня, в тот день, когда баталии футбольного первенства мира были уже в полном разгаре. Иммиграционным властям Гюлльхауг сообщил, что не знает, удастся ли ему устроиться на жительство при Ламбет Хоспитал. Спустя три дня после приезда он позвонил в иммиграционную службу и сказал, что пока с ним можно будет связаться, отправив письмо до востребования. Из Ламбет Хоспитал в ответ на соответствующий запрос сообщили, что в последние двенадцать месяцев там не было организовано никаких курсов для санитаров. Компьютерная проверка списков лиц, проживающих в лондонских гостиницах, показала, что Одд Кристиан Гюлльхауг останавливался в отеле «Сэлфридж» с 28 февраля по 9 марта. После этой даты никаких следов пребывания данного лица в Лондоне зафиксировано не было. Ничего, кроме почтового адреса до востребования. Дур может продолжить проверку и даже, по желанию норвежской стороны, объявить розыск по всей стране.

Норвежская сторона такое желание изъявила. Рённес отправил в Англию фотографии Мартенса как с бородой и очками, так и без них, а также приложил краткую справку о том, в чем он подозревается.

Сидя за своим столом и попивая кофе из бумажного стаканчика, Рённес задумался о том, что Мортен Мартенс даже не догадывается о начале розыска. В общем-то факт этот сулил некоторые перспективы, если, разумеется, ловкач снова не сменил фамилию или же вовсе не покинул страну.

По дороге домой в тот понедельник старший инспектор думал больше об Испании, чем об Англии. Кристиан Рённес был завзятым футбольным болельщиком и откровенно радовался, что успевает как раз к началу трансляции второго футбольного матча. Однако, наблюдая за тем, как Польша и Италия все никак не могут выяснить отношения, он вдруг был поражен неожиданно возникшей посторонней мыслью: Мартенс исчез как раз в канун лыжного чемпионата мира. Быть может теперь, в разгар футбольного мирового первенства, он объявится снова?

Вполне вероятно, что Мартенс в данный момент, как и он сам, сидит перед телеэкраном, лелея надежду, что какая-нибудь из команд наконец-то откроет счет.

Норвежец в Лондоне

действительно сидел в данный момент перед телевизионным экраном, однако перипетии футбольных баталий не слишком его занимали. Хоть и были все основания, чтобы позволить себе расслабиться, все же неприятные мысли нет-нет, а лезли в голову. Отвернувшись от телевизора, он окинул взглядом комнату. В общем-то, все складывалось так, как он и рассчитывал. Так чем же, собственно, он недоволен?

Квартира была ему по вкусу; скупая обстановка как бы подчеркивала общее впечатление изысканности и элегантности. Белоснежные паласы и гардины. Небольшие лампы в обрамлении голубых стеклянных абажуров. Софа и кресла с обивкой под цвет красноватого песка пустыни. Небольшая однокомнатная квартирка на четвертом этаже стоила уйму денег — 250 фунтов в месяц, — но что вы хотите? — это же был фешенебельный Вест Кенсингтон. Район этот он выбрал сознательно, ибо всеми силами стремился слиться с тем обществом, члены которого привыкли селиться именно здесь. Однако пока ему это все еще не удалось.

Бессмысленно отрицать, что он чувствовал себя здесь неким инородным телом. Прошло уже три месяца с тех пор, как он покинул гостиницу, рассчитывая, что квартира с мебелью в Эрдли Кресент поможет ему продвинуться к достижению намеченной цели. Прельщенный элегантным дугообразным фасадом дома, он решил, что поселиться здесь, еще до того, как увидел эту тесную комнатушку. Представился он Питером Кокрейном, техническим консультантом процветающей типографской фирмы — уж в чем — в чем, а в данных вопросах его компетенция вряд ли могла вызвать сомнения. Хозяин квартиры, мистер Ларкинс, имел все основания быть довольным новым жильцом — еще бы, ведь тот беспрекословно выложил деньги вперед за полгода. Ларкинс был серьезным господином, работавшим в области строительства, весьма занятым и не задававшим лишних вопросов. Если мистер Кокрейн — который, кстати, провел большую часть своей жизни на континенте (отсюда и акцент) — намерен снять that diminutive flat[13], то он может въехать прямо сейчас.

Первые несколько дней Мортен наслаждался жизнью. В новых условиях он чувствовал себя великолепно, в полной безопасности. Прогуливаясь по улицам, он рассматривал витрины магазинов, заходил в закусочные и рестораны в Эрлс Корт, всем своим видом демонстрируя живейший интерес ко всем и вся. Самым главным для него сейчас было завязать контакты, проникнуть в здешнее общество, стать посвященным. Он даже выдумал историю Питера Кокрейна в расчете на тех, с кем ему предстоит знакомиться: родился в Бирмингеме, воспитывался и вырос за границей в Германии и Скандинавии. Лондон, с которым ему пришлось познакомиться только теперь, произвел на него весьма благоприятное впечатление. Вероятно, теперь он обоснуется здесь всерьез и надолго. Ему удалось скопить довольно значительную сумму денег, которой должно хватить на первое время. А между тем он будет потихоньку зондировать почву, оставаясь при этом открытым для любых интересных предложений.

История вроде бы была подходящей — звучало вполне убедительно и достаточно банально. Тут была лишь одна загвоздка — до сих пор он не встретил никого, кто захотел бы ее выслушать. Или, точнее, не сошелся ни с кем настолько, чтобы возникла необходимость ее рассказывать. Здесь, в Вест Кенсингтоне, люди предпочитали сохранять определенную дистанцию. Каким-то образом интуитивно угадывали в нем чужака.

Быть может, из-за того, что и сам он ощущал себя здесь чужим? Все свои сознательные годы Мортен страдал от неприятного ощущения, что он как-то выпадает из общей картины, ведет себя не так, как большинство окружающих, что есть в нем что-то такое, что заставляет людей шептаться у него за спиной. Кари называла это манией преследования. Типичным примером самой настоящей паранойи — недаром он с таким упорством стремился перебраться в Англию.

Чушь!

Мортен поднес к губам стакан с виски и снова взглянул на экран. Там бело-голубые — итальянцы — провели опасную контратаку, однако удар Грациани пришелся значительно выше ворот. «Нет, такой команде нечего и думать стать чемпионом», — решил он.

Может, следует посорить деньгами, показать, что он человек состоятельный? Может, тем самым он сумеет завоевать доступ туда, куда так хочет попасть? Что ж, чемодан по-прежнему полон. Он очутился почти в такой же ситуации, что и герой одной из сказок X.К. Андерсена, купеческий сын, у которого было полным-полно друзей из-за его несметного богатства. Когда же золотые подошли к концу, друзья моментально исчезли, словно мухи во время дождя. Тогда купеческий сын сел в пустой сундук и чудесным образом перенесся в Турцию во дворец султана. Там он начал рассказывать такие изумительные сказки, что султан пообещал выдать за него замуж свою дочь принцессу… Да нет, тут все не так просто. Мортен продолжал снимать деньги со счета на имя мистера Кокрейна и пока еще не выработал окончательного плана по размену почти двадцати тысяч фальшивых десятифунтовых купюр.

А может, просто чувствуется его принадлежность к другому классу? Может, по нему заметно, что он блефует, тщетно пытаясь удовлетворять всем требованиям данного общества? Или что-то не так в его английском костюме, который он столь тщательно подбирал? Наверное, не стоило выдавать себя за технического консультанта, нужно было выбрать что-нибудь более значительное. Или все это дело времени, и необходимо запастись элементарным терпением? Он побывал во многих пабах, но ни один из них не показался ему подходящим с точки зрения собиравшейся там публики. Из тех, с кем он встречался здесь, практически никто или лишь очень немногие относились к тому обществу, влиться в которое он мечтал. К редким исключениям относилась и его встреча в антикварном магазинчике с неким Брайаном Шримптон-Джонсом.

Когда этот холеный, безукоризненно одетый джентльмен лет пятидесяти пригласил его в свой клуб, Мортену показалось, что он наконец-то поймал жар-птицу. «Разумеется, — рассудил он, — в подобном районе клуб — единственное место, где можно завязать нужное знакомство». Тем не менее, первое же посещение клуба его разочаровало. Правда, Шримптон-Джонс представил его владельцу пивоваренного завода, а также члену палаты общин, однако, за исключением нескольких вежливых фраз, произнесенных сквозь едва раздвинутые губы, никто из них не обнаружил ни малейшего желания сойтись поближе с мистером Кокрейном. Сам же клуб оказался в точности таким, каким он его себе и представлял. Поданный обед был вкусен, красное вино — в меру охлажденное. После обеда все разошлись по прокуренным салонам, большинство сразу же спряталось за «Файненшл Таймс» или просто «Таймс». Сонная атмосфера навевала на Мортена жуткую скуку, к тому же оказалось, что от Брайана Шримптон-Джонса не приходится ждать ничего, кроме пустопорожней болтовни и беспричинного хихиканья. Его страстью были крикет и ловля бабочек, а как раз в этих классических дисциплинах познания Мортена равнялись нулю. По дороге домой Шримптон-Джонс в торжественных выражениях заверил гостя, что, если тот подольше проживет в Эрдли Кресент, то ему наверняка предложат стать членом этого уважаемого клуба. Мортен же про себя твердо решил, что подобное предложение он встретит вежливым отказом.

Может, всему виной его английский? Несмотря на врожденную способность к языкам, невозможно в одночасье в совершенстве овладеть английским: полностью освоить словарный запас, привыкнуть к точным, сжатым формулировкам, постичь все прочие скрытые нюансы. Иногда ему приходилось подыскивать слова, что было чертовски неприятно. Оказывается, вовсе недостаточно прочесть больше английских книг, чем обычный рядовой норвежец, или же просиживать часами перед телевизором, смотря программы из Англии. Если хочешь полностью англифицироваться, то обязан писать и разговаривать по-английски. Ежедневно разговаривать с людьми.

Хуже всего было то, что Мортен, как выяснилось, терпеть не мог просто болтать. Он по-прежнему страдал от невольного ощущения, что все как-то странно смотрят на него, если не прямо в лицо, то, по крайней мере, за спиной. Снова это отвратительное ощущение, от которого он, казалось, совсем уже было избавился, снова неосознанный страх, называемый Кари манией преследования. Утешало одно — он прекрасно сознавал, что вся эта паранойя не что иное, как плод его больной фантазии. Следовательно, с ней можно в итоге справиться.

Да и, в конце-то концов, на что ему, спрашивается, это общество? Ну, предположим, удастся все же проникнуть в круг «избранных». Неужели же он будет чувствовать себя своим в этой толпе снобов? Неужели стоит насиловать свой интеллект лишь для того, чтобы следовать всем этим условностям, над которыми он сам же в глубине души смеется?

Однако и просто туристом себя здесь чувствовать ему вовсе не хотелось. Первенство национальной футбольной лиги уже окончилось, правда, это его не особо расстраивало. Английский футбол не доставлял Мортену особого удовольствия: заставить себя стать поклонником одной из команд было выше его сил. Ведь подобного рода преданность подразумевает сопричастность, а как раз ее-то и не хватало новоиспеченному мистеру Кокрейну. Несколько раз он даже ловил себя на совсем уж абсурдной мысли, что ему недостает кого-то, перед кем можно излить душу — а именно, Кари.

Единственной женщиной, до сих пор побывавшей в его квартире, была некая Мэри Томпкинс, но и с ней его постигло разочарование. Она была тупа как черепаха, а в постели — сущее бревно (про себя он почему-то прозвал ее Мэри Поппинс). Вдобавок от нее оказал ось не так-то просто отделаться; он никак не мог донести до ее сознания, что между ними не может быть ничего общего. Единственным стремлением в жизни мисс Томпкинс были деньги. Ну это-то, предположим, он еще мог как-то понять, тем не менее деньги — еще не все. Он искренне сожалел, что не смог ее переделать, — ведь в сущности он чувствовал себя весьма и весьма одиноким.

Мортен поднялся, выключил телевизор и подошел к окну. Перед домом на улице остановился «роллс-ройс», и из него вышел важного вида господин, лицо которого выражало глубокое убеждение в собственной значимости. Не к такому ли идеалу он, Мортен, стремился? Стать одним из этих самодовольных, самоуверенных… Но ведь и у этого, важного, вполне могла вскрыться язва желудка.

Он вынужден был признать, что не хватает ему не только людей одного с ним круга, но и какого-то осмысленного занятия. В свое время он так и не обзавелся никаким мало-мальски подходящим хобби. Мечтая о свободе, он даже как-то не задумывался, чем, собственно, станет заниматься, достигнув ее. Были бы деньги, а там… Господи, да что же это такое творится, неужели же он дожил до того, что ему не хватает работы?! В таком случае зря он перебрался в Англию. В стране, где уровень безработицы достигает десяти процентов, шансы его невелики. Кроме всего прочего, и разрешения на работу здесь у него нет. Это, кстати, напомнило ему, что срок разрешения на пребывание в Англии, выданного Гюлльхаугу, истекает в конце августа. Возможно, конечно, ему удастся продлить его еще на шесть месяцев, но ведь до бесконечности так продолжаться не может. Рано или поздно Питеру Кокрейну придется добывать себе все необходимые документы; удостоверения личности с вокзала Виктории было явно не достаточно. Чтобы стать полноправным гражданином, ему следовало внедриться во всю социальную систему английского общества: подкупить какого-нибудь оператора компьютерной системы, чтобы он внес его имя и прочие данные в гражданский, страховой и разные другие регистры и так далее — то есть, образно говоря, вдохнул в него жизнь. Достать паспорт Кокрейну было бы делом вовсе не невозможным, как говаривал Фредерик Форсайт, однако даже это еще отнюдь не давало ему возможности автоматически стать полноправным гражданином Великобритании и занять устойчивое положение в обществе. Да и как выйти на тех, кто помог бы ему в этом? В детективных романах все выглядело относительно легко: если человек был попроще, он шел в Сохо или Уайтчепл, те же, кто вращался в высших кругах, обращались в Сити или по определенным адресам в Бэконсфилде.

Мортен отвернулся от окна, подошел к столу и со стуком поставил стакан. Он чувствовал, что ему не хватает свежего воздуха. Сидя здесь, ничего не придумаешь. Так — сначала надеваем очки и прилепляем бороду. Затем засовываем в рот резиновые подушечки. Дьявол, до каких же пор будет продолжаться этот маскарад?!

На улице уже были сумерки. Миновав Эрлз Корт Стейшн, он двинулся в направлении Кромвель Роуд. Стоял теплый июньский вечер; Мортен снял пиджак и перебросил его через плечо. В воздухе застыло какое-то странное ожидание; нечто подобное он испытывал в течение первых нескольких недель своего пребывания здесь. Ни тогда, ни теперь он так и не мог разобраться в природе этого явления; он чувствовал себя не участником реальных событий, а своего рода сторонним наблюдателем, зрителем.

В баре напротив музея Виктории и Альберта он выпил кружку пива. Потом медленно побрел в сторону Бромптон Роуд, несколько задержался, увидев симпатичную негритянку в огненно-красном платье, прочел плакат, пересекавший витрину магазинчика, торгующего литературой пацифистского содержания:

ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ В АРМИЮ. ВЫ СМОЖЕТЕ ВСТРЕТИТЬ ИНТЕРЕСНЫХ ЛЮДЕЙ — И УБИТЬ ИХ!

Убить. Он поежился.

Какого черта его вообще потянуло в Англию? Из-за того, что во время туристических поездок сюда кое-что показалось ему маняще-необычным? Не проще ли было устроиться где-нибудь в Средиземноморье, где власти гораздо либеральнее относятся к отсутствию необходимых бумаг? Может, для иностранных рабочих Великобритания и представлялась раем, тем не менее сами англичане на чем свет стоит проклинали Общий рынок, стремились к выходу из него, а многие — эмигрировали из страны.

Уже несколько дней он откладывал окончательное решение. Прекрасно понимал, что долго так продолжаться не может, но никакой альтернативы пока что не видел. Хорошо хоть за одно можно было не волноваться: его финансовое положение вполне позволяло ждать, пока представится благоприятный момент. Однако нестерпимо было постоянно ощущать страх, что норвежская полиция может каким-то образом выяснить истину и начать разыскивать его. Конечно, заманчиво было бы попытаться получить вид на жительство — а там и гражданство — в качестве Одда Кристиана Гюлльхауга. Но если сделать ставку на это, то следует покинуть Кенсингтон и никогда здесь больше не появляться — ведь тут его знают как Питера Кокрейна. Однако существовало одно «но» — а вдруг в той или иной норвежской инстанции случайно выяснится, что лицо, обращающееся с данным запросом, в настоящее время находится в психиатрической клинике в Трондхейме.

Сердце его от таких мыслей отчаянно забилось. Он свернул с Бромптон Роуд. Ладно, Мортен, успокойся. Не забывай, что для них ты уже давно умер. А мертвецу все нипочем.

А что, если случится невероятное, и Гюлльхауг вдруг возьмет да и умрет?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы окончательно придти в себя. Между тем он обнаружил, что находится на экзотической улочке под названием Бьючемп Плейс; здесь находились лучшие лондонские рестораны и закусочные. Забрел он сюда не случайно — бывал тут уже несколько раз и имел возможность по достоинству оценить отличное обслуживание и, в особенности, превосходное меню. Несмотря на баснословно высокие цены, волшебное искусство здешних поваров привлекало толпы гурманов. Публика тут собиралась разношерстная, вне всякой зависимости от возраста и рода занятий. Объединяло этих людей одно — все они были люди образованные. Ни тени снобизма, просто полное удовлетворение от своей жизни. Чувствовалось, что им удалось-таки найти свое место в жизни, реализовать таланты и занять достойное место в обществе. Господи, что бы он только ни отдал, чтобы стать одним из них!

Куда бы пойти: в «Паркес» или же в «Мэссейз Чоп Хаус»? Первое заведение отличалось элегантностью и изысканностью, во втором царила по-домашнему уютная атмосфера. Он было отправился во второе, однако все места там были заняты. Ничего не поделаешь, придется все же остановиться на «Паркес». Зайдя в туалет, он вынул из-за щек резиновые подушечки. В полутьме ресторана никто не станет особо к нему приглядываться, а есть, когда во рту постоянно что-то мешается, крайне неудобно. Съев прекрасное говяжье филе и запив его бутылкой «Шато Хот-Брион», он прошел в здешний бар — «У мистера Бенсона» — выпить кофе с коньяком. Заказав затем порцию виски, Мортен сунул в рот трубку и почувствовал, что постепенно к нему возвращается прежняя уверенность в собственных силах. Он даже отважился завести беседу с молодой дамой, явившейся сюда в одиночестве и растерянно осматривавшейся в поисках свободного места. Звали ее Линда Фэй, и беседа с ней оказалась куда интереснее общения с «Мэри Поппинс».

Вечер этот оказался самым приятным из всех, которые Мортен провел до сих пор в Лондоне. Определенное политическое событие оказало свое влияние на то, что многообещающее знакомство продлилось и растянулось на всю ночь. Через десять минут после того, как часы пробили полночь, в баре появился владелец ресторана и потребовал, чтобы все ненадолго умолкли. Сначала посетители решили, что таким образом он хочет оповестить о закрытии своего заведения. Однако мистер Бенсон с широкой улыбкой объявил, что только что по Би-Би-Си передали о безоговорочной капитуляции Аргентины в войне за Фолклендские острова. Настроение в баре мгновенно поднялось. Кое-кто даже затянул «Правь, Британия…», и Мортен внезапно ощутил себя одним из них. А царившей кругом радости, казалось, не будет предела: еще бы, ведь аргентинцы не только проиграли Бельгии 0:1 в предварительном турнире чемпионата мира, теперь и сама военная хунта потерпела поражение! Линда Фэй уже несколько раз нежно пожимала его руку, а теперь заявила, что это событие они обязаны отпраздновать вместе.

Празднование вылилось в то, что в конце концов они отправились к нему в Эрдли Кресент, где сразу же лети в постель. Мортену показалось, что лучшей ночи у него в жизни не было. Неужели же чудо наконец свершилось?

Линда Фэй отдалась ему вся без остатка — и душой, и телом. Затем с наивным откровением долго рассказывала о своей жизни и работе трудилась она в области кинорекламы. В свою очередь, задала множество вопросов о нем самом. Впервые у Мортена появился случай поведать кому-то сочиненную им легенду, и он добросовестно описал историю жизни Питера Кокрейна, технического консультанта, на берегах Неккара (кое-что о Штутгарте он помнил еще со времен своей учебной поездки туда, когда работал в типографии). Женат ли он? Нет, предпочитает холостяцкую жизнь. А она? То же самое. Брак — это не по ней. Затем они снова любили друг друга, с такой силой стискивая объятия, словно последний раз им приходилось это делать лет пять назад; наконец, утомившись, они уснули лицом к лицу.

Вот это женщина! В последующую неделю все страхи Мортена рассеялись как дым; он страстно отдавался неожиданно выпавшему ему блаженству. В первой половине дня он бесцельно слонялся по улицам Кенсингтона, иногда перекидываясь парой слов с такими же праздношатающимися бездельниками, и поджидал вечера, когда Линда заканчивала работу. Она работала в одном из рекламных ателье, расположенных в Челси неподалеку от того места, где жила; ателье помещалось в здании, в котором когда-то была конюшня. Обедали они в различных ресторанчиках в Вест Энде, а ночевали попеременно друг у друга. Однажды они побывали у «Ронни Скотта», и там выяснилось, что оба горячие поклонники современного джаза. Понемногу Линда вводила Мортена в обширный круг своих знакомств, все больше и больше покоряя его своей раскованностью и импульсивностью. Никогда прежде ему не доводилось встречать человека, который бы так безудержно жил исключительно сегодняшним днем. Мортен замечал, что его уверенность в себе неуклонно возрастает; он как бы встряхнулся и мог проявить свои лучшие качества. Стало ясно, что понемногу он обретает то, к чему, собственно, и стремился все это время.

Но никакое счастье не вечно. У Мортена Мартенса оно длилось ровно неделю. В понедельник 21 июня прошлое безжалостной рукой вырвало его из настоящего. Линда Фэй внезапно вошла в его жизнь, и так же внезапно он вынужден был исчезнуть с ее пути.

Дважды в месяц лже-Гюлльхауг появлялся в почтовом отделении на площади святого Мартина — единственном в Лондоне, работавшем круглосуточно. Именно здесь, рядом с Трафальгарской площадью, и оставил он свой адрес до востребования. Как правило, никакой корреспонденции не поступало, да он ее, признаться, и не ждал. Однако иммиграционная служба просила оставить какой-нибудь адрес, да и норвежским властям могло придти в голову разослать какие-либо циркуляры соотечественникам, проживающим за рубежом. Их было необходимо получить, чтобы ненароком не возбудить ненужных подозрений.

Время близилось к двенадцати, когда он пересек Трафальгарскую площадь, улыбнувшись на ходу крохотной девчушке, которую плотным кольцом окружили голодные голуби. После посещения почты он собирался купить пару норвежских газет и проглядеть их, одновременно наслаждаясь вкусным обедом в одном из своих излюбленных кафе на Риджент стрит. В первое время, попадая в центр города, он соблюдал величайшую осторожность — всегда существовала опасность случайно столкнуться с каким-нибудь туристом-соотечественником, который, вернувшись домой, мог бы рассказать, что видел в Лондоне Мортена Мартенса живого и здорового. Однако впоследствии он рассудил, что при наличии очков, бороды и типично английского костюма такие встречи полностью безопасны. К тому же он сильно сомневался, что кто-либо из его знакомых отправится путешествовать в Лондон — как правило, все предпочитали юг.

Войдя в здание почты, Мортен с удовлетворением отметил, что перед окошечком с надписью «До востребования» нет ни одного посетителя. Служащий поднял голову и окинул его равнодушным взглядом. Это был тот же самый молодой человек, которого он видел здесь в прошлый раз. Обширная не по годам лысина с одинокой прядью волос посредине делала его похожим на казака.

— На имя Гюлльхауга что-нибудь есть?

— Гулл… — Служащий попытался повторить трудную фамилию. Внезапно глаза его как-то странно сузились. — Минутку, сэр… — Он встал, однако вместо того, чтобы посмотреть на полках, расположенных прямо за спиной, вдруг прошел в глубь помещения.

«Странно», — подумал Мортен. Обычно чиновник просто оборачивался, рылся в груде писем и в конце концов отрицательно качал головой. Подобная груда лежала у него за спиной и сейчас. Почему же в этот раз «казак» даже не взглянул на нее?

Мортен скосил глаза и осторожно огляделся, однако непохоже было, чтобы кто-то следил за подходившими к окошечку. Тем не менее он чувствовал, что что-то здесь не так; возможно, лысый получил инструкции предпринять нечто вполне определенное, когда Гюлльхауг снова появится здесь. Он видел, как в глубине помещения служащий сказал несколько слов своему коллеге, сидящему спиной к залу. Тот поднялся и направился к какой-то двери.

Опасность! Опасность!

«Казак» медленно вернулся к окошечку. Глаза выдавали его с головой. Все отнюдь не походило на обычную процедуру; у них, по-видимому, имелся какой-то неприятный сюрприз. Однако скрыть это они не сумели. Шила в мешке не утаишь. Мортену стало абсолютно ясно, что его поджидает ловушка.

Похоже, полиции удалось-таки разнюхать, что настоящий Гюлльхауг по-прежнему находится в Норвегии. Быть может, им даже стало известно, что их нынешний клиент никто иной, как Мортен Мартенс. Он почувствовал, как внутри все сжалось и неприятно засовало под ложечкой.

— Действительно, сэр, вам пришло письмо. Сейчас его принесут. Могу я тем временем взглянуть на какой-нибудь документ, удостоверяющий вашу личность? Может, паспорт?

Мортен понял. Вероятно, «казак» получил инструкции тянуть время, если Гюлльхауг внезапно объявится. Его коллега в задней комнате наверняка звонит сейчас в полицию. Прекрасно задумано, но сработано грубовато. Нужно срочно уходить, пока не нагрянули ищейки. Импровизируя, он решил подвергнуть служащего последней проверке:

— Паспорт? Минутку… — Он сунул руку в карман пиджака. — Черт, наверное, забыл дома. Ничего, я тогда загляну попозже и…

— Постойте, сэр, — с излишней поспешностью откликнулся лысый. — Подождите, пока наш сотрудник принесет письмо. Может, удостоверение личности вовсе и не потребуется. Все ведь зависит от вида отправления.

«В этот самый момент полицейская патрульная машина, по-видимому, как раз получает сообщение, — подумал Мортен. — Может, она тут совсем рядом, за углом. Надо срочно смываться, пока не повязали».

— Нет уж, лучше я зайду как-нибудь в другой раз.

Он развернулся и, уже отводя взгляд, увидел, что в глазах чиновника появилось замешательство. Жертва пытается ускользнуть, и если он, «казак», намерен ее задержать, то обязан совершить что-то чрезвычайное, неанглийское: например, сигануть через стойку.

Что он, собственно, и сделал.

— Stop him![14]

Этот его отчаянный призыв был обращен к двум дамам, приостановившимся поболтать у самого входа. Однако вместо того, чтобы преградить Мортену дорогу, они торопливо расступились, и он, воспользовавшись этим, выскочил на улицу. Поначалу он намеревался просто как можно скорее выйти из здания почты и пойти быстрым шагом, однако неожиданный выпад ретивого служащего поломал его планы. Следовало посмотреть правде в глаза: в гениально задуманной комбинации ясно обозначились прорехи.

— Stop him! — Голос «казака» гремел на всю площадь святого Мартина; люди начали оборачиваться, чтобы посмотреть, что же там происходит.

К своему ужасу Мортен вдруг заметил атлетически сложенного бобби, который, прекрасно прочувствовав ситуацию, решительным шагом направлялся к нему. Времени на раздумья не оставалось. Мортен мгновенно развернулся, соскочил с тротуара и бросился прочь через Трафальгарскую площадь, стремясь как можно дальше оторваться от тех, кто угрожал его свободе. Кошмары, мучившие его по ночам, внезапно стали суровой реальностью. Он бежал, виляя из стороны в сторону, чтобы не столкнуться с прохожими; мозг его между тем лихорадочно работал. Он прекрасно понимал, что бегство в толпе скорее всего обречено на неудачу. Но как сделать так, чтобы не привлекать всеобщего внимания? Вероятно, следовало бы перейти на спокойный шаг, что, однако, абсолютно исключено до тех пор, пока он находится в поле зрения бобби.

На бегу он услышал, как Биг Бен начал бить двенадцать — поистине подходящий аккомпанемент для такой сумасшедшей погони. Внезапно у него вновь возникло ощущение, будто каждое свое движение он наблюдает как бы со стороны. Беглец свернул за угол и попал на менее оживленную улицу, где в его сторону было обращено уже меньшее количество изумленных лиц. Какой-то бдительный пешеход протянул руку, пытаясь остановить его, однако остался ни с чем, ибо Мортен ловким финтом ушел от столкновения. Сзади слышался тяжелый топот. Когда смолк последний гулкий удар Биг Бена, эстафету подхватил полицейский свисток, надрывавшийся какими-то безумными трелями. Держи вора! Разумеется, все считали, что бобби преследует какого-то воришку. Сам он, по-видимому, был того же мнения. Ведь узнать у почтового служащего, почему этого человека следует задержать, он так и не успел. Беглец снова кинулся в переулок, но как только свернул за угол, увидел, что он оканчивается тупиком.

На глаза наворачивались слезы. Он с трудом переводил дыхание и едва боролся с искушением плюнуть на все и позволить себя поймать. Внезапно справа он заметил подворотню. Скорей туда, вперед по мрачному проходу, крытому черепицей! Стены — в диких рисунках, сделанных с помощью баллончиков с краской. А может, и в конце этого прохода его поджидает глухая стена? Нет, тут, слева, похоже, еще один ход. Какой-то двор с мусорными контейнерами и кучами хлама. Две кошки, застигнутые врасплох в самый разгар любовных игр, злобно ощерились, негодуя, что их потревожили. Снова подворотня. Топот нескольких пар ног почти за самой спиной.

Преследуемый разъяренными людьми и кровожадными котами, он больше всего напоминал сейчас обезумевшую от страха крысу, беспомощно тычущуюся в разные стороны и уже почти отчаявшуюся найти выход. Накануне вечером они с Линдой смотрели по видеомагнитофону фильм о Гарри Лайме. Уличенный в мошенничестве с пенициллином, Гарри Лайм, спасаясь от преследователей, бросается в лабиринты венской канализации.

В отличие от него, никакого пути в подземный мир Мортен так и не нашел. Вместо этого он попал в какой-то очередной дворик, где два парня загружали чем-то грузовик с работающим мотором. Если бы это все было в кино, беглец вскочил бы сейчас в кабину и рванул с места с бешеной скоростью. Однако Мортену пришлось отказаться от подобной соблазнительной мысли, ибо один из парней сделал движение в сторону дверцы — вероятно, ему на ум пришло то же самое. Мортен обежал грузовик, нашел выезд из дворика и кинулся прочь по узкому тротуару улочки. Добежав до угла, он оглянулся.

Господи, неужели ему все же удалось оторваться?

К сожалению, нет. Однако перегородивший проход грузовик помешал погоне и дал ему некоторое преимущество. В конце улицы виднелся небольшой скверик. Мортен миновал ограду и живую изгородь; взгляд его упал на свободную скамейку. Поблизости не было ни души. Он остановился, сорвал с себя очки, бороду, запихнул все это в карман пиджака, а сам пиджак спрятал под скамейку, затем тяжело плюхнулся на лавочку и начал торопливо засучивать рукава, одновременно отирая струящийся по лицу пот. Когда с рукавами было наконец покончено, он откинулся на спинку, скрестил ноги и подставил лицо солнечным лучам, всем своим видом демонстрируя полнейшую расслабленность. Между тем сердце его колотилось как бешеное, едва не выскакивая из груди.

Как раз в этот момент в парк ворвался бобби в сопровождении трех молодых парней в бумазейных брюках. Поравнявшись с Мортеном, полицейский резко остановился и подозрительно уставился на него. Лицо под блестящим шлемом было огненно-красным.

— Did you see him?[15]

Мортен лениво поднял руку, покоившуюся на спинке лавочки, и указал в дальний конец сквера, где виднелась небольшая часовенка.

— Yes, that way[16].

На этот раз все действительно получилось как в фильме. Трюк сработал. Ни секунды не мешкая, четверка преследователей бросилась дальше. Едва они скрылись из виду. Мортен вскочил и достал из-под скамейки пиджак. Чувствуя, как от страха подгибаются колени, он небрежно перебросил пиджак через плечо и зашагал в противоположную сторону. С трудом переводя дух, он спешил как мог, остерегаясь однако снова сбиться на бег. Да и сил на это, в общем-то, теперь уже не осталось. Тем не менее, он испытывал огромное облегчение, еще бы, ведь в очередной раз он продемонстрировал свою ловкость и незаурядные способности конспиратора. К тому же, играя на чужом поле.

И тем не менее о полной безопасности говорить пока еще было рано. Мортен направился к северо-западу по какой-то незнакомой улице. На табличке значилось «Мерсер стрит». Он все еще не мог точно определить, где оказался, однако предполагал, что где-то в окрестностях Ковент Гардена. Улица пересекала Лонг Арк с ее оживленным движением. Пойдя по ней, Мортен через некоторое время увидел хорошо знакомый знак: красный кружок с синей полосой и надписью «Подземка». Действительно, он оказался прав — станция называлась «Ковент Гарден».

Похоже, никто его больше не преследовал. Отсюда по линии, ведущей к Пиккадилли, он мог добраться до Эрлс Корт, снова нацепить бороду и очки и вернуться в свою квартиру в Эрдли Кресент.

Мортен был одним из многих безымянных пассажиров, увлекаемых под землю поскрипывающим эскалатором. Никто из них не догадывался, что он чувствует себя сейчас как крыса, наконец-то нашедшая нору.

Он начал собирать вещи

сразу, как только вошел и пропустил стаканчик виски, чтобы хоть немного оправиться от пережитых волнений.

Вообще-то, вероятность того, что в ближайшие часы они доберутся до его убежища в Вест Кенсингтоне, были микроскопично малы. Единственное, что им было известно, это что какой-то норвежец скрывается в Лондоне под именем Одда Кристиана Гюлльхауга. О Питере Кокрейне и месте его пребывания они не могли ничего знать. Однако, с другой стороны, им были известны его приметы, а также наверняка они уже получили от норвежской полиции его фотографии на паспорт. Если дело это сочтут важным, полицейские начнут расспрашивать о нем в пабах — также и в районе Кенсингтона, — и даже действуя вслепую, они рано или поздно найдут тех, кто сможет опознать человека на фотографии. Так что теперь ему не оставалось ничего другого, как исчезнуть — причем как можно скорее.

Черт возьми, и как это только норвежские легавые догадались, что лже-Гюлльхауг направил свои стопы в Англию? Может, его безумный школьный приятель в самом деле умер, и это привело в движение колесики полицейской машины? Интересно, удалось ли им уже установить, что лже-Гюлльхауг — не кто иной, как Мортен Мартенс собственной персоной? Вовсе не обязательно. Однако это может выясниться в любой момент, например, если к делу подключится старший инспектор трондхеймского управления полиции. В таком случае у них будут также и его настоящие приметы. Хуже того, они на все сто процентов будут уверены, что именно он, Мортен Мартенс, провернул аферу со сбором средств для Польши, после чего сбежал с деньгами в Великобританию, где и собирается их спокойно проживать.

Да, кстати, о деньгах. На счете у Питера Кокрейна их было еще довольно много — фактически, около половины всей суммы. Перед отъездом из города следовало снять остаток и забрать все с собой. У швейцарского банка были филиалы в Лондоне и Бирмингеме. Атташе-кейс по-прежнему лежал нетронутым в ванной комнате за декоративной стенкой: Мортен все еще не решался провернуть крупную операцию по обмену купюр. Хорошо, что хоть это еще остается исключительно его тайной. Кое о каких своих темных делишках он рассказал Линде Фэй, однако вовсе не все, ибо сильно сомневался, чтобы ее прельстила перспектива рассчитывать в будущем на фальшивые деньги.

Линда.

Мысль о том, что и с ней теперь придется расстаться, лишала его мужества. Хотя с тех пор, как они познакомились, минула всего какая-то неделя, он воспринимал ее как свою единственную точку опоры в этой чужой стране. На то, чтобы лишиться плотских наслаждений, он еще мог бы пойти. Однако она значила для Мортена значительно больше — просто как человек. А кроме того, он рассматривал ее и как своего рода трамплин на пути к той жизни, к которой всегда стремился.

Нет, не может он допустить, чтобы она вот так просто исчезла с его горизонта. Необходимо поддерживать с ней связь, надо придумать какую-нибудь правдоподобную причину, якобы заставляющую его на время уехать. Быть может, устроившись на новом месте, удастся выписать ее к себе. Сегодня они договорились встретиться около пяти перед итальянским ресторанчиком на Фулхем Роуд. Оставалось еще четыре часа. Неужели сидеть и ждать?

Нет, на это он не решился. Да и лгать в глаза куда труднее, чем по телефону. А телефон, кстати, у него в квартире был, хотя он им почти не пользовался. Мортен снял трубку и набрал номер ателье в Челси.

— Можно попросить мисс Фэй?

— Минутку.

Услышав наконец знакомый голос, он затрепетал от волнения.

— Линда.

— Привет, это Питер…

— Ой, как здорово, что ты позвонил! Я как раз сидела и думала, как бы тебе сообщить, что сегодня не смогу с тобой встретиться.

Он сразу же почувствовал облегчение.

— Да? Почему?

— У нас тут заболела стенографистка; мне придется вместо нее поехать в Брайтон. Мне так жаль, Питер, поверь.

— Мне тоже. Думаешь, это надолго?

— Не знаю даже. Вероятно, несколько дней, пока она не выздоровеет. Ехать нужно уже через час. Честное слово, я пыталась до тебя дозвониться.

— А знаешь, это ведь совпадение. Мне тоже надо уехать.

— Вот видишь, как много у нас все же общего — даже в этом…

— Верно. Подходим друг другу, как… — он замялся в поисках типично английского выражения, — как сливки и персик.

— А как долго тебя не будет?

— Трудно сказать, дорогая. Я еду не куда-то в определенное место, а так, вообще, по стране. Деловая поездка.

— Звони мне, как только сможешь.

«Нет, ей-Богу, она — ангел! — подумал Мортен. — Ведь ни одного лишнего вопроса».

— Ну да, конечно… Вообще-то я рассчитывал, что сегодня мы встретимся. Я ведь еду только вечером. Не в моих правилах нарушать обещание, данное даме.

Сочиненная на ходу выдумка сработала:

— Ну прости меня, Питер. Ты у меня всегда такой обязательный. Честное слово, я тоже стараюсь изо всех сил, но ведь ты же сам знаешь, в нашем деле такое, к сожалению, часто случается.

— Уже простил. Ты ведь тоже, честно говоря, сняла у меня камень с души. Поверь, я не планировал этой поездки. По мне, так лучше бы…

— Внезапно он умолк, чувствуя, как внутри у него все замерло.

— В чем дело, Питер? Ты что, онемел?

— Извини, кто-то звонит в дверь.

— Ну ладно, тогда давай сразу попрощаемся. Не люблю я этих затянувшихся сцен.

— Согласен. Всего хорошего, Линда.

— А на то, чтобы сказать, что ты меня любишь, у тебя время найдется?

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя очень люблю.

Мортен повесил трубку. Он был бледен, как полотно. Последние несколько фраз он произнес как во сне, ибо в дверь действительно звонили. Теперь звонок повторился.

Он на цыпочках прокрался в маленькую прихожую и застыл перед входной дверью. «Это конец! — сверкнуло у него в мозгу. — Недолго же они меня искали». И ничего тут не придумаешь — в квартире нет черного хода. Может, притвориться, что его нет дома? А вдруг они слышали, как он говорил по телефону? Мортен приник к глазку.

На площадке стоял только один человек — дородный господин в безукоризненно сшитом хлопчатобумажном костюме. Мортен его сразу узнал. Холеный господин был никто иной, как его дорогой друг Брайан Шримптон-Джонс, тот самый, что предлагал составить ему протекцию для вступления в члены фешенебельного клуба. Мортен с облегчением распахнул дверь. Однако тот почему-то не вошел — застыл на пороге с изумленным видом.

— Извините за беспокойство, мистер Кокрейн, — начал он наконец каким-то уж больно официальным тоном, неуверенно протягивая Мортену руку. — Вы, помнится, приглашали заглянуть к вам, если мне случится проходить мимо?

Мортен пожал ему руку. И чего этот английский сноб так на него вылупился?

— Да-да, разумеется, помню. Я…

— Ну, вот я и проходил тут мимо… — Шримптон-Джонс смущенно хихикнул. — Я подумал, может, стоит зайти и пропустить по рюмочке, чтобы отметить знаменательное событие.

— Какое событие?

Тот улыбнулся еще шире.

— А разве вы ничего не знаете? Ведь недавно передали по радио. Принцесса Уэльская родила сына!

— Кто?

— Леди Ди. В госпитале святой Марии у нее родился мальчик. Назвали его Уильям Артур Филипп Луи. Ну, разве это не радость?

Обрадоваться-то Мортен действительно обрадовался, однако главным образом тому, что это была не полиция. Поэтому ему не составило особого труда улыбнуться в ответ:

— Поздравляю!

— Можно войти? Я вам не помешал? — Шримптон-Джонс снова без всякой видимой причины прыснул от смеха и вопросительно воззрился на Мортена.

— Дело в том, что я как раз уезжаю.

— Как жаль. Но ведь вы же вернетесь?

— Разумеется.

— Что, дела фирмы?

— Они самые.

Шримптон-Джонс понимающе кивнул, протянул Мортену руку и поклонился.

— Придется мне, видимо, поискать кого-нибудь другого, с кем можно было бы выпить. Ведь рождение будущего короля обязательно следует отпраздновать, не так ли?

— Да-да. Несомненно.

— Как передали, состояние матери и ребенка прекрасное.

— Замечательно. — Мортен изо всех сил пытался изобразить восхищение, однако роялистский энтузиазм собеседника был ему недоступен.

— Счастливого пути, мистер Кокрейн. — Шримптон-Джонс отвесил еще один поклон и направился было к лифту, однако по дороге обернулся, как будто что-то вспомнив: — А знаете, мистер Кокрейн, когда мы с вами виделись в последний раз, вы выглядели значительно старше.

— Что вы говорите?

Когда он наконец удалился, Мортен прошел в ванную и посмотрел в зеркало. Шримптон-Джонс, несомненно, был прав. Перед тем, как открыть дверь, он в суматохе совсем забыл нацепить камуфляж. Чем это теперь ему грозит? Да, в общем-то, ничем, если, конечно, какой-нибудь полисмен случайно не покажет Шримптон-Джонсу фото Гюлльхауга, а это вряд ли случится. Тем не менее, если такое все же произойдет, реакция Шримптон-Джонса, разумеется, будет однозначной — полиция узнает, что разыскиваемый может легко изменять внешность.

Как бы там ни было, ему необходимо собраться — нельзя упускать из виду ни единой мелочи, даже когда попадаешь в острые ситуации. Преимущество полного инкогнито здесь, в Англии, теперь им утрачено раз и навсегда. Полиции известно, что он находится в Лондоне. Поэтому следует все время быть начеку, сохранять трезвую голову и, главное, не приписывать полиции каких-то сверхъестественных качеств.

Перед тем, как продолжить сборы, он хлебнул еще немножко виски, чтобы привести в порядок расшатавшиеся нервы. Однако, силясь закрыть крышку большого чемодана, он чувствовал, что сердце продолжает биться как бешеное. На дне чемодана лежали офсетные платы и пистолет. Вообще говоря, Мортен понимал, что ему давно уже следовало избавиться от оружия, но было и кое-что, что заставляло его оставить пистолет. Ведь если, несмотря ни на что, его все же загонят в угол, он может стать его последним козырем. Разумеется, доводить до этого не следует. Необходимо найти надежное убежище.

Ему было жаль оставлять недавно купленные вещи — например, стереопроигрыватель. Кое-какие пластинки и книги уместились в чемодане вместе с самой необходимой одеждой, однако и слишком нагружаться не стоило. В глубине души он все же надеялся, что сумеет как-нибудь вернуться сюда и прихватить все остальное. Однако, сейчас собственная безопасность значила для него куда больше, чем все материальные ценности. Туалетные принадлежности он сунул в недавно купленную сумку через плечо. Последнее, что он сделал, это позвонил хозяину квартиры мистеру Ларкинсу. Того не оказалось дома, но жена обещала передать ему, что Питер Кокрейн отбывает на неопределенное время. Нет, никакого адреса он оставить не может. Вполне вероятно, что придется съездить и на континент. Затем он прилепил бороду, нацепил очки и зачесал волосы на лоб. Если кто-либо увидит, как он выходит из дома, он должен по-прежнему выглядеть Питером Кокрейном. Оставалось лишь надеяться, что он не столкнется с Шримптон-Джонсом, в противном случае этот сноб действительно может что-то заподозрить, увидев, что у его знакомого внезапно вновь отросла борода.

