Кэрол Мортимер

Опасный обольститель

Глава 1

Май 1817 года

Лондон

— Не хотите ли проехаться в моей карете, Женевьева?

Женевьева вздрогнула от неожиданности и обернулась. На верхней ступеньке лестницы, ведущей из церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, стоял молодой мужчина. Она знала этого джентльмена, они были свидетелями на свадьбе общих друзей. Церемония венчания только что закончилась.

Женевьеву удивил праздный вопрос. У подножия лестницы стояла ее собственная карета, в которой дожидалась служанка. Она вовсе не нуждалась в помощи молодого джентльмена, чтобы добраться домой на площадь Кавендиш.

Кроме того, различие в их социальном положении не предполагало такого обращения. Она — Женевьева Форстер, вдова герцога Вуллертона, джентльмен же — лорд Бенедикт Лукас, среди своих ближайших друзей и заклятых врагов больше известный как Люцифер. До сегодняшнего дня они были едва знакомы. И потому он не должен называть ее по имени, ему следует обращаться к ней «ваша светлость».

— Женевьева, — между тем настаивал он.

Она почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок, и с любопытством посмотрела на мужчину. На нем был черный цилиндр, который он надел, как только они вышли из церкви. Взгляд угольно-черных глаз Люцифера был странным, загадочным и немного пугающим. Он приподнял тонкую черную бровь, и лицо его приобрело насмешливое и немного надменное выражение.

Люцифер…

Это прозвище подходило Бенедикту Лукасу как нельзя лучше. Вьющиеся черные как смоль волосы ниспадали на плечи, обтянутые черным фраком. Невероятно темные пронзительные глаза. Высокие скулы и благородный, красиво очерченный рот. Портрет довершали греческий нос и аристократический, гордо поднятый подбородок. Выражение лица всегда было несколько высокомерным. По всему чувствовалось, что Бенедикт Лукас старался держать дистанцию с окружающими.

Люцифер был старше Женевьевы на шесть лет, ему исполнилось тридцать один год. Но из-за той напряженной внутренней работы, которая постоянно происходила в нем, казался намного старше. Во взгляде темных глаз читались страсть и какая-то тайна.

Женевьева, как и все лондонское общество, знала, что причиной тому была трагическая гибель его родителей. Десять лет назад они были найдены убитыми в своем поместье. Их тела обнаружил Бенедикт. Убийцу не нашли, и бесчеловечное преступление так и осталось безнаказанным.

Возможно, поэтому Бенедикт Лукас всегда одевался во все черное. Правда, этот цвет очень подходил ему. У Люцифера была идеальная фигура. Широкие плечи, узкие бедра, мускулистая грудь и длинные ноги, красоту которых не могли скрыть даже мешковатые брюки. Столь мрачное одеяние придавало облику Бенедикта Лукаса загадочность и шарм, но Женевьева знала, что мужчины подобного склада таят опасность для одиноких женщин вроде нее.

Неужели он решил, что Женевьева сможет нарушить условности и правила хорошего тона и принять его приглашение? Разве благородные дамы ездят в карете наедине с мужчинами, которых едва знают?

Хотя нельзя сказать, что его предложение по-настоящему смутило Женевьеву. Неделю назад она заявила ближайшим подругам Софии и Пандоре, что они должны во что бы то ни стало завести себе любовников до конца сезона. София и Пандора, так же как и Женевьева, недавно овдовели и, выдержав положенный год траура, снова вернулись в общество.

Женевьева понимала, что у нее никогда не хватит смелости претворить в жизнь свое дерзкое заявление. Ее брак с Джошуа был очень несчастливым. Муж постоянно унижал и оскорблял ее. И теперь молодая вдова относилась ко всем мужчинам с настороженностью и предубеждением.

Женевьева нервно облизнула губы:

— Спасибо за предложение. Очень мило с вашей стороны, но…

— Неужели такая… смелая леди, как вы, Женевьева, может испугаться оказаться в карете наедине с мужчиной?

Женевьеву смутили слова Люцифера. Он сказал, что она смелая. Именно это слово употребила она в разговоре с подругами, говоря о предполагаемых любовниках до конца сезона. Этот разговор слышал лучший друг Люцифера. Неужели он передал ее слова, сказанные не всерьез? Если это действительно так, то этот человек поступил очень неблагородно.

Она посмотрела Бенедикту прямо в глаза, желая, чтобы взгляд ее был как можно тверже и увереннее, но, несмотря на все усилия, успеха не достигла. Как обычно, в ее голубых глазах читались настороженность и робость.

