Альберто Васкес-Фигероа

Океан-3. Марадентро

Джимми Эйнджел, Эл Вильямс, МакКрэкен, Дик Карри, Густаво Генри и Хайме Хадсон «Варавва» существовали в действительности; кое-кто из них еще жив или, по крайней мере, был жив в то время, к которому относятся описанные события.

Альберто Васкес-Фигероа

Правый берег был высокий, неприветливый, покрытый густой растительностью. Здесь царил зеленый цвет всех оттенков и переливов, какие только могла выдумать природа. Лишь иногда господство одного цвета нарушали яркие пятна огромных разноцветных орхидей. Время от времени высокие деревья расступались, и через образовавшийся просвет открывался вид на черневшие вдали каменные громады, казавшиеся исполинскими замками, с зубцов которых низвергались мощные струи воды, похожие на красивые белые конские хвосты.

Зато левый берег был просто тишь да гладь: ни тебе возвышенностей, ни оврагов, лишь там да сям небольшие рощицы сейб[1], каоб[2], парагуатанов[3] и королевских пальм. А все потому, что Ориноко, бескрайняя, темная и многоводная Ориноко, отделяла – почти с математической точностью – дикие горы и многострадальные каменные нагромождения Гвианского щита[4] от плавной, бескрайней и усыпляющей монотонности венесуэльских равнин.

Река, словно затягиваемый пояс, стремилась очертить круг, ограждая плоскогорья от равнин. Поэтому, плывя посередине полноводного потока, можно было сказать, что левый борт судна относится к миру лошадей и коров, а правый – ягуаров и обезьян: ну где еще на планете какие-нибудь несколько сотен метров воды служат четкой границей между такими несхожими мирами?

Сельва и гребни гор – с одной стороны, бескрайние пастбища – с другой, а впереди – глубокий и грязный поток, проворно рассекаемый носом лодки, благодаря шумному и мощному мотору, с силой толкавшему широкую и перегруженную куриару.

Весь ее экипаж составлял рослый, худощавый мужчина с загорелым лицом, на котором выделялись необычайно светлые прозрачно-голубые глаза. Казалось, он дремал, надвинув шляпу на лоб, а на самом деле – цеплялся взглядом за любую деталь. Как-никак «мусью»[5] Золтан Каррас провел в здешних краях большую часть жизни, и ему по опыту было известно, что при всем своем кажущемся спокойствии Ориноко – река коварная и может играючи перевернуть лодку, как раз когда ты уверен, что беспокоиться не о чем.

Опасность заключалась не в стремнинах в верхних слоях воды: опытный лодочник знал, как их избежать, – и не в запутанной сети ведущих в никуда проток огромной дельты, населенной кайманами, анакондами и пираньями. Самую серьезную и грозную опасность великой реки представляли собой предательские подводные камни, притаившиеся почти у самой поверхности: корпуса судов разбивались о них, точно яичная скорлупа. А то вдруг непонятно откуда возникало течение: не успеешь опомниться – а оно уже подхватило судно и потащило за собой, чтобы со всей силы швырнуть на толстые деревья или на крутой правый берег.

Гвианские реки уже трижды оставляли венгра ни с чем, когда, мокрый с головы до ног, он яростным взглядом провожал свое имущество, уходящее на илистое дно или в брюхо кайманам. И, хотя ему было не привыкать начинать все с нуля, он чувствовал, что силы у него уже не те, чтобы пережить новое крушение. Вот поэтому он старался ничего не упустить, чтобы вовремя угадать намерение переменчивой Ориноко.

– Шалишь, не возьмешь, старушка! – приговаривал он с улыбкой, опуская руку в воду; вокруг нее тут же образовался небольшой бурун. – Я не позволю тебе снова сыграть со мной одну из твоих дурацких шуточек.

Там, впереди, километрах в трех, уже показался самый скверный аттракцион Ориноко, самый страшный, поглотивший за всю свою историю не счесть сколько людей и лодок: проход между двумя островками, напоминавшими спящих игуан, узкий и коварный канал, который во время паводка превращался в настоящий кошмар для тех, кто отваживался отправиться вниз по течению.

«Пожиратель куриар» – так называли его в этих краях. Не секрет, что обитатели прибрежной деревеньки, расположенной на следующем повороте, пробавлялись в основном тем, что давала им река, которая выносила к их лачугам остатки бесчисленных кораблекрушений. Уверяли даже, будто излюбленным развлечением местных жителей было заключать пари: пройдет или потонет? – относительно любого судна, появлявшегося выше по течению.

– Придется вам подождать! – проговорил венгр. – Если желаете поспорить по поводу моей шкуры, погодите, пока я набью утробу и передохну.

Он обвел взглядом левый берег, заметил группу сейб, которые росли на берегу крохотной бухты, и, решив, что это отличное сестеадеро[6], медленно развернул куриару влево, описав широкую дугу, чтобы подойти к нему против течения и причалить носом.

Соскочил на землю, крепко-накрепко привязал цепь к ближайшей сейбе, затем, бросив последний взгляд на островки: отсюда они совсем не напоминали спящих игуан, – подхватил свое короткое ружье и, чутко прислушиваясь, крадучись исчез в леске.

Вскоре он вновь появился на берегу, неся за хвост маримонду[7]. Он одним взмахом отсек ей голову, потому что, проведя столько лет в сельве, так и не приучился жарить обезьяну вместе с головой. А все дело в том, что всякий раз ему начинало казаться, будто он собирается съесть своего кузена Александра: у того взорвалась в руках канистра с бензином; вид у бедняги и выражение лица были точно такими же, как у запеченной обезьяны.

Полвека уже прошло, а эта картина все еще стояла у него перед глазами, а в ушах звучали крики несчастного мальчишки, рыдания его матери и рев боли и отчаяния, с которым отец бросился к живому факелу в тщетной попытке вырвать единственного сына из лап самой жуткой из смертей.

Начиная с того далекого утра в конце первого лета нового века, ему довелось повидать немало смертей и не поддающихся описанию страданий. Но даже гибель товарищей, разорванных снарядом в траншее, или живые мощи, смахивающие на привидения, которые представали перед ним в концентрационных лагерях, не потрясли его до такой степени, как эта жуткая сцена, на которой словно оборвалось счастливое детство.

Он тяжело вздохнул и стал мурлыкать под нос мотив старой песенки – словно лишь так можно отогнать от себя печальные воспоминания, – и только хотел положить на угли несколько бананов на гарнир к обезьяне, как, подняв голову, увидел выше по течению необычное судно с высокими бортами, плывущее прямо посередине реки.

Ни разу, насколько он помнил, ему не приходилось видеть ничего подобного: вроде как парусник, только без мачты, а киль, судя по всему, сидит так глубоко, что его просто чудом не разворотило подводным камнем или топляком.

– По-моему, сегодня кайманам будет чем поживиться, – сказал он сам себе. – Дурень разобьется о скалу, или не зваться мне Золтаном.

Когда до того места, где он находился, оставалось около пятисот метров, корабль начал разгоняться, и это повергло венгра в еще большее изумление.

– Умерь прыть, не то расшибешься! – воскликнул он, словно неведомый кормчий мог его услышать. – На таких парах тебе вовремя не увернуться даже с двумя моторами.

Неожиданно в голове у него мелькнула абсурдная мысль, и, вскочив с места, он пошарил в куриаре и достал старый бинокль, с помощью которого сумел разглядеть, что шалое судно, которое быстро приближалось, вовсе не было оснащено мотором. Ни двигателем, ни парусами – вообще ничем, с помощью чего можно было бы им управлять. Разве что штурвалом, который сжимал в руках богатырского вида парень: грудь колесом да черные как смоль кудри, – он вперил взгляд в мутные воды, расступающиеся перед носом корабля.

– Надеюсь, ты умеешь плавать! – воскликнул венгр и почти тут же замахал руками, желая привлечь внимание парня и предупредить о подстерегающей опасности, но тот лишь дружески помахал в ответ, что разозлило венгра.

– Вот лопух! Дело пахнет керосином, а он мне ручкой машет.

Венгр уже хотел было плюнуть: мол, туда ему, дураку, и дорога, – как тут на палубе появились еще три человеческие фигуры, и он с ужасом увидел, что две из них – женщины, которые в ответ на его знаки тоже дружески помахали рукой.

– Безумцы! – вырвалось у него. – Какие-то сумасшедшие – не ведают, что творят.

Он вернулся к огню, заметив, что маримонда начинает подгорать, перевернул ее и, не удержавшись, снова схватил бинокль и навел на женщин, которые, в свою очередь, смотрели в его сторону.

У одной из них было спокойное и красивое лицо, хотя выглядела она усталой и печальной. Другая – очень юная, высокая, с величественной осанкой – показалась ему просто сказочно красивой, он даже решил, что это какой-то оптический обман: все-таки линзам уже много лет – или же у него разыгралось воображение.

«Мараденто»!

Название корабля было начертано на корме огромными буквами. Чувствовалось, что кто-то вывел их с любовью: видно, для кого-то это название и этот корабль имели особое значение.

«Европейцы, – заметил он про себя. – Не похожи на креолов, да и парусник не такой, как карибские. – Венгр снял с огня обезьяну и приготовился отрезать ей ногу. – Но какого черта делают европейцы на этой реке, да еще на такой посудине? Откуда они пожаловали и куда, по их мнению, направляются?»

Золтан удивился, осознав, что, сам того не заметив, влез в это дело, подхватил свой еще дымящийся обед, отвязал цепь и, поднатужившись, столкнул в воду тяжелую куриару.

Он прыгнул в лодку, дал течению возможность протащить ее несколько метров, запустил мотор, который завелся с первой же попытки, и крутанул ручку газа до упора. Нос лодки задрался над водой, словно поднявшийся на дыбы конь, и она яростно ринулась вслед за удаляющимся судном.

Спустя несколько минут ему удалось догнать корабль, и, подойдя вплотную, он выключил двигатель, чтобы его слова были услышаны, пока они будут плыть борт о борт.

– Ты знаком с проходом? – первым делом спросил венгр.

– Каким проходом?

Венгр показал вперед:

– Вон с тем, между островами. Этот самый опасный на Ориноко. Вам на вашем корабле его ни за что не пройти. Разобьетесь о скалы.

– А вы собираетесь его пройти?

– Я это уже не раз проделывал, но ведь у меня мотор, если что, он выручит. А эта махина не успеет увернуться.

– Понятно.

Оба молодых человека – богатырь за штурвалом и другой, судя по всему, его брат, который был выше ростом и более тонкой кости, – задумчиво посмотрели на острова, надвигавшиеся на них, будто грозные чудовища, готовые проглотить корабль. Второй, похоже, принял решение.

– А вы не могли бы плыть впереди и показывать нам дорогу? – спросил он.

– Без проблем, – ответил венгр. – Однако повторяю: корабль с этим не справится. У вас нет возможности лавировать.

– У нас просто нет другого выхода. Еще опаснее пытаться выбраться из середины потока. Какова глубина прохода?

Венгр посмотрел в бинокль и прикинул:

– Сейчас где-то метров двадцать – двадцать пять. Хотите, я заберу женщин?

– Мы останемся, – твердо сказала старшая, и его вновь поразила ее спокойная красота, черты которой можно было проследить во внешности остальных – вероятно, ее детей.

– Как хотите, сеньора, – согласился он. – Но я думаю, что вы напрасно подвергаете себя риску. – Он поприветствовал ее, слегка приподняв замызганную шляпу. – В любом случае я буду ждать вас на выходе из канала. – Он сделал короткую паузу. – Если потерпите крушение, не пытайтесь плыть к берегу. Оставайтесь посередине течения и ждите, я вас подберу. Удачи!

– Спасибо!

Венгр вновь завел мотор, поддал газу, и нос лодки опять задрался: казалось, она прыгнула вперед.

Начиная с этой минуты, он только раз обернулся, чтобы взглянуть на корабль, потому что все внимание ему пришлось сосредоточить на русле реки. Она начала шуметь громче по мере того, как ее воды сжимались, устремляясь вперед – с каждым разом быстрее и опаснее – по узкому и коварному проходу.

Он уперся ногами в днище лодки, с силой вцепился в борт левой рукой и сбавил обороты, отдаваясь воле течения, но не забывая следить за тем, чтобы мотор не заглох в самую неподходящую минуту.

Пот ручьем лил со лба, но сейчас ему было не до этого. Умело балансируя, чтобы удержать в равновесии неустойчивую посудину из древесины чонты[8], он в нужный момент, за несколько секунд до того, как встречное течение должно было ударить в левый борт, завел мотор на полную мощь и развернул ее на девяносто градусов вправо, в результате чего удар угодил в корму, вытолкнув лодку – практически в воздух – из опасного прохода между островами.

Когда опасность миновала, он описал широкий круг и стал ждать, носом к течению, наблюдая, как «Марадентро» в свою очередь устремляется в проход, набирает скорость, становясь игрушкой водных потоков, а те вот-вот потащат его к левому острову, чтобы разбить или перевернуть, как только мощное встречное течение ударит в корпус корабля.

Но тут, когда до критической точки оставалось каких-нибудь пятьдесят метров, он увидел, как женщины сбросили с обоих бортов увесистые камни, привязанные к толстым веревкам, и те сразу ушли на дно, замедлив на какие-то секунды движение корабля. Уключины, над которыми проходили канаты, задымились, рулевой крикнул: «Отдать левый!», а сам крутанул колесо штурвала, и тяжелое судно, сдерживая ход лишь за счет носовой части правого борта, развернулось почти под прямым углом – в том же месте, что и куриара, – подставив встречному течению корму, и его вытолкнуло в спокойные воды; при этом второй конец тоже был сброшен в воду.

– Черт! – от удивления воскликнул венгр. – Просто глазам своим не верю!

– Я так ничего и не понял. – Это как с лошадью, если взять и потянуть за один из поводьев. Она и повернет в ту сторону. Да вдобавок руль в три раза больше, чем обычно. Он, конечно, страшно тяжелый, зато сообщает судну большую маневренность.

– Ловко придумано.

– Если бы не это, мы нипочем не сумели бы обойти мели.

Они впятером расположились на борту «Марадентро», стоявшем на якоре в тихой заводи милях в четырех ниже прохода, собираясь разделить обезьяну, приготовленную венгром.

– Откуда вы?

– Из льянос[9]. Там мы и построили корабль.

– Этот корабль не годится для плавания по здешним рекам.

– Дело в том, что мы плывем к морю. Скоро поставим мачты и паруса, – сказал Асдрубаль, младший из братьев, рулевой, которому, казалось, ничего не стоило взвалить на плечи и корову, а его мать Аурелия, закончившая раскладывать на столе приборы, добавила:

– Мы рыбаки с Канарских островов и хотим вернуться в море.

– А что делали рыбаки в льянос?

– Это долгая история. – Улыбка женщины, хоть и была печальной, все еще не утратила своей прелести. – Нам пришлось эмигрировать, потом погиб мой муж, и мы устроились в Каракасе, но не прижились, и нас каким-то ветром занесло в льянос. – Она села и погладила отполированное дерево борта. – Но теперь у нас есть корабль, и все опять будет как прежде. – Она взглянула ему в глаза: – А вы откуда?

– Я венгр.

– Венгр? – удивилась она. – Вас тоже забросило далековато от дома. Чем занимаетесь?

Он пожал плечами:

– Чем придется. Бывает, ищу золото. Бывает, алмазы. Иногда живу среди индейцев, а порой – чаще всего – мотаюсь туда-сюда и ничего не делаю.

– Вы искатель приключений? – спросила Айза, та самая красавица, которая вблизи показалась ему еще неотразимее, чем когда он разглядывал ее, стоя на берегу. Она подала поднос с уже разрезанной на куски обезьяной, украшенной картофелем и помидорами.

– Ну, это как посмотреть, – сказал венгр с улыбкой. – Зависит от того, кого называть искателем приключений. Я лишь хочу жить так, чтобы мне не надо было торчать по восемь часов в конторе, терпеть над собой начальство и спать в улье. – Он помолчал. – Если из-за этого я порой попадаю в передряги, вряд ли можно считать меня искателем приключений.

– А сейчас куда вы направляетесь?

– На «тарарам».

– «Тарарам»?

– В Трупиале, на берегу Куруту, притоке Парагуа, рванула «бомба».

– Бомба? – удивилась Аурелия. – Кто ее заложил?

– Никто, сеньора. Никто. Это так говорят: рванула «бомба», – когда открывают россыпь алмазов. Туда со всех сторон стекается народ, и начинается то, что называется «тарарам». Я был в Каракасе, когда об этом услышал, собрал шмотки и бросился к реке. Похоже, еще можно словить удачу, разжиться деньжатами, чтобы продержаться пару лет. Надо только добраться туда раньше самолетов.

– Разве пирога может опередить самолет?

– Дело в том, что самолетам еще негде приземлиться, и они не смогут это сделать, пока не наберется достаточное число старателей и каждый не оформит свой участок. Тогда они договариваются между собой и за пару дней расчищают площадку для самолетов, чтобы те снабжали их продовольствием и увозили алмазы. Однако после этого понаедут люди из города, а когда эта «чума» нагрянет на «бомбу» – хана, пиши пропало. Старатели – народ суровый, но они уважают того, с кем вкалывают бок о бок. Любители же – это напасть: им ничего не стоит обобрать мать-старушку и вспороть брюхо отцу, чтобы проверить, не проглотил ли он «камушек».

– И что же, любой, кто захочет, может заняться поиском алмазов? – поинтересовался Себастьян, старший брат. – Нет такого закона, который это запрещает?

«Мусью» Золтан Каррас ответил не сразу, сосредоточенно пытаясь выдрать зубами кусок мяса из обезьяньей ноги, а потом этой самой ногой ткнул в сторону сельвы на другом берегу реки:

– На той стороне не существует закона, способного что-либо запретить. Не считая небольших участков, отданных в концессию трем-четырем добывающим компаниям, остальная Гвиана, от Ориноко до границы с Бразилией, считается «территорией свободного пользования». Что нашел – то твое, даже не нужно платить налогов. – Он вырвал зубами очередной кусок и уверенно добавил: – Вот такие дела!

– А что, кто-нибудь разбогател, занимаясь поисками алмазов?

– Смотря что считать богатством, – тут же ответил венгр. – У меня есть друг, которого все зовут Варавва, который нашел на старом прииске «Эль-Полако» камень в сто пятьдесят пять карат, знаменитый «Освободитель Венесуэлы». Впрочем, это длинная история, – добавил он. – Мне хотелось бы кое-что узнать до того, как вас покинуть. Как получилось, что корабль, построенный в льянос, называется «Марадентро»? Одно с другим как-то не вяжется.

– «Вглубь моря» – наше семейное прозвище.

– Понятно. – Золтан Каррас, судя по всему, покончил со скудной трапезой и рывком поднялся на ноги. Он был высокий, худой и нескладный, хотя чувствовалось, что сильный и мускулистый. На правой щеке у него красовался длинный шрам, который придавал еще больше своеобразия его облику. – Мне пора, – сказал он. – Путь неблизкий, а я хотел бы поставить палатку в устье Кауры сегодня вечером. – Он крепко пожал руку каждому. – Удачи! – сказал он в заключение. – Там, дальше, вам следует опасаться только мелей этого берега. – Он приветливо улыбнулся. – Хотя после того, что я увидел, думаю, что проблем у вас не будет.

Он перебрался в свою лодку и, напоследок взмахнув рукой, запустил мотор и через несколько минут скрылся за речным поворотом.

Аурелия, Айза, Асдрубаль и Себастьян Пердомо Марадентро провожали его взглядом, пока он не исчез, и тогда Асдрубаль нарушил молчание, выразив общее мнение:

– Симпатичный дядька.

– И вдобавок искатель приключений, хоть и не желает в этом признаться.

– Неужели это правда, что любой может разбогатеть на добыче алмазов?

Мать с упреком посмотрела на Себастьяна: это он задал вопрос, напустив на себя равнодушный вид.

– Оставим эту тему, – сказала Аурелия. – Я не желаю слышать ни о золоте, ни об алмазах. Ориноко – всего лишь река, которая несет нас к морю, и я ни за что на свете не собираюсь сходить на берег.

– Не знаю, зачем ты мне это говоришь, – запротестовал сын. – Я только высказал мысль вслух.

– Знаю я твои высказывания, – отрезала мать. – И мне знаком этот блеск в твоих глазах, стоило тебе услышать, что где-то можно найти алмазы. Как только поедим, я хочу, чтобы мы отправились в путь, и не собираюсь останавливаться, пока не доберемся до моря.

– Прежде чем выйти в море, надо оснастить судно, поставить мачты, найти паруса и обзавестись мотором.

– Пока можно обойтись и без мотора, – заметила она. – Твой дед и твой отец тридцать лет проплавали под парусом. Хотелось бы надеяться, что моя кровь не испортила мореходные способности Марадентро.

Все трое подняли головы и посмотрели на нее. Казалось, что, как только Аурелия Пердомо почувствовала под ногами палубу голета, она вновь обрела уверенность в себе и превратилась в отважную и решительную женщину, какой была до гибели мужа. В Венесуэле, а точнее, в незнакомой враждебной обстановке льянос она как-то сразу сникла, но сейчас, вероятно из-за близости моря или из-за того, что корабль давал ей ощущение вновь обретенного дома, из которого ее никто не может выгнать, к ней вернулась привычка всем заправлять.

И все-таки Себастьян рискнул высказать свое мнение:

– Если этот человек в его возрасте имеет силы, чтобы искать алмазы, не знаю, почему бы и нам с Асдрубалем не попытаться.

– «Этот человек» примерно того же возраста, что и ваш отец, – заметила Аурелия. – И хочу тебе напомнить, что он мог одной рукой отшлепать вас обоих. – Она улыбнулась. – И потом, венгр знаком с ремеслом старателя, тогда как никто из вас не отличит алмаз от стекляшки. Или ты думаешь, что стоит только появиться и сказать: «А вот и я!» – и они сами попрыгают тебе в руки?

– Нет. Я понимаю, что это не так просто.

– А тогда «знай, сверчок, свой шесток». Ваше дело – ловить рыбу. Тут вы мастера, вот и должны этим заниматься. – Она повернулась к дочери. – Ты все собрала? – спросила она и, когда та молча кивнула, несколько раз хлопнула в ладоши, призывая сыновей к действию. – Все, поехали! – сказала она. – Нас ждет море.

Асдрубаль вернулся к штурвалу, Себастьян отдал швартовы и оттолкнулся шестом, и вскоре они опять плыли по реке, глядя, как на левом берегу пасется скот, а на правом – украшают деревья тысячи попугаев, красных ара, цапли и ибисы, крики которых перекрывают шум воды.

Однако, как только Себастьян заметил, что мать задремала под навесом, он бесшумно приблизился к брату, который продолжал внимательно следить за тем, чтобы судно двигалось посередине реки, и очень тихо спросил:

– Ты веришь, что в Гвиане вот так запросто можно найти алмазы?

– Судя по всему, этот человек говорил серьезно, но мать права. Что мы смыслим в алмазах? Ты себе представляешь, как их добывают?

– Нет.

– Ну, тогда это все равно что дать старателю корабль и сказать: «Давай плыви!» Он даже окуня не поймает.

– Никто не рождается мастером на все руки.

– Ладно, согласен. Но ты только погляди на эти дебри! Прямо непреодолимая стена. Здесь выжить и то проблема. А если еще искать алмазы, то вообще труба.

– Другие же ищут.

– Другие! Я бы и сам, может быть, попытался, будь я один, как этот венгр… – Он кивнул в сторону матери: – Но куда денешь женщин?

– Мы могли бы оставить их в каком-нибудь тихом месте.

– Тихом? – удивился Асдрубаль, невольно повышая голос. – Неужели ты думаешь, что существует такое место, где можно оставить Айзу и чтобы при этом через три дня все мужчины в округе не горели бы желанием ее изнасиловать, умыкнуть или жениться? Вспомни, что произошло в Каракасе, в льянос, – везде, где бы мы ни оказались.

По-видимому, напоминания о том, насколько осложняла им жизнь красота сестры, оказалось достаточно, чтобы убедить Себастьяна в бесполезности дальнейшего обсуждения темы алмазов. Ничего не поделаешь, таково их предназначение – вечно быть защитниками и телохранителями необыкновенной и поразительной девушки, которая «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых».

– Забудь об этом!

– Уже забыл.

– Как бы то ни было, где-то ведь придется заняться оснасткой судна. Надо подобрать мачты, скроить и сшить паруса и поставить такелаж. На это потребуется время. – Он выразительно помолчал. – И деньги.

Асдрубаль направил на него долгий задумчивый взгляд, а затем тряхнул головой, словно осознав, что его пытаются ввести в соблазн.

– Послушай! – сказал он. – Ты же знаешь, что я желаю только одного: вернуться в море, потому что там я чувствую себя как рыба в воде. Но ведь я уже говорил тебе, что ты старший брат, а значит, тебе и принимать решение. Если ты считаешь, что нам следует отправиться на поиски алмазов, мы отправимся, только не ходи вокруг да около.

– Ладно! Забудь!

– Забыл уже во второй раз. Осталось только забыть тебе.

Себастьян собирался сказать что-то еще, но осекся: на палубе появилась сестра. Она поднялась из носовой каюты и, на секунду задержавшись, чтобы поправить навес, защищавший мать от беспощадного гвианского полуденного солнца, перешла на корму, затем, опершись о борт, стала смотреть на высокие деревья и поразительные каменные громады, темневшие на горизонте.

– Конан Дойл расположил на одном из таких плато свой «Затерянный мир», – сказала она. – Помните ту огромную книгу в коричневой обложке и с рисунками диплодоков? – Она обернулась и посмотрела на братьев: похоже, они поняли, о какой книге идет речь, – и добавила: – Он утверждал, будто на этих вершинах выжили доисторические животные, оказавшиеся оторванными от остального мира в течение миллионов лет. Это возможно?

– Кто знает! – откликнулся Себастьян. – Хотя если какие-то доисторические животные и выжили, то не диплодоки, а скорее ящерицы.

– А хотя бы и так, – сказала Айза. – Это же так здорово: знать, что они там, напротив нас, и если бы мы сумели вскарабкаться по этим скалам, то могли бы их увидеть.

– Меня бы вполне устроило, если бы мы увидели алмазы.

– Опять ты за свое!

Айза повернулась, прислонилась к борту и окинула братьев взглядом, сначала одного, потом другого. Ей и без вопросов было ясно, какие мысли вертятся у них в голове, словно она присутствовала при разговоре, который они вели несколько минут назад.

Наконец она поинтересовалась у старшего брата:

– Тебе хотелось бы попытаться? – Его молчание говорило само за себя, и она добавила: – Кто тебе мешает? Мама? Я? Или Асдрубаль, которому не терпится добраться до моря? – Она снова повернулась лицом к сельве и продолжила, не глядя на них: – Море останется там, где всегда, мама, в конце концов, согласится, а что до меня, то я просто терпеть не могу быть обузой. Если тебе надоело вечно быть полуголодным рыбаком и ты веришь, что можешь разбогатеть, занимаясь поисками алмазов, дерзай.

– Мы семья и при любых обстоятельствах всегда держались вместе, – твердо сказал Себастьян. – Речь не о том, что было бы лучше для меня, а о том, что лучше для всех нас.

– Вот и решай.

– Только не в данном случае. Это было бы несправедливо. Асдрубаль желает вернуться на море, мама хочет остаться на корабле, это ее дом, а ты здесь чувствуешь себя в безопасности. Что такое по сравнению со всем этим призрачная надежда найти алмазы в здешней сельве? Нет! – уверенно добавил он. – Мама права насчет сверчка и шестка.

– А если сверчку больше неохота сидеть на шестке? – Она вновь посмотрела на братьев. – Мы, Пердомо, всегда довольствовались ловлей рыбы. Единственное, чем мы можем гордиться, – это нашей честностью и прозвищем Марадентро. Не много же, если учесть, что мы трудились в поте лица на протяжении десяти поколений!

Воцарилось молчание. Их внимание привлекла к себе длинная куриара, в которой сидели двое туземцев. Те мерно гребли, направляясь вверх по реке, и остановились, чтобы поглазеть на высокое диковинное судно, невиданное в здешних краях. Наконец Асдрубаль, который лишь слушал разговор брата и сестры, не отрывая взгляда от русла реки, заметил:

– Есть кое-что еще.

Они повернулись к нему:

– Что?

– Без понятия, просто я чувствую, что тебе что-то известно. В чем дело? Тебе явился какой-нибудь мертвец и поведал что-то такое, о чем другим знать не положено?

– Они ко мне уже давно не приходят.

– А что же тогда? С чего это вдруг тебе захотелось перемен? Я всегда считал, что твое единственное желание – вернуться на Лансароте и чтобы все было как раньше.

– Ничего уже не будет как раньше. Слишком много всего произошло. Если мы уже не те, как можно хотеть, чтобы другие оставались прежними? Просто мы сейчас проплываем мимо одного из тех фантастических миров, о которых мечтали в детстве, и, возможно, однажды пожалеем о том, что не сумели заглянуть туда хотя бы краешком глаза. – Она протянула руку и ласково коснулась руки старшего брата. – И мне больно думать, что всю оставшуюся жизнь вы будете считать, что это случилось из-за меня.

– Ты же знаешь, что мы никогда не стали бы тебя винить.

– Вы, может, и нет, а я – да. Я бы упрекала себя в том, что, как всегда, явилась обузой. – Она улыбнулась, и ее улыбка словно озарила все вокруг. – Папа говорил, что надо раскаиваться не в том, что мы совершили, а в том, что нам не хватило смелости совершить.

Ночи на Ориноко казались не похожими ни на какие другие ночи на планете, потому что на одном берегу лишь изредка раздавались мычание коровы, ржание лошади или крики одинокой яакабо́[10], в то время как на другом ни на минуту не смолкал гвалт сотни тысяч обитателей лесной чащи. Можно было подумать, что они установили очередность: кому когда просыпаться и постоянно будоражить окружающих, чтобы таким способом поддерживать это вечное бурление жизни – нормальное состояние гвианских джунглей.

Время от времени небо бороздила какая-нибудь темная туча, обрушивая на землю ливень за ливнем, словно представляла собой не явление атмосферы, а гигантскую губку, и какой-нибудь бог-шутник, развлекаясь, обмакивал ее в реку, а затем выжимал над обитателями берегов, с удовольствием слушая вопли возмущения или недовольные восклицания.

Потом выплывал полумесяц, и начинали сверкать капли, скатываясь по листьям и цветам. Он отражался в глади реки, которая, расширяясь, успокаивалась, будто обретя возможность передохнуть после долгого и бурного бега среди островков, каньонов и стремнин.

Легкий юго-западный ветерок удерживал москитов на водоемах равнины и освежал воздух после стоявшей целый день влажной, назойливой и удушающей жары. Вот почему ночью Айза усаживалась на носу корабля и размышляла обо всем случившемся в предыдущие дни, а главное – о близкой сельве, которая ее завораживала и одновременно вызывала инстинктивное неприятие.

Хотя никто не говорил ей об этом и в последнее время никто из покойников не приходил побеседовать с ней о прошлом – или о будущем, – Айза «знала» (благодаря особому чутью, которым всегда отличалась), что ее жизнь каким-то образом связана с диким краем, проплывающим рядом с кораблем. Густые гвианские дебри и особенно высокие плато с их причудливыми очертаниями притягивали ее, словно гигантский магнит, и, как она ни сопротивлялась, что-то подсказывало ей, что это заранее проигранная битва.

Появление человека на куриаре она восприняла как предвестие: их долгое плавание к морю должно прерваться. Недаром его черты с самого начала показались ей знакомыми, словно – хотя это невозможно – она видела его раньше или в его облике, в манере говорить и двигаться было что-то родственное.

Кого же он ей напоминал?

Она искала в памяти этот голос, эти черты и эту уверенность в себе – и не находила. Точно так же она пыталась понять, почему в какой-то момент, когда он взял стакан, у нее возникло ощущение, что она не первый раз видит перед собой эти длинные, сильные и мускулистые руки.

Позже, когда он исчез за поворотом реки, она испытала странное беспокойство, словно его скорый отъезд не был предусмотрен. Ей хотелось, чтобы он продолжил свой рассказ о том необычном и таинственном мире, который начинался именно здесь, где бехуко[11] и лианы свисали в воду, позволяя течению увлечь их за собой.

Искатель алмазов заставил понервничать мать и раздразнил любопытство братьев, но Айза была разочарована. Венгр обманул ее ожидания – вот уже несколько дней она томилась предчувствием: что-то вот-вот должно было случиться, – однако это «что-то» так и не определилось, исчезнув из их жизни почти так же быстро, как и появилось.

Почему он не остался и не рассказал им об алмазах что-нибудь еще? Почему не поведал им о племенах, которые живут в самой чаще леса, о диких зверях, о доисторических животных, которые, возможно, обитают на вершинах тепуев[12], видневшихся вдали, за кронами самых высоких деревьев?

Кто такой Варавва, нашедший самый крупный алмаз за всю историю Венесуэлы, и как он поступил с богатством, которым судьбе было угодно его одарить? Почему месторождение, где он обнаружил камень, было заброшено и почему прежние владельцы покинули прииск, когда алмаз в сто пятьдесят карат, считай, был у них в руках?

В детстве Айза любила сидеть во дворе за домом и слушать чудесные рассказы деда Езекиеля или воспоминания дона Хулиана ель-Гуанче, о невероятных морских приключениях и обожала романы Сальгари[13] и Жюля Верна. У нее в памяти еще свежи иллюстрации, с помощью которых художник, наделенный богатой фантазией, постарался передать еще более богатые фантазии Конан Дойла в его «Затерянном мире», той самой книге о черных загадочных плато, которые когда-то казались ей такими далекими, как Луна. А теперь она видела их воочию, не осознавая, что ведь это именно туда уносилось ее воображение, когда она спрашивала себя, неужели и правда на свете существуют такие места.

Мимолетная встреча с голубоглазым венгром вернула ее к мечтам детства, и она вдруг обнаружила, что те самые рисунки в книге ожили. Оказалось, что в чернеющих на горизонте горах и ущельях еще можно найти золото, алмазы и встретить дикарей-индейцев. А потом вдруг время их существования в реальности истекло, и им пришлось вернуться – как в сказках – на страницы книги, откуда они сошли.

Сколько же ему лет?

Трудно сказать, потому что его кожа, покрытая сеткой морщин, как-то не сочеталась с живым взглядом и искренней улыбкой, и, хотя ему наверняка уже перевалило за полвека, его легко было представить – словно героя книги – человеком без возраста, который таким родился, таким жил и таким останется, когда все, кто его знал, уже лет сто как будут лежать в могиле.

Она даже имени его не запомнила – только глаза, которые немало повидали: в их глубине хранилось великое множество горьких воспоминаний; и все же это его не сломило, словно сердце было настолько закалено, что никакое событие уже не могло его разбить.

– Странный человек, правда? Странный и обаятельный.

Мать выступила из темноты и, ласково погладив дочь по голове, села рядом, и они вместе стали смотреть, как луна с трудом пробивает себе дорогу сквозь густую массу облаков.

– Мне понравились его рассказы.

– А мне – нет. Их хорошо слушать за тысячи километров отсюда, а не здесь, когда у тебя трое детей, у которых в голове ветер. Себастьян ворочается в постели, не может глаз сомкнуть, а ты все глядишь на реку, на сельву и горы, как будто каждый блестящий листок представляется тебе алмазом размером с голубиное яйцо.

– Меня не интересуют алмазы.

– Знаю. Тебе они не нужны, но я-то помню, как ты засыпала меня вопросами о прочитанных книгах и приставала к деду, чтобы он рассказал тебе о чудесных приключениях, которые с ним никогда не происходили. – Она скептически прищелкнула языком. – Ты была готова проглотить его выдумки, лишь бы он никогда не прерывал своего рассказа.

– Ас тобой разве такого не было в детстве?

– Было, но не так, дочка. Не так. Дело в том, что вас, Марадентро, вместо здравого смысла наделили дополнительной порцией воображения. – Она вновь провела рукой по голове дочери. – Вот от этого все наши беды.

Айза промолчала, но затем повернулась к матери и взглянула ей прямо в глаза.

– Себастьян хочет попытаться, – сказала она.

– Что? Добыть алмазы? – Аурелия несколько раз кивнула. – Да. Знаю. Себастьян пошел в мою родню. Подозреваю, что мне следует смириться с тем, что он никогда не станет морским волком, но, с другой стороны, я не желаю, чтобы он превратился в бродягу-оборванца.

– Венгр не показался мне оборванцем.

– Потому что ты смотрела на него как на героя романа, а, между прочим, на нем были ветхая рубашка, заштопанные брюки, засаленная шляпа, а ноги – босы. Думаешь, какой-нибудь матери захочется, чтобы ее сын выглядел подобным образом?

– Себастьян не собирается здесь оставаться. Только попробовать.

– Все поначалу только пробуют: курить, пить, играть, потреблять наркотики… даже мужчина, за которого ты в итоге выходишь замуж. – Аурелия печально покачала головой. – Если он отправится на поиски алмазов и не найдет, то потеряет время. Но если вдруг найдет, то угробит свою жизнь, потому что ничем не будет интересоваться, желая только одного: вновь попытать счастья.

– Может, он всего лишь хочет заработать нам на двигатель.

– Я бы могла так думать, если бы знала, куда плыть. Но ведь нам некуда податься, и совершенно непонятно, что делать дальше, когда выйдем в море. – В ее голосе звучала глубокая печаль. – Грустно осознавать, что мы превратились в цыганское семейство, разве что не бродим по дорогам, а плаваем по рекам и морям.

– А мне нравится. Мы все время вместе; ни тебе мужчин, которые за тобой подглядывают, ни женщин, которые шушукаются за спиной. В Каракасе я уже начала думать, что схожу с ума. А ведь это так здорово – гулять по палубе, сидеть или двигаться, не опасаясь, что за тобой кто-то шпионит. – Она помолчала. – Кроме того, с тех пор, как мы сели на корабль, меня больше не навещают покойники.

– Думаешь, ты лишилась Дара?

– Рано еще об этом говорить, но раз мертвецы не приходят, это что-нибудь да значит.

– Тебе все еще хочется от него избавиться?

– От него не было никакого проку, одни сплошные потери, а когда мне действительно понадобилась помощь, он меня подвел. Сколько я себя помню, мне всегда хотелось превратиться в нормальную девушку.

Аурелия взяла дочь за руку и нежно погладила.

– Ты никогда не будешь нормальной, малышка, – заметила она. – По крайней мере, в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. – Она вздохнула. – Нехорошо, что это тебе говорит твоя собственная мать, но это так. Ты была особенной с того самого момента, как я тебя зачала. – Она перебрала пальцы дочери, словно проверяя, все ли на месте. – Я никогда об этом не рассказывала, чтобы окончательно тебя не расстраивать, но, может, лучше об этом знать. – Она улыбнулась, вспоминая. – В то лето мы на несколько дней отправились на Волчий остров, потому что твой отец собирался в долгое плавание ловить рыбу у берегов Мавритании, и накануне его отъезда, во время полнолуния, мы купались в лагуне. Был прилив, воды было по грудь, и там, на белом песке, в теплой и чистой воде, мы предались любви. – Тон ее голоса изменился, сделался более глубоким и взволнованным. – Мало того, миллионы рыбок заплыли в лагуну и окружили нас, выпрыгивая из воды, щекоча нам ноги и серебрясь в лунном свете. В этом было что-то нереальное, фантастическое и красивое, и я уже в тот момент была уверена, что забеременела и что у меня родится необычный ребенок.

– Вот это да!

– Тебе не стоит об этом жалеть, доченька! Не стоит. Какой бы тяжкой ношей тебе ни казалось быть непохожей на других, еще тяжелее быть такой, «как все». На свете полным-полно людей, которым тоскливо, оттого что их существование ничем не отличается от существования окружающих, и они многое отдали бы, чтобы хоть как-то выделиться.

– Есть много способов выделиться, мой же оказывается слишком горьким, потому что когда я знакомлюсь с человеком, то спрашиваю себя, чем это для него обернется.

– Ты же не намереваешься причинить ему вред! Ты никогда не спровоцировала ни одного мужчину, а если они теряют голову, то в том нет твоей вины. Представь, что какая-нибудь драгоценность чувствовала бы себя виноватой, потому что кому-то вздумалось ее украсть.

– Мама! – запротестовала дочь. – Что за сравнение! Мужчины питают слабость к девушкам и стремятся затащить понравившуюся в постель, это естественно. – Она несколько раз отрицательно покачала головой, словно ей стоило усилий с этим согласиться. – А вот что не естественно – так это то, что всякий, кто предпринимает такую попытку по отношению ко мне, плохо кончает.

– Ты преувеличиваешь. Половина парней Лансароте пытались, и, если не считать одного, который прибегнул к насилию, с остальными ничего не случилось. Рано или поздно появится мужчина, который тебе понравится и за которого ты выйдешь замуж. Все прочие – не твоя проблема.

– И когда же появится такой мужчина?

– Когда ты меньше всего будешь этого ждать. Я вот сидела на берегу и учила римское право, когда подняла голову и сказала себе: «Вот это здоровяк – парень, который вытаскивает лодку из воды!» – Она улыбнулась, словно посмеиваясь над собой. – Затем добавила: «Здоровяк, да какой высокий и какой красавчик». И, начиная с того момента, променяла римское право на кухню и, клянусь тебе, четверть века была самой счастливой женщиной на свете. С тобой будет то же самое.

По правому борту появилось широкое устье Кауры, благодаря которой уровень воды в Ориноко в этом месте сильно повышался. Они стали прикидывать, как лучше войти в ее поток – да так, чтобы при этом корабль резко не отбросило к противоположному берегу, и увидели венгра: он расположился в тени арагуанея[14] и, улыбаясь, махал им рукой, энергичными жестами показывая, чтобы они причаливали рядом с его куриарой.

– Что вы здесь делаете? – закричали они, не дожидаясь, когда он поднимется на борт. – Вы ведь очень спешили!

– Это же Венесуэла! – невозмутимо ответил венгр. – Вроде бы одна из наиболее важных нефтедобывающих стран в мире, а между тем на чертовой заправке – ни капли. Говорят, здесь, под Ориноко, располагается целое море нефти, но сегодня на ее берегах не найдешь бензина даже для зажигалки. Он будет завтра. – Он не сводил взгляда с Аурелии, и тон его голоса слегка изменился, когда он заметил: – Впрочем, неважно… Мне бы хотелось пригласить вас на ужин. Я убил пекари[15] и приготовил такое блюдо – пальчики оближешь, – весело сказал он. – Когда-то я был поваром.

– И сколько же профессий вы переменили?

Он снова рассмеялся:

– Слишком много! Но уверяю вас, как повар я был весьма недурен.

Поваром он действительно был очень даже неплохим, и ужин на речном берегу, накрытый под навесом рядом с костром, представлял собой настоящий банкет. Стало ясно, что «мусью» Золтан Каррас сумел приспособиться к жизни в сельве, научившись извлекать пользу из всего, что природа предоставила в его распоряжение.

– Кто-то в джунглях может умереть с голоду или отравиться, – сказал он. – Однако настоящий старатель знает, как выжить, не имея ничего, кроме ножа, и надеясь лишь на собственный опыт. А когда приходится выбирать, что нести на себе: провизию или лопату и суруки, – тот, кто выберет провизию, пропадет, потому что, когда наконец окажется на месторождении, работать без сурук все равно не сможет, а значит, его усилия пропадут даром.

– А что такое сурука? – поинтересовался Себастьян.

Венгр откинул брезент, покрывавший лодку, и показал набор круглых решет с сетками разной частоты, которые были аккуратно сложены на носу.

– Они нужны, чтобы просеивать породу: она проходит из одного в другое, через более крупные ячейки – в то, где почти сплошная сетка. Таким образом можно обнаружить, есть ли в материале какой-нибудь камень. – Он прищелкнул языком. – В сельве всегда можно убить обезьяну или змею себе на пропитание, но нигде не найдешь ничего, что заменило бы суруку. Я видел, как старатель выкладывал тысячу боливаров за штуку, тогда как в Сан-Феликсе они стоят не больше двадцати. – В его голосе послышалась хрипотца. – А еще я видел, как за них убивают. Гаэтано Сури поразили в самое сердце ударом мачете, потому что он отказался продать свои запасные.

– А кто его убил?

– Его кузен, Клаудио Сури. И никто не бросил ему упрека. Они вместе приехали из Неаполя, шесть лет бродили по приискам, и, когда наконец им представилась возможность разбогатеть, Клаудио лишился своих сурук во время обвала, а кузен отказался продать ему те, которыми не пользовался.

– Это еще не повод убивать человека.

– В Гвиане – повод. Гаэтано хотел вернуться богатым к себе в деревню и всем рассказывать, что кузен по-прежнему горбатится в Венесуэле, однако богатым вернулся Клаудио, а Гаэтано сожрали пираньи.

– Похоже, вы одобряете это убийство, – с упреком сказала Аурелия.

– В глубине души одобряю, – искренне ответил венгр. – Старатель, не способный оказать помощь не только другу, а любому другому старателю, попавшему в тяжелое положение, заслуживает того, что с ним случится дальше. Сельва – место очень суровое, и, если не проявлять хотя бы немного солидарности, мы станем хуже зверей.

– Никто не заставляет вас туда ехать. Есть более разумные способы заработать себе на жизнь.

– Например? Я был дальнобойщиком, солдатом, каменщиком, боксером, продавцом, стивидором и конторским служащим, и уверяю вас, что из всех способов заработать себе на жизнь самый разумный, единственный, который позволяет быть свободным, ощущать себя хозяином своих поступков и надеяться на то, что однажды твои усилия будут вознаграждены, – это быть старателем. – Он широко развел руки: это могло значить многое или не значить ничего. – Кто знает, вдруг Господь выбрал именно тебя, чтобы ты вновь нашел «Мать алмазов»?

– Кто такая «Мать алмазов»?

– «Мать алмазов» – это не человек. Это месторождение. Богатая залежь, из которой, как предполагается, разносит водой рек большинство камней Гвианы. Многие сомневаются в ее существовании, но я был знаком со стариком МакКрэкеном, одним из двух ее открывателей. И он настолько разбогател, что, когда узнал, что скоро умрет (а семьи у него не было), построил больницу, приют и детский дом, и у него еще остались деньги.

– Я в это не верю.