В заключение он отодвинул стенку и вынул из-под ванны атташе-кейс. Деньги, разумеется, были на месте, все такие же новые и по-прежнему нетронутые. Заперев за собой входную дверь, он вызвал лифт и спустился. На улице, похоже, никого из знакомых не было. Во всяком случае, никаких хихикающих ловцов бабочек. В конце Эрдли Кресент он остановил свободное такси и велел отвезти себя в Сити. Часы показывали без пяти два.

На Ломбард стрит он вышел и последнюю часть пути прошел пешком, что, в общем-то, было не особо удобно, учитывая весь его багаж. Однако ничего не поделаешь — нужно было заметать следы. Дойдя до Фенчерч стрит, он протиснул чемодан в дверь международного банка, оставил его у входа и независимой походкой проследовал к стойке. Там он предъявил карточку на имя Питера Кокрейна и попросил выдать всю оставшуюся на его счете сумму за вычетом ста швейцарских франков. Кто знает, рассудил он, а вдруг когда-нибудь снова потребуется воспользоваться этим счетом? Мистер желает взять чек? Нет, благодарю вас, наличными. Английские фунты. Всего вышло чуть больше семи тысяч фунтов стерлингов. Он расписался в получении, кассир сравнил подпись с образцом в карточке и удовлетворенно кивнул. Мортен сунул пачку купюр в висящую на плече сумку, поблагодарил и направился к двери. Подхватив чемодан, он вышел на улицу.

Прямо перед банком посреди Фенчерч стрит стоял полисмен и наблюдал за движением транспорта. В тот момент, когда Мортен проходил мимо, он обернулся. На какую-то долю секунды Мортен представил себе картину нового отчаянного бегства по улицам Лондона. Если принять во внимание багаж, на этот раз у него не было бы никаких шансов. Но полисмен не сделал ни малейшей попытки задержать его. Равнодушный взгляд скользнул по лицу разыскиваемого норвежца и снова обратился к улице.

Мортен окликнул такси и велел шоферу ехать к Кинг Кросс.

— И поскорей, пожалуйста. Мне нужно успеть на поезд.

— Будет сделано. Между прочим, я лучший водитель во всем Лондоне.

— Ну, так докажите это.

— В свое время я возил еще Черчилля и Эттли[17].

— Получите пять фунтов на чай.

— Считайте, что мы уже в пути, сэр.

Приехав на место, он расплатился, как обещал, и поспешно вошел в зал ожидания. Здесь он остановился, глянул назад и убедился, что довольный водитель уже подцепил нового пассажира. После этого он прошел в туалет. Снять камуфляж и снова стать Мортеном Мартенсом заняло у него не больше десяти секунд. Если шофер обратил внимание на его внешность — чего он, отчасти, и добивался, — то он запомнил чрезвычайно озабоченного господина, который торопился попасть на поезд, следующий на север. Поезда с Кинг Кросс отходят только в этом направлении. На самом же деле Мортен собирался на запад.

Он снова вышел на улицу, взял такси и попросил отвезти себя на Паддинггонский вокзал. Машина тронулась и покатилась по Юстон Роуд.

«Ну вот, — подумал Мортен, устраиваясь на заднем сидении, — это последнее, что я вижу в Лондоне». Он прибыл сюда почти четыре месяца назад полный любопытства и нетерпения, абсолютно убежденный, что все идет как надо — еще немного, и все его мечты осуществятся. Черт бы побрал Гюлльхауга и эту его старую легенду! Теперь все нужно начинать заново, а тут еще дело осложняется тем, что о его присутствии здесь известно. И с Линдой пришлось из-за этого порвать. Досадно!

Такси проехало по Мэрилбоун Роуд, затем мимо главного входа в Риджентс Парк и салона мадам Тюссо, очередь в который огибала угол планетария. Здесь шофер свернул налево. На глаза Мортену попалась табличка «Госпиталь святой Марии». Перед зданием стояло несколько школьников с английскими флагами.

— Новый принц Уэльский появился сегодня на свет, сэр, — торжественно объявил водитель сквозь опущенное стекло перегородки.

Мортен кивнул; ему вспомнился Шримптон-Джонс с его наивными восторгами.

Несколько минут спустя он уже находился под сводами Паддингтонского вокзала. Со своим огромным чемоданом в правой руке, атташе-кейсом в левой и сумкой через плечо он едва пробился к окошечкам касс. Очередь как назло двигалась жутко медленно.

— Один билет на первый поезд до Бристоля!

— Класс первый?

— Да, пожалуйста.

— Первый поезд будет через двадцать минут, сэр. Вам подходит?

— Да-да, великолепно, вполне.

Мортен расплатился. Он решил, что сойдет, не доезжая Бристоля, — еще один маневр, сбивающий со следа возможную погоню. Когда поезд тронулся, вокзальные часы показывали 15:30. Он откинулся на спинку дивана и закурил трубку. Вот бы еще обойтись без попутчиков. Ему необходимо было время, чтобы сосредоточиться и спокойно все обдумать.

Тут ему повезло.

Итак, что им, собственно, известно? Что Гюлльхауг никакой не Гюлльхауг. Но знают ли они, что он — Мартенс? Вопрос остается открытым. Интересно, рассказала Кари полиции, что он (и она) застрелили в целях самообороны того незнакомца? При этом воспоминании его даже передернуло. Нет, маловероятно. Вряд ли Кари захочется навлекать на себя неприятности.

В одном можно быть уверенным на сто процентов. О фальшивых десятифунтовых банкнотах не знает никто — это-то они уж никак не смогут ему пришить. И все же приходится смотреть правде в глаза отныне его вовсю разыскивают. Он уже имел удовольствие ощутить, насколько это приятно — выступать в роли преследуемой дичи. От подобных штучек и свихнуться недолго.

Однако последние месяцы его закалили; он и не думал сдаваться, столкнувшись с затруднениями. Лишь еле заметно покачнулся. Мортен поднялся и прошел по коридору в вагон-ресторан.

Пока что его никто не преследовал.

Днем позже

старший инспектор уголовной полиции Трондхейма Кристиан Рённес получил сообщение о неудачной операции захвата в почтовой конторе на площади святого Мартина. Он был здорово раздосадован и в разговоре с инспектором Френген ом даже не думал скрывать это:

— Надо же, а я еще считал этих парней из ДУРа ловкачами!

При наличии определенных связей вовсе не нужно было обладать семью пядями во лбу, чтобы бесследно раствориться в таком огромном городе, как Лондон. Кроме всего прочего, теперь полиция утратила преимущество внезапности своих действий. Отныне Мартенс знал, что его разыскивают, и мог замаскироваться еще тщательнее. Даст ли какие-нибудь результаты, если патрульные констебли начнут показывать в пабах фотографии норвежца с бородой и без нее? Вряд ли. Даже если кто-то и опознает подозреваемого, он наверняка давно уже сменил квартиру. Предчувствие Рённеса, что Мартенс возникнет в поле их зрения еще до окончания чемпионата мира по футболу, оправдалось. Однако мошенник лишь сделал ручкой на прощанье и снова был таков.

Ну, а его бывшая жена — интересно, знает ли она больше, чем говорит? До сих пор она не очень-то им помогла. Поначалу Кари Ларсен твердо стояла на том, что у экс-мужа просто недостало бы мужества лишить себя жизни. Услышав о польской афере, она отказалась в нее поверить. Если он где-то и скрывается, она, во всяком случае, не имеет об этом ни малейшего представления. В конце концов она как будто поверила в самоубийство. Рённес никак не мог ее понять, однако при этом допускал, что у женщины в ее ситуации вполне могут быть не в порядке нервы. Когда он неделю назад намекнул ей, что, по-видимому, Мартенс отправился в Англию, она, похоже, даже разозлилась. Может, теперь, когда он подтвердит, что Мортен действительно скрывается там и полиция уже напала на его след, она что-нибудь добавит к прежним показаниям?

Рённес позвонил в банк, где она работала; трубку взяла другая сотрудница.

— Кари Ларсен? К сожалению, она недавно уехала в отпуск.

— А вы не знаете, куда?

— На юг. Они с подругой собирались провести две недели на Родосе.

— И дочь, с собой взяла?

— Нет, она с ней не ладит.

Отношения между Кари Ларсен и ее четырнадцатилетней дочерью удивляли старшего инспектора. После развода Кари взяла свою девичью фамилию и заставила Аниту сделать то же самое. Сначала они вместе переехали в стандартный домик на Фоссегренде. Отца судьба Аниты, похоже, мало волновала. Однако, когда стало известно, что он, по всей видимости, покончил с собой, дочь ушла от матери и поселилась у одноклассницы, чьи родители оказались необычайно чуткими людьми. Говоря о дочери, Кари Ларсен не скрывала горечи — оказывается, в самоубийстве отца та обвиняла именно ее. Анита всегда любила его больше, чем мать. Тем не менее, Рённесу казалось, что от слов Кари все время веет каким-то цинизмом: похоже, она была даже рада, что ответственность за воспитание дочери ей удалось свалить на чужие плечи.

Был вторник; часы показывали четыре. Рённес позвонил домой и предупредил, что слегка запоздает к обеду. Он что, забыл, что сегодня футбол, чемпионат мира? Нет, напротив, в пять десять он рассчитывает уже сидеть у телевизора и смотреть матч Польша — Перу.

Сев в стоявший у управления автомобиль, он отправился в сторону Сингсакера. Там в старой вилле, построенной еще в тридцатые годы, проживала семья Свендсенов, У них самих было двое детей; младшая Хеге — ходила в один класс с Анитой Ларсен. Когда Рённес постучал в дверь, вся семья сидела за обеденным столом. Открыла ему фру Свендсен.

— А, это опять вы.

— Простите, но мне нужно поговорить с Анитой.

— Только прошу вас, не слишком мучайте ее. Ей и так нелегко. Знаете, девочка так переживала, когда в прошлый раз вы сказали, что ее отец, возможно, находится в Лондоне.

— Да-да, разумеется. Думаете, мне самому это доставляет удовольствие? Я весьма ценю то, как вы и ваш муж помогаете ей. У меня у самого есть дети, и я прекрасно могу понять, насколько это неприятно для ребенка — оказаться на попечении социальных служб…

— Откровенно говоря, я не понимаю ее мать, — сердито перебила фру Свендсен. — Вот теперь взяла и умчалась на Родос вместо того, чтобы побыть с дочерью. Ну ничего, мы возьмем ее с собой, когда сами соберемся в отпуск.

— Очень мило с вашей стороны.

— Фру Ларсен, похоже, заботит в жизни лишь одно — ее собственное благополучие. А Анита как же? Такая милая и рассудительная девочка! — Лицо женщины пылало от негодования.

— Однако, как я понял, она и сама, вроде бы, не горит желанием вернуться к матери, — негромко заметил инспектор.

— Да от такой мамаши девочку просто с души воротит, и я ее прекрасно понимаю. Единственное положительное, что мы можем сказать о фру Ларсен, так это то, что она всегда в срок вносит деньги за Аниту. С этой точки зрения, нам не составляет особого труда содержать ее. Да и собственным нашим детям полезно убедиться, что не во всех семьях все идет так же гладко, как у нас… Ну да ладно, я сейчас ее позову, а поговорить вы сможете у нее в комнате — там вам никто не помешает.

«В ее комнате», — отметил про себя Кристиан Рённес. Нет, ей-Богу, здорово все же, что есть еще люди, готовые поступиться чем-то своим ради ближнего.

Анита Ларсен выглядела еще более бледной, чем неделю назад. Не говоря ни слова, она в сопровождении инспектора поднялась по лестнице и вошла в свою комнату. Обстановка здесь была в точности такая же, как в комнате любого подростка, но сама Анита как будто не имела отношения ко всему этому забавному беспорядку. Инспектору снова пришло на ум, что девочка выглядит старше своего возраста — старше и серьезнее.

Пытаясь держаться непринужденно, он присел на ее кровать, которая, однако, оказалась слишком низкой, чтобы он мог удобно устроиться. Девочка встала у окна, и, глядя на нее, инспектор краем глаза видел Мункхолмен и белоснежную яхту, стоящую в гавани.

— Э, да тут у тебя отличный вид.

— Да.

— В прошлый раз, когда мы с тобой беседовали, я сказал, что, по нашему мнению, твой отец может быть сейчас в Англии.

— Да.

— Теперь мы в этом убеждены. Его видели в Лондоне, однако он скрылся.

— Понятно.

Он взглянул на нее, пытаясь по выражению лица понять, как она отреагировала, — по односложным ответам судить было трудно. Однако юная мордашка была угрюмой и неприступной.

— Скажи мне честно, Анита… ведь ты, несмотря ни на что, все же рада, что он оказался жив? Что он… хм, не покончил с собой?

— Да.

На мгновение ему показалось, что в ясных глазах девочки мелькнула тень облегчения. Однако она тут же вновь посерьезнела; внезапно ее как бы прорвало:

— Да я никогда и не верила, что он покончил с собой. Зачем ему это делать?

— Вот как?

— Кроме того, это неправда, будто папа присвоил деньги, которые должны были идти на Польшу. Все это полиция выдумала!

— Но…

— Может, он действительно что-то там напутал. Но все было совсем не так, как думает полиция. Папа… он хороший!

Она еще больше побледнела; руки ее судорожно сжимались и разжимались. Рённес почувствовал, как внутри у него тоже что-то сжалось. «Папа… он хороший!» Кари Ларсен рассказывала, как когда Анита была маленькой, отец порол ее и запирал в ванной. И тем не менее — такая трогательная солидарность с отцом. Беспомощная надежда. Рённес чувствовал себя не вправе отбирать ее у девочки.

— Разумеется, до тех пор, пока обратное не доказано, отца твоего ни в чем нельзя обвинять. — Он тут же почувствовал, насколько фальшиво прозвучали его слова. — Но в любом случае нам с ним необходимо поговорить.

— Понимаю. — Девочка уставилась в пол; пальцы ее перебирали легкие, василькового цвета занавески.

— Это точно, что тебе о нем ничего не известно? Ты правда не знаешь, где именно в Лондоне он проживает?

— Да, точно.

Глаза ее внезапно блеснули, и инспектору показалось, что он ее понял. Анита была бы счастлива, если бы отец подал о себе весточку, если бы он тайно обратился именно к ней. Рённес вдруг ощутил всю двусмысленность своего положения. Попытался представить, как повела бы себя в подобной ситуации его собственная дочь. И не смог. Как хорошо все же, что Анита Ларсен оказалась сильной девочкой. Неразрешимый конфликт в семье, к счастью, не приучил ее к злоупотреблению алкоголем или наркотиками, как бывает сплошь и рядом. Он едва сдерживался, чтобы не встать и не потрепать ее ласково по щеке. Однако вместо этого он лишь откашлялся, прочищая горло, и спросил:

— Какой у тебя любимый предмет в школе, Анита?

— Мне там вообще не нравится.

— А фру Свендсен говорила мне совсем другое. Она утверждала, что в английском ты делаешь заметные успехи.

— Ну, может быть…

— Ты, наверное, такая же способная, как твой отец. В типографии считали, что в английском он просто гений.

И снова в ее глазах на мгновение блеснул огонек.

— Верно. Он часто покупал иностранные книжки. Сейчас они здесь.

Рённес встал и подошел к книжной полке. В основном это были детективы, Бэгли, Форсайт, однако среди них стояло несколько книг Грэхема Грина, и Джона Стейнбека. А также Шекспира.

— Если появится что-то новое, обещаю поставить тебя в известность, — официальным тоном сказал он. Подойдя к двери, он медленно повернулся и добавил: — Вообще-то я приходил, чтобы предупредить: если отец попытается связаться с тобой, ты обязана сразу же сообщить об этом.

Девочка едва заметно кивнула.

— Договорились?

— Да.

— Вот увидишь, все будет хорошо.

Она чувствовала, что полицейский изо всех сил пытается быть доброжелательным, что ему тоже нелегко говорить о ее отце. Когда дверь за ним закрылась, она еще некоторое время стояла неподвижно. Слышно было, как инспектор обменялся парой слов с фру Свендсен, Подойдя к окну, она наблюдала, как Рённес вышел из дома и быстро зашагал по садовой дорожке к своей машине. Видимо, он человек неплохой. Хорошо, что не пришлось ему врать — об отце. Она уже давно не верила в его гибель, и радовалась теперь, что он действительно не вздумал дать о себе знать. Да и каким образом? Ведь он даже не знает, что она перебралась сюда с Фоссегренды.

Анита почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и уткнулась лицом в голубенькую занавеску. Так она и стояла, пока ласковый голос фру Свендсен не позвал ее вниз закончить прерванный обед.

Никто в деревне

не поднимался с постели так быстро — пока еще не стих первый крик петуха, — как Мэрион Сиджвик. Сказывалось тут, конечно, и близкое соседство птичьего двора миссис Престон — окна спальни девушки выходили прямо сюда, на навозную кучу, — однако главной причиной было то, что спать она ложилась очень рано. Делала она это вполне сознательно и добровольно. Поскольку, если Мэрион Сиджвик и мота отказаться от многого, то только не от своих утренних прогулок, уже вошедших у нее в привычку. В мглистом свете приближающегося рассвета, когда восточный край неба озаряло слабое сияние, деревня принадлежала ей одной. Она наслаждалась каждой секундой этого времени. Встречать день таким образом представлялось ей единственно доступным блаженством в этом мире, который во всем остальном был суров и страшен для беззащитной девушки.

Позже — осенью и зимой — с Бристольского канала натягивало густой туман, но сейчас — в начале июля — лишь прозрачная дымка преграждала путь ярким солнечным лучам. Мягкий свет озарял волнистый пейзаж Костволда, где на склоне одного из невысоких крутых холмов раскинулась небольшая деревушка. Девушка неторопливо двинулась по безлюдной в это время суток Хай стрит, прошла мимо почты, миновала бар и лавку мясника. На некоторое время задержалась у продуктового магазина, рассматривая всевозможные объявления о местных лошадиных торгах, собрании по случаю религиозного праздника, аукционе, зеленном базаре и ежегодном торжественном утреннем чаепитии на лужайке перед замком. Прочитав последнее сообщение, она поморщилась. Затем, спустившись по склону холма, девушка миновала фабрику пластмассы и углубилась в поля.

Мэрион Сиджвик, худощавой девушке в легких летних брюках, блузке и свитере, был двадцать один год.

Две лошади на отгороженном пастбище молча подняли головы и посмотрели на Мэрион; так они делали каждое утро. В ответ Мэрион махнула им рукой, однако ближе подходить не стала. Ей ужасно хотелось потрогать мягкие морды — лошади выглядели такими смирными, — однако она не решалась. Девушка перелезла через изгородь по другую сторону дороги и пошла по старой тропинке, ведущей к Грейт Бадминтон. Пройдя несколько метров, она свернула и двинулась вдоль берега небольшой тихой речушки — одного из притоков Эйвона. Описав таким образом широкую дугу, она снова возвращалась в деревню. Из кустов выпорхнула пара темных птичек, вспугнутых ею; девушка с наслаждением вдохнула полной грудью запах диких гиацинтов, луговых сердечников и лошадиного навоза, и от избытка чувство принялась вполголоса напевать.

Каждое утро Мэрион слегка изменяла маршрут. Она находила все новые и новые тропинки и проходы, осторожно пробиралась сквозь кусты, выискивая незнакомые уголки, стремилась изучить каждую ложбинку в округе: интересно, а как выглядит вот эта живая изгородь с той стороны?

На этот раз она решилась подойти поближе к старому каменному дому. В окружении семи огромных столетних буков он производил поистине идиллическое впечатление. В округе его называли Рэттблоун[18] коттедж, однако вовсе не это зловещее название удерживало ее до сих пор на расстоянии. Дом привлекал ее, несмотря на царящее здесь запустение.

Хотя стены, сложенные из желтовато-серого костволдского камня, были еще крепкими, прогнувшаяся крыша свидетельствовала о том, что потолочные балки насквозь прогнили и еле-еле держатся. Белая краска на оконных рамах облупилась. И все же девушка с радостью поселилась бы тут, настолько живописны были окрестности. Однако когда нынешней зимой ей предложили снять этот дом, она отказалась: уж слишком он был на отшибе. А теперь было уже поздно. Мистер Престол недавно сказал, что сюда въехал новый жилец — какой-то малоизвестный писатель лет тридцати с небольшим. Присутствие в доме чужого в этих краях мужчины и заставляло, собственно, Мэрион обходить коттедж стороной.

Но стоит ли чего-то опасаться в такую пору дня? Ведь сейчас не было еще и половины седьмого, а она весьма сомневалась, чтобы писатель принадлежал к числу ранних пташек. До сих пор, проходя мимо, она не замечала тут никаких признаков жизни. Скорее всего, в данный момент он еще спит где-нибудь на верхнем этаже под сводами прогнувшейся крыши. Вообще говоря, делать ей тут было нечего. Но, с другой стороны, никому ведь не возбраняется просто пройти мимо. Местные жители, те постоянно так делали.

И все же было тут еще кое-что. Мэрион влекло сюда отнюдь не одно только врожденное женское любопытство. Интересно, конечно, было взглянуть на дом поближе, но кроме всего прочего это одна из тех проверок, которым она себя регулярно подвергала. Опасность крылась в темноте. На свету же, как сейчас, она чувствовала себя куда увереннее. Да и деревня была всего лишь в каком-то километре. Так что ничего не случится, если она…

Еще не додумав до конца эту мысль, она уже пошла по тропинке, огибающей дом сзади. Там оказался красивый сад, но и его вид свидетельствовал о царящем здесь во всем упадке. Кусты рододендрона разрослись так, что почти совсем скрывали дорожки, а на лужайках и клумбах садовые растения совсем уже было уступили свои позиции траве и дикорастущим цветам. Если бы участок принадлежал ей, уж она-то знала бы, как навести тут порядок. И все же было в этой дикости и запущенности что-то непреодолимо соблазнительное, сказочное, что-то из тех времен, когда с ней еще не случилось то, ужасное.

Поднявшись на холм, она очутилась на одном уровне с домом менее чем в десятке метров от него, и тут внезапно услышала какой-то звук — слабый, едва различимый шорох. Девушка замерла. Поднеся руку к горлу, она затаила дыхание, напряженно вслушиваясь.

Вероятно, это всего лишь лисица или кролик.

Затем вдруг раздалось мерное поскрипывание. Она в страхе подумала, что никакое животное не издает подобных звуков. Хуже всего было то, что поскрипывание как будто приближалось откуда-то сзади. Ну и дура же она — позволила этому каменному дому увлечь ее, заманить в ловушку, рискнула, и ради чего? — чтобы доказать себе самой, какая она бесстрашная! И вот ловушка захлопнулась. Сделав над собой усилие, Мэрион заставила себя пройти еще несколько шагов. Заросшая тропинка сворачивала направо еще ближе к дому. Девушка никак не могла заставить себя оглянуться, ибо ей казалось, что неизвестное стоит прямо за спиной. Впереди в кустах показался просвет. Стоит ей выйти на лужайку, поросшую маками и красной наперстянкой, как она тут же окажется на виду. Какого ж дурака она все же сваляла!

Девушка спряталась за высокую густую тую и, повернувшись спиной к заросшим клумбам, приготовилась ждать. Красно-коричневая бабочка, весело плясавшая в лучах встающего солнца, опустилась на рукав ее зеленого свитера. Рассвет зажигал на ее крылышках все новые и новые краски. Мэрион стояла, как зачарованная, не в силах оторвать от нее взгляд. В утренней тишине стук собственного сердца казался девушке громче ударов литавр.

Зловещий скрип между тем неуклонно приближался; вот он звучит уже совсем рядом, по другую сторону туи. Бабочка наконец вспорхнула с рукава, и девушка осмелилась поднять глаза. За завесой хвои двигалось что-то большое. Это был не зверь, а какой-то ящик на колесах. Садовая тачка. Девушка разглядела лицо толкавшего ее человека: борода, во рту торчит трубка. Хотя внешне он, в общем-то, ничем не отличался от обычного садовода-любителя, Мэрион почувствовала, что внутри у нее все сжалось от страха. Да, это тот самый недавно въехавший сюда писатель; она уже пару раз мельком видела его в деревне. Но вовсе не этот конкретный человек был причиной овладевшего ею сейчас безотчетного ужаса. Его вселяло то, что она находится один на один с мужчиной. В мозгу снова одна за другой проносились сцены былого кошмара, жуткие, неизгладимые воспоминания, заставляющие бедняжку цепенеть от страха. И ко всему прочему она сама виновата, что оказалась в такой ситуации.

Психолог-женщина, лечившая ее, пытаясь помочь девушке, действительно советовала ей время от времени подвергать себя испытаниям, но, похоже, имела в виду вовсе не это. «Ты должна научиться побеждать свой страх, — говорила она. — То, что с тобой произошло, дважды с одним человеком не случается. И только тогда, когда ты сумеешь чувствовать себя абсолютно спокойно в компании с посторонним мужчиной, ты полностью излечишься и станешь таким же полноценным человеком, каким была прежде».

Сейчас она чувствовала себя далеко не спокойно. Вместо того, чтобы выйти из своего убежища и, как подсказывал ей здравый смысл, поздороваться, она потихоньку стала двигаться вокруг куста по мере того, как человек с тачкой обходил его с другой стороны. На мужчине был расстегнутый вязаный жакет; Он вовсе не казался таким уж страшным. Однако она по-прежнему не решалась объявить о своем присутствии. К тому же он мог счесть ее поведение предосудительным: как бы она объяснила, почему вдруг в такую рань оказалась в чужом саду?

Медленно передвигаясь вокруг туи, девушка оказалась спиной к зарослям рододендрона. Это несколько успокоило ее, — путь к бегству был открыт.

Между тем мужчина остановился посреди лужайки и отпустил ручки тачки. Когда-то, по-видимому, на этом месте был разбит газон. Достав из тачки кирку и лопату, он положил их на землю и, вероятно, только теперь обнаружил, что трубка его погасла. Поднеся к ней спичку, он выпустил целое облако сероватого дыма. Мэрион невольно улыбнулась. Выходит, она ошибалась — не все писатели лентяи и сони.

Однако улыбка ее быстро потухла. Внезапно мужчина поднял голову и внимательно осмотрелся по сторонам, словно почувствовав, что за ним наблюдают. Настороженный взгляд его скользнул от дома к кустам, за которыми притаилась девушка. Она съежилась и замерла. На несколько секунд взгляд мужчины задержался на туевых зарослях, как будто силясь проникнуть сквозь их толщу. Девушка надеялась, что свитер, сливаясь с зеленью, делает ее невидимой. А вдруг он еще из окна заметил, что в его владения вторгся посторонний? Однако взгляд мужчины медленно двинулся дальше и в конце концов обратился в сторону деревни. Похоже было, что он задался целью осмотреть каждый дюйм местности. И вдруг она поняла, что он собирается сделать что-то, что хочет сохранить в тайне. Совершенно случайно, сама того не желая, она становилась свидетельницей того, что, по-видимому, нельзя было сделать при свете дня. Нужно было как можно скорее обнаружить себя, однако девушка по-прежнему не решалась издать ни звука. Незнакомец явно не хочет, чтобы его видели. Иначе зачем этот тщательный осмотр местности? Да и огонек, поблескивающий у него в глазах, был каким-то странным похоже было, что он задумал что-то недоброе.

Наконец он поднял лопату и решительно вонзил ее в грунт.

Девушка стала свидетельницей довольно своеобразных садовых работ. Вместо того, чтобы перекапывать землю, странный хозяин дома аккуратно срезал верхний слой дерна и откладывал его куски в сторону. Обнажив таким манером небольшой четырехугольный участок, он начал копать вглубь, складывая извлеченную землю в тачку. Постепенно Мэрион стало ясно, что он и не думает облагораживать газон; истинной его целью, по-видимому, было вырыть яму, достаточно глубокую, чтобы что-то в ней спрятать. После этого он закидает яму землей и тщательно замаскирует место аккуратно срезанными кусками дерна.

Беззвучно хватая губами воздух, девушка строила самые мрачные предположения относительно того, что должен скрыть зловещий четырехугольник. Быть может, детский трупик? Выходит, она становится свидетелем попытки убийцы-маньяка замести следы своего гнусного преступления?

Да нет, этого, конечно же, не может быть.

Тем не менее смотреть дольше девушка не стала; кроме всего прочего, это могло стать опасным. Стараясь соблюдать максимальную осторожность, она попятилась, однако, при этом оказалась недостаточно внимательной. Под ногой у нее с треском сломалась ветка; мужчина тут же выпрямился, вскинул голову и, глядя в ее направлении, резко спросил на незнакомом ей языке:

— Hvem der?[19]

Она повернулась и что было сил бросилась наутек, не разбирая дороги. Сразу же потеряла тропинку, по которой пришла. Увидев слева просвет, она кинулась туда. На траве ясно отпечатались следы тачки, ведущие к углу дома. Мужчина, вероятно, бежал за ней по пятам; девушке казалось, что затылком она ощущает его дыхание. Собрав все свои силы, она кинулась за угол, надеясь решительным броском достичь буков, за которыми, как она знала, пролегала дорога, однако споткнулась о край фундамента и с размаху шлепнулась, растянувшись во весь рост. В ту же секунду она вскочила было, однако опять рухнула на землю: одна нога, вероятно, была более или менее серьезно повреждена и отказывалась слушаться. Повернувшись на бок, девушка жалобно всхлипнула и вся сжалась в комок, прикрыв голову руками, как будто ожидая пинков и ударов.

Их, разумеется, не последовало; незнакомец склонился над девушкой.

— Что, колено? — участливо спросил он негромким голосом, на этот раз по-английски.

Она еле заметно кивнула; он же явно никак не мог взять в толк, почему девушка так дрожит.

— Я вовсе не хотел тебя так напугать.

В голосе звучало искреннее сожаление; Мэрион наконец решилась и украдкой взглянула на него. Короткие волосики его бороды в лучах солнца казались золотыми. Мужчина протянул руку, желая помочь ей подняться. Как бы не замечая этого, она попыталась было встать сама, однако нога вновь подвела. Колено пронзила острая боль, и девушка со стоном опустилась на траву.

Ощутив его прикосновение, она вся покрылась гусиной кожей. Как бы со стороны она увидела, что ее отрывают от земли и несут в сторону дома.

— Нет!.. Нет!..

Не обращая внимания на ее протесты, он ногой распахнул дверь, вошел внутрь, осторожно положил девушку на старый диван и отступил на шаг. Пробежка и последовавшая за ней транспортировка беглянки в дом, вероятно, его утомили, ибо он раскраснелся и тяжело дышал.

— А ну-ка, попытайся разогнуть колено.

Она машинально подчинилась и, несмотря на боль, сумела вытянуть ногу.

— У-уже почти в-все п-прошло…

— Замечательно. Полежи тут немного, а я пока приготовлю чай.

Не переставая дрожать, Мэрион попыталась изобразить на лице признательную улыбку. Голос писателя звучал так заботливо; о том, чем он занимался в саду, она уже не думала. Если уж на то пошло, она ведь сама виновата, что очутилась в такой ситуации. Пока хозяин хлопотал на кухне, она осмотрелась и понемногу успокоилась. Большая комната с закопченными потолками, у торцевой стены — глубокий камин. Окна с частым переплетом создавали как раз ту самую атмосферу, которая, по ее мнению, должна была царить в Рэттлбоун коттедж. Если не считать кое-каких предметов мебели, обстановка здесь полностью отвечала ее вкусам.

— Тебе не холодно? А то можно растопить камин. — Фигура хозяина на мгновение появилась в дверном проеме.

Девушка вдруг почувствовал жгучий стыд. Покачав головой, Мэрион ответила, что температура тут в самый раз. Она очень надеялась, что колено повреждено не слишком серьезно и ей удастся добраться до деревни без посторонней помощи. Но как объяснить ему свое присутствие в саду? Что он может о ней подумать? Вообще-то, при ближайшем рассмотрении незнакомец выглядел совсем не страшным.

Он заварил чай, зачерпнул его прямо из вмурованного в каменную плиту котла, и присел на табурет у низкого стола.

— Может, тебе с молоком?

— Нет-нет, не стоит беспокоиться… Все так неудобно вышло…

— Что ты, напротив. Ведь я живу здесь в полном одиночестве и всегда рад, если ко мне кто-то заглядывает.

— Я вовсе не хотела…

— Я тоже. Сперва я решил, что это какой-то зверь, и собрался поймать его себе на обед. — Набивая трубку, он лукаво взглянул на нее. — Должен сказать, юная леди, здесь в округе полным-полно кроликов. А бедный писатель вынужден питаться тем, что посылает ему Господь Бог. Когда ты появилась, я как раз мастерил ловушку для кроликов.

Кровь так и бросилась ей в лицо. Ну и дура же она! Трусиха и психопатка. Способность спокойно рассуждать постепенно возвращалась к ней. Этот человек не причинит ей вреда. Да он ей в отцы годится.

— Между прочим, а как тебя зовут?

— Мэрион… Мэрион Сиджвик. Я помогаю мистеру Бентли в антикварном магазине.

— И любишь совершать прогулки по утрам.

— Да, я… — Она пригубила чай и осторожно улыбнулась.

— Ты, вероятно, думаешь, что писатели — кровожадные людоеды, а?

— Я… что касается мужчин, у меня есть определенный печальный опыт.

Он понимающе кивнул, однако не стал развивать дальше эту тему.

— Ты, наверное, знаешь, кто я такой? Зовут меня Уильям Смит, для друзей — просто Билл.

— Ты пишешь.

— Пытаюсь писать.

— А я вот явилась мешать. — Она наконец отважилась поддержать разговор.

— Да нисколько. Видишь ли, сегодня у моей пишущей машинки выходной.

Она проследила за его рукой. Машинка стояла на маленьком столике под серым чехлом.

— Я и впрямь снял этот дом, чтобы поработать в тишине и покое, однако пока что моя муза меня что-то не посещает. Даже таким гениям, как Уильям Шекспир, необходимо вдохновение, своего рода…

— Divine fire[20].

— Вот именно.

Она снова отхлебнула чай. Он был слегка горьковатым на вкус. Видимо, немного перекипел.

— И что же ты пишешь?

— Да всего понемногу. Исключительно чтобы отогнать призрак голода, публикую помаленьку разные новеллки под псевдонимами. А время от времени пишу стихи, которые никто не читает.

Она едва не созналась, что тоже пробует сочинять стихи, однако вовремя прикусила язык. Вместо этого она заметила:

— А знаешь, ведь здесь бывали Колридж и Вордсворт.

— Где, в Рэттлбоун коттедж?

— Нет, в деревне. По крайней мере, они однажды тут ночевали.

— Давненько, вероятно, это было.

— Более ста восьмидесяти лет назад. Интересно, как тут все тогда выглядело?

— Во всяком случае, дома, думаю, были почти такими же.

Внезапно ей пришло в голову, что в данный момент она абсолютно спокойно беседует с посторонним мужчиной, да еще лежа у него дома на диване! Интересно, откуда он родом, что за человек? По произношению не определишь — его английский был почти оксфордским, однако некоторые слова звучали как-то своеобразно. Иногда он умолкал, очевидно, подыскивая выражение. Может, такая манера речи у всех писателей? Ей еще никогда в жизни не приходилось видеть ни одного, и она сказала об этом вслух:

— Ты первый настоящий писатель, с которым я встретилась.

— Уильяма Смита нельзя считать настоящим.

Снова все тот же взгляд с лукавинкой.

— А что, это у тебя псевдоним?

— Не, я имею в виду другое, — быстро ответил он. — Я хочу сказать, что настоящий писатель не стал бы подниматься с постели в такую рань, чтобы соорудить кроличью ловушку. В это время все «настоящие» просто-напросто дрыхнут без задних ног. А как только просыпаются, сразу же пьют красное вино. Писать начинают только ближе к вечеру, да и то только этими — как бишь они? — гусиными перьями.

Девушка улыбнулась. Чувствовалось, что поговорить он любит.

— Вообще-то я родился в Ридинге, однако большую часть жизни провел за пределами Англии. На континенте. Точнее, в Скандинавии.

— Как интересно. А я из Бристоля.

— И что заставило такую красивую девушку похоронить себя тут, в глуши? Безработица?

— Не совсем. Я… — Она с трудом сглотнула и умолкла.

— Что, наступил на больную мозоль?

— Да.

— Прости. Может, еще чаю?

— Нет, благодарю. — Мэрион посмотрела на часы. — Мне пора возвращаться, надо готовить завтрак.

— Я тебя отвезу. Вообще-то стоило бы показаться врачу.

— У тебя есть машина?

— Нет. Всего лишь велосипед. Мне его сдали в придачу к дому. В газетном объявлении так прямо и было сказано. Это меня окончательно убедило.

Она сделала движение, собираясь подняться. Смит протянул было руку, желая ее поддержать, однако тут же отдернул, увидев, с каким жаром девушка отвергает помощь.

— В чем дело, юная леди? Я не кусаюсь.

Ей не нравилось, когда он называл ее «юная леди». На какое-то мгновение во время их беседы ей показалось, что они с ним ровесники. Поднявшись наконец, она попробовала осторожно ступить на ногу. Колено по-прежнему болело, но, похоже, ничего сломано не было. По дороге к двери она обошла Смита, для чего ей потребовалось описать довольно-таки значительную дугу. По какой-то причине к девушке вновь вернулся страх. Смит, вероятно, все понял, ибо отстал шага на три и не пытался приблизиться. Заперев дверь, он несколько раз подергал ручку, проверяя.

— Погоди, Мэрион, сейчас приведу велосипед.

Он скрылся за углом, девушка проводила его взглядом. Какое-то время она прислушивалась к гудению пчел, чувствуя себя почти абсолютно счастливой. Солнечные лучи, проникая сквозь листву буков, приятно согревали ее. Именно о такой жизни она всегда мечтала.

Внутри дом оказался таким, как ей и представлялось. Ну а хозяин — Уильям Смит, — каким он ей показался? Любезный, тактичный. Совсем даже не опасный.

«Дважды такого случиться не может». А вот и он сам — возвращается, ведя велосипед, который знавал лучшие времена.

— Накачал, вроде, неплохо. Садись на багажник. Я постараюсь ехать аккуратно и медленно.

Мэрион устроилась на узком багажнике. Спина писателя оказалась совсем рядом — так близко, что девушка даже вздрогнула. От его вязаного жакета пахло табаком и шерстью. Когда они свернули на узкую тропинку, Мэрион оглянулась и в последний раз посмотрела на дом. Кто бы мог подумать, что одна из обычных одиноких утренних прогулок может закончиться таким неожиданным образом?

Вначале, когда они въехали на Хай стрит, навстречу им не попадалось ни души; она была чрезвычайно рада этому обстоятельству. Что стали бы говорить люди, увидев ее, Мэрион Сиджвик, на велосипеде с чужим мужчиной вдвое старше ее, да к тому же еще и писателем, что, несомненно, свидетельствует о его принадлежности к богемным кругам? Проверить это ей представился случай, когда они проезжали мимо мясной лавки. Мистер Трэш как раз вышел из магазина, держа в руках доску, на которой мелом были написаны сегодняшние цены. Он, казалось, нисколько не удивился. Бодро поприветствовав велосипедистов, он принялся укреплять доску на витрине.

— Доброе утро, — хором откликнулись они.

— Передай мистеру Бентли, что колбасы я уже набил!

Девушка с облегчением кивнула. Похоже, у Трэша не возникло никаких скабрезных мыслей; оставалось лишь надеяться, что и прочие жители деревни отреагируют таким же образом. До сих пор те немногие, кто знал, почему она сюда переехала, относились к Мэрион с исключительным пониманием.

Почта еще не открылась, да и в переулке, где помещался антикварный магазинчик, незаметно было никаких признаков жизни. Девушка рассказала Смиту, что занимает комнату прямо над магазинчиком рядом с квартирой владельца. Писатель помог ей спуститься на землю и развернул велосипед.

— Ну, как твое колено, получше?

— Да, гораздо. Большое спасибо за помощь. Это было так любезно с твоей стороны.

— Может, как-нибудь зайдешь меня навестить?

— Даже не знаю… Я…

Он погладил короткую бородку и усмехнулся.

— Если ты все еще чего-то опасаешься, давай вечером встретимся в местном кафе.

— Что ж, с удовольствием.

— И помни — счет от врача пришли мне.

— Думаю, этого вовсе не потребуется.

— Нет? Ну, превосходно…

— Адье.

— Адье.

Мортен Мартенс провожал тазами гибкую фигурку девушки до тех пор, пока она не скрылась в доме. Затем медленно пошел прочь, ведя велосипед за руль. Тут было над чем подумать. Вчера вечером он впервые за все это время написал Аните письмо и вложил в конверт двести фунтов, тем самым облегчив свою совесть. Потом он вышлет ей еще.

Суммы, разумеется, будут довольно скромными, однако на жизнь ей хватит. В тот последний вечер в Норвегии — жуткий вечер, проведенный в рыбачьей хижине на Фрейе, когда вдруг неожиданно появилась Кари с требованием «своей доли», и где ему пришлось застрелить того незнакомца, — бывшая жена рассказала ему, что Анита ушла от нее и живет теперь в семье своей школьной подруги. Правда, с большой неохотой, но Кари все же дала ему их адрес; ее циничные рассуждения при этом привели Мортена прямо-таки в ужас. В хижине Кари продемонстрировала наконец свое истинное «я» — к сожалению, на пятнадцать лет позже, чем следовало бы. Анита была ей абсолютно безразлична.

Он остановился перед зданием почты и в раздумье достал из кармана конверт. А можно ли отправлять письмо прямо отсюда? Очевидно, нет, слишком уж это рискованно. Еще чего доброго попадет не в те руки, а ведь это может решить его судьбу. Лучше сделать так, как решил вчера, — доехать автобусом до Бата, чтобы штемпель на конверте не выдал точного места его пребывания. Мортен снова сунул письмо в карман и пошел дальше. Он был почти убежден, что норвежская полиция уже в курсе, кем на самом деле является фальшивый Гюлльхауг, и не намерен был ставить на карту всю затеянную игру. Если уж на то пошло, так ему вообще не следовало посылать это письмо. Однако нужно же было как-то дать знать дочери, что у него все в порядке и он о ней помнит.

Все в порядке? Сегодня ночью он проснулся от кошмарного сна. Над ним склонились трое бобби с дубинками. «Мы знаем, что вы — Мортен Мартенс. Мы знаем, что у вас есть чемодан, набитый фальшивыми деньгами». Поднявшись спозаранку, он первым делом упаковал атташе-кейс в несколько плотных целлофановых пакетов, отыскавшихся в чулане. Затем вышел в сад, выискивая место для тайника. Начал копать, и тут…

Да, теперь уже этим местом не воспользуешься. Она наверняка его запомнила. Ну да, ничего, найти другое — не проблема. А ловко он все же выкрутился! Столкнувшись с этим ее странным паническим ужасом, он сразу же верно сориентировался и перехватил инициативу. Вообще-то ему даже, можно сказать, повезло. Эта молоденькая девушка заставила его на некоторое время снова стать самим собой, во всяком случае — пробудила в нем такое желание. Скорее всего, ему уже никогда больше не вернуться в Лондон, а следовательно, надо приспосабливаться к новым обстоятельствам. Ему нравилось здесь, в этом укромном уголке; правда, не о такой жизни он мечтал, однако, тут ему было как-то легко и удивительно спокойно.

Если не считать ночных кошмаров.

Ведя велосипед по Хай стрит, он лениво наблюдал за тем, как деревушка начинает просыпаться. Телефонная будка у кафе внезапно напомнила ему о Линде Фэй. Он уже дважды звонил ей, говоря, что находится, соответственно, в Блэкпуле и Халле. К сожалению, поездка затягивается. Прекрасные деловые перспективы. Интересно, сколько времени ему удастся еще протянуть, прежде чем она начнет догадываться? Да и следует ли вообще поддерживать этот контакт?

Прошло две с половиной недели с тех пор, как он отбыл с Паддингтонского вокзала. В Бате он сошел и снял себе номер в дешевом отеле. Каждый раз при виде полицейского все в нем замирало от страха. Прочитав в газете объявление о сдающемся доме в западной части Уилтшира, он решил воспользоваться этим шансом. Купив подержанную пишущую машинку, он превратился в писателя и приехал сюда.

Мортен постоял возле автобусной остановки, изучая расписание. Автобус до Бата отправлялся около половины одиннадцатого. Таким образом, у него еще вполне хватало времени сделать кое-какие покупки, позавтракать и переодеться к поездке. Кстати, это напомнило ему еще об одной насущной проблеме, с которой пришлось теперь столкнуться.

В последние годы личный автотранспорт воспринимался им как нечто само собой разумеющееся, хотя он и пользовался им не так часто, как прочие. Однако здесь, в деревне, он вдруг почувствовал, как трудно без него обходиться. У большинства местных жителей было то или иное моторизованное средство передвижения; в его же распоряжении находился лишь старенький велосипед. Недавно ему уже пришлось съездить на нем в Малмсбери, ближайший городок, чтобы взять напрокат телевизор (сидеть вечерами в местном кафе и смотреть футбольные матчи чемпионата мира он не решался). Владелец пункта проката был настолько любезен, что в тот же вечер сам доставил ему телевизор, однако не мог же он вечно рассчитывать на такого рода одолжения. Как бы хорошо сейчас сесть в собственный автомобиль и без всяких проблем отвезти письмо, причем тогда можно было бы отправить его откуда-нибудь подальше, чем Бат. Он считал себя неплохим водителем, и не хватало ему одной лишь элементарной вещи — удостоверения личности. Ибо сейчас он был Уильямом Смитом, сравнительно неизвестным в литературных кругах писателем. Если его припрут к стенке, он на худой конец мог бы сознаться, что не издал еще ни одной вещи. Сколько еще времени ему удастся продержаться под видом писателя? Столько же, сколько под именем Питера Кокрейна? До тех пор, пока какой-нибудь въедливый чиновник не обнаружит, что у этого Смита нет ни разрешения на работу, ни налоговой декларации, ни карточки социального страхования? Что ж ему, так и молить Бога, чтобы этого никогда не случилось? Жить в постоянном страхе? Нет. Кроме того, он в любую минуту должен быть готов к новому поспешному бегству (хорошо, кстати, что из-за этой девушки он так и не зарыл деньги!). А для стремительного бегства автомобиль ох как пригодился бы.