— Не думала, что дам кому бы то ни было повод считать меня смелой женщиной, — стараясь выглядеть невозмутимой, проговорила Женевьева.

Впрочем, она понимала, что могла дать Бенедикту Лукасу повод думать о ней именно так. Да, Женевьева могла вести себя смело и даже дерзко в обществе своих лучших подруг, но наедине с мужчинами ее неизменно охватывала робость.

К тому же у Бенедикта Лукаса довольно сомнительная репутация. До Женевьевы доходили слухи о его темных делах. Говорили, будто он поклялся найти убийцу своих родителей и собственноручно отомстить ему, опасаясь, что власти вынесут слишком мягкий приговор.

Женевьева слышала, что Люцифер — лучший стрелок и мечник в Англии. Он обучился этим боевым искусствам еще в юности, когда поступил на военную службу, за прошедшие же годы усовершенствовал владение различными видами оружия. Так что клятва собственноручно покарать убийцу родителей — не пустые слова.

— Возможно, до вас дошли слухи о том, что я не такая недотрога, какой могу показаться, милорд? — дерзко глядя ему в глаза, бросила Женевьева, не дождавшись ответа.

А еще через мгновение ее лицо стало надменным, даже чопорным.

Бенедикт невольно улыбнулся — очень уж не вязалось это выражение с озорным личиком Женевьевы Форстер, красивым, почти совершенным. Уже десять лет после гибели родителей Бенедикт Лукас не улыбался. Почему же теперь такой пустяк вызвал улыбку, хотя и несколько мрачноватую. Похоже, даже в этот момент он не сумел до конца забыть о своем горе.

— Не совсем так, Женевьева, — проговорил он.

Лукас продолжал называть Женевьеву просто по имени, хотя и заметил, что это ее смущает. А может, он как раз и хотел смутить ее?

— Докажите, что вы — смелая женщина, еще не поздно.

Он снова взглянул на Женевьеву. Настоящая красавица! По этому поводу ни у кого и никогда не возникло бы сомнений. Густые вьющиеся огненно-рыжие волосы выбивались из-под голубой шляпки. Небесно-голубые глаза озорно блестели. Слегка вздернутый носик, пухлые, красиво очерченные губы. И кожа такая нежная и свежая, словно персик со сливками. Женевьева была небольшого роста, изящной, даже хрупкой. Но глубокий вырез платья открывал довольно пышную грудь.

Бенедикт знал о ней не так мало: она была замужем шесть лет, год назад овдовела. Кроме пасынка, родственников мужского пола у нее не было. Пасынок, настоящий герцог, был несколькими годами старше Женевьевы. Отношения между ними не сложились с самого начала, и теперь, после смерти ее мужа, оставались довольно холодными. Кроме того, по слухам, у Женевьевы есть две близкие подруги.

Нет, Лукас не из тех, кто способен соблазнить невинную женщину. Но разве двадцатипятилетнюю вдову можно назвать невинной? Он мог бы пофлиртовать с ней эти несколько недель. Удобно во всех отношениях, да кроме того, неплохое прикрытие его шпионской деятельности, которой он занимался по поручению короля. И почему бы не завести легкий необременительный роман? Ведь она красивая, умная и, судя по всему, интересная собеседница.

— Думаете, оказаться в карете наедине со мной — слишком смело для вас? — с ноткой вызова спросил он.

Женевьеву раздирали противоречивые чувства. Она уже год как овдовела. Время траура кончилось. У нее нет ни перед кем обязательств. Почему бы разок не нарушить светские условности и не поступить так, как она хочет? В конце концов, она целый год отчаянно стремилась к полной независимости и давно уже не юная девушка, краснеющая по любому поводу. Она герцогиня. Кто посмеет ее осуждать?

Но была и еще одна причина, по которой Женевьева просто не могла отказаться от предложения Бенедикта. Он мог подумать, что она трусливая и неуверенная в себе женщина. И потому, надменно посмотрев на него, проговорила:

— Нет, я не считаю это слишком смелым поступком. Но прежде нужно отпустить мою карету.

Голос ее прозвучал холодно и абсолютно спокойно.

— А свою служанку вы тоже отпустите? — несколько насмешливо поинтересовался Бенедикт Лукас.

По позвоночнику опять пробежал холодок. Почему он говорит так дерзко? Ни один посторонний мужчина не позволял по отношению к Женевьеве ничего подобного.

— Да, служанку тоже отпущу, — после секундного раздумья холодно ответила Женевьева.