Венгр насмешливо посмотрел на Аурелию Пердомо: это сказала она – и понимающе улыбнулся:

– Вы не верите, потому что не хотите верить, однако это исторический факт. В тысяча девятьсот одиннадцатом году шотландец МакКрэкен и его товарищ ирландец Эл Вильямс, которые пять лет провели в сельве Эквадора, Колумбии, Бразилии и Венесуэлы в поисках алмазов, нашли здесь, в Гвиане, просто фантастическое месторождение. Вскоре, на обратном пути, МакКрэкен заболел лихорадкой; Вильямс же утверждал, будто во время одной из разведывательных экспедиций обнаружил реку, берущую начало в облаках. Когда они встретились с индейцами, он им об этом рассказал, и они ответили, что это была «Мать всех рек» – и, раз он ее увидел, значит, в ближайшее полнолуние умрет. Вильямс рассмеялся, однако в ближайшее полнолуние, уже на подходе к Сьюдад-Боливару, его укусила мапанаре[16], и он умер. – Венгр сделал паузу, словно давая слушателям возможность осмыслить услышанное. – МакКрэкен добрался до Нью-Йорка и продал свои алмазы, однако начал сорить деньгами и вскоре вновь оказался ни с чем.

– Но разве вы не говорили, что он умер богатым? Как же это понимать?

– Терпение!.. – Казалось, будто Золтан Каррас разыгрывает Аурелию Пердомо или же старается подогреть любопытство слушателей, которые и правда ловили каждое его слово. – Он был на грани разорения, но не разорился и с тем, что у него осталось, отправился к самому знаменитому летчику того времени – Джимми Эйнджелу, американцу, сбившему не знаю сколько немецких самолетов в Первую мировую войну и работавшему в воздушном цирке. Он предложил ему десять тысяч долларов и процент от доходов, если тот отвезет его, куда он скажет. Джимми Эйнджел согласился, и в тысяча девятьсот двадцатом году они прибыли сюда, в Гвиану, где МакКрэкен заставил американца много-много дней кружить над сельвой, пока наконец не приказал приземлиться на вершину одного совершенно плоского плато: это был тепуй высотой больше тысячи метров. Вечером старик исчез, а наутро появился с двумя ведрами – ведрами! – доверху наполненными алмазами. На прощание он подарил ему крупинку золота, которую Джимми всегда носит на шее, и вернулся в Нью-Йорк, где снова продал свои «тиффани»[17] – все, что сумел добыть… – Он хитро подмигнул: – Ну что? Теперь верите или не верите в «Мать алмазов»? Она вон там, на вершине одного из этих каменных «замков», однако больше никто так и не сумел ее обнаружить!

– А пытались?

– Конечно! Почти все здешние искатели мечтают найти месторождение шотландца, и на деле большинство разработок, которые велись между Рораймой и Ориноко, тайно или прямо преследовали ту же цель.

– А этот МакКрэкен не оставил карты? – поинтересовалась Айза, которая, словно завороженная, слушала длинный рассказ. – Почему он решил унести секрет с собой в могилу?

– Он не унес, – объяснил венгр. – Незадолго до смерти он столкнулся с Джимми Эйнджелом в Техасе и признался, что никогда не составлял плана месторождения, но что оно расположено на вершине плато высотой тысячу метров на юг от Ориноко и на восток от Карони. Джимми продал все, что у него было, взял в товарищи одного инженера по имени Дик Карри, они купили самолет и отправились на поиски, они попали в аварию, сначала в Никарагуа, а затем – дважды – здесь, в Гвиане. В итоге Карри отказался летать и отправился пешком, и его в полнолуние загрыз ягуар; говорят, как раз в ту ночь он увидел «Мать всех рек».

– Но это похоже на легенду!

– Не такая уж это и легенда! Не такая уж и легенда, и я объясню почему. – Золтан Каррас раскурил черную трубку – странно, но у дедушки Езекиеля была точно такая же – и уселся поудобнее, привалившись к стволу упавшего дерева, а Асдрубаль все время подливал кофе ему в кружку. Венгр, несомненно, был прирожденным рассказчиком, любил сидеть у костра и вспоминать истории о былом или о далеких землях, поэтому он выпустил облако дыма, улыбнулся слушателям и продолжил. – Это не легенда, – убежденно повторил он. – Потеряв третий самолет, Джимми вернулся в Соединенные Штаты, поработал летчиком-каскадером в одном фильме, названия которого я не помню, купил новый аппарат и вернулся в Сьюдад-Боливар. – Он не спеша затянулся, сделав долгую паузу, а затем наклонился вперед, словно собираясь поведать слушателям некую тайну: – И вот однажды, в тысяча девятьсот тридцать шестом году, он заметил вдали Ауянтепуй и решил, что это тот самый, на который они когда-то приземлились с МакКрэкеном. В необычно ясный день он облетел его вокруг и был поражен, увидев «Мать всех рек» – гигантский водопад высотой в тысячу метров; когда вершина тепуя скрыта облаками, вода словно падает с неба. Он открыл самый высокий в мире водопад – Сальто-Анхель[18]. Большинство людей думает, что он назван в честь Ангела, тогда как он назван в честь Джимми Эйнджела, летчика, сделавшего свое открытие во время поисков мифической «Матери алмазов» шотландца МакКрэкена. Ну, как вам?

– Удивительная история!

– А ведь это еще не все! – Венгр засмеялся, словно озорной мальчишка. – Джимми Эйнджел был одержим идеей найти месторождение и однажды в компании жены, венесуэльца по имени Густаво Генри и бакеано[19] приземлился на вершине Ауянтепуя, но неудачно: самолет угодил в трясину, колеса увязли, и он так и не смог взлететь. Они провели наверху почти месяц, занимаясь поисками месторождения, питаясь лягушками и ломая голову, как спуститься по отвесным стенам, и, когда наконец выбрались по подземной реке и дошли до Сьюдад-Боливара, их здоровье оказалось подорвано, а финансы расстроены. Однако Джимми был человеком упрямым и отправился в Панаму – поработать пилотом авиапочты, чтобы купить новый самолет. Старый так и остался на вершине. – Он помолчал. – Я не очень-то разбираюсь в самолетах, но мне кажется, что, поменяв двигатель, еще можно было бы на нем летать. Фюзеляж и кабина уцелели. Проблема в том, как его оттуда снять.

– Вы его видели? – изумился Себастьян и, получив молчаливое подтверждение, решил уточнить: – Где? На вершине Ауянтепуя?

– Угу! – кивнул венгр. – Именно там, где он его оставил. Дмитрий, негр Порсель, один арекуна и я вскарабкались по южной стене и добрались до вершины, однако, хотя мы и перевернули все до последнего камня в русле Чурум-Меру – реки, которая берет там начало и образует водопад, – нам не попалось даже крупицы алмаза. Джимми ошибся: месторождение должно находиться на каком-то другом из сотни проклятых тепуев, разбросанных по всей Гвиане.

– Вы намерены продолжить поиски?

Золтан Каррас несколько секунд смотрел на Асдрубаля Пердомо, размышляя, и затем отрицательно покачал головой.

– Мне пятьдесят семь лет, – сказал он, – и у меня слишком тяжелая задница, чтобы еще одну неделю провисеть на каменной стене. Негр Порсель утонул в стремнине Карони, Дмитрий обзавелся литейной мастерской, а индеец вернулся к себе в сельву. Нет уж! – убежденно сказал он. – Зачем мне столько миллионов? Чтобы построить больницу, где можно было бы умереть? Сейчас мне хватает того, что время от времени я нахожу несколько «камней». Амбиции – это для молодых.

– Но ведь вы не стары.

– Спасибо! – воскликнул он. – Слышать это от молоденькой девушки вроде тебя – комплимент. Сколько тебе лет? Семнадцать?

– Восемнадцать.

– Мне было немногим больше, когда я в тридцать седьмом оказался в окопах Испании, а в сорок втором – в Югославии. Но с тех пор много воды утекло, и я чувствую себя таким старым, словно родился даже не до начала века, а до Сотворения мира. По мне, «Мать алмазов» может оставаться там, где она есть, хотя я действительно хотел бы, чтобы однажды Джимми ее нашел. Он единственный, кто этого заслуживает[20].

Как тут было заснуть, наслушавшись рассказов про «Мать алмазов» и «Мать всех рек» или о летчике, любителе приключений, который в компании с каким-то безумцем случайно обнаружил самый высокий водопад планеты – «Последнее чудо света», – тогда как всего лишь хотел разбогатеть.

Не спалось и Аурелии: ей не давала покоя мысль о том, что рассказ венгра мог произвести впечатление на детей, – и тем более детям, перед которыми словно открылись новые горизонты и вновь ожили детские мечты, столько времени казавшиеся им далекими и несбыточными. А участник этих увлекательных приключений растянулся себе в гамаке, подвешенном между двумя деревьями, и спал так безмятежно, будто расположился не на берегу дикой Ориноко, а в самом что ни на есть уютном и комфортабельном будапештском доме.

Неужели все так и было, как он рассказывал? Неужели существовали шотландец, ведрами таскавший алмазы, и боевой летчик, погнавшийся за призрачной мечтой – тоже наполнить ведра алмазами?

Они будто вновь услышали полузабытые рассказы дона Хулиана ель-Гуанче, только на этот раз фантазии звучали правдоподобно, потому что кое-кто из участников еще был жив, а место действия – вот оно, на другом берегу реки, которая несла свои воды все так же величественно и невозмутимо, словно широкая и глубокая Ориноко довольствовалась ролью немой свидетельницы множества чудесных событий, которые произошли – и продолжают происходить – на всем протяжении ее правого берега.

Как тут заснешь, пытаясь представить, сколько камней размером больше ста карат скрывает в своем лоне месторождение, из которого реки мало-помалу вымывают алмазы, и смельчака, отважившегося взобраться один за другим на все тепуи, там, в глубине сельвы, чтобы погрузить руки в сокровище – такое, что ни в сказке сказать ни пером описать и к которому за всю историю имели доступ только два человека?

Как выглядит «Мать алмазов»? Это просто углубление в земле, из которого вытекает ручей, глубокая пещера или же склон горы, который день за днем подмывает вода? Какое объяснение дал Джимми Эйнджелу старик шотландец, не пожелавший доверить секрет бумаге, предпочитая хранить его в памяти? Был ли это старческий бред, когда он поведал летчику, что тот найдет сокровище на плато южнее Ориноко, или он обманул его сознательно, чтобы никто не смог воспользоваться открытием, стоившим ему самому многолетних усилий?

Столько вопросов витало в воздухе под арагуанеем и натянутым пологом, над потухшим костром и навесом на берегу, что становилось понятно, почему сон нейдет, а глаза устремляются к высоким звездам; и на рассвете, когда Золтан Каррас проснулся, он встретился взглядом с Себастьяном, терпеливо дожидавшимся его пробуждения.

– Возьмите меня с собой! – попросил молодой человек.

– Куда?

– Туда, где я мог бы найти алмазы.

Венгр кивнул в сторону голета, внутри которого спали Айза и Аурелия:

– А как же они?

– Мой брат позаботится о них до моего возвращения. Они могут остановиться в Сьюдад-Боливаре и оснастить судно. Я им для этого не нужен, а тем временем, возможно, мне удастся раздобыть немного денег. – Он сделал короткую паузу, и в его голосе звучала мольба, когда он добавил: – Вы научите меня искать алмазы?

«Мусью» Золтан Каррас сел в гамаке, вынул свою почерневшую и замусоленную трубку и неторопливо ее раскурил.

– Проблема не в том, чтобы научиться искать алмазы, сынок, – отозвался он. – Этим может заниматься даже самый бестолковый, хотя это тяжелая работа, приносящая немало разочарований. Проблема в том, чтобы добраться туда, где они находятся. – Он показал трубкой на противоположный берег. – Сельва – место суровое: влажное, жаркое и нездоровое. Здесь полным-полно змей, пауков, зверей, индейцев, москитов, ядовитых муравьев и даже летучих мышей-вампиров. Это долгое путешествие: сначала вверх по Кауре, а затем пешком – через скалы и ущелья, потому что в это время года все тропинки размыты, а по реке Парагуа никому не подняться: там сам черт ногу сломит – сплошные стремнины и быстрины. – Он уверенно покачал головой. – Я никогда не посоветовал бы этого новичку, для меня это огромная ответственность: не дай бог что-нибудь случится. Твоей матери, судя по всему, пришлось немало пережить, и мне не хотелось бы причинять ей лишние огорчения. – Он покачал головой. – Нет, честно говоря, совершенно не хотелось бы.

– Огорчения доставлю ей я. Не вы.

– Однако она решит, что часть вины лежит на мне. Иногда я слишком много болтаю и забываю, что своими историями могу навредить. – Он протянул руку и дружески похлопал собеседника по колену. – При свете костра все представляется чудесным, и приключения МакКрэкена или Джимми Эйнджела могут показаться замечательными, но уверяю тебя, что действительность совсем другая. Страшно суровая и совсем другая.

– Зарабатывать на жизнь рыбной ловлей – тоже тяжкий труд. Или разнорабочим на стройке. Или пастухом в льянос. – Себастьян окинул собеседника долгим взглядом и убежденно добавил: – Меня пугают не трудности, а безнадега.

– Понимаю, но должен тебе сказать, что большинству старателей Гвианы тоже ничего не светит. На каждого МакКрэкена, которому удается умереть богатым, приходится тысяча, у которых нет даже гроба, чтобы отправиться в мир иной. Человека хоронят голым в той самой яме, которую он месяц копал, надеясь найти «камень», который так и не появился.

– Вам же удалось выжить.

– Я всякого хлебнул, парень, – со смехом ответил венгр. – Иногда я думаю, что меня закинули в этот мир с одной лишь целью – расстроить планы смерти. Перед тобой единственный знакомый мне человек, которого расстреляли турки, а он еще может об этом рассказать. – Он распахнул рубашку и продемонстрировал живот, испещренный шрамами: – Вот, погляди! Турецкие пули.

Себастьян посмотрел на его плоский и загорелый на гвианском солнце живот, а затем поднял глаза и взглянул на венгра в упор.

– Пообещайте, что во время путешествия расскажете мне о своей жизни, – попросил он.

– Вот настырный! – воскликнул венгр. – Да перед тобой ни одна девчонка не устоит. – Он махнул рукой в сторону Аурелии, которая появилась на палубе «Марадентро»: – А вот и твоя мать! Если ты ее убедишь и она не набросится на меня с кулаками, я возьму тебя с собой на прииск.

Ответ Аурелии был категоричным:

– Если ты туда отправишься, отправимся мы все.

– Ты с ума сошла?

– Я бы сошла с ума, если бы осталась ждать. – Она помолчала, однако, когда она вновь заговорила, в ее голосе чувствовалась уверенность. – Если ты задумал отделиться от семьи, я не стану чинить препятствий, потому что ты уже достиг возраста, когда человек выбирает свою дорогу. Но если мы и впредь намерены оставаться Пердомо Марадентро, мы не будем сидеть сложа руки в Сьюдад-Боливаре в ожидании, когда ты разбогатеешь или тебя убьет лихорадка.

– Но прииск – это место не для тебя! И не для Айзы!

– Ну тогда и не для тебя.

– Так нечестно. И несправедливо.

– А мне плевать! Как говорят у меня на родине: «Либо все в монахи, либо все в священники».

– На прииске женщинам не место, – изрек Золтан Каррас, когда спустя минуту ему изложили суть дела.

– Вот и я ей об этом говорю! – поспешно сказал Себастьян. – Но она настаивает. – Он повернулся к матери, показывая рукой на венгра. – Выслушай его! – взмолился молодой человек. – Он хорошо знает обстановку и скажет, что вам туда никак нельзя.

– Почему?

– Потому что всегда так было.

– Значит, пора это изменить. Разве в лагере старателей никогда не было женщин? Вы как-то упомянули, что они появляются вместе с «чумой».

– Да, конечно, – слегка смутившись, согласился «мусью» Золтан Каррас. – Но это женщины совсем другого рода: проститутки и авантюристки.

– Вы хотите заставить меня поверить в то, что никогда не видели на прииске ни одной приличной женщины? Жену, мать, сестру или дочь старателя? Никогда? Которая готовит пищу, стирает белье или заботится, когда кто-то заболевает?

– Были такие, – неохотно сказал тот. – Только почти всегда это негритянки, индианки или метиски: те, которые родились в этих местах и привыкли к здешнему климату и здешнему укладу. – Он отрицательно покачал головой. – Я не представляю вас в поселке старателей. Нет! Не представляю.

– Вы бы отказались взять нас с собой?

– Я этого не говорил.

– Знаю, что не говорили. – Аурелия была настроена агрессивно. – Но вы же согласны, чтобы Себастьян поехал с вами. Ответьте мне честно и откровенно: если остальные тоже решат отправиться на прииск, вы откажетесь нас взять?

– Надо будет подумать.

– Почему? Считаете, что он лучше, чем Айза или я, приспособлен к преодолению трудностей похода через сельву?

Золтан Каррас перевел взгляд с одной на другую и наконец ударил ногой по ветке, отправив ее в реку.

– Проклятие! – пробормотал он. – А все потому, что я болтун! Ведь сидел себе спокойно, ел обезьяну, никого не трогал, и вот теперь на меня нападают, потому что я считаю, что женщинам на прииске не место. Я уезжаю! – сказал он в завершение. – И если кто-то попадется мне по дороге, прикинусь недоумком и буду разговаривать с ним по-венгерски. – Он резко взмахнул рукой в знак прощания: – Чао!

Золтан Каррас начал отвязывать цепь куриары, собираясь столкнуть лодку на воду, но внезапно замер на месте, словно по его телу пробежал разряд электрического тока, потому что Айза мягко положила ему руку на плечо и попросила:

– Пожалуйста! Не уезжайте!

Он намеревался что-то ответить, но не нашел слов, и девушка настойчиво повторила:

– Не уезжайте! Нам хотелось бы, чтобы вы рассказали нам что-нибудь еще.

Золтан Каррас посмотрел ей в глаза. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя и ответить:

– Думаю, я уже слишком много всего наговорил. Будет лучше, если вы поплывете дальше, к морю – это вам знакомо. Прощайте!

– Прощайте!

Он запрыгнул внутрь куриары, а Асдрубаль с Себастьяном столкнули лодку в воду, ее подхватило течение и потащило вниз по реке…

Венгр последний раз взмахнул рукой и стал быстро удаляться, проник в русло Кауры и исчез. Все разочарованно и растерянно переглянулись, но Асдрубаль, похоже, что-то прочитал во взгляде сестры и неожиданно спросил:

– Он вернется?

Она молча кивнула.

– Когда?

– Как только осознает, что одинок.

– Он возьмет нас на прииск? – поинтересовалась Аурелия.

– Только если ты и правда желаешь, чтобы он нас взял, – прозвучало в ответ. – Ты этого желаешь?

– Нет. Но вы-то желаете, а я не собираюсь всю оставшуюся жизнь винить себя в том, что навязала вам свою волю.

– Мы никогда тебя в этом не упрекнем.

– Знаю, это-то и плохо. Мы никогда друг друга ни в чем не упрекаем, а может, не мешало бы иногда устраивать хорошую встряску. – Аурелия обвела взглядом вокруг. – Ладно! – сказала она. – Давайте начнем собираться. Вернется он или нет, а нам пора ехать дальше.

– Он тебе нравится, – произнес Асдрубаль.

– Естественно, – согласилась мать. – Человек он симпатичный и рассказывает интересные истории, однако в своем возрасте мог бы иметь немного больше основательности. По-моему, очень хорошо, что молодым нравятся приключения, однако наступает момент, когда человеку следует остепениться, а у него все еще ветер в голове.

– Он возвращается!

Действительно, куриара появилась вновь. Она спустилась по Кауре, чтобы описать широкий круг и повернуться носом прямо к тому месту, где они находились.

Все замерли в ожидании. Золтан Каррас заговорил первым, как только вытащил лодку на песок.

– Я снимаю с себя ответственность! – заявил он. – Буду обращаться с вами как с мужчинами, и, если с вами что-то случится, пеняйте на себя. Согласны?

– Согласны!

– Тогда поднимайтесь на борт, поищем бензин, я отбуксирую вас в Арипагуа, и мой кум Сокоррито Торреальба приглядит за судном до вашего возвращения. Эта штука по мелководью не пройдет.

Они подчинились. Подчинились, понимая, что ничего другого не остается, поскольку с того момента, как они покинули русло Ориноко, поднимаясь по водам Кауры, они все глубже проникали в земли Гвианы, а это был таинственный и дикий мир, о котором они абсолютно ничего не знали.

Даже вода стала совершенно другой: темной, хотя и чистой, – так как реки, спускающиеся с отрогов Гвианского щита, кажутся почти черными, что отличает их от «белых» притоков, грязных и глинистых, которые текут с запада, из льянос.

Изменился и пейзаж: высокая и густолиственная сельва вдруг уступила место обширным саваннам, покрытым ослепительно-золотистым ковылем, с разбросанными то там, то сям небольшими рощицами мориче[21], отдельно стоящими акациями или неистово желтыми цветущими арагуанеями. А вдали на фоне ярко-голубого неба вырисовывались вертикальные громады тепуев, которые можно было принять за нескончаемый ряд высоких крепостей.

– Красивое место, – проговорила Айза.

– Кажется, что тихое, – отозвался Асдрубаль. – Но когда оно превращается в сельву, все меняется. Словно природа находит удовольствие в том, чтобы попеременно являть оба своих лика: то сельву, то саванну. Вон там, у подножия столовых гор, деревья смыкаются так тесно, что кажется, будто это стена, не позволяющая пробиться к вершине.

– К «Матери алмазов»?

Асдрубаль повернулся к сестре и не сдержал улыбки.

– К самой «Матери алмазов», – сказал он. – Ты думаешь, она действительно существует?

– Шотландец же ее нашел, не так ли? – Айза показала на спину венгра, который плыл впереди в куриаре, ведя их на буксире. – Вот он уверен, что она существует, а ведь у него, что ни говори, опыта побольше, чем у нас.

– Ты веришь всему, что он рассказывает?

– До сих пор он не соврал ни разу.

– Откуда ты знаешь?

Айза пожала плечами.

– Не знаю, но я это знаю, – ответила она, рассмеявшись над своей фразой. – Правда, что он взобрался на вершину Ауянтепуя и что побывал на всех этих войнах.

– Он не похож на венгра.

– Когда это ты видел хоть одного венгра?

– Никогда. Впрочем, однажды видел. Он играл на скрипке.

– Наверно, то был цыган.

– Возможно, – уклончиво согласился Асдрубаль. – Как бы то ни было, этот, если бы не светлые глаза, походил бы на венесуэльца. Он мне нравится, – заключил он. – Он мне нравится, лишь бы только не строил иллюзий в отношении мамы.

Сестра долго смотрела на него и наконец, словно услышанное не укладывалось у нее в голове, переспросила:

– Мамы?

Молодой человек ответил легким кивком:

– Он словно боится шелохнуться, когда ее слушает, и, хотя кажется, что его глаза неспособны ничего выражать, они часто блестят.

– Я не обращала внимания.

Асдрубаль удивился:

– Ну тогда, вероятно, ты впервые на что-то не обратила внимания.

Айза обратила внимание в тот же вечер. Они сидели вокруг большого стола в просторном канее сборщика каучука Хуана Сокорро Торреальбы. Аурелия Пердомо вкратце поведала о злоключениях семьи, начиная с того момента, когда отпрыск влиятельного семейства на Лансароте вознамерился изнасиловать ее дочь, а Асдрубаля угораздило его убить.

Золтан Каррас ни на секунду не отрывал взгляда от ее лица. В его глазах, прозрачных, словно пузырьки газировки, читалось нечто большее, чем восхищение, которое способен испытывать зрелый мужчина по отношению к привлекательной женщине: он словно искал скрытые детали, черты, жесты, силясь восстановить в памяти какой-то уже преданный забвению образ.

Казалось, будто «мусью» Золтан Каррас пытается заново открыть Аурелию Пердомо. И вот, после кофе, когда старик Торреальба уже протянул руку к своей лучшей бутылке рома, с губ Айзы, не осознававшей, что она делает, слетело имя:

– Роза Ветров.

Венгр одарил ее долгим благодарным взглядом и с улыбкой сказал:

– Я уже два дня пытаюсь вспомнить, на кого похожа твоя мать, и вот ответ: на Розу Ветров.

– Это что, шарада? – поинтересовалась Аурелия. – Во что это вы играете?

– Ни во что не играем, – просто ответил венгр. – Роза Ветров была анархисткой, бойцом ополчения, я жил с ней в Мадриде в тридцать седьмом году.

Аурелия повернулась к дочери и растерянно спросила:

– Ты что, с ней знакома?

– Нет.

– Айза не может ее знать, – поспешно заметил Золтан Каррас. – Ее убили в том же году.

– Как же так?..

В течение долгой минуты, когда было слышно только бульканье рома, который Хуан Сокорро разливал гостям, все переглядывались. Было ясно, что ни Торреальба, ни Себастьян, ни Асдрубаль Пердомо не понимают, о чем идет речь.

– Как же так? – нетерпеливо повторила Аурелия. – Как такое возможно: Айза заявляет, что я на нее похожа, а вас это даже не удивляет?

– Она уловила мысль, вертевшуюся у меня в голове. – Он пристально посмотрел на Аурелию: – Она умеет это делать. Вы что, не знали?

– Вот черт!

Хуан Сокорро Торреальба позволил жидкости перелиться через край стакана и в крайнем изумлении уставился на воспитанную сеньору, с языка которой сорвалось столь неподобающее восклицание.

– Что случилось? – поинтересовался он. – Почему вы сердитесь? – И повернулся к своему куму: – Ты что-то не то сказал?

– Ей не понравилось, что я заметил, что в ее дочери есть что-то от сантеры и ясновидящей. – Он не спеша сделал глоток рома. – А ты заметил?

– Едва только она переступила через порог, – подтвердил каучеро. – Это сразу бросается в глаза, – как и то, что она стройная и у нее зеленые глаза. – Он засмеялся, демонстрируя щербатый рот. – Вы что, хотите это скрыть? Здесь это вам вряд ли удастся, потому что мы живем в окружении колдунов, ворожей, шаманов, ведьм, знахарей, чудотворцев и всяких разных обладателей сверхъестественных способностей. – Он вновь наполнил стакан кума и добавил: – Эти сельвы и тепуи особенно притягивают к себе «одаренных».

Аурелия собиралась сказать что-то резкое, однако венгр поспешно вытянул руки в знак примирения.

– Не сердитесь! – попросил он. – Сокоррито не хотел вас обидеть: дело обстоит именно так, как он говорит. Так же, как в Индии и Непале, эти реки и плоскогорья с древних времен притягивают к себе тех, кто чувствует влечение ко всему таинственному и необъяснимому. Они уверены, что найдут здесь ответы на странные вопросы, которые у них постоянно возникают, потому что это последнее место на Земле, которое еще можно считать практически нетронутым.

– Вы в это верите?

– Не важно, верю ли я. Важно то, что я вижу. И когда я вижу, что ваша дочь способна прочитать имя, существующее лишь в моем подсознании, приходится признать, что есть вещи, недоступные моему пониманию. – Он прервался, чтобы осушить очередной стакан, который ему наполнил каучеро, и добавил: – Некоторые из лучших здешних месторождений были открыты, потому что кто-то услышал «музыку», Макунайма явилась и указала точное место, где следовало искать, или чудодейственная молния ударила в дерево, как на золотом прииске в Эль-Кальао.

– Глупости!

– И это говорите вы? – не мог поверить Хуан Сокорро Торреальба, встревая в разговор. – Вы, родившая дитя, наделенное большей силой, чем двадцать колдунов, вместе взятых? – Он просунул кончик языка в огромную щербину и поводил им из стороны в сторону: судя по всему, это был нервный тик. – Нехорошо, что я вмешиваюсь, поскольку меня никто не спрашивал, только повторяю: здесь, к югу от Ориноко, у вашей дочери будет слишком много проблем из-за ее способностей. – Он мрачно покачал головой. – Слишком много…

Сокорро Торреальба одолжил им каноэ, в которое они загрузили большую часть горючего и провизию, что позволило им удобно расположиться в куриаре венгра, ведя другую лодку на буксире. Правда, они привыкли к просторному голету, по палубе которого можно было свободно расхаживать, а тут им приходилось часами сидеть, не имея возможности даже вытянуть ноги, что стало настоящей пыткой.

Уровень воды в Кауре был высоким, но все же иногда им приходилось лезть в воду и толкать лодки, чтобы одолеть течение, или даже вытаскивать их на берег, чтобы обнести небольшой порог.

– Как бы вы управились в одиночку?

Золтан Каррас пожал плечами.

– Вооружившись терпением! – ответил он. – Если эта река вам кажется сложной, погодите, еще увидите Парагуа и Карони. В районе Сан-Феликса такие стремнины, что их никому не преодолеть. Там, между камнями, целые россыпи алмазов, однако все, кто пытался ими завладеть, утонули.

Деревни и хутора встречались все реже и реже, а участки густой лесной растительности, где деревья, бехуко и лианы, рождались у самой кромки воды, по-прежнему чередовались с просторными саваннами, которые, достигнув русла реки, превращались в растрескавшийся каменный цоколь, осклизший из-за длинных зеленоватых водорослей, которые росли в щелях и окрашивали чистые воды в темный тон.

– Отвратительный цвет, – заметил венгр. – Но благодаря каменистому дну и этим водорослям у нас не будет проблем с питьевой водой. И возможно, с кайманами. Им не по вкусу эти реки, хотя анакондам – нравятся.

– Какое облегчение – узнать, что мы попадем на полдник не кайманам, а анаконде! – сказала Аурелия с изрядной долей иронии. – Это гораздо аристократичнее.

– Не думайте, что я шучу, – прозвучало в ответ. – Притаившийся кайман может одним махом отхватить у вас ногу, даже глазом моргнуть не успеете. Анаконда же, если только вы не столкнулись с ней на глубине, оставляет время, чтобы выстрелить или нанести удар мачете. В любом случае, если вы подверглись нападению, важно сохранять хладнокровие. Нет такого зверя в сельве, который бы причинил больше вреда, чем паника.

Пока длилось это нескончаемо-однообразное плавание, венгр рассказывал им о деревьях и их свойствах, также не оставив без внимания ни одной птицы, начиная с небольших туканов, предвестников удачи, и кончая попугаями ара, пересмешниками, трупиалами, скальными петушками, момотами и всевозможными попугаями и колибри, населяющими Гвианское нагорье.

Золтан Каррас был просто ходячей энциклопедией; он любил сельву и реки и их обитателей. Он всегда находил, что сказать в оправдание даже отвратительного «паука-обезьяны»[22] или самой ядовитой змеи.

– Ни одна змея не тратит яд понапрасну, если не чувствует угрозу нападения, – уверял он. – Она лишь хочет выжить и использует для этого оружие, которым ее наделила природа. Она никогда не убивает ради того, чтобы убить, как делаем мы. – Тут он показал на кроны высоких деревьев, с которых вниз головой свисали гроздья огромных летучих мышей бурого цвета: – А вот это и правда отталкивающие создания, от которых природа вполне могла нас избавить. Совершенно никакого проку: умеют только сосать кровь и передавать болезни. Самое вредное, бесполезное и отвратительное из всех существ. Это «эпакуэ» всего хорошего, чем Бог наделил Землю.

– Э… чего?

– «Эпакуэ». – Он широким жестом обвел вокруг, вывернув ладонь наружу. – «Противоположность». Для большинства местных племен мир делится только на хорошее и плохое, или, можно так выразиться, на Добро и Зло. Добро – это «интье», а его противоположность, или его «эпакуэ», – «тарэ», Зло. Солнце – это «интье», а его «эпакуэ», тьма, – это «тарэ». Противоположность «интье» Земли с ее дарами – глубокие воды, в которых тонут путешественники. Против «тарэ» глубоких вод находится «эпакуэ» плавающих деревьев. Против «интье» плавающих деревьев – «тарэ» анаконд. И так до самого отдаленного уголка Вселенной, потому что все, даже крохотный муравьишка, имеет свое «эпакуэ», а летучие мыши-вампиры представляют собой «эпакуэ» всего, что есть хорошего.

– Странный мир.

– Вам потребуется время, чтобы с ним познакомиться, – изрек венгр. – И чем больше вы в него погрузитесь, тем более чудесным он вам покажется. Для меня Ориноко была всего лишь огромной рекой, а Гвиана – сельвой, над которой возвышаются древнейшие каменные образования. – Он улыбнулся и покачал головой, словно ему самому с трудом верилось, что он был таким непросвещенным. – Мне было этого достаточно, однако, пробродив столько лет по здешним лесам, я пришел к выводу, что чем больше я узнаю, тем больше мое невежество. Вам известно, что на одном только квадратном километре сельвы находится больше видов насекомых и растений, чем во всей Европе?

Марадентро переглянулись, и тогда Себастьян, выражая – на правах старшего брата – мнение семьи, смущенно сказал:

– Нет. Мы этого не знали.

– А ведь это так! – Казалось, венгр испытывал чувство гордости. – Больше видов растений и насекомых, чем во всей Европе, а бабочек – так и вовсе больше, чем где бы то ни было. Это чудо, – завершил он. – Чудо, которым я не устаю восхищаться.

И действительно, венгр то и дело восторгался картиной, открывающейся перед носом куриары, или какой-нибудь деталью на берегу, деревьями или обитателями и нередко останавливался, чтобы рассмотреть вблизи орхидею или понаблюдать, как колибри сует свой длинный клюв в цветок, зависнув в воздухе благодаря быстрым взмахам хрупких крылышек.

Затем, по мере того как русло сужалось, стремнины начали встречаться все чаще и наступил такой момент – спустя два дня после того, как они миновали расположенную по правую руку реку Эребато, – когда больше времени приходилось толкать лодку, чем плыть в ней.

Наконец, когда последний, как казалось, приток Кауры навсегда остался позади и вновь появилась саванна, покрытая высокой травой, венгр счел плавание завершенным и показал на рощицу акаций.

– Вот подходящее место, чтобы спрятать лодки, – сказал он. – Немного выше путь преграждает порог, а у подножия холма мы должны найти протыку, которая выведет нас к Парагуа.

– Что такое протыка?

– Узкая тропинка в чаще леса, которая, едва только перестают ею пользоваться, зарастает, и ее надо «проткнуть», то есть прорубить заново. Важно только никогда с нее не сбиваться, потому что иногда она исчезает под опавшей листвой, и тогда есть опасность никогда не выбраться из сельвы.

– А далеко до Парагуа?

– Где-то около сотни километров, но я надеюсь раньше найти один из ее притоков.

Они забросали лодки ветками и листьями, перекусили и отправились в путь через обширную равнину, поросшую высокой – по грудь – травой. Время от времени приходилось прокладывать себе дорогу с помощью мачете, и, хотя продвигались они не быстро, сразу было видно, что венгру не привыкать ходить на дальние расстояния. Он умел входить в ритм и удерживать его часами, не испытывая ни малейшей усталости.

Они старались обходить стороной обширные массивы растительности, возникавшие на пути, и наконец поднялись по склону пологого холма, вершина которого представляла собой естественную возвышенность. Тут Золтан Каррас обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Кауру, которая, прочерчивая широкую кривую, удалялась на север.

– Вон там находится высота Гуайкинима, – сказал он, махнув рукой в направлении северо-запада. – А теперь мне надо найти протыку, которая выведет нас на восток. Вам лучше отдохнуть, пока я пойду осмотрюсь.

Он взвалил на плечи тяжелый рюкзак, сделал небольшой глоток воды и удалился, оставив их на этой смотровой площадке, созданной природой, созерцать бесконечное одиночество саванны, сельвы и гвианских гор.

Они переглянулись. Казалось, в голове четверых Пердомо Марадентро из Плайа-Бланка, что на Лансароте, промелькнула одна и та же мысль.

– Мы рехнулись!

Неважно, кто из них произнес это вслух; короткая фраза выразила их общую мысль, потому что только безумцы могли сидеть на краю земли и ждать возвращения незнакомого человека, который, вполне возможно, мог вообще не вернуться.

Никогда, даже когда они потерпели крушение и гребли на крохотной шлюпке посреди океана, у них не возникало такого чувства беспомощности, потому что безмолвие этого места, где не чувствовалось даже дуновения ветерка и время казалось остановившимся, впечатляло гораздо сильнее, чем море, которое было их привычным миром.

– С тех пор как мы ушли от реки, мы не видели ни одного зверя, – неожиданно произнесла Айза. – Ни птицы, ни обезьяны, даже ящерицы или змеи. Похоже, здесь жизнь сосредоточена в сельве, у воды, а остальное – забытая Богом пустыня.

Так оно и было. Здесь не было даже мух, а тишина, гнетущая тишина, какую они никогда нигде не встречали, словно завладела землей, будто Бог подумал только о том, чтобы создать пейзаж, тут же забыв о том, чтобы наделить его жизнью и движением.

Такова была Гвиана: контраст за контрастом, взрыв звуков и бурление в одном месте и абсолютное безмолвие в нескольких километрах дальше; сельва и саванна, вода и засушливые земли, черные камни и белый-белый песок, высокие плато и глубокие ущелья.

– Мы рехнулись!

– И уж совсем рехнулся тот, кто утверждает, будто здесь есть алмазы, – заключила Аурелия. – Здесь нет ничего, кроме отчаяния и смерти.

– Еще не поздно вернуться. Еще виден лес, где мы спрятали лодки, а эта река вернет нас в Ориноко.

– А он?

– Возможно, он хорошенько поразмыслил и ушел один.

– Он ни за что так не поступит.

Асдрубаль повернулся к сестре: утверждение исходило от нее.

– Почему ты ему так доверяешь? – поинтересовался он. – И почему мы полностью на него положились? Кто он такой и что вообще нам о нем известно, кроме того что он искатель приключений?

Ответ – то, что можно считать ответом, – они получили спустя два часа, когда услышали выстрел и, посмотрев на восток, разглядели фигуру венгра, который подавал им знаки, стоя на краю обширного лесного массива у подножия контрфорса отвесных темных скал.

Когда они до него добрались, он сидел на стволе упавшего дерева и курил свою видавшую виды трубку.

– Я нашел! – улыбаясь, сказал он. – Вот здесь начинается протыка, которая ведет к реке Парагуа, хотя с равным успехом мы можем оказаться и в Бразилии. – Он весело рассмеялся. – Чтобы это выяснить, не остается ничего другого, кроме как совершить марш-бросок. – Он с легкостью вскочил на ноги и начал прилаживать тяжелый рюкзак. – Теперь-то и начинается самое трудное.

Им представился случай в этом убедиться, как только тропинка медленно, но верно начала уходить вверх. Пришлось карабкаться, прокладывая себе дорогу сквозь заросли, царапаясь о ветки и колючки, проваливаясь в грязь и листву или спотыкаясь о скрытые корни или полусгнившие стволы, по мягкой и дурно пахнущей почве, куда, похоже, слетелись комары со всей округи.

Стояла жара – влажная, густая и липкая, – и пот катил с них градом. Уже через час одежда была насквозь мокрой, грязной и разодранной, потому что каждая лиана, словно наделенная множеством когтистых лап, так и норовила вцепиться в ткань или волосы.

Сероватый, тусклый свет, казалось, завладел очертаниями предметов, лишая их объема, и даже воздухом, плотным и спертым, потому что густые кроны самых высоких деревьев в пятидесяти метрах над головой сплетались плотным кружевом, сквозь которое не удавалось пробиться ни одному солнечному лучу.

– Боже праведный!

Однако с Богом дело обстояло так же, как и с солнечным светом: не было такого Бога, который бы за все это время спустился в подобный ад, где каждый шаг казался последним, и еле заметная тропка то и дело исчезала в палой листве. Обнаружить ее удавалось лишь опытному глазу венгра, который руководствовался скорее чутьем, нежели тем, что открывалось взору.

Казалось, Золтану Каррасу было достаточно какого-нибудь старого следа, зарубки на стволе или сломанной ветки. Его спутники уже были готовы сдаться, а он упорно двигался вперед до тех пор, пока свет не померк и двигаться дальше стало рискованно: можно было заблудиться.

– Остановимся здесь! – сказал он и тут же начал рубить ветки, складывая их в кучу с намерением развести костер; он так лихо и споро это проделывал – можно было подумать, что он нисколько не устал, несмотря на изматывающий переход.

– Вы никогда не устаете? – поинтересовался Себастьян.

Венгр казался удивленным.

– Из-за этого? Да что ты! – рассмеялся он. – Ты еще не знаешь, каково бывает. Вот когда целую неделю будешь копать или промывать породу водой, стоя на коленях, узнаешь, что такое боль в спине и усталость. – Он неопределенно махнул вперед. – Или когда протыка начнет по-настоящему петлять по горам или спускаться в овраги и горные потоки. То, что было сегодня, – это так, разминка для разогрева мышц.

– О господи!

– Я тебя предупреждал, парень! Я тебя предупреждал! – лукаво заметил венгр. – Это самый чудесный край, но и самый суровый. – Он окинул взглядом женщин, которые рухнули на землю и привалились к дереву. – И не надейтесь, что я кому-то дам послабление, – добавил он. – Если мы в ближайшее время не доберемся до «бомбы», все окажется напрасно. Ясно?

– Яснее некуда.

– Тогда – отдыхать, потому что завтра будет жарко.

– Дежурить не будем? – поинтересовался Асдрубаль.

– Зачем? – удивился венгр. – Зверей отпугивает огонь, а индейцы не любят темноты. Они союзники солнца, духа добра, а ночь – дух зла, и, как только начинает темнеть, они сбиваются в кучу вокруг костра. Если они заранее знают, что придется передвигаться ночью, то весь день проводят на солнце, желая впитать его в себя, чтобы его энергия поддерживала их в темное время. Они верят, что, если умрут в темноте, попадут в самое глубокое озеро, где вода черна и холодна, это наихудший вариант ада.

– Здесь есть дикари?

– Смотря кого вы считаете дикарями, сеньора. Если вы имеете в виду индейцев – да, есть, и можно побиться об заклад, что они нас уже видели и изучили.

– Когда?

– Этого никому знать не дано. Они часть сельвы и саванны и в любой момент могут оказаться где угодно. Но не бойтесь: если мы не попытаемся причинить им вред, они вряд ли причинят его нам.

– Однако полной уверенности у вас нет.

– «Уверенный убил доверчивого», – изрек венгр. – Если в Каракасе в вас могут всадить нож у дверей супермаркета ради сотни боло, как можно питать абсолютную уверенность в том, что какому-нибудь индейцу не вздумается убить ради мачете или кастрюли? Но это маловероятно. Скорей всего, они даже не покажутся нам на глаза.

Однако на следующее утро не прошло и получаса с начала похода, как появилась искусно сплетенная гирлянда из цветов и перьев попугая, аккуратно уложенная посередине тропинки, и Золтан Каррас внимательно ее осмотрел, оглядываясь по сторонам в надежде обнаружить в чаще того, кто это мог ее здесь оставить.

– Что это означает? – поинтересовался Себастьян.

– Предложение дружбы, – был ответ. – Это знак дружбы, подарок, хотя я сталкиваюсь с этим впервые: его предлагают, когда мы, со своей стороны, ничего им не предлагали. – Венгр явно озадаченно поскреб заросший подбородок. – Я не очень уверен, какого черта они хотят всем этим сказать.

Через час они нашли такую же гирлянду, и, как только Айза взяла ее в руки, послышался свист, имитирующий птичий, который донесся с крон самых высоких деревьев. В ответ раздался точно такой же свист, и венгр восхищенно воскликнул:

– Черт! Вот и они, и им явно что-то от нас нужно.

– Хорошее или плохое? – встревоженно спросила Аурелия.

– Предполагаю, что хорошее, сеньора, но никогда не знаешь наверняка. – Он повернулся к Асдрубалю и Себастьяну, которые сжимали оружие. – Когда они появятся, ни одного угрожающего жеста, ни малейшей попытки выстрелить, – приказал он. – Если бы они хотели на нас напасть, уже давно бы это сделали. Ясно?

– Ясно.

– Тогда вперед, и да будет на все воля Господня.

Они вновь двинулись вперед, под непрекращающийся аккомпанемент пересвистов, от которого им все больше становилось не по себе, пока не вышли на небольшую поляну и не обнаружили индейцев. Те их ждали: они были без оружия и просто стояли, трое – прислонившись к дереву, а четвертый – невысокий седовласый старик, из всей одежды на котором была лишь лиана, привязанная к пенису, – впереди остальных.

– Добрый день, приятель! – было первое, что он сказал.

– Добрый день! – ответил Золтан Каррас, а затем добавил на типичной тарабарщине, на какой говорило большинство гвианских туземцев (казалось, все фразы состояли в основном из инфинитивов): – Мы быть друзья. Ты чего хотеть?

Старик кивнул в сторону троих товарищей, а затем указал пальцем на Айзу, которая шла за венгром:

– Приятели болеть. Она лечить.

Венгр обернулся и посмотрел на девушку, хотя необычная просьба, по-видимому, его не удивила. И все же он возразил:

– Гуарича[23] не быть врач. Лекарств не иметь.

Туземец невозмутимо настаивал:

– Она не нуждаться.

– Кто говорить?

– Все знать. Она Камахай-Минаре родиться.

– Ни хрена себе! – само собой вырвалось у венгра. – Эти люди утверждают, будто ты Камахай-Минаре и что ты можешь исцелить их от хвори. – Он взглянул ей прямо в глаза. – Ты можешь это сделать? – поинтересовался он.

– Откуда же мне знать? – возразила Айза. – А что с ними?

– Придется тебе самой это выяснить, малышка, потому что, если я не ошибаюсь, только тебе будет дозволено приблизиться. – Он взмахнул рукой. – Попытайся определить, что с ними такое, потому что в противном случае они могут создать нам немало проблем.

– Проблем какого рода?

– Малышка. Посреди гвианской сельвы – да еще в окружении суеверных дикарей – любая проблема может превратиться в огромную.

Двое были воинами, а третий – молоденький паренек, но все трое уставились на нее раскосыми, черными и блестящими глазами, словно и правда были уверены, что она их вылечит, отогнав злых духов от их сотрясаемых лихорадкой тел.

– Камахай-Минаре! – бормотали они. – Камахай-Минаре!

Айза испугалась, видя, до какой степени они слепо в нее верят, тогда как она не имела ни малейшего представления о том, что у них за болезнь и как ее следует лечить.

Камахай-Минаре! Что это была за богиня и какого рода способностями обладала, если кто-то, пусть даже голый дикарь, до такой степени полагался на ее способность поставить их на ноги?

Айза, которая все эти годы только и делала, что «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых», все же считала себя неспособной помочь этим несчастным. Ведь в последнее время она часто умоляла, чтобы ее избавили от этих способностей, и сейчас была не в силах просить, чтобы ей их снова вернули.