И тем не менее, странное дело — но раздосадованным он себя сегодня совсем не чувствовал. Может, дело тут в солнечной погоде. Как бы там ни было, но здесь, в окрестностях Костволда, он ощущал себя гораздо спокойнее, чем в Лондоне. Да и то сказать, кому покажется странным, если писателю вдруг пришло в голову уединиться на несколько месяцев? Сейчас, когда свирепствует безработица, и в экономике царит упадок, всякое может случиться. Подняла ему настроение и сегодняшняя случайная встреча с Мэрион Сиджвик. Может как раз это ему и было нужно, чтобы успокоиться и спланировать наконец операцию «большой обмен».

Другой проблемой, волновавшей его в настоящее время, был его собственный внешний вид. Вот уже четырнадцать дней как он отращивал бороду, однако при этом прекрасно понимал, что пройдет никак не меньше четырех недель, прежде чем она обретет натуральную форму. Фальшивой же бородой пользоваться не стоило — в ней теперь полиция знала его как облупленного. А без бороды он был Мортеном Мартенсом, так что это тоже не годилось. Вместо очков в массивной роговой оправе он купил другие, в тонкой, металлической, также с простыми стеклами, однако пока что ими еще не пользовался. Без очков все же лучше видно. Может, стоит обзавестись еще и париком?

Дойдя до продуктового магазина, Мортен прислонил велосипед к стене и вошел внутрь. Магазинчик всего пять минут как открылся, и он был единственным покупателем. Мортен любил бывать в этом уютном помещении с низкими потолками, где вперемешку стояли стеллажи самообслуживания и небольшие прилавки. Со всем тут управлялась супружеская чета Эймисов. Мортен с удовольствием заглядывал сюда, изучая новые, неизвестные ему товары. Виски тут продавалось несколько сортов, да и цена, по его мнению, была невысока, хотя сами англичане придерживались иной точки зрения.

— Доброе утро, мистер Смит, — улыбнулась миссис Эймис. На ней, как обычно, красовался небесно-голубой передник.

— Доброе утро, миссис Эймис.

— Прекрасная погода сегодня, не правда ли?

— Да, действительно, превосходная! — Он давно уже приучил себя реагировать на замечания о погоде с надлежащей степенью энтузиазма.

— Ну, как там у вас в Рэттлбоун коттедж? Привидения не беспокоят?

— Ничего, миссис Эймис. Они мне только прибавляют вдохновения.

— Вот как? Стало быть, вы пишете детективы?

— Иногда случается.

— А как с доставкой молока, все наладилось?

— Да, спасибо, теперь все в полном порядке.

Она снова улыбнулась и отошла. Ни тени назойливости. Поболтала немного и засеменила дальше по своим делам. Мортен отобрал себе две банки консервированной говядины, когда за прилавком показался мистер Эймис. Вид у него был точно такой же, как и у супруги, — приветливый и в то же время деловитый.

— Доброе утро, мистер Смит. Отличная сегодня погодка, а?

— Ваша правда, Мистер Эймис, замечательная.

— Зато вот уж команде нашей не повезло.

Эймис был страстным футбольным болельщиком и горевал, что сборная Англии потерпела поражение еще в групповом турнире. Мортен прекрасно его понимал и попытался утешить как мог.

— Эх, лучше бы Рон Гринвуд поставил Кигана с самого начала!

— Абсолютно с вами согласен.

— Сегодня вечером показывают оба полуфинала, мистер Смит. Однако это уже не то — ведь нас-то там нет.

— Да, это будет уже не то, — подтвердил Мортен. Он надеялся, что вернется в деревню еще до начала первой трансляции, правда, честно говоря, отсутствие в полуфинале англичан не имело для него такого уж большого значения.

— Не хотите ли взять на пробу эти бобы? Они у нас со скидкой.

— Почему бы и нет? Пожалуй, возьму баночку. Кстати, мистер Эймис, я тут встретил одну юную особу, которую зовут Мэрион Сиджвик. Приятная девушка, не правда ли?

— И приятная, и красивая. Она работает у Бентли. Что, влюбились с первого взгляда, хе-хе?

— Не совсем так. Она производит странное впечатление. Мне ее почему-то даже стало немного жаль.

— Может, она досадует на вас, что вы заняли Рэттлбоун коттедж, мистер Смит? Знаете, она ведь сама хотела сперва туда въехать, однако не решилась.

— А что такое? С ней что-то случилось?

Эймис вдруг как-то сразу посерьезнел.

— Да как вам сказать… Гнусная история… Кэти, расскажи-ка, ты лучше это умеешь.

Миссис Эймис в этот момент была за стеллажами — устанавливала на полках пакетики с соком.

— О, да! Это произошло несколько лет назад в Бристоле… Потому-то она и уехала из города и поселилась тут у нас… — Она обогнула стеллаж и подошла к мужчинам. Понизив голос, она продолжала: — Бедняжка мисс Сиджвик, она до сих пор никак не может оправиться от шока.

— Так ее…

— Один садист — сейчас он, к счастью, сидит в тюрьме — едва ее не задушил.

— О, Господи! Теперь-то понятно.

— И не только это, мистер Смит. Сначала он ее зверски избил… и изнасиловал.

Мортена даже передернуло.

— Помнишь, Харри, о нем еще говорили, что он был в банде, которая поставляла оружие в Северную Ирландию?

— Точно, — подтвердил Эймис. — А еще они пытались делать фальшивые деньги. Глупо, правда? Ведь Банк Англии не обманешь, не так ли? Это просто невозможно.

— Ну, разумеется, — поспешил согласиться Мортен.

Туристы,

впервые проезжающие мимо Дартмура, не упускают случая заглянуть в Принстон, чтобы посмотреть на известную тюрьму, расположенную посреди вересковой пустоши. Когда человек в отпуске и чувствует себя свободным, как ветер, то нет, пожалуй, более радикального средства разнообразить свои впечатления, как взглянуть на то место, где собрано самое гнусное, по мнению всех, отребье. Приятно, наслаждаясь заслуженной свободой, слегка пощекотать себе нервы.

Однако, что касается Дартмура, то многих он разочаровывает. Действительность никак не сочетается с жуткими сведениями, почерпнутыми из многочисленной литературы. Тюрьма была построена в 1806 году; первоначально в ней содержались французские военнопленные, и с тех пор она служила орудием бесчеловечного наказания нескольких поколений преступников. В настоящее же время учреждение за желтыми стенами носит прежде всего характер исправительного заведения, где преступные элементы могут рассчитывать на относительно гуманное отношение. Следующие мимо туристы, как правило, об этом даже не догадываются. И бывают весьма раздосадованы, ибо проезд в сторону тюрьмы закрыт.

Если ехать по шоссе Б-3357, то табличка, воспрещающая въезд, стоит сразу же за Принстоном. На другой крупными буквами значится, что остановка тут также запрещена, а кроме того, проезжающих просят воздержаться от фотографирования. В самих стенах, правда, нет ничего слишком уж мрачного или отталкивающего. Проезжающих не угнетает вид решетчатых тюремных окон с прильнувшими к ним злобными разбойничьими физиономиями. Таблички подтверждают бытующее мнение, что здесь содержатся опаснейшие среди опасных. Но — и только. Причина этих запрещений вообще-то довольно проста. Охранникам надоело, что на них пялятся все, кому не лень, да и шоссе, ведущее к тюрьме, было таким узким, что не разъедешься. Тем, кто оказался бы на нем 10 июня в 12:07, предоставился бы случай на мгновение заглянуть внутрь каменной ограды. Они бы увидели, как железные ворота открываются и из них выезжает зеленый фургон. На переднем его сидении было два человека; ни один из них не обладал внешностью убийцы. Ворота сразу же захлопнулись; на этом представление было окончено.

Человек, сидевший за рулем зеленого фургона, спросил:

— Ну, Фрэнк, как ты себя чувствуешь теперь?

Тот, кого звали Фрэнк, был юношей в больших очках с роговой оправой; весь вид его наводил на мысль, что большую часть своего времени он проводит, склонившись над толстыми фолиантами. Темная челка, бледное лицо. Типичный интеллигент. Образец многообещающего молодого преподавателя или ученого, чьи интересы далеки от пошлой повседневности. Лишь те, кто был с ним знаком, знали, что это вовсе не так. Фрэнк Коутс действительно читал кое-какие книги, содержание которых, однако, отнюдь не соответствовало университетскому уровню.

Водитель фургона был в курсе этого. Его звали Джордж Поттер. Не получив ответа на свой вопрос, он продолжал:

— Разумеется, трудно сразу сказать, как ты себя ощущаешь, когда, едва выйдя из камеры, оказываешься на свободе, да еще вдобавок и на природе. Я бы, наверно, просто обалдел от восторга. — Покосившись на попутчика, он тут же поспешил добавить: — Правда, у меня пока еще не было случая испытать это. Я имею в виду заключение.

Фургон пристроился за автобусом, следовавшим на запад по Б-3212. Припекало, и Фрэнк Коутс опустил стекло.

— Неплохая мысль, — заметил Поттер и последовал его примеру.

Тот тут же снова закрыл окно.

«Ага, вот ты, значит, как», — подумал, внутренне закипая, водитель. Однако сразу же одернул себя. Не следует забывать, что на освобождение все реагируют по-разному. Фрэнк, по-видимому, относился к тем, кто воспринимал свободу с известной долей апатии. Ничего, через некоторое время отойдет, разговорится, может даже попросит купить ему стаканчик пива.

По обеим сторонам дороги простирались заросли вереска, в воздухе витал аромат его цветов. То здесь, то там у шоссе виднелись площадки для отдыха, где автотуристы могли позагорать, размяться или же пощелкать фотоаппаратами, снимая друг друга, если поблизости не было другого объекта — например, диких лошадей. Постепенно дорога пошла под уклон, водитель прибавил газу и обогнал автобус. Честно говоря, ему хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, ибо он отнюдь не чувствовал себя уверенным в молодом Коутсе на все сто процентов. Решено было с самого начала демонстрировать ему полное доверие, однако Джордж опасался, что психолог, затеявший все это был чересчур оптимистичен.

— Через Йелвертон мы доберемся до Плимута, а там — прямо на поезд, — бодро заметил Поттер. — Этот фургон мы одолжили у службы социального обеспечения. Видишь ли, шеф почему-то счел, что таким образом гораздо дешевле добраться до Таунтона. Лично я в этом очень сомневаюсь. А ты как думаешь, Фрэнк?

Молодой человек в роговых очках по-прежнему хранил молчание.

— Ты вообще-то о чем-нибудь думаешь? Ну ладно, ладно. Я ведь понимаю, не так-то просто осознать себя снова свободным человеком. Если хочешь закурить, скажи. Думаю, нам не стоит тратить время и останавливаться закусить по дороге — лучше поедим в поезде. Ты как?

Однако это было все равно, что разговаривать с камнем. Джордж Поттер раздраженно надавил на газ и одним махом обогнал три машины. «Наверное, жара так на него действует», — решил он. Они свернули на А-386. Это шоссе было шире, и тут можно было ехать с большей скоростью. Дорога спустилась вниз, в долину. Домики тут попадались гораздо чаще, да и число машин, направляющихся к побережью, заметно увеличилось.

— Что, Фрэнк, неплохо было бы сейчас окунуться, а? Ну да ладно, в другой раз. Вот теперь ты можешь ездить почти куда угодно, разумеется, если захочешь и денежек на это хватит. Нужно только вовремя сообщать о себе в полицию. Если будешь это соблюдать, парень, а также добросовестно работать, то все будет в порядке.

Поттер понимал, что слишком много болтает, однако уж больно его волновало молчание подопечного. В последнее время он не был таким тихим.

— Надо отдать тебе должное, вел ты себя действительно прилично. Потому-то тебя и решили освободить на полгода раньше срока. Да-да, Фрэнк, я в курсе, что тебе это прекрасно известно. Но не забывай, я ведь тоже к этому приложил руку. Думаешь, просто было отыскать тебе работу, когда в стране такая ситуация? И все же, как видишь, мы едем в Таунтон. Ты уж только веди себя как следует…

При этих словах бывший заключенный впервые хоть как-то отреагировал. Чуть заметное пожатие плечами свидетельствовало, что он все же хотя бы слушает то, что ему говорят.

У вокзала в Плимуте они передали ключи от фургона другому чиновнику отдела по социальной адаптации бывших заключенных. Тот поздравил Фрэнка Коутса с освобождением, однако молодой человек с темной челкой и не подумал пожать протянутую ему руку. Вместо этого он повернулся к чиновнику спиной и побрел к газетному киоску.

— Ну как, все в порядке, Джордж?

— А черт его знает, — поморщился Поттер. — Он ведет себя как-то не так. Кажется, мог бы показать, что хоть чуточку благодарен.

— Нет, Джордж, ты ей-Богу неисправим. Такой псих, как этот Фрэнк, и понятия не имеет, что такое благодарность.

— Да, но психиатр считает, что теперь у него все в порядке.

— Сомневаюсь. Хотя, кто его знает, по крайней мере пока, вроде, держится в рамках.

В поезде они заняли отдельное купе. Фрэнк Коутс тут же уткнулся в купленный журнал. «Сомнительное чтиво», — отметил про себя сопровождающий. Странное это было зрелище — серьезное лицо в роговых очках, склонившееся над журнальчиком самого низкого пошиба. Ну почему этот Фрэнк не может хотя бы попытаться читать что-то другое? Ведь он же далеко не глупый малый.

— В комнате, которую мы для тебя сняли, кроме всего прочего есть и телевизор. Так что, начиная с завтрашнего вечера, сможешь смотреть чемпионат мира по футболу.

Ответа не последовало.

— Ты бы хоть в окно глянул, что ли. Тут ведь в Дэвоне красотища. Кстати, я обещал, что в поезде мы поедим. Пойдем-ка поищем вагон-ресторан.

Молодой человек, не говоря ни слова, отложил журнал и поднялся. В вагоне-ресторане они устроились за свободным столиком друг напротив друга. Поттер заказал себе ветчину, омлет и минеральную воду; бывший заключенный жевал гамбургер с хрустящим картофелем и запивал все это пивом. Пару раз он скосил глаза в сторону двух молоденьких девиц, сидевших за соседним столиком, но, видимо, особого интереса с его стороны они не вызвали. Поттеру стало казаться, что Фрэнк понемногу оттаивает; вероятно, постепенно до него начало доходить, что он больше не в исправительном заведении.

— Хочешь, я расскажу тебе немного о твоем новом работодателе? Нет? Ну, как хочешь. Во всяком случае, человек он хороший. Считается одним из лучших переплетчиков в стране. И теперь, когда ты кое-чему уже научился… Нет-нет, Фрэнк, не увлекайся пивом. Говорю тебе это для твоей же пользы.

Молодой человек в очках поднял со стола пустую бутылку и принялся разглядывать ее с таким видом, как будто решал какую-то научную проблему. Затем он начал водить по ней другой рукой вверх-вниз. Сначала медленно, потом, покосившись на девушек за соседним столом, все быстрее и быстрее.

— А ну-ка прекрати, Фрэнк, сейчас же!

Господи, похоже, парень опять взялся за свое, а они-то считали, что он уже давно вышел из этого состояния. Психолог, вероятно, сделал роковую ошибку; такой псих, как этот Коутс, неисправим. И не в Дартмуре ему вовсе место, а в самом настоящем сумасшедшем доме. Даже опытного врача обманула его безобидная интеллигентная внешность.

— Если ты не возьмешь себя в руки немедленно, мы возвращаемся первым же поездом! — прошипел Поттер. — Понятно тебе, Фрэнк? Понятно, спрашиваю?

Тот оставил бутылку в покое, сопровождающий вздохнул с облегчением. Девушки, к счастью, ничего не заметили. Коутс поправил очки, осторожно пригладил черные волосы и внезапно заговорил:

— Да я просто тебя проверял, Джордж. Хотелось посмотреть, как ты отреагируешь.

— Я-то человек терпеливый, но не думай, что все такие.

— Я тоже не вчера родился. Все эти твои поучения у меня уже вот где сидят.

— Ладно, Фрэнк, извини. Мне что-то показалось, что сегодня ты какой-то странный.

— Если больше не будешь вякать, обещаю быть паинькой.

— Идет. Но учти, если ты позволишь себе разговаривать так же с переплетчиком — хотя бы только один-единственный раз, — то живо вновь очутишься в камере. У нас уже была с тобой беседа на эту тему и…

— Точно. Так что нечего повторять.

— Фрэнк…

— Да устал я от этой твоей муры. Ясно?

Тем не менее, особой усталости по нему что-то не было заметно. Вид у Коутса был довольно странный. Губы кривились, но отнюдь не от бешенства. Наоборот, на них играла слабая улыбка, будто молодого человека посетило какое-то приятное и в то же время грустное воспоминание.

Джордж Поттер почувствовал, что вспотел; пот заливал лоб, струился подмышками. Он всегда подозревал, что этот парень ненормальный. Насильник? Ну да, конечно, и это тоже. Но отнюдь не случайно оступившийся бедняга, которого им удалось якобы перевоспитать и направить на путь истинный, позаботившись о его будущем. Сидевший напротив человек был самым настоящим сумасшедшим садистом, причем чертовски хитрым. Ведь ему удалось обмануть всех: судей, врачей, психологов, тюремное начальство, работников отдела по социальной адаптации бывших заключенных. Своей вкрадчивой притворной интеллигентностью, которую все эксперты ошибочно принимали за наивность. «В глубине души Коутс — хороший человек». Неужели все они забыли, что он сделал с той несчастной девушкой три года тому назад?

Теперь уже бесполезно пытаться снять его с поезда в Эксетере и вернуть обратно. Поттер был уверен, что Фрэнк окажет сопротивление. Что же ему, рисковать быть искалеченным из-за ошибки слишком уж доверчивого психолога? Ставить на карту собственное здоровье? Нет уж, благодарю покорно!

Хуже всего было то, что Фрэнк наверняка догадывался, о чем он сейчас думает.

Поезд постоял в Эксетере, снова тронулся, и только тогда они вернулись в купе. Аккуратный «студент» по-прежнему хранил молчание. «Может, — с надеждой думал Поттер, — вся сцена в вагоне-ресторане действительно была проверкой, этаким своеобразным проявлением чувства юмора?» В стенах Дартмура такое поведение — дело обычное. Действительно, — и эта мысль уже не впервые посещала его, — сама обстановка этого заведения, действуя угнетающе на молодых людей, не может не вызывать у них внутреннего протеста. В то время, как администрация тешит себя надеждой, что превращает преступников в полноценных членов общества, они лишь разыгрывают из себя кротких овечек и учатся искусству лицемерия и притворства, перенимая это друг у друга. Больше половины вскоре снова оказывается за решеткой. Нет, с теми, кто попал сюда с самого дна, с серых задворок общества, никаких чудес не происходит. Как правило, прошлый балласт тянет их обратно.

Вздохнув, он внимательно посмотрел на Фрэнка. Ну вот, снова уткнулся в свой гнусный журнальчик. Застыл, как изваяние. А может, все еще и обойдется? Может, Фрэнк прав, и он уж слишком на него давит? Радовало лишь одно — скоро уже он сложит с себя всякую ответственность за этого юнца.

Сойдя в Таунтоне, они пешком добрались до Степлгроув Роуд, благо это оказалось совсем недалеко. Миссис Рэдклифф, жена хозяина переплетной мастерской, накрыла полдник с традиционными булочками с кремом, за которым Фрэнк Коутс показал себя с самой лучшей стороны. Он внимательно слушал анекдоты хозяина, в большинстве из которых главным действующим лицом был близорукий священник. Соглашался, что в Сомерсете действительно очень красиво, признался, что мечтает добиться успеха на новом поприще и осесть тут. При этом он высказался в том смысле, что даже небольшая комнатка с видом на Тоун в тысячу раз лучше камеры с решетками на окнах. Рассказал, что несколько лет назад учился типографскому делу; переплетное ремесло, наверняка, окажется не менее увлекательным занятием. Вообще, книги — это его хобби.

Мистер Рэдклифф, похоже, остался весьма доволен; напоследок Поттер оставил ему кое-какие инструкции. Раз в неделю Фрэнк обязан был являться к сотруднику местного отдела социальной адаптации бывших заключенных, мистеру Биксби, который должен быть в курсе всех его дел. Если поведение Фрэнка по тем или иным причинам будет казаться им не вполне обычным, то они должны проявить терпимость, разумеется, если дело не дойдет до каких-нибудь крайних проявлений. Да-да, конечно, это уже не первый раз, когда хозяин мастерской протягивает руку помощи оступившемуся. Затем Поттер пожелал Фрэнку всяческих успехов, попрощался и отправился к Биксби. После краткой беседы с ним, Поттер прошел на станцию и сел на обратный поезд, довольный, что все сошло более или менее удачно.

Однако он ошибался.

В течение всех этих трех лет Фрэнку Коутсу удавалось скрывать свою главную цель — месть. Все это время он медленно, но верно стремился к тому, что наметил в качестве единственно возможного исхода для себя, к тому, что одно только могло восстановить его душевное равновесие, даровать ему внутренний покой. Он терпеливо пытался свыкнуться с реабилитационной программой, ни на секунду не забывая об основной цели — перерезать глотку Сьюзен Уотфорд. Он желал этого всеми фибрами души. Ведь виновата в том, что он попал в этот ад, за решетку, не кто иной, как эта самая Сьюзен, да-да, она и ее болтливый язык.

Разумеется, пугать Джорджа в поезде было ни к чему, однако в тот момент желание охватило его с такой силой, что он даже не успел задуматься о последствиях. Что ж, пусть знает, что все тридцать шесть месяцев их поганых усилий могут отправляться коту под хвост. Вообще-то Джордж этот был отнюдь не самым худшим из его мучителей. Просто глупый какой-то. Считает, что делает действительно полезное дело.

Уже на следующий день, 11 июля, Фрэнк вежливо попросил разрешения у хозяина сходить в ближайший телефон-автомат позвонить своему отцу в Лондон. Естественно, никто бы ему этого и не запретил, однако все же он спросил. Надо было лишний раз продемонстрировать, каким он стал хорошим. Переплетчик предложил ему воспользоваться его домашним телефоном. Большое спасибо, однако, нет. Ему было бы трудно говорить с отцом, ощущая чье-то присутствие. Мистер Рэдклифф сказал, что прекрасно его понимает.

Оказавшись в телефонной будке, Фрэнк усмехнулся. Он не знал даже лондонского адреса своего папаши, не говоря уже о номере телефона. Порывшись в справочнике абонентов Бристоля, он отыскал телефон Чарли Ратерса и набрал номер.

— Ратерс.

— Привет, это Фрэнк.

— Какой еще Фрэнк?

— Фрэнк Коутс, какой же еще?

— А так они уже выпустили тебя, профессор?

— Не называй меня так. Ну что, как идут дела с торговлей?

— Погано.

— Помощь не нужна?

— Нужна, но не от тебя.

— Но я же не виноват, что…

— Кончай скулить. Засвеченные мне не нужны.

— Но Чарли…

— Я сказал — с этим все. Если хочешь еще что-то, выкладывай поскорее.

— Сьюзен по-прежнему живет у тетки?

— Дьявол… Да ты, приятель, глупее, чем я думал.

— Но она живет там?

— Что, собрался попросить прощенья?

— Содрать шкуру с живой.

— Ладно, остынь. Ее нет в городе.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она испарилась. Как думаешь, почему?

— Выясни, куда она делась, Чарли.

— И не подумаю.

— Ты ведь знаешь, я еще много чего мог бы им рассказать. Например, о станочке для печатания денег и тому подобных вещах…

— Олл райт, профессор, олл райт. Попытаюсь разузнать. Но больше никаких дел, запомни!

— Ладно, выясни.

— Позвони мне завтра вечером.

Последовал отбой.

Фрэнк Коутс медленно вернулся в свое новое жилище. Раз Сьюзен сбежала, значит, она до смерти испугана. Что ж, для этого у нее есть все основания. Тем не менее, это шлюхе не поможет. Даже если б она удрала в Австралию, он бы все равно последовал за нею.

На ужин миссис Рэдклифф подала кашу. Фрэнк снова продемонстрировал свою благовоспитанность и даже предложил ей помыть посуду. После этого все посмотрели, как Италия обыграла в финале ФРГ 3:1. По мимолетным взглядам, которыми обменивались супруги, Фрэнк мог заключить, что новым учеником они чрезвычайно довольны.

Рано утром в понедельник они вместе с хозяином отправились в мастерскую. Весь день Фрэнк выказывал неподдельный интерес к переплетному процессу; выяснилось также, что он может неплохо управляться с фальцовочной машиной. Работал он серьезно и внимательно, а когда его попросили подмести пол, даже не думал протестовать. Однако все это время мысли его были заняты Сьюзен и теми годами, которые по ее вине оказались вычеркнутыми из его жизни.

После вечернего чая он позвонил Чарли Ратерсу.

— А знаешь, профессор, она не просто переехала…

Внезапно Фрэнк испугался. Что, если она действительно эмигрировала?! Или умерла!

— Выкладывай!

— Кроме всего прочего, она и имя сменила. Если б я был на твоем месте, то постарался бы выкинуть девчонку из головы. Не стоит она того.

— Нет, стоит.

— Ты с ней неприятностей не оберешься. Тебе что, прошлых не хватило?

— Адрес, Чарли, адрес!

— Олл райт. Точного адреса я не знаю. Один знакомый парень из бюро регистрации населения сказал, что она теперь живет в каком-то Шерстоне. Это такая деревушка.

— Где это, черт возьми?

— Он посоветовал тебе купить карту Костволда.

— Спасибо, Чарли, большое спасибо.

— Теперь ее зовут Мэрион Сиджвик.

— Мэрион Сиджвик. Вот ведь сучка!

— Но помни, ты меня ни о чем не спрашивал.

— Естественно.

— И не звони мне больше. Теперь мы с тобой в расчете.

— Если ты правду сказал.

— Я сказал то, что знаю. Только вот…

— Да?

— Хочешь дружеский совет, профессор? Оставил бы ты ее в покое. Вдруг за ней следят? Вдруг…

Отбой.

На этот раз уже Фрэнк бросил трубку.

Сьюзен Уотфорд. Мэрион Сиджвик. Шерстон. Все ясно, шлюха боится за свою жизнь. Что ж, у нее есть все основания. Когда она окажется у него в руках, ей придется горько раскаяться, что она тогда обратилась в полицию. Она будет умирать медленно, позорной смертью. Он еще не придумал, как именно. Но Иисус свидетель, она еще его узнает! А потом он сделает так, чтобы она навсегда исчезла. Сбросит тело в реку или же зароет поглубже. Необъяснимое исчезновение. На этот раз они его ни в чем не заподозрят. Между разыскиваемой Мэрион Сиджвик и учеником переплетчика из Таунтона Фрэнком Коутсом не будет никакой связи. Лишь когда Сьюзен перестанет существовать, он сможет спокойно все обдумать. Он не собирается надолго задерживаться в этом скучном Таунтоне у простофили-переплетчика, который возомнил себя спасителем заблудших душ. Ко всему прочему он еще и святоша. А там… Он был уверен, что рано или поздно Чарли Ратерсу еще потребуется его помощь.

Или, быть может, ему самому — благовоспитанному молодому человеку Фрэнку Коутсу — подвернется что-то такое, что заставит Чарли пойти к нему в помощники, кто знает? Вот был бы номер!

Жители поселка,

что вполне естественно, быстро обратили внимание на развитие дружеских отношений между Мэрион Сиджвик и приезжим писателем. Большинство из них, те, кто был в курсе определенных печальных обстоятельств жизни Мэрион, были рады, что она, наконец-то, становится такой, какой и должна быть девушка в двадцать один год, — веселой, раскованной и жизнерадостной. Ведь до сих пор она вела замкнутый образ жизни, к ней просто невозможно было подступиться, не говоря уже о каком бы то ни было флирте. Мистер Бентли, целых три года делавший все возможное, чтобы помочь девушке преодолеть эту строжайшую самоизоляцию, втайне уже решил, что только лишь настоящее чудо может сделать Мэрион снова такой, какой она была прежде. По всей видимости, именно такое чудо и происходило сейчас.

Единственное, в чем кое-кто мог бы упрекнуть девушку — если вообще у кого-нибудь повернулся бы язык упрекнуть в чем-то тихоню Мэрион Сиджвик, — так это в том, что жизнь в нее снова вдохнул какой-то бедный небритый поэт, неизвестный художник, который к тому же был почти вдвое ее старше. С другой стороны, по мере того, как люди лучше узнавали Уильяма Смита, он оказывался вовсе не плохим и даже приятным человеком.

Первое время он безвылазно сидел в своем Рэттлбоун коттедж, однако постепенно стал все чаще и чаще появляться в Шерстоне. «Старожилом», разумеется, он пока еще не стал, однако для многих уже стало привычным видеть по утрам худощавую фигуру велосипедиста, направляющегося в деревню за покупками, а также затем, чтобы поболтать с продавщицей из антикварной лавочки. Говорил он со странным акцентом, виной чему, должно быть, послужило его многолетнее пребывание в Германии. Да и вообще он производил впечатление человека скорее интересного, чем опасного. Вероятно, именно такой мужчина и нужен был, чтобы помочь придти в себя бедняжке Мэрион. Кроме того в нем девушка нашла родственную душу — обоих интересовала поэзия. Их связь, по-видимому, не носила эротического характера; скорее, это были отношения отца и дочери при полном доверии с обеих сторон, доверии, добиться которого от несчастной девушки из Бристоля так и не удалось семейству Бентли. Похоже, Мэрион мало-помалу становилась самостоятельной женщиной. Рано или поздно молодые люди, более подходящие ей по возрасту, несомненно, должны были обратить внимание на эту перемену и — кто знает? — быть может, даже посвататься к бедняжке.

Примерно в таком плане рассуждали все деревенские обыватели — и мясник Трэш, и супружеская пара Эймисов из продуктового магазинчика, которые, кстати, и сдали Смиту Рэттлбоун коттедж, и старая миссис Престон. Да и супругам Бентли, похоже, поэт-велосипедист пришелся по вкусу. Уже как минимум дважды его видели направляющимся вечерней порой к домику антиквара — вероятно, он получил приглашение на семейный ужин или же почитать вслух свои стихи.

Разумеется, находились и такие — в основном мужчины, — кто проявлял к Мэрион меньше сочувствия. В точности не зная, что же именно случилось с ней три года назад, они считали ее просто-напросто недалекой девицей, которая умудрилась — в силу своей тупости попасть в Бристоле в сомнительное общество, где она просто не могла не столкнуться с мужчинами определенного сорта — охотниками слегка позабавиться. А может даже она и сама дала им повод, пытаясь флиртовать; в таком случае, сама во всем виновата. С приличной девушкой, которой чуждо всякое кокетство, такое вряд ли могло бы случиться. Что же касается его — того бедняги, что, вняв естественному зову своей плоти, отсиживает теперь срок в Дартмуре, то вообще удивительно, как это он на нее мог польститься: тщедушная фигурка девушки особых вожделений не вызывала.

Но думали так немногие.

Что действительно не было известно почти никому — за исключением, пожалуй, семьи Бентли да еще молочника, — так это то, что каждое утро, еще задолго до того, как основная масса жителей Шерстона пробуждалась, девушка пешком выходила за пределы деревни. Однако даже и эти немногие не знали, что направлялась она прямиком в Рэттлбоун коттедж. К ее приходу писатель уже бывал на ногах; они как будто заключили между собой негласное соглашение, что эти часы как нельзя лучше подходят для их встреч, которыми, кстати сказать, оба весьма дорожили.

Как правило, они просто сидели и беседовали — или же молчали. Если погода была солнечной и теплой, они гуляли в буковой рощице или сидели в заросшем саду. Случалось, она выдергивала сорняки или даже пересаживала цветы, если ей казалось, что им не хватает света. В такие минуты Уильям Смит — или Мортен Мартенс — обычно устраивался на скамейке и с удовольствием следил за ловкими, грациозными движениями изящной фигурки девушки. Почему она ему так нравилась? Быть может, потому, что Мэрион чем-то неуловимо напоминала Аниту.

Что же в этих странных свиданиях с Мэрион действовало на него так успокаивающе, умиротворяюще? Как объяснить, что он, который никогда даже в мыслях не стремился к тихой деревенской жизни, так быстро сумел позабыть и Вест Кенсингтон, и Линду Фэй?

Нет, найти этому какое-то рациональное объяснение он был не в силах. Просто наконец-то он обрел нечто, что его полностью удовлетворяло. Ощущение дыхания преследователей за спиной исчезло полностью, он чувствовал, что вполне может положиться на жителей поселка. Линда Фэй и ее образ жизни — это еще отнюдь не все на свете. И тем не менее Мортен понимал, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно ищейки вновь нападут на его след. И хотя, внимательно просматривая газеты, он не находил в них ни слова о пропавшем норвежце, которого разыскивает полиция, это еще вовсе не значило, что они спят. Если за дело возьмется Скотленд-Ярд, то он может расставить такие мелкие сети, сквозь которые ему, как новичку, не проскочить.

«Мортон и Мэрион», — думал он, сам себе удивляясь. Нет, долго так продолжаться не может, хотя пока что все, как будто, идет хорошо. Однако он ведь совсем не тот человек, с которым этой молоденькой девушке стоило бы связать свою жизнь.

Если шел дождь, они сидели у камина и пили чай. Здесь-то под треск охваченных пламенем поленьев она мало-помалу поведала ему свою историю — печальную историю о том, как юноша-ровесник, с которым они когда-то дружили, внезапно как будто взбесился, стоило ей отказаться лечь с ним в постель. Мортен понимал, как трудно ей рассказывать ему, мужчине, об изнасиловании, чувствовал, что оно оставило в душе девушки неизгладимый след. Однажды утром она поведала ему о процедуре суда, о возникшем у нее в тот момент чувстве, будто ей приходится раздеваться догола в присутствии этих мужчин в черных мантиях, чтобы убедить их в своей правоте. Лишь заставив ее пройти через это унижение, судьи в конце концов признали подсудимого виновным по всем статьям, однако сам насильник в своем последнем слове не только не каялся, но даже пригрозил ей кровавой местью сразу же по освобождении.

Несмотря на то, что, по ее словам, выговорившись, она испытала некоторое облегчение, по окончании рассказа девушка вся дрожала. Теперь-то Мортен понимал, почему она так перепугалась при первой их встрече.

— Но ведь не думаешь же ты, что он и вправду попытается что-то сделать? — спросил он.

— Он такой злобный.

— Наверняка, смел только на словах.

— Ты же не знаешь его, Билл.

— Он даже не сумеет отыскать тебя здесь, когда выйдет на свободу.

Девушка пожала плечами.

— Что я переехала сюда и поменяла имя, знает только моя тетка.

— Ну так и не стоит переживать.

— Я до сих пор еще просыпаюсь по ночам. Это было так… так жутко.

Он погладил девушку по темным волосам и осторожно привлек к себе. Пару раз она уже позволяла ему это, доверчиво приникала к груди и даже шептала, что ей хотелось бы прямо сейчас сделать то самое, запретное… Только пусть он будет с ней ласковым, нежным… Мортен чувствовал, что для него это не составило бы труда. Он сумел бы доказать девушке, что эротика и грубое насилие — две абсолютно разные вещи. Вместе с тем он понимал, что торопиться тут не следует. Он действительно искренне хотел помочь Мэрион, однако в то же время и сам ощущал чуть ли ни детскую потребность быть любимым. Мортен и Мэрион. Нет, это какое-то наваждение.

Кульминация во взаимоотношениях этих двух одиноких существ наступила тридцать первого июля. Шикарный роман Мортена с Линдой Фэй длился едва ли неделю, после чего ему пришлось сломя голову бежать из Эрдли Кресент. С момента знакомства с Мэрион Сиджвик до того вечера, которому суждено было вновь круто изменить его жизнь, минуло три недели.

Началось это прекрасным субботним утром; все было так естественно, казалось таким многообещающим, что оба влюбленных ни на секунду не сомневались в благоволении к ним судьбы. Когда девушка привычным путем направлялась в старую усадьбу, капли росы, подобно бусинкам ртути, переливались всеми цветами радуги на лепестках роз, а маки еще даже не развернули свои головки навстречу солнечным лучам. В четверть седьмого — необычный час для любовных игр — он перед камином раздел ее. Уговаривать девушку не пришлось. Большая часть ее прежних страхов обернулась теперь любопытством. Осторожно и бережно — именно так, как она просила, — ласкал он худенькое белоснежное тело. Она же, послушная ему, просто лежала и наслаждалась ласками. Высшее блаженство пришло к ней медленно и постепенно, как мягкая и в то же время могучая волна. Всхлипывая от душивших ее слез благодарности, она до боли стиснула его в объятиях, едва не впившись ногтями в спину. Он же, исполненный чувства закономерной гордости, долго еще гладил и целовал ее лицо и волосы. Его нисколько не смутило даже, что собственное его желание так и не нашло естественного удовлетворения, ибо то, что он испытывал в настоящий момент, не имело ничего общего с плотским вожделением. Первый раз в жизни он давал что-то вместо того, чтобы брать, понимая, что научила его этому совсем еще молоденькая девушка, лежащая сейчас рядом с ним, причем сама даже того не сознавая. Удивительно, но до сих пор он ни с кем еще этого не испытывал. Ни с Кари, ни с Линдой. Мортен чувствовал, что со временем Мэрион с лихвой возместит ему то, чего не хватает в данный момент. По какой-то непонятной ему причине эта девчушка из Бристоля отдала ему без остатка всю силу таившейся в ней до сих пор неиспользованной любви и преданности.

Потом они оделись и сели пить чай. О том, что только что произошло между ними, ни один не заговаривал, как будто обоим казалось, что они побывали в волшебном сказочном лесу, которого на самом деле не существует. Мортен догадывался, о чем сейчас думает девушка, и дал ей время привести в порядок свои чувства. Стремясь заполнить чем-то затянувшуюся паузу, он протянул ей тост с джемом. Девушка с наслаждением впилась в него своими по-английски крупными зубами, долго смаковала, а потом попросила еще.

— Оказывается, после этого испытываешь зверский голод, — нарушила она наконец молчание.

— Да уж, — он разжег трубку и посмотрел на Мэрион, не скрывая счастливой улыбки. Как было бы чудесно, если бы они могли всегда быть вот так вместе. День за днем, утро за утром в саду или у камина.

— Но если так и дальше пойдет, то ты не сможешь написать ни единой строчки.

— Ничего, у меня достаточно времени днем, когда ты продаешь разный старый хлам в магазинчике этого Бентли.

— И вовсе это никакой не хлам. Слушай, а ты вообще-то что-нибудь уже написал?

— Да так, пару небольших стихотвореньиц.

— Дай посмотреть!

— Но там абсолютно нечем хвастаться.

— Вот всегда ты так. А я хочу прочесть хоть одно твое стихотворение.

— Ну хорошо.

Мортен встал, подошел к пишущей машинке и вытащил заправленный в нее лист.

— Вот тебе образчик моих шедевров. Правда, это слегка несовременно.

Она улыбнулась ему, взяла лист и медленно прочла про себя стихотворение:

В церковном дворе на могиле сырой

Я видел изящную клетку.

Молча метался щегол в ней живой

По планкам, как с ветки на ветку.

Он силился скорбный задать вопрос,

Пряча тоскливый взгляд,

О том или той, по чьей воле принес

Слуга его в этот сад.

Чуть помедлив, она спросила:

— Можно, я оставлю это себе?

— Но оно же еще не закончено.

— Что ты! По-моему, тут нельзя добавить ни слова. — Мэрион тоже встала, аккуратно сложила лист и спрятала его в карман блузки.

Мортена поразила происшедшая в ней как-то в одночасье перемена. Девушка стала держаться гораздо увереннее, в ней чувствовалась решительность.

— Ты уходишь?

— Сейчас уже почти половина восьмого. Мистер Бентли говорит, что в туристский сезон суббота — самое бойкое время для торговли.

— Жаль. Тогда давай встретимся вечером в кафе.

— Вот досада, Билл! Как раз сегодня я обещала миссис Бентли помочь с ужином. К вечеру ожидаются пастор и еще несколько человек — важные персоны.

— Ах да, я забыл, ты говорила. Тогда — до завтрашнего утра?

— До утра.

— Ты… тебе хорошо было?

Мучительно покраснев, она кивнула, потом внезапно отпрянула от него, как будто вспомнив, что сделал что-то запретное, рывком распахнула дверь и выпорхнула из дома.

Мортен последовал за ней во двор, но девушка была уже далеко, под деревьями. Он улыбнулся и принялся насвистывать веселый мотивчик из «Летучей мыши».

Затем он прошел на кухню и достал из ящичка, висящего на стене над лавкой, бутылку виски. Странное дело, но за последние дни он к ней даже не притрагивался. Просто даже не возникало такой потребности. Мэрион не пила ничего крепче сидра, и он следовал ее примеру. Сидр и чай были прекрасным обрамлением их окрашенных в пасторальные тона идиллических взаимоотношений. Однако сегодняшнее событие не мешало отметить добрым глотком виски.

— Сколь![21] — вслух сказал он и осушил рюмку. За что он пил? За прекрасно начатый субботний день? За здоровье Мэрион? За собственное здоровье?

Опустившись на скамью, он задумался. Считай, уже полжизни прошло. А добился ли он чего-нибудь путного? Вообще говоря, да, и не так уж мало. Во всяком случае, по его собственному мнению, он был сейчас на подъеме. И это даже несмотря на то, что уровень материального благополучия, который он для себя наметил, все еще не был им достигнут.

Всю сознательную жизнь Мортена составляли бесконечные спуски и подъемы; это была своеобразная гонка преследования, в которой он постепенно ощущал за спиной дыхание погони. Это ощущение наполняло его страхом и гнало все дальше и дальше… Страх вызывало то, что он может упустить нечто чудесное, замечательное, то, что есть у других и что может пройти мимо него. Вот сейчас, к примеру, он был на вершине. Еще немного, и он окажется перед бездной, заглядывая в которую испытываешь жуткое чувство свободного падения. Свободного? В действительности, тут все зависит от точки зрения. Ведь такую жизнь он сам для себя выбрал, и винить тут некого. Однако теперь ни о какой погоне не было и речи. Быть может, удастся притормозить, задержаться на этой вершине подольше, если не навсегда, вцепившись мертвой хваткой в уже достигнутое?

Однако надолго ли это чувство удовлетворения, даже если предположить, что их с Мэрион взаимоотношения будут и дальше развиваться? Рано или поздно деревенское житье опостылеет ему, начнет казаться невыносимой рутиной, он пожалеет о времени, уходящем в песок, о том большом мире, жизнь в котором замерла, лишившись его участия.

Он покачал головой. Если б только Мэрион захотела, они могли бы уехать вместе. Об атташе-кейсе, который был спрятан в спальне наверху в шкафу около кровати, ей ничего не известно. Подумать только, что бы они с ней могли сделать, имея на руках без малого двести тысяч фунтов! Откуда у него взялись такие деньги? Азартные игры, выигрыш на скачках, богатый дядюшка — да что угодно! Вовсе не стоит так сразу ей все выкладывать.

Выйдя в сад, Мортен с наслаждением вдохнул цветочный аромат. Пусть пока что все остается как есть. «Завтра утром, — мечтательно думал он, — завтра рано утром она снова будет здесь».

Однако сама Мэрион Сиджвик в этот момент была не так уж уверена в своем завтрашнем визите. День, который начался так прекрасно и который она могла считать своей личной победой над собой, оказался омрачен. Целый ряд мелочей, о которых она прежде даже не задумывалась, внезапно стали казаться ей значительными и важными.

По дороге домой она размышляла. Итак, Уильям Смит, поэт, около сорока лет от роду, не выпустивший пока ни одного стихотворного сборника, отправляется в Костволд, где снимает дом, чтобы, по его словам, всерьез отдаться работе. Однако так ли это? Да, он утверждает, что написал уже немало новелл, печатавшихся под псевдонимами, но ведь стихи — это нечто совсем другое. Сегодня он продемонстрировал, что владеет поэзией в двух ее проявлениях. Телесное — превзошло все ее ожидания: он сумел заставить девушку почувствовать, что и она способна летать. Тем не менее, письменный образчик его творчества настораживал.

Является ли Уильям Смит на самом деле Уильямом Смитом? Во время первой их встречи он был занят тем, что, по его словам, мастерил ловушку. Дело это он так и не закончил, просто положил обратно дерн, сказав, что утратил доверие к этой конструкции. Перед тазами ее вновь встало его настороженное лицо, когда он в тот раз рылся в саду. Почему Билл словно застыл на мгновение, когда она как-то, ненароком заглянув к нему под стол, обнаружила там стопку газет на непонятном языке? Почему рассказы его становились невнятными, едва только речь заходила о его прошлом? Пару раз при этом он даже сам себе противоречил. Неужели все поэты такие таинственные?