— Мы можем спуститься к вашей карете вместе, не так ли? — предложил он, протянув руку.

Женевьева приняла ее. При этом на лице девушки не дрогнул ни один мускул. Они вместе спустились к ее карете, и Лукас отошел переговорить со своим кучером.

— Вы уверены, госпожа? — усомнилась служанка, когда Женевьева изложила ей свое приказание. Она впервые так чему-то удивлялась, так как успела разглядеть темноволосого прекрасного Люцифера, от которого так и веяло риском и опасностью, еще до того, как Женевьева сказала ей, что поедет домой в его карете.

— Я совершенно уверена, что поступаю правильно, — твердо сказала Женевьева, хотя на самом деле так не думала. Воспоминания об ужасном браке с Джошуа до сих пор были свежи в ее памяти.

Служанка растерялась.

— Я слышала такие жуткие истории об этом джентльмене, — проговорила она.

— Не нужно мне этого рассказывать. Я тоже наслышана о нем, ничего нового ты мне не сообщишь, Мэй.

А что, если все эти скандальные истории — правда? И даже если это так, что теперь делать? Ведь Люцифер бросил ей своеобразный вызов. «Бежать от него как можно дальше», — подсказывал внутренний голос.

Нет, ни за что на свете! Женевьеве не хотелось быть трусливой и нерешительной, какой она была в браке с Джошуа. Подумать только! В те годы она боялась собственной тени. Теперь же, после смерти мужа, когда все позади, нужно перестать бояться мужчин. Ведь до сих пор, стоит какому-нибудь джентльмену проявить к ней интерес, сердце сжимается от страха, начинает бить дрожь.

В конце концов, что он ей может сделать в карете? Средь бела дня?

— Вы действительно думаете, милорд, что поехать с вами вместе — удачная идея? — спросила Женевьева, уже садясь в его карету.

Бенедикт улыбнулся и вдруг задернул занавески. Она испуганно вздрогнула, небесно-голубые глаза расширились от удивления.

— Зачем вы это сделали? — Она старалась не выдать испуга.

— По-моему, солнце сегодня светит слишком… ярко? Вам не кажется? — усмехнулся он.

Женевьева не сразу нашлась с ответом.

— Пожалуй, вы правы. Солнце действительно светит просто… ослепительно.

— Я рад, что вы со мной согласны. — Бенедикт посмотрел на нее долгим странным взглядом. — Не правда ли, так гораздо уютнее.

— Пожалуй. — Она всеми силами старалась казаться спокойной и невозмутимой, однако нервничала так, что сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Кстати, не показалась ли вам странной сегодняшняя свадьба? — спросила Женевьева.

— Нет, — нахмурился Бенедикт. Меньше всего ему хотелось обсуждать секреты жениха и невесты. В конце концов, это не их дело.

— Значит, вы не думаете, что… — как ни в чем не бывало продолжала она.

— Нет, — отрезал Бенедикт.

— Вы совсем меня не слушаете, — немного обиделась Женевьева и надменно подняла бровь.

Он криво улыбнулся:

— Просто не хочу обсуждать то, что меня не касается. — Бенедикт перевел взгляд на соблазнительные холмики ее грудей. — О, какая красота! — выдохнул он, но, увидев ее смущение, пояснил: — Я имею в виду ваш кулон.

— Вот как? Спасибо за комплимент. — Женевьева машинально дотронулась до кулона с огромным сапфиром необычайной чистоты. — Этот кулон муж подарил мне на свадьбу, — сухо пояснила она.

— Да, у этого джентльмена, судя по всему, был прекрасный вкус, — задумчиво произнес Бенедикт, — во всем, что касалось женщин и украшений. И вы, и этот кулон — прямое тому доказательство.

— Можете думать так, если хотите.

Он с удивлением взглянул на нее. Ее глаза потемнели от гнева, на щеках проступили красные пятна.

— А у вас иное мнение по поводу его вкуса?

— Начнем с того, что он вообще не был джентльменом, — сердито заметила Женевьева. — И если вы в дальнейшем хотите продолжить наше знакомство, советую не заводить разговоров о моем покойном муже. В противном случае у вас будет очень мало шансов добиться моего расположения.

Эта фраза поразила Бенедикта. Он удивленно поднял брови:

— Значит, ваш брак был несчастливым?

— Совершенно верно.

В какой-то момент взгляд Женевьевы стал совершенно безумным. Лукас очень удивился такой внезапной перемене настроения. Неужели всему виной вопрос о покойном муже?