Вот уже почти месяц, как мертвецы ее не посещали, и это зародило в ней надежду, что они, наверно, уже больше не появятся, однако предпринять даже самое малое усилие ради этих несчастных индейцев означало бы отказаться от достигнутого и вновь раскрыть объятия череде неприкаянных покойников, которые каждую ночь искали утешения в ее обществе.

– Я ничего не могу сделать, – сказала она, и голос ее звучал почти жалобно. – И не хочу начинать сначала. Я устала. Очень устала.

– Но все-таки что с ними?

– Откуда же мне знать? У них холодный пот, глаза блестят, температура повышена и тошнота, но ведь это бывает при многих недомоганиях.

– И что же нам теперь делать?

Она посмотрела на Золтана с недоумением, потому что ей и правда было трудно поверить, как это венгру могло прийти в голову, что ей удастся вылечить этих бедных людей.

– Повторите им еще раз, – наконец сказала она. – Объясните, что я не умею творить чудеса. Никогда не умела.

– Ты уверена?

– Послушайте! – сказала она, глянув в упор в его прозрачные глаза. – Могу вас заверить, что не хочу вновь пережить то, что я пережила, – ни ради этих индейцев, ни ради кого бы то ни было. Я хочу это забыть! – Она невольно повысила голос; он прозвучал почти враждебно. – Как вы не понимаете?

– Ну, конечно. Конечно, я понимаю, – спокойно произнес Золтан Каррас. – Но попробуй скажи ему, что ты позволишь им умереть, потому что не хочешь осложнять себе жизнь.

– Не давите на нее, – вмешался Себастьян. – Вы даже не представляете, что она перенесла по вине этого самого проклятого Дара. Если существует хоть какая-то возможность от него избавиться, она должна ею воспользоваться.

– Ценой трех человеческих жизней?

– Любой ценой. – Он поднял палец. – И никто не гарантирует, что ей удалось бы их вылечить. Я же сказал: она не умеет творить чудеса, а тут требуется чудо – чтобы вылечить людей, которые неизвестно чем больны.

– Ладно. – Венгр поднял руки, словно желая сказать, что снимает с себя всякую ответственность. – Не будем больше об этом, однако вопрос остается. Что же нам все-таки делать?

– Идти дальше.

– Думаешь, мы далеко уйдем, если скажем им, чтобы катились ко всем чертям со своими больными?

– А что они могут сделать?

– Напряги воображение. – Он громко выдохнул. – Хорошо! – согласился он. – Скоро стемнеет, поэтому будет лучше разбить лагерь и попытаться сообразить, как нам из этого выпутаться. – Он подошел к седовласому старику, невозмутимо ожидавшему возле больных. – Здесь спать, – сказал он ему. – Завтра Камахай-Минаре говорить.

Старик лишь кивнул, и, пока «цивилизованные» вешали гамаки и натягивали навес, он принялся срезать ветки, из которых вскоре разложил большой костер.

С наступлением темноты из чащи стали выходить обнаженные воины, вооруженные до зубов, которые, не проронив ни слова, ни единого шепота, и не сводя взгляда с Айзы, расселись на корточках вокруг костра, держа перед собой длинные луки или огромные трубки.

Они были похожи на бронзовые статуи: меднолицые, они неподвижно застыли, уверенно опираясь на свои широкие ступни, и не подавали никаких признаков жизни, кроме легчайшего и бесшумного дыхания. При взгляде на них становилось ясно, какая бездна – тысячи лет – отделяет их от цивилизации.

Они не ели, не пили, казалось, даже во сне не нуждались, словно их единственная миссия заключалась в том, чтобы изучать зеленоглазую гуаричу, которая, по словам их старого шамана, была богиней Камахай-Минаре, абсолютной властительницей лесов, рек, водопадов и озер, – той самой, которая зачаровывает людей и управляет самыми тайными силами.

– Они меня пугают.

Аурелия произнесла это, словно выдохнула, и Золтан повернулся к ней и ободряюще улыбнулся:

– Не бойтесь. Вот когда они мажут себя черной краской, их следует опасаться, однако сейчас они ищут защиты огня, который отгоняет от них демонов ночи, и хотят лицезреть Айзу, потому что уверены в ее могуществе.

– А что будет, когда выяснится, что никакого могущества нет?

– Завтра я им так и скажу. А сейчас попытайтесь заснуть и больше не думайте об этом.

– Заснуть? – изумилась она. – Уж не думаете ли вы, что я могу спать, зная, что дикари находятся рядом?

И все-таки уснула. «Цивилизованных» мало-помалу сморил сон: сказались усталость и эмоции. Всех, кроме венгра, который сидел так же неподвижно, как и туземцы, направив все свое внимание на Айзу. Та после полуночи начала стонать и вздрагивать и в итоге внезапно проснулась и уставилась на индейцев: глаза у нее при этом чуть не выкатились из орбит, – а те по-прежнему не сводили с нее взгляда.

Потом, заметив, что Золтан Каррас тоже на нее смотрит, она в сердцах воскликнула:

– Ну вот, добились своего! Они вернулись!

– Кто?

– Все! Все вместе.

– Что они тебе сказали?

– Я не захотела их слушать.

– Но о них, о больных. Что они тебе сказали?

– Ничего.

– Ничего?

– Совсем ничего. Они приходят ко мне со своими проблемами и просят о помощи.

– Тогда засыпай снова! – хриплым шепотом приказал венгр. – И сохраняй спокойствие, потому что от тебя зависит, выпутаемся мы из этой передряги или нет.

Айза не ответила. Она вытянулась в гамаке, прислушалась к шуму дождя, который пришел с юга, налетел, словно ветер, чтобы с бормотанием удалиться. Прислушалась к пению тысячи птиц в сельве, воплям обезьяны-паука, реву арагуато[24] и даже недовольному мяуканью ягуара где-то вдалеке. Прислушалась к треску пламени, легкому мерному дыханию своего брата Асдрубаля и безмолвию застывших туземцев, взгляды которых ощущала на себе. Прислушалась и, оставаясь в полном сознании, ясно уловила бормотание мертвецов, которые ее звали: Дамиана Сентено и дона Матиаса Кинтеро; Сеньи Флориды, предсказывавшей будущее по внутренностям акул маррахо, и Кандидо Амадо; Абигайля Баэса, как всегда, верхом на черном коне и Рыжего Ромуло с тройкой гнедых; Гойо и Рамиро Галеонов.

На рассвете она металась в лихорадке, дрожала и тряслась в ознобе, и венгр Золтан Каррас воспользовался случаем, чтобы торжественно объявить ошеломленным индейцам:

– Сейчас гуарича иметь плохих духов. Мы нести ее очень далеко. Скоро вылечить больных.

Никто не осмелился спорить: все и без слов было понятно, – и не стал артачиться, когда седовласый шаман приказал четверым из своих спутников нести Камахай-Минаре на носилках, в то время как другие расчищали тропинку для удобного прохода.

А сам он остался там, с больными, в ожидании, когда злые духи окончательно удалятся и больные смогут вернуться и рассказать женам, детям и детям своих детей, что были избраны небесами – служить живым примером могущества богини лесов, явившейся в образе высокой, красивой, зеленоглазой гуаричи, которую посещали покойники.

Потому что на протяжении всей долгой ночи старик, больные и даже большинство молчаливых воинов тоже слышали, поверх шума дождя, пения ночных птиц, рева арагуато, воплей обезьяны-паука или голодного мяуканья ягуара, далекие голоса мертвых, призывы, плачи и мольбы целой армии духов «цивилизованных».

Продвижение пошло быстрее, так как большую часть работы теперь выполняли неутомимые индейцы. Они прокладывали путь, словно и правда верили, что Камахай-Минаре уносит с собой далеко-далеко злых духов, овладевших их соплеменниками.

Похоже, ни один из них не знал и полудюжины слов из языка «цивилизованных», даже венгру не удавалось с ними общаться. По-видимому, они были кочевым народом, говорившим на диалекте, в котором мало слов имели такое же значение, что и в языке арекуна, камаракото или пемонов Большой Саванны, которые чаще других вступали в контакт со старателями на реке Карони или Парагуа.

– В древности здесь обитали очень крупные племена, – заметил Золтан Каррас, – позже вытесненные на юг свирепыми карибами, которые во время своих нашествий достигли даже Потока Гуаарибо, где гуайка наконец удалось их остановить. Однако в результате той долгой войны здесь сохранились лишь разрозненные сообщества: какие-то ведут происхождение от карибов, какие-то местные, – которые постепенно вырождались в силу неспособности общаться даже с теми, с кем они имели общие этнические корни.

– Вы считаете, что это какая-то из этих групп?

– По-видимому. Странно, что за исключением старика, который, вероятно, в молодости работал сборщиком каучука, больше никто не знает ни одного вразумительного слова, если не считать «увэй», солнце, и «капэй», луна, – общих слов у таурепанов, арекуна и камаракото. Судя по их внешнему виду, я бы сказал, что это йеуана́ в стадии вымирания.

– А где женщины? Мы видели только мужчин.

– Женщины прячутся, пока воины охотятся. Для большинства этих людей женщины – всего лишь полурабыни, чье предназначение – рожать детей и выполнять самую тяжелую работу, и, как только они заболевают или стареют, их бросают на произвол судьбы.

И вновь горел костер, освещая бесстрастные лица индейцев, по-видимому способных не спать вторую ночь подряд, поскольку они по-прежнему не отрывали взгляда от «Камахай-Минаре», которая, похоже, навсегда их околдовала.

Лихорадка и судороги Айзы пошли на убыль: сделали свое дело микстура из меда из арики и экстракт хины с Карони – снадобья, которые заставил ее выпить Золтан Каррас. Хотя часа в три или четыре температура вновь поднялась, сейчас – без тряски похода – она спала спокойно, от всего отключившись.

– Дня через два или три она поправится, – уверенно объявил венгр. – Это всего лишь легкая лихорадка, которая появляется и исчезает в здешних местах в зависимости от душевного состояния больного и нагрузок, которым он подвергается. – Он помолчал. – Нет сомнения, что вчера вечером она испытала сильное напряжение.

– А не могло так случиться, что ее заразили индейцы?

– У Айзы нет рвоты. У них, судя по всему, что-то другое. Не знаю что, но другое.

– Что-то серьезное?

– Возможно.

– И вас это не волнует? – с некоторой досадой спросил Асдрубаль.

– Меня больше волнует то, что могло бы случиться с нами, – чистосердечно ответил венгр. – Здесь из пяти родившихся детей только один имеет шанс стать взрослым и продолжительность жизни редко превышает сорок лет. К этим людям смерть приходит каждый день, со светом, и вновь появляется каждую ночь, с темнотой. Они не придают этому значения, потому что уверены в том, что это всего лишь переход в «Море, которое наверху» – небо, которое для них не что иное, как второе море, висящее очень высоко, с твердым и прозрачным дном, чтобы вода не упала. Однажды, много веков назад, оно разбилось, землю затопило, и все ее обитатели погибли, за исключением одного мужчины и одной женщины, которые укрылись на горе Дуйда. – Он слегка улыбнулся. – У них тоже был свой «Всемирный потоп». И свое «восстание Люцифера».

– «Восстание Люцифера»?

– Вроде того. – Золтан Каррас зажег свою трубку и, откинувшись к стволу дерева, неподалеку от спящей Айзы, обвел взглядом группу воинов, которые по-прежнему каменными изваяниями застыли вокруг костра, прежде чем повернуться к своим слушателям – Асдрубалю и Себастьяну. – Согласно древнему сказанию, Мауари, плохой ангел, обитал в глубокой пещере, ненавидя и завидуя Нэпе, доброму духу, творцу Вселенной, который царил на вершине горы Дуйда. Однажды Мауари убедил большую часть зверей восстать против Повелителя. Тот, видя такое дело, позвал на помощь некоторых животных, сохранивших ему верность. Завязалось долгое сражение на водах реки Гуаиния, в то время спокойных, а с тех пор превратившихся в разливанное море водопадов и потоков, и наконец сторонники Напы одержали верх над Мауари и бросили его на дно мрачного омута, где он теперь и обретается в компании кайманов и анаконд. И тогда Нэпа в наказание зверям создал существо, в которое вложил понемногу того плохого, что было в каждом из них: хитрость лисы, жестокость ястреба, коварство змеи, свирепость ягуара, лицемерие каймана, злобность летучей мыши-вампира и тщеславие павлина. Иными словами, создал человека, чтобы тот их преследовал, пожирал и уничтожал, не трогая лишь тех, которые были ему верны: этих он наделил отталкивающей наружностью. Вот почему с тех пор человек не может есть грифов, жаб, скунсов, хамелеонов, муравьедов, дельфинов: они в свое время защитили своего Создателя.

– Красивая легенда.

– Этот край полон легенд. И тайн. И людей, способных с первого взгляда понять, что Айза – избранница богов и что эти боги, как правило, своенравны и получают удовольствие, подвергая ее страшным испытаниям, чтобы убедиться в том, что она достойна любви, которую они к ней питают.

– Ничего себе любовь! – возмутился Асдрубаль. – Не могли бы они оставить ее в покое, а заодно и нас?

– Вы действительно этого хотите?

– Что вы хотите сказать?

– Просто спрашиваю себя, что бы вы делали, если бы Айзы не было на свете. Вероятно, рыбачили и продолжали бы рыбачить, пока старость и артрит не помешали бы вам держать в руках снасти. – Он покачал головой. – Незавидная доля, как мне не улыбалось всю жизнь выращивать картошку. Вот почему, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю, сколько всяких бед со мной приключилось, я считаю, что они пошли мне на пользу, потому что гораздо большим несчастьем, по-моему, было остаться в Венгрии и прожить жизнь полуграмотного бедняка крестьянина. Где только мне не довелось побывать, с кем только не познакомиться, научиться стольким премудростям, пережить столько чудесных мгновений, любить женщин, – все это дорогого стоит, и я с удовольствием расплатился по полной. Точно так же возможность находиться рядом с сестрой и наблюдать чудеса, которые творятся вокруг нее, требует от вас самоотречения, и вам следует с этим смириться.

– Слишком большая жертва.

– Раз вы оказались здесь, по-прежнему составляете ей компанию и, несмотря ни на что, не собираетесь ее покинуть, значит, эта жертва совсем не кажется вам непосильной.

– Это же наша сестра. Мы одна семья.

– Семьи распадаются, а мужчины, достигнув определенного возраста, начинают искать свой собственный путь. Но вы все так же привязаны к Айзе, потому что знаете, что вдали от нее жизнь не будет иметь смысла. Как не будет иметь, если она изменится.

– Но ведь Айза сама хочет измениться!

– Верю, – согласился венгр. – Но что будет, когда ей это удастся? Она почувствует пустоту, потому что превратится в другого человека. Если однажды она обнаружит, что ее запутанный внутренний мир исчез, она, скорее всего, сойдет с ума.

Асдрубаль и Себастьян не ответили, убежденные в том, что, возможно, так и есть и ни их сестра, ни они сами никогда не сумеют приспособиться к другому образу жизни. Постоянное напряжение, когда в любой момент может произойти все, что угодно, превратилось в привычку, от которой невозможно избавиться.

Каждое утро они с тревогой открывали глаза: какое очередное чудо готовит день грядущий? И так же, как когда она была девочкой и они ждали, чтобы она указала, откуда появится тунец, сейчас, когда она повзрослела, их поддерживала надежда на то, что полоса несчастий осталась позади и возвращаются времена, когда Дар служил для чего-то большего, нежели навлекать несчастья на их головы.

Однако совершенно точно именно этот проклятый Дар завел их в самую глушь забытой богом гвианской сельвы, в окружение полусотни голых дикарей, чьи раскосые глаза не отрывались от их сестры, которая спала, охваченная странной лихорадкой.

Они очутились в таком странном мире, что им, родившимся среди лансаротских рыбаков, было все равно: признать, что эти человечки с длинными трубками были игрой воображения, или согласиться с тем, что Айза и в самом деле перевоплотилась в первобытную богини сельвы.

Поэтому особенно выбирать не приходилось. Можно было либо не считать происходящее реальностью, либо пожать плечами, не заботясь о том, что принесет с собой рассвет: необычайные чудеса или только усталость и жару долгого похода через чащу.

Однако в то утро чудес не произошло. Их ждал только трудный переход в душной и влажной атмосфере, длившийся до тех пор, пока после полудня не начал набирать силу далекий рев, и по мимике и односложным выкрикам воинов они поняли, что приближаются к реке.

Она текла с юга, с отрогов Сьерры-Пакараймы, перескакивая с камня на камень, живая и стремительная, однако где-то километров через десять по левому берегу внезапно вырастала каменная стена, которая обуздывала рычащий каскад. Русло под ним расширялось, и он успокаивался, словно речь шла о двух разных реках, у которых общей была лишь вода, хотя, говоря по правде, даже вода казалась другой, поскольку не было общего между той, что ревела, взбивая пену, и той, что тихо журчала, устало прокладывая себе путь между толстых корней высоких сейб, индийских каштанов и королевских пальм.

Венгру понадобилось всего несколько жестов и полудюжина слов, казавшихся тарабарщиной, – и туземцы начали валить деревья и соединять их с помощью бехуко и лиан. Так что спустя пару часов они построили плот, снабдив его кормовым веслом и двумя длинными и крепкими шестами из древесины чонты.

Перенеся Айзу на импровизированный бонго – ей уже явно стало лучше, – «цивилизованные» уложили рюкзаки, оружие и гамаки и, погрузившись на борт, позволили индейцам вытолкнуть плот на середину течения.

А потом те остались позади: одни по пояс в воде, другие на берегу, третьи даже взобрались на ветви деревьев, – и по мере того, как течение уносило плот все дальше, постепенно уменьшались и теряли реальные очертания, пока вдруг не пропали из виду, проглоченные листвой. Их исчезновение было таким внезапным, словно они были сновидением, а не явью.

И наверняка больше никогда не будут реальностью, потому что, скорее всего, отправятся в свои далекие долины или суровые горы, где будут скрыты от взоров цивилизации до тех пор, пока непрерывное кровосмешение не приведет их к окончательному вырождению, и в итоге они исчезнут с лица земли. Хотя до тех пор, пока этого не случится, всякий раз, собравшись вокруг костра, они будут вспоминать то далекое время, когда их предки сопровождали богиню – ту, что увела за собой злых духов к огромной Ориноко, на берегах которой обитали «цивилизованные».

Но до Ориноко было еще очень далеко, и бонго неторопливо плыл по чистым черным водам, не желавшим стряхнуть с себя сонное оцепенение, словно им любопытно было заглянуть под каждый корень и каждый камень, образуя заводи, в которых, будто в темном зеркале, отражались деревья и пальмы.

На закате путешественники пересекли широкую безлюдную саванну, казавшуюся лишенной любого проявления жизни и движения, и с наступлением ночи приблизились к тому месту, где вновь рождалось мелколесье. Там они остановились на ночлег, так как, по мнению венгра, Айзе было бы полезно подышать ночью свежим чистым воздухом, веявшим над ковылем: он прогонит остатки жара гораздо быстрее, чем тяжелый, смрадный и спертый воздух сельвы.

– Если, как я надеюсь, мы сейчас находимся на Куруту́, завтра доберемся до Трупиала, – добавил он. – Если же, напротив, мы отклонились к северу, путешествие окажется более долгим. И очень тяжелым.

– Позвольте мне взглянуть на карту, – попросил Себастьян. – Возможно, мне удастся это выяснить.

– Парень! – с улыбкой ответил венгр. – Если я покажу тебе карту этой части Гвианы, ты только запутаешься. В здешних краях следует держать свою собственную карту в голове, потому что только она тебе и сослужит службу. Остальные – лишь мокрая бумага. – Он вынул из кармана небольшой компас, положил его на землю и определил положение стрелки по отношению к линии берега. – Это должна быть Куруту, потому что мы все время плыли на северо-восток, а вон там, на юге, я вроде бы видел вершину горы. Вот такие детали ты и должен брать в расчет, а не то, что нарисовали грамотеи, в жизни не покидавшие Каракаса.

– Значит, это Куруту вымывает алмазы?

– И золото. Все эти реки несут золото и алмазы, но, поскольку каждая имеет своих собственных духов-шутников, может так получиться, что здесь ты ничего не обнаружишь, а в трехстах метрах ниже по течению пройдешь, сам того не ведая, над «бомбой», которая могла бы обогатить тысячу человек.

– Но ведь существует какой-то способ это обнаружить.

– Какой-нибудь существует, – согласился Золтан Каррас. – Но научиться этому можно лишь с годами. Когда наступает сухой период и вода в реках спадает, самое время выходить на охоту за неуловимым камнем. Надо особенно внимательно изучать берега, чтобы обнаружить след графита, который может вывести тебя на жилу или то место, где течению вздумалось оставить свое сокровище. Надо уметь слушать «музыку» алмазов, то есть тихо сидеть на скале, наблюдая за тем, как течет река, в надежде, что она мимоходом прошепчет свои секреты. Это что-то вроде игры – увлекательной игры, в которой зачастую ставишь на кон собственную жизнь.

– Я уже это понял, – кивнул Себастьян. – Однако вы говорите, что самая лучшая пора – когда реки мелеют, а ведь сейчас они полноводны.

– Знаю, и поэтому в Трупиале «бомба», скорее всего, расположена не в реке, а в том месте, которое, возможно, было ее старым руслом. Бывает так, что в результате наносов или обрушения горного склона река меняет течение, ищет новый выход и покидает прежнее русло, которое быстро зарастает. Но может так случиться, что именно там течение веками оставляло алмазы. – Он с досадой прищелкнул языком. – И это осложняет работу, потому что тогда надо носить землю к реке, чтобы ее промыть, или же провести воду к месторождению. – Он пожал плечами, словно показывая, что приходится с этим смириться. – Но это лишь предположения, не стоит ломать себе голову, пока не доберемся до «тарарама» и не отхватим себе приличный участок до того, как нагрянет «чума».

– А если уже нагрянула?

– Тогда самое лучшее – сесть в какой ни есть задрипанный самолетишко и вернуться домой.

– И где же ваш дом?

«Мусью» Золтан Каррас поднял голову и посмотрел на Аурелию Пердомо, подошедшую с кофейником в руках: это она задала вопрос.

– Он всегда находится на одном и том же месте, сеньора, – ответил он с веселыми чертиками в светлых глазах. – А точнее, под моей шляпой.

Возможно, ветры саванны ночью и в самом деле далеко-далеко унесли остатки лихорадки, мучившей Айзу, только они были не в силах отогнать кошмары, которые заставляли ее стонать и метаться. Мертвецы явились вновь и завладели ее снами, и среди всех – любимых, знакомых или забытых – теперь почему-то выделялся новый персонаж, на которого прежде она почти не обращала внимания.

Это был туземец – настоящий «дикарь», намного выше ростом и красивее тех, кого она встречала до сих пор. Она вспомнила, что видела его: он проходил мимо, потерянный и безмолвный, как мертвец, не желающий смириться с тем, что он мертвец. Неожиданно он сел перед ней на корточки, посмотрел ей в глаза и заговорил глубоким и густым голосом.

– Пойдем со мной, – попросил он. – Мой народ тебя ждет.

– Какой народ?

– Самый отважный на свете – гуайка. – Он сделал длинную паузу: казалось, он пытается вспомнить что-то очень далекое. – Наш шаман видел сон, в котором Камахай-Минаре сообщила, что вернулась на землю, и послал нас, воинов, на ее поиски. – Он вновь замолчал, словно ему стоило огромных усилий привести мысли в порядок. – Почему меня убили? – недоумевал он. – Я не причинил «цивилизованным» никакого вреда.

– У меня нет ответов на все вопросы. Я не хочу их иметь. Я хочу одного: чтобы ты вернулся к своим и оставил меня в покое.

– Не могу. Шаман приказал: «Найди Камахай-Минаре и приведи ее». – Чувствовалось, что он одержим этой идеей. – Я должен тебя привести, – заключил он.

– Я не Камахай-Минаре.

– А кто же ты тогда? «Цивилизованная»? – Так как она промолчала, он добавил: – «Цивилизованные» всегда причиняли вред гуайка, но я все равно должен привести тебя к моему племени. Почему?

– Спроси об этом твоего шамана.

– Не могу. Он живой и меня не слышит. Одна ты меня слышишь.

– Но я не хочу тебя слушать. Уходи! – приказала она. – Уходи и оставь меня в покое.

– Куда же, если я могу обрести покой, только когда отведу тебя к своим? Другие воины уже вернулись, но мой народ надеется, что я, Ксанан, вернусь с Камахай-Минаре.

– Я не пойду.

– Пойдешь!

И он удалился, прямой, гордый и надменный, словно принц, кем он и был среди своих, и Айзу пугало, что он вернется и будет не просто мертвецом среди мертвецов, потому что хочет, чтобы она сопровождала его в далекий край гуайка.

Для чего?

Она спрашивала себя об этом во сне и вновь спрашивала, проснувшись, потому что ее преследовало ощущение, что, хотя ночь и осталась в прошлом, дух этого обнаженного дикаря здесь, рядом. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы преодолеть охватившее ее чувство тоски и отвлечься, наблюдая, как в брезжущем утреннем свете проступала на фоне неба темная масса громадного тепуя с гладкими стенами. Ее поразило, с какой быстротой саванна, камни и островки мелколесья меняли цвет по мере того, как солнце поднималось все выше, и она поблагодарила – как никогда, сколько помнится, не благодарила ничто другое – чудесный свет, который в своем продвижении прогонял прочь все дурные сны.

Жизнь во всем своем великолепии начала бить ключом, и утро на берегу реки по соседству с лесом показалось Айзе таким животворящим, бурным и ликующим, как нигде на свете.

В каких-нибудь пятидесяти метрах попугаи подняли привычный утренний галдеж, перед тем как отправиться в полет на поиски завтрака. А певчие птицы джунглей, казалось, с самого раннего утра вступили в соревнование друг с другом: кто из них свиристит громче всех или способен испускать трели дольше остальных?

Они не умолкли даже тогда, когда рослая, жилистая и немного нескладная человеческая фигура скользнула под деревья, обозначавшие границу между возвышенностью и равниной. А все потому, что «мусью» Золтан Каррас умел красться бесшумно, как индеец, и неторопливо продвигался по лесу в поисках дичи; его прозрачные глаза, казалось, не упускали ни малейшей детали из происходящего вокруг.

Он обошел вниманием группу тощих капибар[25], которых можно было оставить на крайний случай; упитанный трубач[26] оказался вне досягаемости для выстрела и в оправдание своего имени, задрав хвост, выпустил в сторону человека две долгие очереди кишечных газов, знак презрения, прежде чем пропасть из вида в чащу, – и, наконец, обнаружил темную бесстрастную игуану метровой длины, которая уставилась на него своими круглыми и невыразительными глазами, готовая к бегству при одном только подозрительном жесте с его стороны. И все же она так и не успела заметить, как крохотный дротик с легким шелестом прорезал воздух, воткнулся ей в лапу и почти мгновенно парализовал.

– Вы что, хотите, чтобы мы это ели? – первое, что сказала Аурелия Пердомо, поморщившись при виде игуаньей туши. – Ничего более отвратительного я не видела.

– Зато это самое лучшее в сельве мясо, – спокойно ответил венгр, начиная сдирать с игуаны кожу. – Это как раз то, что необходимо Айзе для восстановления сил.

– А как вы ее убили? С помощью яда?

– Кураре.

– Кураре? – всполошился Себастьян. – Но ведь это опасно!

Золтан Каррас кивнул на останки животного и с изрядной долей иронии произнес:

– Спросите ее! Она не успела даже вздохнуть. Гвианское кураре намного лучше амазонского, потому что тамошние племена делают его из растений и корней, в то время как здесь «хозяева кураре» изготавливают его из бехуко, которая убивает при одном только прикосновении.

– И при этом вы хотите, чтобы мы это ели?

– Это не опасно. Кураре действует, только когда попадает в кровь. Можно пить или есть сколько хотите.

– Вы уверены?

Вместо ответа венгр сунул палец в крохотную тыковку: в ней было вещество, похожее на смолу, которым он смазывал кончики дротиков, – пососал его, а затем повернулся к Айзе, смотревшей на него своими огромными зелеными глазами; в ней уже не было заметно никаких признаков лихорадки.

– Ты же не боишься, правда? – спросил он и, когда она молча кивнула, с улыбкой добавил: – Отведаешь игуанью ногу с рисом – самое вкусное, что тебе доводилось когда-либо пробовать. Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше. – Девушка на секунду запнулась. – Кто такие «хозяева кураре»? – поинтересовалась она.

Золтан Каррас хмыкнул:

– Надо же! Девчонка снова пристает с вопросами. Значит, ты уже в порядке. «Хозяева кураре» – это шаманы, знахари или называй как хочешь, которые по традиции обладают секретом приготовления яда, передаваемым от отца сыну. Это делает их самыми влиятельными членами племени, потому что индейцы без кураре пропадут.

– Но если яд добывают из растения, его может изготовить любой.

Золтан Каррас, не прекращая своего дела, отрицательно покачал головой. Он чистил и резал игуану на куски и аккуратно укладывал на дно кастрюли.

– Это не так-то просто, – сказал он. – Многие из тех, кто берет в руки бехуко мавакуре[27], в итоге отравляются, потому что это страшно ядовитое растение. Надо знать, как получить сок, как его загустить, превратить в твердое вещество и добиться, чтобы яд убил животное, но не того, кто его будет есть. Это один из «промышленных секретов», который хранят как зеницу ока.

– Существует какое-нибудь противоядие? – осведомился Асдрубаль, который не пропустил ни одного слова объяснения.

– Когда речь идет об очень сильном кураре, которое применяют в военных вылазках, то нет. Как только яд попадает в систему кровообращения, он неизбежно вызывает паралич и смерть от асфиксии. Но если яд старый или небольшой концентрации, тогда лучше всего обработать ранку солью.

– Зачем вам такая морока, разве не лучше воспользоваться винтовкой?

– Парень, – ответил Золтан Каррас тоном сурового внушения, – здесь огнестрельное оружие всегда следует пускать в дело лишь в крайнем случае, потому что патроны взять неоткуда. К тому же, стреляя, оповещаешь всю округу, что в окрестностях появился белый человек. А промахнешься – можешь быть уверен, что только распугаешь зверье и на целый день лишишься возможности вновь нажать на курок.

Он поставил кастрюлю на огонь, приправив игуану и рис специями, которые достал из рюкзака, и вскоре им пришлось признать, что от запаха прямо слюнки текут, хотя Аурелия все еще сомневалась.

– Я по-прежнему считаю, что мы можем отравиться, – сказала она. – В конце концов, стрихнин ведь никуда не делся.

Но когда еду разложили по тарелкам, голод взял свое, и уже никого не могла остановить мысль о том, что это белое сочное мясо принадлежит отвратительному существу, которое вдобавок было умерщвлено с помощью яда. Это была пища, да к тому же она восхитительно пахла – казалось, лишь это и имело значение.

Кроме того, размышлять о возможных последствиях было некогда, так как они почти сразу же отвязали плот и нырнули в чащу, через которую река прокладывала себе дорогу, словно пробивая туннель в густой растительности. Первые два часа их сопровождало великое множество обитателей сельвы, среди которых было особенно много обезьян капуцинов, а также шумных попугаев и туканов. Однако постепенно их количество уменьшалось, а гвалт стихал, и наступил такой момент, когда сельва, оставаясь все тем же густым лесом, стала казаться необитаемой.

– Мы уже близко, – объяснил это странное явление Золтан Каррас. – Подобное отсутствие живности объясняется только присутствием людей. И происходит это не по вине туземной «малоки», потому что индейцы заботятся о том, чтобы вокруг их селений водилось зверье. Речь идет о белых людях, большом количестве белых, а в этих местах это признак алмазной лихорадки.

И действительно, после полудня появился Трупиал. Просто уму непостижимо, как всего несколько десятков людей смогли произвести такие разрушения, поскольку даже самые толстые деревья были уложены по всей длине правого берега. Зеленый цвет растительности уступил место грязно-серому – цвету крупнозернистого вязкого песка, который когда-то был белым, а теперь был весь вытоптан и взрыт.

Старатели возились с ведрами, суруками, кирками и лопатами, и на смену покою лесной чащи пришла лихорадочная деятельность, поскольку тот, кто не работал на дне ямы, извлекая породу, перетаскивал ее на другое место или промывал в реке, старательно выискивая в решете камни.

На левом берегу выстроились в линию палатки, шалаши и навесы-времянки из пальмовых листьев, а из стволов, куриар и пары бонго был сооружен на скорую руку хилый плавучий мост, рядом с которым развевался выцветший венесуэльский флаг.

Когда до моста, бывшего чем-то вроде центрального нерва лагеря, оставалось метров пятьсот, раздались первые приветствия, и некоторые старатели подняли головы, теряя несколько секунд своего драгоценного времени на то, чтобы окинуть их взглядом.

– Венгр! – кричали они. – Чертов «мусью»! А мы по тебе скучали. Где это тебя носило?

Он, в свою очередь, им отвечал, обращаясь к каждому по имени или по прозвищу, и задавал один и тот же вопрос:

– Как дела? Поймал удачу за хвост?

– Вот-вот поймаем, старина. В сурукиту кое-что попадает – хватит, чтобы промочить горло.

– Смотри, все не пропей!

– Тогда чего ради я тут корячусь, приятель? Алмаз – всего лишь камень, пока не попадет в руки старателя и не превратится в ром.

– Ах ты, бессовестный пьяница! – со смехом отвечал Золтан Каррас, радуясь встрече со старыми приятелями. – Будешь столько клюкать – помрешь.

– Недаром же говорят, что старатель моет в реке, а потонет в рюмке, мое почтение дамам, – парировали старатели, а затем добавляли: – А ты что, женился и тут же обзавелся тремя взрослыми детьми?

– Катись в осоку, сукин ты сын!

Они причалили к мосту, и плот тут же превратился в его звено, упрочив всю конструкцию. Спрыгнув на берег, они первым делом направились к флагу, рядом с которым, под сенью мерея[28], сидел человечек с плоским лицом, в круглых очках, с обвисшими усами и огромным пистолетом за поясом. Он слегка поднял руку в знак приветствия:

– Привет, «мусью»!

– Привет, Круглолицый. Это мои друзья, Пердомо Марадентро, канарцы, приехали на «тарарам». А это Салустьяно Барранкас, «налоговый инспектор» практически всех месторождений, которые здесь открывают. Так что он тут самый главный и единственный, кто может выделить участок, который можно «перетряхнуть» в поисках камушков. Можно приступать?

– Когда пожелаешь, «мусью». Мои правила тебе известны. По тридцать квадратных метров на нос. Потом я подготовлю «книжку», и, когда выберешь участок, скажи мне, и я тебе ее оформлю. И чтобы у меня никакого спиртного, ни проституток, ни драк, и пять процентов от добычи – мне. Кто зажилит мою долю или попытается обокрасть соседа, больше никогда не получит «книжку», а тот, кто убьет, окажется на дне реки с пулей в башке.

– Идет! – согласился венгр. – С тобой не бывает проблем, пока не нагрянет «чума». Как у нас тут с харчами?

– Раз в пять дней прилетает самолет и кое-что сбрасывает Аристофану, однако на всех не хватает, а ты знаешь, какие цены у этого сволочного грека. Он на прииске единственный, кто богатеет.

– А когда будет посадочная полоса?

– Я пока хочу повременить, но зверье уходит все дальше, нельзя поймать даже мапанаре, лишь бы было что в рот положить.

– А как с «уловом»?

– Попадаются камни почти в пять карат на глубине семь метров: там было дно старого русла.

– И сколько уже удалось добыть?

– Где-то на восемьсот тысяч болов. Большая часть – у чернореченцев во главе с Бачако, они расположились ниже по течению.

– Не нравятся мне эти парни, и еще меньше – Бачако. Я останусь здесь, с креолами.

– Ну, удачи!

– И тебе!

Они было двинулись туда, где заканчивался ряд времянок, но тут человечек в огромных очках внимательно рассмотрел Айзу и громко окликнул венгра.

– «Мусью»! – подозвал он и, когда тот снова очутился возле него, сказал, понизив голос: – Девчонка слишком красива. – Он жестом показал на искателей, копошащихся на противоположном берегу. – Все это люди проверенные, и пока я их контролирую, но такая краля может создать проблемы. Обустраивайте-ка свою «усадьбу» здесь, за моей палаткой, так я смогу проследить, чтобы вам не досаждали.

– Спасибо, Круглолицый!

– Не надо мне твоих «спасибо». Я пекусь только о своих интересах, а когда начнется буза из-за бабы, пиши пропало. Кое-кто несколько месяцев не видел женщин, и это ни к чему хорошему не приводит. – Он показал на Себастьяна и Асдрубаля: – Создашь с ними артель?

– Собираюсь.

– Тебе всегда нравилось работать в одиночку.

– Ничто не вечно под луной.

– Стареешь, наверно.

– Наверно.

– Или тебе вдруг захотелось обзавестись семьей?

– Кто знает!

– Ах ты, старый хамелеон без роду и без племени! – засмеялся тот. – Кто бы мог сказать, что я стану свидетелем того, как ты пытаешься прибиться к берегу! Куда тебе, старому пню, завоевать женское сердце бренчанием на куатро[29].

– У меня скрипка, братец, – засмеялся Золтан. – Не забывай, что я венгр.

– Что венгры, что креолы – все равно что петухи: захотят перед кем покрасоваться – хвост распустят и давай кукарекать! – Он махнул рукой, показывая, что венгр может идти своей дорогой. – Сказано тебе: смотри, как бы чего не вышло, и удачи с камнями.

– Пока!

– Пока!

Спустя три часа они впятером сходили и зарегистрировали общую собственность, границы которой обозначили столбами, а затем взялись за постройку хижины, потому что дело шло к вечеру, собирался дождь, не годилось проводить первую ночь на прииске под открытым небом.

Они заканчивали натягивать брезент, который должен был выполнить роль крыши, когда закапало и стало ясно, что это не какой-нибудь быстро проходящий ливень. Правда, старатели продолжали заниматься своим делом и, только когда стало невозможно разглядеть камни в породе, усталые и молчаливые, вернулись в свои хлипкие убежища, чтобы рухнуть в гамаки, лелея надежду на то, что новый день позволит им вновь попытаться осуществить заветную мечту – неожиданно разбогатеть.

Шум дождя, барабанящего по листьям или по крышам из брезента и пальмовых листьев, – вот все, что можно было услышать, как только сумерки завладели сельвой. Трудно было даже представить, что на берегу находится не одна сотня шумных людей, которые всего несколько минут назад работали до изнеможения.

– Я ожидал другого, – пробормотал Асдрубаль по окончании скудного ужина, во время которого они сгрудились в центре хижины, чтобы укрыться от брызг. – Я ожидал шума, смеха и воодушевления, а здесь – как на кладбище.

– Еще рано, – сказал Золтан Каррас. – Пока неясно, действительно ли это богатая россыпь или нет. Они трудятся в поте лица, в постоянном напряжении, и к вечеру из-за боли в спине и усталости им не хватает сил даже на то, чтобы открыть рот. Так игрок пытается угадать, как легла карта: в его пользу или нет, – потому что старатель либо сможет сколотить себе небольшое состояние, либо ему придется годами мотаться по рекам, сельве и саванне в поисках другого месторождения. Старатели как охотники, загоняющие зверя (это прииск), затем они все вместе должны его прикончить.

– А разве тому, кто найдет месторождение, не лучше сохранить это в секрете и добывать камни в одиночку?

– Здесь, на «территории свободного пользования», никто не обладает исключительным правом и практически невозможно что-то утаить, словно алмазы, надумав появиться, сообщают об этом на все четыре стороны. Это называется «музыкой», и все ее слышат за сотни километров вокруг, хотя никто эту новость не разносит.

– Это невозможно! – вмешалась Аурелия, которая была настроена скептически. – Как они могут узнать, если никто об этом не говорит?

– Это Гвиана, сеньора! Это Гвиана, и, пока вы не научитесь принимать происходящее, вы не поймете, что здесь творится. Когда звучит «музыка», она звучит для всех, а когда наступает тишина и алмазы решают как можно глубже уйти в землю, голод тоже наступает для всех. – Он как-то особенно пристально посмотрел на нее: – Вы знаете, что такое блеск алмаза?[30]

– Преломление света.

– Нет, – убежденно сказал венгр. – Этот блеск – крик, который он издает, как только свет ранит его в сердце, потому что алмазы родились, чтобы жить во тьме.

– А!

В восклицании слышалось пренебрежение, и «мусью» Золтан Каррас не мог удержаться от короткого довольного смешка.

– Надо же, какая неверующая женщина! – заметил он. – Кто бы мог сказать, что она произвела на свет дитя, соединившее в себе столько чудес? – Затем выражение его лица неожиданно изменилось и даже голос зазвучал по-другому, когда он добавил, показывая на Айзу пальцем: – Вот она – одна из немногих, кто способен слышать «музыку», когда ее больше никто не слышит, и одна из тех, в чьем присутствии алмазы поднимаются с самой глубины, потому что в ее жилах течет кровь Камахай-Минаре, а Камахай-Минаре – хозяйка здешних лесов, рек и алмазов.

– Вы в своем уме?

Все смотрели на него – с недоумением, осуждением и обидой, и венгр выдержал этот взгляд, не понимая, в чем дело, пока наконец не осознал, что его занесло не туда, и вскочил как ошпаренный.

– Вы правы, – хрипло проговорил он. – Я действительно не в своем уме.

Он повернулся, вышел под дождь, который продолжал неистовствовать, и почти тотчас же его проглотили ливень и тьма.

Золтан Каррас сел у входа на мост. Переходить через него он и не пытался, поскольку правила Салустьяно Барранкаса на сей счет были строгими. Никто не смел болтаться по прииску с наступлением ночи, а не то рисковал получить пулю и очутиться на дне реки, превратившись в корм для пираний.

Поэтому венгр остался сидеть там, где сидел, неподвижно и безмолвно, не обращая внимания на ливень, который промочил его насквозь. Он спрашивал себя, с чего это вдруг он взял и объявил во всеуслышание, что, по его мнению, эта милая девушка с красивым испуганным личиком обладает способностью угадывать, где скрыты алмазы.

С незапамятных времен ходила по Гвиане легенда о том, что существуют особенные люди, способные «учуять» камни, как бы глубоко те ни находились, или услышать их «музыку», когда больше никто не мог ее слышать. Однако венгр всегда относился к ней как сказке – одной из тех историй, которыми старатели привыкли от нечего делать скрашивать себе долгие скучные вечера. Поэтому его самого удивило, почему он ни с того ни с сего проникся убеждением, что эта девочка, которая с первого момента (он это сразу почувствовал) странным образом его очаровала, наделена такой поразительной силой.

Как это могло прийти ему в голову?

И почему он продолжает хвататься за эту нелепую идею, хотя размышления подталкивают его к тому, что он должен от нее отказаться?

Он бил по лбу кулаком, шепотом проклиная себя за отсутствие такта. Достаточно было взглянуть на Айзу, чтобы понять, до какой степени ее поразили его слова и какое смятение он внес в душу девушки, будто мало ей всего пришлось перенести.

Почему он поступил так безрассудно и кто его к этому подтолкнул?

Канайма!

Ответ возник сам собой, и это было так неожиданно, что у него вдруг появилось ощущение, будто дождь завис в воздухе и Земля перестала вращаться, оттого что в ночной тишине прозвучало, пусть даже шепотом, это ненавистное и ужасное имя.

Канайма. Демон сельвы, дух мщения, Зло в чистом виде, – только он мог продиктовать ему на ухо эти слова, заставил его их повторить, не дав времени подумать, какой вред они могут нанести, потому что Канайма с древних времен был подстрекателем, толкая человека на всякие преступления, из-за которых он бросался в пасть каймана, навсегда исчезал в лесной чаще или разносил себе череп.

Но кто его вызвал? Тот, кто убил старателя, чтобы украсть его камни, изнасиловал ребенка, сознательно заразил корью дикарей или нарушил самые священные табу Гвианы?

– Я схожу с ума?

Вопрос, прозвучавший еле слышно, так и остался витать в ночи – насыщенной влагой, черной, угрожающей. Вопрос, для которого, наверно, не было более подходящего места на свете, как берег реки в гвианской сельве глухой дождливой ночью, когда с трудом можно разглядеть даже собственные ладони.

Он долго просидел там неподвижно – съежившись, размышляя о новых одолевающих страхах, – как вдруг противоположный берег осветил мощный луч света, обводя каждый участок, скользнул по ходившему ходуном мосту, который с каждым разом все сильнее толкала вода, и остановился на его осунувшейся физиономии и потухших глазах.

– Что стряслось, венгр? – насмешливым тоном осведомился Салустьяно Барранкас. – Ты что, специально сюда ехал, чтобы подхватить пневмонию?

– Да вот, сижу размышляю.

– Тоже мне, нашел место для размышлений, – заметил Барранкас. – Мысли промокнут. Заходи ко мне в палатку.

Венгр последовал за ним и пристроился к огню, растирая руки и плечи, пока тот стаскивал с себя тяжелый плащ, шляпу и резиновые сапоги.

– Снимай одежду, – сказал Круглолицый, вешая на крючок тяжелую кобуру. – Я не собираюсь тебя насиловать, и мне не нравится сбрасывать в реку лишних покойников, хватит и тех, без которых никак нельзя обойтись. – Он помолчал, налил кофе в два больших ковшика и один протянул ему, усаживаясь напротив. – В ком проблема? В матери или дочери?

– В Канайме, – под насмешливым изучающим взглядом собеседника произнес Золтан и добавил: – Ты веришь в Канайму?

– Послушай, старик! – с расстановкой ответил тот. – Я «налоговый инспектор» этой навозной кучи и поэтому не имею права верить в глупости, но как говаривала моя бабка галисийка: «Чего и греха таить, не без этого». Я провел в сельве слишком много лет, чтобы отмахнуться от того, чье имя нельзя произносить вслух.

– И что же такое Канайма?

– Смотря к какому племени ты обратишься с этим вопросом. Для арекуна это дух мщения: мертвец, который хочет навредить живому и так как не может с ним справиться, то выбирает орудием мести другого живого. Он лишает того тени, преследует и мучает, пока не подтолкнет к убийству. Если человек его совершает – через три дня возвращает ему тень и душевный покой. Однако для макиритаре это демон угрызений совести, который бродит по сельве, пока ему не удастся проникнуть в тело какого-нибудь человека, у которого совесть нечиста, и изводит его, пока тот не наложит на себя руки. А по-моему, это всего лишь временное помешательство, как «кафард» в пустыне или «амок» на Востоке.

– Ты встречал кого-нибудь в таком состоянии?