И разве не должен поэт, пишущий по-английски, прежде всего в совершенстве владеть родным языком? Нет, говорил-то он всегда правильно, однако иногда внезапно умолкал, будто сомневался в элементарных грамматических конструкциях или же подыскивал точную формулировку.

Стихотворение о птице было великолепно. Даже слишком хорошо написано.

Когда девушка распахнула дверь квартиры владельца антикварной лавки, миссис Бентли была уже на ногах; стоя у плиты, она жарила яичницу с беконом. Мэрион так и подмывало все ей рассказать, признаться, что это субботнее утро было для нее совсем не обычным. Однако сперва она решила развеять кое-какие появившиеся у нее сомнения.

Поднявшись к себе, девушка вынула из кармана листок и перечитала стихотворение. Подойдя к уставленной книгами полке, она сняла с нее пухлый томик «Полного собрания стихотворений Томаса Гарди», раскрыла и начала перелистывать дрожащими руками. Оно нашлось почти сразу же. «В церковном дворе на могиле сырой…»

«Но почему? — думала Мэрион. — Почему?!»

Письмо от отца

Аните пришлось забирать с почты самой, однако это только доставило ей удовольствие. Вернувшись со Свендсенами из Финляндии, куда они ездили все вместе в отпуск на автомобиле, она нашла адресованную ей записку из почтового отделения Сингсакера, что на ее имя получено заказное письмо. «Какой-то тайный поклонник», — решила Хеге, однако ее мать, фру Свендсен, придерживалась иного мнения — она считала, что это какая-то официальная бумага относительно переезда Аниты к ним.

Хеге оказалась почти права, однако Анита ни словом не обмолвилась ни о содержании письма, ни, тем более, о том, как зовут этого поклонника. Придя на почту и получая конверт, она уже догадывалась, от кого послание. Дрожа от нетерпения, она некоторое время шла по Эйдсволльсгате, пока на глаза ей не попался какой-то газон; усевшись прямо на траву, она решилась, наконец, внимательно осмотреть письмо. «Свендсену для передачи Аните Ларсен, Риддерволльсгате…» Сперва она почувствовала небольшое разочарование: по ее расчетам отец не мог знать, что она сюда переехала, — ведь это случилось через неделю после того, как он исчез. Однако марки на письме были английские с изображением королевы Елизаветы. Штемпель на конверте был поставлен 8 июля, другими словами, отправлено оно было за два дня до того, как они со Свендсенами уехали. Под датой ясно видны были буквы: БАТ. Сердце у нее забилось. На обратной стороне значилось имя и адрес отправителя: «Саймон Дейвис, 15, Гай стрит, Бат, Эйвон БА1 2ДУ, Великобритания».

Старший инспектор Рённес, помнится, говорил что-то о том, что отца видели в Англии. Если папе приходится скрываться, рассуждала она, то имя и адрес эти наверняка вымышленные. Папа хитрый.

Вместе с тем она пыталась заставить себя не думать о причинах, по которым отцу приходится прятаться.

Анита вскрыла конверт и достала из него сложенный листок. В него было вложено десять купюр, каждая достоинством в двадцать фунтов. Она лихорадочно развернула листок и начала читать: «Дорогая моя малышка Анита…» Обычно она протестовала, когда ее называли «малышкой», однако теперь, едва она прочла эти слова, как слезы хлынули из глаз и закапали на машинописный текст, размывая строчки. «Мне вдруг показалось, что ты ждешь не дождешься какой-нибудь весточки от своего гадкого папки. Ведь ты, вероятно, единственная, за исключением мамы, кто не поверил в то, что я умер…»

За все свои вот уже скоро пятнадцать лет жизни Анита Ларсен никогда еще не получала подобного письма. Читая, она попеременно то всхлипывала, то улыбалась. Конечно же, она ни минуты в это не верила! «Но учти, Анита, ты — единственный человек, которому я пишу, потому что мне важно, чтобы именно ты не думала обо мне плохо. Надеюсь, ты так и не думаешь, ведь ты же ушла от мамы. Она сама рассказала мне об этом, когда однажды мы с ней встретились уже после моей «смерти». Знаешь, где это было? На Фрейе. Я прятался там до самого отъезда в Англию, и мама каким-то образом об этом догадалась. Однако по различным причинам она никому ничего не стала рассказывать, даже тебе…» Отец был прав. Мать ни словом не обмолвилась о том, что встречалась с ним уже после исчезновения. Что же такое произошло между ними на Фрейе? «Думаю, тебе не стоило из-за меня огорчать маму, однако если ты считаешь, что у Свендсенов тебе будет лучше, — оставайся у них. Только бы они оказались действительно хорошими людьми…»

Мимо с грохотом проехал сингсакерский автобус, но девочка его даже не слышала. Читая письмо, она время от времени кивала, находя все новые подтверждения своим догадкам, что у отца были весьма веские причины для бегства. «Нет, я живу сейчас не в Бате, но чтобы послать заказное письмо в Норвегию, тут на почте требуется сообщить свое имя и адрес. Очень надеюсь, что эти строки дойдут до тебя, и ты будешь единственным человеком, который прочтет мое письмо. Кстати, прочитав, спрячь его как следует или еще лучше — сожги. Ты, наверное, ломаешь себе голову, почему я все так сделал. Объяснить это довольно трудно, так что уж поверь мне на слово — я вовсе не хочу доставлять тебе лишних волнений. Просто у меня не было иного выхода. Когда ты подрастешь, Анита, мы, вероятно, сможет встретиться, и тогда я тебе все расскажу. А пока что я время от времени буду высылать тебе небольшие суммы (загляни в конверт), чтобы хватило на образование и на разные карманные расходы…»

Анита почувствовала, что внутри у нее поднимается какая-то горячая волна, и снова расплакалась, украдкой смахивая слезы, от души надеясь, что прохожие не заметят, до чего она взволнована. «К сожалению, сейчас ты не можешь мне писать, хоть мне и очень хотелось бы узнать, как у тебя дела. Рано или поздно, но я постараюсь установить двустороннюю связь между нами. Да, только ты и я. Если, конечно, ты этого захочешь…» Захочет ли она?! На мгновение Аните показалось, что ей снова пять лет и у них с папой опять свои секреты, в которые они не посвящают никого на свете. Кроме всего прочего, письмо наполняло ее восхитительным чувством: наконец-то она что-то для кого-то значит. Причем значит многое. По-видимому, гораздо больше, чем все другие. Отец доверяет ей, он уверен, что дочь сумеет сохранить тайну, что на нее можно положиться. А уж как она эту тайну будет хранить, как будет думать о ней, согреваться ею в трудные минуты!

Однако в письме было еще кое-что. Между прочим, он вскользь касался своего житья-бытья в Англии: «Сейчас я живу в деревне, в старом каменном доме. По-английски он называется «коттедж», ну да ты это знаешь. Многие тут в округе держат лошадей. Вот было бы здорово, если бы ты могла сюда приехать — ведь ты так любишь кататься верхом. Люди тут простые и хорошие. Если мне бывает что-то нужно, я езжу за покупками в Шерстон».

И последний абзац: «Иногда я поступал с тобой не слишком хорошо, но одному Богу известно, как я все же тебя люблю. Ужасно обидно, что не могу взять тебя сюда, к себе; я очень по тебе скучаю. Скоро я снова тебе напишу, если обещаешь никому на свете не рассказывать, что получила это письмо. В противном случае мне придется снова переехать на новое место и прекратить переписку. Сейчас я занят одним очень важным делом, так что не верь тем гадким слухам, которые наверняка ходят у вас обо мне. Крепко обнимаю и целую тебя. Твой папа».

Взволнованная до глубины души, Анита долго еще сидела на лужайке. Под конец ей стало казаться, что они с отцом одни во всей Вселенной. Она не замечала ничего вокруг себя — ни снующих мимо прохожих, ни проезжающих автомобилей. Забыла даже, какое сейчас время года.

Отсутствие в письме нападок на мать девочка восприняла с искренним облегчением. Не было никаких злобных выпадов, никаких грязных намеков. Значит, он не из-за этого инсценировал самоубийство. Старший инспектор Рённес подозревает его в «незаконном присвоении денег». Однако здесь, несомненно, что-то другое — какое-то настолько важное дело, что он один только в состоянии справиться с ним, причем сообщать об этом нельзя никому, даже полиции. Вот если бы узнать поточнее! Если б только можно было как-то дать знать папе, что он может на нее положиться, что она готова сделать все, чтобы ему помочь!

Анита задумалась. Шерстон? Наверняка отец не хотел, чтобы она знала, где в точности он находится. Ведь не может же он на все сто процентов быть уверенным, что она не проболтается. И тем не менее, он все же упомянул Шерстон. Чисто машинально? Или где-то в подсознании хотел, чтобы она знала, где именно он сейчас? Анита вспомнила, что читала о таком в учебнике психологии.

Внезапно она припомнила слова полицейского: «Если отец попытается связаться с тобой, ты обязана сразу же поставить нас в известность».

Нет, так не пойдет, теперь — ни за что. Полицейский — это враг, который хочет лишь одного: наказать папу за что-то такое, чего он вовсе и не совершал. Она, конечно, не знает в точности, о чем идет речь, однако отец ведь доверился ей и просил никому ни о чем не рассказывать. Стиснув зубы, склонившись к самой траве, девочка чуть слышно поклялась: «Я никогда не предам тебя, папочка».

Итак, двадцать шестого июля Анита Ларсен, которой скоро должно было исполниться пятнадцать лет, приняла крайне важное для себя решение. Отныне она думала лишь об одном — о возможности встретиться с отцом. Да еще о том, что теперь ей следует быть весьма и весьма осторожной: никто на Риддерволльсгате не должен заметить, что ей известно кое-что такое, о чем полиция спит и видит узнать.

Дома все прошло прекрасно. На следующий день девочка заглянула в книжный магазин Бруна и купила карту Англии. Затем, прихватив бутылку кока-колы, устроилась в аптеке Нарвесена, развернула карту и принялась ее изучать. Однако сколько она не искала, никакого Шерстона обнаружить не удалось. Вернувшись в книжный магазин, она поинтересовалась, нет ли у них более подробных карт. В конце концов Анита остановила свой выбор на «Атласе дорог Коллинза» — толстой книжке с набором всевозможных карт и схем. Тут был именной указатель, правда, напечатанный таким мелким шрифтом, что, читая его, девочка щурилась, напрягая глаза. Шерманбери, Шернборн, Шеррингтон, Шерстон… 19 Г 34. Открыв девятнадцатую страницу, она принялась искать указанное место. Рядом с малюсеньким кружком на шоссе Б-4040 значилось «Шерстон».

Итак, стало быть, отец сейчас находится где-то на юге местности под названием «Костволд». По мере того, как Анита рассматривала карту, у нее появилось какое-то странное чувство. Внезапно изображенные на ней места стали казаться девочке знакомыми, хотя она никогда прежде не бывала в Англии. Ей чудился низкий каменный домик, стоящий у склона зеленого холма. Все совпадало: Бат был всего в нескольких милях южнее.

По дороге домой она заглянула в бюро путешествий. Есть ли у них билеты на туристические чартерные рейсы до Лондона? Шустрый молодой человек за компьютером, начал быстро нажимать клавиши. Что ж, ей крупно повезло. Агентство «Сага Сульрайсер» как раз только что получило отказ от одного из членов туристической группы, отправление которой намечено на будущее воскресенье. Подходит ей это? Решать следует немедленно. Анита приняла решение, даже не подумав, к каким опасным последствиям все это может в итоге привести. Нет, в самом деле, ведь это прямо-таки указующий перст судьбы: единственное свободное место, как будто специально предназначенное для нее. А сколько это может стоить? Служащий сказал, что если она довольствуется мини-туром — без гостиницы, — то это обойдется где-то в тысячу крон. Кроме того, сюда следует прибавить налоги и еще кое-какие расходы по мелочам, а также дорогу до Осло и обратно. Разве нельзя ехать прямо из Вэрнеса? К сожалению, тогда ей придется подождать до осени, когда возобновятся поездки «Стар Туре». На размышления Аните потребовалось не более трех секунд. Она сказала, что заказывает билет на чартерный рейс до Лондона, а также на поезд до Осло и обратно. Шустрик за компьютером недоверчиво хмыкнул и внимательно оглядел ее. Какой билет до Осло ей заказывать — взрослый или детский? Шестнадцать-то ей уже исполнилось? На мгновение она испугалась: а вдруг он сейчас потребует письменное разрешение на поездку лица, воспитывающего ее? Однако ничего такого серьезный юнец требовать не стал. Может, он просто проходил здесь летнюю практику. Если она зайдет ближе к пятнице, билеты будут уже готовы. Однако для этого нужно теперь же внести аванс в четыреста крон. Анита попросила придержать для нее это место, пока она сбегает в банк и снимет деньги со счета.

Вернувшись домой в Сингсакер, она сказала фру Свендсен, что письмо, полученное ею накануне, было от дяди Торстейна из Осло.

— Он хочет, чтобы я приехала к нему на недельку погостить.

— А тебе не страшно ехать одной?

Хеге опередила подругу:

— Вот еще! Мы ведь уже не маленькие.

— Дядя обещает встретить меня прямо у поезда, — прибавила Анита. Дядя Торстейн действительно существовал, однако она не видела его уже по крайней мере лет пять и, честно говоря, весьма сомневалась, чтобы он и в самом деле мог когда-нибудь пригласить племянницу к себе в Осло — не такой это был человек. Аните жутко хотелось рассказать обо всем Хеге. Они дружили уже несколько лет, и секретов друг от друга у них почти не было. Но дело было слишком секретным, а кроме того, не могла же она обмануть доверие отца. Нет, здесь необходимо действовать в одиночку, да и, честно говоря, в глубине души девочка почти не сомневалась, что все у нее прекрасно получится. Она знала, что выглядит по меньшей мере на свой возраст (если потребуется, можно накраситься и притвориться еще старше), да и английский, по ее мнению, она знала довольно прилично. Однако чем ближе дело шло к намеченному сроку, тем больше Анита нервничала, думая о том, на что решилась. Часто, охваченная предотъездной лихорадкой, она отвечала невпопад, а пару раз даже едва не проговорилась.

В четверг она снова отправилась в бюро путешествий. Когда билеты оказались у нее на руках, напряжение, владевшее девочкой, достигло высшей точки. Служащий — кстати, все тот же, шустрый — спросил, есть ли у нее паспорт; она ответила утвердительно. Прошлым летом они с матерью ездили купаться на Майорку, и Кари позаботилась, чтобы дочь получила собственный паспорт. Может, она это сделала, потому что Анита с большой неохотой согласилась сменить фамилию с «Мартенс» на «Ларсен», и мать торопилась закрепить это официальным путем? (Аните та поездка не понравилась, поскольку Кари извела ее своими бесконечными сетованиями на то, что за все приходится платить ей, ибо он устранился.)

По дороге домой она утешалась, напевая про себя мелодию Криса де Бурга, которая ассоциировалась у нее с мыслями об отце: «Tonight, I'll give you every bit of my heart, give you everything that I've got, I don't want to lose you»[22]. А что, если ей так и не удастся найти его в окрестностях Шерстона? На всякий случай Анита решила взять с собой фотографию отца, чтобы можно было поспрашивать о нем. Ведь наверняка его там теперь зовут не Мортеном Маттенсом.

Когда наступила, наконец, суббота, девочка уже достигла такой степени возбуждения, что ей приходилось прилагать максимум усилий, чтобы выглядеть как обычно. При мысли о том, что, в сущности, ей предстоит сделать, у нее даже начались спазмы в желудке, а после обеда ее сразу же стошнило. Ох, как же ей хотелось все рассказать и объяснить хоть кому-нибудь! Но нет, она обязана поступать как взрослая. Умывшись, она подрумянилась, чтобы скрыть бледность, и спустилась вниз к остальным.

Спустя двенадцать часов поезд отошел от платформы.

В Фоссегренде Кари Ларсен сидела на своей веранде в удобном шезлонге и щурилась на солнце. Несмотря на внешнее спокойствие, она все же чувствовала себя не в своей тарелке. Пытаясь разобраться в волновавших ее мыслях, она раз за разом вынуждена была признавать, что мотивы, движущие ею, в общем-то были достаточно циничны. Но Мортен тоже хорош, наобещал с три короба — и скрылся. А что, разве она была не права, когда требовала свой кусок пирога?

Все то время, что они были женаты, муж строил прожекты, как бы разбогатеть. Когда они впервые встретились, Кари показалось, что Мортен именно тот человек, который обязательно добьется успеха в жизни. Из него фонтаном били разные блестящие идеи и проекты, и тогда его энтузиазм всерьез увлек ее. Однако идеи так и оставались идеями. Фонтан постепенно иссякал и наконец совсем заглох, а вместе с этим распался и их брак. В конце концов она поняла, что вышла замуж за неисправимого мечтателя и фантазера, за человека, который не умеет действовать. «Ты и сама тоже могла бы хоть чем-то мне помочь», — говорил он. Может, конечно, в этом он и был прав, однако основная доля вины все же лежала именно на нем. Мортен с самого начала обманул ее ожидания.

Этой зимой, отправившись на Фрейю, Кари прежде всего стремилась помочь не Мортену, а самой себе. Она была уверена, что после развода он начал осуществлять свои старые замыслы, отнюдь не собираясь брать ее в долю. Поездка эта вновь обернулась для нее неудачей. Несмотря на помощь, которую она ему предложила — да если уж на то пошло, и оказала, — он просто-напросто выпихнул ее за борт. В последующие месяцы она надеялась, что бывший муж все же даст о себе знать, напишет, что не может обойтись без нее, поделится тем кушем, который ему, по-видимому, удалось-таки сорвать. Но от него не было ни весточки. Похоже, он прекрасно справлялся и без нее, живя, если верить полицейскому инспектору, где-то в Англии.

Теперь она от души желала ему потерпеть фиаско. И в то же время страшилась этого, ибо тогда могло выплыть наружу, что она является соучастницей убийства того незнакомца — пусть даже он, по всей видимости, был преступником, и труп его уже никто никогда не найдет.

Ну а Анита? Интересно, не получала ли она известий от Мортена?

При мысли о дочери Кари почувствовала раздражение — в глубине души всколыхнулась прежняя странная ревность. Она понимала, что сама оттолкнула от себя дочь своими вечными упреками в адрес Мортена, когда пыталась оторвать ее от отца. Неужели теперь уже поздно протянуть ей руку, сказать, что девочка нужна ей? Кари Ларсен как всегда не могла разобраться в собственных чувствах, бросаясь из одной крайности в другую. Понять, что любовь и удовольствие чаще всего граничат с эгоизмом, ей было просто-напросто не дано.

Ладно, завтра, когда слезы окончательно просохнут, она позвонит Аните. Так или иначе, но нужно попытаться снова снискать расположение дочери. Ведь она, Кари, чувствует себя так одиноко.

На вокзал Аниту отвез Свендсен. Хеге увязалась вместе с ними.

— А ты оставишь нам дядин адрес?

— Да, я уже дала его Хеге.

Хеге кивнула:

— Мы пришлем тебе открытку.

— Не стоит, — поспешно запротестовала Анита. — Лучше я сама вам звякну оттуда. — Она знала, что не составит особого труда позвонить прямо из Англии.

Все вместе они прошли в вагон и отыскали нужное место. Свендсен закинул сумку девочки на багажную полку.

— Лучше все же было бы взять спальное место.

— Да я все равно всю дорогу не засну.

Он улыбнулся и обнял девочку с такой нежностью, будто это была его родная дочь. Анита вспыхнула; ей показалось, что все кругом смотрят только на них. В груди у нее что-то сжалось; она вдруг подумала, что отец ее так не обнимал, по крайней мере, несколько последних лет. Зная, что именно она покидает, девочка понятия не имела, что ожидает ее впереди. Однако теперь уже было поздно что-либо менять. Да и уезжает-то она всего на какую-то неделю.

Свендсен дал ей пакет с фруктами и конфетами, а Хеге сунула в руку журнал. Это все было так мило с их стороны, что Анита не знала, как и благодарить. Она махала им из окна все время, пока поезд полз вдоль платформы. Усевшись наконец на место, она почувствовала себя маленькой и беззащитной, гораздо моложе своих почти пятнадцати лет. Итак, она едет. Интересно, а другие пассажиры тоже чувствуют себя так же одиноко? Доставая носовой платок, она открыла сумочку. Кроме него там лежали билеты, паспорт и присланные отцом английские деньги. Вид денег немного ее успокоил. Она подумала, что, посылая их, отец, возможно, втайне надеялся, что она будет тратить эти деньги там, в Англии. Завтра рано утром никакой дядя Торстейн не встретит ее на вокзале. Прямо с поезда она пересядет на автобус, идущий в Форнебю. «Может быть, — мечтала она, пока поезд мчался по Скансенскому туннелю, — я уже завтра к вечеру увижусь с папой. Может быть…»

«Tonight, you tell me what you want me to do… I won't let you down».[23]

Мама подвела его. Она, Анита, этого ни за что не сделает.

Тем же субботним вечером

еще один человек выехал в направлении той самой деревушки в графстве Уилтшир, куда направила свои стопы и Анита Ларсен. Факт этот сам по себе остался бы мало примечательным, если бы в таза не бросался целый ряд иных совпадений.

Оба путешественника на день отъезда проживали в чужих семьях, находясь под своего рода опекой. Ни тот, ни другой никогда ранее в этом небольшой английском поселке не бывали. Забавно и то, что им обоим приходилось притворяться, будто направляются они куда угодно, но ни в коем случае не в Шерстон. Однако и это еще не все. Каждый из них отправился в путь в надежде повстречать своего знакомого, вот только приезда именно этих гостей в поселке меньше всего ожидали. А если мало и этого, остается добавить, что отношения между их шерстонскими знакомыми были куда как близки — утром все той же субботы они впервые лети друг с другом в постель.

Имелись, разумеется, и отличия. Двое путешественников принадлежали к разному полу, и если одному из них не исполнилось еще и пятнадцати, другой был на девять лет старше. Кроме того, они были разной национальности, выехали из разных мест, да и расстояние им предстояло преодолеть далеко не одинаковое. Но более всего не совпадали причины, заставившие их тронуться в путь. И если одного из них побудили к поездке мотивы весьма благородного свойства, другой вынашивал зловещие замыслы.

Фрэнк Коутс выехал из Таунтона, что в Сомерсете. Он прожил в семье владельца переплетной мастерской три недели, как вдруг ему неожиданно предоставилась возможность осуществить желанный акт возмездия.

Уже вечером третьего дня работы в мастерской ему пришлось нанести визит своему наставнику из службы социальной адаптации бывших преступников. Мистер Биксби задал несколько вопросов о том, как Фрэнку живется у Рэдклиффа. Фрэнк, не преминувший надеть свой лучший костюм, отвечал вежливо и корректно. И недвусмысленно дал понять, что переплетное дело необычайно ему понравилось, гораздо больше печатного, которое, ко всему прочему, таит в себе столько искуса для слабой души с неустойчивой моралью (Биксби знал, что его подопечный имел отношение к банде печатников, несколько раз безуспешно пытавшихся наладить выпуск поддельных фунтов стерлингов).

В обеденный перерыв на четвертый день Фрэнк заглянул в сувенирную лавку возле Тюдор Хауса и купил карту Костволда. Разложив ее вечером на столе, он потратил несколько минут, чтобы отыскать на ней маленькую точку, обозначавшую местонахождение Шерстона.

Как же проникнуть туда незамеченным? Он улегся на постель и, сняв свои огромные очки в роговой оправе и уставившись в потолок, погрузился в размышления. Захолустное местечко находилось совсем в стороне от железных дорог (какого черта Сьюзен туда забралась?), а машины в его распоряжении не было. Чарли Ратерс из Бристоля вряд ли отправится в такую даль. Как бы так позаимствовать автомобиль, чтобы и владелец ни о чем не догадался и чтобы «сторожа» о его отъезде не пронюхали?

Фрэнку страсть как хотелось наказать Сьюзен, но, похоже, придется ему сперва запастись терпением, пусть время поработает на него, пока ему не удастся полностью втереться в доверие к своим опекунам и контролерам.

Однако на помощь ему пришла сама судьба и предоставила благословенный шанс в одночасье решить задачу две недели спустя, иными словами, тридцать первого июля. Утром миссис Рэдклифф сообщили по телефону, что ее старик-отец из Норвича лежит на смертном одре, и попросили ее с мужем приехать.

— Фрэнк, — серьезным тоном сказал переплетчик, — ты уверен, что сможешь обойтись без нас в оставшиеся дни недели?

— Разумеется, сэр, — глаза Фрэнка за толстыми стеклами очков не выдали волнения.

— Я вернусь, по-видимому, в понедельник утром, самое позднее — к обеду. Все зависит от расписания поездов. Если понадобится, в Норвиче жена задержится.

— Не беспокойтесь, все будет в полном порядке.

— Замечательно. Ну а если что случится, ты ведь всегда можешь обратиться к мистеру Биксби. Я, кстати, договорился с ним, чтобы он присмотрел за тобой.

— Да я никуда не собираюсь и буду все время дома, честное слово, сэр (лизоблюд чертов!).

— Охотно верю, да мы все тебе доверяем, Фрэнк. Судя по твоему поведению в эти недели, ты добрый и толковый малый.

Несколько часов спустя хозяева уехали, и только теперь Фрэнк по-настоящему осознал, какие у него появились возможности. Машина стояла в гараже, и ему было известно, что запасной ключ висит на гвоздике в кухонном шкафу. Единственное препятствие представлял собой Биксби.

Тот неожиданно прибыл собственной персоной около шести часов вечера, когда Фрэнк, расположившись перед телевизором, смотрел еженедельную познавательно-развлекательную программу МТВ «Игра в пирамиду». Эта лиса Биксби притворился, будто случайно проходил мимо дома на Степлгроу Роуд и решил заглянуть на огонек к Фрэнку, который при появлении гостя сразу встал и одарил его самой обаятельной улыбкой, на какую был только способен.

— Не самая дурацкая передача, — прокомментировал Биксби занятие Фрэнка. — Если будешь продолжать в том же духе, только ума наберешься.

— Я ведь всегда книжки читаю, как только время свободное выпадает, сэр.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Фрэнк заварил чай и постарался продемонстрировать всю свою образованность и воспитанность. В последующие полчаса ему, похоже, удалось убедить своего наставника, что такому разумному молодому человеку, как он, не придет в голову совершать опрометчивые поступки. Напротив, ученик переплетчика оставил у Биксби впечатление парня уравновешенного и весьма довольного своим нынешним положением. А что до сомнений Джорджа Поттера, то он просто слишком эмоционален. Вот тюремные психологи, те совершенно правильно определили статус Коутса. «И представить себе невозможно, — подумал Биксби, — чтобы такой приятный, скромный парень избил и изнасиловал девушку. Может быть, прав был адвокат, утверждая, что девица должна взять на себя часть вины?»

Они договорились, что Фрэнк свяжется с Биксби несколько раз в течение воскресенья.

— Если вы позвоните мне, мистер Биксби, а я не отвечу, значит, я отправился побродить в Квонток Хиллз. В Дартмуре я научился наслаждаться природой.

Потом Фрэнку захотелось промочить глотку, но к своему величайшему раздражению он обнаружил, что Рэдклифф куда-то спрятал все бутылки. Как только стало темно, он открыл кухонный шкаф, но проведя рукой возле гвоздя, убедился, что ключ от машины тоже убран.

Вот дьявол! Этот подлюга Рэдклифф предусмотрел и такой поворот событий. Они с Биксби следят за ним, точно коршуны. Но разве мало он вытерпел за три года, разве этим не заслужил, чтобы с него сняли слежку, выпустив на свободу? Спокойно, Фрэнк, спокойно. Раскинь немного мозгами, и ты запросто обхитришь их. Хозяин твой наверняка спрятал ключ где-нибудь неподалеку.

Через десять минут поиски увенчались успехом: ключ был засунут под пачку оберточной бумаги. В восторге от собственной находчивости Фрэнк побежал в гараж. Там стоял черный «воксхолл» модели семьдесят девятого года, в бензобаке которого, как выяснилось, до полной заправки не хватало всего лишь несколько литров. Фрэнк попробовал завести мотор, что ему и удалось с первого раза. Чего-чего, а хитрости Рэдклиффу можно и подзанять, как же он не догадался спрятать и свечи зажигания? На заднем сидении Фрэнк нашел карту дорог, включавшую Уилтшир, Эйвон и Сомерсет. За ужином он определил маршрут. Потом, сделав и уложив в пакет несколько бутербродов и наполнив чаем термос — словно бы он собирался мирно прогуляться по лесу, — Фрэнк улыбнулся сам себе, позвонил Биксби и сообщил, что укладывается спать.

— Совершенно не обязательно было звонить, Фрэнк. Ты же знаешь: я тебе доверяю. Кстати, раньше завтрашнего вечера ты меня дома не застанешь. Если погода не испортится, я с семьей отправлюсь на побережье купаться.

— Буду иметь в виду, сэр. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, молодой человек!

Через пять минут молодой человек отпер дверь гаража и вывел автомобиль в темноту. Выскочив из машины, он закрыл ворота. На улице было довольно тихо, однако Фрэнк подождал, пока она совсем не опустеет. Тогда он повернул направо, миновал мост через Таун и направился дальше по улицам города в восточном направлении. Проехав затем несколько миль по шоссе А-358, он оказался на магистрали М-5. Она разделялась на несколько полос. ПОЛОСА НА БРИСТОЛЬ. Выехав на трассу, Фрэнк прибавил газу.

Нет, надо все же прикинуть: если давать шестьдесят миль в час, через пятьдесят минут он выедет на М-4. За четверть часа доберется до восемнадцатой развязки. А оттуда десять минут езды по шоссе А-46 и еще пятнадцать — по не такому широкому Б-4040 — и он в Шерстоне. Итого — полтора часа. Часы на приборном щитке показывали 23:05. Боже милосердный, зачем он так рано выехал?

Когда он приедет в Шерстон, жители деревеньки уже залягут спать. Не у кого и спросить, где проживает мисс Мэрион Сиджвик. А если даже ему удастся с кем-нибудь переговорить, его запомнят. Нет, смысл в том, чтобы приехать поутру, когда поселок проснется. В воскресенье утром или ближе к полудню он обязательно увидит Сьюзен, когда она пойдет в церковь (вряд ли она стала менее набожной). Речь идет только о том, чтобы не ошибиться в выборе места для наблюдательного пункта. Но так или иначе, а на дорогу ему требуется полтора часа, а не вся ночь. Не лучше ли вернуться в Таунтон и дождаться восхода солнца?

Нет, незачем ему там снова светиться с машиной. Но, с другой стороны, не может же он все это время мотаться по дорогам. А что если заглянуть в старый добрый Бристоль, проконтролировать, как там теперь по ночам с развлечениями дела обстоят? М-5 как раз мимо проходит. Можно будет поболтать с Чарли, да и с другими ребятами, кружечку-две пивка выпить. Бабенку нормальную поиметь, если рискнуть…

Нет, к черту! Стоит ему попасть в Бристоль, он там надолго засядет. Ему ли себя не знать и свое отношение к алкоголю?! Да и у Чарли голос по телефону был не слишком приветливый. Когда он свернет с магистрали, надо будет отыскать укромное местечко где-нибудь на проселочной дороге и немного поспать. На заднем сидении. В таком случае он как следует отдохнет к тому времени, когда пробьет час расплаты. Он ждал его три года и не имеет права упустить свой шанс. Господи, неужели же он позабыл, что заставило его тайно отправиться в путь?

Нет, конечно, совсем напротив. Просто он чувствовал себя не вполне в своей тарелке, ведь он отвык действовать в условиях свободы выбора. Его больше не окружают тюремные стены, внутри которых полные или не совсем полные кретины определяли каждый его шаг. Теперь он был свободен. И только сейчас в полной мере ощутил эту свободу, здесь, на скоростном шоссе. Он почувствовал, насколько в действительности силен, и испытывал величайшее наслаждение, сидя за рулем и наблюдая, как белые полосы разметки на асфальте стремительно летят ему навстречу и исчезают под колесами его автомобиля. Дело происходило в последнюю субботу июля, и в этот вечер он, Фрэнк, сам определял, с какой скоростью ему ехать.

Впрочем, не совсем сам. У пересечения М-4 с М-5 ему пришлось слегка притормозить. На громадных синих щитах белые надписи светились, словно ночное небо. М-4 — УЭЛЬС. А потом: М-4 — ПОЛОСА НА ЛОНДОН. Он выехал на нужную полосу, чуть-чуть повернув рулевое колесо. Отличная машина! Описав длинную дугу, Фрэнк оказался на М-4. Что по одной магистрали ехать, что по другой — никакой разницы, будь то днем или ночью. Та же головокружительная скорость. То же чувство, что все время приближаешься к важной цели. То же ощущение, что делаешь нужное дело.

В самом начале первого ночи он достиг восемнадцатой развязки на М-4 и повернул налево. Не надо забывать, что ему некуда торопиться. Ни в коем случае нельзя упустить этот великолепный шанс, не стоит подвергать себя излишнему риску. В такую божественную ночь полиция вполне может остановить его на шоссе, а ведь у него нет водительских прав. Стрелка спидометра опустилась ниже отметки в пятьдесят миль в час. На белом щите, предупреждающем о повороте направо, Фрэнк прочитал: ЭКТОН ТЭРВИЛЛ. МАЛМСБЕРИ. Если верить карте, Шерстон находится на полпути между этими населенными пунктами. На последнем участке дороги Фрэнку встретилось не более десяти машин.

Он притормозил, когда свет фар выхватил на щите название поселка. ШЕРСТОН. Еще несколько сот метров, и он окажется в центре деревеньки. До поры до времени делать там ему нечего. Медленно проезжая очередной поворот дороги, Фрэнк увидел проем в тянущейся сбоку живой изгороди. Идеальное место для стоянки! Он завел машину в укрытие, выключил передний свет и затушил мотор. Мгновение посидел без движения, чувствуя, как у него пересохло горло. Вокруг ни звука. Даже шороха дождевых капель не слышно. У Фрэнка затряслись руки: он понял, что выходит на след жертвы. Какого-то определенного плана действий он так и не выработал, но ощущал в себе уверенность, что в нужный момент не совершит ошибки. Удача оказалась на его стороне. Завтрашнее воскресенье станет кровавым днем.

За долгие, бесконечные ночи, проведенные в одиночке, Фрэнк научился ждать. Сперва он вылез из машины и помочился. Потом сел на заднее сидение, перекусил и выпил чаю. Он ничуть не испытывал волнения, и когда мимо проехал автомобиль, всего лишь пригнул голову. Наконец он улегся поудобнее, насколько позволяли габариты ложа, натянул на себя плед и заснул. Он был готов действовать.

Уже светало, когда он проснулся. Но не солнце его разбудило. Он услышал шаги по асфальту. Кто-то шел по дороге и вполголоса напевал. Фрэнк надел свои роговые очки. Наручные часы показывали 6:15. Он осторожно приподнял голову и тут же резко ее опустил. Боже милосердный! К нему приближалась молодая женщина в бумазейных брюках. Фрэнк не мог поверить своим глазам. Это была она. Она, жертва, шла прямо навстречу собственной смерти.

Мэрион Сиджвик

ничуть не тревожило предчувствие близкой смерти.

А проснулась она так рано всего лишь по привычке. И только одевшись, вспомнила, что накануне ее терзали противоречивые чувства любви и сомнения. Неужели с ней что-то произошло за время ночного сна? Вчера она была готова поклясться, что человек, живущий в Рэттлбоун коттедж, что-то таит от нее, что писатель вовсе не тот, за кого себя выдает, и старается скрыть свое сомнительное прошлое.

Но вдруг она ошибается? Что если Билл записал стихотворение Гарди просто в шутку или чтобы подвергнуть проверке ее хваленые познания в области литературы? Во всяком случае у нее нет права подозревать его в непорядочности, покуда он не объясниться. Ей не следует забывать, что когда вчера она покидала его дом, в их отношениях не произошло никаких перемен.

Нет, неправда. Перемены произошли, и разительные! Он научил ее, что быть в постели с мужчиной совсем не обязательно означает подвергаться насилию и грубости с его стороны.

Почему же, терзаемая сомнениями, она забыла, как легко и просто он избавил ее от связывающих ее пут? На самом деле она должна испытывать к нему глубокую благодарность. Биллу удалось сделать то, что оказалось не под силу ни психологам, ни миссис Бентли. Он почти совсем освободил ее от страха, сковывавшего ее тело и душу. Она не была уверена, что любит его — ибо даже не представляла себе, в чем выражается это чувство, — но никогда раньше ей не встречался мужчина, который пришелся бы ей по душе больше, чем одинокий поэт. А в том, что он одинок, она как раз ничуть не сомневалась. Он изголодался по общению никак не меньше, чем она сама.

Конечно же, он показал ей это стихотворение шутки ради. Но даже если он поступил так, чтобы убедить ее в силе своего поэтического таланта, которым на самом деле не обладал, она посмотрит на его выходку сквозь пальцы и простит его. Ей ни на миг нельзя забывать, чем она ему обязана. Да вот, к примеру, она все теряется в догадках, смогла ли доставить ему удовольствие, а ведь сама вела себя так пассивно в постели.

Вчера вечером Мэрион приняла твердое решение не заходить сегодня к нему, но теперь она уже передумала. Она все больше и больше убеждалась, что у Билла были все основания показать ей именно это стихотворение. Ведь скорее всего рассказанная в нем история о заточенной в клетку птичке имеет символическое значение и прямо намекает на судьбу сиротки из Бристоля. И разве не Уильям Смит распахнул дверцу клетки?

Мэрион бесшумно выскользнула из дома и вдохнула так хорошо знакомый ей запах раннего летнего утра. Оно было чуть туманнее обычного, но ведь наступил уже август, его первый день. Позже, в первых числах сентября ночи станут такими прохладными, что кое-кто из жителей поселка начнет топить. Ей не нравился осенний холод по утрам, когда аромат цветов уступает место запаху сгоревшего угля, оставляющему металлический привкус во рту.

Голосистый петух миссис Престон, по-видимому, повторил свой пронзительный призыв в последний раз, и откуда-то издалека ему ответил его пернатый собрат. Животным безразлично, воскресенье нынче или будний день. Да и ей, Мэрион, тоже все равно. В такой ранний утренний час деревня всегда выглядит одинаково. Вот только сегодня у кафе «Ангел» припаркованы три автомобиля. Они, наверно, принадлежат туристам, которым не нашлось пристанища в Малмсбери.

Миновав завод пластмассы и спустившись с холма, она увидела четвертый автомобиль. Он стоял у края дороги, как раз в том месте, где Мэрион обычно перелезала через изгородь, чтобы попасть на ведущую в Грейт Бадминтон тропинку. Черный «воксхолл», похоже, был пуст, что и не удивительно для этого времени суток. И все же Мэрион показалось странным, что машина припаркована именно здесь, ведь до ближайшего жилья отсюда не меньше полумили. Она пожала плечами и продолжая напевать, стала перелезать через ограду. Уже занеся ногу, Мэрион вдруг услышала короткий, металлический звук, похожий на щелчок.

Она настороженно огляделась вокруг. Может быть, владелец машины разбил палатку по ту сторону изгороди, хотя это и запрещено. Но никаких признаков жизни ей поблизости обнаружить не удалось, только ворона закаркала. Наверняка и тот страшный, точно щелчок, звук, который раздался мгновение назад, издала эта птица. Мэрион медленно пошла по тропинке, направляясь к зарослям ивняка. Обойдя их, она окажется на берегу речки, откуда видна крыша Рэттлбоун коттедж. Мэрион вновь охватил душевный трепет, но такой сильный, какого она, пожалуй, никогда не испытывала. Время для околичностей кончилось. Билл наверняка уже поднялся и, скорее всего, развел огонь. Ей нравилось пламя, хотя она и заявила другу-поэту, что разжигать камин в эту пору года — сплошное транжирство. Ладно, первым делом она Билла поцелует — по собственной воле, ну а потом уж задаст ему несколько каверзных вопросов насчет стихотворных строк, принадлежащих перу Томаса Гарди. Ей верилось, что у Билла заготовлены исчерпывающие ответы на них.

Никакого отношения к услышанному Мэрион щелчку, ворона не имел. Звук этот произвел при падении столь прозаический предмет, как термос. Фрэнк Коугс уронил его, попытавшись повернуться на заднем сидении машины. Секунд на пять задержав дыхание, он затем снова осторожно поднял голову. И увидел Мэрион со спины в тот момент, когда она спрыгнула на траву по ту сторону изгороди.

Еще несколько секунд потребовалось Фрэнку, чтобы уяснить положение. Что означало появление Мэрион? Только исполнение его мечты? Сперва он решил, что Сьюзен прямым ходом направляется в западню. Но потом подумал, насколько это неправдоподобно, что первым же человеком, вышедшим на дорогу, оказалась именно она. Западня? Да. Вот только устроена она для него. Джордж Поттер и компания выпустили его на волю лишь для того, чтобы доказать, насколько он опасен для жизни окружающих. А ну как этот легавый утроился прямо под забором и схватит его, Фрэнка, как только он предпримет попытку коснуться этой потаскухи? А ну как…

Нет, и речи о том быть не может. Им в жизни не догадаться, что ему удалось узнать, где она обретает. Да и потом, не так уж они хитры и коварны, эти господа-психологи и их приспешники-держиморды. Ладно, дело ясное: удача по-прежнему на его стороне. Ему посчастливилось встретить Сьюзен в такой СИТУАЦИИ, в какой и мечталось, — она одна и беззащитна, а у него все козыри на руках. Посчастливилось? Нет, слабо сказано. Это добрая фея судьбы улыбнулась ему. Где-то высоко над напудренными париками и судейскими залами располагается высшая власть, воистину вершащая справедливость. Нет, не бесчеловечный, бездушный закон, но подлинное правосудие. И вот наконец-то рассмотрено и его дело. Что, такого не бывает по воскресеньям? Чепуха, подобные мелочные соображения не имеют никакого значения для доброй феи судьбы. Сцена основательно подготовлена. И ему остается лишь повиноваться приказу и привести в исполнение приговор.

В таком случае, что ж он, черт побери, тут рассиживает?! Ноги в руки — и за ней!

Извиваясь, словно червяк, Фрэнк выполз из машины, открыл переднюю дверцу и вытащил ключ из замка зажигания. Нелишне подготовить и пути к отступлению. Он осторожно закрыл обе дверцы и запер их. Потом пробрался к изгороди и снова увидел спину удалявшейся по тропинке женщины. Нет, никаких сомнений, что это она — худая, нескладная фигура принадлежит Сьюзен Уотфорд. И чего он, черт возьми, тогда в ней нашел, чем соблазнился?

Фрэнк стремительным движением перебрался через забор и присел. Решил, что не стоит бежать за ней по открытой местности, лучше подождать, пока она не скроется в зарослях ивняка. Надо только все сделать так, чтоб она закричать не успела. Лишь оказавшись совсем рядом с ней, он тихим и язвительным голосом произнесет ее имя. Ух, как она испугается, прямо до смерти! Замрет, повернется и гляделки свои дурацкие распахнет. А уж если ее как следует напугать, она и звука из себя выдавить не сможет. И тогда он улыбнется и скажет: «Привет, Сьюзен!» Или: «Ты ведь наверняка меня помнишь, обаятельного соблазнителя с садистскими наклонностями, которого ты выдала мусорам?» Она отпрянет, вся задрожит. А потом закроет лицо руками, станет молить о пощаде, говорить, что на все согласна, лишь бы он оставил ее в покое… От предвкушения этой сладостной сцены ему захотелось женщину.

Наконец Мэрион скрылась в зарослях ивняка на берегу тихой речушки. Твердым шагом Фрэнк последовал за нею. Вокруг не было ни души, что, кстати, вполне естественно для этого времени дня. Последнее соображение как раз и заставило его на миг приостановиться. Какого дьявола она делает здесь в такую рань? А вдруг эта шлюха переночевала у какого-нибудь старого борова в поселке и теперь торопится домой, чтобы залечь в постель, пока тетка не проснулась?

Достигнув ивняковых зарослей, Фрэнк повел себя еще осторожнее. Наверняка Сьюзен стоит на берегу и любуется тихим течением. В этом смысле она полная идиотка. Запросто может, как зачарованная, замереть, услышав пение птицы или увидев задавленную насмерть кошку. Поэзию любит безумно и прочую духовную дребедень. Может, точно столп соляной, застыть, задумавшись перед полотном, на котором кто-то чего-то там намарал маслом сотню лет назад. В начале их знакомства она, видно, считала, будто он такой же болван, и все потому, что у него над постелью висела так называемая репродукция картины одного голландского мазилы, который совсем свихнулся и даже ухо себе умудрился отрезать.

Фрэнк оказался прав. Вот она стоит в десяти метрах от него, уставившись на сверкающую поверхность воды, по которой, изогнув свою длинную шею, плывет лебедь. Что ж, и вправду красивое зрелище. Впрочем, больше всего привлекала Фрэнка в этой картине Сьюзен. Надо же, эта дубина стоит себе спиной к нему, будто и в самом деле ожидает возмездия. Руки у него покрылись гусиной кожей. От низа живота по всему телу разлилась теплая волна. Он распрямил пальцы, приготовился.

Нет сомнения, месть должна свершиться именно здесь. Фрэнк медленно открыл рот, собираясь произнести имя жертвы. Вот, вот…

Все же фея судьбы не во всем была на стороне Фрэнка, ибо в следующее мгновение он услышал позади себя ужасающий звук, какой-то дикий хрип, отчего вмиг лишился всех своих сил, бросился на землю и, скорчившись, бессмысленным взглядом уставился на ползшего у него по ноге жука-навозника. Вот сейчас, сейчас эти хреновы мусора подбегут и захомутают его. Звук повторился, и лебедь в ответ зловеще закричал и забил крыльями. И тут слева от Фрэнка затряслась земля. И что-то громадное и белое пронеслось мимо. А потом еще черное, и тоже громадное. Оставаясь в скрюченной позе, Фрэнк поднял голову. Только теперь дошло до него, что случилось: две лошади, чего-то испугавшись, громко заржали и понеслись на луг. Он посмотрел в сторону речки. Заметила ли его Сьюзен? Если да, ему ее не догнать. Она сейчас вовсю несется на своих длинных, тонких, как шило, ногах и орет, точно сумасшедшая. А он не чувствовал в себе достаточно сил для погони.

На прежнем месте ее не было. Она пошла дальше вдоль берега. И по пути все время оглядывалась на лошадей, видно, испугалась их. Опять придется красться за нею, пока не представится новый удобный момент. Ну и козел же он! Надо же было действовать как раз, когда заржали лошади, он бы по-быстрому с ней управился, так что она и пикнуть бы не успела.

Местность была почти совсем открытая, и Фрэнку, чтобы не выдать себя, приходилось перебегать от куста к кусту. Выйдя к речной излучине, он увидел, что Сьюзен направляется к небольшой рощице. Там-то у него и окажется еще один шанс. На самом деле в этом месте даже удобнее совершить задуманное, уж больно оно укромное, да и от шоссе подальше. Фрэнк бросился на землю, скрываясь за ближайшими стволами. Мгновение пролежал без движения, а потом приподнял голову, чтобы осмотреться. И только теперь обнаружил заросшую каменную кладку, на которую Сьюзен проворно взобралась. Пробираясь вдоль этой стенки, он окажется почти рядом с жертвой, если, конечно, она никуда не свернет. И нечего медлить. Белки здесь водятся, что верно, то верно, зато нет ни лошадей, ни лебедей, ни легавых. Пригнувшись, он пробрался к низкой стене и пошел вдоль нее, держась метрах в пятнадцати от Сьюзен, пока не оказался у проема, через который проходила узкая полевая дорога. На стене в этом месте висел старый почтовый ящик, а над ним был укреплен почти напрочь прогнивший деревянный указатель — Рэттлбоун коттедж.

Увидев его, Фрэнк злорадно ухмыльнулся: ну и названьице — прямо в самый раз! Поневоле эту костлявую стерву вспомнишь. Рэттлбоун… Он поглядел в проем бывших ворот.

Черт бы их всех побрал совсем!

За деревьями оказался дом, в дверь которого Сьюзен как раз в этот миг прошмыгнула. Надо же было ему сразу догадаться: коли висит тут почтовый ящик, значит рядом жилье. Снова он опоздал, упустил момент. Теперь-то эта шлюха чувствует себя в полной безопасности, с кем бы она здесь ни жила. Запрет сейчас дверь, а если он попытается ее взломать, устроит дикий шум.

Раз уж висит тут почтовый ящик, значит, дорога не заброшена. Правда, она почти совсем заросла, и Фрэнку удалось обнаружить лишь следы от велосипеда. А что если все же она в доме одна? В таком случае ему всего-то и надо, что пробраться к двери, постучать и сказать сладким голосом, мол, Красная Шапочка пришла навестить хозяйку. Все пройдет без сучка, без задоринки, если в доме никого больше нет. Но чтобы в том убедиться на все сто, ему следует внимательно осмотреть все вокруг. Он поправил очки и запустил руку в свою густую, черную шевелюру. А может, лучше к дому с задней стороны подойти?

Фрэнк отправился дальше в обход каменной стенки. Пройдя приличное расстояние, он выпрямился и вспрыгнул наверх. Потом обошел дом по широкой дуге, все время держась за кустами и деревьями. Поселок, расположившийся на холме, открывался перед ним, словно на ладони, однако вид этот ничуть Фрэнка не заинтересовал. Главное, что его никто не увидит, ведь в непосредственной близости нет ни одного дома. Только Рэттлбоун коттедж.

С задней стороны подход оказался гораздо удобнее. Похоже, если он сумеет обойти открытые места, ему удастся незамеченным подобраться к самому дому, пусть даже кто-то будет наблюдать из окна. Извиваясь, словно угорь, Фрэнк пополз вперед, в волосах у него запуталась паутина, на коленях налипли ошметки мха. Наконец, запыхавшись, он достиг выложенной из камня стеньг.

Видно, фортуна снова повернулась к нему лицом. За углом, в торцевой стене окошко оказалось приоткрытым. Правда, оно находилось под самой крышей, зато на эту сторону выходило только оно одно, и к тому же прямо под ним, на земле валялась небольшая стремянка. Изнутри не доносилось ни звука. Решайся, Фрэнк! Он пощупал деревянную лестничку. Большой прочностью она не отличалась, но попытка — не пытка. Одним движением он поднял стремянку с земли и приставил к стене. Затем ногой опробовал на прочность нижнюю ступеньку. Если ему будет сопутствовать удача, он попадет через это окошко в спальню к Сьюзен. В таком случае он возьмет ее тепленькой в прямом смысле этого слова. И опять его охватило сладостное ощущение вожделения, смешанного с жаждой крови. Ступенька за ступенькой Фрэнк полез наверх.

Четвертая ступенька оказалась очень слабой, и он не стал наступать на нее, поднял повыше колено и поставил ногу сразу на пятую. Шестая, седьмая… Ступеньки кончились, он прижался к неотделанной поверхности стеньг, вытянул правую руку и нащупал подоконник. Из дома все так же не доносилось ни звука. Фрэнк решительно подтянулся, отодвинул створку плечом и забрался внутрь. В первое мгновение он едва не ослеп от темноты, и все же разглядел, что попал в спальню с кроватью и шкафом. Вот только не Сьюзен спала здесь. Одежда, висевшая на стуле, принадлежала мужчине. Дверь в комнату оказалась запертой.

Фрэнк снял ботинки, тихонько подошел к двери, отодвинул затвор и осторожно повернул ручку. Не скрипнули ни дверь, ни половица. Итак, он снова перешел в наступление. Высунул голову в узкий коридорчик и прислушался. Снизу, со стороны лестницы проникал дрожащий оранжевый свет. Оттуда же доносилось слабое потрескивание. Фрэнк почувствовал запах горящих дров. Затем он услышал мужской голос:

— Поверь мне, Мэрион, я сделал это под влиянием порыва.

Потом и Сьюзен заговорила:

— Но почему именно Гарди?

— Понимаешь, это стихотворение как будто специально о нас с тобой написано. Мы с тобой оба, точно птицы в клетке. Кто-то нас туда посадил, а мы и понятия не имеем, кто это сделал.

— Ты его знаешь наизусть?

— Не полностью. Я нашел его в одной из книг в спальне. От предыдущего жильца там осталась кое-какая литература.

— Тебе самому надо писать.

— Я и стараюсь, каждый день работаю. Вот только покоя в душе обрести не могу. А без него не пишется. Еще чаю?

Фрэнк не расслышал ответа. Скорее всего, Сьюзен просто кивнула, потому что до него понеслось слабое позвякивание чайной посуды.

— Знаешь, что я думаю, Билл?

— Нет.

— Я думаю, что ты тоже от кого-то сбежал.

— Так ведь я уже говорил. Скрылся с глаз общественности как непризнанный поэт.

— Не только поэтому.

— Что ты имеешь в виду? — в голосе мужчины внезапно послышалось раздражение.

— Ты что-то скрываешь от меня. Что-то более важное, чем твои неудачи в поэзии.

Наступила долгая пауза. «Ну и дурацкий же разговор, — подумал Фрэнк. — Впрочем, совершенно типичный для этой сучки». Похоже, Сьюзен наконец-то отыскала единомышленника, такого же сюсюкалу, как и она сама. Интересно, она с ним спит или просто зашла поговорить по душам?

Ведь Чарли сказал, что живет она в деревне.

— Что ж, ты права, Мэрион. Но я не уверен, что решусь открыться тебе… пока.

— О, расскажи мне все. Будь другом, пожалуйста, Расскажи!

«Вот сейчас она к нему с поцелуями лезет, — пронеслось в голове у Фрэнка. — Какие такие заветные тайны этот тип от нее хранит?»

— Нет, не могу. Не хочу, чтобы ты разочаровалась во мне.

Голос Сьюзен прозвучал проникновенно:

— Что происходит, Билл? Кажется, на сей раз я могу оказать тебе помощь, как говорится, для разнообразия?

Мужчина что-то пробормотал, но Фрэнк не разобрал слов, а затем снова возникла долгая пауза. Сколько ж еще они будут тут туману напускать? Эх, знать бы только, кто он такой и что он за мужик, этот тип — может ли за себя постоять или слабак, пижон трусливый? Последнее-то верней всего. Наверняка хиляк, ботаник, да еще рыжий, с омерзительными веснушками, графоман несчастный. Он и понятия небось не имеет, как с бабами обращаться надо. Может, в спальне порыться, может, вещи его что подскажут?

Осторожно пробираясь обратно в спальню, Фрэнк услышал, как графоман сказал:

— Это долгая история, произошла она в другой стране. Мне бы хотелось забыть ее.

— Это… это было опасно?

— Да.

— Что-нибудь противозаконное?

— Нет-нет. Но я не могу туда возвратиться. Да и желания такого нет. В душе я остаюсь англичанином.

Больше Фрэнк ничего не слышал. Вернувшись в спальню, он внимательно огляделся. Кровать была не заправлена, на ночном столике лежали книга и чистый лист бумаги. Видать, и в постели поэту не пришли в голову достойные мысли. Фрэнк с любопытством окинул взглядом книжную полку. Everyman's Good English Guide[24]. Неужто поэтам такие книжки необходимы, чтобы придумывать кретинские фразы о цветочках да пчелках? Фрэнк подошел к стулу, на спинке которого висела одежда. Обыскал карманы брюк. И ничего в них не нашел, кроме носового платка. Зато во внутреннем кармане твидового пиджака он обнаружил толстый бумажник из черной кожи. Открыв его, Фрэнк вынул карточку в пластиковой обложке, напоминающую лондонский проездной билет. Это оказалось удостоверение личности с фотографией бородатого мужчины в очках. Внизу было написано: Питер Кокрейн — Консультант по техническим вопросам — Родился 3–4 — 935 — 59 Веллингтон Роуд — Лондон НВ 8.

А шлюха называла его Биллом. Непризнанный поэт? Вполне возможно. Но не только.

Фрэнк улыбнулся победной улыбкой. Эта тупая стерва вляпалась в историю с каким-то мошенником. Тем лучше. Если ее труп обнаружат, этому сомнительному типу наверняка окажут пристальное внимание. Чем же он на самом деле занимается? Почему торчит в этой глуши? В душе я остаюсь англичанином. Гадость какая! А вдруг это шпион, и скрывается он здесь от властей? Фрэнку доводилось читать шпионские романы, ему ли не помнить, что русские с поддельными документами кишмя кишат в Великобритании. Кое-кто предлагает даже аббревиатуру изменить, и называть страну сокращенно KGB вместо GB[25]. А ну как он, Фрэнк Коутс, не испытывавший ничего, кроме унижения и угнетения, возьмет да и заловит важного агента? Тогда ему не только что прощение выйдет, ему тогда сама Маргарет Тэтчер почести окажет и в рыцари возведет. А эти бараны, Поттер с Биксби от зависти сдохнут. Ну а в Таунтон корреспонденты из всех крупнейших газет понаедут, чтобы взять интервью у нового героя дня…

Ладно, Фрэнк, приди-ка лучше в себя. Ты что, в Костволд приехал шпионов ловить? Да и наверняка никакой он не шпион, этот поэт, а всего-навсего мелкий мошенник.

В бумажнике он нашел еще копию счета, который только укрепил его в подозрении, что Сьюзен водят за нос. Этот документ тоже был выписан на имя Питера Кокрейна, причем известным швейцарским банком, имеющим представительство в Лондоне. В отделении, закрытом на молнию, лежала фотография на паспорт с изображением довольно молодой блондинки. Да что там молодой — просто-напросто девчонки. Одна из многочисленных малолетних билловских шлюшек, если он не ошибается. Не раздумывая, Фрэнк сунул хранившиеся в бумажнике купюры в карман своей куртки. Там им самое место. Удостоверение личности, копия счета и фото на паспорт последовали вслед за деньгами, после чего Фрэнк положил бумажник на место.

Потом он снова пробрался к полуоткрытой двери и прислушался. Голоса в нижнем этаже сливались в равномерный гул. Ежели аферисту все-таки удалось обвести эту дуру вокруг пальца, значит ему повезло. Ей ведь не так долго жить осталось.

Или сколько-то все же осталось? Реальность такова, что Фрэнк ничего не сможет предпринять, пока Сьюзен находится в обществе этого Билла. И сколько ему прикажете ждать — пять минут или пять часов? Не лучше ли выбраться на фиг из дома, устроить засаду в зарослях ивняка и подождать ее там? Точно. Ведь он по-прежнему видел перед собой абсолютно ясную цель: перерезать глотку Сьюзен Уотфорд! Нож, который он нашел в гараже Рэдклиффа, ждал, кстати сказать, своего часа в ножнах, висевших у Фрэнка под курткой на перекинутой через плечо тесемке. Вот еще только в шкаф надо бы заглянуть. Там тоже могут отыскаться ценные вещи, которые он с удовольствием присвоит.

Дверца шкафа была заперта, но открыть примитивный замок не составит труда. Достаточно найти отвертку или что-нибудь в этом роде.

И тут его пронзило смертельным страхом. Шаги по лестнице повергли его в такой же ужас, как топот лошадей на берегу. Черт побери, он совершил непростительную ошибку, забравшись в спальню. Вмиг до Фрэнка дошло, что он не успеет вылезти из окна до прихода хозяина. Но не успела еще эта мысль пронестись у него в голове, как он уже бросился на пол и боком залез под кровать. В тот самый момент, когда дверь в спальню открылась, Фрэнк заметил стоящие под окном ботинки, те самые, что он снял со своих ног, чтобы не слишком шуметь. Протянув руку, он без труда достанет их и уберет под кровать.

Но поздно, слишком поздно. С ним все кончено: загнанный под кровать, он совершенно беспомощен.

Однако Мортен Мартенс никакого внимания на чужую обувь не обратил. Он зашел в спальню, чтобы принести подарок, который купил для Мэрион — небольшое украшение, понравившееся ему в магазине в Малмсбери.

Первое, что бросилось ему в глаза, это распахнутое настежь окно. Он сразу подошел к нему, собираясь притворить его и закрыть на крючок. И тут обнаружил на подоконнике ошметки мха. Он посмотрел вниз — стремянка.

Мэрион? Но зачем ей… Сейчас он это выяснит. Мортен побежал в коридор.

— Мэрион!

У него за спиной из-под кровати высунулась рука и прибрала ботинки.

— Что случилось, Билл? — она стояла на нижней ступеньке лестницы и глядела наверх.

— Ты что, сперва попыталась забраться в спальню, а потом уже постучала?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Кто-то приставил стремянку к стене.

— Это не я. Да мне бы и в голову не пришло такое…

— Оставайся внизу. Я сейчас приду!

Мортен поспешил обратно в спальню. Неужели у него стали случаться провалы памяти? Может, он сам лестницу приставил? Или она все время стояла в таком положении? Он вытащил связку ключей, взобрался на кровать и стал возиться с замком. Откуда этот тошнотворный запах пота? Мортен чуть не заплакал от облегчения, когда увидел свой «дипломат» в положенном ему месте. Покачнувшись под его тяжестью, Мортен спрыгнул на пол. Потом, присев на корточки спиной к кровати, вставил маленький ключик в замок, нажал слегка на две кнопки — и чемоданчик открылся. Все, разумеется, в полном порядке. Купеческий сынок из сказки может не волноваться.

Он снова залез на кровать и задвинул кейс на место. В шкафу же лежал и маленький пакетик с украшением для Мэрион, за которым он, собственно, и пришел. Взяв его, Мортен запер шкаф и провел рукой по лбу. Не слишком ли много проблем за раз? Мэрион себя сегодня так странно ведет. Будто что-то узнала о нем. Надо же было ему вчера с этим стихом так опростоволоситься. Да, он недооценил ее знаний. Но, с другой-то стороны, разве он не вышел с честью из этого дурацкого положения? Конечно же, да. И тем не менее ее поведение вызывало в нем ощущение, что его разоблачили. «Самое время подарить ей эту штучку», — подумал Мортен. Пусть она убедиться, что она ему нравится (и ведь она ему действительно нравится). Да, но что же со стремянкой? Кому в самом деле в такой глухомани понадобилось залезать в чужой дом? Разве что какому-нибудь предприимчивому пацану. Вот так, сходу, он не мог обнаружить следов вора, если не принимать во внимание волоски мха на подоконнике. Но вдруг их ветром сюда занесло? Что же до стремянки, так ведь не может он поклясться, что вчера она лежала на земле. Спустившись вниз, Мортен увидел, что Мэрион надела свитер.

— Как, ты уже уходишь?

— Да, я… — опустив таза, она стояла перед камином.

— Так ведь магазин не работает по воскресеньям?

— Конечно, нет. Но мне нужно приготовить завтрак.

— Может быть, мы попозже встретимся, Мэрион? Прогуляемся в Грейт Бадминтон. Надо мне на эти изгороди взглянуть, через которые некие чудаки стали в свое время мячики с перьями перебрасывать.

Она улыбнулась и подняла голову. Кожа на лице была у нее гладкая, точно шелковая.

— Первоначально изгороди ставили по границам полей. А потом помещики стали использовать их в качестве препятствий во время прогулок верхом. А у кого лошадей не было, стали перебрасывать через них мячики с перьями.

— Значит, мы увидимся?

Она кивнула.

— Тут вот небольшая вещица для тебя.

— О, Билл, не надо было тебе…

— Не разворачивай, пока не придешь домой. А если она тебе не понравится, отдай ее миссис Бентли или продай в магазине.

— Я ведь знаю, что у тебя на это нет денег.

— Я люблю тебя, Мэрион.

Она взяла пакетик. А другой рукой обняла Мортена за шею и поцеловала его в бороду:

— Ты слишком добр ко мне. Мне никогда не встречался такой… кто бы… — Мэрион отступила на шаг, словно чем-то встревоженная.

— Мне тоже, — серьезно сказал Мортен.

У двери она обернулась:

— А что со стремянкой?

— Ничего особенного. Я забыл, что сам приставил ее к стене вчера, когда собирался отремонтировать раму.

— А-а…

Это было последнее, что Мортен услышал от Мэрион. Он вышел во двор и долго смотрел ей вслед. У дороги, ведущей к дому, она повернулась и помахала ему рукой. «Точно бабочка, — подумал он. — Счастливая бабочка, только что вылупившаяся из куколки». Самого его страшно раздражала история с лестницей. Просто ему не хотелось тревожить Мэрион, а то еще вернется к ней прежний страх, страх, что преступник уже на свободе и выследил ее.

Мортен обогнул дом и подошел к стремянке. Теперь он был абсолютно уверен, что она пролежала на земле все то время, что он живет здесь. Полоса пожухлой травы подсказала ему, что он прав. Он взял стремянку и положил ее на место. Надо скорее подняться наверх, закрыть окно и посмотреть, нет ли в доме посторонних. Хотя никто не знал, что хранится у него в шкафу, мысль о взломщике не вызвала у него большого восторга.

Быстро осмотрев первый этаж и убедившись, что там никого нет, Мортен стал подниматься по лестнице и тут вспомнил о пистолете. Если и в самом деле кто-то прячется наверху, например, в комнате, которой он никогда не пользуется, нелишне будет подстраховаться. Он подошел к камину, наклонился и просунул руку в вентиляционный люк в полу. Пальцы его ощутили знакомую прохладу металла. Он вытащил оружие и стал подниматься наверх.

Распахнув дверь ногой и ворвавшись в нежилую комнату с поднятым пистолетом, Мортен даже слегка сконфузился. На толстом слое пыли виднелись только следы, которые он сам оставил в первый день своего пребывания здесь. Каморки в коридоре были заперты на щеколду с внешней стороны, следовательно, там тоже никого. Наконец он толкнул дверь в спальню и бросил взгляд в направлении окна. Он и вправду его закрыл или только собирался это сделать? Сейчас, во всяком случае, оно снова было распахнуто настежь. Да, дела… Хуже нет, чем водить, играя в жмурки, тем паче, когда в противниках у тебя твое же собственное воображение.

Закрыв окно и тщательно заперев его на крючки, он повернулся, все так же держа пистолет в поднятой руке. Итак, он в доме один. Слабый запах пота, вероятно, исходит из него самого. Мортен открыл дверцу шкафа и издал громкий смешок, убедившись, что похитителя нет и там. Ну, конечно, просто у него паранойя, причем в неизлечимой форме. Но тут уж ничего не попишешь. Уверенности в себе диагноз этот ему не прибавил.

Чтобы полностью завершить обыск, оставалось только положить пистолет на комод, встать на колени и заглянуть под кровать.

В тот самый миг, когда Мортен опустился на четвереньки, Мэрион остановилась на полянке между ивняковыми зарослями и речушкой, по тихой, сверкающей глади которой все так же плыл лебедь. Лошадей же нище не было видно. Мэрион остановилась, как вкопанная. Что же подарил ей Билл? Немного повозившись, она наконец управилась с оберткой. А раскрыв маленькую коробочку, издала вздох изумления. Солнечные лучи, прямые и отраженные от воды, ярко заиграли на плоской серебряной фигурке с нашейной цепочкой, лежащей на подкладке из красного бархата. «Дорогой Билл, — подумала она, — ты любишь меня». Услышав звук в зарослях у себя за спиной, она улыбнулась последний раз в своей жизни и повернулась.

Под кроватью тоже никого не оказалось. Мортен поднялся на нош. Он не улыбался, но испытывал определенное облегчение. Все это было просто самовнушение, исключая историю со стремянкой. Он решил, что главным действующим лицом в ней был случайный прохожий или, как ему подумалось в первый раз, любопытствующий пацан. В худшем варианте — какой-нибудь богобоязненный житель поселка, озабоченный тем, что приезжий писатель прелюбодействует с бедняжкой Мэрион.

Мортен сунул руку в карман висевшего на спинке стула пиджака, выудил оттуда бумажник, открыл его. Документы и деньги, разумеется, на месте. Может быть, Мэрион уже вернулась домой? Может быть, уже открыла коробочку? Если так, у нее наверняка больше не остается сомнений, что он любит ее.

Не осталось в этом сомнений и у Фрэнка, когда на лице девушки, повернувшейся к нему, он увидел блаженную улыбку.

Но перед ним-то как раз и стояла задача сделать все, чтобы она недолго наслаждалась этим открытием. Выйдя из-за кустов и направившись к ней, он сразу заметил, что улыбка покинула ее лицо, уступив место чувству смертельного страха. Вот уж действительно многообещающее начало. О каком он и мечтал все эти бесконечные ночи в камере. Он сунул руку под куртку и нащупал рукоятку ножа.

Боже, как ему повезло! Ей-богу, счастье сегодня улыбается только одному англичанину — ему, Фрэнку Коутсу. И мало того, что эта шлюха стоит сейчас перед ним одна-одинешенька, а он готов взять реванш. Пережив несколько страшных минут в каменном доме, он теперь испытывал необычайное удовлетворение, какого раньше и представить себе не мог. Этот поэтишка оказался вовсе не мелким мошенником, о, нет, это птица такого полета, каких Фрэнку встречать не доводилось. Когда этот тип присел на корточки и отпер чемоданчик, перед глазами Фрэнка открылся такой фантастический вид, что затмил все остальное вокруг. Купюры, лежавшие в кейсе были жуть какие новые и красивые, и ему даже показалось сперва, будто они поддельные. Но потом он в этом засомневался. Гораздо более вероятно, что незадачливый литератор скрывается здесь после действительно крутого дела. Может быть, он даже печатный двор самого Английского Банка грабанул. Секунду спустя после того, как Билл, которого, выходит, вовсе и не Биллом зовут, спустился вниз, Фрэнк вылез из-под кровати и положил украденную было мелочевку обратно в бумажник. В голове у него вмиг созрел ясный план дальнейших действий. Если этот тип обнаружит пропажу, он сразу почует неладное и смоется. Судя по продолжавшемуся внизу разговору, Билл уже успокоился, решил, что все в порядке. Мирный тон, которым он произнес «Как, ты уже уходишь?» — яркое тому доказательство.

«Сперва — Сьюзен, — подумал он. — А потом вернусь сюда и решу дело с деньгами». Если сейчас попробовать забраться в шкаф, он неизбежно наделает шума. К тому же и кейс этот тяжелый с собой к чему волочить, коли ему надо опередить потаскуху. Нет, Фрэнка Коутса такими глупостями не соблазнить. Сперва нужно отплатить Сьюзен. Это самое важное.

И, похоже, удача, снова на его стороне. Спустившись по стремянке, он ракетой рванул меж кустов прочь от дома, перепрыгнул через каменную стену и побежал по тропинке в обход рощицы, ни на миг не теряя из виду речки — цели, к которой он так стремился. Едва не задохнувшись на бегу, он достиг зарослей ивняка и распластался среди них на земле, всего лишь на полторы минуты опередив Сьюзен.

И вот она стоит на лужайке, застыв, точно соляной столп из библейской истории. Настало время перерезать глотку Сьюзен Уотфорд. И ведь все еще так рано, что ему нечего бояться непрошеных зрителей. А если снова появятся лошади, Фрэнк Коутс на сей раз не струсит.

Увидев нож, Сьюзен, похоже, сразу поняла, что Фрэнк задумал. Маленькая коробочка выпала у нее из рук, и она поднесла их к лицу. А ведь он так и знал, что эта бездарная баба с языком без костей даже закричать не сподобится. Глаза у нее сделались, словно черный колодезный провал, словно бесконечно глубокая скважина. Отзвук какого-то далекого голоса прозвучал у него в ушах, и он с гордостью воспринял эти слова.

Правильно, парень, пусть они получат все, что заслуживают, а иначе сдачи тебе дадут. В прошлый раз она, видно, слишком мало от него получила. Кокетство, оно самое — вот что заслуживает самой жестокой кары. Разве она не намекнула, что хочет его? Или что, выставила напоказ свои ляжки только, чтобы его возбудить? Ну уж, дудки! Так какого черта она тогда завизжала, когда он собрался вставить ей свечу между ног? Какого дьявола щелка у нее такая узкая и сухая оказалась, точно трещинка на засохшей горбушке? Разве она не говорила, что он ей нравится? Нет, парень, не давай им дурачить себя болтовней о любви. Пока мышка у них сухая, они о твоем красавце и не вспоминают, просто облапошить хотят. Я в этом на своем горьком опыте убедился. Ясное дело, прав был отец, он и сказал-то об этом только после знакомства со Сьюзен. И не он один о том говорил. Тех, что в постели ни к черту не годятся, а просто пыль в глаза пускают, изничтожать надо. Вот она стала назад отступать, точно, как он и предполагал. И ведь ни словечка из себя не выдавали. Поняла, что этот приговор окончательный и правый. Режь их на мелкие кусочки!

Фрэнк поднял нож, собираясь нанести первый удар. Лезвие ярко блеснуло на солнце. Сьюзен все так же беспомощно пыталась защититься руками, а ему неодолимо захотелось увидеть струйки крови на ее белой шее. Но на долю мгновения что-то внутри у него воспротивилось этому желанию, и удар не достиг цели. Когда же он предпринял вторую попытку, более решительную, но столь же неудачную, Сьюзен покачнулась и упала навзничь, только не на траву, а в воду.

Такого поворота событий Фрэнк никоим образом не предусматривал. Не обратил внимания, что расстояние до берега все сокращалось, пока она от него отступала. Лебедь хрипло закричал, когда Фрэнк подошел ближе и поглядел вниз. Вода на поверхности уже успокоилась, и он отчетливо видел Сьюзен, лежащую на дне с открытыми глазами. Когда она выплывет наверх, он схватит ее и резанет по-настоящему.

Но девушка в зеленом свитере так и осталась без движения. Даже ногами не пошевелила. Японский бог! Неужто затылком о камень ударилась? Но, может, холодная вода приведет ее в чувство? Фрэнк вставил нож в ножны и застегнул молнию на куртке. Надо же такому случиться, а ведь все до безобразия удачно складывалось!

Он подождал минут пять, не меньше. Почему-то ему стало холодно. Он подобрал с земли выпавшее у нее из рук украшение. Подивившись сверкающим бликам на серебре, Фрэнк крепко сжал его в кулаке и зашагал прочь.

В течение воскресного дня произошло немало более или менее важных событий, сложившихся в единую цепь, поскольку все они так или иначе имели отношение к Мортену Мартенсу. Некоторые из них были прямо связаны со смертью той молодой женщины, что утонула в Эйвоне, ударившись затылком о камень на дне и потеряв сознание. Другие же происшествия, которые непосвященному показались бы просто отдельными, не имеющими друг с другом ничего общего эпизодами, тем не менее тоже поспособствовали тому, что под ногами норвежского авантюриста загорелась земля. Вольный, как птица? А это смотря с какой стороны подойти.

Сначала случилось так, что Фрэнк Коутс обнаружил в Рэттлбоун коттедж чемоданчик, набитый фунтами стерлингов, а потом в значительной мере помог Мэрион Сиджвик сократить ее земной путь. Еще какое-то время спустя он принял важное решение.

Одним махом два дела, так он задумал с самого начала. Сперва жизнь, затем — деньги. Но на обратном пути к каменному дому, ему вдруг подумалось, что, возможно, нет смысла торопиться. Этот парень что выдает себя за поэта, ясное дело, не простак. Того, кто умудрился хапануть такую кучу деньжищ, на мякине не проведешь. Ведь у самого Фрэнка всего лишь нож. А что если у Билла есть пистолет, вдруг он силен, как бык? Не безопасней ли обделать это дело в темноте, может быть, даже, заручившись поддержкой Чарли Ратерса? Все, решено. И хотя Фрэнку больше всего хотелось действовать в одиночку, это могло запросто оказаться слишком рискованным.

Он повернулся и направился к речке. Временем он вполне располагал. Только вечером ему надо будет позвонить мистеру Биксби, чтобы сообщить, как приятно он проводит время в квартире переплетных дел мастера. А эта дубина ни за что не догадается, что звонит он совсем из другого места. Рэдклифф с женой вернется домой не раньше завтрашнего утра, а к тому времени он с Чарли успеет закончить работу. Фрэнк вовсе не собирался сматывать удочки, как только возьмет деньги — какое-то время ему надо будет пожить в Таунтоне как ни в чем не бывало. Никому не удастся связать его имя с таинственным исчезновением Сьюзен, а лже-поэт вряд ли решиться разыскивать свои денежки, поскольку у самого рыльце в пушку.

Насколько он понимал, в новом его плане была только одна неувязка. В деревне, конечно, забеспокоятся, когда обнаружат, что Сьюзен не вернулась домой. И еще до обеда наверняка обратятся к этому типу из каменного дома, дескать, не знает ли он чего о ее местонахождении.

Потом они примутся за поиски, станут прочесывать местность при ясном свете воскресного дня. А когда найдут ее, вызовут полицию, начнется расследование. И пусть даже они установят, что она умерла естественной смертью, полицейских в округе какое-то время будет навалом. А вот вечером или ночью никого из них поблизости от каменного дома наверняка не останется. Выходит, ему нужно сделать только одно — подтащить труп ближе к берегу и прикрыть его камнями.

Фрэнк посмотрел на часы. Они показывали 7:15. Он сбросил куртку, закатал рукава рубашки, снял ботинки. Затем расстегнул ремень и стащил с себя вельветовые брюки. Потом присел на покрытый травою берег и ринулся в прозрачную воду. Пока он пытался просунуть руки под спину Сьюзен, из-под нее выскочил и умчался прочь окунек.

Уложив труп у самого берега, Фрэнк решил, что делать этого не стоило. Хотя он и забросал тело мелкими камнями, служебная собака приведет полицейских к этому месту, и они догадаются, что искать надо здесь. А обнаружив труп, прикрытый камнями, сразу решат, что речь идет не просто о несчастном случае. Вот тогда-то наверняка начнется настоящий спектакль. Лучше вернуть тело на прежнее место. Черт бы побрал эту проклятую шлюху! Даже в таком состоянии, когда у нее легкие полны воды, она ему по-прежнему руки связывает.

Внезапно его осенила новая мысль. Да ее вообще не надо здесь оставлять. Чем дальше отсюда будет лежать труп, тем лучше. Таким образом можно отвлечь внимание от Рэттлбоун коттедж. Если тело обнаружат в другом месте, там же начнут и расследование. А коли легавые не станут особенно досаждать Биллу, этот богач наверняка с места не сдвинется. Хитроумный поэт, конечно же, поймет, что если будет возбуждено дело об убийстве, а он в этот момент слиняет, им сразу же заинтересуются, пусть он хоть тыщу раз невиновен.

Вытащив тело умершей на берег, Фрэнк совсем обессилел. Одеваясь, он смотрел на нее с ненавистью. Обманула она его, эта сука. Лишила великого удовольствия увидеть ее медленную и кошмарную смерть, которой заслуживала. Теперь же он ощущал только усталость и опустошенность.

Всего противней оказалось тащить труп к машине, но без этого не обойтись. Пот лил с Фрэнка ручьями, когда он открывал дверцу и укладывал тело на пол между сидениями. Прикрыв его пледом, он уселся за руль. Часы на приборном щитке показывали 7:35.

В Норвегии точное время было в этот момент восемь тридцать пять. В этом, убедилась, к примеру, Анита Ларсен, когда посмотрела сперва на свои часики, а потом перевела взгляд на часы, висевшие на стене аэропорта Форнебю. Еще в Бротене она прошла регистрацию, и ей выдали посадочный талон. «БУ-715» было написано на нем.

— У тебя только ручная кладь? — спросил служащий, взглянув на маленькую сумку у нее в руках.

— Да. Можно мне пройти на посадку? — Прошлым летом она летала с матерью на Мальорку, но тогда это был прямой рейс из Вэрнеса.

— У тебя еще целый час, но ты можешь пройти паспортный контроль и подождать в зале вылета, — ответил служащий.

Анита так и сделала. Ей поставили в паспорте печать, и она уселась на скамейку.

От угрызений совести у нее стало тяжело в желудке, точно там образовался какой-то ком. Свендсены ведь уверены, что Анита сейчас завтракает у дядюшки Торстейна в Осло, а она на самом деле сидит в аэропорту и готовится улететь в Лондон, чтобы встретиться с отцом. Впрочем, встретятся ли они? Отец ведь не догадывается, что она уже в пути, а она знает лишь (нет, всего лишь надеется), что он живет неподалеку от деревни под названием Шерстон. Сгорая от стыда за то, что таким неподобающим образом обманула доверие Свендсенов, Анита сидела в аэропорту «Форнебю» и представляла себе, в каком восторге будет отец от ее приезда. А вдруг он разозлится? Вдруг он ее знать не хочет?

Нет. В письме, которое она хранила в дамской сумочке, нет ни слова лжи. Просто он не хочет доставлять ей беспокойства. Наверняка он порадуется за себя, и за нее, когда она объяснит, что приехала, чтобы помочь ему, что он может рассчитывать на нее.

Отец наверняка бывал здесь, в этом зале, может быть, даже сидел на этой же скамейке. Здесь он в полном одиночестве прощался со своей страной, покидая ее для выполнения такого задания, важности которого Анита не могла даже осознать. Здесь он принял решение, что как бы ни повернулись дела, он ее никогда не забудет. И ей следует его за это поблагодарить. Она устало прикрыла глаза: не успела выспаться в поезде. Сегодня вечером я отдам тебе все свое сердце без остатка… Ах, как бодрит эта мелодия Криса де Бурга, даже если ее напевать про себя!

Мортен сидел перед камином с трубкой во рту и изучал карту Лондона. Пользуясь адресной книгой, он отмечал на ней местонахождение почтовых отделений и банковских филиалов. Рано или поздно ему понадобится поменять деньги, лежащие в «дипломате», и тогда действовать придется по четко составленному плану. Операцию надо будет завершить за один день и испариться, прежде чем кому-либо придет в голову проверить подлинность купюр на специальных минидетекторах Английского Банка. Нельзя только появляться в районе площади святого Мартина, Сити и Кенсингтона, в тех местах, где полиция наверняка еще выслеживает его.

«Кенсингтон», — подумал он. Там находится квартира, за которую он уплатил до десятого сентября. Мистер Ларкинс, судя по всему, высоко ценит непритязательных жильцов типа Питера Кокрейна, тех, кто пунктуально выплачивает квартплату, чтобы хозяину не приходилось слишком часто топтать свои же собственные прекрасные паласы. Ну, а чем занимается в данный момент Мэри Поппинс? Может быть, и сегодня утром она проснулась в постели незнакомого мужчины и мечтает теперь о вечном счастье? Кстати, ее и зовут-то, кажется, по-другому, вот только он не помнит, как.

Зато он помнит Линду Фэй. При воспоминании о ней, представлявшей в его понимании саму женщину, Мортен испытал уколы совести. Может быть, она все еще ждет его возвращения го деловой поездки, которая продолжается вот уже почти полтора месяца. Нет, шанс у него по-прежнему остается. Зануда Шримптон-Джонс столь сильных эмоций не вызывал. Интересно, что этот сноб поделывает сегодня — играет в крикет или отправился в Суссекс на ловлю бабочек? А ведь ему следовало бы приехать в Шерстон. Вон они, сотнями за окнами порхают, к тому же и пчелиное жужжание навевает покой. Мортен снова поднес спичку к трубке. Дрова в камине догорели — ну и хорошо. Первое августа обещает стать жарким днем. Когда через час Мэрион вернется, они с ней отправятся на долгую прогулку по местности, вид которой так благотворно влияет на него.

Мортен и Мэрион.

Как же так могло получиться, что при мысли об этой худой и, в общем-то, ординарной девушке его словно током пронизывает? Может, потому, что порой она напоминает ему Аниту?

Вот-вот, Аниту. Закончив с картой, он обязательно сядет на скамейку в саду и напишет ей еще одно письмо.

Фрэнк ехал на северо-восток по шоссе Б-4040. В безлюдном Шерстоне ему показалось, что поселок кончился, так и не начавшись. И снова он подивился выбору этой стервы: чего уж такого замечательного она нашла в этом захолустье? Или, может, обосновалась здесь, опасаясь страшной мести? Он надеялся, что его догадка верна, что именно по этой причине Сьюзен поселилась в Шерстоне, и сокрушался, поскольку на самом деле месть оказалась не столь ужасна.

Солнце стояло низко и светило Фрэнку прямо в лицо, так что он едва не врезался во встречную машину, с ревом промчавшуюся мимо. Появление автомобиля словно пробудило его. Их теперь будет все больше и больше. Надо закончить возню с трупом, пока движение еще не слишком оживленное.

Не доезжая немного до Истон Грея, он обнаружил съезд в ложбину, где не было домов. Фрэнк решительно затормозил и повернул направо. Двадцати секунд ему хватило, чтобы по ухабам и кочкам выехать к берегу речушки, по всей видимости, той же самой, в которую шлюха грохнулась три четверти часа назад. Быстро оглядевшись, он вытащил тело из машины и поволок его к воде. Однако задумка удалась ему не совсем, потому что на сей раз труп остался лежать на поверхности воды лицом вниз. Впрочем, даже хорошо, что ему не пришлось снова увидеть ее тупые глаза. Безжизненное тело медленно поплыло по течению на восток. И это тоже неплохо. Если бы речка текла в противоположном направлении, труп мог запросто снова оказаться в Шерстоне.

Прощай, Сьюзен! Прощай, костлявая ведьма! Но, даже рассчитавшись с нею, Фрэнк не испытывал чувства покойной радости. Он забрался в машину, развернулся и выехал на шоссе. Обхватив руль так, что у него побелели костяшки пальцев, он помчался дальше на восток. Нет, никакой радости он вообще не испытывал. Не удалась ему акция возмездия, совсем не удалась. Что ж, доведется ему встретить дуру, похожую на Сьюзен, она от него так легко не отделается. Какой-нибудь дряни еще придется помучиться за то, что Фрэнка Коутса так подло предали в свое время.

На самом деле, конечно, странно, что вспоминая строптивую Сьюзен, он в мыслях называл ее шлюхой. Уж кем-кем, а шлюхой она не была. Наверное, так произошло потому, что он всех баба привык считать неполноценными, конченными, а в том, что они такие он убедился на собственном опыте. Фрэнк поправил очки в роговой оправе и улыбнулся такой доброй улыбкой, на какую был только способен. Хорошо иметь инструмент, позволяющий ему видеть далеко. Согласно указателю в Истон Грее, до Малмсбери оставалось всего лишь чуть больше трех миль. Оттуда он позвонит Чарли.

Без четверти десять по норвежскому времени в последний раз объявили посадку на рейс БУ-715, вылетающий в Лондон. Вместе с другими туристами Анита Ларсен прошла через подземный туннель. Впрочем, в отличие от них, ее горячее стремление попасть в Лондон объяснялось вовсе не желанием увидеть смену караула у Бэкингемского дворца или ощутить атмосферу в Петтикоут Лейн. К тому же ее преследовал страх, что кто-нибудь в Трондхейме узнает, где она находится на самом деле, вместо того, чтобы проводить каникулы в Осло. И еще она боялась навести полицию на след отца. Все эти неприятные мысли вызывали у нее тошноту, она побледнела, и у нее даже не осталось сил, входя в салон самолета, ответить на дружелюбную улыбку стюардессы.

В салоне Анита заняла место рядом с супружеской парой из Ларвика и рассеянно слушала рассказ мужа о том, как он все здорово просчитал и вовремя обменял деньги, поскольку на другой день после этого курс фунта вырос на несколько пунктов. Довольная супруга потрепала его по плечу, а Анита тем временем пристегнула ремень безопасности. Когда «Боинг» взлетел, она прошептала про себя, не чувствуя в этом никакой сентиментальности: «Папочка, я скоро приеду».

В половине десятого по Гринвичу сотрудник отдела социальной адаптации бывших преступников Джордж Поттер из Дартмура позвонил в Таунтон своему коллеге Тому Биксби.

— Извини, что беспокою тебя так рано в воскресенье, Том.

— Да ничего-ничего. Мы уже всей семьей на ногах. Сейчас едем в Блу Ангор купаться.

— По плану я должен был позвонить вчера.

— Верно, Джордж.

— Понимаешь, времени не хватило. Я просто хочу узнать, все ли в порядке с Фрэнком Коутсом.

— Слушай, он просто-напросто замечательный малый. В последний раз я говорил с ним вчера после обеда. Вы там с ним действительно фантастическую работу провели.

— Рад слышать. А что, мистер Рэдклифф тоже доволен?

— Говорит, что такого дельного ученика у него никогда не было. Кстати, ему с женой пришлось уехать в Норвич. Кто-то из родственников заболел. Однако мне пора, Джордж. Мои уже ждут в машине.

— Ты хочешь сказать, что Фрэнк остался один?

— Да, на время.

— Господи, Боже мой! Возьми его с собой в Блу Ангор!

— Неужели надо…

— Ты не знаешь Фрэнка. Именно в одиночестве ему в голову приходят всякие разные идеи.

— Никто не может заставить меня…

— Загляни к нему, по крайней мере. Убедись, что он на месте.

— Ну хорошо, хорошо, загляну.

— И позвони мне, если его нет дома!

«Черт бы побрал этот бардак», — думал Биксби, подъезжая к Стэплгроув Роуд. У этого Джорджа Поттера совсем крыша едет, когда речь заходит о бывшем насильнике. Оставив семью в машине, он дернул дверной молоточек у двери дома переплетчика. Никто ему не открыл. Может быть, этот юнец Коутс просто-напросто спит? Дверь, однако, по-прежнему никто не открывал, и тогда Биксби вспомнил, что его подопечный вроде бы собирался прогуляться в Квонток Хиллз. Но надо ли предупредить об этом Джорджа Поттера? Этот деятель наверняка раскипятится и без каких-бы то ни было оснований. На всякий случай он подошел к гаражу и заглянул в окошко. Но ведь Рэдклифф, кажется, говорил, что оставит машину в гараже и спрячет ключи? Верно, так он и сказал.

Сев в машину, Биксби объявил:

— Боюсь, придется немного задержаться. Нужно заехать в полицейский участок.