– Среди старателей это часто случается, потому что они целыми днями стоят в воде, под палящим солнцем, до темноты в глазах выискивая камушки, которые почти никогда не появляются. Человек неожиданно вскрикивает и бросается к пираньям или убегает в лес и вешается на сейбе. Помнишь негра Томаса, Вашингтона Родригеса или того лысого чеха, который травил анекдоты, а потом вышел на крыльцо и выстрелил себе в рот?

– Негр был наркоманом, а Вашингтон за всю свою собачью жизнь не нашел ни одного камня, который бы стоил тысячу болов.

– А чех?

– Поди узнай!

Они долго сидели молча, по разные стороны очага, пили небольшими глотками обжигающий кофе, который на самом деле был всего лишь разогретым настоем огуречной травы, и круглые глазки Салустьяно Барранкаса, похожие на старые медные монетки, приклеенные к плоской физиономии, буравили венгра, пытаясь проникнуть в сокровенные мысли товарища.

– Что тебя беспокоит? – не выдержал «налоговый инспектор». – Тебе же нравится такая жизнь, ты сам ее выбрал и всегда относился к «поиску» спокойно. Если прет удача – хорошо, а если она не дает о себе знать – потерпим. – В его улыбке мелькнуло лукавство. – Что, почувствовал, что старость не радость?

– Наверно.

– Или, может, тебе понравилась дама, а ты вдруг понял, что мужику вроде тебя нечего ей предложить?

– Кто знает?

– Или речь идет о девчонке?

Венгр поднял голову и удивленно уставился на собеседника:

– Девчонке? Нет! Я же не выродок какой-нибудь, хотя она меня будоражит, потому что в ней есть что-то такое, что никому на свете не разгадать. Индейцы уверяют, что это Камахай-Минаре.

Круглолицый восхищенно присвистнул и недоверчиво наклонил голову:

– Так, значит, это она?

– Какого черта ты хочешь этим сказать?

– Что эта новость ходит уже давно. О том, что скоро наступит день, когда Камахай-Минаре сойдет на Землю и освободит индейцев от рабства, в которое их повергли «цивилизованные».

– Я ничего такого не слышал.

– Моя задача в том и состоит, чтобы держать ухо востро. Буча может начаться там, откуда меньше всего ждешь.

– Черт побери!

– Заметь: это ты сказал. Черт побери! Где ты ее нашел?

– На большой реке.

– Что она там делала?

– Направлялась к морю.

– Пускай бы следовала своей дорогой. В Гвиане ей не место.

– Им нужны деньги.

– Она может получить все что угодно, стоит только захотеть.

– Но не тем способом, каким ты думаешь. – Он помолчал. – Знаешь что? Сегодня вечером у меня возникла уверенность, что она слышит «музыку».

– Если она Камахай-Минаре, меня это не удивляет.

– Не говори ерунды! Ты думаешь, что кто-то и в самом деле может это делать?

– Варавва слышал, когда нашел «Освободителя». Потом, после всей этой катавасии с «Гвианским самуро», навсегда оглох. А еще рассказывали об одном мальчишке макиритаре – будто он умел это делать. Бачако Ван-Ян взял его с собой на Парантепуй, и больше пацана не видели.

– Не хочу, чтобы кто-то узнал.

– Я не собираюсь никому ничего рассказывать. Парни меня уважают, но если я буду травить такие истории, они в итоге сядут мне на шею. Меня вполне устраивают мои пять процентов.

– А кроме этих пяти процентов, тебя что-нибудь волнует?

– А разве что-нибудь стоит свеч? – прозвучало в ответ. – Я уже двадцать лет кормлю комаров и мошек в здешних лесах и реках и рискую жизнью, чтобы обезумевшие старатели не обворовывали друг друга. Я съел больше обезьян и попугаев, чем столетняя анаконда, сплю под брезентовым навесом и пью кофе, похожий на настой носков. Меня утешает только то, что, когда я решу уйти на покой, смогу забрать камушки и поселиться в деревне моего деда – там, в Астурии.

– Откуда ты знаешь, что тебе понравится?

– Понравится, потому что там не будет сельвы, москитов, мошек, змей, ягуаров, обезьян, попугаев, пауков-обезьян, кайманов, пираний и анаконд. А главное, братец, – главное! – не будет чертовых искателей алмазов, которые донимают тебя историями про Канайму. А сейчас я собираюсь лечь спать, поскольку завтра, начиная с рассвета, мне придется глядеть в оба, чтобы эти сволочи не поубивали друг друга.

Он осушил свой ковшик кофе, повесил очки с толстыми стеклами на веревочный узел своего гамака, немного покачался и уже через полминуты захрапел.

Венгр Золтан Каррас задумчиво посмотрел на него, затем свернулся клубком в углу, протянул руку к огню, чтобы та послужила проводником тепла, и, напоследок подумав о девчонке, которая «слышала музыку», закрыл глаза и позволил усталости долгого дня взять свое.

Снаружи продолжал неистовствовать дождь, затопляя шахты и производя обвалы на месторождении или «тарараме» Трупиала.

Заря еще только занималась; дождь, упорно желая скрыть окружающий мир, изображал из себя завесу, не позволяя рассвету вступить в свои права, а длинная вереница людей с суруками, ведрами и лопатами на плече уже переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда появится «налоговый инспектор» и подаст знак к началу очередного тяжелого рабочего дня.

Мост, испытывая на себе все возрастающий напор прибывающей воды, скрипел и стенал, угрожая порвать толстые лианы, которыми был привязан к самым высоким деревьям. Люди перебирались по нему поодиночке и с предельной осторожностью, в сопровождении шуток, выкриков и насмешек тех, кто ожидал своей очереди на берегу.

Венгр с утра пораньше заглянул в хижину Пердомо Марадентро, пробормотал слова извинения за свое вчерашнее поведение и пригласил Себастьяна с Асдрубалем следовать за ним, попросив женщин оставаться под навесом, пока не кончится дождь или, по крайней мере, дневная жара не сделает дождь менее назойливым.

Прииск, весь в лужах и скользкой грязи, в сероватом свете унылого утра выглядел еще более грязным и разоренным. То тут, то там раздавались только чертыханья и проклятия людей, обнаруживших, что их старания в течение долгих дней по вине воды оказались напрасными и что теперь будет еще труднее достичь вожделенного дна старого русла, в котором должны находиться самые крупные камни.

На участке Золтана Карраса и Пердомо Марадентро каждому из совладельцев досталась работа по способностям: Асдрубаль копал землю, песок и каскахо[31] наполняя ведра, Себастьян оттаскивал их к реке, где Золтан просеивал породу беспрерывным раскачиванием и резким встряхиванием суруки, из-за чего материал вдруг как бы повисал в воздухе – сразу было видно, что венгр за всю жизнь проделал эту операцию бессчетное число раз.

Его глаза словно блестели по-другому, не отрываясь от решета. Казалось, просеивая содержимое ведер, он оценивал качество породы, потому что, судя по всему, его интересовали не столько алмазы, сколько «кончики карандаша», графит карбонадо[32], или горный хрусталь: важно было понять, насколько выбор участка оказался удачным.

– Ну что там?

– Терпение.

Это было единственное слово, которое он произносил на протяжении четырех часов. Все это время он не позволял себе передохнуть и поднести руки к ноющей пояснице. «Терпение»! – потому что работать, согнувшись, под назойливым дождем, позволяя воде стекать со шляпы к икрам, а дальше – в реку, можно было, только вооружившись безграничным терпением.

– Что он говорит? – поинтересовался Асдрубаль, когда брат пришел за очередной порцией материала.

– Терпение…

Они обвели взглядом бесчисленные согбенные спины, едва видневшиеся над рассеянными повсюду ямами, превратившими лесную чащу во взрытое сотней мощных снарядов поле битвы, и молчаливо снующих туда-сюда промокших людей, перетаскивающих ведра породы, – ив который раз спросили себя, не совершили ли они глупость, поддавшись искушению – иллюзии разбогатеть на добыче алмазов в глубине самой неизученной на свете сельвы.

– Да поможет нам Бог!

– Если он не захотел помочь нам на Лансароте, где ему было только руку протянуть, вряд ли он сможет сделать это здесь, у черта на рогах.

– Думаешь, мы на самом деле найдем алмазы или все это – дурдом под открытым небом?

– Найдем мы их или нет, но эти люди, должно быть, свихнулись, всю жизнь, словно кроты, копаясь в земле и стоя по щиколотку в воде.

– А мы? Тоже сумасшедшие?

– Конечно! Я – потому что настоял, чтобы мы сюда приехали, а ты – потому что не разбил мне башку, когда я это предложил. – Себастьян протянул руку и мягко положил на плечо брата. – Я сожалею! – сказал он.

– Тебе не о чем сожалеть, – прозвучало в ответ. – Я бы никогда себе не простил, если бы не последовал за тобой. Только бы сейчас появились эти самые алмазы.

Однако алмазы не появлялись, и, когда Аурелия и Айза после полудня принесли обед, они не могли не заметить, насколько братья удручены, хотя венгр, судя по всему, относился к происходящему философски-весело.

– Надо относиться к этому спокойно, – изрек он. – Возможно, мы две недели не увидим ни одного карата, а то вдруг неизвестно почему они возьмут да появятся все разом.

– Или же не появятся никогда.

– Или не появятся никогда, это правда, – с улыбкой согласился он. – Если бы существовала уверенность в том, что они непременно появятся, сюда бы сбежалась вся Венесуэла, потому что ничто не сравнится с ощущением, которое испытываешь, обнаружив в суруке приличный камень.

Айза широким жестом обвела остальных искателей; когда женщины проходили мимо, те подняли головы, но сейчас вновь склонились, поглощенные делом, которое словно удерживало их на дне ям, вынуждая бороться с водой, глиной, жарой и усталостью.

– А они? – поинтересовалась она. – Нашли что-нибудь?

– Если только речь не идет о необычном камне, это держится в секрете, который раскрывают только по воскресеньям. В остальное время никто не теряет времени на комментарии.

– Они словно одержимые.

– Они и есть одержимые, – согласился венгр. – Они едят до рассвета и, вполне вероятно, не возьмут в рот ни крошки до самого вечера. Еще говорят: «Будешь набивать пузо юкой[33] – пустой окажется сурука». Добыча алмазов не уступает азартной игре: у нее есть свои правила, ритуалы и традиции. Наверно, вам этого не понять, но если бы мы сегодня нашли приличный камень, я бы почувствовал себя глубоко несчастным, потому что существует такая примета: чтобы месторождение оказалось богатым, оно не должно сразу давать результат. Это как женщина, с которой тебе удалось переспать в первую же ночь. Она теряет все свое очарование.

– Вы полагаете, что мы приехали сюда из такой дали, чтобы поучаствовать в игре?

– Не знаю. Но раз уж вы здесь, привыкайте.

Пришлось привыкать, потому что три долгих дня их изводили дождь, жара, усталость, голод и нетерпение – «алмазная лихорадка», – прежде чем в решете очутился камушек размером с зернышко чечевицы, который прозрачные глаза венгра тут же углядели.

– Есть! – воскликнул Золтан Каррас. – Первый.

Он с величайшей осторожностью положил его на ладонь, и Асдрубаль, который в тот момент стоял рядом, не смог скрыть своего безмерного разочарования.

– И это алмаз? – растерянно спросил он.

– Похоже на то, – шутливо ответил венгр. – И вам следует его поблагодарить за то, что он служит сигналом: мы находимся не за пределами россыпи. Любое месторождение имеет физические пределы; бывает, в какой-то точке встречаются приличные камни, а всего лишь в метре от нее – ни одного. Поэтому важно «оказаться внутри». И мы там оказались.

Он достал из кармана рубашки небольшую трубочку из тростника и, опустив в нее алмаз, заткнул ее и встряхнул, чтобы тот отозвался.

– Никакая марака[34] с этим не сравнится! – воскликнул он. – Ничто на свете так не звучит, как пенетро, постепенно заполняемый камушками.

Асдрубаль хотел что-то сказать, но его прервали шум и крики, и вскоре в пятидесяти метрах от них собралась толпа старателей.

– Что там происходит?

Венгр кивнул в сторону Салустьяно Барранкаса, который переходил по мосту: «налоговый инспектор» положил руку – так, чтобы все видели, – на рукоятку своего огромного пистолета.

– Кто-то вообразил, что он умнее всех. – Венгр отложил решето в сторону и направился туда, куда стекалось большинство старателей. – Пойдем, глядишь, чему-нибудь да научишься!

Скандал вспыхнул по поводу, который, без всякого сомнения, был самым частым на любом алмазном прииске: один старатель обвинял товарища, просеивавшего породу, в том, что тот проглотил камень, чтобы не делиться с остальными членами артели.

Обвиняемый это отрицал, отговариваясь тем, что всего лишь вытер пот с усов тыльной стороной ладони, а другой, не спускавший с него глаз, решил, что он сунул алмаз в рот.

Спор угрожал затянуться до бесконечности, никто из вовлеченных не уступал, и невозмутимому и властному Салустьяно Барранкасу ничего не оставалось, как положить конец препирательству, задав один-единственный четкий вопрос, в котором прозвучала необычная угроза:

– Проведем «проверку»?

Обвинитель, тощий самбо[35] с редкими волосами и вдавленным подбородком, придававшим ему сходство с нахохлившейся птицей, несколько мгновений колебался, обвел взором присутствующих, которые, в свою очередь, смотрели на него, затем уставил гноящиеся глаза на великана с густыми усами, который словно желал испепелить его взглядом, и наконец с огромным усилием проговорил:

– Согласен!

– Сукин сын! – тут же воскликнул его оппонент. – Я тебя убью!

– Ты никого не убьешь, Кориолано! – холодно заметил «налоговый инспектор». – Здесь только я имею право убивать, и, как видишь, нечасто это делаю. – Он ткнул в него пальцем. – Правила тебе известны: если ты признаешься, что проглотил «камень», мы подождем, когда ты опорожнишься, и – скатертью дорога. В противном случае я подвергну тебя испытанию.

– Пошел ты к чертовой матери, мерзкий ублюдок! – истерически выкрикнул тот, и тогда в руке Круглолицего Салустьяно появился револьвер со взведенным курком, нацеленный прямо в переносицу Кориолано, и «инспектор» процедил:

– Не доводи меня до крайности, черномазый, не то я разнесу тебе мозги, выпущу кишки и извлеку камень! Я уже давно за тобой приглядываю, потому что ты якшаешься с Мубарраком, а с этого турка вполне станется скупать «пиратские» камни. – Он взмахнул револьвером, показывая на мост: – Шагай! Пошевеливайся, мне охота взглянуть, что ты там прячешь в пузе.

Вскоре Кориолано со связанными за спиной руками стоял на коленях в окружении толпы старателей и с трудом глотал отвратительную черноватую бурду, которую «инспектор прииска» вливал ему в рот.

Когда Круглолицый Салустьяно решил, что влил предостаточно, он благоразумно отошел, а негр, взвыв от боли, с перекошенной физиономией изверг из себя содержимое желудка и, упав на бок, стал корчиться и сучить ногами, выкрикивая оскорбления и угрозы.

Со своей обычной невозмутимостью, «инспектор прииска» поковырял прутиком в рвотной массе и выкатил из нее кристаллик размером с горошину, подтолкнув его к ногам самбо с редкими волосами.

– Вот он! – сказал он. – Шесть карат! Поздравляю, но впредь будь осмотрительнее в выборе товарищей. – Затем склонился над Кориолано, развязал, схватил его за волосы и заставил взглянуть в глаза. – А ты засранец! – сказал он ему. – Ты лишился права искать золото или алмазы на венесуэльской территории. Если я вдруг узнаю, что ты этим занимаешься, тебе конец. – Дернув провинившегося за волосы, он заставил его встать, хотя тот едва держался на ногах. – У тебя ровно пять минут, чтобы убраться из Трупиала, что называется, подобру-поздорову.

Вечером, когда они обсуждали это происшествие, Аурелия поинтересовалась:

– А что, если бы это оказалось неправдой? Если бы самбо ошибся и этот человек оказался невиновным?

– В таком случае Круглолицый также заставил бы его принять рвотное и выгнал, потому что тот, кто обокрал товарища или возвел на него напраслину, в равной степени заслуживает наказания. – Венгр развел руками и пожал плечами. – Таковы законы прииска, а им следует подчиняться.

– Дикие законы.

– Не больше, чем законы мира, который нас окружает. – Золтан Каррас вытянул ногу и продемонстрировал два пальца, на которых не хватало ногтей. – Взгляните! – сказал он. – Любому старателю известно, что однажды ему придется вырвать ногти, потому что он столько времени возится в воде, а нигуа[36], которые заводятся под ногтями, вызывают такую боль, что это единственное решение, чтобы не сойти с ума. Несправедливо, что нам приходится выносить то, что мы выносим, а потом заявляется «засранец» и забирает все себе. Нет, какими бы суровыми ни казались эти законы, они не дикие, они справедливые.

– Я бы не хотела, чтобы моим детям пришлось вырывать себе ногти, – проговорила Аурелия. – И чтобы они жили по таким законам.

– Законы, как и обычаи, делают люди, приспосабливая их к условиям, в которых им приходится жить, – заметил Золтан Каррас. – А сейчас мы находимся в этом месте и в этих условиях. И нечего ломать над этим голову, – заключил он. – Важно держаться в рамках, оговоренных Салустьяно, и надеяться, что алмазы появятся.

– Не появятся.

Все посмотрели на Айзу. Она опять была прежней, отстраненной Айзой: казалось, это не она сама, а кто-то другой говорил ее устами.

– Откуда ты знаешь?

– Какое это имеет значение? Важно, что алмазов – крупных алмазов – на берегу нет. Они на дне реки.

– Ты услышала «музыку»?

Она посмотрела на него с досадой:

– Не слышала я никакой «музыки» и не хочу об этом говорить. – Казалось, ею овладела страшная слабость, нежелание, какой-то упадок сил; она повернулась к братьям и мягко добавила: – Я предпочла бы промолчать, но ведь несправедливо, что вы убиваете себя работой, тогда как это того не стоит. Настоящее месторождение находится на дне реки.

Себастьян повернулся к венгру.

– Это возможно? – поинтересовался он.

– Да, конечно, – сказал тот. – Очень часто лучшие «бомбы» находятся именно на дне, однако, чтобы их разработать, требуется другой подход. Нужно доставить специальную технику и водолазов, чтобы копать грунт, который бы мыли наверху. Я никогда так не работал.

– Но вы умеете это делать?

– Я видел, как это делается, но это меня не интересует. Необходимо слишком много людей, а это влечет за собой проблемы… – Он помолчал и отрицательно покачал головой: – Это мне не по душе. Я старый искатель, из тех, кто любит свое ремесло и привык запасаться терпением. Если в Трупиале алмазов нет, я не стану отчаиваться. Есть и другие месторождения.

– Но в Трупиале есть алмазы, – сказала Айза. – Много!

– Да. Я понял! На дне реки. – Он выпустил облако дыма. – Я родился не для того, чтобы надеть свинцовые ботинки, спуститься на дно и составить компанию пираньям. Кроме того, если камни остаются внизу, значит, не хотят показываться на поверхности и лучше оставить их в покое.

– Уж не хотите ли вы, чтобы мы поверили, будто вы суеверны?

Венгр Золтан Каррас почти угрожающе ткнул в Себастьяна Пердомо кончиком трубки.

– Парень! – сказал он. – В моем возрасте я могу позволить себе роскошь быть таким, каким мне заблагорассудится. И если сейчас мне неохота мочить задницу, занимаясь поисками алмазов, я не собираюсь ее мочить. Ясно?

По воскресеньям Салустьяно Барранкас запрещал переходить через мост, и никто и ни под каким видом не мог попасть на прииск. Невозмутимому «налоговому инспектору» было прекрасно известно, что сумасшедшие старатели способны работать, не переставая, пока не рухнут без сил, и он всегда вспоминал беднягу, который умер от изнеможения с сурукой в руках, и течение мягко утащило тело вниз по реке.

Таким образом, воскресенье был днем охоты, хотя в окрестностях Трупиала осталось мало зверья, или днем отдыха и продажи камней. С этой целью отправлялись в сельву, чтобы достать алмазы из тайника, или просто-напросто извлекали из тростниковой трубочки, в которой их хранили. На ночь ее часто прятали, засунув в задний проход – единственное место, откуда ее никто не мог украсть, не опасаясь разбудить владельца.

Однако использование собственного тела в качестве сейфа таило в себе опасность заражения, а в некоторых случаях, когда было известно, что старателю повезло и он на самом деле «нагружен», воры, лишенные угрызений совести, шли напролом: убивали, засовывали руку и вынимали сокровище из еще трепещущих внутренностей.

Впрочем, к столь грубым приемам прибегали нечасто, поскольку так называемые потрошители знали, что в случае разоблачения Салустьяно Барранкас обычно делает злодею небольшой порез на животе, а затем сажает в реку, чтобы пираньи, привлеченные запахом крови, впились в рану и сожрали человека изнутри, обрекая его на долгую и мучительную агонию.

Правда, в Трупиале ничего подобного не случалось, потому что большинство здешних старателей уважали установленный порядок. К тому же сюда еще не успела нахлынуть толпа воров, мошенников, игроков и авантюристов, имевших привычку обрушиваться на месторождение, как только становилось ясно, что оно действительно прибыльное.

Салустьяно Барранкас со своим пистолетищем и репутацией человека справедливого в одиночку справлялся с задачей поддержания порядка – не требовалось ни вмешательства национальной гвардии, ни применения крайних мер. Поэтому воскресенье на прииске протекало спокойно: не было даже слышно споров, которые любому стороннему наблюдателю показались бы делом естественным, между каким-нибудь покупателем и продавцом алмазов, пытающимися прийти к соглашению.

В силу своего рода обычая, восходящего к незапамятным временам, старатель никогда не открывал рта во время переговоров, а молча помещал товар на чашу весов покупателя. Тот, изучив материал, предлагал свою цену. Старатель, даже не удостоив его ответом, ограничивался тем, что собирал алмазы, тщательно прятал и отправлялся выслушивать новые предложения. Обойдя всех оценщиков, он садился на берегу реки, обдумывал и принимал решение. Оно не всегда совпадало с самой высокой ценой, поскольку определялось личными симпатиями или надеждами, возлагаемыми на определенный камень, который, по мнению продавца, мог заслуживать особой огранки.

После заключения сделки запись о ней заносилась в «книжку», которую «налоговый инспектор» вручал каждому искателю и которая была чем-то вроде «официальной лицензии старателя». В ней уточнялось, шла ли речь об алмазах высокого качества для огранки, о борте[37], предназначенном быть стертым в пыль, или – чаще всего – об алмазах промышленного назначения.

Позже – и это нигде не записывалось – Круглолицый Салустьяно получал пять процентов от суммы продаж, осуществленных в течение дня. Искатели охотно платили, понимая, что официальное жалованье не покрывало даже его расходов по пребыванию на прииске.

В полдень, искупавшись в реке, устроив постирушку и развесив белье сушиться на берегу, большинство старателей, уже успев заработать горсть боливаров, направлялись в «ресторан» Аристофана, где по ценам в четыре раза выше, чем в парижском ресторане «Максим», им предлагали порцию обезьяны с фасолью, тушеную змею или пирожки с мясом тапира, не говоря уже о кофе, сигарах и коньяке, которые доставлялись «воздушной почтой» из Сьюдад-Боливара.

Предприимчивый грек был не лишен изобретательности. Он постоянно следил за тем, где в регионе открыли новые «бомбы» с «тарарамами», и обычно первым прибывал на место в компании жены, молчаливой и худой макиритаре, и трех таких же молчаливых и меланхоличных сыновей. Они на скорую руку возводили хижину, парни отправлялись на охоту, мать стряпала, и каждые четыре или пять дней «компаньон», летчик по имени Вальверде, загружал старую «сесну» провизией и начинал кружить над лагерем старателей. Когда грек махал ему желтым платком в знак готовности, самолет пролетал над рекой, в метре над поверхностью, и пилот одной рукой сбрасывал пакеты, привязанные к футбольным мячам, которые Аристофан вылавливал с помощью багра.

Как правило, в будни старатели предпочитали платить астрономические цены, чтобы не терять время на охоту: все равно зверье с каждым разом уходило все дальше в сельву, – потому что верили, что, если повезет, возможно, как раз в это время они найдут мифический камень, который ждет их в каком-нибудь месте Гвианы, – тот, который назовут их именем и который навсегда сделает их богатыми.

– Это Хайме Хадсон, которого все зовут Варавва, – однажды вечером показал им венгр на круглолицего смуглого мужчину, который переходил по мосту, возвращаясь с прииска. – Это он нашел «Освободителя Венесуэлы» в сто пятьдесят пять карат. Говорят, у него был дар слышать «музыку», потому что он всегда находил хорошее месторождение, хотя спускал все, сколько ни зарабатывал. Однажды, когда в карманах у него свистел ветер, ему попался замечательный огромный черный камень – «Гвианский самуро», – который просто невозможно было оценить, наверно, самый ценный алмаз за всю историю. Специалисты месяцы потратили на его изучение, прежде чем прийти к заключению, что это всего лишь «почти-почти», кристаллический уголь, которому не хватило пары миллионов лет, чтобы превратиться в алмаз. Он стоил не больше, чем пресс-папье, но Варавва так перенервничал, ожидая результата, что утратил способность слышать «музыку». Взгляни-ка на него теперь! Теперь он уже не надеется разбогатеть.

Однако многие надеялись и коротали скучные воскресные часы за игрой в карты, ловили на допотопном радиоприемнике Аристофана, работавшем на батарейках, результаты лошадиных бегов или с вожделением и восхищением наблюдали за таинственной, великолепно сложенной девушкой с зелеными глазами, которую ее братья и грозный «мусью» Каррас ни на секунду не оставляли без присмотра.

В четырех или пяти километрах вниз по реке, за пределами месторождения, а значит, на территории, неподвластной Салустьяно Барранкасу, чернореченцы из артели Бачако Ван-Яна приспособили заброшенную туземную малоку под бар и бордель, где занимались древним ремеслом несколько голодных женщин. Там же торговали ромом, от которого все внутренности горели огнем и который, если верить злым языкам, гнали в сарае, спрятанном в самой чаще леса.

В следующее воскресенье, когда старатели спали после обеда, в самое пекло, а Круглолицый Салюстиано оставался на посту, чтобы никто не вздумал перейти по мосту, Асдрубаль с Себастьяном ушли к повороту реки, выше по течению, и принялись плавать, нырять и плескаться, не выказывая ни малейшего намерения переплыть на противоположный берег. Однако по возвращении они сели рядом с Золтаном Каррасом, громко храпевшим в тени самана[38], и стали раскачивать его гамак до тех пор, пока венгр не открыл глаза и сердито не проговорил:

– Какого черта? Стоит человеку слегка вздремнуть, как кто-то тут же приходит ему докучать!

– Мы достигли дна, – было первое, что сказал Себастьян, и, поскольку венгр, судя по всему, не понял, показал на реку: – Вон там, где, как уверяет Айза, есть камни, не больше семи метров.

Венгр спустил ноги на землю, по обе стороны гамака, поискал свою неизменную трубку и долго смотрел на них, пытаясь осмыслить услышанное.

– Дна? – недоверчиво переспросил он.

– Дна, – настойчиво повторил Асдрубаль. – Прямо посередине русла. Мы вытащили вот это.

Он растопырил ладонь, демонстрируя ее содержимое, и Золтан Каррас внимательно его изучил. Это была всего лишь галька, которую можно найти в русле любой лесной речушки, однако, похоже, для него эти камни имели особое значение и несли в себе послание, которое больше никто не мог расшифровать.

– Вы что, сумели спуститься вниз без водолазного костюма? – спросил он наконец, словно никак не мог в это поверить. – Без всего?

– В Лансароте мы всю жизнь ныряли, – заметил Асдрубаль. – Себастьян ловил осьминогов на гораздо большей глубине. – Он улыбнулся. – Мы же Марадентро! – напомнил он.

– Понятно, – кивнул венгр и, вновь поразмыслив, встал и подошел к реке, затянулся дымом из трубки, словно надеясь таким образом разрешить сомнения, и, не сводя взгляда с широкого потока, заметил: – Здесь нет кайманов, а пираньи никогда не нападают, если не чувствуют запаха крови, хотя, если он появляется, они приплывают тысячами, никто не знает откуда. – Казалось, он впервые действительно растерялся, но в конце концов махнул рукой. – Но я никогда не работал в воде, и мне не отвечать за дело, в котором я не разбираюсь.

– Никто и не думал взваливать на вас ответственность, – возразил Асдрубаль.

– Я сам бы это сделал! – парировал венгр. – Сейчас я уверен, что могу справиться с любой ситуацией. – Он повернулся к собеседнику, в его светлых глазах промелькнула озабоченность. – Другое дело – ввязаться в неизвестную авантюру, в которой приходится рисковать чужими жизнями.

– Это какие-то семь метров!

– Да хоть семь тысяч!

– Семь метров, которые отделяют нас от целого состояния! – не унимался Себастьян. – Неужели ты собираешься отступить, когда мы так близко?

– Расстояние – все равно что время, парень, – изрек венгр. – Оно не всегда измеряется одинаково. Для меня семь километров по самой непроходимой сельве – так, прогулка, а семь метров воды – настоящая бездна. Забудь!

– Не могу.

– Ладно, не забывай, только на меня не рассчитывай. – Его глаза потемнели, стали непрозрачными. – Тебе надо обратиться к Салустьяно, пусть поменяет тебе участок. Правила тебе уже известны: тридцать квадратных метров на человека. Вчетвером вы можете заполучить излучину реки.

– А вы?

– Да черт побери! – взорвался венгр. – Я пятьдесят семь лет управлялся один. Думаешь, я не умею работать без чьей-то помощи или, если мне вздумается, на все плюнуть?

– Нам нравится ваше общество.

Выражение лица венгра смягчилось.

– А мне – ваше, но ведь ясно, что рано или поздно наши пути разойдутся. Ваш мир – вода, мой – земля. Так должно быть… – Он улыбнулся и подмигнул: – А сейчас я собираюсь спать дальше.

Он вернулся в гамак и начал раскачиваться, устремив взгляд на кроны деревьев и на тучи, снова угрожавшие дождями, однако не смог заснуть. В голове у него засела беспокойная мысль о том, что неподалеку, в излучине реки, на глубине семь метров – какие-то семь метров! – по словам странной девчонки, таится алмазная «бомба».

– Проклятие!

Вот уже много ночей, несмотря на усталость после долгого рабочего дня, он не мог заснуть, думая об Айзе, и оглядывался в поисках собственной тени, боясь, что ее украла Канайма. Иногда он угадывал в темноте чье-то постороннее присутствие, и это явно были не летучие мыши, хотя последние и превратились в настоящее бедствие для лагеря.

Видно, известие об избытке человеческой крови распространилось по сельве до крайних ее пределов, потому что в Трупиал слетелись тысячи отвратительных созданий. Днем они дремали, гроздьями повиснув на самых высоких деревьях, чтобы к вечеру проснуться и с наступлением темноты напасть на обитателей лагеря, как только тех одолеет сон.

За всю долгую гвианскую бытность венгру ни разу не удалось застать летучую мышь в момент нападения. Казалось, они наделены шестым чувством, которое предупреждало их, даже если он притворялся спящим, и только к концу ночи, когда его окончательно одолевала усталость, подбирались ближе, впивались в него своими острыми зубками и, приглушив боль слюной, постепенно высасывали больше пол-литра крови.

Их нельзя было разогнать даже выстрелами, они ухитрялись прокусывать брезент палатки, а когда были голодны, пролезали сквозь решетки хижин. Стоило направить на них свет, как они начинали метаться из стороны в сторону, визжать и демонстрировать окровавленные клыки – более жуткое зрелище трудно себе представить.

Однако сейчас светило солнце, летучие мыши висели на верхушках деревьев, Айза разговаривала с братьями у моста. Кто же в таком случае кружит вокруг него? Кто лишает покоя, внушая тревогу, которую он не испытывал даже в худшие моменты своей бурной жизни?

Канайма!

Вероятно, она испытывает ревность к этой малышке, на которую боги обратили свой взор, или же ищет способ отомстить за какую-то неведомую обиду и избрала его орудием своей ненависти.

– Лучше уехать! – сказал он себе, когда уже начало смеркаться и тени стали вновь овладевать рекой и сельвой. – Лучше собрать пожитки и поплыть по течению до Парагуа. В конце концов, в этом бедламе мне ничего не светит и в Упате или Сан-Феликсе будет спокойнее.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали.

Он вздрогнул и, обернувшись, неожиданно увидел ее: девушка со спокойной улыбкой сидела рядом с гамаком, однако самым поразительным было то, что она словно прочитала его мысли.

И все-таки он осторожно спросил:

– С чего ты взяла, что я хочу уехать?

– Мне сказали.

– Кто?

– Тот, кто мне сообщил, где находятся алмазы, – Ксанан.

– Ксанан? – изумился венгр. – Индеец?

Она кивнула.

– Все, приехали! – разозлился Золтан Каррас. – Тебе следовало с этого начать! Как ты могла прислушиваться к индейцу? Что индейцам известно об алмазах? Я не знаю ни одного, который сумел бы отличить настоящий камень от горного хрусталя.

– Этот умеет. Он мертв.

Золтан Каррас замер на месте. Ему явно было не по себе: в течение десятой доли секунды у него встали дыбом все до последнего волоска на теле.

– Мертв? – наконец выдавил он из себя. – С тобой разговаривал мертвый?

– Вам известно, что они так поступают, – спокойно ответила Айза. – Они оставили меня в покое, но однажды ночью по вашей вине вернулись.

– По моей вине?

– Вы настояли, чтобы я помогла тем индейцам. – Она махнула рукой, словно не желая возвращаться к данной теме. – Впрочем, это не имеет значения. Они бы все равно вернулись.

– Они тебя не пугают?

– Почему они должны меня пугать? Я привыкла. Они мне не нравятся, но не пугают.

– А этот? – поинтересовался венгр. – Тот, который сказал, где находятся алмазы. Почему он это делает?

Она пожала плечами:

– Не знаю. – Айза неопределенно махнула рукой, словно ей самой было невдомек. – На самом деле он хочет доставить меня к своему племени.

– Почему?

– Этого я тоже не знаю.

– Собираешься пойти с ним?

– Нет. – Она обвела вокруг долгим взглядом, словно заново открывая для себя сельву. – Моя мать была права, и нам не следовало сюда приезжать. Чего мы тут забыли?

– А что я тут забыл? Когда я пытаюсь найти ответ на подобные вопросы, у меня мозги сохнут. – Он покачался в своем гамаке, не сводя с нее взгляда. – А тут еще ты – приходишь и рассказываешь мне про мертвого индейца, который говорит тебе, где находятся алмазы. Как он умер?

– Его убили выстрелом в спину. Я видела пулевое отверстие.

– Боже праведный! Ты умеешь видеть дырку от пули, убившей человека, который с тобой разговаривает. – Венгр сокрушенно вздохнул. – А я тебя слушаю и верю! – воскликнул он. – Почему?

– Потому что это правда. – Айза протянула руку и положила ему на плечо. – Не уезжайте! – попросила она. – Произойдет много разных событий, а мы не знаем, как выжить в этих лесах.

– И что ты от меня хочешь? Чтобы я продолжал искать алмазы, где, как ты сама утверждаешь, их нет, или полез в воду, чтобы пираньи откусили мне задницу?

– Это уж как вы сами предпочитаете, только прошу вас: не бросайте нас на произвол судьбы.

Золтан Каррас с восхищением посмотрел на эту необычную, божественно сложенную зеленоглазую девушку – самую красивую женщину, которую ему когда-либо доводилось видеть, – и, пряча улыбку в уголках губ, слегка кивнул в знак согласия.

– Хорошо, малышка! – сказал он, потрепав ее по щеке. – Я вас не брошу, если вы, в свою очередь, не бросите меня.

Салустьяно Барранкас удивился просьбе, однако зарегистрировал новый участок в своей амбарной книге в клеенчатой обложке и при этом поинтересовался:

– Не поздновато ли менять привычки? С чего это вдруг ты надумал лезть в воду, если всегда только мочил ноги?

– А я и не собираюсь купаться, братец. Это парни спустятся на дно, чтобы зачерпнуть грунт. Я лишь его промою, потому что мне на старости лет ревматизм ни к чему.

– А водолазный костюм?

– Он им не нужен.

Круглолицый Салустьяно снял очки и начал тщательно протирать их полой грязной рубашки, недоверчиво поглядывая на собеседника.

– Не нужен? – переспросил он. – Я должен на это взглянуть.

– Они вчера спускались. – Золтан Каррас вынул из кармана несколько камней и показал их «налоговому инспектору». – Зачерпнули вот это.

Толстяк взял камни и рассмотрел их с помощью лупы, лежавшей на его грубо сколоченном рабочем столе.

– Интересно, – проговорил он. – Очень интересно. Вот было бы забавно: явились сюда с моря «мусью» и научили нас находить алмазы. Как они узнали? – Он поднял голову и в упор взглянул на собеседника. – Она услышала «музыку»?

– Что-то в этом роде.

– Ах ты, хитрый лис! Будешь темнить со своим старым приятелем? – Он вернул венгру камни. – Тебе известно, что меня не волнует, чем ты там занимаешься, лишь бы ты не забывал о моей доле. А вот ребята удивятся, когда парни будут нырять в реку, которая кишмя кишит карибешками. Ты предупредил их об опасности?

– А как же!

– И они все равно хотят нырнуть? Смелые парни! Когда они собираются начать?

– Как только ты дашь разрешение.

– Ну так я тебе его даю, и пойдем поглядим, потому что я не хочу это пропустить.

Через час он сидел на поваленном дереве на берегу реки, наблюдая за приготовлениями: Асдрубаль и Себастьян хлопотали на плотах, бросив якорь посередине широкой излучины, ограничившей прииск с юга.

Старатели, заметив перемещение веревок, ведер и решет, на какое-то время прервали работу и подошли ближе, чтобы взглянуть, в чем дело. Большинство из них не верили, что двое «островитян» вознамерились опуститься на дно, рассчитывая исключительно на собственные легкие.

Когда первое ведро с камнем для балласта плюхнулось в воду, воцарилось молчание, тишина сделалась напряженной. Себастьян в одних только штанах стал постепенно погружаться в реку.

– Не делай резких движений, – наставлял его Золтан Каррас. – Плыви естественно, словно здоровое и сильное животное, – тогда пираньи на тебя не нападут. Но если хоть одна пиранья тебя укусит или ты слегка поранишься, немедленно выходи, потому что их в первую очередь привлекает запах крови.

Себастьян слегка кивнул в знак согласия, задержал взгляд на матери, подмигнул сестре и, глубоко вдохнув, чтобы набрать в грудь воздуха, наклонился и нырнул, почти тут же исчезнув в темной воде.

Никто не проронил ни слова, пока он находился под водой; большинству присутствующих это время показалось вечностью. Себастьян был замечательным ныряльщиком: он легко мог провести под водой полторы минуты, не поднимаясь на поверхность за новой порцией воздуха.

Когда он появился снова, кое-кто из старателей захлопал в ладоши, раздались даже крики воодушевления, которые сменились возгласами удивления, когда зрители увидели, что молодому человеку понадобилось всего мгновение, чтобы отдышаться и опять нырнуть в воду.

Во время третьей попытки он подал брату знак, и тот, расставив ноги, согнулся и без труда поднял из воды тяжелое ведро с грунтом.

– Черт! – пробормотал Салустьяно Барранкас, наблюдая, как материал с потоками воды вываливается в суруку Золтана Карраса. – Парни знают, что делают!

В полной тишине большинство искателей, вытянув шеи и пытаясь разглядеть с берега, что за камни оказались в решете, замерли в ожидании, и, так как венгр все не приступал к промыванию, рослый рыжеволосый негр крикнул:

– В чем дело, «мусью»? Ты что, весь день будешь ждать? Есть добыча или нет?

– Узнаешь в воскресенье, Бачако, – прозвучало в ответ. – А если не терпится узнать раньше, вот тебе река – ныряй!

Ответ венгра словно положил конец всеобщему ожиданию, и старатели вернулись на свои участки, восхищаясь способностью легких тощего жилистого «островитянина», совершившего погружение, которое на их памяти в Гвиане могли осуществить только неповоротливые водолазы в страшно тяжелых костюмах.

– Его сожрут самурята[39], – единодушно решили присутствующие. – Стоит ему забыть об осторожности, они налетят тучей и в два счета его проглотят.

– Ты видел хоть одного? – поинтересовался венгр, как только Себастьян вылез из воды и уселся на плот, вытираясь полотенцем, которое подала ему Айза.

– Там, внизу, не увидишь даже собственного носа, – ответил тот. – Ведро нахожу ощупью, но не волнуйтесь: как только замечу их поблизости, сразу поднимусь.

– Я по-прежнему думаю, что это безумие, – вступила в разговор Аурелия. – Ты рискуешь жизнью, а, по сути, ради чего? – Она показала на суруку: – Все то же самое, что и на берегу.

Золтан Каррас отрицательно покачал головой:

– Я еще не просмотрел, что тут, но у меня такое впечатление, что материал хороший. Очень хороший. Айза была права, и здесь есть «добыча». – Краем ладони он разровнял грунт по металлической сетке и ткнул пальцем в четыре или пять камней сероватого цвета. – Или я ничего не смыслю в этом деле, – добавил он, – или скоро мы вытащим камушки в шесть или семь карат. – Он прищелкнул языком в знак восхищения. – И не один или два. Много!

– Я снова ныряю?

– Не горячись. Пусть самурята, приплывшие узнать, в чем дело, потеряют интерес. Не забудь, терпение – это главное достоинство старателя. Здесь спешка всегда оборачивается неудачей.

Вечером, после тяжелого рабочего дня, во время которого Себастьян совершил три погружения, а Асдрубаль – два, венгр удостоверился в том, что в окрестностях хижины нет посторонних, и, вынув из кармана рубашки длинный пенетро, высыпал его содержимое на латунную тарелку, давая семейству Марадентро возможность полюбоваться плодами их трудов: шестью кристалликами размером с фасолину и седьмым, значительно более крупным.

– Вот эти хороши для огранки, – сказал он. – Другие годятся только для промышленного использования, но вместе будут стоить почти две тысячи боливаров. – Было заметно, что венгр доволен результатом. – Неплохо! – добавил он. – Неплохо для одного дня работы. Если повезет, совсем скоро в суруке окажутся действительно приличные камушки. – Он повернулся к Айзе: – Можешь поблагодарить индейца.

– Кого? – тут же встрепенулась Аурелия.

Золтан Каррас, вероятно, смекнул, что проговорился, и попытался перевести разговор на другую тему.

– Да это мы так шутим! – сказал он. – Сейчас важно держать рот на замке, потому что, стоит кому-то проведать, что на дне есть «добыча», за ней ринутся другие безумцы, а если начнется массовое бултыхание, карибы налетят как мухи. – Он заткнул трубочку и протянул ее Себастьяну. – Спрячь ее у себя! – предложил он. – В конце концов, вы это заслужили.

Тот взмахом руки отклонил предложение.

– Пусть лучше они останутся у вас, – пояснил он. – Мы же компаньоны.

Венгр заколебался, но затем пожал плечами.

– Как хочешь! – согласился он. – А сейчас пойду-ка на покой. Завтра у нас будет тяжелый день.

Он отправился к своему гамаку под навесом из пальмовых листьев, который едва укрывал его от непрошеных ночных ливней, и стоило ему исчезнуть в темноте, как Аурелия повернулась к дочери и поинтересовалась:

– Что это еще за индеец?

– Так, один…

– Мертвый? – Дочь кивнула, и она с досадой спросила: – Почему ты мне об этом не сказала?

– Зачем?

Мать ткнула пальцем в темноту:

– Ему-то ведь сказала. – В ее голосе слышался упрек. – Почему ему можно знать, а нам – нет?

– Потому что мне надо было убедить его остаться. – Айза помолчала. – Что толку, если ты будешь нервничать, зная, что они вернулись?

– Я догадывалась. Достаточно увидеть, как ты спишь. – Она подошла и нежно погладила дочь по волосам. – Но я думала, что это все те же. Что это за индеец?

– Гуайка. Его зовут Ксанан, и он хочет отвести меня к своему племени.

– Что-то мне это не нравится.

– Почему?

Аурелия Пердомо замялась: было ясно, что она пытается найти объяснение своему недоверию.

– Не знаю, не нравится, и все тут. До сих пор мы никогда не прибегали к помощи мертвецов. Иногда, правда, они предупреждали нас об опасности, но чтобы указывать, где находятся алмазы, – это уже ни в какие ворота не лезет.

– Я его не использую, – уточнила дочь. – Он сообщил мне об этом по собственной воле, и мне показалось, что глупо, если ребята будут и дальше напрасно гробить себя работой. – Она подняла голову и посмотрела матери в глаза: – Считаешь, я плохо поступила? – Затем повернулась к братьям – те стояли молча – и повторила: – Я плохо поступила?

– Только ты можешь решить, что хорошо, а что плохо, – ответил Себастьян. – Остальные не должны выражать свое мнение, потому что, если нам что-то известно, мы знаем это с твоих слов. – Затем обратился к матери: – Тебе незачем просить ее рассказать то, что она не хочет. Не годится следить за каждым ее шагом. Она имеет право на свою жизнь.

– Я лишь пытаюсь ей помочь, – оправдывалась Аурелия.

– Иногда лучше не помогать, – напомнил ей сын. – Когда она исчезла из «Кунагуаро», я тебе говорил, что мы должны дать ей возможность самой защищаться, и оказался прав. Мы столько лет ее охраняли, а на самом деле она сильнее всех нас. – Казалось, речь стоила ему огромного усилия, но все-таки он справился. – Возможно, если бы в тот вечер в Плайа-Бланка Асдрубаль не оказался поблизости, Айза сумела бы выйти из положения без его помощи.

– Это несправедливо! – возмутилась мать. – Несправедливо прежде всего по отношению к твоему брату.

– Я не виню Асдрубаля, потому что он поступил так, как должен был поступить, и я бы сделал то же самое. – Чувствовалось, что Себастьян уверен в том, что говорит. – Однако, если бы кому-нибудь из нас пришлось пережить половину того, что пришлось пережить Айзе, он был бы уже в психушке, и, тем не менее, мы возомнили, что опекаем ее, хотя в действительности она уже давно опекает нас.

– Она маленькая, – возразила Аурелия.