Мортен сидел на скамейке в заросшем саду и заклеивал конверт с письмом и деньгами для Аниты. Раскаивался ли он, что снова лжет ей? Нет, лучше всего, если пока что она будет думать о нем хорошо. Он, наверно, остался для дочери единственным светлым воспоминанием после того, как Кари их предала. Он-то, во всяком случае, не собирался предавать Аниту. Пусть девочка знает, что она не одинока в этом мире. Это прекрасно — ощущать, что у тебя есть на кого опереться. Жаль только, что она не имеет возможности отвечать на его письма. Ему бы очень хотелось знать, какие чувства они у нее вызвали. Единственное, в чем он был абсолютно уверен, так это в том, что она никому не проболтается.

Он поднялся и в третий или четвертый раз поглядел на часы. Они показывали ровно десять. Куда же подевалась Мэрион? Ведь она обещала вернуться, как только приготовит завтрак для четы Бентли. Он уже налил кофе в термос и предвкушал совместную прогулу. А что если Мэрион переехать к нему, тогда ей не надо будет оставаться в горничных у Бентли. Они люди милые, но уж больно допотопные. А что он может ей предложить — в перспективе? Много чего. Почти все. Вопрос только в том, захочет ли такая честная девушка, как Мэрион, жить с человеком, который признался, что он никакой не писатель, а авантюрист, разбогатевший на азартных играх, и который рано или поздно случайно проговорится, что это не вся правда. Линда Фэй на такую наживку наверняка бы клюнула (как это в свое время случилось с Кари), но Мэрион сделана совсем из другого теста.

За углом дома он едва не столкнулся с антикваром. Как и обычно по воскресеньям, Бентли был одет в костюм, который скорее всего мог сойти за охотничий, хотя в жизни он не убил даже мыши.

— А, это вы, мистер Смит. Извините за беспокойство.

— Напротив, очень рад вас видеть. Прекрасная погода, не правда ли?

— Великолепная. Гм… смею ли я спросить вас, не побывала ли у вас Мэрион со своим обычным визитом.

— Да, — улыбнулся Мортен. — Побывала. Как обычно.

— В таком случае, вероятно, она еще здесь?

Мортен вмиг похолодел:

— Нет. А что-то случилось?

— Надеюсь, ничего страшного. Когда она покинула вас, мистер Смит? — спросил Бентли со строгим, словно у следователя, выражением на лице.

— Около трех часов назад. Мы договорились, что она вернется. И собирались…

— Три часа назад? — прервал его Бентли. — Моя жена слышала, как Мэрион выходила из дому рано утром. С тех пор мы ее не видели.

Собеседники обменялись долгими, тревожными взглядами.

Если бы Фрэнк знал, что в Рэттлбоун коттедж никого не будет в течение нескольких часов, когда антиквар Бентли и писатель Уильям Смит отправятся обыскивать территорию между усадьбой и поселком, он бы, несомненно, воспользовался случаем — проник в спальню и завладел лежащим в шкафу заветным чемоданчиком. Но Фрэнк, разумеется, не мог предвидеть, что поэт покинет свое пристанище. И потому вместо Рэттлбоун коттедж отправился в Малмсбери. Зайдя в телефонную будку, он вторично позвонил в Бристоль.

— Чарли, выходит, еще не вернулся с попойки?

— Нет, я же говорю.

— Когда придет, передай ему, чтобы не отлучался от телефона.

— От кого передать привет?

— От Деда Мороза.

Фрэнк вышел из будки. По другую сторону маленькой площади остановился туристический автобус, из которого высыпало штук пятьдесят старичков-пенсионеров, расположившихся вокруг своего гида — молодой толстухи в голубом костюме. За неимением более интересных занятий Фрэнк подошел поближе. И, пристроившись в тени располагавшегося в центре площади открытого каменного восьмигранника, увенчанного резным шпилем, прислушался к голосу экскурсоводши.

— Малмсбери, по-видимому, является старейшим избирательным округом в Англии и, определенно, одним из тех наших городов, где раньше других появились церковь и ярмарки. Великолепный старый торговый крест, — она указана на сооружение, возле которого стоял Фрэнк, — свидетельствует, что колокола звонили не только затем, чтобы привлечь прихожан в церковь, но и в знак открытия ярмарки.

Не могла она, что ли, о чем-нибудь другом рассказать — Фрэнку показалось, что все это стадо старперов скорее вылупило глаза на него, чем на исторический памятник. Да и экскурсоводша — тоже, будто эта идиотка втюрилась в него прямо на месте. Он на собственном опыте убедился, что у многих баб появляется слабость в коленках, стоит им в первый раз взглянуть на него. Однако ему вовсе не улыбалось быть предметом внимания со стороны этой стервы в голубом. К сожалению, она слишком мало походила на Сьюзен, чтобы у него появилось желание ее придушить. Наконец экскурсоводша повернулась и показала рукой в противоположном направлении.

— А там, за домами, вы можете увидеть развалины Малмсберийского аббатства. В XI веке некий монах Элмер прикрепил к телу крылья, забрался на башню и бросился вниз. Ему удалось пролететь двести ярдов, после чего он упал на землю и сломал обе ноги…

Фрэнк был больше не в силах слышать ее голос. Надо же, чем такие вот гиды забивают головы этим старым веникам. Он почувствовал, что у него пересохло в глотке. Начинало припекать, однако до открытия пивных оставался еще целый час.

Примерно в это же время самолет, выполнявший чартерный рейс из Норвегии, приземлился в аэропорту «Стэнстед», что находился к западу от Лондона. Аниту разбудила одна из стюардесс, тронув ее за плечо.

— Она, кажется, спала, бедняжка, — заметил пассажир из Ларвика своей жене.

Жара ударила туристам в лицо, когда она спускались по трапу. На улице их ожидало несколько автобусов, чтобы развести по гостиницам. Анита порадовалась, что одетые в красное гиды говорят по-норвежски.

— В какой автобус садиться мне? У меня минитур.

— В самый последний, он следует в «Лондон Метрополь Отель».

В автобусе гид сказал, что зовут ее Лисбет, и попросила всех перевести стрелки часов на один час назад. Затем она рассказала о достопримечательностях города, различных туристских маршрутах, а еще о том, где в Лондоне можно достать спиртное подешевле. После этого она пошла по салону, чтобы поговорить с каждым туристом в отдельности.

— Так ты, значит, в гостинице жить не будешь? — спросила она Аниту.

— Нет, я остановлюсь у дядюшки… в Ридинге.

— А ты сама найдешь дорогу?

— Да. Я поеду поездом западного направления.

— Тогда тебе нужно на Паддинггонский вокзал. Советую взять у «Метрополя» такси.

Паддингтонский вокзал, записала Анита. Это соответствовало сведениям, почерпнутым ею из географического справочника. В самолете она внимательно изучила карту. Ридинг находился в нужном ей направлении.

— И не забудь позвонить нам не позднее субботы, тебе скажут, в какое время отходит автобус в следующее воскресенье. Вот телефон офиса «Саги».

Гид протянула ей маленькую карточку, и Анита с улыбкой поблагодарила Лисбет. Автобус проехал мимо одного из пабов в районе Тоттэнхема, перед дверью которого томилось в ожидании несколько мужчин.

— Через пару минут по всей Англии откроются пивные, — сообщила Лисбет. — И это значит, что сейчас у нас двенадцать часов.

«Вот она, Англия», — подумала Анита. Как здорово, что она знала, куда едет.

Сотрудники таунтонского полицейского участка хотя и с большой неохотой, но все-таки передали всем экипажам патрульных машин в Сомерсете указание взять под наблюдение черный «воксхолл» модели семьдесят девятого года, за рулем которого, по всей вероятности, находится недавно освобожденный из тюрьмы садист, двадцатитрехлетний Фрэнк Коутс. Биксби попросил также отправить отдельный запрос в полицейское управление Бристоля, поскольку не исключена возможность, что Коутс отправился именно туда с целью отомстить молодой женщине, которая в свое время заявила на него в полицию.

Из Бристоля пришел утешительный ответ, что Сьюзен Уотфорд давным-давно уехала из города. И более того — сменила имя на Мэрион Сиджвик. Где она проживает сейчас, никто так сразу сказать не мог. Ведь что ни говори, а дело все-таки происходило в воскресенье.

Впрочем, как и в другие дни недели, в воскресенье английская полиция получила несколько запросов. Один из них поступил из Норвегии.

Измученная по-детски непреодолимым желанием проявить хоть какую-нибудь заботу о дочери, Кари Ларсен позвонила в дверь дома на Эйдсволльсгате. Ей хотелось поговорить с Анитой, может быть, пригласить ее на обед.

— Анита уехала к дяде Торстейну в Осло, — весьма недружелюбно проинформировала ее фру Свендсен.

— В Осло? Но это невозможно! Брат Мортена зимой переехал в Гетеборг.

После продолжавшихся несколько минут бурных дипломатических переговоров, во время которых Кари со всей откровенность заявила, что поездка к дяде — это, безусловно, всего лишь предлог, о чем Свендсены, по ее мнению, должны были бы догадаться, она позвонила домой Кристиану Рённесу. В этот раз ей не составило труда убедить его, что она готова помочь чем может, и что сердце ее исполнено тревоги за дочку. Уже через четверть часа старший инспектор появился в доме Снисакере. За это время Кари Ларсен успела позвонить ничего не подозревавшему дяде Торстейну в Гетеборг, который заверил ее, что не только не приглашал Аниту к себе, но и писем ей никаких не писал.

— Мы проводили ее на вокзал вчера, — сообщил глубоко удрученный Свендсен Рённесу. — И во всяком случае села Анита в поезд, отправлявшийся в Осло.

— Насколько я понимаю, она получила письмо?

— Да, кажется, в прошлый понедельник. Письмо, кстати, заказное.

— Она никому из нас его не показала, — вставила Хеге.

Услышав эту реплику, Рённес сел за телефон, и машина закрутилась. Уже через двадцать минут люди Рённеса выяснили, что мисс Анита Ларсен находилась среди пассажиров вылетевшего в Лондон чартерного рейса компании «Сага». Самолет приземлился в «Стэнстеде» немногим более двух часов назад.

— В какой гостинице она остановилась?

— Ни в какой. У нее минитур.

— Это еще что за зверь такой, черт побери?

— Это значит, что в таком случае фирма предлагает туристу самое дешевое жилье на частной квартире, либо он сам подыскивает себе место, где остановиться.

— Неужели же в Лондоне никто не знает, где находится девчонка?

Рённес швырнул трубку, а фру Свендсен заметила:

— Ума не приложу, Как это бюро путешествий продают билеты заграницу несовершеннолетним, не спрашивая разрешения у тех, кто их воспитывает.

Пять минут спустя полицейский получил возможность переговорить с гидом Лисбет из лондонской гостиницы «Метрополь».

— Да, разумеется, я помню эту девочку. Во въездной анкете она написала, что остановится у мистера Кристи в Ридинге. Кажется, это ее дядя.

«Дядюшка здесь, дядюшка там», — зло подумал Рённес. Скромняга Анита Ларсен на деле оказалась пройдохой. Что ж, яблоко от яблони недалеко падает. «Дайте мне адрес!» — чуть ли не рявкнул в трубку Рённес.

Сообщив адрес, не подозревающая, о чем идет речь, Лисбет добавила:

— Девочка наверняка уже добралась до места. Поезда на Ридинг отправляются с Паддингтонского вокзала. А я знаю, что она уехала туда на такси.

— Я как раз прочитала книжку Агаты Кристи, в ее названии упоминается Паддингтон, — сообщила Хеге.

— Анита, вероятно, тоже ее читала, — сказал Рённес и попытался изобразить улыбку. У него самого фамилия Кристи вызвала ассоциацию с каким-то убийцей, имевшим на своем кровавом счету немало жертв. Однако он оставил эту мысль при себе. В глазах присутствующих, в том числе и в глазах Кари Ларсен, читалось отчаяние. Неужели он в ней ошибся?

Затем Рённес поехал в отделение, откуда немного погодя отправил в Департамент уголовного розыска подробный запрос, в котором уточнялось, что Анита Ларсен находится в Англии, по-видимому с целью встретиться со своим отцом, давно находящимся в розыске.

«Вполне вероятно, что пронырливая девчонка наконец-то выведет нас на Мортена Мартенса», — предположил Рённес.

Анита не вышла из поезда, на станции в Ридинге. Доброжелательный служащий в бюро справок на Паддингтонском вокзале объяснил, что ей нужно доехать до Чиппенхема. Оттуда в Малмсбери ходит рейсовый автобус. Он не был уверен, существует ли автобусное сообщение между Малмсбери и Шерстоном, однако предположил, что остаток пути Анита вполне может проделать пешком.

Анита кивнула в знак благодарности и купила билет до Чиппенхема. В поезде она внимательно, постоянно сверяясь с картой, следила, какие станции они проезжают. Вообще-то, не так уж и трудно одной путешествовать по Англии. На большом вокзале в Лондоне она чувствовала себя несколько растерянной, но теперь, в поезде, смогла позволить себе расслабиться и спокойно любоваться проплывающими за окном пейзажами. Когда в вагоне появилась официантка с едой и напитками, Анита ощутила жуткий голод, так что четыре сэндвича оказались отнюдь не лишними.

От железнодорожной станции в Чиппенхеме отправлялось несколько автобусов, и Анита заняла место в том, на трафарете которого было написано МАЛМСБЕРИ. Когда полупустая машина жарким летним днем тронулась в путь, она поздравила себя с тем, что ее поездка складывается так удачно, ни сном, ни духом не ведая, что в этот самый момент телефаксы всех крупных полицейских отделение Южной и Средней Англии принимают сообщения, в которых фигурирует ее имя.

Начальник оперативной службы полицейского участка Малмсбери старший инспектор Джон Фитцпатрик лично не видел ориентировку на девушку из Норвегии, поскольку находился в Шерстоне, где возглавил поиски пропавшей утром воскресного дня молодой женщины.

Владелец антикварной лавки Бентли сопроводил его в Рэттлбоун коттедж, проживающий в котором писатель Уильям Смит последним видел исчезнувшую девушку. Фитцпатрик убедился, что оба джентльмена глубоко озабочены ее судьбой и опасаются худшего. Вооружившись терпением, он попытался объяснить им, что в десяти из десяти подобных случаев пропавшие находятся в течение суток. Но когда Бентли сообщил, что три года назад миссис Сиджвик избил и изнасиловал некий молодой человек, который впоследствии во всеуслышание заявил о своем желании отомстить ей, полицейский понял, какие печальные последствия может иметь эта история.

— Как долго вы были с нею знакомы, мистер Смит?

— Около месяца.

— И она действительно навещала вас почти каждое утро?

— Да. Мы подружились с нею…

— Не в том смысле, в каком вы думаете, — обратился Бентли к Фитцпатрику. — Смит пишет стихи, а Мэрион очень любит поэзию.

— Понятно. В каком настроении она ушла от вас?

— Как всегда, в хорошем. Я как раз подарил ей украшение.

— Какое?

— Серебряную фигурку на цепочке. Но она этого не знала. Я попросил ее открыть коробочку, когда она вернется домой.

Мортен совсем не собирался лгать, но когда Фитцпатрик с Бентли ушли, вспомнил, что ни единым словом не обмолвился о стремянке. В глубине души он опасался, что тот самый садист сперва побывал у него в доме, а затем последовал за Мэрион. Но разве нельзя предположить, что история с исчезновением закончится счастливо, а преступника интересовал исключительно его чемоданчик с деньгами? Нет, конечно же, никто не мог знать о хранящихся в шкафу купюрах, в этом он был абсолютно уверен. Хуже, если Фитцпатрик заинтересуется им, начнет выспрашивать о его прошлом. В какой, интересно, степени, английская полиция занимается делом Гюлльхауга (Мартенса)? Может быть, ему следует приготовиться отступлению, чтобы немедля сбежать, если случится самое худшее?

Беспокойными шагами он мерял дом в Рэттлбоун коттедж. Но чем ниже солнце клонилось к западу, тем больше мыслями его овладевала Мэрион.

Только в пять часов Фрэнку наконец-то удалось дозвониться до Чарли Ратерса. К немалой его досаде Чарли даже и слушать не захотел о тысячах десятифунтовых бумажек. В какие только тяжкие Фрэнк не пускался, чтобы соблазнить и уговорить старого товарища, ничего не помогло. Чарли занимался нелегальной доставкой оружия в Северную Ирландию, и его перестали интересовать иные дела, даже те, что сулили большую выгоду. Но в какой-то момент разговора разъяренный Фрэнк внезапно понял, что Чарли просто-напросто боится его, считает его «психом».

Ну нет, черт бы их всех побрал, такого шанса он не упустит. Этот козел еще увидит, как Фрэнк Коутс обделает дельце в одиночку, коли уж на то пошло!

Он зашел в паб и заказал два пива, зная, что если выпьет и третью кружку, в голове у него образуется туман, и он не сможет держать ситуацию под контролем. Около семи он решил, что Биксби уже вернулся с пляжа, и попросил у хозяина разрешения воспользоваться его частным телефоном. Если звонить из автомата, Биксби может догадаться, что его подопечный находится вовсе не там, где ему положено. Хозяин, разумеется, не устоял перед обворожительной улыбкой и повел Фрэнка в свой рабочий кабинет.

— Да, это квартира Биксби.

— Добрый вечер, это говорит Фрэнк.

— Фрэнк? Это Фрэнк Коутс? — спросил Биксби возбужденным голосом.

— Ну да, а какой же еще?

— Господи, Боже мой, где ты находишься, негодяй?

Фрэнк почувствовал, что его прошиб пот.

— Дома, конечно. У Рэдклиффа.

— Брось валять дурака Ты ведь увел его машину, я знаю. Тут уже столько народу тебя разыскивает Мне пришлось обратиться в полицию, и ты… Ты где находишься?

— Вот дьявол! — красный, как рак, Фрэнк швырнул трубку.

Однако, похоже, ему удалось придать лицу прежнее спокойное выражение, во всяком случае, хозяин, к которому он подошел, чтобы заплатить за разговор, ничего не заметил. К тому же этот деятель наверняка не слышал, как колотится у Фрэнка сердце. Он направился к стойке и заказал третью пинту. Потом сел за столик в углу и почувствовал, что от страха его потянуло на сексуальные подвиги.

Итак, в Таунтоне ему больше не жить. Как только он объявится там, его сразу же отправят обратно в Дартмур, а то еще куда и похуже. Проклятый Биксби выследит его, сделав вид, что полностью ему доверяет. Ни на какое побережье он не поехал, зато не поленился проверить, дома ли его подопечный. Ну ничего, он еще им покажет, всем им покажет! Как только стемнеет, он поедет в Шерстон и разведает обстановку вокруг дома поэта. Какого черта печалиться об этой поганой переплетной мастерской, если ему удастся прибрать к рукам «дипломат» с деньгами?! А кроме денег, ему нужна только шлюха. Костлявая, бледнолицая сучка типа Сьюзен. Ведь в конечном-то итоге виновата во всем она одна. Господи, каких только страшных мук она не заслужила.

Фрэнк сделал добрый глоток пива, снял очки и протер толстые стекла. Тут-то он и сделался похож на прилежного, вдумчивого студента имеющего серьезные перспективы в будущем, каким, по мнению психологов, он и стал бы, если б очутился в нормальных условиях.

Джон Фитцпатрик в полицейских кругах пользовался славой умного и энергичного специалиста. Не стал он сидеть сложа руки и в этот день. Из Шерстона он позвонил в Бристоль, и ему сразу же сообщили, что человек, изнасиловавший Мэрион Сиджвик, три недели назад вышел на свободу, но по-прежнему находится под надзором. Однако это еще не все. Прошлой ночью он покинул дом своего опекуна в Таунтоне в черном «воксхолле» модели семьдесят девятого года. Фитцпатрик, который во время посещения Рэттлбоун коттедж решил, что приезжий поэт ведет себя слегка подозрительно, сразу же выбросил Уильяма Смита из головы и сконцентрировал все свое внимание на личности Фрэнка Коутса. Правда сперва ему еще предстояло отыскать пропавшую молодую женщину.

Пока его небольшая группа вела поиск на местности, а сам он ожидал подкрепления из Бристоля и Бата, объявился владелец мясной лавки Трэш и предложил услуги своей собаки. Если дать Денди понюхать какую-нибудь вещь из гардероба мисс Сиджвик, он без труда отыщет ее след. Фитцпатрик бросил недоверчивый взгляд на приземистого, жирного пса, которого, учитывая профессию хозяина, вероятно, кормили на убой. Громадные уши его, точно мокрые тряпки, висели по обе стороны морды, и, как показалось старшему инспектору, ему никогда в жизни еще не доводилось видеть таких тупых глаз. О чем он и не преминул заявить.

— Все дело в чутье, — парировал уязвленный Трэш. — Денди — чистокровный бассет, с феноменальным нюхом. Сам Шекспир упоминает эту породу в комедии «Сон в летнюю ночь».

— А что, у Шекспира был отличный нюх? Впрочем, олл райт, скоро из Бристоля приведут служебных собак, но вы, если желаете, можете попытаться. Поговорите с мистером Бентли, он найдет что-нибудь из одежды пропавшей.

Получив разрешение приняться за работу, мясник уже не чувствовал себя оскорбленным. Полчаса спустя он появился в Рэттлбоун коттедж и вместе с вызвавшимся помочь Уильямом Смитом затрусил вслед за фыркающим Денди. Похожий на гладкую сосиску, тот быстро добежал до зарослей ивняка и, остановившись на самом берегу, стал принюхиваться. Трэш бросился в воду, увлекая пса за собой, но на другом берегу тот след не взял.

— Похоже, она упала в воду! — крикнул Трэш.

Мортен кивнул. При свете сумерек он нашел на берегу обрывки оберточной бумаги и маленькую коробочку с подкладкой из красного бархата.

Примерно половина жителей поселка участвовала теперь в поисках Мэрион, и, услышав о подвигах Денди, Фитцпатрик направил людей вдоль реки вниз по течению. Им следовало бы поторопиться, ибо первый августовский вечер уже начал опускаться на Костволд.

Выйдя из автобуса в Малмсбери, Анита спросила водителя, когда отправляется рейс на Шерстон.

— Без десяти восемь. Но ты запросто можешь дойти пешком. Здесь всего-то миль пять, не больше.

«Наверное, он шутит», — решила Анита, забыв, что английская миля гораздо короче норвежской. И потому осталась ждать автобуса.

Маленький городок показался ей весьма экзотичным. Что до размеров, она могла сравнить его с Левангером, в остальном же сходства было маловато. Городишко расположился на холме, и как Анита ни старалась, ей так и не удалось найти хоть одно деревянное здание. Она медленно прошлась по улицам, тут и там присаживаясь на скамейку или отдыхая на зеленых лужайках. Товары в магазинных витринах выглядели так необычно, что временами она забывала о цели своего приезда. С удивлением разглядывала Анита выставленные в витрине одной лавки товары, посвященные королевской фамилии: на всем — на конфетных коробках, открывалках, шахматных досках, тарелках и рулонах туалетной бумаги — красовались изображения принца Чарльза и Леди Ди. Потом, когда навалилась усталость, мысли ее возвратились к отцу. До сих пор путешествие проходило так удачно, что угрызения совести больше не донимали ее. К ней пришла уверенность, что сегодня вечером она обязательно увидит отца.

Наконец Анита решилась зайти в паб утолить голод. Ей доводилось слышать, будто в английские пивные не допускаются люди младше восемнадцати лет, но никто даже и пальцем не пошевелил, чтобы вышвырнуть ее из заведения. Либо она умело наложила грим, либо возрастные ограничения не слишком строго соблюдаются в разгар туристского сезона. Поужинав, она осталась за столиком с бутылкой воды и тут обратила внимание на молодого парня в роговых очках, который время от времени косился на нее взглядом. Никогда раньше Аните не приходилось встречать такого привлекательного лица, и она совсем не заволновалась, когда парень поднялся и с кружкой в руке подошел к ее столику. Точно так же поступали молодые люди в виденных ею иностранных телефильмах. Если он хочет поговорить с нею, она ничего против этого не имеет. Во всяком случае, до сих пор ей не приходилось краснеть за свой английский.

— Привет, меня зовут Фрэнк, — он сел за столик прямо напротив нее.

— Меня зовут Анита, — эх, если б Хеге видела ее сейчас!

— Ты здешняя?

— Нет, я…

— Ты не похожа на англичанку, дарлинг.

Наверное, они все так друг к другу обращаются, не вкладывая в это слово особый, интимный смысл.

— Я шведка.

— И куда едешь?

— В Шерстон. Я жду… жду автобуса.

— В Шерстон? Мой Бог, да ведь мне тоже туда. Я могу тебя подбросить, — парень повернулся лицом к разноцветному окошку. Солнце скоро сядет. — Потом он улыбнулся Аните: — Я еду через полчаса, дарлинг.

— Отлично, — сказала Анита и улыбнулась ему в ответ.

Она была далеко не такая худая и бледнотелая, как Сьюзен. И пожалуй, несколько младше. Зато от ее белокурых волос исходил такой же мягкий свет, а открытым лицом она сразу же напомнила ему ту подлую тварь.

Как здоров, что Аните из Швеции надо в Шерстон! Никто не рассчитывает, будто пресловутый Фрэнк Коутс вернется в логово льва, но если рядом с ним в машине будет торчать эта мордашка, он будет чувствовать себя уверенней. Ему показалось, что в течение дня жизнь Малмсбери потекла как-то поэнергичней, и к тому же по городку поползли слухи о поисках какой-то девушки в окрестностях Шерстона. Даже если они ее найдут, следов грубого обращения все равно не обнаружат. В общем-то, они ни в чем не могут его заподозрить. Если б только не этот гад мистер Биксби! Рано или поздно мусора выяснят, что утопшую звали вовсе не Мэрион Сиджвик, и тогда эти ленивые свиньи без всякого компьютера запросто сумеют вычислить все остальное.

Он улыбнулся девушке, сидевшей по другую сторону столика, и она подняла свой стакан с водой. А может, не помешает трахнуть эту иностранную суку. Скорее всего правда, что она шведка, ведь иногда она путала слова или просила повторить сказанное, да и вообще незаметно для него самого он стал говорить медленно, стараясь обходиться без жаргонных выражений. На вид она казалась более решительной и отчаянной, чем Сьюзен. Девица, конечно, уже стелится перед ним, но это еще не значит, что она на все согласится, когда дойдет до дела. Он по собственному опыту знал, что большинство из них «превратно понимают» предложение подвезти их. И как только попросишь такую раздвинуть ноги, сразу другая музыка начинается. Ему следует помнить, что Анита — как и остальные — может оказаться не храброго десятка. Ей нужно в Шерстон, и она думает, будто каждый встречный-поперечный согласится подвезти ее. Надо, наверно, все же немножко побольше о ней выведать, прежде чем брать с собой в машину.

— Ты, по-моему, постарше своих лет выглядишь.

— Разве?

— Сколько тебе?

— Восемнадцать.

— Я бы больше шестнадцати не дал.

Она поспешила отпить из стакана. К тому же Фрэнку показалось, что она покраснела, отчего он еще сильней возбудился. Когда у него с ней сладится, он вытащит нож, непременно вытащит, потому что тогда он вспомнит Сьюзен — и все свои другие неудачи. Однако, вытащив нож, он неизбежно создаст себе затруднения. Не лучше ли сделать и дело, и эту шлюху? Сперва разбогатеть, а желания свои удовлетворить после?

Конечно, лучше. Но он не был уверен, что сможет противостоять желанию. В трусах у него уже все набухло.

— А что у тебя за дела в Шерстоне, Анита?

— Надо встретиться кое с кем.

— С парнем?

Она слегка вздрогнула и пожала плечами.

— Послушай, а может, я его знаю? Я ведь там со многими знаком, можешь мне поверить.

Фрэнк произвел на Аниту очень приятное впечатление, особенно своей готовностью помочь. В точности как и все другие встреченные ею англичане. До сих пор она даже не задумывалась, как станет искать отца, приехав в Шерстон. А что, если этот молодой человек подвезет ее прямо к нему? Она открыла сумочку и достала фотографию. Когда Фрэнк бросил на карточку быстрый взгляд, Анита впервые услышала его смех — тихий и мягкий.

— Это твой отец?

Она опять покраснела. И как-то напряглась:

— Ты его знаешь?

Фрэнк внимательнее посмотрел на фотографию и задумался, надеясь, что Анита не заметит, насколько он возбужден. До сих пор он видел Билла только сзади. И все же лицо на карточке показалось ему знакомым. Ну, конечно, он же видел удостоверение личности в бумажнике! Питер Кокрейн, не так ли? И на фотографии в том же бумажнике изображена не кто иная, как Анита из Швеции. Тот же иностранный акцент, только у дочери более явный. Боже, вот это совпадение!

Фрэнк заставил себя успокоиться: нужно продумать, как ему воспользоваться этой ситуацией. Такой поворот событий предоставлял ему новые возможности. Каким-то образом добрая фея судьбы снова пришла Фрэнку на помощь, и он просто не имел права упустить этот исключительный шанс. Ведь теперь он без излишних объяснений может появиться в Рэттлбоун коттедж на самых что ни на есть законных основаниях. Интересно, знает ли эта девчушка, что живущий там махинатор-поэт действует под разными именами? Известно ли ей, что ее папаша — мошенник высочайшего класса и обладатель чемоданчика, набитого новенькими десятифунтовыми купюрами? На вид она, вроде бы, достаточно простодушна. Но надо помнить, что она знает, где живет ее отец.

— Как его зовут? — неторопливо спросил он.

Мой бог, до чего же она затянула с ответом! Вне всякого сомнения она в курсе, что папаша ее скрывается.

— Я не из любопытства спрашиваю, а просто, чтобы убедиться, правильно ли я догадался, о ком идет речь. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, дарлинг. Дело в том, что я знаю твоего отца.

Она просияла.

— Мне абсолютно точно известно, где он живет. А тебе?

— Не совсем, — пробормотала Анита От предвкушения удачного завершения своей поездки у нее засосало под ложечкой. Надо же, как ей повезло, ведь первый же встреченный ею местный житель оказался знакомым его отца. Так значит, правда, что папа живет где-то рядом, что на самом деле поселился недалеко от поселка. Ну, разумеется, разве такое событие может остаться здесь незамеченным?! Ей почудилось, что парень, сидящий напротив нее, уже стал ей близким другом:

— А ты… не будешь ли так любезен подвезти меня туда?

— С огромным удовольствием подвезу, — Фрэнк слегка наклонился. — Мне, в общем-то, одному из немногих известно, по каким причинам он там скрывается. Ты знаешь, как он себя теперь называет?

— Наверное, я…

— Биллом, а вот фамилию не помню. Говорит всем, что он поэт. Ловко, правда?

Анита не знала что и сказать. Не представляла себе, насколько молодой человек на самом деле посвящен в дела отца:

— Ты его хорошо знаешь?

Фрэнк помедлил с ответом:

— Не скажу, что знаю, но нам надо бы с ним познакомиться. В каком-то смысле мы с ним коллеги, действуем, что называется, в одной области. Играем в одной команде, если хочешь.

Анита решила, что понимает, о чем идет речь. Такие слова, как operate, branch и team[26], навеяли определенные ассоциации. В Тронхейме старший инспектор Рённес намекал, что отец ее перешел на нелегальное положение еще до отъезда из Норвегии. В письме отца упоминался остров Фрейя. Может, и вправду папа участвует в какой-то сверхважной операции, настолько секретной, что даже полиции неизвестны ее подробности? А может, он борется с русскими агентами, разоблачает опасную шпионскую сеть?

В-общем-то, все это выглядело совершенно фантастически, но только таким, или примерно таким, образом можно было объяснить его исчезновение. А слухи насчет денег для Польши, наверное, распустили специально, для маскировки. И всякий раз, когда дома отец уединялся в своем углу, склонившись над книгами и бумагами, он, наверное, работал над секретными шифрами и кодами. И все эти странные черточки и линии, которые она мельком видела и смысла которых понять не могла, не означали ли они… Ощущение непередаваемой теплоты и преданности наполнило все ее существо. О, какой признательности он добьется, когда завершит свою работу и правда о ней станет доступна всем! Анита и книги о шпионах читала, и фильмы о них смотрела. Да и газеты чуть ли не каждый день пишут, что шпионы действуют буквально на глазах у всех. Только вот не так просто во всем этом разобраться. Тем не менее Фрэнк, этот обаятельный очкарик, полностью соответствовал тому образу секретного агента, который она сама себе создала. Аниту прошиб пот. Надо будет обязательно рассказать матери, за каким замечательным человеком она была замужем. А может, он и развелся с ней для того только, чтобы ничто не мешало ему в работе? Лишь бы он не разозлился на свою легкомысленную дочь за то, что она вмешивается в его дела. Но ведь в письме-то своем он ее прямо-таки умолял приехать.

— А ты тоже работаешь в такой… в общем, в секретной службе? — она едва решилась задать этот вопрос.

Однако прямого ответа не дождалась. Собеседник слабо улыбнулся и подмигнул ей. Потом допил пиво и сказал:

— Пора ехать. А то совсем стемнеет.

Никакого определенного плана Фрэнк так и не составил. Просто решил, что Анита, сама того не зная, так или иначе поможет ему. Секретная служба? Ну, конечно, так он и думал. Эти ребята наверняка располагают крупными средствами для подкупа агентов. А вдруг она об отце знает больше, чем он предполагал?

— Он ждет твоего приезда? — спросил Фрэнк по дороге к машине.

— Наверное… нет.

— Ты думаешь, он обрадуется?

— Надеюсь.

Теперь она была уже не так уверена в этом, совсем не так, как в тот день, когда заказывала билеты в бюро путешествий. Все время ее преследовало ощущение, что отец выполняет какое-то особое задание, только она не предполагала, что именно такое. Впрочем, еще не поздно одуматься. Уехать обратно в Лондон и оставить отца в покое.

— Прошу! — Фрэнк галантным движением открыл перед ней дверцу машины. — Твою сумку я положу на заднее сидение.

Анита, слегка сконфуженная, села в машину. И едва обратила внимание, что руль находится не с «той» стороны. Слабый свет уличных фонарей тускло отражался в стеклах фрэнковских очков. Он завел мотор и выехал со стоянки. Несколько минут спустя они уже оказались за городом, но Анита едва различала очертания невысоких холмов. Свет передних фар желтым конусом ложился на асфальт перед ними, выхватывая белоснежные полосы разметки, отдельные указатели и повороты на узкие боковые дороги. «В точности, как в кино, — подумала Анита, — в каком-нибудь фантастическом фильме».

В висках у нее застучало. Как же это так получилось, что ей встретился человек, знающий, чем занимается отец? Такое впечатление, будто он специально сидел в кафе и поджидал ее, полагая, что она выведет его на нужный след. А вдруг он играет в другой команде?

Нет, ерунда, Никому не было известно, что она едет в Малмсбери. Да и чем она могла бы быть им полезна? Ведь этот парень и так знал где скрывается отец. И все-таки какая-то странная складывается ситуация. Анита протерла глаза, почувствовала, насколько она устала.

ИСТОН ГРЕЙ — было написано на одном из указателей, и Фрэнк сбросил скорость. Потом ему снова пришлось притормозить, когда они проезжали небольшой, плотно застроенный поселок. У обочины стояли три легковушки, на одной из которых было написано ясное и четкое слово ПОЛИЦИЯ. Прожектор на крыше освещал спуск к речке. Так, значит, они ее нашли! Фрэнк запомнил это место с утра. Да, недалеко уплыл труп потаскухи, наверно, за что-то зацепился.

— Авария? — спросила Анита.

— Не знаю, — Фрэнк опустил стекло, остановил машину и крикнул: — Что случилось? — Чем наглее, тем лучше. Хотя машина и была в розыске, вряд ли они ожидали увидеть ее в этих краях.

Мужчина в темного цвета одежде раздраженно обернулся:

— Проезжай!

— Но что произошло?

— Труп нашли. Это, видимо, та женщина… Ладно, проезжай, а то тут столпотворение начнется.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Фрэнк, закрыл окошко и тронулся дальше.

— Что они нашли?

— Труп одной шлю… — он спохватился. — Они весь день искали пропавшую девушку.

Анита вздрогнула. А как там, дома, в Трондхейме? Неужели Свендсены такую же кашу заварят, если узнают, что ее нет в Осло? Неужто всю полицию на ноги подымут только из-за нее одной?

По дороге в Шерстон им повстречался еще один полицейский автомобиль с синим прожектором на крыше. «Блестяще», — подумал Фрэнк. Ему удалось отвлечь их внимание от Рэттлбоун коттедж, который находится по другую сторону поселка. Имея при себе Аниту, он спокойно и хладнокровно разоружит поэта. Если тот обрадуется приезду дочери, ему останется только приставить ей нож к горлу — и он получит чемоданчик. А что потом? А потом он рванет в Бристоль или, может быть, в Лондон. ШЕРСТОН.

— Это здесь? — прошептала Анита.

— Да, только сперва нам придется проехать через поселок.

На улице маленькими кучками толпились жители и что-то обсуждали. Проезжая мимо домишек из желто-белого камня, Анита заметила вывески.

Фрэнк медленно миновал то место, где останавливался прошлой ночью. Здесь оставлять машину было не очень удобно. Надо отыскать подъезд к самому дому. Он должен быть где-то впереди с правой стороны. Главное, чтобы эта сучка не почувствовала, что он не очень хорошо знает дорогу. Еще один указатель: ЛИТТЛ БАДМИНТОН 4, НОКДАУН 2. Фрэнк свернул на узенькую асфальтовую дорогу и поехал на второй скорости. «Нокдаун, — подумал он. — Подходящее название — в самую точку!»

Затем он еще раз повернул направо на почти совсем заросшую проселочную дорогу. Это, наверное, то, что нужно. Он приглушил свет, надеясь, что колея окажется достаточно широкой для «воксхолла».

— Сейчас приедем, Анита.

Голос у него был уверенный и спокойный, и чувство радостного ожидания снова охватило Аниту. Она и представить себе не могла, что встреча с отцом будет обставлена таким образом, но значит, им так суждено — увидеться в этой глухомани, где участники большой политической игры проводят свои тайные совещания.

Машина медленно продвигалась через подлесок, и нижние ветки царапали боковые стекла. Потом в свете фар показалась каменная стенка, поросшая мхом и травой. Фрэнк узнал место, где в ней был проем и где висел почтовый ящик. Дальше ехать не стоит. Вдруг возле дома припаркованы другие машины. Вдруг Билл не один. Он остановился, решая, где оставить «воксхолл».

— К самому дому мы не поедем. В нашем деле следует сохранять осторожность.

Анита кивнула. Как бы страшно ни звучали его слова сами по себе, объяснение молодого человека ее успокоило.

— Выйди и посмотри, есть ли где место среди деревьев.

— Среди деревьев?

— Место, где можно поставить машину.

Анита повиновалась. В темноте она огляделась. Кажется, с левой стороны в зарослях прогалина.

— Там, — сказала она и показала рукой.

Фрэнк подал метра на три вперед и осторожно повернул. Он аккуратно вписался в прогалину, завел машину полностью в заросли, выключил мотор и дальний свет. В темноте «воксхолл» теперь не так-то просто увидеть со стороны дороги. Он расстегнул молнию, положил ключи во внутренний карман куртки, взял с заднего сидения сумку и подошел к Аните.

— Ты ведь ее с собой возьмешь?

— Спасибо, — она взяла свою сумку. Даже не подумав, что настоящий джентльмен наверняка предложил бы ей помочь.

Фрэнк же решил именно в этой сумке и унести денежки. Черный атташе-кейс для этой цели не слишком годится: чересчур привлекает внимание.

Анита шла, не отставая от Фрэнка ни на шаг, и скорее угадала, чем увидела проем в стенке. Потом она разглядела очертания усадьбы среди деревьев. Когда Фрэнк остановился и слегка отошел в сторону, она увидела, что в двух окнах горит желтоватый свет. Все страхи исчезли, осталось только предвкушение скорой встречи. Дом оказался таким, каким описывал его в письме отец.

— Рэттлбоун коттедж, — прошептал Фрэнк. — Подожди здесь минутку. Нам нельзя мешать, если у него гости.

Фрэнк один подошел к дому и приблизился лицом к окну. Свет исходил от лампы, висевшей на потолке под черными балками перекрытия, и двух бра по обе стороны от камина. Поэта не было видно. Фрэнк перешел к другому окну. Там! Хозяин дома стоял спиной к окошку и наливал в стакан виски. Когда он полуобернулся, чтобы поставить бутылку на кухонный столик, Фрэнк на мгновение впервые увидел его лицо. И хотя тот был без очков, он сразу понял, что это Питер Кокрейн, чью фотографию он видел на удостоверении личности. На карточке, которую ему показала молоденькая шведская шлюшка, Питер был без бороды и без очков. И тем не менее это явно один и тот же человек. Ну и ловкач же этот иностранец из секретной службы. Интересно, он на МИ-5 работает или противникам Англии помогает? Впрочем, Фрэнку это абсолютно до лампочки. Поэт наверняка прилично растеряется, когда узнает, что к нему нежданно-негаданно приехала из Швеции дочь, и вот этой-то растерянностью и следует воспользоваться.

В противном случае придется ждать ночи, когда поэт уснет. Ну, а если к нему заявятся полицейские с сообщением, что его здешняя пассия утонула в реке? Нет, лучше уладить дело до их приезда.

Фрэнк вернулся к Аните.

— Он дома? — прошептала она.

— Да. И помни, что я твой знакомый. Мне тоже надо с ним кое о чем переговорить.

Вместе они подошли к двери, и Фрэнк уступил Аните возможность постучать. Послышались шаги, дверь открылась. Поэт успел надеть очки в металлической оправе. И теперь переводил неуверенный взгляд с Фрэнка на Аниту, которая оказалась слегка в тени.

— Папа, — прерывающимся от волнения голосом произнесла Анита. Слезы уже стояли у нее в глазах. — Папочка!

Внезапно Фрэнка охватил приступ дикой зависти.

Мортен Мартенс маялся жуткой головной болью. Начиная с обеда, она преследовала его весь этот долгий, жаркий день. Четыре вопроса вертелись у него в голове и не давали ему покоя.

Что случилось с несчастной Мэрион?

Почему его угораздило влюбиться в женщину с таким страшным, как у Мэрион, прошлым?

Кто забрался к нему в спальню, не тот ли тип, что грозился отомстить ей?

Что же ему теперь делать — оставаться здесь или скрыться?

Если дела обстоят так, как рассказывал старший инспектор Фитцпатрик, и Фрэнка Коутса выпустили из тюрьмы, то можно предположить, что он каким-нибудь зверским способом расправился с Мэрион. В таком случае Мортену следовало бы ретироваться и найти другое место, где бы он смог поселиться под новым именем. Ведь когда они найдут тело, им понадобится опознать труп, и Уильяму Смиту придется выступить в роли свидетеля. А кто такой сам этот Смит, могут задаться они вопросом. Не проверить ли нам его документы?

Правда, с таким успехом можно предположить, что Мэрион жива, и значит, никакого официального расследования не требуется. Так зачем же тогда ему покидать Рэттлбоун коттедж? Все зависит от развития событий. И хуже всего то, что ему совершенно неизвестен их ход. Дважды он отправлялся на поиски Мэрион, сперва вместе с Бентли, а потом в компании с Трэшем и его псом. Ничего примечательного в том, что друживший с Мэрион поэт участвует в ее поисках, никто, конечно, усмотреть не мог. И все же Мортен боялся, что некто воспользуется его отсутствием, проникнет в усадьбу и украдет кейс с деньгами. И если это произойдет, почва будет выбита у него из-под ног.

Он сам предложил полицейскому, что останется дома и осмотрит местность вокруг него, на случай, если Мэрион все-таки окажется где-нибудь поблизости и будет нуждаться в помощи. Фитцпатрик согласился с его доводами. Одним человеком в группе поиска больше, одним меньше, это особого значения не имеет. И хотя они уже обследовали местность вокруг Рэттлбоун коттедж, нельзя исключить и той возможности, что мисс Сиджвик вернется в усадьбу: ведь никому неизвестна истинная причина ее исчезновения.

Вернувшись домой после безуспешных поисков в компании с владельцем мясной лавки и его собакой, Мортен решил перепрятать деньги. Мало убедить себя в том, что об их существовании не знает ни одна живая душа. Хранить их в шкафу вовсе небезопасно, да и кейс вызывает подозрения. Поразмыслив, Мортен принял решение переложить деньги в потертый футляр от пишущей машинки. Он был достаточно велик и прочен. На нем, правда, не доставало молнии, но зато кому взбредет в голову, что в таком вот коробе хранится двести тысяч фунтов? Он сложил все пачки в футляр и осторожно поставил его под стол рядом с машинкой. А потом набросал сверху газет, чтобы создать впечатление, будто незадачливый поэт отправлял туда забракованные им самим плоды своего литературного вдохновения.

Позднее он упаковал самые необходимые вещи в большой дорожный чемодан, подготовив возможность в случае необходимости быстро взять ноги в руки. И снова вспомнил, насколько скромны находящиеся в его распоряжении средства передвижения: старый велосипед да неповоротливая садовая тачка. У жителей деревни и близлежащих усадеб имелись, конечно, автомобили, однако даже такой гениальный мошенник, как Мортен Мартенс, не представлял себе, каким образом можно завести машину, не имея ключа зажигания.