– Мама! – в свою очередь запротестовал сын. – Айза никогда не была маленькой. Еще когда под стол пешком ходила, она была намного старше даже дедушки. Сейчас ей восемнадцать, но она словно прожила тысячу лет. Оставь ее в покое! Перестань следить за каждым ее шагом, пусть это она решает, что нам следует и чего не следует делать. Я, со своей стороны, готов с этим смириться.

– Не нравится мне, как ты разговариваешь.

– Когда-то я должен был это сделать, потому что уже давно над этим размышляю. Всякий раз, когда я принимаю решение, которое затрагивает нас всех, я испытываю страх, потому что для меня это слишком большая ответственность.

– Я не хочу ответственности.

Себастьян повернулся к сестре, которая до этого момента не принимала участия в разговоре, и сказал:

– Ну, так придется ее принять. В конце концов, ты единственная, кто представляет себе, что происходит. Мы, остальные, блуждаем в потемках.

– А я нет?

– Не так, как мы. Что мне известно об этом индейце? Я никогда его не видел, и мне не представится случай его увидеть, однако ты хочешь, чтобы я продолжал принимать решения. Нет уж! – с досадой заключил он. – Не хочу снова нырять в реку, кишащую пираньями, если только ты мне не скажешь, что я должен это сделать.

Тем не менее на следующий же день и он, и брат ныряли в Куруту, и река подарила им полдюжины первосортных камней, самый крупный из которых годился для того, чтобы быть отшлифованным в красивый бриллиант больше трех карат.

Никто никому об этом не говорил, однако старатели словно уловили «музыку»: вечером в лагере наблюдалось необычное оживление, люди набились в заведение грека, и в довершение всего Салустьяно Барранкас лично наведался после ужина к Пердомо Марадентро.

– Что там было? – первым делом спросил он, едва поздоровавшись. – Правда ли, что улов такой, как говорят?

– Кто говорит? – тут же отозвался венгр.

– Слухом земля полнится.

– С каких это пор ты придаешь значение слухам?

«Налоговый инспектор» опустился на одну из грубо сколоченных скамеек и со словами благодарности принял кофе из рук Айзы.

– Бачаковы чернореченцы попросили меня поменять им участок. Они хотят работать в реке, и если они это сделают, то в три дня все потонут, как цуцики. – Он скорбно покачал головой. – Не нравится мне это! – проговорил он, нервно покусывая губы. – Не нравится, и я чую, что здесь начнется светопреставление. Большинство даже не умеют плавать, а собираются нырять на семиметровую глубину.

– Так запрети им!

– На каком основании? Раз я выдал кому-то разрешение, обязан выдать его и остальным, потому что не вправе решать, кто умеет нырять, а кто – нет.

– Как только они увидят, что добраться до дна не так и просто, они сдадутся, – заметил Себастьян. – А это действительно непросто.

– Ты их не знаешь, парень! – озабоченно произнес Круглолицый. – Если ради одного алмаза они готовы бросить вызов сельве, индейцам, змеям, зверям и летучим мышам, они бросят вызов и воде. Они привяжут к шее камень, чтобы достичь дна, даже если останутся там навеки. – Он повернулся к Золтану Каррасу и потребовал тоном, не допускающим возражений: – Скажи мне правду. Я должен знать, потому что только тогда сумею навязать свою власть. Что вы нашли?

Венгр, не торопясь, вынул тростниковую трубочку и снова высыпал ее содержимое на латунную тарелку.

Салустьяно Барранкас осмотрел камни, не прикасаясь к ним, присвистнул от восхищения и прищелкнул языком с выражением досады.

– Это превосходит то, что большинство добыли за три недели, – подытожил он. – Со времен «бомбы» «Спаси Родину» я не видел ничего подобного. – Он повернулся к Айзе: – У тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видел, но да сохранит тебе Господь способность слышать «музыку». Рядом с тобой кто угодно станет богачом. – Он снова закусил губу: это было похоже на нервный тик, выдававший его беспокойство. – Ты мне нравишься, но от тебя больше неприятностей, чем от пары десятков пьяных чернореченцев. – Он протянул руку, взял один камень и преспокойно сунул его в карман. – Моя доля, – сказал он и встал, чтобы тяжелым шагом направиться к двери. – Спокойной ночи! – добавил он. – Завтра я приму решение.

Однако на следующее утро никто не смел опустить даже палец в воды Куруту. Казалось, все пираньи бассейна Парагуа назначили встречу в Трупиале, и даже переход по хлипкому мосту был равносилен подвигу, потому что сотни серебристых спин, снующих почти у поверхности воды, и тысячи острых зубов, жадных и готовых разодрать в клочья все, что попадется на пути, могли остановить кого угодно.

– Почему?

Венгр повернулся к Себастьяну: это он задал вопрос.

– Не имею представления, но вполне вероятно, что какой-то сукин сын накидал в реку приманку.

– Круглолицый?

– Таким способом он мог избавиться от проблем, но, скорее всего, это сделал кто-то, желая помешать нам нырнуть за новыми камнями. Через несколько месяцев они вернутся с водолазами, вытребуют себе участок и заберут алмазы.

– Я на это не соглашусь!

– А каким образом ты можешь этому помешать? Сядешь и будешь ждать? Они так и будут кидать приманку каждую ночь, и если это – как я себе представляю – бачаковы чернореченцы, то они и нас, глазом не моргнув, пустят на наживку. – Он печально покачал головой. – Все шло слишком хорошо, – проговорил он. – Слишком уж хорошо: дураку ясно, что за две недели мы бы разбогатели.

– Сукины дети!

Это сказал Асдрубаль, и Золтан Каррас попытался его утешить.

– Спокойно! – сказал он. – Такое сплошь и рядом случается в жизни старателя. Тысячный раз решаешь, что уже поймал удачу за хвост, и в тысячный раз она от тебя ускользает. Помнишь, я рассказывал тебе про Эла Вильямса, товарища МакКрэйкена? Он жизнь положил, чтобы найти богатое месторождение, а когда нашел самое лучшее, «Мать алмазов», его укусила мапанаре, и он прожил три часа. Мы, по крайней мере, живы, а в данных обстоятельствах это можно считать удачей.

– Хотелось бы мне вот так же сохранять спокойствие, как вы.

– Это приходит только с годами. Уверяю тебя, нервничать не стоит.

– И что же мы теперь будем делать?

Для начала Салустьяно Барранкас согласился вернуть им часть первого – берегового – участка, переоформив его на женщин. Он оставил за мужчинами права на излучину реки, хотя и выразил сомнение относительно возможности продолжить погружения, если кто-то и в самом деле бросает приманку карибам.

– Проклятие, нам всем подложили свинью! – недовольно ворчал он. – Теперь парни не могут зайти в реку, даже чтобы промыть материал. Троих уже покусали. По крайней мере, не будет недостатка в рыбе, потому что если кому-то по вкусу пиранья, надо только закинуть крючок – и вот тебе ужин.

– Это чернореченцы, ведь так? – поинтересовался Золтан Каррас.

«Налоговый инспектор» развел руками: мол, что тут поделаешь и откуда мне знать.

– Послушай, «мусью»! – сказал он. – Даже если бы я это выяснил, сделать я ничего не могу, потому что нет такого закона, который бы запрещал прикармливать рыбу. То, что произошло, мне так же не по душе, как и тебе, потому что, пока эти камни будут лежать там, на дне, они будут источником проблем. Появятся мертвые, а что бы там ни говорили, мертвецы меня не развлекают. – Он прервался, чтобы в очередной раз протереть стекла очков. – Если хочешь совета, поскорее отсюда сваливай, а главное, прихвати с собой островитян, потому что прииск не для них. Прииск – для типов вроде тебя и меня, а иногда даже мне он не по силам.

Это был хороший совет, венгр сам это понимал, потому что искатели были люди с характером, а когда появлялась возможность прибрать к рукам настоящую алмазную «бомбу», то и вовсе становились несговорчивыми. В последние годы в венесуэльскую Гвиану, царство беззакония, где никто никого не расспрашивал ни о прошлом, ни о причинах, по которым человек оказался здесь, понаехало всякое отребье. Тут нередко можно было столкнуться с беглыми преступниками из французской тюрьмы в Кайенне, бразильскими головорезами, скрывающимися от родного правосудия, колумбийскими разбойниками или бывшими заключенными «Эльдорадо», которые, отбыв наказание, предпочли не возвращаться в цивилизацию, а остаться в здешних краях.

Любой из них, не раздумывая, убил бы человека ради «удовольствия», которое, судя по всему, существовало на дне широкой излучины Куруту, и даже подслеповатый Круглолицый, который в обычных условиях внушал им уважение, наверняка не смог бы их остановить.

– В конце концов, – позже говорил Золтан Каррас семейству Марадентро, – это дело мне и так не понравилось, и всякий раз, когда парни ныряли, я боялся дышать. Нам лучше отсюда уехать!

– Куда?

Это и правда был ключевой вопрос, поскольку все их состояние заключалось в горстке камушков, стоимость которых не покрывала дорожных расходов: этого явно не хватит на пять билетов до Сьюдад-Боливара в тот день, когда «налоговый инспектор» надумает открыть взлетную полосу.

– Плыть вниз по реке в «бонго» – дело непростое, – наконец заметил венгр. – Куруту – река относительно спокойная, но на Парагуа нас подстерегают стремнины. Нужна хорошая куриара.

– Мы можем вернуться по тому пути, по которому пришли.

– Без харчей? – возразил Золтан Каррас. – Нашей провизии и на три дня не хватит, а на охоту надежды мало. Слишком много желающих.

– Вам незачем о нас беспокоиться, – заметил Себастьян. – Мы и сами справимся.

Но они знали, что не справятся, поэтому это была горькая ночь сомнений, которые рассеялись лишь на рассвете, когда Айза, открыв глаза, увидела красавца индейца с огромным луком, сидевшего перед ней на корточках.

– Я знаю, где алмазов еще больше, – сказал он. – Много алмазов. Я могу отвести тебя туда, и тебе ничего не помешает их взять.

Она пристально взглянула на него.

– Почему ты готов это сделать? – недоверчиво спросила она.

– Потому что ты Камахай-Минаре, и тебе принадлежит все, что существует на этих землях.

– Я не Камахай-Минаре.

– Ты – она, – настаивал индеец. – Меня послали за тобой, и я тебя нашел. Теперь я мертв и больше не подчиняюсь Этуко, моему шаману. Только ты можешь мне указывать, что делать.

Он удалился, как всегда, гордой пружинистой походкой, и Айза осталась один на один с сельвой, в которой не пели птицы, не кричали обезьяны и еще не раздавались голоса старателей, которые ждали, когда им будет дано разрешение перейти через реку и вновь приняться за работу.

Она перевела взгляд на потолок, прислушалась, как шумит река и прерывисто дышат братья, вспомнила слова Себастьяна, который вверил ей судьбу семьи, и испытала глубокую тоску и непреодолимое желание плакать.

– В чем дело, дочка?

– Он вернулся.

– Индеец? – Молчание говорило само за себя, и Аурелия тут же почувствовала такую же странную тоску. – Что он тебе сказал?

– Что он может отвести меня туда, где есть алмазы.

– Проклятые алмазы! И проклят тот час, когда с нами о них заговорили. Скажи ему, пусть уходит! – умоляюще сказала она. – Попроси его, пусть оставит тебя в покое и прекратит надоедать. Видишь, к чему мы пришли. Твои братья мечтают только об алмазах, и все, кроме попыток разбогатеть, им кажется глупостью.

– Разве я имею право им это запрещать? – спросила Айза охрипшим голосом. – Мне ли обрекать их на голодное существование, если я могу изменить их судьбу?

Аурелия промолчала. Она так же, как и Себастьян, понимала, что ей не угнаться за ходом событий, и с тех пор, как они в очередной раз покинули корабль, чувствовала себя выбитой из колеи. Море – тот привычный мир, в котором остался ее муж, – отступало с каждым разом все дальше, и, словно расстояние ослабляло ее силы, на нее навалилась огромная усталость, подавляя волю. Однако она понимала, что несправедливо возлагать на дочь ответственность за будущее семьи, и сделала последнее усилие, чтобы ей помочь.

– Если мое мнение чего-то стоит, – сказала она, – я по-прежнему считаю, что нам надо вернуться. Я воспитывала детей так, чтобы их никогда не пугали трудности, и они к ним готовы. Но я не знаю, сумеют ли они разбогатеть, погнавшись за такой призрачной мечтой, как найти алмазы в сельве.

Чернореченцы считали себя избранным обществом. Река Черная служила естественной границей между Бразилией, Колумбией и Венесуэлой, и на ее берегах и особенно в столице, Сан-Карлосе, со временем скопилось великое множество проходимцев, которые шастали из одной страны в другую по собственному усмотрению. Эта разношерстная публика, бывшая не в ладах с законом, промышляла в основном контрабандой, хотя не стеснялась запустить лапу и в сбор каучука, проституцию, торговлю шкурами ягуара и каймана и конечно же добычу золота и алмазов.

Люди это были вспыльчивые, драчливые и заносчивые; с точки зрения любой законной власти совершенно неуправляемые. Однако, по-видимому зная за собой эти недостатки, они сами выработали своего рода кодекс, следуя которому соглашались подчиняться некоторым главарям, которых выбирали каждые три года во время разгульной пирушки, устраиваемой в конце сезона дождей в двадцати километрах к северу от Кукуи.

По традиции главный «босс» не мог избираться повторно, однако по причине физического исчезновения или «добровольного» отказа других претендентов последний «пленум» решил в порядке исключения оставить предводителем бесспорного вожака Ханса Бачако Ван-Яна, сына белобрысого голландского резчика и черной проститутки из Тринидада.

Никто не мог сказать, был ли Ханс Ван-Ян – зеленоглазый, рыжеволосый, с европейскими чертами и агатовой кожей – черным или все-таки белым. Несомненно было одно:

его внешний вид вызывал инстинктивное отвращение и в то же время невольно притягивал взор, возбуждая любопытство: кто же это – белый эфиоп или вымазанный дегтем скандинав?

Своим прозвищем Ван-Ян был обязан имени нарицательному, которым в Венесуэле называют негров-альбиносов, намекая на сходство с гигантскими муравьями «бачако» – неприятного вида насекомыми с темной спинкой и огромным желтоватым брюшком, что, впрочем, не мешает им быть излюбленным лакомством большинства туземных племен, которые обычно употребляют их в пищу копчеными, смешав с мукой из маниоки.

Отвергнутый почти с самого рождения как черными, так и белыми, Бачако ограничил свою «империю» сельвой и саванной. Он никогда и не стремился перебраться за Ориноко, даже в Сьюдад-Боливаре ни разу не был, зато в Гвиане прослыл самой грозной и влиятельной персоной, и все это благодаря хваткому уму, унаследованному от запойного пьяницы, каким был его родитель, и практически полному отсутствию щепетильности, которую ему и не от кого было наследовать. Говорили, будто, когда ему представляется случай оказать услугу или навредить, он всегда выбирает последнее – дескать, репутация не позволяет ему проявить ни малейшей слабости.

Поэтому Золтан Каррас презирал его больше, чем всю чернореченскую братию, но не мог не признавать, что с этим человеком шутки плохи. Поэтому, увидев, как тот приближается к нему по берегу реки, он не сомневался, что Бачако явился по его душу, и поспешно огляделся вокруг, чтобы проверить, где лежит мачете, памятуя о том, что это любимое оружие мулата.

Однако чернореченец, похоже, был настроен миролюбиво: он улыбался от уха до уха, демонстрируя великолепные зубы, что придавало его непривлекательной физиономии еще более отталкивающее выражение.

– Добрый день, приятель! – сказал он, присаживаясь на корточки перед венгром. – Как добыча?

– Более или менее, – сухо ответил венгр.

– Говорят, ты напал на жилу.

– Люди много чего говорят.

Было очевидно, что Золтан Каррас не испытывал ни малейшего желания развивать тему, однако чернореченец прикинулся непонимающим и продолжал допытываться:

– Будешь и дальше искать, когда самурята уберутся восвояси?

– Буду.

– Это может затянуться на месяцы, брат. – Он подмигнул ему. – А то и на годы. Кто знает, что на уме у пираньи?

– Другая пиранья. Тебе об этом известно?

Бачако Ван-Ян коротко хмыкнул, но было ясно, что он не намерен поощрять чужие шутки, и многозначительно добавил:

– Ты рискуешь состариться в ожидании.

– Я уже старик. Я потратил на это дело годы. Другие, куда более ушлые, остановились на полдороге.

– Видно, им не хватило терпения.

– Наверно.

Глаза рыжего мулата, настолько зеленые, что в них больно было смотреть, не мигая уставились на лицо венгра. Тот устремил взгляд на копошившихся на другом берегу старателей: ему было известно, что Бачако часто пускает в ход свои «чары», желая смутить собеседника.

Наконец, сделав вид, что тема не слишком ему интересна, чернореченец спросил:

– Сколько ты бы мог извлечь из своего участка реки?

– Он не мой, – объяснил Золтан Каррас. – Я лишь один из компаньонов.

– Ладно! Сколько вы все могли бы извлечь из этой «бомбы»?

– Одному Богу известно. Я не успел как следует ее «прощупать».

– А девчонка что говорит?

– Какая девчонка?

– Брось, «мусью»! – Чернореченец явно хотел выказать себя человеком терпеливым, и с его лица не сходила белозубая улыбка. – Передо мной незачем прикидываться, потому что я знаю, что красотка слышит «музыку».

– Что за чепуха! Мне рассказывали, будто ты потащил мальчишку макиритаре на Парантепуй, потому что он слышал «музыку». И что, много камушков нашел? – ехидно спросил венгр.

– Он до времени преставился.

– Как и большинство тех, кто тебе доверился, Бачако. Поэтому мне что-то неохота вступать с тобой в деловые отношения. Сдается мне, что ты явился с предложением. Или нет?

– Плачу тебе в десять раз больше того, что ты добыл на участке, и ты мне его уступаешь. Ты показываешь мне, что у тебя в пенетро, мы несем это турку, он оценивает, и я тут же плачу деньги. Чем ты рискуешь?

– Во-первых, ты, как пить дать, уже сговорился с турком, чтобы тот оценил камни в половину их стоимости. Во-вторых, когда я отправлюсь вниз по реке с боло в кармане, твои люди наверняка будут меня где-то поджидать.

– Это очень серьезное обвинение! – Мулат изобразил негодование. – За раз назвать меня мошенником, вором и убийцей. Ты перегибаешь палку, венгр.

– Думаю, тебе говорили вещи и похуже.

– Куда уж хуже? – изумился мулат. – Черт! С тобой и впрямь непросто вести дело. Ладно! – сказал он с таким видом, словно совершает безрассудный поступок. – Даю тебе в десять раз больше той цены, которую назовет любой оценщик, гарантией будет чек, заверенный Круглолицым. Надеюсь, тебе понятно, что я не собираюсь рисковать лицензией, обманув тебя в чем-то, даже не зная, стоило ли оно того. Что скажешь?

– Мне надо посоветоваться с компаньонами.

– Ты можешь их убедить. – Мулат протянул руку и по-свойски положил ему на колено. – Если ты это устроишь, мы сумеем сделать так, чтобы тебе досталась большая часть. Ведь эти «мусью» ничего не смыслят в алмазах.

– Я тоже «мусью», – напомнил ему Золтан Каррас, снимая со своего колена руку мулата, точно жабу. – И тебе должно быть известно, что я не привык никого обманывать.

– Это твоя проблема, – цинично изрек чернореченец, проворно вскочив с места. – Вот мое предложение, советую тебе его принять.

И не спеша удалился. Венгр проводил мулата взглядом, пока тот не исчез за «рестораном» грека Аристофана, и только тогда направился в хижину Пердомо Марадентро, чтобы рассказать им о только что полученном предложении.

– А что думаете вы? – первым делом спросил Себастьян. – Вы единственный, кто хорошо знает чернореченцев.

– Предпочитаю не влиять на решение, – сказал венгр. – Нас пятеро, и что бы я ни думал – это мало что значит.

– Но ведь идея нырять на дно реки вам пришлась не по душе.

– Еще меньше мне нравится идти на поводу у Бачако, сукиного сына, который, скорее всего, и приманил пираний.

– И как же он надеется от них избавиться?

– Для начала перестанет их прикармливать. Потом, через несколько дней, возможно, с помощью барбаско.

– Барбаско? – удивился Асдрубаль.

– Отрава, которую индейцы используют для ловли рыбы, – объяснил Золтан Каррас. – Ее получают, растирая определенное растение, и, когда кидают ее в озеро или спокойную реку, рыба задыхается и всплывает на поверхность. Здесь такое течение, что рыбу не потравишь, но кариб они разгонят.

– А разве мы не могли бы это проделать?

Венгр отрицательно покачал головой:

– Нам никогда не собрать достаточного количества барбаско. Надо хорошо знать сельву, чтобы разбираться в растениях. – По его тону было ясно, что дело это безнадежное. – Нет, – повторил он. – У нас это никогда не получится. Мы будем днем разгонять пираний, а эти ребята – по ночам приманивать.

Асдрубаль открыл было рот, чтобы что-то добавить, но сестра прервала его жестом.

– Уедем! – попросила она. – Примем предложение и уедем.

Все посмотрели на нее. И Асдрубаль, и Себастьян явно испытывали досаду.

– Без борьбы? – переспросил последний. – Без борьбы, и это когда богатство плывет нам в руки?

– Я всегда знала, что нам не добыть этих алмазов, – спокойно сказала Айза. – Они здесь, но они не для нас. – Она сделала паузу. – Эти – нет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что в Гвиане есть и другие алмазы.

– Да. Нам это уже известно, только вот где? Ты что, можешь это узнать?

– Возможно.

– Нет! – Голос Аурелии прозвучал твердо, почти властно. – Только не это! Мы уже это обсуждали, и я не хочу, чтобы ты прибегала к помощи мертвых.

– Они всю жизнь меня используют, – заметила дочь. – Пора бы им уже начать воздавать нам за те невзгоды, через которые они заставили нас пройти.

– Меня это пугает.

– А меня нет, мама. За этот год с нами столько всего произошло, что хуже вряд ли может быть. – Она помолчала, а затем странным, словно бы не принадлежащим ей голосом добавила: – Ксанан отведет нас в такое место, где есть алмазы.

– Неужели ты думаешь, что я рискну сделать хотя бы шаг по сельве, если проводником будет мертвый индеец? – удивился Золтан Каррас. – Я еще не сошел с ума.

Айза посмотрела ему в глаза; в ее взгляде впервые мелькнуло властное выражение.

– У вас есть идея получше? – спросила она.

– Вернуться домой, – морщась, словно от боли, ответил венгр.

– У нас нет дома. Ни у нас, ни у вас, – тут же уточнила она. – Все, что у нас есть, – это деревянный корпус, который нужно превратить в корабль, и шляпа, которую можно надвинуть на уши, когда идет дождь. В какой дом вы предлагаете вернуться?

Прозрачные глаза старателя долго не отрывались от лица Айзы, затем он повернулся к Аурелии; казалось, у него неожиданно иссякли силы.

– Не знаю, чего это я продолжаю с вами валандаться, – сказал он. – Мне следовало бы собрать манатки и отправиться восвояси. – Он прищелкнул языком, махнув рукой в знак досады и бессилия. – Почему? Каким зельем вы меня опоили, что я не могу с вами распроститься? Я был счастливым человеком, пока не встретил вас, а сейчас начинаю сомневаться в том, как меня зовут. – Он поднял руки вверх в знак того, что окончательно сдается: – Ладно! Если вы хотите отдать участок этому поганцу, пусть будет по-вашему. В конце концов, кто я такой, чтобы высказываться по поводу мертвецов?

Бачако Ван-Ян выполнил обещание: согласился, чтобы бельгиец Добсон – самый справедливый из оценщиков – оценил камушки, и вручил «налоговому инспектору» чек, из которого тот вычел положенные ему пять процентов, выдав венгру вексель на официальном бланке.

– Любой представитель власти тебе по нему заплатит, – сказал Круглолицый. – Теперь можешь ехать, не опасаясь нападения чернореченцев. – Он окинул венгра долгим взглядом. – Жаль, что все так закончилось, – добавил он. – Но все же островитянам лучше держаться отсюда подальше.

– Когда-нибудь я поквитаюсь с Бачако, – проговорил Золтан Каррас, пряча документ. – Можешь быть уверен.

– Это принесет тебе лишние проблемы, – дружески предостерег Круглолицый. – Кто-то в скором времени его убьет, но мне не хотелось бы, чтобы это был ты. Попробуй докажи, что это он прикормил самурят. Учитывая положение дел, мулат оказал тебе услугу. – Он, как всегда, тщательно принялся протирать очки. – Чем займешься? Я слышал, вроде бы на Карони собираются строить плотину, так что со временем Сан-Феликс будет таким же важным, как Сьюдад-Боливар. Может, имеет смысл там осесть и обеспечить себе будущее подальше от приисков? Ты уже не мальчик, – с улыбкой напомнил он венгру. – Силы уже не те.

– Я что-то не представляю себя стоящим за прилавком и торгующим гвоздями, – отозвался Золтан Каррас, закурив трубку и махнув ею в сторону собеседника. – Знаешь, чего мне на самом деле хочется? – спросил он и, когда тот отрицательно покачал головой, сказал: – Мне хотелось бы накопить приличную сумму, отправиться к Джимми Эйнджелу и присоединиться к нему в поисках «Матери алмазов».

– Это глупости, братец! – запротестовал Круглолицый. – Не существует никакой «Матери алмазов»! Не может существовать, потому что Карони, Парагуа, Каррао, Аса, Куруту и еще двадцать рек, которые тащат алмазы, рождаются в сотнях километров друг от друга.

– МакКрэйкен и Эл Вильямс ее нашли. Назови ее «Мать алмазов» или как угодно, но нет сомнения в том, что она находится где-то на вершине своего тепуя. Джимми тому свидетель. Он сто раз мне рассказывал, как чертов старикан оставил его сидеть под крылом самолета, а на следующее утро вернулся с несметным сокровищем. – Он вдохнул в себя густое облако дыма и несколько раз отрицательно покачал головой: – А Джимми не врет. Не будь он так уверен, не стал бы дальше рисковать жизнью. Мог бы просто разъезжать по всему свету с лекциями и хвастаться, что он и есть тот парень, который в одиночку открыл самый высокий водопад в мире. – Золтан уверенно кивнул. – Я ему верю, – в завершение сказал он. – Я ему верю, и мне хотелось бы помочь ему осуществить мечту.

– Я тоже знаком с Джимми Эйнджелом, – сказал Салустьяно Барранкас. – Мы не раз выпивали вместе, но даже если на вершине одного из этих тепуев и скрывается сказочное месторождение, Джимми никогда его не найдет. Жизнь уже отпустила ему порцию славы: он герой Первой мировой войны, имя его останется в истории до скончания веков. Теперь ему предстоит за это заплатить, и цена не включает в себя шанс разбогатеть. Если я в чем-то разбираюсь, так это в людях, чей поезд ушел, и уверяю тебя, братец, что Джимми один из них. Как бы он ни упорствовал, алмазы его не любят, и тут уже ничего не поделаешь.

Они купили широкую и удобную куриару у одного ливанца, который мало преуспел в добыче алмазов и согласился принять хижину Пердомо в качестве части платежа. Попрощались с Салустьяно Барранкасом и, рано утром покинув Трупиал, отправились вниз по реке, потому что никто из них толком не представлял, куда плыть.

Раскачиваясь в гамаке под навесом своего барака – несомненно, самого удобного во всем лагере, – Бачако Ван-Ян проводил их взглядом, вперив глаза в Айзу. Ей было не по себе до тех пор, пока он не скрылся за свисающими ветвями деревьев, и тогда у нее неожиданно возникло ощущение, что в бескрайней чаще вокруг, кроме них, нет ни души.

Золтан Каррас греб, сидя на корме, изредка правя веслом, и, хотя широкая и спокойная Куруту на этом участке не готовила никаких опасных сюрпризов, венгр казался более озабоченным, чем обычно, и время от времени, когда остальные на него не смотрели, оборачивался и бросал взгляд назад.

Ближе к вечеру, не проронив ни слова в течение часа, он, видно, принял какое-то решение, потому что неожиданно развернул нос лодки к крохотному каньо[40], скрытому растительностью и уходящему вглубь сельвы на правом берегу.

– В чем дело? – тут же удивился Себастьян. – Куда это мы?

– Никуда, – совершенно серьезно ответил венгр. – Но, поскольку мы не торопимся, я предпочитаю остановиться и осмотреться.

– Вас что-то беспокоит?

– Любой, кто имеет дело с рыжим мулатом и не держит ухо востро, рискует собственной головой.

– Но ведь он не может отобрать деньги! – напомнила ему Аурелия. – Только вы имеете право их получить.

– Меня беспокоят не деньги, сеньора, – прозвучало в ответ. – Или я его плохо знаю, или Бачако охотится за чем-то большим, чем месторождение на дне Куруту. Он спит и видит, как превратится в короля Ориноко, а для этого ему нужно очень много алмазов.

– Ну, если он в этом деле надеется на нас, то он просчитался! – воскликнул Асдрубаль. – Или вы рассказали ему про индейца?

– Ничего я ему не рассказывал. Не забудь, что он сын тринидадской негритянки, а эта публика носом чует определенные вещи. Он уверен, что Айза слышит «музыку».

– И?..

– И? – повторил венгр. – А как бы ты поступил, если бы вбил себе в голову, что кто-то способен находить месторождения алмазов? Тебе захотелось бы взглянуть, что он делает и куда направляется, не правда ли? Возможно, он решил, что, раз смог так легко отнять у нас трупиальскую «бомбу», отнимет и любую другую. – Он опустил голову на корму лодки и надвинул шляпу на лоб. – Я немного сосну, – сказал он. – Попробуй наловить рыбы на ужин и гляди в оба.

Однако он не спал, хотя и притворялся спящим. Через какое-то время он резко вскинул руку, призывая их сидеть тихо, и, прижавшись ухом ко дну лодки, несколько минут прислушивался, а потом тихо прошептал:

– А вот и они!

– Откуда вы знаете? – так же тихо спросил Себастьян. – Никого же не видно.

– Вода передает звуки, а корпус лодки служит резонатором. Во время плавания таким способом можно узнать, приближаешься ли ты к стремнине, а если затаить дыхание, станет ясно, не плывет ли кто по реке. – Он поднес палец к губам. – Ни слова! – приказал он.

Они застыли, точно изваяния. Вскоре, перекрывая крики попугаев и обезьян, до них донеслись приглушенные голоса, и сквозь листву, скрывающую вход в крохотный канал, они разглядели почти десятиметровую пирогу, которую толкало течение. Правда, небольшой навес из пальмовых листьев, свисающий до самых бортов и занимающий почти всю центральную часть, не позволял определить точное количество пассажиров на борту.

– Чернореченцы, – произнес Золтан Каррас, когда огромная куриара скрылась из виду ниже по течению и можно было не опасаться, что его услышат. – Носовой – индеец арекуна, а кормчий – колумбийский бандит, у которого на совести около сотни убитых, если его случайно наделили совестью. – Он поискал свою трубку и неторопливо ее зажег, стараясь, чтобы окружающие не догадались, что он нервничает. – Мне это совсем не нравится, – сказал он. – Не по душе это мне!

– Они же уплыли.

– И ты думаешь, что на этом дело кончилось? Как только они доберутся до индейской малоки на месте впадения в Парагуа и выяснят, что мы не проплывали, они станут нас дожидаться. И уверяю тебя, что играть с чернореченцами в кошки-мышки доставляет мало удовольствия. – Он обвел рукой вокруг, словно желая объять окружающие дебри, и хрипло добавил: – Это дикий край, здесь действует один-единственный закон: каждый сам за себя. – Он прищелкнул языком. – Думаешь, приятно знать, что за любым поворотом реки тебя могут поджидать грабители, а среди них есть потрошители, которым ничего не стоит вспороть старателю живот, чтобы отобрать у него камни. Нет! Мне это совсем не нравится.

– А что мы можем сделать? – спросил Себастьян.

– Я сам хотел бы это знать, парень, – ответил венгр. – Пока я знаю, чего нам не следует делать: плыть вниз по течению, – а что делать, не представляю.

– Вернуться? – робко предположила Аурелия.

– Куда? В Трупиал, где сейчас чернореченцев больше, чем в самом Сан-Карлосе? – Он отрицательно покачал головой: – Не думаю, что это удачная мысль.

– Справа была какая-то река.

– Да. Знаю, – ответил венгр на замечание Айзы. – Приток, который остался позади пару часов назад, но я не знаю ни что это может быть, ни откуда он течет.

– А что там, с той стороны?

– Верховья Парагуа, а дальше – Сьерра-Пакарайма и бразильская граница. Край, куда никогда не ступала нога ни одного «цивилизованного» человека и где живут одни враждебные племена.

– Гуайка?

– Может, и гуайка, хотя они обычно обитают дальше, на юго-западе, в верховьях Окамо и Ориноко. – Он помолчал. – Знаешь, что значит «гуайка»? «Те, кто убивает». – Он скорбно покачал головой. – Мне вовсе не улыбается выбирать между гуайка и чернореченцами. Это все равно как если бы мне предложили выбрать: выколоть ли мне глаз или вырвать язык.

– Ксанан – гуайка, – заметила Айза.

– Но он мертв, а как сказал бы гринго, «хорош только тот гуайка, который умер». – Венгр тяжело вздохнул – верный знак, что он растерян. – Поймите меня правильно, – продолжил он. – Я ничего не имею против индейцев и часто живу с ними долгое время, но обычно это пемоны, арекуна или камаракото: мирные люди, с которым приятно общаться. Мне симпатичны даже макиритаре и йекуана, только не гуайка. Эти последние – примитивные, кровожадные и вдобавок во что бы то ни стало хотят сохранить независимость. Они ненавидят «разумных», и я знаю много случаев, когда старатели попадали на их территорию – и больше их никто не видел. На дворе уже тысяча девятьсот пятидесятый, а их край все еще остается самым неисследованным на планете, и одному Богу известно, что там может находиться.

– Алмазы.

– Ты уверена?

– Уверена, – ответила Айза. – Месторождение МакКрэйкена находится на вершине тепуя, только не на востоке, а на западе от Карони. В этом и заключается ошибка, которую совершает Джимми Эйнджел в своих поисках, потому что заблуждался сам МакКрэйкен, сообщивший ему, где их надо вести. Он не учел того, что Карони делится на два рукава: западный – это Парагуа, а восточный – настоящая Карони. Он их путал, поэтому месторождение должно находиться в междуречье.

– Откуда ты знаешь?

– Видела во сне.

– Иди к черту!

– Ладно, пойду к черту. Но я видела это во сне, не зная, что две реки сливаются в одну, а когда сверилась с вашими картами, оказалось, что так оно и есть. – Тон ее голоса казался особенно настойчивым, и она держалась очень уверенно. – Меня не интересует это месторождение, – продолжила она. – По мне, так оно может оставаться там, где находится, но я знаю, что оно расположено к западу от Карони и что там его никто не искал.

Венгр ничего не сказал, вышел на берег и исчез среди зарослей. Ему было необходимо переварить услышанное. Все это просто не укладывалось у него в голове. Чертова девчонка опять ухитрилась сделать так, что его мозг был готов вот-вот взорваться. В жизни венгр всякого нахлебался, но даже в самых нелепых происшествиях прослеживалась хоть какая-то логика. А сейчас – нет. Начиная с того злосчастного дня, когда он столкнулся с беспокойной семейкой, события, казалось, подчинялись самому невообразимому абсурду.

Невозможно было понять, как Айза, никогда раньше не бывавшая в Гвиане и ничего не знавшая о ее истории, обычаях и географии, оказалась способной решить старую загадку потерянного месторождения путем простого предположения относительно обстоятельства, на которое, похоже, никто раньше не обратил внимания.

Но когда в начале века шотландец МакКрэйкен и ирландец Эл Вильямс открыли свое сказочное месторождение, большинство путешественников и географов – как венесуэльских, так иностранных – обычно путали Верхнюю Парагуа с настоящей Карони, которая протекала приблизительно в ста километрах справа от нее. Затем обе реки сливались, чтобы вместе проделать последний участок пути, и именно это, несомненно, и породило ошибку, которую спустя годы разъяснили разные официальные экспедиции, хотя вполне вероятно, что МакКрэйкен, в то время живший в Соединенных Штатах, так и остался в неведении.

Выходит, Джимми Эйнджел искал месторождение восточнее Карони, тогда как в действительности должен был искать восточнее Парагуа, а это запад Карони. Получается, между двух рек.

Вот уж прокол так прокол: столько людей погибли или всякого натерпелись, ведя поиски там, где этого и не могло быть, – и вдруг явилась девчонка с далекого острова, где нет ни одного дерева и ни одного алмаза, и в два счета утерла им нос.

Он вспомнил, как тяжело ему далось восхождение на Ауянтепуй, как висел на каменной стене, отвесно уходившей в пропасть глубиной более тысячи метров, как страшно кружилась голова, пока не добрался до вершины, и у него возникло непреодолимое желание отхлестать себя по щекам за то, что свалял такого дурака.

Как он сможет и дальше выступать знатоком сельвы, рек и копей, если эта девчонка, вечно погруженная в себя, несколько дней назад утерла ему нос с алмазами, которые оказались вовсе не там, где он их искал, а на дне Куруту, а сейчас точно так же продемонстрировала, что «Мать алмазов» находится не там, где все думали?

Он вернулся обратно – с опущенной головой и погруженный в размышления – и какое-то время наблюдал за Айзой, что-то писавшей в своей таинственной тетради в синей обложке, с которой никогда не расставалась, в то время как мать и братья готовили ужин.

– Я снимаю с себя ответственность, – серьезно сказал Золтан. – С этой минуты, что бы мы ни делали, что бы ни произошло, я больше ни за что не отвечаю. – Он поискал трубку и жадно закурил. – Я умываю руки! – решительно заявил он.

Все четверо уставились на него, никто из них не сделал ни малейшей попытки возразить против подобного решения, и все-таки, протягивая ему кусок жареной рыбы, Аурелия спросила:

– Вас беспокоит путешествие?

– Очень.

– Из-за гуайка?

– Естественно.

– Вы их так боитесь?

– Больше всего на свете.

– Почему бы вам тогда не остаться? Мы поможем вам построить плот, и вы поплывете дальше – к Парагуа. Чернореченцы охотятся не за вами. Они охотятся за Айзой.

Он лишь взглянул на нее, и в его прозрачных глазах так ясно читался ответ, что Аурелия не отважилась настаивать и, желая скрыть свое смущение, пожала плечами и предложила дочери кусок рыбы.

Спустя почти час, когда красное солнце, которое окрасило багрянцем рассеянные облака, игравшие в догонялки по небу, исчезло за кронами высоких хубий[41] на противоположном берегу, они вновь сели в лодку и, удостоверившись в том, что на Куруту нет ни души, выбрались из укрытия и начали энергично грести против течения.

Луна поднялась очень высоко, когда они обнаружили место впадения притока шириной десять метров, со спокойным течением и высокими пальмами мориче по берегам. Не успели они проплыть триста метров, как небосклон неожиданно прочертил яркий свет, оставляя за собой сияющий след. Это напомнило Айзе картонные звезды, которые дедушка развешивал на Рождество.

– Что это было? – встревоженно спросила Аурелия, повернувшись к Золтану Каррасу.

– Метеорит, – ответил он, фыркнув, что можно было истолковать как угодно. – Здесь они часто падают, но мне не доводилось видеть, чтобы какой-нибудь из них появился так чертовски некстати.

Ханс Бачако Ван-Ян был просто помешан на алмазах. Он не пренебрегал золотом, колумбийскими изумрудами, каучуком, балатой[42] и контрабандой: все это в равной степени приносило ему баснословные прибыли, – однако мечтой всей его жизни, унаследованной от отца, было иметь роскошную коллекцию алмазов, как у шотландца МакКрэйкена.

Действительно, его отец, рыжий великан пьяница Ханс Ван-Ян, еще в ранней молодости испортил себе многообещающую карьеру огранщика, не устояв перед искушением и присвоив три замечательных камня (из-за чего в скором времени и оказался в страшной кайенской тюрьме), которые один парижский ювелир доверил его искусным рукам.

Отбыв наказание, он прослышал о венесуэльских россыпях на Карони и решил попытать счастья, оставшись в гвианской сельве, где не преуспел в поисках, однако имел несчастье увидеть некоторые из камней, привезенных МакКрэйкеном из второго путешествия на легендарную «Мать алмазов». Начиная с того рокового дня, старый Ван-Ян жил, словно загипнотизированный воспоминанием об увиденном, и вечера напролет рассказывал всем и каждому, какие это были камни и что он с ними сделает, если однажды сумеет найти такое сказочное месторождение.

Спустя несколько лет, услышав, что Джимми Эйнджел тоже ведет поиски «Матери алмазов», безуспешно попытался к нему присоединиться, а узнав, что тот увяз в болоте на вершине Ауянтепуя, не выдержал, сговорился с одним техасским авантюристом, и они, в свою очередь, попытались приземлиться на вершину плато, да так неудачно, что крошечный самолетик разбился, товарищ Ван-Яна погиб на месте, а он сам с переломанными ногами остался на вершине неприступного утеса, в ста километрах от ближайшего населенного пункта.

Какой ужасной, наверно, была его агония, было известно лишь ему самому, да еще его сыну, поскольку, сознавая, что конец близок, он сумел собраться с силами и призвал на помощь мужество, чтобы поведать небольшому блокноту все, что с ним происходило, подробно описывая жуткие ощущения человека, который, не имея другой компании, кроме дождя, молний, ветра и звезд, в абсолютном бессилии наблюдал приближение смерти.

Блокнот с записями на фламандском спустя несколько лет был найден экспедицией Золтана Карраса. Бачако несколько месяцев переводил их слово за словом и поэтому испытал почти те же страдания, что в свое время перенес его отец.

Самолетик Ханса Ван-Яна так и остался на вершине Ауянтепуя, и те, кто пролетал над ним во время посещения грандиозного водопада, могли разглядеть его с более близкого расстояния, чем машину Джимми Эйнджела. Однако эти неудачи, как и неудачи всех тех, кто продолжил поиски потерянного месторождения МакКрэйкена, не обескуражили Бачако, который, напротив, с еще большим упорством пытался осуществить мечту, стоившую жизни его родителю.

Однажды, узнав о том, что мальчишка макиритаре слышит «музыку», он, не раздумывая, последовал за ним на вершину соседнего Парантепуя, однако, как только выяснилось, что полудикарю известно об алмазах не больше, чем ему самому, не колеблясь, скинул несчастного в пропасть с семисотметровой высоты с западной стороны плато – там, где стена отвесно уходила вниз к зеленой сельве у подножия.

Его спутники позже вспоминали, какое грозное хладнокровие выказал Бачако, столкнув в пропасть туземца со связанными руками, и с каким удовольствием слушал его нескончаемый крик ужаса, наблюдая, как ветер забавляется с беззащитным телом, прежде чем оно исчезло, проглоченное кронами самых высоких деревьев.

Однако неудачи – как собственные, так и чужие – не смогли пробить брешь в железной воле рыжеволосого негра, который с небывалым упорством желал осуществить свою мечту – когда-нибудь стать обладателем камней вроде тех, что лишили рассудка его отца. Как только до него доходил слух о том, что в какой-нибудь точке огромной территории, заключенной между Ориноко и Амазонкой, обнаружена новая «бомба», он тут же отправлялся туда с самыми избранными из своих людей.

Однако сейчас, убежденный в том, что Трупиал, подобно другим второразрядным месторождениям, позволит добыть от силы несколько горстей средних по цене камней, несмотря на перспективы, которые сулило дно реки, он ухватился за идею о том, что красивая и статная зеленоглазая девушка, сопровождавшая венгра, обладает необычными способностями, которых был лишен покойный мальчишка-индеец.

Бачако был сыном тринидадской негритянки, красавицы и пройдохи, о которой поговаривали, будто она опоила старика Ван-Яна пусаной, или приворотным зельем, и унаследовал от матери, помимо цвета кожи и ладно скроенной фигуры, особое влечение ко всему, связанному с оккультизмом, вуду[43], макумба[44] или тайными ритуалами поклонения Марии-Лионсе[45]. Вот почему ему вовсе не казалось нелепым утверждение одного из его подручных – индейца-ренегата – о том, что Айза могла в действительности быть избранницей богов.

Но Айза исчезла.

Айза и ее братья, мать, куриара, и даже этот сукин сын «мусью», к которому он никогда не питал симпатии, хотя тот и привез ему блокнот отца.

Уже вблизи места впадения в Парагуа старатели, направлявшиеся вверх по течению, в Трупиал, уверили его – клялись и божились – в том, что за весь день не встретили ни одной лодки. Бачако всегда знал, что Золтан Каррас – стреляный воробей, который выживет на любом прииске и в сельве, и поэтому нисколько не сомневался в том, что венгр догадался о его намерениях и решил удрать.

– «Мусьюшка» нас провел! – заметил он Сесарео Пастране, закоренелому убийце, которому имел привычку поверять свои сокровенные мысли. – Натянул нам нос, а сам дернул в горы. Он в курсе, что мы горим желанием пересчитать ему кости, а ведь этот венгр – моррокой[46], у него панцирей много.

– К нам в котел и не такие попадали.

– При условии, что мы узнаем, где он повесил гамак. Только я слышал, что он длинноногий, несется быстрее тигра, которого заели клещи.

– На этот раз он не один, а женщины не дадут ему разогнаться. – Колумбиец указал на огромное зеленое пространство у себя за спиной. – Это труднопроходимая местность, – добавил он. – Лесная чаща, чуть-чуть саванны, горы и ущелья. Далеко не уйдешь.

– Главное не где они находятся, а куда направляются, – сказал мулат, с наслаждением покусывая кончик огромной сигары: он курил их постоянно, желая подчеркнуть свою силу и власть. – Если девчонка слышит «музыку», наверняка она направляется к новой «бомбе». – Собеседник ничего не сказал, но по его глазам было видно, что он отнесся к этому скептически. – Я знаю, что ты не веришь в эту чертовщину. Но я уверен, что это правда.

– Как тогда, с марикитаре?

– Паршивец струхнул, в этом все дело. Он неплохо искал камни в реках, но «Мать алмазов» оказалась ему не по зубам. Стоило ему очутиться на краю тепуя, как он тут же обделался и позабыл, даже как его зовут.

– Ас чего ты взял, что с девчонкой этого не случится?

– Потому что она другая. – Бачако обернулся и поискал глазами индейца арекуна, который развлекался, стреляя из лука в рыбу недалеко от берега, к которому они причалили, и подозвал его взмахом руки. – Обезьяноед! – крикнул он. – Иди-ка расскажи колумбийцу, какая она, гуарича.