Мортен снова подумал о Мэрион, когда вышел на кухню налить себе виски. За окнами уже совсем стемнело, и он попытался прогнать безжалостную мысль, что тело его единственной и любимой подруги, зверски изнасилованной и обезображенной, лежит сейчас без всяких признаков жизни в какой-нибудь придорожной канаве. Голова у него раскалывалась точно по ней лупили кувалдой, и он залпом опустошил стакан. Поставил бутылку на кухонный стол, Мортен начал набивать трубку, чувствуя, что боль в голове ничуть не утихает. Он осознал, что Мортен Мартенс оказался в таком положении, какого никак не мог себе вообразить, когда, радостный и счастливый, сидел в самолете на пути к осуществлению мечты о достойной жизни. Вот черт!

Он наклонился над столом и прижался лбом к холодному стеклу. Белокурая девушка, мелькнувшая за окном, она что, тоже от головой боли ему померещилась?

Внезапно в дверь постучали.

Хорошо бы это была Мэрион! Когда я открою ей, она улыбнется, невредимая и добрая после долгой лесной прогулки!

Нет, не стоит вот так стремглав нестись открывать. Это скорее всего Фитцпатрик, принесший роковую, страшную весть. Мортен надел новые очки, в которых полицейский уже видел его сегодня, прошел в коридор и открыл дверь.

Слабый свет висевшей под потолком лампы упал на молодого темноволосого парня в больших роговых очках. Это, наверное, один из участников поисков. Стоявшая рядом девушка в голубой курточке и бумазейных брюках на лямках слегка напоминала Мэрион. Чтобы получше разглядеть ее, Мортен распахнул дверь настежь.

— Папа, — тихо проговорила она.

И тут Мортена охватила дрожь. Начавшись где-то в районе живота, она волною прошла по всему телу. Ничего подобного с ним не бывало с тех пор, как восьмилетним он свалился в горах в ущелье, и отец разыскал его там только через несколько часов. Тело его содрогалось от внутренних толчков, но точь-в-точь, как и тогда, он был не в состоянии хотя бы пошевелить пальцем. Он просто стоял, вперившись в девушку взглядом, и чувствовал, как радость узнавания с неодолимой силой охватывает все его существо.

— Папочка!

Нежные девичьи руки обвились у него вокруг шеи. Он не уклонился от них и лишь с удивлением заметил, что и сам обнял девушку и прижал ее к себе. По-видимому, он действовал импульсивно, поддавшись внезапному порыву. Это оказалась никакая не Мэрион, а совсем другая девушка, которая была ему гораздо дороже и с которой он расстался намного раньше. Когда же Анита обнимала его в последний раз? Помнится, это случилось в Сочельник перед входом в типографию на Иннхерредсвейен. Тогда он не смог ответить на ее ласку, он был бесчувствен, как вешалка для пальто, холоден, точно айсберг. Деньги, вот чем единственно, в полном смысле этого слова, жила тогда его душа. Теперь же все изменилось. Кари больше не мешает ему.

И все-таки у Мортена осталось ощущение, что случилось что-то не то, что произошла какая-то безумная, нелепая ошибка. Совсем другое дело, если б на месте Аниты оказалась Мэрион. Слезы, почему они навернулись у него на глазах — от радости или от страха? Дрожь, парализовавшая все его тело, наверняка объяснялась ужасным предчувствием. Раз уж Анита разыскала его, значит, не она одна знает, где он живет. Как же это могло случиться?

Сквозь слезы и стекла очков он едва различал лицо другого участвовавшего в этой сцене очкарика. Оно у молодого человека было такое серьезное, будто у строгого университетского преподавателя.

Впоследствии Мортен с трудом мог припомнить, как пригласил пришедших в дом и они уселись на диван. Словно в забытьи, он принес из кухни чайник, разжег камин и накрыл стоящий перед диваном столик. Молодой человек до сих пор не промолвил ни слова, он только улыбался слабой улыбкой и без особого любопытства осматривался в гостиной. И все же Мортен счел невозможным в его присутствии расспрашивать Аниту, как ей удалось найти дорогу в Шерстон и в Рэттлбоун коттедж. Разговор завязался, только когда он предложил гостям чаю с кексом. Однако бесед у них получилась совсем не такая, какой представлял ее себе Мортен. Анита в ней почти не участвовала, и с самого начала незнакомец накалил атмосферу в комнате неприкрытыми угрозами.

— Меня зовут Фрэнк Уокер, — спокойно произнес он. — Я случайно встретил Аниту в Малмсбери.

— Я тебя раньше не видел, — подавленно заметил Мортен.

— Она разыскивала своего отца. Чем меня очень тронула. Подумать только, приехала сюда аж из Швеции. К счастью, Билл, я знал, что ты живешь здесь.

— Как…

— Мы видели тебя в Шерстоне. Вместе со Сью… вместе с Мэрион Сиджвик. Мы с ней старые друзья.

— Ты знаешь, что она…

Молодой человек кивнул и сделался еще мрачнее.

— Я уже говорил Аните, что полиция разыскивает тело пропавшей женщины.

Мортен вздрогнул, а Анита с удивлением перевела взгляд с одного собеседника на другого. Почему же Фрэнк не сказал, что полиция нашла труп? И что, эта Мэрион была хорошей знакомой отца?

Фрэнк не собирался рассказывать, чем кончились поиски. Пока не собирался. Самую главную новость он припас к концу разговора. Надо этого графомана так подготовить, чтобы страшная, скорбная весть потрясла его, сломала волю к сопротивлению. Тайный утренний визит в комнату верхнего этажа дал Фрэнку в руки неплохие карты. Анита снабдила его тузами, а Сьюзен он мог использовать в качестве козыря. Он заметил, что ему удалось подцепить на крючок старикана. Шпионы к суперменам не относятся. Они балансируют на натянутой проволоке, и Билл уже начал терять равновесие. Он занервничал еще до того, как они постучали в дверь.

— Впрочем, ты интересуешь нас больше, чем Мэрион.

«Нас», — подумал Мортен.

— Ты, Билл, рассказываешь сказки, что живешь писанием стихов.

— Рассказываю сказки?

— Именно. И в то же время ты вроде бы работаешь консультантом по техническим вопросам, и зовут тебя в этом качестве Питером Кокрейном.

С равным успехом Фрэнк мог бы вылить на Мортена ушат холодной воды. Откуда у незнакомца такие страшные ведения? А вдруг он из Скотленд-Ярда? Самое ужасное, что Анита при всем при этом присутствует и все это слышит. Анита, которую он считал самой надежной ниточкой, связывающей его с этой жизнью. Сперва о испытал неописуемую радость от встречи с нею, а теперь…

— Такой бывалый кадр, как ты, ясное дело, живет под разными именами. Все нам неизвестны, но я знаю, что ты занимаешь примерно тем же, что и я.

Мортену почудилось, что все это происходит не наяву. Слишком много всего сразу на него навалилось. Он даже не отдал себе отчета в том, что поднялся и направился к камину.

Внезапно Фрэнк Уокер заговорил совсем по-иному. Не только голос зазвучал резче, но и слова он стал выговаривать не так, как раньше:

— Послушай-ка, старина, а может, мы с тобой договоримся?

— О чем договоримся? — Мортен повернулся лицом к Аните. — Как ты познакомилась с этим человеком?

Но не успела она и рта раскрыть, как парень в роговых очках свирепо заорал:

— Говори по-английски, Билл. Я не желаю слушать вашу шведскую речь!

«Шведскую», — пронеслось в голове у Мортена. Анита сказала, что приехала из Швеции, и парень это скушал. Если б он был из полиции, то наверняка знал бы, что Питер Кокрейн норвежец. Да и на вид он слишком молод, чтобы работать на Скотленд-Ярд. Намного моложе, чем Мортену сперва показалось. Тем не менее Фрэнк Уокер обладает опасными для него сведениями. Мортен попытался собраться с мыслями.

Но тут до Фрэнка дошло, что он перегнул палку. Шпион, похоже, почуял подвох с его стороны. Билл уже не уверен, что они коллеги. Ну и правильно. Лучше всего перейти к делу, пока Билл не успел слишком много выболтать этой стерве на непонятном ему языке. Фрэнк расстегнул молнию, сунул руку под куртку и с удовольствием ощутил пальцами рукоятку ножа. Но вытащить его решил чуть погодя.

— Да, давай договоримся, — прорычал он, сам удивляясь своему голосу. — Если отдашь мне чемоданчик, старина, будем считать, что мы квиты.

От этих слов Мортен похолодел, словно лед. Теперь он испытывал не только страх, но и злость. Самая главная его тайна, оказывается, вовсе ни какая не тайна. Странно, но ему почудилось, будто такое он уже раньше переживал, во всяком случае, нечто подобное. И было это зимой. На острове Фрейя. Когда у нему приехала Кари, а потом их застал врасплох находившийся в бегах преступник. Тогда Мортену удалось разоружить наглеца и застрелить его из его же собственного пистолета. Записывайтесь в армию. Вы сможете встретить интересных людей — и убить их. На сей раз, однако, пистолетом вооружен он, Мортен Мартенс. Он находится в вентиляционном люке под камином. Мортен давно подумывал расстаться с этим предметом, навевающим неприятные воспоминания, но что-то внутри него противилось такому решению. Неужели он в глубине души предполагал, что оружие ему еще понадобится? Если этот молодчик думает, что ему удастся угрозами выцыганить мортеновы денежки, придется убедить его в обратном.

— Какой чемоданчик? — спросил Мортен деланно-равнодушным голосом.

— Тот, что лежит в шкафу в спальне. С бабками, — нож все еще оставался в ножнах.

Спокойно, Мортен, спокойно! Твоя дочь сидит рядом с этим типом, ей страшно, но она еще ничего не понимает. Не знает, о чем идет речь. Ей ничего неизвестно о стремянке и травянистой трухе на подоконнике. Так, значит, этот проклятый гость находился сегодня в спальне и видел, как ты открывал кейс. Помнишь этот тошнотворный запах пота? Он порылся в твоем бумажнике, пока ты ходил вниз прощаться с Мэрион. «Мы с ней старые друзья», — сказал этот бандит. Медленно, слишком медленно дошло до тебя, что это означает.

— Ты чего там задумал, старина?

— Хочу подложить дров в огонь.

— А ты молоток, папаша! Очень неслабо держишься. Ну, ладно, действуй, только потом сразу тащи кейс.

Мортен опустился на колени, вытащил из ниши в стене полено, подложил его в потрескивающий огонь. Потом снова наклонился, делая вид, что полез за новым поленом, и сунул руку в вентиляционный люк.

— Чем ты там теперь занимаешься, черт побери?

Анита вскрикнула, когда отец поднялся и повернулся лицом к дивану. Быстрее молнии Фрэнк выхватил нож. Острое, точно у безопасной бритвы, лезвие коснулось ее шеи прямо под ухом.

— Не шевелись, шлюха проклятая! — Фрэнк знал, что преимущество теперь на его стороне. Поэт не станет рисковать жизнью дочери. Он сразу подумал об этом, когда увидел, как они обнимаются.

Мортен замер. И тут его снова охватила дрожь. Только на сей раз не восторг, а невероятный ужас явился тому причиной. Как тогда, когда служба безопасности нагрянула и застукала его у ротапринта, печатавшего десятифунтовые бумажки.

— Ты Фрэнк Коутс? — со всхлипом спросил он.

— Так точно, старина, я ведь знал, что тебя не проведешь.

— Что ты сделал с Мэрион?

— Да ничего особенного, к сожалению. Она, понимаешь ли, померла до того, как я резануть успел, — свободной рукой Фрэнк швырнул на столик небольшой металлический предмет — серебряное украшение на цепочке.

— Не шевелись, Анита!

— Говори по-английски, черт побери!

— Убери нож. Если у нее хоть одна царапина появится, я тебе все кости переломаю.

— Будет, будет у нее царапина, и не одна. Особенно, если ты вскорости кейс не приволочешь.

«Этот парень с обаятельной улыбкой просто-напросто психопат», — с тоскою подумал Мортен. Самого его трясло так, что он едва держался на ногах. Лучше всего сейчас поднять руку и направить пистолет прямо на Фрэнка. Вот только сделать этого ему не удастся. Он забыл, что сам убрал оружие из тайника сегодня утром. И даже не помнил, куда его положил.

Скотленд-Ярд

в сознании многих ассоциируется с группой сыщиков высочайшего класса. Но на самом деле кадры Скотленд-Ярда никогда не относились к собственно полицейскому контингенту. Первоначально так называлась штаб-квартира лондонской полиции в районе Уайтхолла, где много столетий назад любили останавливаться шотландские короли, когда прибывали с визитом к английским монархам. Впоследствии штаб-квартиру дважды переносили, причем оба раза давали ей название Новый Скотленд-Ярд. Официально новое здание именуется Metropoliten Police Office, в то время как лондонская полиция всегда называлась Metropoliten Police Force.

Тем не менее многие считают, что Скотленд-Ярд и представляет собой английский уголовный розыск. В действительности он именуется ДУР и подчиняется Государственному управлению полиции. Тот факт, что это, как и многим другим, никогда не приходило в голову Мортену Мартенсу, не имеет решающего значения. Зато можно со всей уверенностью сказать, что именно оперативным сотрудникам ДУРа, вернее, многим из них, пришлось отметить на карте местечко Шерстон. Рано или поздно это все равно бы произошло, однако, вне всякого сомнения дерзкая зарубежная поездка Аниты Ларсен в значительной степени ускорила этот процесс. В отличие от отца, ее попытки замести следы с головой выдавали дилетанта.

Вполне возможно, что руководителей ДУРа мучила совесть по причине жестокого провала на площади святого Мартина в июне месяце, но так или иначе в воскресенье первого августа машина расследования закрутилась с колоссальной быстротой, как только было получено сообщение из Норвегии об отъезде дочери Мортена Мартенса из лондонского отеля на Паддингтонский вокзал.

Предприняв сперва поиски в западном направлении, полиция затем развернула широкомасштабную операцию в Ридинге (это единственный отвлекающий маневр, который девушка сознательно совершила в Англии). Еще до того, как стали известны отрицательные результаты этой акции, сотрудники уголовного розыска начали опрашивать кондукторов, что работали в поездах, отправившихся с Паддингтонского вокзала после двенадцати сорока пяти. В начале шестого одного из них полицейские застали дома в Бристоле. Он вспомнил девушку в голубой курточке, которая несколько раз спрашивала его, скоро ли поезд прибудет в Чиппенхем. Два часа спустя один водитель автобуса рассказал, что молодая девушка в голубом проследовала в салоне его машины до Малмсбери. Там она попыталась узнать у него, когда отправляется автобус на Шерстон, и получила исчерпывающий ответ.

ДУР обратился за помощью к своим коллегам в Малмсбери. На дежурстве в тамошнем отделении сидел один-единственный сотрудник. Он сообщил, что остальная часть их немногочисленной бригады находится на задании, участвуя в поисках женщины, пропавшей не где-нибудь, а как раз в Шерстоне. Три четверти часа назад они обнаружили ее труп. Нет-нет, она не норвежка. Можно ли освободить несколько сотрудников для розыска девушки из Норвегии?

Н-да. Дежурный знал, что у Фитцпатрика забот сейчас полон рот: утонувшая женщина вполне могла оказаться жертвой преступника. С другой стороны, ДУР не каждый день обращается к ним с подобными просьбами. К тому же он относился к угрозыску с большим уважением. Дежурный вышел на радиосвязь с Фитцпатриком без четверти девять. Последний сидел в полицейском автомобиле в районе Истон Грея. В свете прожекторов он видел, как двое санитаров несут с берега тело мисс Сиджвик к машине «скорой помощи». Им пришлось здесь прилично поработать в течение целого часа, но ошибку они-таки совершили, и теперь поезд уже ушел. Незадолго до вызова по радио они отпустили присланные им на помощь бригады из Бэта и Бристоля. Зато все патрульные машины получили новое указание: обратить внимание на черный «воксхолл» с регистрационным номером.

— Девушка приехала навестить отца, — сообщил дежурный из Малмсбери. — Он давно находится в розыске за какие-то денежные аферы. Ты помнишь?

— Так же, как и ты. Да и дел у меня сейчас порядком.

— Мы получили фотографии и девушки, и отца. Могу подбросить документы.

— Разве ты не один в отделении? — вздохнул Фитцпатрик.

— Попрошу дворника заменить меня на полчасика. Все для ДУРа! Фитцпатрик закончил связь и вылез из машины. Супруги Бентли некоторое время назад вернулись из Шерстона и уже опознали труп. Фитцпатрик подошел к стоявшей у обочины опечаленной чете.

— Она была для нас, как родная дочь, — заплакала миссис Бентли.

— Это дело рук Фрэнка Коутса? — уже в третий раз повторил свой вопрос ее супруг.

— Не могу сказать. Врач полагает, что смерть наступила от удара в затылок. Вполне возможно, что она оступилась и упала в воду. От Коутса она вряд ли бы так легко отделалась. Он… — Фитцпатрик умолк. Незачем супругам знать, что в состоянии сделать этот садист. — Вопрос скорее в том, почему она оказалась именно в этом месте.

— Сначала она зашла к мистеру Смиту, — сказал антиквар. — А ведь это совсем в другом направлении.

— То-то и оно. По-видимому, она открыла коробочку с украшением в том месте, где собака Трэша потеряла след. Но даже если она там упала в речку, тело ее не могло оказаться здесь, потому что русло очень мелкое и извилистое. По утверждению врача, она скончалась по меньшей мере десять часов назад. Кто-то, вероятно, перенес тело сюда.

— А на ней была цепочка, которую ей пожарил мистер Смит? — спросила миссис Бентли и скомкала в руке носовой платочек.

— Нет, украшения мы не нашли.

— И никто так и не видел Фрэнка Коутса? — сердитым тоном спросил Бентли.

Фитцпатрик покачал головой:

— Хотя он и на свободе, мы не имеем права утверждать, что Фрэнк Коутс замешан в этом деле.

— Джон!

Полицейский обернулся и вопросительно посмотрел на позвавшего его инспектора Кейта Уэбба.

— Один из наших парней говорит, что с полчаса назад мимо проехал черный «воксхолл».

— Ну и что?

— Коутс удрал из Таунтона в машине этой марки.

— Черт побери! Так надо было его проверить. У нас же есть и номер, и все остальное.

— Этот парень из резерва. Он даже не знал, что Коутс разыскивается, я ему только сейчас об этом сказал.

— В каком направлении он уехал?

— К Шерстону, — быстро ответил Уэбб.

— Вряд ли это был Коутс. Если он убил мисс Сиджвик, то давно убрался отсюда куда подальше. Дай-ка я все-таки переговорю с парнем из резерва.

Уэбб привел мужчину в черном комбинезоне.

— Так ты говоришь, это был «воксхолл»?

— Да. Вел его такой симпатичный малый в очках. Непременно ему надо было знать, что у нас здесь произошло. А рядом с ним сидела девушка.

Несколько минут спустя со стороны Малмсбери на полной скорости подъехал частный автомобиль и, резко затормозив, остановился. Из него выскочил дежурный по отделению и передал начальнику большой конверт.

— Я сразу назад. А то дворник матерится.

Фитцпатрик вскрыл конверт. Расположился перед одним из прожекторов и прочел телекс. Потом передал его Уэббу и принялся внимательно изучать присланные фотографии. Анита Ларсен было написано на одной из них, и Мортен Мартенс — на другой. Старший инспектор задержал взгляд на втором фото. Господи, как же это объяснить?

— Мистер Бентли, можно вас попросить на минутку?

Антиквар не понял, в чем дело, когда полицейский показал ему фотографию:

— Ну, конечно, это Уильям Смит. Так он выглядел, когда появился в Шерстоне, а бороду отпустил позже. Нам, наверное, надо сообщить ему о… о Мэрион?

— Обязательно сообщим, — глухо ответил Фитцпатрик. Бентли подтвердил, что обладает хорошей памятью. Этот поэт, друживший с Мэрион Сиджвик, выходит, не поэт, а мошенник из Норвегии. Удивительно, как это он снова упустил подозрительного норвежца. Несколько лет назад, когда Фитцпатрик работал в Кэннингтоне, что в Сомерсете, ему довелось участвовать в раскрытии преступления, в котором одну из главных ролей играл некий норвежский писатель. Правда, шерстонский норвежец только корчил из себя литератора, но тем не менее совпадение забавное.

«Да, сегодня прямо-таки день поисков», — подумалось Фитцпатрику. Сперва искали Мэрион Сиджвик, потом Фрэнка Коутса. А теперь вот еще двое в розыске. Ему, что ли, одному всех их искать, слегка растерявшись, он подошел к парню в комбинезоне и спросил наудачу:

— Взгляни на фотографии. Те двое, что сидели в машине, не похожи на этих?

Полицейский из резерва покачал головой:

— Шофер был намного моложе, и к тому же в больших роговых очках.

— А девушка?

— Да я на нее только мельком взглянул. Но рот как будто… Да, пожалуй, это она.

«Большие роговые очки», — подумал Фитцпатрик. Быстрым движением он вынул третью фотографию, которую получил несколькими часами раньше.

— Это Фрэнк Коутс? — спросил парень в комбинезоне.

— Он самый.

— Но ведь это тот малый, что вел машину.

Старший инспектор не стал больше рассусоливать. Если насильник находится сейчас здесь, неподалеку, то вовсе не потому, что его привлекают красоты южного Костволда. Фитцпатрик не имел ни малейшего представления о том, каким образом другое находившееся в розыске лицо оказалось на переднем сидении в автомобиле Фрэнка Коутса, но при одной мысли, что этим лицом была молодая девушка, ему стало не по себе.

— К машине, Кейтс! Ты поведешь!

Инспектор Уэбб мгновенно выполнил приказание, и не успели пассажиры захлопнуть дверцы, как полицейская машина сорвалась с места. «Бентли прав, — подумал Фитцпатрик. — Надо позаботиться, чтобы поэт из Рэттлбоун коттедж узнал о том, что случилось. И как можно скорее».

В этот самый момент Мортен Мартенс поднимался по лестнице за своим кейсом. «Иного выхода нет, — решил он. — На этот раз вопрос поставлен ребром — деньги или жизнь? И я отвечаю: прежде всего — жизнь. Милая Анитушка, зачем тебе понадобилось обязательно сюда приезжать? Но знай, что я не позволю тебя обидеть, знай, что ты для меня гораздо дороже целой кучи фальшивых фунтов».

Ноги у него все еще дрожали, когда он открывал дверь в спальню и зажигал свет. Итак, купюры? Господи, Боже мой, да ведь они внизу, в чехле от пишущей машинки. Может забывчивость его объясняется тем, что все произошло слишком быстро? Тем не менее он взобрался на кровать. Отпер дверцу шкафа и вытащил пустой кейс. Положил его на кровать, потом открыл. Может, туда что-нибудь положить, вдруг эта скотина купится? Но не слишком ли азартная получится игра? Не слишком ли рискованно так блефовать? Только бы ему вспомнить, куда он подевал пистолет! Утром он с ним поднимался на второй этаж, но вот отнес ли его потом назад? В висках у него стучала кровь, сознание отказывалось работать.

Какие-то книги — скучнейшие сборники стихов и эссе — стояли на полке рядом с платяным шкафом, когда миссис Эймис сдала ему дом, но он добавил к ним несколько собственных. Что ж, в данном случае ему все равно, какой литературой пользоваться. Мортен вдруг осознал, что укладывает в кейс книги. Клюнет ли Фрэнк на эту наживку?

Потом он услышал снизу рычащий, ненавистный голос:

— Эй, старикан, как дела? Ты что там, себе бабки откладываешь?

— Нет-нет, я сейчас, — крикнул Мортен в ответ.

— Кейс был битком набит, сколько я помню с прошлого раза.

Мортен захлопнул портфель и запер на замок. Поднял его, чтобы проверить, достаточно ли он тяжел. Если обман не удастся, он просто скажет, будто забыл, что деньги теперь лежат под столом перед камином. Ни на секунду нельзя забывать, что нож острием приставлен к горлу Аниты. А вдруг этот псих и вправду приведет свои угрозы в действие, потому как не получил полного удовлетворения от Мэрион? А что, если он воспользуется ножом, даже если получит деньги? Словно в бреду, Мортен направился к двери. Ударился левым плечом о комод. Остановился и опустил взгляд. Пистолет! Он лежал на комоде позади здоровенной пепельницы. Там он, разумеется, и пробыл все это время, с тех пор, как Мортен сегодня утром положил его туда, когда нагнулся, собираясь посмотреть, нет ли вора под кроватью. Кстати, Фрэнк, наверное, под ней и лежал, когда он в первый раз заходил в спальню и открывал кейс.

Жаркая волна восторга разлилась у него по всему телу, когда рука его сжала рукоятку пистолета. Надо же, какое чувство уверенности придала ему эта вещь, которую он, в сущности, ненавидел так сильно — это все равно что повстречаться с добрым, старым товарищем, зараженным смертельно опасной инфекцией. Убить, убить! Нет, больше никогда. Пистолет понадобится ему только, чтобы пригрозить, разоружить этого психопата на первом этаже.

— Так куда ж ты подевался, Билл? Может, мне царапнуть слегка?

Сердце у Мортена бешено колотилось, но, как ни странно, исчезла головная боль. И дрожь в коленках пропала. Он снял пистолет с предохранителя и сунул его в правый карман брюк.

— Я иду.

Он сказал это скорее самому себе, чем тому, кто ожидал ответа. Получится ли все так гладко, как он предполагал? Надо сделать все, чтобы Фрэнк убрал нож. И только тогда он достанет пистолет.

Выйдя через коридор на лестницу, Мортен вдруг понял, что ему следует предпринять. Язык! Фрэнк уже признал, что ни бельмеса не рубит в шведском. Ну и пусть его думает, что в шведском. Мортен медленно спускался, держа чемоданчик в левой руке. Огонь в камине медленно отсвечивал в половицах нижней комнаты. Мортен понял, что у него появился шанс спасти не только Аниту, но и деньги. Если Фрэнка не удастся купить с первой попытки, разве нет у него в запасе других фокусов? У него-то, у Мортена Мартенса, специалиста по подделкам, фальсификациям и подлогам? Неужели только пистолет виной тому, что он почувствовал свое превосходство. Или то, что прошла головная боль? А может, все дело в том, что в конечном итоге этот молокосос абсолютно во всем ему уступает — и в возрасте, и в умении соображать, и в опытности?

Он ступил на последнюю ступеньку и оторвал взгляд от половиц. Его глазам открылась все та же жуткая мизансцена. Двое актеров по-прежнему сидели на диване перед столиком с кружками, к которым так никто и не притронулся. Анита была неподвижна и смертельно бледна, а Фрэнк все так же держал нож у нее под ухом. Мортена вновь охватила дрожь. Он подумал, что если ему и удастся кого уговорить, так только самого себя.

И тогда он тихо сказал:

— Анита, прежде чем я открою кейс, сделай вид, что ты потеряла сознание.

— Говори по-английски, черт побери! — взревел Фрэнк.

— Я сказал всего лишь, что ей нечего опасаться.

— Ха! Да она от страха в трусы намочила, и я должен тебе доложить, что у нее для этого есть все основания. Верно, сучка?

Мортен так и не понял, дошел ли до Аниты смысл его слов.

— Давай-ка убери машинку со стола. И поставь на ее место кейс. Сколько там?

Этот молодчик слишком хитер для него. Мортен не решался подойти ближе к дивану, боясь, что Фрэнк с перепугу совершит непоправимое:

— Очень много. Дело только в том, что все они фальшивые.

— Ладно, не трудись. Я фальшивых денег на своем веку повидал. Бабки, что я видел в кейсе утром, настоящие.

Мортен остановился между камином и маленьким столиком. До дивана было метра три-четыре. Он поставил кейс на пол, снял со стола машинку. Потом положил на него кейс, сунул руку в левый карман брюк и достал связку ключей. Так и не решившись вынуть предмет, лежавший в другом кармане. Он знал, что если бы был отличным стрелком, ему удалось бы вывести Фрэнка из игры одним выстрелом. А ведь он сам находился на линии огня — в прямом смысле этого слова. И чувствовал спиной жар от камина. На фоне пламени он ощущал себя мишенью при стрельбе по силуэтам. Да, он недооценил этого стервеца. И все же нужно было действовать, и действовать немедля.

Он вставил ключ в замок и поднял взгляд. Постарался придать лицу испуганное выражение.

— Анита! Эй!

— Что за дела, Билл?

— Ты разве не видишь, что бедняжка лишилась сознания?

— Точно, как-то она обмякла вся.

— Дай ей чаю.

И тут Фрэнк Коутс захохотал длинным, раскатистым хохотом:

— Да пошел ты со своим чаем! Открывай-ка лучше кейс. А если еще какую муру придумаешь, я ее, ей-же-ей, резану.

Дрожащими руками Мортен нажал кнопки замков. Громко щелкнул, крышка чемоданчика открылась. Мортен совсем откинул ее обратной стороной к дивану. Может, Фрэнк слегка ослабит хватку? Точно, он убрал руку от плеча, но все же нож еще находится в непосредственной близости от Аниты. Голова у нее откинулась на спинку дивана. Отлично, малышка, отлично. Но только этого мало. Мортен почувствовал, как со лба у него покатились капли пота.

— Поверни портфель так, чтобы я бабки мог увидеть.

— Тебе бы лучше другую тару для них подыскать.

— Верно, старикан. А то буду выглядеть, как заправский оптовый торговец. Возьму-ка я сумку твоей дочурки.

— Тогда тебе придется за ней самому сходить.

— Ты что, думаешь, я вчера только родился? — глаза за толстыми стеклами очков грозно блеснули. Фрэнк оторвал взгляд от ножа, и, осмотрев стену, остановил его на полу перед камином. — Нет, возьми-ка лучше этот короб, что стоит под столом.

— Это футляр для пишущей машинки.

— Блестяще. Значит, теперь я выступлю в роли поэта.

— Ты не сможешь этим футляром воспользоваться, — твердо сказал Мортен.

— С чего бы это?

— С того, что в нем и так полно денег.

— Кончай воду мутить!

Внезапно Мортен понял, что у него появился новый шанс. Он наклонился, сбросил сверху газеты, взялся за ручку и поставил футляр на стол рядом с кейсом.

— Видишь, какой он тяжелый?

— Ага. Ну-ка открой его. И переложи туда бабки, пачку за пачкой, чтоб я проконтролировать мог.

На сей раз Мортен открыл крышку на себя, так чтобы у Фрэнка проявилась возможность заглянуть внутрь. Но этот маневр оказался излишним, пачки сами по себе посыпались на стол.

Фрэнк вытянул шею.

— Боже!

— Вот видишь. Просто у меня деньги всюду валяются, под диваном, в подполе, на кухне. Жаль только, что все купюры поддельные.

Фокус-покус удался. Деньги вообще, а огромные кучи купюр в особенности, любого альтруиста могут привести в экстаз. Фрэнк поднялся, ватное тело Аниты боком скользнуло со спинки на ложе дивана. Фрэнк с ножом в руке все еще находился в непосредственной близости от нее, но замешательство и любопытство уже стали овладевать им.

— Нет, тут что-то не то. Разве у кого-нибудь может быть столько башлей?

— Верно, не может. Но не забывай, что они фальшивые.

Обаятельный молодой человек в роговых очках обошел стоящий у дивана столик с торца и сделал шаг в сторону Мортена. Потом остановился и бросил быстрый взгляд на Аниту. Она не подавала признаков жизни.

— Отойди-ка к двери, старикан, я сам хочу посмотреть. Я ведь слегка близорук, понял? — Фрэнк указал ножом в направлении дальнего от дивана конца комнаты, чтобы самому остаться ближе к Аните.

Мортен повиновался и стал отходить, пятясь задом. На полпути к двери он сунул руку в карман. Отсюда он не рисковал задеть Аниту.

— Эй, ты что там задумал?

— А вот что, — сказал Мортен и вытащил пистолет.

— Сволочь проклятая!

В отчаянной попытке вернуться к дивану Фрэнк резко повернулся, споткнулся о машинку и упал.

— Лежать!

Приказ подействовал на Фрэнка, точно удар хлыста. Но он ни на миг не испугался за свою собственную жизнь. Как и многие из его сверстников, он весьма равнодушно относился к вопросу о жизни и смерти. Фрэнк Коутс был начисто лишен всяческих иллюзий. Он не знал, что жизнь порою бывает прекрасна. Мир превратился для него в беспощадные джунгли, в царство пластика и надувательства, в котором ценится только сиюминутное удовольствие. Которое он получал от оргазма. Или, совершая насилие. Насилие сделалось для него самым лакомым куском пирога, который можно урвать на этом свете. Он перестал уважать не только жизнь своих ближних, но и свою собственную. Надежда уступила у него в душе место бездушному своеволию. И только на краткие мгновения посещала его мысль, что есть и в этом мире что-то иное, светлое, что ему самому никогда не было доступно.

Как, например, свидание отца с дочерью.

Фрэнк открыл глаза и поправил очки Ему почудилось, будто половицы раскачиваются под ним. Нет, никакого страха он не испытывал. Только злобу. Злобу и отчаяние, потому что Билл, похоже, помешал ему совершить акт мести, в котором он до боли нуждался. Но был вне себя от унижения, да-да, от унижения, ведь этот тупой швед обыграл его, отрезал ему путь и к Аните, и к деньгам. Тупой? Эх, не следовало ему забывать, что этот поэт тертый калач, шпион, который просто выдавал себя за кого-то другого.

Тут он заметил, что по-прежнему держит в руке нож. Эх, если б только ему удалось вырваться из-под угла обстрела и хотя бы чуточку порезать шлюху. Все остальное было бы ему тогда безразлично. Он поднялся на ноги, понимая, что пистолет направлен ему в затылок и соперник простым нажатием пальца может убить его последнюю надежду. Но решится ли этот гад выстрелить? Такие деятели обычно только на словах решительны, разве нет? Он обернулся и уставился взглядом в дуло пистолета.

«Помочь и утешить», — промелькнуло в голове у Мортена Мартенса, когда он встретил взгляд Фрэнка. Этот молокосос не знает, что такое страх смерти.

Зато ему этот страх куда как знаком. Как-то зимним днем ему пришлось разрядить вот этот самый пистолет. Кари крикнула «Стреляй» и объятый ужасом, он слепо подчинился. Впервые после службы в армии он нажал на спусковой крючок и проделал врагу круглую дырку во лбу. Если Фрэнк не бросит нож, это повторится снова. Повторится эта мерзкая сцена, только теперь с участием его дочери в качестве свидетеля.

Но этот псих, он что, не понимает, что все так серьезно? Зачем он подходит с занесенным ножом?

— Стоять! Брось нож!

— Ты не выстрелишь.

— Мне уже приходилось стрелять.

— Не решишься, старикан.

Языки пламени в камине кровавым отсветом блеснули на лезвии ножа. Записывайтесь в армию. Убить! Мортен стал медленно пятиться к двери. Но Фрэнк последовал за ним. За очками его словно бы открылся вход в два темных подземных тоннеля.

— Последний раз говорю: брось нож!

— Э, нет, ты не выстрелишь. Ты уже в штаны наклал, как и твоя потаскуха.

Когда Мортен уперся спиной в дверь, он поднял пистолет и вытянул руку вперед. И успел увидеть, как Фрэнк улыбнулся и еще больше занес нож, чтобы ударить изо всех сил. Раздался оглушительный выстрел, и все остальное произошло, словно в кино.

На лице у молодого человека появилось удивленное выражение. Рот открылся, будто он хотел что-то сказать. Но вместо слов послышался шипящий стон, точно воздух выпустили из воздушного шарика. Нож упал на пол, и Мортен опустил пистолет, Да, чтобы поразить цель с полутора метров, не требуется мастерства чемпиона по стрельбе. В последний, решающий миг Мортен подумал, что не обязательно речь идет о жизни и смерти. Существует масса промежуточных вопросов.

Пуля попала Фрэнку в правое плечо. Спустя несколько секунд он уже лежал на полу и жалобно стонал от боли. Ни капельки крови не выступило у него на куртке. На заднем плане — ответил Мортен — Анита поднялась с дивана и вопросительно поглядела на отца. Звук выстрела привел ее в чувство.

Когда он вошел в комнату несколько минут назад, она не поняла его инструкции. И на самом деле лишилась сознания.

— Подъедем к самому дому? — спросил инспектор Кейт Уэбб, когда они проезжали Шерстон.

— Думаю, да. Утром я шел пешком через поля, но сомневаюсь, что в темноте мы отыщем дорогу. Трэш говорил, там есть подъезд с правой стороны шоссе на Бадминтон.

— А почему ты уверен, что они поехали в Рэттлбоун коттедж?

Фитцпатрик с нетерпением вглядывался в темноту.

— Я в этом не уверен. В запросе из Норвегии сказано, что девушка, по-видимому, собирается навестить отца. А для Фрэнка Коутса это настоящая находка.

— Думаешь, он ее расколол?

— Судя по всему, да. Представь себе, она одна-одинешенька в чужой стране, тут низкие предостережения не подействуют. И не забывай, что Коутс считается необыкновенно привлекательным и обаятельным малым.

Уэбб свернул с Б-4040, когда они увидели указатель в сторону Литтл Бадминтона и Нокдауна.

— Сбавь скорость, Кейт. Где-то здесь должен быть поворот направо.

Они одновременно заметили поворот, и Уэбб осторожно вписался в него. Когда по крыше машины застучали ветки кустов и деревьев, он воскликнул:

— Эге, да тут настоящие джунгли.

— Пока видны автомобильные следы, мы все еще находимся среди цивилизованных англичан. Впрочем, Бог его знает.

Еще через некоторое время они подъехали к каменной стенке.

— Остановись и выключи свет. Дальше пойдем пешком. Я возьму фонарик.

Уэбб притушил мотор. Они выбрались из машины, и с Фитцпатриком во главе небольшой отряд направился к дому. Судя по указателю возле почтового ящика, они не ошиблись дорогой.

— В окнах свет, — прошептал старший инспектор.

— Подумать только, а вдруг нам удастся всех трех птичек застукать?

— Я начинаю сомневаться. Вроде бы никаких машин здесь не видно.

Легкий ветерок вызвал шум в тяжелых кронах, но в остальном вокруг стояла полная тишина. «Надо было побольше людей захватить», — подумал Фитцпатрик. Он поднял руку и постучал в дверь. А вдруг Уильям Смит сидит дома один, вдруг он ничего общего с тем норвежцем, который числится в розыске, не имеет? Ну ладно, в таком случае просто сообщим ему, что его юная подруга из Шерстона погибла.

Им никто не открыл, но из дома вдруг донесся слабый вскрик. Уэбб распахнул дверь, и Фитцпатрик первым ворвался в нее. Влетев в комнату с догорающим камином, он остановился, как вкопанный.

— Кейт, посмотри, что там на кухне и в других помещениях.

На полу перед ним лежал лицом вверх молодой мужчина и жалобно постанывал.

— Ты Фрэнк Коутс?

Тот слабо кивнул, не переставая стонать. Левую руку он прижимал к правому плечу, сквозь одежду уже просочилась кровь. Рядом с ним валялся нож. Неподалеку стояла пишущая машинка. На столике перед камином полицейский увидел атташе-кейс, набитый зачитанными книгами. Под столом среди вороха газет лежало несколько новеньких десятифунтовых купюр. На столике перед диваном был накрыт чай на три персоны.

— Ну и дела, — тихо сказал Фитцпатрик, обращаясь к самому себе. В воздухе еще ощущался горьковатый запах сгоревшего пороха. Он повернулся, когда в дверях появился Уэбб.

— Ну что?

— Ни единой живой души. Правда, на кухонном столе пистолет. Похоже, птички улетели.

— Двое из них — точно. Зато юный Коутс пока что никуда не улетит.

— Батюшки! Да в него, никак, пулю всадили?

— Боже, я умираю, — неожиданно застонал лежащий на полу. Боль заставила испытать настоящий страх.

Фитцпатрик опустился на колени, отвел от плеча окровавленную руку, расстегнул куртку.

— Что ты сделал с Мэрион Сиджвик?

— Нич-чего так-кого. Ничего такого… Она сама в в-воду свалилась, ш-шлюха, — он говорил быстро и запинаясь. — Н-ну, п-по-годи, Сьюзен! Ну, погоди! О-о, Бо-же, как бо-ольно!

— Куда подевались эти двое?

— Смылись…

— Недавно?

— Да. И б-бабки забрали.

— Какие бабки?

— Ц-целый ч-чемодан… Билл ведь шпион, вам известно?

— Шпион? Что за чепуха.

— Он и к-ключ от м-машины забрал.

Уэбб положил руку на плечо Фитцпатрика. Через открытую дверь они услышали звук заработавшего мотора.

— Кончай пялиться! За ними! — скомандовал Фитцпатрик.

Уэбб перестал пялиться. Он схватил фонарик и выбежал вон.

Старший инспектор взял с дивана подушку и подложил ее под голову Фрэнку Коутсу. Расстегнув ему рубашку, он поспешил на кухню и вернулся, держа в руках несколько не отличавшихся особой чистотой тряпок.

— Телефон здесь есть?

— Не думаю. Я умру-у?

— Напротив. Только лежи тихо, не шевелись.

Через несколько минут возвратился Уэбб, имея весьма сконфуженный вид.

— Я вызвал по радио подкрепление. И «скорую помощь».

— А что с машиной?

— Уехала. Наверно, была спрятана в кустах.

— В какую сторону?

— Понятия не имею. Я только стоп-сигнал увидел, когда она отъезжала.

Правда, номер сумел разглядеть. Та же машина, что была у Фрэнка Коутса.

— Так что ж ты, черт возьми, за ней не поехал?

— Нашу не смог завести.

— Что за глупости?

— Видишь ли… мы когда приехали, все так быстро произошло, — Уэбб поежился. — Так быстро, что я забыл…

— Ладно, говори напрямую. Мы ведь не каждый день на ДУР работаем.

— Смышленые птички. Они и от нашей машины ключи прихватили.

Когда отец Аниты Ларсен взял ключи от полицейского автомобиля, он вовсе не думал, что совершает какой-то сверхловкий ход. Он действовал инстинктивно, полагая, что таким естественным образом создает себе определенное преимущество. Просто, когда водитель захочет завести мотор, ему придется немало повозиться и затратить уйму времени. Вообще-то сперва он собирался выпустить воздух из задних баллонов. И открыл переднюю дверцу, чтобы найти подходящий для этой цели инструмент, отвертку или что-нибудь в этом городе. Увидев ключ в замке зажигания, Мортен подумал, а не воспользоваться ли им этой машиной. И если б они так и сделали, это был бы действительно хитрый трюк.

Однако важнее всего, представлялось ему, быть обладателем ключа от «воксхолла». Он выпал из кармана Фрэнка, когда тот повалился на пол, сраженный пулей, и Мортен с облегчением понял, что стал теперь обладателем транспортного средства, в котором так остро нуждался. К тому же он и сам успел подготовиться к побегу, что давало ему еще один плюс. Большой чемодан был уже упакован, и оставалось только уложить фунты в футляр от пишущей машинки. Второпях он забыл поднять несколько бумажек из-под стола, но эта промашка не означала катастрофы. Главное, убраться вон из дома как можно скорее. В любой момент могли нагрянуть полицейские или Бентли с сообщением о смерти Мэрион, суть которого ему уже стала известна. И хотя он стрелял, защищаясь от нападения, то есть действовал в пределах необходимой самообороны, ему все же пришлось бы кое-что объяснить, да и полиция наверняка захотела бы узнать, что это за девушка из Норвегии объявилась в Рэттлбоун коттедж.

Убедившись, что Анита невредима — она была белая, точно простыня, и вся дрожала, — Мортен сказал, что они объяснятся в машине, а сейчас следует поскорее покинуть усадьбу. Она двигалась, будто в тумане, но тут уж ничего не поделаешь.

Они оставили Рэттлбоун коттедж, словно крысы — тонущий корабль. Вышли в ночь. Анита несла свою сумку, Мортен тащил два чемодана — большой и маленький. Пройдя по подъездной дороге и добравшись до проема в каменной стенке, они направились к тому месту, где Фрэнк припарковал машину. Слава Богу, Анита его не забыла. Подойдя к «воксхоллу», они сложили поклажу на заднее сидение. Но в тот самый миг, когда Мортен вставил ключ в замок зажигания, неподалеку послышался шум подъезжавшего автомобиля. Скорчившись на передних сидениях и замерев, они видели, как свет фар скользнул по листве, и вокруг на мгновение стало светло, как днем. Секунду спустя машина остановилась. Мортен осторожно выбрался наружу и прислушался. Подойдя ближе к подъездной дороге, он различил силуэты двух полицейских, направлявшихся с карманным фонариком к дому. Когда они открыли дверь и ворвались внутрь, Мортен уже находился рядом с их автомобилем. Дверь за полицейскими не закрылась, и только тогда ему пришла в голову мысль помешать им быстро наладить погоню. Ведь услышав, как отъезжает «воксхолл», они немедля бросятся вслед за ним.

Он вынул ключ и швырнул его далеко в заросли. Потом зашагал обратно к Аните. Она не обронила ни слова. Только поглядела на него, когда он повернул ключ и завел мотор. «Она мне доверяет, — подумал Мортен. — Да и Фрэнк Коутс ей порядочно наплел. Она считает, что я занимаюсь каким-то важным делом, от исхода которого зависят судьбы многих людей».