Тот, кого назвали Обезьяноедом (индеец больше смахивал на обезьяну, чем маримонды, которыми он привык питаться), приблизился к ним подпрыгивающей походкой, остановился перед колумбийцем, которому едва доходил до пояса, и, вытянув шею, издал короткий рык, замечательно имитируя крик арагуато.

– Гуарича родилась, чтобы стать женой Макунаймы, друг, – сказал он. – Но даже бог не может коснуться ее, не обжегшись, потому что она сделана из древесины гуачимака, дерева, из которого получается огонь[47]. Гуарича слышит и видит то, что никто не слышит и не видит, потому что «кари-кари» одолжил ей свои глаза, а кунагуаро[48] – свой нос. Гуарича знает то, что больше никто не знает, потому что…

– Да пошел ты к чертовой матери! – нетерпеливо перебил его колумбиец. – Единственное, что есть у гуаричи, – это самая аппетитная киска к югу от Карибского моря, и, чтобы ее скушать, стоит побегать за ней по горам до самого края гуайка. – Он весело засмеялся, схватив двумя пальцами крохотный нос туземца, словно перед ним был озорной мальчишка. – Пойдешь с нами к гуайка или обмочишься, как только их почуешь? А? Тебе нравятся гуайка, индейская морда?

Тот отпрыгнул назад, рискуя оставить нос в руках мучителя, и, убедившись, что он остался на прежнем месте, угрюмо ответил:

– Гуайка сначала убьют белого, затем негра, потом индейца, а уж потом гуаарибо. У меня будет время помочиться на твои штаны, когда ты раздуешься и будешь облеплен мухами. Попомни мое слово, приятель!

Он вновь отпрянул, когда колумбиец протянул ручищу, чтобы схватить его за горло, но тут вмешался Бачако Ван-Ян, который встал между ними.

– Кончайте собачиться! – приказал он. – Никто и не заикался о том, чтобы соваться на территорию гуайка. «Мусью» не такой дурак, чтобы попытаться. – Он взмахнул рукой, призывая своих людей вновь погрузиться в огромную куриару. – Все на борт! – крикнул он. – Возвращаемся!

И они поплыли обратно, не пропуская ни одной детали на берегу и время от времени причаливая, чтобы хорошенько осмотреть места, которые могли послужить убежищем тем, кому уже один раз удалось обвести их вокруг пальца. Солнце уже стояло прямо над головой, когда они проникли в крошечное каньо на правом берегу. Арекуна тут же начал принюхиваться, словно легавая собака, неожиданно спрыгнул на землю, прошел по следу, как подсказывало ему чутье, и обнаружил присыпанное землей и листьями кострище, где накануне вечером Асдрубаль Пердомо разводил огонь.

– Они не спали здесь, – изрек он, определив на ощупь, давно ли погас костер. – Снялись ночью, – добавил он, и в его тоне звучало неодобрение. – «Разумные» не уважают «таре» луны, они воспользовались ею, чтобы убежать. Плохо дело! – убежденно сказал он. – Плохо дело!

С этого момента Бачако Ван-Ян больше не сомневался, по какой дороге отправился венгр вместе с островитянами: ясно, что раз их лодку нигде не видно, значит, остается только неизвестный приток, питающий Куруту с правой стороны.

Поэтому он приказал рулевому прибавить обороты, а сам сел с остальными. Они играли в карты под навесом до тех пор, пока четыре часа спустя крохотный приток не превратился в ручей, заросший осокой, которая царапала борта, и плыть стало невозможно.

– Если этот «мусью» такой ушлый, как я себе представляю, он наверняка потопил свою куриару, чтобы мы не могли определить, откуда они начали «протыку», – сказал Бачако. – Пятьсот болов тому, кто первым обнаружит тропинку, по которой они пошли дальше. Сесарео со своими людьми – по левому берегу, Обезьяноед с остальными – по правому. Всем быть здесь через час, и никаких выстрелов, чтобы их не насторожить. Вернетесь и доложите. Вперед!

Он прислонился к стволу тамаро, прикрыл глаза, и, так как спать ему не хотелось, сидел курил, вспоминая, с каким воодушевлением отец каждый раз рассказывал ему старую историю о том, как он увидел блестевшие на стойке бара в Сьюдад-Боливаре камни, добытые старым МакКрэйкеном на таинственном месторождении.

– Некоторые были размером с голубиное яйцо! – уверял отец. – А один, голубоватый, казался таким необыкновенно изящным, что я смог бы извлечь из него бриллиант в сорок карат. Представляешь? Бриллиант в сорок карат?

Мулат Ван-Ян никогда не видел бриллиант в сорок карат и поэтому не мог себе его представить. Всю свою жизнь – а ему никак не удавалось столкнуться с подобным камнем – он не оставлял попыток представить, как бы тот выглядел и какое чувство он испытал бы, если бы камень попал к нему в руки.

Немало камней за эти годы прошло через его руки, но не было ни одного, из которого могло бы получиться что-то похожее на совершенный бриллиант. Он спрашивал себя, а не было ли все это лишь фантазией пьяницы, пока однажды не познакомился с Джимми Эйнджелом и тот слово в слово не подтвердил ему всю историю.

– Особенно мне запомнился голубоватый камень, – сказал он. – МакКрэйкен уверял меня, что никогда его не продаст, и много лет спустя, когда я столкнулся с ним в поезде, он все еще носил его на шее. Он назвал его «Великий Вильямс» в память о своем погибшем напарнике.

– Каким был МакКрэйкен?

– Одиноким стариком. Он все время вспоминал о Вильямсе и о годах, проведенных вместе. Они были больше чем друзьями – братьями. Думаю, что он так и не оправился от его гибели.

– Это правда, что в тот вечер он вернулся с двумя ведрами алмазов?

– Думаешь, если бы я не видел этого собственными глазами, стал бы я тратить лучшие годы своей жизни на поиски чертовой россыпи? Да ни за что!

– Будешь пытаться снова?

– Как только у меня будет новый самолет.

– Я могу тебе его предоставить.

Ханс Ван-Ян никогда не забудет – и поклялся однажды ему припомнить – презрительный взгляд Джимми Эйнджела и подчеркнуто оскорбительный тон:

– Послушай, Бачако! Еще твой отец пытался это сделать, и его постигла печальная участь. Россыпь моя. Слышишь? Она моя, и я не намерен связываться с людьми вроде тебя, потому что уверен: как только мы ее найдем, ты прямо там и выроешь мне могилу.

– Я нашел «протыку»!

Он открыл глаза и увидел перед собой физиономию Обезьяноеда, который махал рукой куда-то в юго-восточном направлении.

– Я нашел «протыку», – повторил индеец. – Трое мужчин и две женщины прошли по старой тропинке тапиров. Они опережают нас на полдня.

– «Разумные» называют нас «гуайка», «те, кто убивает», но мы уже тысячи лет «яноами», «человеческие существа», и никогда не убиваем из прихоти. Если наши предки были вынуждены на это пойти, то лишь потому, что не хотели, чтобы нас лишили земель, жен и даже детей, которых превратили бы в рабов, сборщиков каучука. – Ксанан, сидя на корточках, глядел в лицо Айзе, хотя казалось, что он смотрит не столько на нее, сколько сквозь нее. – Мы, яноами, стали прятаться в самых дальних лесах, но так как это не помогло, пришлось научиться защищаться, чтобы «разумные» не уничтожили за одно поколение народ, переживший тысячу войн и катастроф, начиная с того дня, когда Омаоа сотворил одновременно и свет, и яноами.

– Но что нужно от меня твоему народу? Ты так и не сказал.

Красавец воин слегка пожал плечами, и его лицо вновь обрело извечное выражение покорности судьбе, которое было присуще его расе.

– Это знает только Этуко, шаман. Он одурманивает себя эбеной и разговаривает с нонеши, тенями людей, которые, не ведая покоя, бродят по земле, как я сейчас. – Он уставился взглядом в пустоту и словно погрузился в долгие раздумья о своей печальной участи нонеши, навсегда утратившего тело, и после долгой паузы (поскольку мертвые теряют ощущение времени) добавил: – Вернувшись из своего самого долгого путешествия в мир духов, Этуко собрал воинов и приказал нам отправиться на поиски. Я и отправился.

– И поэтому ты пытаешься меня обмануть, уверяя, будто отведешь туда, где есть алмазы, хотя на самом деле просто подчиняешься Этуко?

– Я тебя не обманываю, – мягко возразил он. – Я знаю, где есть алмазы. Там, где ягуар убил ребенка и мать его оплакивает, слезы превращаются в алмазы. Почему «разумным» так хочется заполучить слезы матерей, потерявших детей? Детям-то они нужны, чтобы показать их Омаоа: пусть он увидит, что они были хорошими и на Земле их любили, а значит, должны любить на небе. – Ксанан несколько раз покачал головой и тихо проговорил: – Нехорошо красть у ребенка слезы его матери. Это никуда не годится! Но ты остаешься «разумной» и все еще желаешь алмазы, и поэтому я отведу тебя в одно известное мне место, где ягуар однажды убил ребенка.

Бесполезно было и пытаться объяснить мертвому индейцу, что алмазы – это кусочки кристаллического угля, потому что такое объяснение наверняка покажется ему намного более нелепым и не таким красивым, как материнские слезы. Точно так же бесполезно говорить с ним о том, что значат алмазы в мире «разумных» и сколько всего можно было бы получить за них в обмен. В последнее время Айза так устала от несообразности происходящего, что у нее не было охоты стараться что-либо понять, и она предпочла положиться на Ксанана, приняв его странные объяснения.

– Вы отыщете тропу тапиров, – наставлял он ее прошлой ночью. – Отправитесь по ней на юг, к вечеру доберетесь до плоскогорья, где растут самые красивые леса на Земле.

И действительно, на вторую ночь они устроили привал на этом замечательном плоскогорье, поросшем густыми лесами, где было полным-полно пальм пихигуао[49], вдали от влажной и удушающей жары берега Куруту и от туч неизменных комаров и мошек. В воздухе веял легкий ветерок, который отгонял насекомых, и казалось, что это какая-то новая сельва, непохожая на ту, из которой они только что выбрались.

– С высотой климат становится более мягким, а заросли – менее густыми, – пояснил Золтан Каррас. – Единственная проблема – гуайка.

– Они не гуайка, а яноами, «человеческие существа».

Венгр взглянул на Айзу, и в его голосе послышался оттенок иронии:

– Это он тебе сказал? Тогда спроси его, почему «человеческие существа» питаются человеческими существами.

– Мы не питаемся человеческими существами, – оскорбился Ксанан. – Когда яноами умирает, мы сжигаем его тело, и дым, поднимаясь вверх, уносит его нонеши прямо на Главный Тепуй. Его родственники собирают пепел и по прошествии года поглощают его, смешав с банановой кашицей, чтобы таким способом сохранить в себе часть близкого человека. Возможно, «разумным» этого не понять, но мне бы не хотелось, чтобы мое тело сожрали грифы и черви, пусть уж лучше оно превратится в пепел, который поглотили бы мои родные. – Он вновь погрузился в долгое молчание (Айза уже успела к этому привыкнуть), а потом сказал: – Вот поэтому мое нонеши не находит покоя и вынуждено оставаться в твоей компании.

– А что я могу сделать, чтобы ты обрел покой и покинул меня?

– Не знаю, но Этуко должен это знать. Ему ведомо все, что касается богов и душ. Он разговаривает с Омаоа, и Омаоа говорит ему, как следует людям поступить, чтобы он их любил и защищал. Когда мы доберемся до шабоно моего племени, Этуко скажет, что мне надо делать, чтобы навсегда соединиться с Омаоа.

– А как далеко находится шабоно твоего племени?

– Далеко. Очень далеко. Завтра ты доберешься до озера, где тропа тапиров кончается. По берегу дойдешь до речушки с зеленой водой, которая пробивает себе путь среди огромных камней. Следуйте за ней.

Все так и было, как он предсказал: конец тропы, озерко, речушка с прозрачной водой, которая звала их окунуться и освежиться, и они со смехом плескались, пока венгр задумчиво курил. Вероятно, он был озабочен тем, что у него кончается табак, или же его беспокоило, что они углубляются в территорию гуайка и он не в силах все предусмотреть.

Пейзаж был слишком уж безмятежным: холмы и месеты, одна выше другой. Воздух становился все чище, а в здешних лесах, просторных и открытых, было нетрудно раздобыть пару обезьян, какую-нибудь индейку и даже вкусного пекари: филе с плодами пихигуао было ничуть не хуже свиной отбивной с тушеной картошкой. Все это казалось Золтану Каррасу чересчур райским, и, хотя он был наслышан о том, что таков и есть край гуайка, ему было известно, что именно поэтому гуайка так яростно его защищали, не позволяя белому человеку вторгаться в его пределы.

Однако один все-таки уже успел это сделать.

Они обнаружили его на четвертый день: он сидел на камне на берегу речушки – полуголый, бородатый, нечесаный, волосы почти все белые, спина покрыта язвами и волдырями.

– Свен Гетц, – представился незнакомец; его испанский звучал почти комично. – Добро пожаловать в мой дом.

«Дом» представлял собой хижину: четыре столба, крыша из пальмовых листьев, скамейка, страшно неудобный гамак, сплетенный из бехуко, и полдюжины глиняных, кое-как обожженных мисок.

– И давно вы здесь живете? – поинтересовалась Аурелия.

Вид этого места и полное отсутствие самых элементарных удобств, необходимых цивилизованному – как предполагалось – человеку, привели ее в ужас.

– Четыре года.

– Четыре года! – Она обвела рукой вокруг, показывая на нищую обстановку. – И чем же вы занимались все это время?

– Находился под арестом.

– Под арестом?

– Ну как сказать… – По-видимому, он подыскивал более подходящее выражение. – Скажем так: я заключенный, пленный.

– Чей пленный?

– Ничей.

– В таком случае почему вы говорите, что вы заключенный? За какие грехи?

– За военные преступления. Я был полковником СС. – Он показал рукой на хижину и на сельву, начинавшуюся в нескольких метрах. – Вот моя тюрьма, – пояснил он.

Все пятеро переглянулись. Аурелия с Айзой опустились на скамью, Золтан Каррас стоял, прислонившись спиной к столбу хижины, а Асдрубаль и Себастьян уселись прямо на землю.

– Вы хотите уверить нас в том, что сами себе вынесли приговор? – нерешительно спросил венгр.

– Так и есть, – подтвердил тот, кого, по его словам, звали Свен Гетц. – Я рад, что, по-видимому, сумел объясниться, хотя не силен в испанском.

– А почему вы хотите исполнить приговор, если вас никто не заставляет?

– Потому что так будет справедливо. Я был таким же военным преступником, как большинство моих товарищей, и, если бы мы победили, наши поступки, возможно, расценили бы по-другому, но поскольку мы проиграли, мы должны за это заплатить. Мне повезло: меня не схватили, – однако это не освобождает меня от наказания.

– Почему же вы не сдались добровольно?

– Потому что ни американцы, ни русские не имели права меня судить. Такое право имели только немцы, ведь им мы причинили больше всего вреда. И я, как немец, а уж потом военный, осудил себя и приговорил жить здесь десять лет. Потом выйду на свободу.

– Десять лет! – изумилась Аурелия. – И вы собираетесь отбыть этот срок?

– Конечно, сеньора. До последнего дня, потому что лишен права самого себя помиловать или сократить срок.

– А вот мне хотелось бы кое-что узнать, – с некоторым подозрением сказал Себастьян. – С чего это вдруг вы сейчас стали таким поборником справедливости, а раньше незнамо что творили?

«Полковник», который уже устроился в своем зыбком гамаке и покачивался, чтобы ненароком не оказаться на земле, обвел их взглядом, и в его косматой бороде и спутанных усах мелькнуло подобие улыбки.

– Я прекрасно сознавал, что делаю, – уточнил он. – И каждую ночь испытывал ужас от своих поступков, но наутро мне приходилось вновь становиться полковником Свеном Гетцем, потому что мы воевали, а офицеру СС было легче, чем солдату на русском фронте. Получать награды – это не то что быть расстрелянным. А Хельга предпочитала жить в особняке, а не в съемной комнатушке, и пользоваться служебной машиной и не желала толкаться в очередях за хлебом. – Он не сводил жадного взгляда с потухшей трубки, которую Золтан Каррас держал в зубах. – Хотя сейчас никто не хочет этого признавать, прошедшая война – это скорее множество мелких проявлений трусости, чем великих героических подвигов, – продолжил он. – И скорее повседневного эгоизма, чем патриотизма. Быть нацистом было практичнее всего, пока не стало совсем неудобно. Вот я теперь и расплачиваюсь.

– А ваша жена?

– Сошлась с американским сержантом, и думаю, что это была моя единственная победа над союзниками. – Он повернулся к венгру. – Разрешите мне затянуться вашей трубкой? – попросил он. – Я уже столько времени не курил!

Золтан Каррас поколебался, растерянно оглядел присутствующих и наконец вытащил из сумки горстку табака – последнее, что у него осталось, – набил трубку и протянул ее немцу.

– Почему бы вам не выращивать табак? – спросил он. – Он здесь хорошо растет.

Немец покачал головой.

– Здесь много чего хорошо растет, – согласился он. – Но если я буду заниматься землей, устройством жилища или заботиться об удобствах, это будет не наказание, а отдых. Я должен жить вот так: в одиночестве, впроголодь, когда тело все изъедено червями, и в страхе перед зверями и дикарями, которые за мной следят.

– Не слишком ли вы суровы по отношению к себе? – спросила Айза, заговорив впервые с момента прихода.

Полковник, по-видимому, заметил ее необычную, спокойную красоту, которую не могла скрыть даже грубая и мешковатая мужская одежда, и в его голосе послышалась горечь:

– Как вспомнишь, что на свете существуют такие создания, как вы, возможно. Только я давно понял, что слишком много людей бежит от наказания – и, тем не менее, они страдают от другого – внутреннего, – которое намного хуже. Я же предпочитаю страдать физически, но быть в согласии с самим собой. – Казалось, немец сам подсмеивается над собственными теориями. – По сути, это позиция эгоиста, – добавил он. – Я истязаю тело, которое утратило для меня всякую ценность, в обмен на душевное спокойствие, которого я не заслуживаю.

– И вы действительно его достигли?

Свен Гетц внимательнее присмотрелся к девушке, понял, что вопрос задан неспроста: у нее есть какие-то личные причины, – и, словно все остальные перестали существовать, признался:

– Лишь иногда. Но меня радует, что это происходит все чаще, может быть потому, что раны на спине с каждым днем ноют все сильнее. Если эти гадкие насекомые не съедят меня заживо, я, возможно, одержу победу.

– Вы верующий?

– Если бы я не был верующим, все это было бы глупо, вам не кажется? Истязать тело, думая, что это единственное, что у тебя есть, притом что в итоге тебя сожрут черви, только другие, – всего лишь упражнение в мазохизме. Пусть мой вид и говорит об обратном, я не мазохист. Я всего лишь раскаявшийся человек.

– Вы думаете, что раскаяния достаточно?

– Если бы его было достаточно, я ограничился бы тем, что упражнялся бы в раскаянии четыре часа в день в уютной квартире в Каракасе после плотного ужина с коньяком. Но, как бы выразился мой брат, священник, если раскаяние не сопровождается желанием загладить вину, сердечной болью и справедливым наказанием, то грош ему цена.

– Среди проигравших многие думают, как вы? – поинтересовался Золтан Каррас, не пропустивший ни слова. – Я бы хотел это знать.

– Не имею никакого представления, мне нет до этого дела, – искренне ответил полковник. – Думаю, преобладающим чувством была подавленность, стыд или желание взять реванш, но мне также хочется думать, что, начиная со дня капитуляции, немецкий народ перестал быть безликой массой, превратившись в сумму индивидуумов. А мне хорошо известно, что реакция массы и отдельной личности это совсем не одно и то же. Я это знаю по работе. Так что вполне возможно, что существует определенное количество немцев, испытывающих то же, что и я. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что я сражался с немцами на двух войнах и, хотя уверен, что сколько-то их убил, никогда раньше ни с одним не разговаривал. – Венгр прищелкнул языком и мотнул головой в знак растерянности и сомнения. – Странный это мир: ты не знаешь человека, которого убиваешь, и почему-то его убиваешь, не так ли? Я всегда думал, что «квадратноголовые» – всего лишь банда диких фанатиков, а сейчас вот интересуюсь, есть ли еще такие «квадратноголовые», как вы.

– А сами вы откуда?

– Венгр.

– Мы в Германии о венграх были тоже невысокого мнения, – признал Свен Гетц. – Однако годы одиночества дали мне возможность понять, что все расхожие представления, особенно о нас самих, в большинстве случаев превратны. Я всегда думал, что для меня нет ничего важнее победы, и лишь сейчас могу признать, что победа навсегда закрепила бы мою рабскую зависимость от военной формы, медалей, Хельги и всего того, что в глубине души я терпеть не мог. – Он вернул трубку Золтану Каррасу, поблагодарив его улыбкой. – В конечном счете поражение обернулось для меня самым большим триумфом. Оно позволило мне узнать самого себя. – Он помолчал, переводя взгляд с одного на другого. – А сейчас, если вы не против, больше не будем говорить обо мне. Хотелось бы услышать, что вас сюда привело и куда вы держите путь.

– Мы этого не знаем.

Ответ Себастьяна немца, по-видимому, не удивил, но все же он сказал:

– Не такое это место, чтобы не знать, куда вы направляетесь. Вы вступили на территорию гуайка, и мой вам совет: если у вас нет веской причины, не ходите дальше.

– Причина есть, – твердо произнесла Айза.

Свен Гетц внимательно вгляделся в спокойное лицо девушки и едва заметно кивнул:

– Я так и предполагал. И думаю, это более основательная причина, чем та, что подтолкнула меня здесь поселиться, – сказал он. – Если вы не спешите, мне бы хотелось, чтобы вы переночевали в моем доме. Я могу себе позволить впервые за четыре года немного побыть в компании. Может, пройдет еще четыре года, прежде чем я опять увижу человеческое существо.

Они остались. Разделили с ним свой скромный ужин: рыбу и печеные бананы, – и просидели допоздна, потому что Свену Гетцу было необходимо выговориться за такое долгое время. Потом они слышали, как он ворочается и стонет в гамаке, бормоча протесты на своем языке, словно вступив в сражение с теми, кто, по-видимому, когда-то были его жертвами.

На следующий день, когда они пошли дальше, а немец остался сидеть на камне у речки, на том же самом месте, где они его встретили, Аурелия не удержалась и, бросив на него последний – жалостливый – взгляд, сказала:

– Вряд ли он продержится еще шесть лет. Скорее однажды повесится на ветке дерева.

– Я не так уверен, – возразил Золтан Каррас. – То, что он оказался способным наказать самого себя, – первый шаг к спасению. Вот если бы мы все отважились в нужный момент наложить на себя свое собственное наказание!

– На сколько лет тюрьмы вы себя осудили бы? – поинтересовался Асдрубаль.

Венгр пожал плечами и улыбнулся, явно с иронией.

– Надо подумать, – ответил он. – Не на десять, конечно, но, вероятно, пара лет пошла бы мне на пользу.

– Кто может знать, сколько надо заплатить за удар ножом в сердце парню, которому не исполнилось и двадцати?

Асдрубаль развернулся и зашагал вперед по тропинке.

Остальные в тревоге переглянулись и молча двинулись вслед за ним.

– Я у вас их куплю.

– Что?

– Камни.

– Камни? Какие камни, сеньор? – Свен Гетц широким взмахом обвел реку и лес вокруг хижины, но было видно, что он растерян. – Вокруг полно камней.

– Хватит! – осадил его Бачако Ван-Ян. – Что-то в последнее время все «мусью» так и норовят меня надуть. Вам известно, что я имею в виду вовсе не эти валуны, а алмазы.

– Алмазы? – удивился немец. – Какие алмазы?

– Кончай придуриваться, сучий хвост! Алмазы, которые ты насобирал за четыре года, что здесь торчишь.

Бывший полковник СС обвел взглядом группу людей, оккупировавших его хижину, а затем вновь повернулся к странному негру с рыжими волосами, который, судя по всему, был у них за командира. И сказал, с трудом подбирая испанские слова:

– Я не знал, что здесь есть алмазы, сеньор. Но если вы мне скажете, как они выглядят и где могут находиться, я с удовольствием поищу их для вас. Времени у меня много.

– Вы что, вздумали подоить петуха?

Немец выпрямился: он явно был оскорблен.

– Что подоить, сеньор?

– Подоить петуха, разыграть, посмеяться, провести меня. Как вам будет угодно, «мусью», только предупреждаю, что те, кто пытался, уже покойники. – Он сделал паузу – вероятно, чтобы дать собеседнику время обдумать услышанное. – Повторяю свое предложение, – настойчиво сказал он. – Плачу за алмазы хорошую цену.

– А я повторяю, сеньор, что не собираюсь доить этого самого петуха. Я в глаза не видел никаких алмазов, кроме тех, что подарил жене на пятилетие свадьбы.

Бачако Ван-Ян, по-видимому, понял, что тот говорит правду, и после минутного размышления спросил:

– Золото?

– Что вы сказали?

– Спрашиваю: есть ли у вас золото? Я готов его купить.

– Сожалею. Золота у меня тоже нет. Все мое имущество перед вами: миски, скамейка и гамак.

Мулат переглянулся с Сесарео Пастраной; колумбиец, как и остальные чернореченцы, был явно обескуражен.

– Извини, «мусью», – сказал он наконец, переходя на «ты», поскольку, судя по всему, терпение у него иссякло. – Но я тебе не мальчик, чтобы поверить, будто кто-то может проторчать четыре года у черта на рогах, давя вшей.

– Я пленник.

– Чей?

– Свой собственный.

Глаза Ханса Ван-Яна – изумрудные, сверкающие и злобные – метали молнии. Он мгновенно выхватил короткое острое мачете, которое прорезало воздух и замерло на шее немца, оставив на ней небольшой порез, из которого начала стекать струйка крови.

– Повтори-ка! – прорычал он.

Немец не шелохнулся. Он с явной растерянностью смотрел на странное существо непонятно какой расы, несколько секунд пытался привести мысли в порядок и наконец, пустив в ход еще и привычные немецкие выражения, пробормотал:

– Сеньор! Если вы меня убьете, возможно, это будет к добру, потому что одиночество, голод и насекомые, покрывшие язвами мое тело, того и гляди сведут меня с ума, однако говорю вам, что нахожусь здесь по собственной воле, исполняю приговор, который сам себе вынес, и у меня нет ни золота, ни алмазов.

– Это всего лишь жалкий сумасшедший, – заметил кто-то. – Оставь его!

– А если он врет?

– Чокнутый, который живет в таких условиях, спит в гамаке и у которого со спиной такая хрень, не врет. Если ты его прикончишь, окажешь ему услугу.

– Иногда мне нравится оказывать людям услуги.

– Тогда давай скорее, потому что за это время островитяне умотают еще дальше.

– Здесь командую я, – огрызнулся Бачако. – И нам незачем спешить, пока они не доберутся туда, куда направляются. – Он повернулся к немцу: – Намного они нас опередили?

– Кто?

– Не зли меня! Три мужика и две бабы. Когда они ушли?

– На рассвете.

– И куда направились?

– Они искали гуайка.

– Гуайка? – удивился Бачако. – Ага! Ври больше! Венгра никогда не интересовали гуайка. Его интересуют только алмазы.

– Они не говорили об алмазах. Только о гуайка.

– Этот венгр слишком хитер, чтобы выкладывать, что у него на уме. Он знает, что девчонка слышит «музыку», и охотится за камнями.

– А если это не так? – вмешался Сесарео Пастрана. – А если они на самом деле ищут не алмазы, а индейцев?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что мы проделали большой путь, – заметил колумбиец. – Могу поклясться, что там, где мы проходили, просто не может быть приличного месторождения. Если девчонка и слышит «музыку», то она либо оглохла, либо не хочет ее слушать. Возможно, этот чудик прав. Уже пять дней, как мы их преследуем, а сами толком не знаем зачем.

– Что, не мог придумать ничего лучше?

– Если девчонка слышит «музыку», пусть послушает для нас и скажет, где есть камни. А то мы так дотопаем до самой Бразилии, если нас до этого не убьют индейцы.

– Я согласен с колумбийцем, – заявил метис с длинным крючковатым носом, жуткий сквернослов. – Мне уже осточертело таскаться по сельве. Давайте уж их заловим, на худой конец хоть баб оттрахаем.

– Будем делать то, что я скажу!

– Конечно, Бачако, – поспешно заверил его Сесарео Пастрана. – Ты главный, но если мы не сменим тактику, то рискуем остаться на бобах, да вдобавок обезножим. Эти мерзавцы в любой момент могут исчезнуть с концами.

– Обезьяноед следует за ними по пятам.

– Обезьяноед – арекуна, и, стоит ему учуять гуайка, он не пикнет, словно пташка перед анакондой. А потом рванет к своим, потеряв на бегу набедренную повязку. Удивляюсь, как он этого еще не сделал.

– Мне надо подумать, – нехотя согласился мулат, а затем пристально посмотрел на немца, словно желая испепелить того взглядом. – Что же мне с тобой делать, тукан? – прошипел он. – Свернуть шею или оставить здесь, в этом дерьме?

– Дело ваше, сеньор. Мне все равно.

– Поглядеть, как ты живешь, приходится тебе поверить, – сказал Бачако, сунув мачете в ножны. – На этот раз, так и быть, прощаю, – улыбнулся он. – Скажи «спасибо».

– Спасибо.

– Очень хорошо! А теперь вставай на колени и благодари.

– На колени? – удивился Свен Гетц.

– Как слышал, белобрысый. На колени. Встань на колени и скажи: «Спасибо, сеньор Ван-Ян, что пощадили мою свинскую жизнь».

Бывший полковник СС колебался, но, увидев, что рука чернореченца снова потянулась к рукоятке мачете, опустился на колени и смиренно произнес:

– Спасибо, сеньор Ван-Ян, за то, что пощадили мою жизнь.

– «Мою свинскую жизнь», – поправил его мулат.

– Мою свинскую жизнь.

– Очень хорошо! – Он поднял ногу. – А теперь поцелуй мой ботинок.

После секундного замешательства немец подчинился, и Бачако Ван-Ян, вволю потешившись, встал и повернулся к длинноносому метису.

– Приготовь что-нибудь поесть, Вонючка! – приказал он. – Через полчаса вновь выступаем.

Он ушел на берег речушки, сел на камень и разулся, чтобы освежить ноги в воде и на досуге поразмыслить, как лучше поступить дальше: идти вслед за группой или захватить девушку, чтобы та отвела их туда, где находятся алмазы?

Вопрос, способна ли она это сделать?

Над этим он ломал голову уже несколько дней. Его беспокоило, что затянувшееся путешествие может оказаться напрасным: вдруг это только его фантазии и Айза так же, как и мальчишка макиритаре, не наделена никаким особым талантом находить алмазные «бомбы»?

Она, конечно, странное создание. Самая красивая, сексуальная и потрясающая женщина, когда-либо ступавшая по гвианской сельве. Однако ее несомненная привлекательность и ореол загадочности вовсе не гарантировали, что она обладает «слухом» и способна уловить тихую «музыку» алмазов. А с другой стороны, кто же не знает, что мулат Варавва, неотесанный верзила, задиристый и глуповатый, тем не менее, оказался лучшим «слухачом» в округе.

И все же!

И все же внутренний голос непрестанно твердил ему о том, что если и есть на свете человек, способный найти месторождение МакКрэкена, то это как раз зеленоглазая девушка, которая ничего не смыслит в алмазах. А Ханс Ван-Ян – не голландец и не тринидадец, не белый и не негр, не католик и не атеист – испытывал прямо-таки настоятельную потребность верить в необъяснимое. Недаром он появился на свет под звуки песен и заклинаний на берегах легендарной реки Черной и, пока рос, его единственным развлечением было слушать рассказы о храбрецах, сумевших вырвать у земли ее сказочные сокровища.

– Алмаз – это самая большая ценность на свете, – всегда говорил ему отец. – И поэтому алмаз выносит общество только самых красивых женщин, самых могущественных королей или самых смелых воинов. Вот их алмазы любят! Тех, кто не боится риска.

– Парни волнуются.

Бачако посмотрел на Сесарео Пастрану, который присел рядом и протянул ему тарелку черной моркови[50] с рисом, и несколько минут они ели молча, не сводя глаз с противоположного берега.

– Их пугает горстка чертовых индейцев? – наконец спросил он. – А я думал, что мы взяли с собой самых лучших.

– Они не боятся, – уточнил колумбиец. – Они волнуются, потому что не до конца понимают, что мы тут делаем. Ты и правда думаешь, что венгр ищет «Мать алмазов»?

– А что же, если не ее?

– Кто знает!

– Послушай, Сесарео! Венгр отважился вскарабкаться по стене Ауянтепуя, потому что верил – так же как верили мой отец или Джимми Эйнджел, – что месторождение находится на вершине. Теперь все знают, что на Ауянтепуе его нет, однако венгр вознамерился довести дело до конца, потому что его девчонка – все равно что легавая собака: раз взяла след, уже его не потеряет.

– По-моему, это все бабушкины сказки.

– То же самое говорили и о Варавве, а он унюхал добычу и нашел камень в сто пятьдесят карат. То же самое было со «Спаси Родину» и «Фиаской». Лучшие месторождения этой страны открыли люди с экстрасенсорными способностями, просто недоступными нашему пониманию.

– Экстра… чего? – переспросил смущенный колумбиец. – А что это такое?

– Забудь! – ответил Бачако Ван-Ян, вернув ему тарелку, и стал надевать ботинки. – Сейчас важно идти вперед, стараясь не нарваться на индейцев.

– Немец говорит, что иногда здесь рыщут гуайка.

– Представляю, и что мне теперь – напустить в штаны? Пусть только сунутся – получат пулю, потому что я не дам раскрашенным обезьянам полакомиться моими причиндалами.

Имя ему было Омаоа,

а вокруг не было ничего.

Не существовало ни Земли,

ни неба, с которого свешиваются звезды.

Не было ни сельвы,

ни красивых рек с прозрачной водой.

Не было ни людей,

ни зверей, которые бы оставляли следы на песке.

Ему ответил собственный голос,

когда он крикнул в темноту,

и безграничное одиночество наполнило

его сердце печалью.

Сидя на корточках около костра, словно пытаясь укрыться от этих самых теней, Ксанан монотонно напевал, ни на секунду не переставая раскачиваться вперед и назад, не выпуская из рук огромный лук, который, похоже, служил ему практически единственной опорой.

Айза смотрела на него, и он казался ей таким реальным, а голос его звучал так явственно, что ей просто не верилось, что ни братья, ни мать, ни Золтан Каррас не могли его видеть и слышать. Впрочем, Асдрубаль, растянувшийся на поваленном бревне, не спал и был насторожен.

Этой ночью гуайка был, как никогда, печален; он казался грустным и отрешенным, более мертвым и жаждущим быть живым. Он ни разу не поднял глаза, не отрываясь глядел на огонь, вновь и вновь повторяя свою заунывную песню:

Омаоа даровал нам солнце,

которое приносит жизнь и отгоняет тьму.

Омаоа даровал нам леса,

а их пересекают большие реки.

Омаоа даровал нам землю,

а она питает корни банана и пихигуао.

Омаоа даровал нам обезьян и тапиров,

которые позволяют себя поймать яноами.

Омаоа даровал нам жизнь,

до тех пор пока не захочет отвести нас

на вершину Большого Тепуя.

Он перестал напевать и раскачиваться и отвел глаза от огня, чтобы встретиться взглядом с зелеными глазами.

– Где Омаоа? – спросил он, словно Айза могла дать ему ответ. – Почему он не отведет меня на Большой Тепуй вместо того, чтобы наказывать меня таким образом?

Все мертвецы, независимо от цвета кожи и страны, постоянно задают подобный вопрос: видно, смерть – и только она – способна уравнять Канарского рыбака с индейцем из сельвы. Айза и до этого никому из них не могла дать ответа, не ответила она и гуайка, который подождал-подождал, а потом снова наклонил голову и затянул:

Имя ему было Омаоа,

а вокруг не было ничего.

Айза все смотрела на него и не могла понять, почему теперь лишь он один приходил ее навещать. Видно, он был наделен какой-то странной силой, если разогнал всех прежних, не оставлявших ее в покое. А может, они начали ее покидать, потому что приближалась какая-то развязка, которую она была не в силах себе представить.

Долгое путешествие подходило к концу, в этом она была уверена, потому что достигла самого отдаленного и неизвестного угла планеты, чтобы отдать себя в руки первобытного племени. Еще немного – и она окажется на самом дне в результате безудержного падения, в которое увлекла за собой всю семью. Раз покойники стали ее забывать, значит, скоро произойдет то, чего она боялась и желала.

Омаоа даровал нам жизнь —

до тех пор, пока он не захочет отвести нас

на вершину Большого Тепуя.

А самый большой тепуй Гвианы – вот он: величественный, увенчанный облаками, выступает на фоне голубого неба, словно сойдя со страниц книги, которая потрясла ее в детские годы.

Так это и есть обиталище Ксананова бога?

Начало светать; пение индейца становилось все тише по мере того, как его силуэт растворялся в зеленоватом утреннем свете, а высокая сельва приветствовала новый день, свежий и сияющий, которому, тем не менее, не удавалось отогнать тягостные предчувствия, камнем давившие душу Айзы.

Над ее головой одна ветка, казалось, ожила, и на Айзу уставились круглые глаза куамаканделы[51]; в них не было ни агрессивности, ни страха. Затем ядовитая змея погрузилась в густую листву синеватого цвета; здесь, в сельве, было так темно, что многие невысокие растения приобрели голубоватый оттенок, который позволял лучше улавливать слабый свет, пробивающийся сквозь листву.

Асдрубаль раздул огонь и начал жарить бананы, которые накануне им подарил Свен Гетц. Золтан Каррас открыл глаза, посмотрел на Айзу, и его губы тронула улыбка.

– Добрый день! – сказал он.

– Добрый день.

– Мы близко?

– Ближе, чем вчера.

– Но дальше, чем завтра, – засмеялся венгр. – Хитрая девчонка! – Он встал, потянулся, громко зевая, и махнул рукой в сторону юга: – Предупреждаю тебя, что, как я понял, за этим тепуем мир заканчивается.

– Мир заканчивается там, где человек умирает. Этого никто не может избежать, как бы ни пытался повернуть назад, – ответила Айза ему в тон. – Хотя я думаю, что вы правы и на этом тепуе все заканчивается.

– Это «он» тебе сказал?

– Нет. Он ничего не сказал. Он опечален, хотя не должен бы, потому что скоро обретет свободу.

– Если это возможно, я бы попросила, чтобы ты перестал нести чушь с утра пораньше, – проворчала Аурелия из своего гамака. – Мне надоело слышать о мертвом индейце, словно это член семьи. Мы и так непонятно чем занимаемся, чтобы еще и утро начинать с дурацких разговоров. – Она поднялась и начала помогать младшему сыну готовить завтрак. – Иногда я спрашиваю себя, может, мне выстроить вас в ряд, как в детстве, дать каждому шлепка, а потом всем повернуть домой. Если бы ваш отец был жив!

Она встала не с той ноги, ворчала все утро, и расходилась все больше, пока они не достигли берега широкой и полноводной реки, которую можно было перейти по шаткому висячему мосту, построенному, казалось, исключительно для цирковых канатоходцев.

– Неужели вы хотите, чтобы мы по нему прошли? – удивилась она. – Он же не выдержит веса человека.

– Выдержит, – заверил Золтан Каррас. – Это настоящий мост гуайка. Они строят их на совесть. Говорят, некоторые служат больше пятидесяти лет.

– Откуда вам это знать, ведь вы же сами говорили, что сюда никогда не ступала нога христианина?

– Потому что гуайка переняли приемы у гуаарибо, своих ближайших родственников, а гуаарибо всегда славились как строители мостов, потому что являются единственным племенем в этих краях, которое не любит сплавляться по рекам. Они «длинноногие», вечные странники, все время кочуют, и поэтому им нужны мосты. Вам нечего бояться. Секрет заключается в том, чтобы ухватиться за верхнюю лиану и скользить ногами по веткам, которые ходят ходуном и, кажется, вот-вот сломаются.

– В моем-то возрасте! – не успокаивалась Аурелия. – Господи! В мои годы влипнуть в подобную историю!

Комическое это было зрелище, когда она, умирая от страха, повисла на этом нелепом «мосту» дикарей. Однако Айзе оно показалось замечательным, поскольку продемонстрировало, что мать и братья способны следовать за ней хоть на край света, желая разделить ее судьбу, хотя и были уверены, что такую судьбу им никогда не разделить.

Пердомо Марадентро оставались семьей даже в самых трудных условиях, и это наполняло Айзу гордостью, но она знала, что наступило время освободить близких от этого бремени – повсюду следовать за ней. Этот мост явится для нее последним, потому что там, дальше, была видна широкая равнина, покрытая густыми лесами, протянувшимися до самого подножия тепуя, который был последней вехой их долгого пути.

Спустя час, пройдя три километра от реки, в лесной чаще они набрели на заброшенную индейскую деревню, в которой уже вовсю хозяйничала растительность. Правда, там не было жилищ как таковых; весь ансамбль состоял из большой круглой постройки тридцати метров в диаметре, с открытым двором посередине, к которому поднималась кровля от полуразрушенной внешней стены.

Постройка смахивала на площадь для боя быков в миниатюре, и можно было определить, где обитала каждая отдельная семья – по пятнам, оставленным на земле очагами, и следам от гамаков на столбах.

– Это шабоно гуайка, – пояснил венгр. – Только они возводят подобные постройки, хотя здесь по крайней мере года два, как никто не живет. – Он обвел взглядом вокруг, что-то прикидывая в уме, и добавил: – Тут обитало где-то человек пятьдесят – шестьдесят.

– Почему же они ушли?

– Возможно, у них перестали плодоносить бананы. Индейцы каждые пять или шесть лет сажают новые, и, когда те начинают давать урожай, строят новую деревню.

– Далеко?

– Вряд ли. Каждая группа семей, как правило, обитает на вполне определенной территории и, как правило, ее не покидает, чтобы не вторгнуться к соседям и не начать войну. До них не больше дня пути… – Он тяжело вздохнул: – Ну, все! Теперь все будет зависеть от них. На эти земли – от реки и дальше – ни разу не ступала нога ни одного «цивилизованного».

– Ты уверен? – спросил Себастьян.

– Так же, как в том, что свалял дурака, притащившись сюда, – хмуро отозвался Золтан Каррас. – Вон там, на юго-западе, должны находиться истоки Ориноко, однако, хотя это одна из самых больших рек в мире, до них до сих пор никто не добрался[52]. – Он начал заворачивать винтовку в одеяло и показал на ту, которая была у Асдрубаля. – Будет лучше, если мы спрячем оружие, – заметил он. – Если они его увидят, это еще больше подогреет их враждебность. Одна надежда – что твоя сестра права и они нас ждут. – Он поднял глаза и посмотрел на Айзу. – Они нас ждут, правда? – спросил он.

– Полагаю, да.

– Полагаешь! – с иронией воскликнул венгр. – Ты хоть понимаешь, что, если твое предположение окажется ошибочным, это может стоить нам жизни?

– Понимаю.

– И тем не менее кажешься спокойной, как никогда.

– Да, – согласилась она. – Я спокойна, как никогда. Яноами – люди мирные.

– Ладно! – устало сказал Золтан Каррас. – Яноами мирные. С их территории никто не возвращается, соседние племена клянутся, что те не только убийцы, но еще и каннибалы, однако ты заявляешь, что они мирные, и мне ничего не остается, кроме как поверить тебе на слово. – Он отыскал свою трубку и чертыхнулся. – И вдобавок у меня кончился табак!

Айза подошла к нему и, встав на цыпочки, нежно поцеловала в щеку и улыбнулась.

– Не сердитесь! – попросила она. – Все идет хорошо.

Золтан Каррас взял ее за подбородок и попытался прочитать в глубине ее глаз.

– Хотел бы я тебе верить, – сказал он. – Но у меня такое впечатление, что ты чего-то недоговариваешь. – Он помолчал, а затем добавил: – Ты уже выяснила, что им от тебя нужно?

– Еще нет.

– Ты уверена?

– Даю слово.

– А если это что-то плохое?

– Даже если и так, хуже то, что я оставила позади. Я освободилась от мертвецов. – Айза повернулась к матери и ласково взяла ее за руку. – Они больше не вернутся! – сказала она. – Ксанан – последний, и очень скоро он тоже уйдет. И тогда я смогу спать спокойно. Наверно, я потеряла Дар.

– В обмен на что? – поинтересовался Себастьян.

– Какую бы цену ни запросили, я готова ее заплатить, – спокойно ответила Айза. – Любую!

– Мне страшно, – проговорила Аурелия.

Дочь сжала ладонь матери, а потом ласково погладила.

– Не стоит, – сказала она. – Это было долгое странствие в поисках моего излечения, и оно уже близко. Ты должна не бояться, а радоваться. Наконец-то я перестану быть не такой, как другие.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы ты перестала быть не такой.

– Немного поздно, чтобы это выяснять, тебе не кажется? – Она махнула рукой в сторону каменной громады, темный силуэт которой высился над обрушившейся кровлей шабоно. – Золтан говорит, что за этим тепуем мир заканчивается.

– Кажется, будто ты и в самом деле хочешь, чтобы он закончился.

– Я и хочу, – призналась Айза. – Я очень устала и думаю, что ни при каких условиях не смогу пойти дальше этой горы.

– Как ты думаешь, россыпь находится там? – поинтересовался Себастьян.

– Не имею представления. Да меня это и не волнует. Я ищу не алмазы.

– Вполне возможно, что река, через которую мы перебрались, – это Верхняя Парагуа, – заметил Золтан Каррас. – А значит, мы сейчас находимся между ней и Карони – там, где, по твоим словам, может находиться месторождение МакКрэйкена.

– Говорю же вам, что это меня не волнует. Мне жаль, что вы питали какие-то иллюзии, но поймите же, что я и пальцем не шевельну ради любого алмаза на свете.

Венгр внимательно посмотрел на нее, а затем пожал плечами.

– Что поделаешь! – воскликнул он. – В конце концов, я уже стар, и мне не светит устроить загул в Нью-Йорке. Наверно, перестань я бродяжничать – умер бы от ностальгии.

Дальше, за деревней, виднелась просека, которая уже начала зарастать: значит, индейцы перестали ею пользоваться, – но еще была вполне проходима и вела сначала через старые банановые плантации, затем через густой лес пальм пихигуао и, наконец, через лес высочайших деревьев; их то тут, то там брали в полон грозные фикусы-«древоубийцы», способные удушить и повергнуть в прах самые гордые и мощные стволы.