В первом письме он даже не намекнул, в чем именно состоит его работа. И все же она убеждена в своей правоте. Невероятно убеждена. Ну и отлично, раз уж так получилось, нет смысла что-то менять. Нельзя допустить, чтобы дочь перестала доверять своему отцу. Пусть она никогда не узнает, что он всего-навсего подлый неудачник, которому пришлось заняться неблаговидными делишками, чтобы начать новую жизнь после развода. А рассказать ей правду — это все равно что сломать ее навсегда.

Мортен никогда не водил «воксхолл», и к тому же уже почти полгода как вообще не сидел за рулем. Он искренне надеялся, что на заросшей проселочной дороге им никто не повстречается. А когда они выедут на шоссе, ему следует повернуть направо, чтобы уехать подальше от Шерстона. Взглянув на приборный щиток, где стрелки светились фосфорическим светом, он убедился, что бензина в баке намного больше половины.

Никто им не встретился. В вечерней темноте они проехали к Литтл и Грейт Бадминтону, где Мортен так и не побывал и где сегодня утром они должны были, словно два голубка, прогуливаться с Мэрион.

— Посмотри, нет ли в перчаточнице карты.

Анита повиновалась, точно робот. Этого добра у них оказалось более, чем достаточно. Справочник переплетных дел мастера Рэдклиффа, карта, которую приобрел Фрэнк Коутс, и, наконец, та, что лежала в сумке Аниты.

— Ты можешь найти Бат?

— Я ничего не вижу. Здесь кромешная тьма.

«Как здорово, что она снова заговорила», — подумал Мортен. И к тому же еще на диалекте, который он уже и не чаял когда-нибудь услышать. Впрочем, ему показалось неестественным отвечать тоже на диалекте, хотя раньше они всегда общались на нем.

— Остановимся здесь на обочине и зажжем свет.

Мортен затормозил и слегка тронул рулевое колесо.

— Мы неправильно едем, папа. Ты разве не знаешь, что у них левостороннее движение?

Ну, спасибо, надоумила папашу. Вот ведь черт, этой четырнадцатилетней девчонке, только-только приехавшей из Норвегии, и впрямь приходится его учить. Если б не Анита, он запросто мог бы впаяться в первую же встречную машину. Мортен пересек дорогу, остановился на обочине и включил в салоне свет. Увидев бледное лицо дочери, Мортен обнял ее за плечи и на мгновение прижал к себе, подавив желание подольше задержать ее в объятиях.

— Сперва надо найти дорогу на Бат, — сказал он дрогнувшим голосом. — Ты у нас будешь штурманом.

Кажется, она поняла его мысль: они серьезно поговорят обо всем, когда будут достаточно далеко от Шерстона. Мортен показал пальцем на карте:

— Вот Бат… а мы где-то здесь, чуть западнее Грейт Бадминтона.

— Значит, когда доедем до шоссе А-46, надо будет взять курс на юг.

«А она молодец, — подумал Мортен. — Сразу все схватывает, и несущественные детали ее не отвлекают. Кари бы столько лишних вопросов сейчас задала. А Анита сходу берет быка за рога, не раздумывая и не отвлекаясь от главного. Ей простого намека достаточно. Может, это вот приключение поможет ей забыть мерзкую сцену в Рэттлбоун коттедж. Никто б не поверил, что Анита только что вырвалась из рук рехнувшегося садиста. Кстати, а с ним что? Наверняка этот псих не помер. Полицейские оказали ему помощь. Да, парню еще повезло, что он так легко отделался. Слишком легко».

— Верно, это кратчайший путь, — сказал он. — Но если это та самая машина, которую угнали в Таунтоне (старший инспектор Фитцпатрик сообщил ему, что Фрэнк Коутс выехал из Таунтона), значит, ее разыскивают. А на перекрестке А-46 и М-4 наверняка дежурит патруль.

Анита сразу кивнула. Похоже, она действительно понимала, что в их положении встречаться с полицейскими вовсе не обязательно.

— Мы можем проехать немного по А-46, а потом свернуть на Тормартон и — как его там? — и Маршфилд, — она провела пальцем по карте, показывая Мортену маршрут.

— Отлично. Следи за указателями, — он выключил верхнюю лампочку, завел мотор и снова выехал на шоссе. Теперь не забыть бы про левостороннее движение.

Мортен вел машину быстро, быстрее, чем необходимо. Разумеется, в автомобиле, оставшемся возле усадьбы, имеется радио, и они уже разослали специальное сообщение, что черный «воксхолл» находится в розыске. На А-46 оказалось довольно оживленное движение в обе стороны, сердце у Мортена снова забилось сильнее. И еще раз пришлось ему признать, что находится он далеко не в том положении, о котором мечтал до отъезда в Англию. Вместо того, чтобы наслаждаться свободой в другой стране, от отчаянно пытается укрыться от всех и вся. Да еще дочь ему в этом помогает, совершенно не подозревая о его героических, но зато не слишком благовидных поступках.

— А зачем нам в Бат, папа?

— Ага, вот указатель на Тормартон, — Мортен повернул налево, и они оказались на узкой асфальтовой дороге. — В Бат? Я расскажу тебе об этом, когда мы туда приедем, Анита.

Как она отнесется к его решению? Уж не думает ли она, что отныне мы всегда будем вместе? Впереди он увидел потоки огней, текущие влево и вправо.

— Скоростное шоссе, — тихо сказал Мортен. — М-4 идет из Лондона в Уэльс. Скоро мы проедем под ним через туннель.

Анита покосилась на отца. Он вдруг перестал говорить на диалекте, снова как бы застегнулся на все пуговицы. Значит, скоро он расскажет ей то, о чем ему совсем не хочется распространяться. И хотя он отрастил бороду и носит очки, в душе он все так же далек от нее, как и раньше. Или она ошибается?

В туннель им заезжать не пришлось, над М-4 они проехали по необычайно длинной эстакаде. Двигавшийся внизу поток машин вытянулся в одну световую линию, которая, извиваясь, словно змея, уходила в обе стороны к самому горизонту. Потом они снова оказались почти в полном одиночестве на шоссе местного значения. Она изобиловала поворотами, и им пришлось довериться карте. На щите, указывавшем прямое направление, они прочитали: МАРШ-ФИЛД 2.

— Две мили, — сказал Мортен. — Оттуда до Бата от силы шесть-семь. Где-то минут двадцать езды с такой скоростью. Пора бы нам поговорить начистоту, как тебе кажется?

Анита вздрогнула, и Мортен решил, что голос его прозвучал слишком строго. С другой стороны, он сам заставил себя говорить жестко, чтобы сразу лишить ее возможных иллюзий, что они останутся вместе. Для ее же собственного блага.

— Прежде всего, каким макаром тебе удалось найти дорогу в Шерстон?

— Я… я просто купила картографический справочник в Тронхейме. В книжном магазине Бруна.

Боже, до чего по-домашнему прозвучали ее слова!

— Хорошо. Но как ты узнала, что я живу именно там?

— Ты написал об этом в письме.

Теперь уже вздрогнул Мортен. Неужели он и в самом деле… Но, похоже, Аните говорит правду. Он прокашлялся и сказал:

— Наверное, именно это норвежские политики называют «проколом». Однако, тебе не следовало бы приезжать, ты понимаешь?

— Я думала, это… ну… — внезапно ее словно прорвало. — Папочка, я просто хотела сказать тебе, что ты можешь на меня положиться. Я ведь не могла тебе написать! А то все про тебя всякие сплетни распускают, но, я знала, это неправда, что они говорят. Ну, а теперь я абсолютно уверена, что права!

Мортен вдруг перестал различать неосвещенную дорогу. Он так разволновался, что ему пришлось затормозить и вытереть слезы. Он снял очки и, за неимением носового платка, воспользовался тыльной стороной ладони. Он даже не нашелся, что ответить. Ведь он все время верил и надеялся, что Анита и вправду любит его. Однако такие признания для отца не только бальзам на душу, но и повод для гордости. Огромной гордости за то, что есть на этой земле одинокий человек, который стоит на своем наперекор сплетням, слухам и утверждениям полиции.

Эх, если бы еще не то печальное обстоятельство, что слухи эти правдивы.

Но он не мог открыть ей всю правду сейчас, после всего, что произошло. Для одного дня истории с Фрэнком Коутсом более чем достаточно. Поведав о своем унижении, он рискует и ей навязать такое же бездушное, циничное отношение к окружающим. Наоборот, пусть правда об отце останется для нее за семью печатями. Это такая малость на фоне действительно жизненно важных проблем, но в человеческом плане она может иметь громадное значение для Аниты Ларсен.

— Я рад, что ты приехала, малышка моя, — запинаясь от волнения, сказал Мортен и привлек Аниту к груди. — Ты даже не представляешь, как я рад…

Анита разрыдалась, и Мортен стал гладить ее по волосам. Сперва как-то беспомощно и механически, а потом нежно, поддавшись наплыву чувств. Они были в полном одиночестве этим темным английским вечером, совсем одни на пустынном шоссе, и он думал об Аните, о себе, о Мэрион, даже о Кари, а потом снова об Аните. Но то, что она сидела рядом С НИМ, происходило наяву.

— И все же, — сказал Мортен и закашлялся, — ты, наверно, не собираешься оставаться со мной? Ты ведь знаешь, что это слишком опасно?

Анита не ответила, но он понял, что у нее этого и в мыслях нет. Да и раньше не было, ей просто хотелось ненадолго приехать и убедиться, что он не забывает ее, что в каком-то смысле они с ним заодно.

— Кто-нибудь знает, что здесь?

— Нет, — улыбнулась Анита. — Я никому письмо не показывала. И купила билет на чартерный рейс. Свендсены думают, я поехала к дяде Торстейну в Осло.

— А знаешь, ты стала такая храбрая, Анита. Если бы я знал, что ты так любишь меня, я бы… — Мортен не нашел нужных слов.

— Что бы ты сделал?

— Сейчас это невозможно. У меня здесь такая важная работа, что…

— Папочка, ты только не волнуйся и не извиняйся. Я знаю, что ты шпион.

Чтобы не расхохотаться в голос, Мортену пришлось собрать всю волю в кулак.

— Кто тебе это сказал?

— Этот… — Анита поперхнулась и замолчала.

— Этот самый Фрэнк?

— Да. То есть, нет. Не то чтобы так прямо. Но ты ведь и вправду вроде как разведчик, верно?

Мгновенно до Мортена дошло, что эта шпионская версия — просто блестящая находка. С ее помощью он сможет объяснить все свои переезды, все свои действия, и Анита поверит ему.

— Да, в каком-то смысле. Только не думай, что тот негодяй имеет отношение к нашей работе. Он просто хотел отомстить…

— Той женщине, которая тебе нравилась?

— Да.

— Я встретила его в Малмсбери. Он сказал, что может отвезти меня к тебе. А по дороге мы проезжали то место, где ее нашли.

— Знаешь что, давай больше не будем об этом говорить.

— Мне так жалко тебя, папуля!

Господи, Боже мой, что же за ангел у него дочка! Нет, надо заканчивать разговор, а то он совсем рассиропится и наделает глупостей. Мортен снова провел рукой у Аниты по голове и завел мотор. И они снова отправились в путь. Часы на приборном щитке показывали 21:45. Тихим воскресным вечером черный «воксхолл» покинул пределы Уилтшира и пересек границу графства Эйвон.

Миновав на окраине Маршфилда, Мортен спросил:

— Ты есть хочешь?

Анита покачала головой.

— Впрочем, ты сможешь перекусить на станции в Бате.

— На станции? — испуганно пробормотала Анита. Она заметила, что отец опять заговорил официальным тоном.

— Какая фирма организует эти чартерные поездки?

— «Сага».

— У них офис есть в Лондоне, в одной из гостиниц.

— В «Метрополе», по-моему.

— Как прибудешь в Лондон, возьми такси и езжай прямо в гостиницу. Зайди к представителю «Саги», и путь они сделают так, чтобы остаток недели ты ни в чем не нуждалась. Денег я тебе дам. Ты сможешь прекрасно провести эти дни.

— Но…

— Я сожалею, но то, о чем ты подумала, невозможно. Может быть, в другой раз. Через год или два.

— Год или два? — выпалила Анита.

— Ты ведь знаешь, что сейчас я нахожусь в довольно затруднительном положении. И как бы мне этого не хотелось, тебе слишком опасно оставаться со мной. По чистой случайности, то есть из-за Фрэнка Коутса, мне придется переехать в другое место. Тебе же известно, дело у меня здесь огромной важности, и ничто, понимаешь, ничто не должно мне помешать довести его до конца.

— Кажется, я понимаю, — храбро сказала Анита.

Мортен Мартенс устыдился. Уж слишком он расписал свои героические деяния. Правда, лгал он не столько во свое спасение, сколько для того, чтобы Анита не утратила надежду.

— Норвежская полиция полагает, что я собрал деньги для Польши, а потом их присвоил. Ну что ж, средства я действительно собрал. Но пошли они на цели гораздо более важные, чем даже помощь неимущим полякам. Когда-нибудь в будущем ты, Анита, наверно, поймешь, что я участвую в борьбе за… — Мортен прервал сам себя и покачал головой. Хватит, ему и так уже от стыда некуда деться. — Нет, больше я ничего не могу сказать. Просто-напросто не имею права.

Но слова его, он обратил внимание, на Аниту подействовали. Через некоторое время, когда впереди показались городские огни Бэта, она сказала:

— А правда, что деньги у тебя в чемодане поддельные?

И вдруг Мортен рассмеялся с облегчением:

— Да, можешь мне поверить. В нашей работе часто приходится заниматься всякими странными делами. Но если я иногда буду присылать деньга тебе, будь уверена, что они настоящие. Мой работодатель платит мне очень неплохо.

Потом он попросил Аниту рассказать о своем житье-бытье. Чуть нервничая и перескакивая с одного на другое, она поведала ему кое-что о семье Свендсенов — особенно о Хеге, — о школе, о том, что происходит в Тронхейме. «Так или иначе, — подумал Мортен, — но у нее все вроде бы хорошо».

— Обещай мне больше никогда не обманывать Свендсенов.

— Хорошо.

— Завтра позвони им из гостиницы и скажи, где находишься. Рано или поздно они все равно все узнают. Только скажи им всю правду, что ты получила письмо от меня и поехала в Англию, чтобы встретиться со мной.

— И что я с тобой встретилась, тоже рассказать.

— Если захочешь. Только ни слова о том, чем я здесь занимаюсь. Понимаешь?

Мортен знал, что его пребывание в Костволде в любом случае не останется незамеченным. В английской полиции он проходил как «лицо, находившееся в розыске». Самое простое — показать жителям Шерстона фотографии таких лиц и тем самым идентифицировать личность того, кто угостил пулей Фрэнка Коутса. К тому же старший инспектор Фитцпатрик видел его, а этот парень, похоже, не из тех, кто не умеет два на два умножить. Хорошо, что он подготовил Аниту. Если Свендсены — в худшем случае — уже почуяли неладное и стали ее разыскивать, будет только здорово, когда она расскажет им все. Ей даже и лгать не придется, просто кое о чем промолчать.

— Если полиция станет тебя расспрашивать, будь то в Лондоне или в Норвегии, ты расскажешь правду. Как этот мерзавец Фрэнк Коутс привез тебя в Рэттлбоун коттедж, как он нам угрожал, и мне пришлось защищаться. Не забудь, что я только ранил его, хотя он заслуживал большего. Не рассказывай им лишь то, что знаешь обо мне, и о поддельных купюрах.

Анита кивнула.

— Самое главное, чтобы никто не знал, чем я здесь занимаюсь. Пусть думают, что я мошенник, это даже к лучшему.

Анита Ларсен сказала, что понимает, о чем идет речь. Такое вот сумбурное и страшное свидание вышло у нее с отцом. Совсем другим представлялось оно ей в ее мечтах. Подсознательно Анита чувствовала, что рано или поздно организм ее мощным взрывом отреагирует на эти приключения, когда она до конца осознает, какой опасности на самом деле подвергалась ее жизнь. И все же она ощущала удовлетворение. Пусть встреча с отцом была коротка, она тем не менее убедилась, что он и вправду настоящий герой тайной войны. И хотя ей грозили допросы в полиции и унизительная разборка с «папой» Свендсеном, поездка ее стоила затраченных усилий. Да к тому же Свендсен наверняка не станет злиться. Они с женой люди душевные, и поймут, что побудило ее отправиться в путь. Больше всего страшило ее расставание с отцом. А он не скрывал, что время не ждет.

Когда они приехали в Бат, пошел дождь.

Мортен был само внимание, зная, что в любую секунду им может встретиться или нагнать их патрульная машина. Появиться здесь, в Бате, месте пересечения многих дорог было одним из самых рискованных решений из находившихся в его распоряжении. Но он чувствовал, что просто обязан проводить Аниту, увидеть, как она уедет. Не мог же он в самом деле бросить ее одну на пустынной улице и предоставить самой себе.

Две первые попытки выехать к станции не увенчались успехом. Наконец Мортену удалось найти верный путь. Машину он оставил в темном переулке и повел Аниту по Мэнверс стрит, прямо мимо полицейского участка, даже не отдавая себе в том отчета. На станции он осторожно приоткрыл дверь зала ожидания, где, к счастью, практически не было пассажиров, а главное — ни одного полицейского.

Мортен прошел через весь зал к единственному открытому билетному окошечку. За решеткой сидела заспанная пожилая женщина и вязала из розовой шерсти какую-то вещицу для новорожденного.

— Когда следующий поезд на Лондон.

— Через полчаса. В двадцать два сорок.

— Когда он прибывает на место?

— Поезд приходит на Паддингтонский вокзал около полуночи. Вам нужен билет?

— Да, пожалуйста, один билет первого класса.

— Вы не могли бы минуточку подождать? Я хочу довязать ряд.

Мортен попытался изобразить понимающую улыбку. Потом отметил, как медленно и аккуратно она работает. Норвежки вяжут гораздо быстрее. Наконец она закончила ряд и поднесла рукоделие к глазам.

— Правда, красиво получается? У меня скоро внуков прибавится. Точно такую же Королева связала маленькому принцу Уильяму. А выкройку я взяла из журнала «Для женщин».

— Наверное, нужно было связать голубую.

— У меня будет внучка. И назовут ее Вильгеминой.

— Да, так как же насчет билета?

— Их, извините. Я сейчас.

Мортен заплатил, обернулся — и замер. Аниты возле дверей как не бывало. Вместо нее в зале появился другой человек. При виде так хорошо ему знакомой полицейской формы Мортен похолодел. Полисмен стоял в классической позе, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Что, повторяется та же история, что и на площади Святого Мартина? Может, Анита успела заметить его и вовремя скрылась? Ладно, надо успокоиться, нельзя поддаваться панике. Мало ли по какой причине этому бобби понадобилось на вокзал.

Мортен положил на место бумажник, взял в руку сумку. Даже ленивый догадается, что тут что-то не так. Нет, такая сумка мужчине в возрасте совсем не к лицу, понятное дело. С такими молодые девчонки путешествуют. Тем не менее надо сохранять полнейшее спокойствие, будто все в порядке, все идет, как положено. Только бы сейчас не проколоться, перед самым прощанием. Нет сомнения, бобби разглядывает его одного. Мортен напряг все силы, чтобы не спеша, вразвалочку подойти к дверям, но ему показалось, будто он босиком ступает по острому лезвию.

— Добрый вечер, сэр, — сказал ему полисмен прямо в ухо.

Мортен заставил себя остановиться. Вляпаться таким дурацким образом — вряд ли можно представить себе более пакостную ситуацию.

— Добрый вечер.

«Ну, теперь он вежливым тоном попросит удостоверение личности, — подумал Мортен. — Ладно, давай, чего уж тянуть?!»

— На улице дождь, сэр.

— Ну и что? — тупо спросил Мортен.

— Поэтому я сюда и зашел. Не люблю, когда капли стучат по шлему.

— Зато для овощей дождь в самый раз, — Мортен сразу почувствовал себя в большей степени англичанином, чем этот бобби.

— Совершенно с вами согласен, сэр, — полисмен поднес руку к покрытому каплями дождя шлему, вежливо кивнул и прошел дальше в зал.

Мортен поспешил на платформу под навесом. Но и там Аниты не оказалось. Может, ей понадобилось сделать то, в чем он ей не советчик? Ведь до самого вечера она без его помощи справлялась, так что научилась сама устраивать свои дела. Он подошел к киоску, торговавшему гамбургерами, чипсами и водой. Питаясь у нас, ваши дети получат витамины вместо наркотиков гласил рекламный плакат. Мортен взял гамбургер и бутылку воды.

Через две минуты появилась Анита.

— Ты куда запропастилась?

— Мне надо было в уборную.

Яснее и не скажешь. Значит, нет причин упоминать полисмена. Ей и так сегодня изрядно досталось.

— Держи. Тебе пора заправиться.

Они сели на скамейку, и Мортен стал наблюдать, как она ест. Сейчас она казалась ему более взрослой, невозмутимой. Но и не такой родной. Потому что накрасилась? Рядом с ним сидела его дочь, но он мог только догадываться, что творится в этой юной головке.

— Вот твой билет. И письмо — я написал его сегодня утром, когда еще не знал, что случилось с Мэрион Сиджвик. В конверт я положил еще немного денег. Они настоящие, — Мортен постарался засмеяться, но на сей раз у него ничего не вышло. «Жаль, что Анита не видела усадьбу при свете дня, — подумал он. — Дом, деревню и… Мэрион».

— Имя у нее красивое. А сама она тоже красивая была?

— Не то чтобы красивая. Но что-то такое у нее было внутри, — Мортен сперва приложил указательный палец ко лбу, а потом к сердцу. — Так же, как и у тебя, Анита.

Она густо покраснела и отпила прямо из бутылки.

— Я ей, кстати, накануне в Малмсбери купил украшение. Пусть оно у тебя останется. На память, — Мортен сунул руку в карман пиджака и протянул Аните серебряную фигурку, которую Фрэнк Коутс швырнул на стол.

— Это мне? О, большущее спасибо!

— Только пообещай мне одну вещь. Никогда не садись в машину с незнакомыми мужчинами. Знаешь, какие мужики бывают, с мозгами набекрень. Многих из нас точно так же воспитывали, но это не значит, будто мы не понимаем, когда что не так.

— Кто это «мы»?

— Тяга к насилию свойственная всем мужчинам.

Он собирался сказать еще кое-что, однако само слово «насилие» заставило его замолчать. Что ж ему теперь, обвинять отца за то, что воспитывал его в строгом, религиозном духе, обвинять этого правоверного христианина с березовыми розгами в громадном кулаке, коли он сам, Мортен Мартенс, десять лет назад провинился перед сидящей сейчас рядом с ним девочкой? Помнит ли Анита эти жуткие минуты, когда он сначала избил ее, а потом запер в ванной комнате, потому что она, видите ли, слишком шумела и действовала ему на нервы? Или, может, Кари ему обвинить за то, что своими попреками довела его до безумия? Что ж он тогда на нее не набросился? Решил, будто она не понимает, что сделала с ним? В определенном смысле он вел себя тогда так же жестоко и бессмысленно, как и насильник Фрэнк Коутс. И только теперь, в сорок лет, осознал, что с этими глубинными инстинктами, коими Бог снабдил мужчин, следует беспощадно бороться.

Анита рассматривала украшение.

— Ты такой добрый, папочка.

Мортен лишь покачал головой. Анита говорила от души, но ее искренность только подчеркивала, какая он, в сущности, скотина.

Подошел поезд из Бристоля, и их кроткое свидание на вокзальной скамейке закончилось. Они поднялись, и Мортен протянул Аните еще несколько купюр. Пусть его единственная дочь ни в чем не терпит нужды в оставшиеся дни своего пребывания в Англии. Она взяла деньги, даже не взглянув на них. А потом в последний раз обняла отца. Не пытаясь сдерживать слезы.

— Да, я забыла тебя поблагодарить.

— За что?

— За то, что ты не разозлился, когда я приехала. За то, что спас мне жизнь.

Вот об этом Мортен вовсе не думал. Она ведь из-за него здесь очутилась. Скорее уж сама Анита ему помогла, как ей и мечталось. Фрэнк Коутс все равно было него добрался, даже не встреть он случайно Аниту. И тогда ему, может быть, удалось бы осуществить задуманное.

— Напиши мне, как только у тебя появится возможность.

— Напишу, как только у меня… появится возможность.

— Это останется только между нами.

— Всего хорошего, папочка.

— Всего хорошего, малышка моя.

— Если б мы могли всю неделю провести вместе!

— Как-нибудь проведем.

— Обязательно?

— Обязательно!

Потом Анита отняла руки, резко повернулась и вскочила в вагон. Закрыла дверь, и когда поезд тронулся, махнула рукой на прощание.

— Анита, не забудь взять такси прямо до гостиницы.

— Хорошо, — прочел Мортен по ее губам.

— И передай привет Ка… Передай привет маме!

— Хорошо.

— Скажи, что…

Но поезд уже увез Аниту Ларсен.

Мортен почти не замечал дождя, когда вышел на Мэнверс стрит. Руки у него так дрожали, что он едва открыл машину. А когда сел на темное переднее сидение, ему показалось, что он чувствует аромат Аниты. Всего хорошего, папочка. Потом он наклонился над рулевым колесом, на глазах у него появились слезы. Оставшись в одиночестве поздним воскресным вечером, Мортен Мартенс заплакал так, как не плакал никогда в жизни.

Само название «Клифтонский подвесной мост» привлекает, по-видимому, внимание не меньше, чем имя его создателя, архитектора Айсембарда Кингдома Брюнеля. Мост был закончен постройкой в 1864 году, но до сих пор этот проект считается самым дерзким в истории английской архитектуры. Длинные белые тросы, натянутые между двумя египетскими башнями, парят на высоте двести сорок пять футов над рекой Эйвон, в том месте, где вода проделала в береге красивую расселину, называемую Эйвон Гордж. К северо-востоку от реки находится Бристоль, а на противоположной стороне располагается небольшой природный заповедник Эбботс Лей, где можно прогуляться по роскошной дубраве, а еще встретить ясень, липу, явор, бук, остролист и редкие виды рябины.

Вот по этой живописной местности и вел Мортен Мартенс утром в понедельник второго августа угнанный «воксхолл». Усталый и невыспавшийся после ночевки на заднем сидении машины на обочине одной из проселочных дорог к западу от Бэта, он ехал в сторону от М-5, чтобы избежать возможной встречи с бдительным полицейским патрулем. Вообще-то он собирался попасть через Северн на запад, в Уэльс, но вовремя сообразил, что на скоростных шоссе ему появляться не следует до тех пор, пока он не сменит автомобиль. В Бристоле, к примеру, только ленивый не сможет обзавестись свободным транспортным средством. Однако, приближаясь к мосту через Эйвон, бывший печатник совершенно не подозревал, что автомобилисты оплачивают здесь проезд, дабы казна могла покрыть расходы, связанные с эксплуатацией этого сооружения.

Ночью прошел настоящий ливень, и теперь снова возвращалась жара. Утром ветер дул с запада, однако дождь прекратился. В девять часов экипаж одной из патрульных машин, дежуривший на А-4, получил сообщение от караула при шлагбауме на мосту о том, что некий турист, засмотревшись на окружающие красоты врезался в ограждение посередине моста. Сам незадачливый водитель не пострадал, но его машина намертво застряла в металлических конструкциях. Они уже вызвали аварийную команду с передвижным краном и автогеном, но пока она не подоспела, образовалась пробка. Не может ли патруль подъехать и немного помочь?

Вот почему инспекторы Дьюрхем и Лестер спустя пять минут выехали на мост со стороны Бристоля. Они остановились у самого места аварии. Машины двигались исключительно в противоположном направлении — в это время дня все едут в город, но разбитый автомобиль перегородил дорогу, так что свободным для проезда оставался лишь один ряд. Как раз в этот момент мимо с трудом протиснулся огромный трайлер. Дьюрхем побежал обратно к шлагбауму, чтобы перекрыть движение из Бристоля до появления аварийной бригады. А Лестер остался у места происшествия, полагая, что в его присутствии пробка быстрее рассосется. В сущности, нужды в его руководящих указаниях не было никакой, водители и так делали все, что могли. Изредка Лестер поглядывал на несущую далеко внизу свои воды реку. Вдоль одного из берегов проходила железнодорожная ветка, вдоль другого — шоссе А-4, где движение распределилось равномерно в обе стороны. У самой воды стояли два мальчугана с удочками в руках, видно, надеялись, что прибой принесет с собой рыбу.

Когда передвижной кран, вызванный из Бристоля, остановился возле места аварии, Лестер сделал томившимся в очереди водителям знак остановиться. Шофер передней машины — это был черный «воксхолл» модели семьдесят девятого года выказал явное нетерпение и попытался ослушаться указания полицейского. Лестер не на шутку разозлился и энергично замахал обеими руками. «Воксхолл» остановился. Двое парней в зеленых комбинезонах из аварийной команды подошли к разбитому автомобилю посмотреть, как лучше освободить его го стального плена. А Лестер в этот момент достал блокнот и карандаш. Наказывать строптивого водителя «воксхолла» он вовсе не собирался, просто решил его слегка припугнуть. Для чего и записал номер его машины.

Что ж, однако, за странные и забавные вещи творятся на белом свете? В левой половине блокнота его собственным почерком, оказывается, тоже записан этот номер. И подчеркнуто: В розыске. Это сообщение он принял вчера после полудня перед тем, как сдать дежурство. В нем говорилось что-то о сбежавшем насильнике. Впрочем, коллега Дьюрхем посвящен в детали этой истории.

Лестер сунул блокнот на место и обернулся. Дьюрхем по-прежнему находился возле шлагбаума, в полутора сотнях метров от разбитой машины. Инспектор встал перед «воксхоллом», поднял руку и сделал водителю знак подойти. Через несколько секунд открылась дверца, и из машины вышел бородатый мужчина в очках. В руке он держал похожий скоре на ящик небольшой чемодан. «Сбежавший садист тут ясно ни причем», — подумал полицейский, не подозревая, что настоящий преступник на фотографии в еще меньшей степени соответствует образу скрывающегося насильника, который сложился в его представлении. Водитель подошел ближе, оказавшись между совей машиной и перилами моста.

Ребята из аварийной службы не обратили внимания на то, что произошло мгновение спустя. Сидя на корточках у перил на противоположной стороне, они обсуждали, применять ли им автоген или обойтись без него. Зато дама, сидевшая за рулем следующего автомобиля, не без оснований наблюдала за происходящим, разинув от удивления рот.

Когда полисмен опять поднял руку, водитель «воксхолла» двинул его чемоданом с такой силой, что блюститель порядка оказался в глубоком нокауте. Чемодан от удара раскрылся, и целая груда каких-то бумажек посыпалась через перила в реку. В глазах за стеклами очков дама прочитала неприкрытый ужас. И, похоже, причиной его были именно эти бумажки, а вовсе не бедняга-полисмен, рухнувший во весь рост вдоль перил с шишкой на лбу и издававший жалобный стоны.

Водитель отшвырнул пустой чемодан, шмыгнул в машину и уселся за руль. Выпустив в лицо несчастному полисмену струю выхлопных газов, «воксхолл» тронулся. Он ободрал борт, задев искореженную легковушку, получил вмятину, объезжая передвижной кран, и, наконец, быстро покатил к противоположному концу моста. Там его по всем правилам остановил дежурный у шлагбаума, и водитель заплатил за проезд двадцать пенсов. Стоявший рядом инспектор Дьюрхем пожелал, что такому славному красавцу нанесены две безобразные раны. «Воксхолл» проехал дальше, а Дьюрхем обернулся, решив, что кто-то позвал его с места аварии. Он сел в патрульную машину и поехал туда.

Внизу, на берегу реки Эйвон стояли два мальчугана и уныло глядели на воду. Ранним утром они отстояли очередь на бирже труда, но работы для них так-таки и не нашлось. Да и то, разве они не знают, что куда как более зрелым и опытным работникам просто-напросто бороться приходится, чтобы занять одно из немногих свободных рабочих мест? Впрочем, рыба, кажется, тоже клевать не собиралась.

Внезапно воды на поверхности ожила и вскипела. Странные всплески заставили ребят поднять глаза. Ветер дул с запад, и прямо над их головами порхали подгоняемые им тысячи каких-то бумажек. Словно серебряные, светились и поблескивали они в сероватом утреннем свете. Вся расселина оказалась покрыта ими.

— Что это, как ты думаешь, Майк?

— Рекламные листовки сбросили с самолета.

— Что-то я никакого самолета не видел.

Когда же первая бумажка коснулась земли неподалеку от рыбаков, они одновременно выпустили из рук удочки. Потом бумажки посыпались, точно осенняя листва под мощным штормовым порывом. Многие падали в реку, другие — на тот берег, где проходила железная дорога, третьи — разнесло по склону, ведущему от шоссе к воде. И все же рыбакам досталось немало, и они набили свои пустые рыбацкие сумки с такой скоростью, что им позавидовал бы любой хомяк, создающий запас еды на зиму. (Майк, к примеру, ухитрился принести домой своему безработному отцу почти десять тысяч фунтов).

Затор на шоссе А-4 оказался даже покруче пробки на мосту. Сперва один из водителей, резко затормозив, вылетел из машины и бросился к ближайшей бумажке. Pennies from heven! — завопил он в восторге. И тут началось…

Во второй половине дня — совсем в другом месте — красного цвета трайлер с прицепом заехал на небольшую стоянку, где было припарковано лишь несколько машин. Шофер открыл дверцу, спрыгнул на землю и зашагал в сторону ближайшего мотеля.

Минутой позже чья-то рука отогнула изнутри край брезента, покрывавшего кузов прицепа, и в проеме показалось настороженное лицо. Сделав проем пошире, на землю из кузова спустился бородач с темно-коричневым чемоданом в руке. Он запахнул брезент, стряхнул пыль и грязь с одежды и подошел к скамейке, разминая явно затекшие за время путешествия в неудобной позе среди пустых ящиков и пластиковой тары члены.

Впрочем, все эти неудобства ничто по сравнению с утренним кошмаром. Когда полисмен на мосту жестом приказал ему вылезти из машины, он понял, что оказался на краю крутого обрыва. Так, может быть, сыграть красиво сейчас, пока он еще на высоте положения? Сказано-сделано. Но когда деньги посыпались из чемоданчика и разлетелись на подхватившем их ветру, он ощутил это, как начало собственного падения. Все остальное происходило, будто в тумане. По дороге в Бристоль по звуку полицейских сирен он догадался, что погоня приближается. В городе он сразу свернул в первый попавшийся переулок, остановил машину возле какой-то булочной и дальше продолжил путь пешком. Зашел в незнакомое кафе, сел в автобус. В общественной бане переоделся. Зашел еще водно кафе. Запомнился ему полисмен с глазами, словно стальные шары. И еще узкий дворик, где стоял трайлер красного цвета с работающим мотором. Ну что ж, поехали, куда глаза глядят.

Да, путешествие выдалось не из самых веселых. Поездка из Бристоля в — Лондон? Бирмингем? Типперери? — предоставила ему повод оценить свое положение. По-видимому, его следовало бы назвать весьма плачевным, а с учетом грандиозных замыслов авантюриста с тронхеймской улицы Свердруп, просто-напросто унизительным. Во что воплотились великие мечты? Как, разве это не Мортен Мартенс бросает жетоны на стол водном из аристократических казино Вест Энда? Почему его не видно на скачках в Эскоте и Дерби? Почему он не ловит лосося в Шотландии? Почему не живет в это время года в роскошном гостиничном номере в Сидмуте?

Почему?

Почему?

Почему?

Все это были мечты, а сейчас он сидит на скамейке, не ведая, где находится, точно обыкновенный бродяга. Так, может, все дело в падении? Может, в результате он просто занял свое законное, уготованное ему место?

Он перелистал странички паспорта и записной книжки, разглядывая фотографии Одда Кристиана Гулльхауга и Питера Кокрейна. Не хватало только карточки поэта Уильяма Смита. Он зажег трубку. Нет, трубку он не забыл, а вот пистолет оставил по собственной воле. Он пересчитал деньги и выяснил, что является обладателем пяти тысяч ста десяти фунтов стерлингов — в подлинных купюрах. Выходит, дна пропасти он еще не достиг.

Мортен встал и поднял чемодан. На белой табличке было написано: «Pare i gare unig». Он замотал головой и зажмурился, но буквы от этого не изменились. Он посмотрел на другую табличку у въезда на стоянку.

I mewn. Мортен снял очки, но и это не помогло. Нет, у него, наверное, просто зрение ослабло после долгого пребывания в кузове прицепа. Городок, однако, был действительно красив, хоть и мал. Он расположился в зеленой долине между двумя грядами холмов. На вершине одного из них угадывались развалины какого-то замка. Вдоль подножия холмов виднелись старинные, уютные домики. Тихий канал. На дне долины речушка. В общем, обыкновенный рай. Ну, а в раю, как известно, говорят на незнакомом языке.

Подойдя ближе к каналу, он обнаружил, однако, множество вполне по-земному одетых туристов, фланирующих по набережной. Кое-кто останавливался возле киоска, а потом поднимался на борт длинного, пестро размалеванного судна. Вывеску на киоске он тоже прочитал: Swuddfa docunnau. Туман в голове стал постепенно рассеиваться. Ниже было написано мелкими буквами: Ticket office[27]. Мортен оказался там, куда и стремился — в Уэльс.

Ладно, значит, рай еще слегка подождет.

Он спустился к речке и перешел на другой берег по красивому каменному мосту. В магазинных витринах сплошь и рядом бросалось в глаза слово Eistaddfod. Внезапно он догадался, куда занесла его судьба. Трайлер проделал воистину неблизкий путь. Это Лланголлен, городок в Северном Уэльсе, где каждое лето проводится международный фольклорный фестиваль. Отыскать на карте место, где ты находишься — это все равно что вновь обрести себя.

В третьем по счету отеле нашелся свободный номер. Он зарегистрировался под именем Антона Свенссона из Мальме. Досталась ему уютная комната с видом на долину. Смыв под душем дорожную пыль, он часика два покемарил. А вечером отведал в ресторане лосося. Потом сел со стаканом виски в фойе и стал смотреть телевизор. В новостях, где в одном из сюжетов рассказывалось об открытии Кубка Норвегии в Осло, показали и репортаж из Эйвон Горджа. Там нынешним утром случилось великое чудо: тысячи десятифунтовых купюр упали на землю с неба. Не все из них оказались в реке или в карманах водителей, и теперь с экрана некий эксперт вещал, что бумажки фальшивые. Но тем не менее качество подделки такое высокое, что он боится, как бы их не стали принимать за настоящие. Искушенный редактор выбрал для закадровой музыки вечнозеленую мелодию Медяки с небес.

Мортен кивнул и повертел в руках стакан с виски. Как бы то ни было, ему доставила похвала сотрудника самого Английского Банка. К тому же он осчастливил энное количество своих ближних. А что до его собственных дел, так он будто сам себя до нитки обобрал. Наличных, имеющихся у него на руках, хватит лишь, чтобы оттянуть конец на несколько месяцев. И все-таки он не плакал, лежа ночью в постели. На дне темно-коричневого чемодана, завернутые в папиросную бумагу, лежали особые платы. Надо только место найти, где он смог бы воспользоваться ротапринтом, желательно марки «Гейдельберг ГТО». Сказка о купеческом сынке не закончена — колесо фортуны все еще вертится.

На следующий день он прошелся по городу. Фестиваль этого года уже завершился, но тот факт не опечалил его. В косметической лавке он купил краску для волос и другие средства. И только потом выяснил, что в городе нет ни одной типографии. Четыре дня спустя он уехал.

Седьмого августа тысяча девятьсот восемьдесят второго года рыжеволосый мужчина со спортивно сумкой и саквояжем постучал в дверь дома на Эбериствит в Кардиген Бэй. Действительно ли здесь сдают комнату? Да-да, конечно, если мистер Ноттс из Лондона согласен заплатить вперед за два месяца. Он заплатил — и поселился в комнате. А потом посетил типографию на Портленд стрит. Не требуется ли владельцу печатник на временную работу, ведь сейчас летний сезон? К сожалению, нет. Вся отрасль в кризисе, даже квалифицированные наборщики сидят без места. Правда, мистер Ноттс намекнул, что величина вознаграждения его не особенно волнует, но в результате владелец покосился на него с подозрением и попросил смотать удочки.

Тридцать первого августа состоялось открытие футбольного сезона в Суонси, и народ валом валил на стадион, чтобы поглядеть, как хозяева поля разделают под орех «Ковентри». К счастью, «Суонси» выиграл 2:1, и публика осталась очень довольна. Среди зрителей западной трибуны только один рыжеволосый болельщик был весьма умерен в проявлении своих эмоций. Он обитал в загаженной комнатушке на Винсент стрит, что неподалеку от футбольного стадиона, и хозяйка была уверена, что сдает жилье Полу Барлоу из Ньюкасла. Днем он ходил по городским типографиям, время от времени бросая нервный взгляд через плечо, будто предполагал, что за ним кто-то следит. К сожалению, найти работу ему так и не удалось. Не знает он, что ли, этот Барлоу, что безработица всю Великобританию схватила за горло своей потной рукой? В конце концов, подсчитав наличные, Барлоу подумал: я еще не достиг дна, падение продолжается.

Семнадцатого сентября впечатляющая толпа собралась в порту Портсмута, чтобы приветствовать приход авианосца «Inwincible», доставившего на родину последнюю группу воинов с Фолклендской войны. Среди них был и отважный вертолетчик принц Альберт. На берегу героев встречали и поздравляли Королева Елизавета и принц Филип. Меньше других кричал и размахивал руками человек, называвшийся Полом Барлоу. Он пришел на встречу авианосца за неимением более интересных занятий. Вид у него был не слишком элегантный. Несколько дней спустя на Эрандел стрит (где жил Барлоу) прошел слух, что по домам ходят двое сотрудников ДУР'а и задают вопросы о связи с каким-то делом о контрабанде. Когда слухи в одной из пивных достигли ушей Барлоу, он собрал свои пожитки и без промедления покинул город.

Двадцать седьмого ноября «Ливерпуль» играл дома с «Тоттэнхемом» на «Арнфильд Роуд». Блистательный Кенни Далглиш забил два гола, «Ливерпуль» выиграл 3:0, обеспечив себе лидерство в турнирной таблице. Пол Барлоу, к сожалению, не видел этой игры. Он сменил имя на Стэна Хигтинса и работал сверхурочно в маленькой типографии неподалеку от реки Мерси. Три недели спустя владелец вызвал полицию. Он утверждал, что новый печатник сообщил ему неверные сведения по поводу налогов и страховки. Возможно, его утверждения были обоснованны, но когда полиция решила переговорить с Хигтинсом, тот точно сквозь землю провалился.

Двенадцатого января…

Примечания

1

Только посмотрите на себя в зеркало, сэр! (англ.)

2

«Сколь» от норвежского «skal», традиционный заздравный тост.

3

См. Uke-Adressa № 52, 1980(прим. автора).

4

Хочу отдать тебе все мое сердце, отдать все, чем владею, только бы не потерять тебя (англ.).

5

Ленсман — полицейский чин.

6

Wilkes og Gleditsch Intelligence Installations in Norway, Their Number, Location, function and Legality/ Pno 1979 Wilkes og Gleditsch Onkel Sams kaniner, teknisk ettenetmng l Norge Pax forlag 1981 (Прим. автора).

7

Речь идет об Альфреде Абеле. «Предатель», изд-во «Каппелен», 1979.

8

ФОС — комитет безопасности главного командования вооруженных сил.

9

Чудесном отшельничестве (англ.).

10

Весьма благодарен вам, сэр! (англ.).

11

Санитар (норвежск.).

12

Великолепно (англ.).

13

Эту небольшую квартирку (англ.).

14

Остановите его (англ.).

15

Вы его видели? (англ.)

16

Да, он побежал туда (англ.).

17

Эттли, Клемент Ричард (1883–1967) — премьер-министр Великобритании в 1945–1951 годах.

18

Rattlebone — «гремящие кости» (англ.).

19

Кто здесь? (норв.)

20

Божественный огонь (англ.).

21

Твое здоровье! (норв.)

22

«Сегодня вечером я отдам тебе все свое сердце без остатка, отдам все, чем владею. Я не хочу тебя терять..» (англ.).

23

«Сегодня вечером ты скажешь, что ты хочешь от меня… Я тебя не подведу». (англ.).

24

Словарь общеупотребительных слов и выражений английского языка.

25

GB — Greit Britain — Великобритания.

26

operate — работать, действовать, branch — отрасль, область, team — команда (англ.).

27

Билетная касса (англ.).

Content

Скаген Ф. Виктор! Виктор! Свободное падение

Ф. Скаген Виктор! Виктор!

Когда Мортен Мартенс

Человек, пришедший с холода

Человек в твидовом пиджаке

Девочка шла

Верный своим привычкам

Но были и такие,

Мальчишкой Мартенс рисовал

Самолет АЭРОФЛОТА,

Экспедиция на Гималаи

Осталось три дня!

Когда Робинзон Крузо

С веранды отеля

Выдержки из дневника

Никто из рядовых участников

Несколько минут назад

Дуло пистолета

Окончание истории

Ф. Скаген Свободное падение

Деньги — не проблема,

Хозяин чемодана

Не всегда

Норвежец в Лондоне

Он начал собирать вещи

Днем позже

Никто в деревне

Туристы,

Жители поселка,

Письмо от отца

Тем же субботним вечером

Мэрион Сиджвик

Скотленд-Ярд

Примечания