– Не знаю, что за удовольствие испытывает этот пролаза, удушая дерево, которое его же и питает, – хмуро заметил венгр. – Он рождается на нем, высасывает его соки и умирает, после того как убьет. Порой природа совершает промахи, подобно людям.

Они шли очень медленно, будто совершая загородную прогулку, поскольку тропинка оказалась удобной, температура была приятной, а в чаще вовсю резвились попугаи, красные ара, обезьяны, краксы[53], туканы «щебечетмало» и «дайтебебоже». Сельва, занимавшая территорию между плоскогорьем Самуро на севере и Сьеррой-Пакараймой на юге, почти на восьмисотметровой высоте, обильно поливаемая короткими ливнями, которые тут же уступали место сияющему солнцу, и отлично дренируемая множеством ручейков, которые с шумом скатывались к бурной Парагуа, действительно была самым мягким, красивым и уютным тропическим лесом на свете.

К вечеру они спустились в саванну – небольшой участок, поросший высоким ковылем; кое-где встречались небольшие акации, над которыми примерно в двадцати километрах высилась громада тепуя. Айза опять вспомнила огромную книгу в коричневой обложке и с рисунками пером – одно из ярких впечатлений детства – и поняла, что не ошиблась. Это был «Затерянный мир» Конан Дойла, и круг ее детских фантазий окончательно замкнулся.

Ханс Ван-Ян пришел в бешенство, обнаружив пропажу винтовки: ее не оказалось там, где он повесил накануне вечером, – в изголовье гамака.

В первую минуту его подозрение пало на арекуну Обезьяноеда. Тот, суеверный, как всякий индеец, каждый вечер спешил присоединиться к ним, поскольку его пугала сама мысль о том, что в темное время он вдруг окажется один в лесу. Однако вскоре мулат понял, что вором не мог быть никто из подручных, и это привело его еще в большую ярость: значит, несмотря на охрану, кто-то все-таки проник в лагерь и стащил оружие.

– Раз меня обокрали, могли и горло перерезать, – возмущался он. – Если вы так собираетесь защищаться от гуайка, тогда готовьтесь: они устроят нам веселую жизнь.

– Не может быть, чтобы это были гуайка, приятель, – заметил Обезьяноед. – Они по ночам никогда не ходят.

– Кто бы говорил! Сам трясется от страха, точно капибара в луже с кайманами, а гуайка в глаза не видел даже издали. Они здесь, пробираются к нам ночью, а ты и не чувствуешь. Колумбиец! – позвал он и, когда тот тут же подошел, пренебрежительно кивнул в сторону арекуна: – Отправляйся с ним и возьми с собой Вонючку. И поторопись, потому что я хочу поскорее поймать этих островитян. Через пять минут я последую за вами.

Сесарео Пастрана промолчал, хотя тоже сомневался в том, что гуайка стали бы красть винтовку, с которой не умели обращаться, и поспешил исполнять приказ, потому что, как никто другой, желал поскорее покончить с нелепой ситуацией, которая обернулась тупиком.

Последние пять лет он был тенью рыжего мулата, и ему никогда не приходило в голову обсуждать его решения, однако тот просто свихнулся на идее найти пресловутую россыпь МакКрэйкена да еще и вбил себе в голову, что канарская девчонка может привести их к месторождению. Подобная блажь ничем хорошим не закончится. А тут она и вовсе оказалась сопряженной с недопустимым риском – когда они достигли берегов полноводной реки, он обнаружил, что переправиться на другой берег можно, только балансируя по ненадежному висячему мосту.

– Все, приехали, Обезьяноед, – сказал он. – Бачако может говорить что угодно, но я ни за что не пойду по этому мосту. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь сукин сын индеец всадил мне стрелу в задницу, пока я буду кувыркаться в воздухе. – Он уселся рядом со стволом сейбы, к которому были привязаны лианы, удерживающие ненадежную конструкцию, и, не торопясь, достал пачку сигарет. – Я и думать забыл об алмазах, – сказал он.

Но Ханс Ван-Ян о них не забыл, как раз наоборот: стоило ему увидеть на горизонте массивный силуэт гигантского тепуя, господствовавшего над равниной, на него словно вдруг нашло божественное озарение.

– Вот он! – воскликнул мулат. – Вот куда Джимми совершил посадку вместе с МакКрэйкеном, там-то и находятся алмазы.

Однако ни Сесарео Пастрана, ни Обезьяноед, ни остальные чернореченцы не разделяли его энтузиазма. Напротив, они считали, что это просто-напросто один из многочисленных гвианских тепуев, который к тому же находится в глубине территории самого враждебного из диких племен, что само по себе представляло серьезное неудобство.

– Мне жаль, шеф! – откровенно признался колумбиец. – Для меня не существует таких алмазов, которые бы стоили дороже моей шкуры. Я уверен, что, даже если и пройду по этому мосту, ее с меня сдерут. Я и с места не сдвинусь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Черт побери, Бачако! – нетерпеливо воскликнул Сесарео Пастрана. – Даже младенцу это ясно. Мое единственное желание – вернуться в Трупиал. А они хотят вернуться вместе со мной.

Мулату не нужно было спрашивать, так это или нет: достаточно было взглянуть на лица присутствующих. Просто не верилось, что его люди – грозные чернореченцы, одно упоминание о которых приводило в трепет всех прочих обитателей здешних мест, – могут не на шутку испугаться.

– Мы годами мечтаем о такой возможности, – сказал он. – В кои-то веки она нам представилась, а вы хотите, чтобы я поверил в то, что вы струсили?!

– Дело не в этом, – вмешался Вонючка, длинноносый метис. – Преследовать какую-то гуаричу, потому что ты решил, будто она слышит «музыку», – это глупость, которая зашла уже слишком далеко.

– Разве я был неправ? – возмутился мулат, вновь указывая на далекий тепуй. – Она привела нас прямо к тому месту, где МакКрэйкен нашел алмазы.

– Это всего лишь догадка, – заметил Пастрана. – Здесь полным-полно тепуев, а до этого от Ауянтепуя, наверно, больше двухсот километров. Говорили ведь, что месторождение он обнаружил там.

– Да что такое двести километров в такой сельве, как эта? – возразил Бачако. – Джимми Эйнджел уверял, что старик заставил его целую неделю кружить над сельвой, прежде чем решить, где произвести посадку. Ясно, что тот постарался его запутать, а впоследствии не захотел сказать ему правду или сам уже ничего не помнил. Прошло ведь пятнадцать лет! Как он мог помнить, где находился тепуй – здесь или в двухстах километрах южнее!

– Или севернее, – вмешался один из чернореченцев, до сих пор хранивший молчание. – Я согласен с колумбийцем. Проникнуть на территорию гуайка и влезть по отвесной стене, чтобы проверить, есть ли наверху месторождение, в существование которого я никогда не верил, – это риск, на который я никогда не пойду. Я возвращаюсь.

Мулат понял, что так настроено большинство, и обвел взглядом своих спутников. Те один за другим отводили взгляд.

– Короче! – наконец сказал он. – Кто готов идти со мной?

Ответа не последовало, и, когда стало ясно, что он остался в одиночестве, Бачако отвернулся и долго смотрел на реку, на мост и на огромную гору, в этот момент казавшуюся особенно внушительной, далекой и таинственной.

Сомнений нет: он на верном пути. Теперь уже не важно, слышит девчонка «музыку» или нет, потому что теперь он и сам ее слышит, словно отец, а то и шотландец нашептывают ему на ухо, что на вершине этого плоскогорья находится сокровище, которое позволит ему покинуть Гвиану и противостоять миру: ведь когда человек достаточно богат, никто не обращает внимания на цвет его кожи или волос.

Он не может отступить. Не может повернуть назад и всю жизнь проклинать себя за то, что упустил шанс, предоставленный судьбой, и не сумел последовать примеру отца, который рискнул всем ради достижения своей самой чудесной мечты.

– Ладно! – сказал он, вновь обращаясь к спутникам. – Я-то знаю, что месторождение там, наверху, и дам двадцать тысяч боливаров – слышите! – двадцать тысяч боливаров тому, кто пойдет со мной. Но если мы найдем алмазы, половина – моя.

– Двадцать тысяч боло каждому? – уточнил Вонючка, словно боясь, что ослышался. – Вы это серьезно?

– Неужели ты думаешь, что я сейчас настроен вести пустую болтовню? – угрюмо ответил тот. – Двадцать тысяч боло каждому, а ты знаешь, что я слов на ветер не бросаю. Только мы должны добраться до вершины раньше ублюдка венгра с островитянами.

– Двадцать тысяч боло – это куча денег, – согласился Сесарео Пастрана, передумав возвращаться. – Это язык, который я понимаю, потому что за двадцать тысяч боло я закину на вершину всех окрестных дикарей. – Он тяжело поднялся и взял винтовку, кивнув в сторону реки: – Я готов! Только чур не я буду первым, кто рискнет перебраться через реку по этим палкам. Я не умею плавать и хочу сначала посмотреть, выдержит ли эта штука.

Было ясно, что решение колумбийца означало согласие остальных, и Бачако Ван-Ян, по-видимому, понял, что не стоит ждать, когда они передумают, а потому решительно направился к мосту, не раздумывая ухватился за лиану и заскользил по тонким, неровным и ломким на вид веткам, из которых был сделан «пол».

Отсюда, с моста, течение казалось намного опаснее. У мулата возникло ощущение, будто сила и скорость потока необъяснимым образом возросли, как и количество острых и грозных камней, напоминавших серые клыки в ощерившейся пасти, готовой проглотить его, если он вдруг оступится и свалится вниз. Однако он постарался взять себя в руки, потому что чернореченцы наблюдали за ним, выжидая и даже посмеиваясь, хотя большинству из них совсем не улыбалась идея последовать его примеру.

Наконец он достиг середины реки, остановился передохнуть, а заодно вытереть потные руки о грязную рубашку – сначала одну, затем другую, – и, когда собрался продолжить свой нелегкий переход, еле удержался, чтобы со вскриком не свалиться в воду, потому что раздался звук выстрела и пуля просвистела в нескольких сантиметрах от уха.

– День добрый, сеньор Ван-Ян! – донеслось до него, и он тут же узнал голос по жуткому акценту. – Мне бы хотелось услышать от вас слова благодарности за то, что я пощадил вашу жизнь.

Вцепившись в лиану, словно в спасательный круг, рыжий мулат с огромным усилием попытался унять непроизвольную дрожь в ногах, а когда наконец смог вернуть самообладание, пошарил взглядом по берегу и обнаружил метрах в двадцати белобрысую физиономию Свена Гетца, который ухмылялся, положив винтовку на ветку дерева.

– Что это вы там делаете? – визгливо крикнул мулат. – Вы меня до смерти напугали.

– То ли еще будет, если вздумаете меня ослушаться, – услышал он в ответ, и немец слегка похлопал по стволу оружия. – Замечательная у вас винтовка, – добавил он. – А ведь я мог отстрелить вам ухо. – Он произнес это с невозмутимым видом. – Так вы собираетесь меня благодарить или предпочитаете составить компанию пираньям?

Бачако Ван-Ян взглядом попросил помощи у своих спутников, которые все так же стояли на берегу, однако оттуда, где они находились, явно нельзя было даже разглядеть нападавшего, укрывшегося за кустом драцены[54]. Мулат было подумал о быстром отступлении, чтобы оказаться вне зоны огня, однако почувствовал себя совершенно беспомощным посреди реки, которой словно не терпелось его проглотить.

– Сколько вы хотите за то, чтобы меня пропустить? – снова крикнул он. – Я заплачу, сколько попросите.

– Перейти-то вы не перейдете, – прозвучало в ответ. – А вот сколько стоит вернуться, вам уже известно. Повторяйте за мной: «Я вам страшно благодарен, сеньор Гетц, за то, что вы пощадили мою свинскую жизнь».

– Делай, что он говорит, Бачако! – прокричал ему колумбиец. – Этой немецкой сволочи ничего не стоит влепить тебе пулю.

– Нет!

Полковник СС Свен Гетц тщательно прицелился, опираясь о ветку, мягко нажал на спусковой крючок – и замусоленная шляпа мулата взлетела в воздух и упала в реку, которая стремительно унесла ее вниз по течению.

– Сукин сын!

– В следующий раз разнесу вам череп, – прозвучало в ответ.

– Хорошо! Хорошо! – сдался Бачако. – Я буду вам страшно благодарен, сеньор Гетц, если вы пощадите мою свинскую жизнь. Так пойдет?

– Пойдет! А теперь кончай писать в штаны и дуй к своим.

Чернореченец не заставил себя долго ждать и, когда наконец спрыгнул на землю, разразился проклятиями на голландском, английском, испанском и португальском – всеми, какие только пришли ему в голову.

– Я убью его! – прорычал он. – Клянусь, что не успокоюсь, пока не изрежу этого белобрысого мерзавца на куски.

– Сначала его надо поймать, – заметил Вонючка. – И пока он будет торчать на том берегу, посмотрим, найдется ли такой смельчак, который отважится влезть на «трапецию».

– Наверняка существует какой-то способ перебраться через реку.

– Когда напротив сидит человек с винтовкой? Ладно тебе, Бачако! Плюнь ты на это дело! Оно и раньше-то было не ахти, а сейчас и вовсе швах. Давай вернемся в Трупиал, накидаем карибам барбаско, хватит нам и тех камней, что на дне! А то тут стало больно тоскливо: сельва, реки, неприступная гора, дикари, да в придачу еще и чокнутый фриц. Я сматываюсь!

– Ты останешься! У нас был уговор.

Метис изобразил непристойный жест, поднеся руки к низу живота.

– Вот где у меня этот уговор! – воскликнул он. – Относительно немца уговора не было, а он еще и стреляет будь здоров. – Он махнул рукой в сторону моста. – Убей его – и я последую за тобой, а пока он будет торчать на том берегу, я с места не сдвинусь!

– Думаю, Вонючка прав, – примирительно сказал Сесарео Пастрана. – Брось ты это дело, Бачако! В сельве полно алмазов!

– Но не таких, как здесь! – отрезал тот. – Таких камней, как у МакКрэйкена, нигде больше не встречалось. Мой отец их видел и…

– Хватит! – не выдержал колумбиец. – Ты мне уже сто раз рассказывал эту историю, а еще то, как твой старик помер один на вершине Ауянтепуя! – Он ткнул его пальцем в верхний – пухлый – карман рубашки: – Хватит перечитывать его записки, пора уже признать, что никакой «Матери алмазов» не существует. А если и существует, то лишь для того, чтобы доводить людей до погибели. Возьми хоть твоего отца, его напарника-американца, Эла Вильямса, Дика Карри и многих других, которые ее искали, да так и сгинули. Довольно! Это проклятые камни. Когда они так себя ведут, лучше их не трогать.

– Раз шотландец смог их добыть, я тоже смогу.

Сесарео Пастрана пожал плечами, показывая всем видом, что у него нет больше сил вести этот разговор:

– Дело твое, Бачако. Я старался, как мог, однако наступает момент, когда приходится думать о себе самом. – Он протянул мулату руку: – Удачи! Мне хотелось бы, чтобы ты оказался прав, только я сомневаюсь. Оставляю тебе свою винтовку и харчи. Они тебе понадобятся больше, чем мне.

Чернореченцы один за другим пожали руку своему шефу, который прощался с ними с отсутствующим видом, шепча что-то себе под нос, словно не осознавал, что его покидают, когда вон там – уже рукой подать – их ожидало просто сказочное сокровище.

Сознание одиночества пришло к нему гораздо позже, когда голоса его товарищей давно смолкли в чаще леса. Сидя на толстом корне сейбы, к которой был привешен мост, он вдруг понял, что вокруг нет никого, кроме обезьян, попугаев и комичного ленивца, удивленно взиравшего на него с королевской пальмы.

– А что же ваши друзья, сеньор Ван-Ян? Испугались?

Полковник Свен Гетц стоял на противоположном берегу и смотрел на него, опираясь на его же винтовку. Полуголый, оборванный, обросший и босой – прямо карикатура на некогда горделивого гитлеровского офицера, – но при этом совсем непохожий на добровольного заключенного, каким был накануне. Он словно вернул себе утраченную гордость и казался спокойным и удовлетворенным.

– Да, – сказал Ханс Ван-Ян. – Испугались. Но я не боюсь и намерен переправиться на тот берег.

– Не советую пытаться перейти по мосту: вы отличная мишень, когда цепляетесь за лиану, как истеричная мартышка.

Чернореченец вгляделся в него, словно пытаясь определить, что за человек скрывается под лохмотьями, и с интересом спросил:

– Чего вы добиваетесь? Зачем подвергаете себя риску, ведь я могу вас убить?

– Это вы, друг мой, подвергли себя риску. Вы упустили из виду, что я так и остался немецким офицером. Ночью я мог перерезать вам горло, и не сделал этого, потому что мне показалось, что худшим наказанием для вас будет, если я не дам вам завладеть алмазами… – Он махнул рукой себе за спину: – Пока вы сидите там, те, кого вы преследовали, уйдут дальше.

Бачако Ван-Ян встал и взял винтовку.

– Не важно, – сказал он. – Они мне уже не нужны. – Затем помахал рукой в знак прощания: – Увидимся на том берегу!

– Я буду тут. Но предупреждаю: если переправитесь через реку, я вас убью.

Мулат повернулся и исчез среди деревьев. Он прошел несколько метров, взвел курок и, сойдя с тропинки, прокрался на берег.

Однако, когда он навел винтовку и осторожно раздвинул листья, на противоположном берегу никого не было.

– Мерзавец! – процедил он сквозь зубы, сжав кулак. – Сукин сын!

Он лежал неподвижно, вытянувшись в гамаке, сплетенном из лиан. Руки были сложены на груди, глаза закатились, по всему телу от ног до головы нарисованы круглые черные пятна – для сходства с ягуаром, который, по его мнению, символизировал силу и смерть.

На нем ничего не было, если не считать длинной лианы, привязанной к пенису и обмотанной вокруг пояса. Дыхание было настолько неуловимым, что не угадать, впал ли он в транс или умер.

Вокруг него и дальше, за пределами «магического пространства» (оно было обозначено четырьмя палками с перьями ястреба), куда не допускались непосвященные, сидели на корточках мужчины, женщины и дети. Они замерли почти так же неподвижно, как он сам, и ни на секунду не отводили взгляда от его рта, словно ожидая, что Омаоа вот-вот заговорит с ними через своего возлюбленного раба Этуко, шамана и предводителя семьи шоринотери, самой могущественной из племен яноами к северу от Сьерры-Пакараймы.

Они так и сидели всю ночь и большую часть дня, потому что, перед тем как лечь в гамак, шаман предупредил, что скоро случится чудо и они должны подготовиться к грядущим событиям душой и телом.

Беременные женщины и те, у которых были месячные, отошли от шабоно и увели за руку самых маленьких детей. Семейные очаги в большинстве своем уже догорали, потому что никто не поддерживал в них огонь, боясь отвлечь духов всех членов племени, которые, даже будучи мертвыми, собрались, чтобы посмотреть на чудеса, обещанные «пьяче».

В середине дня, когда солнечные лучи отразились от стен большого тепуя, издали господствовавшего над деревней, раздалось неясное бормотание, словно исходившее из глубины груди шамана, однако никто из присутствующих не признал в нем его голоса. Это был голос Ксанана, единственного из воинов, отправившихся на поиски Камахай-Минаре, который до сих пор не вернулся.

Это действительно был его голос, но даже самые близкие родственники были не в силах разобрать, что он говорит, потому что говорил он не на их языке, а произносил непонятные слова, которые больше походили на язык «разумных».

Тем не менее они так и сидели не шелохнувшись, словно завороженные столь необычным явлением, превосходившим все чудеса, которые Этуко творил до сих пор. Их внимание было настолько приковано к лежащему человеку, из уст которого с каждым разом все явственнее раздавался голос Ксанана, что они не замечали присутствия трех мужчин и двух женщин, пока те в смущении и некотором беспокойстве не остановились в самом центре шабоно.

Тогда они молча повернулись в сторону чужаков, и какое-то время, показавшееся всем бесконечным, дикари и «разумные» смотрели друг на друга. И те, и другие были, вероятно, одинаково напуганы и не понимали, что происходит. Пришельцы не находили объяснения удивительной церемонии, которую они прервали, а туземцы недоумевали, как те сумели проникнуть в самое сердце их жилища, и собаки при этом даже не залаяли.

Но тут взгляды индейцев остановились на Айзе, по толпе пролетел легкий гул, а шаман, раскрашенный под ягуара, начал медленно подниматься, словно ему стоило огромных усилий выйти из транса. Взяв самую длинную из палок, ограничивавших «магическое пространство», он важно выступил вперед и воткнул ее в землю перед девушкой, восклицая:

– Шори Камахай-Минаре! Шори Камахай-Минаре!

– Шори Камахай-Минаре! – хором повторили остальные туземцы и, поднявшись на ноги, начали постепенно придвигаться ближе, хотя из осторожности держались полукругом в трех метрах от группы чужаков.

– Что это значит? – спросила Аурелия, поворачиваясь к Золтану Каррасу. – Вы что-нибудь понимаете?

– Ничего, – ответил тот. – Однако они явно принимают вашу дочь за Камахай-Минаре.

– И что сейчас будет?

– Не имею представления. Им с одинаковым успехом может прийти в голову как поклоняться нам, так и пустить нас на бутерброды.

Однако не случилось ни того, ни другого, поскольку Этуко лишь махнул рукой, показывая дорогу. Индейцы поспешно расступились, и через боковую калитку, за которой начинался склон, а на нем растянулась ухоженная банановая плантация, шаман провел гостей на просторную круглую малоку, где было полным-полно самых разных цветов, фруктов и овощей.

– Тека Камахай-Минаре! – несколько раз повторил шаман, кланяясь, словно хозяин постоялого двора. – Тека Камахай-Минаре!

– «Тека» значит «дом», – объяснил венгр. – Это слово мне понятно, потому что оно в ходу у гуаарибов. По-видимому, он нам говорит, что это будет наш дом. Или, лучше сказать, твой дом, ведь совершенно очевидно, что мы, остальные, – твоя свита.

Айза не ответила, лишь слегка улыбнулась туземцу в знак благодарности за гостеприимство и, как только тот удалился, поспешив присоединиться к соплеменникам, повернулась к венгру и сказала:

– У нас никогда не было ничего, что не принадлежало бы остальным членам семьи. А вы теперь член нашей семьи. – Она показала рукой на красивые цветы и аппетитные плоды: – Похоже, нас ждали. Разве не так?

– Так, – согласился Себастьян; он явно был не на шутку встревожен. – Нас ждали, но что делал этот человек, лежа в гамаке, разрисованный таким образом и говоривший таким странным голосом?

– Это не он говорил, – отозвалась Айза, опускаясь на лавку из бамбука, тянувшуюся вдоль всей стены. – Это Ксанан. Я узнала его голос.

– Мертвец? – Когда она кивнула головой, брат добавил: – Ты и правда думаешь, что этот раскрашенный человечек может вступать в контакт с духами?

– Да. Думаю, да.

– Так же, как и ты?

– Наверно, нет, потому что он их ищет, а с мертвыми так: чем больше ты их ищешь, тем меньше находишь. Но мне кажется, что он может мне помочь.

– В обмен на что?

Айза строго взглянула на него:

– Ты всегда спрашиваешь одно и то же. Однако, что бы он ни попросил, я это ему отдам. Слышишь: что бы он ни попросил, – и единственное, о чем я тебя умоляю: не пытайся вмешиваться.

– Ты требуешь слишком многого.

– Возможно, но, если восемнадцать лет я ничего не требовала, думаю, что сейчас имею право требовать, чтобы ты позволил мне дойти до конца. – Она немного помолчала и сказала уже мягче: – Вероятно, скоро я перестану создавать вам проблемы.

– Ты же знаешь, что самой большой проблемой будет, если с тобой что-то случится, – заметила ее мать. – И должна тебе сказать, что впервые в жизни меня возмущает твое отношение. Такое впечатление, что мы тебе мешаем.

Айза взяла мать за руки и, притянув к себе, усадила рядом. Казалось, что это она старшая и говорит с Аурелией, словно та была девочкой.

– Мне жаль, что у тебя возникло такое впечатление, – сказала она. – Потому что я беспокоюсь только о том, чтобы, если со мной что-то случится, вы не чувствовали себя виноватыми. – Она посмотрела на братьев, и в ее взгляде была немая мольба. – Мне необходимо ощущать себя свободной, чтобы принять решение. – Она немного помолчала, обдумывая, что скажет дальше, и наконец добавила: – В «Затерянном мире», книге, которая так мне нравилась в детстве, был рисунок тепуя, на вершине которого жило доисторическое чудовище. Помню, оно мне снилось, и хотя я просыпалась в ужасе, на следующий день опять открывала книгу, потому что точно знала, что только так перестану его бояться. И в результате сделала важное открытие: на самом деле меня пугало не чудовище, а гора, на которой оно обитало.

– Хотелось бы мне тебя понять, – прошептала Аурелия. – Что ты хочешь сказать?

– Я и сама толком не знаю, – призналась Айза. – Но начинаю понимать, что все эти годы меня пугали не мертвые, которые ко мне приходили, а место, где они обитают.

– Твоя собственная голова? – намекнул венгр.

– Возможно, – согласилась Айза. – Конан Дойл считал, что на вершине тепуя могли все еще существовать чудовища, поскольку они миллионы лет были изолированы от остального мира. Мне в детстве нравилось быть не такой, как все, и поэтому я сторонилась окружающих. Думаю, настало время измениться.

– И ты думаешь, что этот разрисованный дикарь тебе поможет? – недоверчиво спросил Себастьян. – Он только заморочит тебе голову, но мы зашли слишком далеко, и было бы глупо не сделать последнего шага. Можешь быть уверена, что я не стану вмешиваться в то, что ты делаешь, как бы мне ни было больно.

Айза повернулась к Асдрубалю:

– А ты?

– Не волнуйся.

– Спасибо. – Она поцеловала руки матери. – Тебя мне не нужно об этом просить; я знаю, что ты это сделаешь. – Она на мгновение прикрыла глаза; вид у нее был утомленный. – А сейчас мне хотелось бы отдохнуть. День был слишком тяжелый.

Спустя пять минут она спала, но не потому, что на самом деле устала, а потому, что ей было необходимо заснуть, чтобы Ксанан пришел и развеял многочисленные сомнения, одолевавшие ее в последние дни.

– Я уже здесь, – сказала она ему, как только он выступил из тьмы и уселся у огня, не выпуская из рук свой лук. – Я пришла сюда, как хотел твой шаман, но не думаю, что он способен объяснить, что ему от меня надо. А ты это знаешь?

Индеец еле заметно кивнул.

– Теперь знаю, – ответил он.

– Можешь мне сказать?

– Пока нет.

– Почему?

– Потому что сначала тебе надо познакомиться с моим народом, а мой народ должен познакомиться с тобой.

– Что им надо знать обо мне?

– Что ты и правда такая, какой они тебя себе представляли, что их мольбы были услышаны… и это не очередная фантазия Этуко. – Он помолчал. – Думаю, они имеют право в этом убедиться.

– А ты сам как считаешь?

– Мы, мертвые, не имеем права высказывать свое суждение. Жить – значит строить догадки. С тех пор как я умер, я знаю, где правда и где ложь, и поэтому не могу иметь мнения.

Айза несколько растерялась, услышав подобное заявление, и не удержалась от замечания:

– Никогда не думала, что яноами способен так себя вести.

– По эту сторону нет яноами или «разумных», только мертвые.

Она посмотрела на него с глубоким сочувствием:

– Ты начал уставать от всего этого, не так ли?

– Так же, как и ты. И живым, и мертвым необходимо знать, где мы находимся, а ни ты, ни я этого не знаем.

Айза не ответила, закрыла глаза и впервые смогла насладиться сном и позволить телу расслабиться. Однако на этот раз Ксанан не растворился во тьме, а остался на месте, опираясь на лук и глядя в огонь. Он стерег ее сон и вновь затянул свою монотонную молитву:

Имя ему было Омаоа,

а вокруг не было ничего.

Ему ответил собственный голос,

когда он крикнул в темноту,

и безграничное одиночество наполнило

его сердце печалью.

На какое-то мгновение он прервался, необычно пристально посмотрел на спящую девушку и повторил последнюю строфу:

Ему ответил собственный голос,

когда он крикнул в темноту,

и безграничное одиночество наполнило

его сердце печалью.

Бачако Ван-Яну было известно, что, когда гуаарибо или гуайка строят мост – пусть даже такое ни на что не похожее и ненадежное сооружение, – можно не сомневаться: это означает, что на расстоянии полудневного перехода, что вверх, что вниз по течению, нет такого места, где можно перебраться через реку.

Кроме того, полковник Свен Гетц наверняка прятался в зарослях на том берегу, чтобы подстрелить Бачако, как обезьяну на ветке, стоит только тому вновь ступить на мост, который метис Вонючка метко назвал «трапецией». Поэтому мулат решил побродить по окрестностям и поискать: вдруг вниз по течению река ведет себя спокойнее?

Он потратил почти целый день, чтобы найти такое место и соорудить некое подобие плота, который позволил бы ему переплыть реку вместе с оружием и провизией, и, хотя во время переправы натерпелся немало страха, представляя себе, что немец, гуайка и даже кайманы вот-вот нападут на него в самый неожиданный момент, единственная трудность, с которой ему пришлось столкнуться, заключалась в том, чтобы уцепиться за ветку самана и затем подтянуть плот к противоположному берегу, стараясь уберечь скудные пожитки.

Он уснул там же, свернувшись клубком и затаившись, а с рассветом, не мешкая, пустился в путь. Здешняя сельва была не такой густой, как та, в которой он провел всю свою жизнь в Гвиане, и в ней было не так жарко. Он почувствовал прилив сил и выбросил из головы немца, дикарей и зверей. Что до чернореченцев, то его даже радовало, что они решили его покинуть. Дело в том, что, начиная с прошедшей ночи, у него возникло чувство, что «Мать алмазов» ждет его, и только его, а такое месторождение не следует делить с бандой невежественных оборванцев, которые только и знают, что спускать камни на ром и девок.

Он, Ханс Ван-Ян, станет частью гвианской легенды – такой же, как шотландец МакКрэкен или сам Джимми Эйнджел. О нем будут вспоминать как о человеке, который впервые сумел в одиночку преодолеть все трудности и опасности, вновь отыскал мифическое месторождение, затерянное где-то на вершине тепуя, и вернулся в Сан-Карлос настолько сказочно богатым, что уже никто и никогда не посмеет обозвать его «вонючим негром».

Он ускорил шаг, словно у него за спиной выросли крылья, и не чувствовал ни жары, ни усталости, ни даже тяжести рюкзака. Остановился он только для того, чтобы несколько раз укусить касабе[55] и вяленое мясо да еще раз перечитать замусоленную записную книжку, которую носил в нагрудном кармане. В ней отец оставил свое завещание, написанное по-фламандски характерным вытянутым вверх и острым почерком:

«Если когда-нибудь я добьюсь, чтобы крупный алмаз носил имя „Ван-Ян“, я обрету уверенность в собственном бессмертии, потому что не существует и не может существовать ничего более древнего или более вечного, чем алмаз, который останется неизменным даже после того, как Вселенная разлетится на мелкие кусочки».

Старый голландский огранщик так и не дождался осуществления мечты, не достиг этой особой формы бессмертия. Однако оказывается, что спустя столько лет его мечта еще может стать явью, потому что его сын уверен в том, что найдет в потерянном месторождении один из тех великолепных камней, которые удостаиваются чести быть названными именем открывателя. Уж он-то не совершит такой ошибки, как Хайме Хадсон, согласившийся с тем, чтобы сказочный алмаз, который он нашел и окрестил «Вараввой», впоследствии по дурацким политическим соображениям был переименован в «Освободителя Венесуэлы».

Боливару и без того хватает славы, незачем было отнимать ее у бедного старателя, который за всю жизнь нашел один-единственный стоящий камень. Если Бачако Ван-Ян в чем-то и был уверен, так это в том, что алмаз будет носить его имя, что бы ни случилось, «даже после того, как Вселенная разлетится на мелкие кусочки».

Просто поразительно: алмазы способны пережить время и остаться в истории. Голландского ювелира Людвига Ван-Беркена[56] продолжают помнить и спустя триста лет после его смерти только потому, что он был «резчиком» двух знаменитых камней: «Санси»[57] и «Великого герцога Тосканского»[58], – и никто бы знать не знал, что Томас Хоуп[59] был состоятельным банкиром, если бы его именем не был назван «Проклятый алмаз», приносивший несчастье всем своим обладателям.

И вот теперь Ханс Бачако Ван-Ян, мулат-изгой, никогда и не пытавшийся переправиться через широкую Ориноко, чтобы не слышать оскорблений по поводу смешения кровей, находился уже совсем недалеко от того места, где его ждали камни ничуть не хуже тех, которые стали легендарными и ради которых сотни мужчин становились ворами, а тысячи женщин – проститутками.

«Завтра я стану богатым», – написал он под последней фразой своего отца и отправился дальше. Он летел, как на крыльях, словно школьник, отпущенный на каникулы, пока в середине дня его не остановила черная каменная громада: она будто выросла из корней деревьев и упиралась в небо, где белые ватные облака, забавляясь, прятали вершину от постороннего глаза – чтобы никто не мог раскрыть ее замечательного секрета.

Бачако задрал голову и посмотрел вверх. Ему стало не по себе: казалось, каменная стена надвигается прямо на него – гладкая и отполированная, сверкающая и блестящая, чистая и покрытая патиной; миллионы лет ветры и дожди коротали время, превращая ее в самую гигантскую из драгоценностей.

Она была словно кристалл, отшлифованный вручную, или гладкая бархатистая кожа его первой любовницы с Ямайки. Первое, что пришло ему в голову, – что даже ящерица не смогла бы вскарабкаться выше десяти метров по такой поверхности. Однако потом он вспомнил, что сорок лет назад два человека уже поднялись наверх, и ухватился за мысль о том, что за такое короткое время ни ветер, ни дождь не могли стереть путь МакКрэкена.

Поэтому он очень медленно пошел вокруг горы, примечая каждый выступ и каждую трещину, время от времени поглаживая теплый черный камень, ощущая его силу и текстуру, надеясь уловить ладонью биение жизни в глубине сердца этой громады, которая была для него словно прекрасная женщина, упорно не желавшая отдаться, – вот он ее и обхаживал, действуя лаской и уговорами, решив про себя взять силой, как только нащупает слабое место.

И все-таки нашел – на высоте больше двадцати метров: узкий, почти невидимый снизу карниз, который словно опоясывал ее стан и поднимался под углом градусов в двадцать, теряясь из виду где-то наверху.

Он вновь восхитился отвагой и хитростью двоих смельчаков: ведь ясно же, что нет никакой иной возможности добраться до узкого карниза, кроме как вскарабкавшись на близстоящий высокий парагуатан и спрыгнув с одной из его ветвей.

– Они взяли ее за жабры! – восхищенно пробормотал он. – Они взяли ее за жабры, и, чтобы добыть алмазы, им пришлось просто вывернуться наизнанку, но раз им хватило пороху это сделать, то у меня его хоть отбавляй!

Наступила ночь, и он уснул, привалившись к стволу парагуатана, словно опасаясь, что под покровом темноты кто-то может опередить его, поднявшись по этой «лестнице», которая должна привести его к славе и богатству. Сон был таким глубоким и сладким, что его не потревожили ни рычание ягуара, призывающего самку, ни тысяча никогда не умолкающих голосов сельвы.

Рассвет застал Бачако уже на вершине дерева. Первый луч солнца ослепил его, когда он с терпением игуаны скользил по широкой ветке, не один год пытавшейся коснуться гладкой каменной стены, а «дайтебебоже» начали щебетать как раз в тот момент, когда он напряг все мышцы своего жилистого тела и бросился в пустоту.

Винтовку и рюкзак он оставил под парагуатаном, а ботинки повесил на шею, чтобы босые ступни плотнее прилегали к поверхности выступа, но все равно при приземлении с трудом удержался и чуть было не опрокинулся спиной в пропасть.

Сработал защитный рефлекс: он рванулся вперед, рискуя сломать себе руку или ребро. В последнее мгновение обнаружил крохотную трещину и вцепился в нее пальцами, чуть их не переломав, а потом долгое время боялся пошевелиться, ощущая во рту вкус крови, сочившейся из пореза на лбу, испытывая боль в ушибленной руке и глядя с расстояния меньше кварты[60] на израненные пальцы.

Ван-Ян улыбнулся. Он бросился на «свою» гору, и та его приняла.

В конце концов он сел, свесив ноги в пропасть, перевязал платком рану на лбу, чтобы как-то остановить кровотечение, ощупал ушибленную руку и тщательно облизал пальцы, прежде чем приложить ладонь к черному камню и почувствовать его биение, укрепившись в первоначальной догадке о том, что гора дышит.

В жизни человека редко бывают такие моменты, когда он абсолютно доволен собой, однако, вне всякого сомнения, для Ханса Ван-Яна наступил великий миг. Он забыл все свои обиды «бачако», которого даже собственные родители никогда по-настоящему не любили. Для старика голландца он был всего лишь ублюдком, довеском тринидадской шлюшки, а для матери – «наказанием», вечным напоминанием о том, что это она произвела его на свет.

Но сейчас он сидел на чудесной горе, сердце которой не могло быть ничем иным, как самым огромным из алмазов, и все остальное уже не имело значения: ни его происхождение, ни презрение, на которое он вечно наталкивался из-за своей внешности, ни отвращение женщин, любви которых он хотел добиться, ни даже малодушие нескольких мужчин, которые, как оказалось, были так мало ему преданы, что смылись при первом же осложнении.

Теперь он, Бачако, мог заткнуть за пояс самого могущественного короля на свете, потому что под его черной задницей находилось целое состояние – Великий Хан побледнел от бы зависти, воскресни он из мертвых. Он был уверен, что эта гора отвечает ему той же любовью, какой он воспылал к ней с первого взгляда.

Затем он представил себе, какое выражение лица будет у Джимми Эйнджела, когда тот узнает, что у него из под носа увели сокровище, которое он считал своим. Придется америкашке подавиться собственным презрением, с которым тот отверг предложение Бачако стать компаньонами.

– Дерьмом подавишься, гринго! – улыбаясь, бормотал Ван-Ян. – Дерьмом подавишься и локти будешь себе кусать, когда я позволю тебе взглянуть на мои камни.

Он спокойно поднялся на ноги и, не торопясь, не испытывая страха, начал взбираться по трудному склону, на котором и горный козел ощутил бы дрожь в коленях. Преодолев сто метров, он остановился, невольно залюбовавшись зрелищем невероятной красоты: лучи низкого солнца скользили по кронам миллионов огромных деревьев, а те, словно играя, начинали сверкать то одним, то другим оттенком зеленого, выделяясь из сплошной зеленой массы.

Стаи белых цапель летели на запад, красные ибисы живописно расселись на ветках желтого фламбойяна[61] почти у его ног, а гордый ястреб описывал широкие круги на одной с ним высоте.

Туда дальше, в глубине пейзажа, где текла река, контуры расплывались, а на северо-востоке в бледно-голубое небо поднимался узкий столб дыма, указывая, где именно гуайка расположили свою деревню.

– Не иначе как поджаривают на завтрак венгра, – весело проговорил Бачако. – Если бы они жили ближе, я наверняка учуял бы запах жаркого.

На мгновение мелькнуло воспоминание о девушке, которая привела его к горе, и тут же погасло. Он выкинул из головы все посторонние мысли: важно было только то, что он дожил до этого чудесного дня, – и продолжил восхождение к алмазам, стараясь полностью сосредоточиться на тропинке и не думать о пропасти, которая с каждым шагом становилась глубже.

И вдруг все кончилось.

Необъяснимым образом, без всякой логики и вопреки уверенности Бачако, что он одержал победу, предначертанную ему судьбой, карниз достиг небольшой площадки – не более трех квадратных метров – и умер, обратившись в ничто, так же как и родился из ничего, словно это была не столько тропинка, которую природе вздумалось выгравировать на горе, сколько шрам, оставленный на ее темном лике гигантским ножом.

Он не мог в это поверить. Не желал признать, что боги оказались достаточно могущественными, чтобы сыграть с ним такую злую шутку. Он опустился на карниз и просидел несколько долгих минут, словно оглушенный, чувствуя, как мечты улетучиваются, подобно дыму костра гуайка.

Камень и пропасть, пропасть и камень – не существовало больше ничего, если не считать опасного спуска, и он ударил кулаком по черной скользкой стене, с криком и плачем, словно надеясь смягчить каменное сердце горы и проложить себе дорогу в самое нутро месторождения.

Однако и крикам, и плачу вторили только пронзительные крики птиц и громкий гомон обезьян, и Ханс Ван-Ян целый час сидел на крохотном пятачке, словно сломанная, измочаленная кукла, прислонившись к высоченной горе и устремив вдаль застывший взгляд.

– Должен существовать другой путь! – проговорил он после долгих размышлений. – Я уверен, что гора именно эта и где-то есть другой путь. Возможно, с южной стороны, где нет ветра и его не разрушило эрозией. – Он с трудом поднялся, словно вдруг постарев лет на двадцать. – Должен существовать другой путь, – упорно повторял он. – И если МакКрэйкен его нашел, я тоже сумею найти.

Он стал изучать тропинку, которая на спуске была намного опаснее, чем ему показалось при подъеме, поскольку теперь перед ним зияла пропасть, и в тот момент, когда он хотел сделать первый шаг, раздался щелчок, осколок камня пролетел в полуметре от его глаз, и до слуха донесся приглушенный звук выстрела.

– Добрый день, сеньор Ван-Ян! – поприветствовал его снизу знакомый голос с характерным акцентом. – Я же вас предупреждал, что, если вы переберетесь через реку, я вас прикончу! Надо было вам меня послушаться! Немецкий офицер всегда держит слово!

– Яноами всегда были смелыми воинами. Они встречались с врагами лицом к лицу и разбивали их на поле боя, не позволяя ступить на свою территорию. – Ксанан обвел рукой вокруг, словно желая охватить все окрестное пространство. – Это наша земля уже тысячи лет, и даже «разумные» с их огнестрельным оружием так и не смогли сюда вторгнуться. – Он сделал длинную паузу и, когда уже казалось, что он больше не произнесет ни слова, продолжил тем же спокойным и ровным тоном: – Однако существует кое-что такое, против чего яноами не могут бороться и что разрушило многие некогда многочисленные племена, вроде краикоров, которые жили на берегах великой Амазонки: болезни, которые «разумные» принесли с собою, словно проклятие Мауари, злого ангела. Грипп, корь, сифилис и туберкулез косят наши народы с той же силой, с какой ветер сметает все, вплоть до последней травинки, с вершины тепуя в бездну. – Он скорбно покачал головой. – Храбрые воины яноами ничего с этим поделать не могут. Тебе это понятно, правда?

– Понятно, – подтвердила Айза. – Непонятно только, почему все настаивают на том, что я в силах что-то сделать. Ведь один раз вы уже пытались, и ничего не вышло. Я не разбираюсь в медицине.

– Но ведь ты «разумная», и твое тело скрывает секреты этих болезней. И ты Камахай-Минаре.

– Чепуха! Ты уже достаточно со мной знаком, чтобы понять, что я вовсе не богиня вашего племени.

– Камахай-Минаре не богиня яноами. У нас нет другого бога, кроме Омаоа, который обитает на вершине Большого Тепуя. Меня не волнует, богиня ты или нет, но Омаоа нужна белая женщина, «разумная» жена, которая откроет ему секреты болезней, чтобы защитить его народ до скончания веков.

– Жена? – удивилась Айза.

– Жена, – повторил Ксанан. – Сердце Омаоа переполнено печалью, потому что ему по-прежнему отвечает его голос, когда он зовет во тьме. Он создал свет, леса, реки, животных и даже людей, но забыл создать ту единственную, которая могла бы наполнить его одиночество. – Индеец пристально посмотрел Айзе в глаза, отчего ей стало не по себе. – Но теперь ты здесь, и все изменится.

Айза не нашла, что сказать. То, что ее хотят отдать в жены богу, пусть даже богу гуайка, явилось для нее полной неожиданностью и превосходило все ее опасения. Она закрыла глаза, и в ее мозгу вновь возник образ доисторического чудовища, обитавшего на вершине грозной горы, и она вновь подумала, что их долгая одиссея оказалась, как она и боялась, всего лишь тягостной дорогой возвращения к страхам детства. Она вновь была девочкой, напуганной навязчивыми кошмарами, с той лишь разницей, что сейчас, чтобы убежать от кошмара, следовало не проснуться, а закрыть глаза и умолять, чтобы настоящий сон пришел ей на помощь.

Она спросила себя, не она ли сама каким-то образом постепенно сплела эту паутину, удерживающую ее, словно гигантская ловушка. С каждым разом она укреплялась в убеждении, что все, что с ней случилось и даже могло произойти в будущем, было много лет назад так или иначе запечатлено в каком-то уголке ее мозга. По мере приближения развязки становилось все труднее отогнать от себя искушение почувствовать себя виновной и все сложнее уверить себя в том, что она не несет никакой ответственности за такое нагромождение катастроф и бедствий.

В жизни Айзы случались мгновения, когда она склонялась к тому, чтобы признать, что все случившееся с ней было наказанием: ведь она, сама того не понимая, совершила тяжкий грех, приманивая рыбу, усмиряя зверей, принося облегчение страждущим и утешая мертвых. Не было другого человека в округе, который мог угадать, когда и откуда появится тунец, или укротить взглядом взбесившегося верблюда. Наверное, уже тогда Айза обрекла себя на то, что ей придется поплатиться в будущем.

– Ты боишься?

Она повернулась к индейцу, который когда-то был гордым и красивым воином, а в последнее время постепенно угасал, словно его снедала какая-то болезнь, еще страшнее смерти, и кивнула.

– Как же мне не бояться? – сказала она. – Как выглядит Омаоа?

– Не знаю. Я никогда его не видел. Никто его не видел.

– Даже Этуко?

– Он с ним говорит, но не может его видеть. Омаоа обитает на вершине Большого Тепуя, но никогда не показывается людям.

Снова воцарилось молчание, и тогда Айза отважилась:

– А если я откажусь?

– Никто не может тебя заставить, но я знаю, что ты не повернешь обратно, потому что не сможешь все время жить в сомнении, а еще потому, что теперь тебе известно, что яноами нуждаются в тебе.

– Говорю же, что я ничего не могу для них сделать.

Айза хорошо знала, что говорила. Она все время наблюдала за туземцами, осознавая, что и они каждую секунду за ней наблюдают. Она восхищалась их красотой и простотой обычаев, и в то же время ее поражало, как это им удалось сохранить себя в такой первозданности, в стороне от всякой заразы «цивилизации». Однако Ксанан был прав: так же, как это случилось со многими племенами сельвы, корь или обычная простуда рано или поздно сводила этих людей в могилу. Их организму хватало защитных свойств, поскольку они жили в такой чистой и незагрязненной атмосфере, что даже раны затягивались, не успевая воспалиться. Мир яноами, где не существовало ни жары, ни холода, и где воды и пищи хватало на всех, потому что они умели приспосабливаться к природе и никогда не требовали от земли больше того, что она могла им дать, не выдержит грубого напора белого человека и обрушится, как карточный домик от удара рукой.

В шабоно обитали шестьдесят человек: большую человеческую нагрузку окружающий мир не выдерживал – иначе наступал голод. Некоторые женщины кормили грудью почти до четырех лет, потому что так они не могли забеременеть, а значит, число жителей деревни не увеличивалось.

Однако, если ребенок умирал, женщина тут же вновь оказывалась беременной. Таков был таинственный внутренний механизм, который скрывали в своем теле женщины яноами, сознавая, что с тех пор, как бог Омаоа поместил их в этот рай, единственным способом его не потерять было никогда его не перенаселять.

Все жили под одной крышей – в огромном круглом доме, и, тем не менее, любой предмет находился строго в секторе, выделенном каждой семье, и никому никогда не приходило в голову присвоить себе то, что ему не принадлежит. Они располагали досугом, чтобы беседовать и смеяться, потому что охота, рыбалка или сбор бананов и плодов пихигуао не требовали много времени. Они могли спать весь день, чтобы проснуться в любое время ночи и вести неспешный разговор у костра: казалось, у них не было никаких особых дел, яноами были прежде всего неисправимыми болтунами и беззастенчивыми сплетниками. Они часами с бесконечной тщательностью выискивали друг у друга насекомых или наносили на тело художественные и причудливые рисунки с помощью красного сока оното или черной сажи. Хотя им не был знаком ни один музыкальный инструмент, их звучные голоса восполняли этот недостаток, и очень часто половина деревни пела, в то время как вторая половина исполняла какой-то однообразный танец, а потом неожиданно все менялись ролями.

Они не пользовались ни одеждой, ни украшениями, если не считать некоторых цветов и птичьих перьев, а для охоты, рыбной ловли или защиты им хватало длинных луков, стрел и кураре. Все годилось в пищу: млекопитающие, рыбы, змеи, червяки, личинки, муравьи, пауки-обезьяны и бессчетное количество птиц, за исключением орла, – но они не переносили вида крови и отвергали любое мясо, которое не было высушено на солнце. Они изготавливали гамаки с помощью нескольких лиан, связав их концы, и пили, припав к воде, не прибегая к помощи рук или какого-либо сосуда.

Получалось, что они немногого просили от жизни, и, по-видимому, жизнь немногого от них и требовала. Раз Омаоа был добрым богом, щедро одарившим их благами, то теперь Омаоа боялся болезней белого человека, угрожавших разрушить его творение, и они желали успокоить бога и успокоить самих себя, предложив ему «разумную» жену, через которую оба мира соединились бы.

Они разглядывали ее, дивясь тому, какая она высокая: большинство женщин едва достает ей до груди; цвет глаз напоминает листья банана, мокрые от утренней росы; руки большие, с длинными-предлинными пальцами; лицо без малейшего следа украшения, а голос такой глубокий, словно гром, отдающийся эхом в далеких горах, – и спрашивали себя, способен ли Омаоа почувствовать влечение к подобной женщине и была ли она богиней другой расы или же это все фантазии шамана, одурманенного эбеной.

Жизнь в шабоно, казалось, шла своим чередом, несмотря на присутствие пяти чужестранцев, однако сотня глаз тут же впивалась в Айзу, как только она покидала свою малоку, словно каждый мужчина, женщина или ребенок хотел узнать, кем на самом деле была эта огромная гуарича.

Никто не спешил, и даже Этуко, шаман, как будто не волновался. Он часами лежал в гамаке в центре магического круга и был, вероятно, единственным членом племени, который никогда не следил за Айзой, словно зная о том, что она избрана их богом.

– Чего они ждут?

Вопрос задал Золтан Каррас – как-то раз, в послеполуденное время, когда в деревне все замерло, – и Айза, сидевшая рядом и зашивавшая рубашку, местами изъеденную муравьями, подняла голову и с улыбкой посмотрела вокруг: со всех сторон за ней наблюдали.

– Они меня изучают, – сказала она. – И делают это обстоятельно.

– Почему?

Ей не хотелось признаваться ни венгру, ни кому бы то ни было другому, что гуайко выбрали ее в жены для своего бога, и она предпочла пожать плечами, снова склоняясь над шитьем:

– Думаю, они хотят убедиться в том, что я Камахай-Минаре.

– Значит, вот за этим ты сюда и шла? – допытывался он. – Чтобы группа индейцев признала тебя богиней?

– Нет. Не за этим.

– Тогда есть что-то еще и ты это скрываешь, не так ли?

– Так.

– И не хочешь об этом говорить? – Девушка молча покачала головой, но он не сдавался: – Что-то настолько плохое?

– Я этого не узнаю, пока оно не случится, и предпочитаю, чтобы вы оставались в стороне.

– Я не могу, как ни пытаюсь. – Он набил трубку замечательным табаком, который ему подарили туземцы, и, не поднимая глаз, добавил: – Расскажи мне о своем отце.

От удивления Айза уколола палец и, немного пососав его, искоса взглянула на венгра.

– Об отце? – повторила она, словно не поняв вопроса. – Что вы хотите, чтобы я рассказала?

– Все. Каким он был, каков был его образ мыслей и как ему удалось создать семью, которая до сих пор словно сгрудилась вокруг него, хотя уже столько времени его нет в живых.

Девушка задумалась, возвращаясь к своей работе, а потом отрицательно покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Не думаю, что мне следует говорить об отце. Что бы я ни рассказала, все будет моим видением, потому что я его обожала, а вам это будет неприятно.

Золтан Каррас, раскуривавший трубку, прервал свое занятие: по-видимому, ответ девушки задел его за живое.

– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался он. – При чем тут я?

– Да ладно вам, Золтан! – засмеялась она. – Вам меня не провести. Вы хотите, чтобы я рассказала вам об отце, чтобы понять, что он все еще значит для моей матери. – Она посмотрела ему в лицо: – Разве не так?

Венгр был похож на ребенка, уличенного в какой-то проделке. Он хотел запротестовать, но махнул рукой – сдаюсь, мол:

– А если бы и так. Что в том плохого?

– Тогда это не меня, а ее надо расспрашивать об отце.

– Она не расскажет.

– Знаю. Она хранит воспоминания для себя.

– Никто не может вечно жить воспоминаниями.

– Часто бывает так, что оно того стоит. Воспоминания обычно лучше действительности. – Айза вновь склонила голову над шитьем, но вскоре добавила: – Если хотите совета, не заикайтесь о моем отце. Он всегда будет незримо присутствовать в ее жизни, и никто не сможет занять его место. Возможно, однажды моя мать перестроится, но одно дело жить дальше, другое – забвение. – Она помолчала. – Возможно, скоро я ее оставлю, вполне естественно, что мои братья поступят так же, и тогда ей будет нужен человек, который бы служил ей опорой. Однако у этого человека должно быть свое собственное лицо, никак не связанное с ее прошлым. – Она улыбнулась. – По крайней мере, я так думаю.

– Старуха! – шутливо воскликнул он. – Порой мне кажется, что ты старше, чем тепуи саванны. – Неужели тебе и в самом деле всего восемнадцать?

Айза опять улыбнулась, не поднимая глаз, и, когда он собрался встать, жестом остановила его.

– Погодите, – попросила она. – Не уходите. У меня для вас послание.

– Для меня? – удивился он. – От кого?

– От Ксанана. Он хочет, чтобы вы спали возле костра, и никогда – в темноте, потому что в темноте тень человека отделяется от его тела, и тогда Канайма может ее украсть.

– Зачем?

– Не знаю. А вы?

– Откуда мне это знать? – хмуро сказал Золтан Каррас. – Я же не веду бесед с мертвецами.

– Но вы же знали, что Канайма хочет украсть вашу тень. – Видя растерянность венгра, она отложила в сторону порванную рубашку и коснулась рукой его колена. – Яноами верят, что тень человека не что иное, как его совесть. Она почти всегда следует за ним, но иногда идет впереди, чтобы он ее видел. Она может быть очень большой или очень маленькой: это зависит от падающего на него света, – но всегда связана с его судьбой и исчезает только тогда, когда улетучивается дым его тела, при сожжении. Тот, кто позволит Канайме украсть его совесть, пропал.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Точно не знаю. Это слова Ксанана, думаю, он надеется, что вы поймете их смысл.

– Откуда мне знать, чего от меня надо мертвому индейцу? – с неприкрытой враждебностью ответил Золтан Каррас. – Я не любитель разгадывать шарады, и мне уже осточертела вся эта белиберда.

Он встал, собираясь уйти, но, опустив взгляд, обнаружил, что вечернее солнце вытянуло почти к центру шабоно его тощую и нескладную тень. Несколько мгновений он стоял не шелохнувшись, глядя на нее, пошевелил руками, словно желая удостовериться в том, что это действительно его тень, а затем повернулся к наблюдавшей за ним Айзе.

– Иногда, – сказал он, – я стараюсь уверить себя в том, что хочу защитить тебя, как отец. Но бывает, что испытываю непреодолимое желание сорвать с тебя одежду и тысячу раз изнасиловать. – Он тряхнул головой, словно пытаясь отогнать от себя черные мысли. – Это настоящее испытание – находиться рядом с тобой. Настоящее испытание, и Канайма это знает.

– Ксанан тоже знает.

– А ты знаешь?

Она печально улыбнулась:

– Мне известно об этом с того вечера, когда отец попросил меня больше не садиться к нему на колени. Вероятно, в тот день солнце светило у него за спиной, но я почувствовала себя совершенно несчастной.

– А сейчас?

– Сейчас все по-другому. Вы мне не отец, и я уже привыкла.

Он кричал в пустоту, а ответом ему было молчание. Зеленые кроны деревьев, обдуваемые ветерком, трепетали, словно легкие волны гуляли по темному и плотному морю, образующему непроницаемый покров: поди узнай, где прячется человек, решивший тебя убить.

Белые цапли возвращались в свои гнезда, ибисы по-прежнему украшали красным цветом желтый фламбойян, ястреб сидел на вершине черной каменной стены, словно молчаливый свидетель его страха, а дым все так же пачкал темно-синее небо, по которому солнце скользило к закату.

Бачако еще раз окликнул своего врага, но врагом были тысячи деревьев, давшие тому приют.

Куда же он делся?

Откуда звучали выстрелы, которые искали его смерти, как только он высовывался за край карниза?

Казалось, весь мир настроен враждебно, потому что он был тут, наверху, а внизу – все остальные живые существа и даже вещи, которые открыто перешли на сторону противника.

Даже солнце час за часом изводило его, поливая огнем черную кожу и рыжие волосы, не позволяя поискать укрытия в тени пригвожденному к гладкой стене горы, сердце которой уже больше не билось под его ладонью.

– Да где же он?

Мягкий ковер тысячи оттенков зеленого манил его к себе, лживо обещая задержать падение, и головокружение то и дело хватало за шею, нашептывая на ухо, что нет ничего легче, чем броситься в пропасть.

– Где же он?

Солнце исчезло, оставив его еще в большем одиночестве, изменилось звучание голосов неугомонных обитателей сельвы, и кваканье мириадов лягушек и призывы филина приветствовали ночь, украсившую себя звездами и заступившую на вахту.

Внизу – как же далеко! – черный цвет дал отдохнуть всем остальным цветам спектра, и, когда Бачако опять крикнул, его крик рассыпался тысячекратным эхом, словно темный воздух неожиданно изменил способность распространять звуки.

Он подождал еще полчаса, прикинул, можно ли разглядеть его силуэт на фоне звездного неба, и, дрожа от холода, встал и начал сантиметр за сантиметром спускаться по узкому и крутому карнизу, исчезающему во тьме.

– Где же он?

Два метра, три, может, четыре – вот и все, потому что бездну осветила вспышка, он почувствовал, как его опалило огнем, и, скуля от боли, на четвереньках, кусая губы, вновь взобрался на площадку и сжался в комок, словно больной и испуганный ребенок.

Когда же наконец он пришел в себя, то обнаружил, что пуля раздробила ему колено, нога повисла, и из раны, клокоча, вытекает густая и пахучая кровь.

Он прислонился затылком к стене, посмотрел на Большую Медведицу, которая висела над его головой, и испытал неудержимое желание заплакать, понимая, что теперь ему все равно конец.

И все же ему хватило присутствия духа снять ремень и обвязать ногу, сильно затянув и превратив его в жгут, чтобы остановить кровотечение. Он закусил губу, чтобы не взвыть от боли и не показать врагу, что тому удалось в него попасть.

У него закружилась голова, он потерял ощущение времени и места и впал в полузабытье, пока сильный ливень внезапно не обрушил ему на голову тонны воды, хлынувшей вниз по высокой и гладкой стене тепуя, угрожая унести его за собой в пропасть, словно сухой листок.

Это длилось всего несколько минут, потому что туча унеслась вдаль, увлекаемая ветром, только вот он в результате был мокрым, дрожащим и в полном сознании. Теперь он испытывал ужасную боль, которая охватила ногу, и непреодолимую слабость, которая постепенно овладевала его душой.

Это была долгая ночь.

Он закрыл глаза, и воспоминания зароились в голове, смешивая прошлое с настоящим и другим, еще более отдаленным прошлым. Порой у него возникало ощущение, будто все это происходит не наяву: просто он перебирает в памяти прочитанное в записной книжке, которую хранил в кармане, – ту самую, в которой отец, осознавая, что умрет на вершине Ауянтепуя, потому что сломал ноги и никто никогда не придет ему на помощь, описывал свои переживания.

Сколько лет прошло с тех пор?

Сколько лет должно пройти, чтобы история повторилась, с той только разницей, что у него не действует только одна нога и он находится не на вершине Ауянтепуя, а на полдороге к вершине другой горы – еще более далекой и неизвестной?

– Тебя, старик, не поджидал внизу сукин сын с винтовкой, – пробормотал он, словно и правда верил, что отец его слышит. – И я добрался сюда не на удобном самолетике, а пешком.

Он его переплюнул. Его неудача наделает еще больше шума, чем конец великого пьяницы Ханса Ван-Яна, правда, никто не станет подниматься на этот каменный выступ, чтобы засвидетельствовать его смерть.

Когда он умрет, самуро и грифы растерзают его тело, а если что-то еще останется, дождь и ветер позаботятся о том, чтобы смести останки на кроны деревьев. Значит, никто никогда не узнает, что сталось со знаменитым Бачако Ван-Яном, неоспоримым вожаком грозных чернореченцев из Сан-Карлоса, единственным предводителем, которого повторно переизбрали путем голосования. Его имя пополнит нескончаемый список старателей, которые бесследно сгинули, проникнув на территорию гуайка, и его исчезновение подкрепит легенду о том, что дикари съедают своих жертв.

У него нашлось время даже вспомнить мать, и он спросил себя, что было с ней все эти годы. Последний раз, когда он ее видел, она занималась своим ремеслом в Упате, хотя и проводила больше времени, распевая заклинания в макумбе, чем в койке в борделе. Возможно, если бы для него свет клином не сошелся на алмазах, все сложилось бы совсем по-другому.

Алмазы!

Алмазы находились там, на вершине этой горы, и то обстоятельство, что он застрял здесь и практически умер, не заставит его изменить мнение: Джимми Эйнджел приземлился именно на этот тепуй. Прижав ухо к черной стене, он уловил «музыку», которая на этот раз уже превратилась в похоронный марш, тихо напеваемый миллионами камней.

Вот уже тридцать лет никто не находился так близко от «Матери алмазов», это и будет его заслугой, которую никто не посмеет отрицать. Это достижение омрачило только неожиданное появление на его пути непонятно откуда взявшегося чокнутого фрица.

– Я должен был его убить, – пробормотал он. – Я должен был поддаться первому порыву и перерезать ему горло, а не слушать колумбийца.

Начало светать, и со своей вышки он увидел, как по бескрайней сельве расползается густой туман. Только деревьям выше пятидесяти метров удавалось высунуть макушку кроны из огромной массы, похожей на вату блеклого серого цвета, которая овладела равниной до самого горизонта.

Звуки опять изменились. Голоса ночных зверей, словно по цепочке, которая рано или поздно должна была закончиться, уступили место пению птиц, приветствующих новый день. Этот долгий процесс – всегда новый и однообразно неизменный – повторялся уже миллионы лет; вот и сейчас все происходило, как прежде и словно бы впервые, хотя для Бачако все было по-другому, так как он был уверен, что встречает последний рассвет в своей жизни.

Сотни красных ибисов наконец снялись с желтого фламбойяна, на котором ночевали, и улетели, исчезнув в тумане. Никогда эти нелепые птицы алого цвета с длинной шеей и огромным клювом не казались ему столь прекрасными. Хотя он с детства привык к тому, что они порхают вокруг, и обращал на них не больше внимания, чем на любую другую из множества птиц сельвы, в это последнее утро они были просто замечательными только потому, что в предсмертные часы составили ему компанию. Они да еще белые цапли, ястреб и некоторые попугаи ара, перелетающие на короткие расстояния, были единственными живыми существами, которые решили вынырнуть из зеленой поверхности и дать возможность на себя посмотреть.

А где же остальные?

Где он?

По мере того как ватная масса рассеивалась, в результате какой-то непостижимой химической реакции превращаясь в чистый прозрачный воздух, который позволял ему рассмотреть до мельчайших деталей мир, простиравшийся у него под ногами, его все сильнее мучил этот навязчивый вопрос. Впрочем, в глубине души он осознавал, что его даже не стоило задавать.

Какая разница, продолжает ли немец сидеть среди ветвей каобы, дуба или парагуатана или умотал в свою хижину и уже не вернется?

Он его убил. Чертов оборванец, даже имени которого он не запомнил, убил могущественного Ханса Бачако Ван-Яна и наверняка даже не остался, чтобы понаблюдать за его агонией.

Спустя какое-то время появилось ни с чем не считающееся солнце, решительно настроенное с ним покончить, и в его свете он разглядел огромную лужу крови и раздробленное колено, превратившееся в бесформенную массу костей, окровавленной плоти и спутанных обрывков материи.

Но он уже не чувствовал ни боли, словно до срока освободившись от своего тела, ни голода или жажды, ибо испытывал лишь полную опустошенность, уже давно ему знакомую, потому что отец описал это состояние много лет назад.

Смерть наступает не из-за ран или жажды, которая меня мучает. Смерть приходит, потому что я опустошаюсь изнутри, словно старый дом, от которого остались одни стены, и жильцы скоро навсегда его покинут.

Меня уже ничего не поддерживает, кроме непрочного скелета и кожи. Я словно пепел сигареты, который еще сохраняет форму, но первый же порыв ветра окончательно превратит его в пыль.

Дальше уже почти неразборчивым почерком – из-за слабости и жара – отец добавлял:

Все ушли, смерть – мой единственный квартирант. Когда я ощущаю, как она хозяйничает внутри меня и ее шаги отзываются в моей огромной пустоте, я спрашиваю себя, что она еще здесь делает и почему не уходит, чтобы я мог без промедления рухнуть.

А дальше, на последней странице, фраза, над которой ему пришлось помучиться, прежде чем ее расшифровать:

Никакая жизнь не заслуживает подобной агонии. Каковы бы ни были мои грехи, они несправедливы по отношению ко мне.

А разве справедливо, что спустя много лет его собственному сыну приходится испытывать те же мучения?

Он поискал карандаш, намереваясь описать свои переживания, однако передумал. Ни к чему это, потому что все, что он мог бы сказать, уже сказано другим Ван-Яном, которому, по крайней мере, повезло в том, что его никогда не обзывали «бачако».

Имя ему было Омаоа,

а вокруг не было ничего.

Не существовало ни Земли,

ни неба, с которого свешиваются звезды.

Не было ни сельвы,

ни красивых рек с прозрачной водой.

Не было ни людей,

ни зверей, которые бы оставляли следы на песке.

Ему ответил собственный голос,

когда он крикнул в темноту,

и безграничное одиночество наполнило

его сердце печалью.

Он повернулся к Айзе, которая молча смотрела на него, и почти выдохнул:

– Омаоа ждет тебя.

– Уже пора?

– Да. Теперь тепуй свободен от чужих. Он тебя ждет.

– Наверху? – Туземец молча кивнул, и она добавила: – Как же я доберусь?

– Этуко тебя проводит, хотя только ты сможешь добраться туда, где живет Омаоа. – Он помолчал. – Ты готова?

– Да.

– Ты очень храбрая.

– Нет, я не храбрая. Просто я хочу каждую ночь спать спокойно, не просыпаясь в холодном поту. А если не получится, так пусть уж лучше я окажусь с твоей стороны, чем с этой.

– Нет, – возразил Ксанан. – На этой стороне ничего не чувствуешь, кроме зависти. Зависть даже к последней собаке, которая пока жива, даже к самому ничтожному человеку, который все еще дышит.

– Почему? Почему, если вы достигли полного умиротворения и абсолютного покоя?

– Это всего лишь слова, которые ничего не значат. Лучше уж быть горящей головешкой в костре, чем мертвецом. Лучше боль, чем ничто, лучше кричать от отчаяния, чем всегда хранить молчание. – Он медленно поднялся и посмотрел на нее так, как никогда не смотрел, словно хотел навсегда удержать ее образ в памяти. – Если бы меня не убили, я бы сейчас сражался за тебя с Омаоа, – сказал он. – Но там, где я нахожусь, даже любовь нам не позволена. Прощай! – добавил он. – Не ведаю, куда направляюсь, но знаю, что больше никогда тебя не увижу.

Айза проснулась и с удивлением увидела, что ее мать и братья смотрят на нее.

– Что происходит?

– Мы его слышали.

– Кого?

Аурелия обвела вокруг неопределенным жестом, показывая то ли на воздух, то ли в никуда:

– Его. Индейца. Его голос звучал настолько явственно, будто он сидел здесь, рядом с огнем. Боже! Боже праведный! – Она ломала руки и дрожала, словно в приступе малярии. – Мы ведь знали, что они вьются вокруг тебя, но они никогда не проявляли себя таким вот образом! Почему?

– Возможно, он так навсегда попрощался.

– Или ты.

У Себастьяна это вырвалось само собой, почти враждебно, но Айза не обиделась, потому что прочла по его лицу, какая глубокая боль его терзает. Она протянула руку, погладила его по голове, словно ребенка, и попыталась утешить.

– Не бойся, – проговорила она. – У меня и в мыслях не было вас покидать. Только смерть разлучила бы меня с вами, а уж кому-кому, а мне-то известно, что смерть – это не то освобождение, которое я ищу.

– Но ведь ты уходишь.

– Да, – согласилась она. – Но если вернусь, то всегда буду с вами, и не как сейчас, когда вы делите меня с чужими. – Она посмотрела на них, словно надеясь, что они ее поймут. – Я хочу сама – сама! – выбирать, полностью ли принадлежать тем, кого люблю, или же быть ничьей.

– А что будет с нами без тебя?

– То же, что и со мной. Вы должны вернуться на Лансароте, только там вы можете быть счастливы. Бесполезно строить какие-то другие иллюзии: там наши корни, и за пределами Лансароте мы ничего из себя не представляем.

– Но что будет с тобой?

– Не знаю! – сказала она, теряя терпение. – Не знаю! Я поднимусь на этот тепуй, и, если через неделю не вернусь, возвращайтесь домой.

– Но!

Она прикрыла ладонью рот Асдрубаля, который пытался возразить, и настойчиво повторила:

– Неделя! Ни дня больше. Если к тому времени я не вернусь, значит, не вернусь никогда… – Она показала на костер: – Ксанан ушел, а он был последним. Теперь я уверена, что от них освободилась. Я больше не приманиваю рыбу, не приношу облегчение страждущим, не усмиряю зверей и не успокаиваю мертвых. Я своего добилась, – заключила она. – Однако это имеет цену, и я должна ее заплатить.

Она встала и вышла из малоки, чтобы они не успели ничего сказать: ей не хотелось, чтобы прощание превратилось в трагическую сцену, – и направилась туда, где венгр повесил свой гамак.

– Я пришла попрощаться, – сказала она, как только он открыл глаза. – Этот день наступил.

Золтан Каррас взглянул на небо, с которого почти исчезли звезды, и прикинул, сколько времени осталось до рассвета.

– Откуда ты знаешь?

– Ксанан сказал. – Она взяла его за руку. – Пообещайте мне, что через неделю вы их отсюда уведете.

– Не могу же я их заставить!

– Должны заставить, – твердо сказала она. – Не знаю, что произойдет там, наверху, но не хочу, чтобы моя семья застряла здесь, питая несбыточные надежды. Они из-за меня уже хлебнули горя, и если я не вернусь, значит, со мной все в порядке.

– Ты уверена, что поступаешь как надо, малышка?

– Нет, не уверена, – чистосердечно призналась она. – Я абсолютно ни в чем не уверена, я лишь хочу стать обычным человеком, и это единственное, что для меня важно. – Она ласково погладила его по руке. – Так вы их уведете?

Венгр с улыбкой кивнул:

– Куда?

– На Лансароте.

– На Лансароте? – удивился он. – Далековато будет. Что я забыл на Лансароте?

На этот раз улыбнулась девушка.

– Все, – ответила она. – Вы сами знаете, что отныне вас будет волновать только моя семья, где бы она ни находилась, а моя семья должна находиться на Лансароте.

Он по-отечески погладил ее по голове и понимающе кивнул:

– И чем же, по-твоему, будет заниматься на Лансароте старый искатель алмазов? На Лансароте есть алмазы?

– Нет. На Лансароте алмазов нет, но ведь вы как-то сказали, что для вас это не имеет значения. Или все еще имеет?

– Не так, как раньше. В моем возрасте уже не так увлекательно сорить деньгами.

Начало светать, и Айза, по-видимому, почувствовала, что время поджимает, потому что внезапно наклонилась к Золтану Каррасу и поцеловала его в лоб.

– Прощайте! – сказала она. – Запомните: я хочу, чтобы вы их отсюда увели и не останавливались до тех пор, пока не окажетесь дома. – Уже перед самым уходом она обернулась и окинула его долгим взглядом. – Если бы я не знала своего отца, – сказала она, – мне бы хотелось, чтобы он был похож на вас.

И удалилась, не дав ему времени ответить. Она направилась туда, где спал Этуко, однако на этот раз шаман, вопреки обыкновению, не лежал в гамаке, а сидел на корточках у костра, сжимая в руке посох, украшенный перьями.

Они покинули шабоно, провожаемые молчаливыми взглядами индейцев: судя по всему, те были в курсе, что этот день выбран Омаоа. Айза и ее спутник оставили позади банановую плантацию и по крохотной тропинке, которая вела прямо к далекому тепую, все еще окутанному туманом, углубились в лес.

Это было долгое путешествие. Индеец, раскрашенный под ягуара, передвигался быстро и уверенно, как будто ему был знаком каждый метр дороги, которая вела их к жилищу бога его предков. Айза следовала за ним с рассеянным видом, погруженная в свои черные мысли, не обращая внимания на то, что творилось вокруг, словно деревья, звери и даже великолепные орхидеи, яркими пятнами загоравшиеся то тут, то там, вдруг перестали существовать.

Этуко ни разу не остановился, а она об этом и не просила, потому что, несмотря на быструю ходьбу, не чувствовала усталости. Когда спустя два часа она вдруг очутилась у подножия впечатляющей каменной громады, ее удивило, что они уже пришли: хотя солнце стояло высоко, казалось, что они отправились в поход всего несколько минут назад.

Шаман жестом приказал Айзе не двигаться с места, очень медленно приблизился к каменной стене – до нее уже было несколько метров, – прижался к ней лбом и простоял так долгое время, то ли молясь, то ли выражая свое почтение. Затем похлопал по ней рукой и пошел вдоль уходящей вверх стены, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Было видно, что все его чувства настороже.

Айза то останавливалась, то двигалась дальше, следуя его указаниям. Тепуй поразил ее своей высотой и крутизной, он был похож на порождение прихотливой фантазии архитектора-модерниста. Наконец яноами раздвинул густые высокие заросли у подножия горы, и они проникли в пещеру – судя по всему, естественного происхождения, – внутри которой были выбиты широкие неотесанные ступени. Они были очень скользкими из-за воды, стекавшей крохотными каскадами.

Этуко и Айза осторожно поднялись метров на тридцать (дорогу им освещал слабый свет, падавший сверху), и, когда вновь вышли наружу, девушка не могла не восхититься красотой открывшейся ее взору картины: повсюду раскинулась сельва, теряясь из вида у далекой горной цепи, едва проглядывавшей на юге.

Тропа шириной два метра вела наверх, образуя крутой склон со старыми ступеньками, выбитым неизвестными мастерами много-много лет назад. Вот теперь Айза действительно почувствовала такую сильную усталость, что время от времени была вынуждена останавливаться, чтобы перевести дыхание и унять сильное сердцебиение.

Солнце было в зените, когда они достигли широкой площадки, на которой скопилась вода, образуя что-то наподобие прозрачного и не очень глубокого бассейна. Туземец вошел в него, чтобы напиться, склонившись к воде, как это принято у людей его расы; девушка зачерпывала воду сложенными вместе ладонями. Потом она рухнула рядом с камнем и заснула глубоким сном – как, наверное, не спала уже давно.

Яноами невозмутимо ждал, когда она откроет глаза, и вновь двинулся в путь быстрым шагом, хотя тропинка становилась все уже, круче и опасней. В некоторых местах на повороте приходилось держаться за выступы в стене. По мере приближения к вершине стали все чаще встречаться водопады, которые обрушивались на них, как гигантский душ. Несколькими метрами ниже вода испарялась, растворяясь в воздухе, как белый конский хвост, который по капризу природы превратился в неполную радугу, выделявшуюся на зеленом фоне сельвы.

Нельзя было ни в коем случае поддаваться головокружению. Когда до ближайших крон деревьев семьсот метров по вертикали, головокружение – недопустимая роскошь. Оставалось сосредоточенно смотреть перед собой и надеяться на то, что тропинка не станет еще круче, а камень – более скользким.

Спустя час, пройдя под двумя большими водопадами, мокрые и дрожащие, они неожиданно вышли на площадку, покрытую дубовой порослью и камнями. Здесь Этуко остановился, показывая Айзе, что дальше ей придется идти одной, а он будет ждать.

Солнце висело в небе почти на уровне ее глаз, когда она вновь отправилась в путь, и тридцатью метрами выше обернулась, чтобы взглянуть на яноами, который, сидя на корточках у каменной стены, в свою очередь смотрел на нее. Айза взмахнула на прощанье рукой, но он даже не пошевелился, и после очередного поворота она и вовсе потеряла его из виду.

Когда она достигла вершины, ее поразили пустынность и тишина. Плоская поверхность длиной не больше двух километров и одного – в ширину казалась гладкой и почти лишенной неровностей, словно крышка огромной обувной коробки, которую гиганту-циклопу вздумалось положить посреди равнины, а вода и ветер за столько веков вымели с нее все до последней пылинки.

Кое-где торчали, рождаясь из трещин на каменной поверхности, темно-зеленые, почти черные пучки травы; в воде, скопившейся в углублениях, росли полуувядшие водяные лилии с мясистыми красными цветами.

Лишь одинокий орел взмыл в воздух при ее появлении – и больше тебе никаких признаков жизни, а когда птица исчезла в пропасти в поисках своего гнезда, у Айзы возникло ощущение, будто она последний обитатель очень далекой и уже мертвой планеты.

Когда она пересекла плоскогорье, чтобы посмотреть вокруг с противоположного края, солнце уже касалось горизонта, а сельва была лишь широким и пышным ковром, на котором причудливым узором вилась далекая река; ее воды переливались всеми оттенками от золотого до охры.

Стоя почти на тысячеметровой высоте на краю черной каменной стены, будто срезанной бритвой, Айза наконец преисполнилась глубоким чувством покоя и уверенностью в том, что она достигла конца всех дорог. Сомнений не было: именно здесь Бог перерезал пуповину, соединявшую его с Землей, и отпустил ее, чтобы она начала вращаться, удаляясь в поисках своего места в бескрайних просторах Вселенной.

Наступила ночь: тихая, безмолвная – настоящая ночь, как никакая другая из предыдущих ночей, потому что не веял даже легкий ветерок, который бы донес хотя бы отдаленный шум. Ни жизни, ни света, ни движения, и, когда небо украсилось звездами и галактиками, пропасть сделалась глубже и сумрачнее, и у Айзы родилось ощущение, будто она парит в пустоте, на полпути между сельвой и бесконечностью.

Она находилась в «Затерянном мире» своих детских страхов; на вершине тепуя, где обитало чудовище, столько раз снившееся ей в кошмарах; одна, в темноте, уставшая и беззащитная, но уверенная и спокойная, потому что уже не боялась доисторических чудовищ, индейских богов, мертвецов, которые не оставляли ее в покое, и даже собственной смерти, которую она так настойчиво предчувствовала.

Она была здесь, ожидая Омаоа, но Омаоа не появлялся.

Она села на краю пропасти, прислонившись затылком к камню, и решила дождаться прихода бога, надеясь узнать его среди звезд, которые в детстве показывал ей дедушка. Они все были на месте – такие же верные, как и прежде, разве что появились миллионы новых, потому что здесь, наверху, воздух был таким чистым и видно было так отчетливо, что каждая звезда, как по волшебству, разделилась на тысячу.

У нее было время – много времени – перебрать воспоминания. Бог яноами заставлял себя ждать, и, пока она сидела здесь, на самой далекой и замечательной из смотровых площадок, ее жизнь протекла у нее перед глазами, словно каждая сцена рождалась в глубокой темной сельве и восходила к ней с единственной целью – заставить ее вновь пережить уже забытые моменты.

Затем она открыла глаза и, предчувствуя ее приход, жадно огляделась вокруг.

Она была словно тень, рожденная из теней, которая неторопливо передвигалась по краю тепуя, не боясь споткнуться и упасть в пропасть. Айза с трудом ее узнала, хотя та казалась ей удивительно знакомой, и, когда присела перед девушкой, она не сомневалась в том, кто это.

– Значит, я умерла? – хрипло спросила Айза.

– Отчасти. Это тебя удивляет?

– Меня уже ничего не может удивить. Только я пришла сюда к богу и не ожидала встретиться с тобой. – Она долго смотрела на нее, стараясь уловить мелкие и почти неуловимые черты, которые отличали их друг от друга и которые даже ей самой было непросто обнаружить. – Почему ты? – добавила она.

– Потому что ты сама убедилась, что в мире, который находится там, внизу, тебе нет места. Куда бы ты ни направлялась, ты повсюду приносишь с собой несчастье, так что тебе придется остаться здесь, с Омаоа.

– Думаешь, что у тебя получится лучше?

– Да.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все тут. – Она помолчала и, протянув руку, добавила: – Погляди! Это алмаз. Здесь их полно; наверное, сотни. Что бы ты с ними сделала?

Айза взяла камень и рассмотрела его. Он был величиной с большой грецкий орех, и даже слабый свет звезд заставил его сверкать, когда она повертела его в руках. Затем вернула, пожав плечами.

– Ничего не сделала бы, – ответила она. – Меня не интересуют алмазы.

– В этом-то все и дело. Приглядись-ка получше: он большой, голубой и наверняка стоит целое состояние. Достаточно найти несколько таких камней, и мы навсегда разбогатеем.

– Я не хочу быть богатой. Единственное, чего я хочу, это вернуться на Лансароте.

– Нет! Ты не хочешь вернуться на тот Лансароте, где дедушка Езекиель рассказывал тебе замечательные истории, а отец сажал тебя на колени… Ведь дед умер. И отец умер. И тот Лансароте тоже умер. Тебе известно, что ничего из этого нельзя купить с помощью алмазов, вот они тебя и не интересуют. Поэтому ты должна навсегда остаться здесь, наверху.

– Это несправедливо.

– Нет, справедливо. Ты всегда хотела добраться до этого тепуя. Он был твоей целью, и вот ты здесь, но чтобы этого добиться, ты проделала путь, где было полным-полно смертей. Ну вот! Твоя мечта исполнилась, только теперь тебе некуда идти.

– Я это сделала не нарочно.

– Ты уверена? – Она сурово смотрела на нее; такой суровости в ней никогда не было, в этом и заключалось одно из отличий. – Ты уверена? – повторила она.

– Так получилось.

– Но ты никогда не удосужилась подумать, до какой степени ты способна спровоцировать события. Ты вообразила, что тебе суждено попасть на вершину этого тепуя, и в какой-то степени научилась подгонять к этому обстоятельства. А сейчас тебя пугает, сколько дров ты наломала ради того, чтобы это свершилось, разве не так?

– Я была ребенком.

– И остаешься им, а потому твое место здесь, где ты больше никогда не причинишь вреда. Будешь ждать здесь своего бога Омаоа, а я спущусь вниз без всякого Дара, но с пригоршнями алмазов. Уж я-то не буду сеять тревогу, а буду внушать уверенность и приносить не несчастья, а радость, и Асдрубалю и Себастьяну не придется вечно жертвовать собой, чтобы меня защитить.

– Тебе нравится эта роль?

– Дело не в том, нравится она мне или нет, а в том, что сейчас она мне соответствует. Твоя, возможно, красивее, только у нее уже не было будущего, и пришло время, когда это стало очевидно.

– Что я должна делать?

– То же, что я делала все это время: оставаться где-то невидимой, пока не наступит такой день – может быть, в старости, – когда нам будет позволено жить вместе. Но сейчас это невозможно.

Айза поняла, что она права: все закончилось, здесь конец ее пути. С трудом поднявшись, Айза, которая «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых», удалилась по краю тепуя и постепенно растворилась в ночной темноте, отправившись на поиски бога, который ждал ее в каком-нибудь далеком уголке Вселенной.

Айза проводила ее взглядом, пока она окончательно не исчезла из виду, почувствовала себя глубоко опустошенной и переполненной горечью, но сжала кулак, в котором держала огромный алмаз, и проговорила, словно это могло возместить ей все утраченные мечты и иллюзии:

– Он будет называться «Марадентро» и станет знаменитым на весь мир.

И в последний раз беззвучно заплакала.

Лансароте, март 1985

Примечания

1

Сейба – название нескольких видов деревьев; в Венесуэле так называют хлопковое дерево, которое вырастает до 60–70 м. – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, примечания переводчика.

2

Каоба, или красное дерево махагони, – вечнозеленое дерево высотой до 15 м с ценной древесиной.

3

Парагуатан – невысокое дерево из семейства миртовых; у него розоватая древесина, а из коры добывают краску.

4

Гвианский щит – выступ докембрийского фундамента в северной части Южно-Американской платформы, образующей Гвианское нагорье.

5

«Мусью» (от франц. monsieur, господин) – так в Венесуэле называют иностранцев.

6

Сестеадеро – место отдыха для скота, укрытие от жары.

7

Маримонда – светлолобая коата, цепкохвостая обезьяна среднего размера.

8

Чонта – разновидность пальмы.

9

Льянос (исп. llanos, равнины) – тип высокотравной саванны в бассейне Ориноко.

10

Яакабо́ – птица, обитающая в Южной Америке, ее крик напоминает по звучанию испанские слова «яа-акабо́» – «все кончено».

11

Бехуко в Латинской Америке принято называть все плетущиеся и вьющиеся растения.

12

Тепуи – высокие, отдельно стоящие столовые горы с очень плоской вершиной и отвесными стенами. – Примечание автора.

13

Сальгари, Эмилио (1862–1911) – итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов.

14

Арагуаней, или табебуйя, – дерево с яркими и выразительными цветами; с 1948 г. является национальным символом Венесуэлы.

15

Пекари – животное из семейства свиней.

16

Мапанаре, или кайсака, – самая крупная (длиной до 2 м) из копьеголовых змей; подбородок змеи окрашен в желтый цвет, за что ее часто называют «желтая борода».

17

«Тиффани» – название одного из самых известных алмазов. Его исходный вес – около 287 карат. Найден на руднике «Кимберли» в ЮАР, в 1877 году приобретен ювелирной фирмой «Тиффани».

18

Анхель – испанская транскрипция слова «ангел»; фамилия Эйнджел представляет собой английскую транскрипцию того же слова.

19

Бакеано – знаток местности, проводник.

20

Джимми Эйнджел разбился в Панаме в 1956 году. Его жена рассыпала его прах над водопадом, названным в его честь, а самолет по-прежнему находится на вершине Ауянтепуя. – Примечание автора.

21

Мориче – пальма бурити, или «маврикиева пальма».

22

«Паук-обезьяна», или птицеед-голиаф, – самый большой паук в мире, прозван «обезьяной» за волосатость. Самый крупный представитель был обнаружен в Венесуэле, размах ног достигал 28 см.

23

Гуарича – незамужняя индианка.

24

Арагуато, или ревуны, – род широконосых обезьян, обитающих в лесах Центральной и Южной Америки. Имеют хорошо развитые горловые мешки, играющие роль резонаторов.

25

Капибара, или водосвинка, – полуводное травоядное млекопитающее, внешне напоминающее гигантскую большеголовую морскую свинку.

26

Трубачи – крупные журавлеобразные птицы с длинными ногами, приспособленными для быстрого бега.

27

Бехуко мавакуре – ядоносное растение рода стрихнос.

28

Мерей, или кешью, – невысокое вечнозеленое дерево с широко-раскидистой кроной, плод которого является распространенным продуктом питания (орех и плодоножка, «яблоко кажу»).

29

Куатро – четырехструнная гитара.

30

Одним из важных свойств алмаза является люминесцентность. Под действием солнечного света алмазы начинают светиться различными цветами.

31

Каскахо (исп. cascajo, обломки, щебень) – особый кварцевый конгломерат с железистым цементом, характерный признак алмазной россыпи.

32

Карбонадо – разновидность алмаза черного или серовато-черного цвета; название получил из-за внешнего сходства с обычным углем (исп. carbón), используется в промышленности.

33

Съедобный маниок.

34

Марака – самый распространенный в Латинской Америке ударно-шумовой инструмент индейского происхождения. Представляет собой пустотелый сосуд (например, это высушенная тыква), наполненный камешками или сухими семенами.

35

Самбо – название потомков от браков между неграми (или мулатами) и индейцами.

36

Нигуа – песчаная (земляная) блоха, возбудитель саркопсиллеза; внедряется в кожу, главным образом под ногти или между пальцами рук и ног, ткани вокруг места внедрения воспаляются, образуются язвы.

37

Борт (фр. bort, технический алмаз) – самая твердая разновидность алмаза. Термин «борт» иногда употребляют применительно к алмазам неювелирного качества, то есть природным техническим алмазам. Применяется в буровых коронках, но в основном борт в виде порошка служит для покрытия шлифовальных кругов, а также как средство обработки ювелирных алмазов.

38

Саман – дерево с толстым и коротким стволом и раскидистой (шириной до 80 м) и густой кроной; называется еще «дождливым деревом» из-за того, что его листья складываются перед дождем.

39

Самурята (исп. zamuritos), или сомы-стервятники, – хищная рыба (длина до 40 см), которая водится в венесуэльских реках.

40

Каньо – рукав реки.

41

Хубия, или бертолеция, называемая также «бразильским орехом», – одно из самых крупных деревьев влажных тропических лесов; достигает 30–45 м в высоту, диаметр ствола 1–2 м.

42

Балата – продукт коагуляции млечного сока, добываемого из тропического дерева мимусопс балата, растущего в Гвиане. Применяется в промышленности, как каучук и гуттаперча.

43

Вуду – синкретическая религия потомков чернокожих рабов, вывезенных из Африки.

44

Макумба – группа бразильских афрохристианских синкретических сект (кандомбле, умбанда, квимбанда).

45

Мария-Лионса – богиня природы, любви, мира и гармонии. Ее культ сочетает в себе элементы католицизма, верования индейцев и африканские мифы.

46

Моррокой – угольная черепаха.

47

Индейцы добывают огонь трением деревянных палочек.

48

Кунагуаро – оцелот, млекопитающее рода кошек; длина тела достигает 1 м.

49

Пихигуао, или персиковая пальма, – прямая, стройная пальма высотой 20–30 м, дающая съедобные плоды желтого, оранжевого или красного цвета гроздьями по 50–100 штук.

50

Черная морковь, или скорцонера, – многолетнее травянистое растение. Корни достигают 20–30 см в длину и 3–4 см в диаметре, используются в пищу в вареном, печеном и жареном виде.

51

Куамакандела, или зеленая кобра, – ужеподобная ядовитая змея, обитающая на деревьях.

52

Истоки Ориноко были открыты спустя год, в ноябре 1951 года, франко-венесуэльской экспедицией под руководством майора Франца Риске. – Примечание автора.

53

Краксы, или древесные куры, – крупные птицы с темным опереньем, живущие в лесах Южной Америки. Селятся в основном на деревьях, где и гнездятся.

54

Драцена, или ложная пальма, – вечнозеленый кустарник, в природных условиях достигает высоты 6 м.

55

Касабе – лепешка из муки маниоки.

56

Ван-Беркен, Людвиг – фламандский шлифовальщик и ювелир; изобрел станок для огранки алмазов. Считается, что он первым огранил алмазы.

57

«Санси» – бледно-желтый алмаз весом 55,23 карата. Назван по имени одного из владельцев – французского дипломата Николя де Санси. В настоящее время находится в Лувре.

58

«Великий герцог Тосканский», или «Флорентиец» – алмаз лимонно-желтого цвета с зеленоватым оттенком, весом 137,37 карата. Был собственностью флорентийцев из рода Медичи.

59

Хоуп, Томас (1769–1831) – известный английский банкир, философ, коллекционер и декоратор. На самом деле «Проклятый алмаз» принадлежал другому Хоупу – Генри Филиппу, тоже финансисту, который приобрел его в 1839 г.

60

Кварта – мера длины, равняется 21 см.

61

Фламбойян, или огненное дерево, – дерево с раскидистой кроной, в период цветения покрывается крупными ярко-красными цветами, собранными в большие кисти.

Content

Альберто Васкес-Фигероа
Океан-3. Марадентро

Примечания