— Вы думаете, титул герцогини недостаточная… плата за все мучения, которые принес вам покойный муж?

— Да, я считаю плату недостаточной, — сказала Женевьева. Настроение ее резко испортилось. И даже веселый блеск в темных глазах Лукаса и его шутливый тон не смогли его улучшить. — Советую вам быть осторожнее в разговорах с дамами. Есть темы, которые не следует обсуждать, и в частности их покойных мужей. Иначе не успеете оглянуться, а вашей собеседницы уже и след простыл.

— Простите, если чем-то обидел вас…

— Нисколько, милорд. Просто мне изрядно наскучил этот разговор. — С этими словами Женевьева отвернулась от него и, раздернув занавеску, принялась смотреть в окно.

Бенедикт некоторое время молчал. Эта яростная вспышка очень удивила его. Никогда еще он не встречал таких женщин, как Женевьева Форстер. Хотя за последние двенадцать лет женщин повидал немало. Правда, они вызывали в нем лишь физическое влечение, не более. Его не интересовали ни их внутренний мир, ни обстоятельства жизни.

Хотя, справедливости ради, интерес Бенедикта к Женевьеве никак нельзя было назвать страстью или даже влюбленностью. Он всего лишь хотел завести необременительный роман, руководствуясь практическими целями. Связь с женщиной усыпила бы подозрения общества. Он уже много раз заводил такие отношения, выполняя поручения короля. В такие моменты приходилось принимать приглашения на балы и вечеринки, появляться в обществе, хотя всего этого Бенедикт терпеть не мог.

Обычно женщины с радостью завязывали с ним знакомство, инициируя продолжение отношений. Но только не Женевьева. Она встречала все его попытки сблизиться с ней равнодушно и даже враждебно. С одной стороны, это раздражало его, с другой — делало образ Женевьевы еще более интригующим и загадочным.

— Могу я как-нибудь искупить свою вину перед вами? — с легкой улыбкой обратился к ней Бенедикт.

Женевьева повернулась к нему. Она все еще выглядела рассерженной.

— Вы ни в чем не виноваты. Это я должна была с самого начала сказать вам, что мой шестилетний брак был очень несчастливым. Я терпеть не могла мужа. Выдержала положенный год траура и теперь собираюсь веселиться и ни в чем себе не отказывать. Я даже не отказалась бы от легкого любовного приключения.

Бенедикт задумался. Он слышал, покойный муж был намного старше Женевьевы. Но не знал, что их брак был настолько несчастливым, что ей до сих пор больно о нем вспоминать. Интересно, что такого ужасного мог сделать ее муж?

— А вы хотели бы, чтобы это легкое любовное приключение произошло со мной? — спросил Бенедикт, вопросительно подняв свои черные брови.

— Нет, наша связь была бы слишком рискованной, — Невозмутимо ответила она. — Кроме того, вы прослыли опасным человеком. Вас даже называют Люцифером.

— Меня? Неужели? — удивился он.

— О да, — с улыбкой ответила Женевьева. — Поэтому любовное приключение с вами я бы не решилась назвать хорошей идеей. Скорее наоборот.

Она продолжала улыбаться иронично и холодно.

Раздражение Бенедикта росло с каждой минутой.

— Почему вы так уверены? Ведь вы совсем меня не знаете. Разве можно судить о человеке по светским сплетням?

— За время нашей поездки я успела достаточно изучить вас, — надменно парировала Женевьева.

— И что именно вам удалось обо мне узнать?

— Ничего особенного. Зато я поняла, что мы с вами совершенно разные люди. И потому отношения между нами невозможны.

Бенедикт все больше и больше нервничал. Еще ни разу он не испытывал такого беспокойства во время разговора с женщиной.

— Вы сегодня будете на балу у леди Хаммонд? — спросил он.

Женевьева жеманно пожала плечами.

— Я еще не решила, — сказала она. — Может быть, поеду на бал к леди Хаммонд, а может быть, поужинаю с графом Сэндхерстом.

— Вы собираетесь ужинать с Чарли Бруксом? — удивился Бенедикт.

От Женевьевы не ускользнуло презрение по отношению к Бруксу, в ее глазах мелькнуло удивление.

— Граф не только обаятелен и приветлив, но еще и красив как греческий бог, — пояснила она.

Да, граф действительно был красив и обходителен с дамами. Правда, поговаривали, что он самый сладострастный развратник во всем Лондоне. Хотя вряд ли это смутит Женевьеву. Ведь она мечтает о легком забавном любовном приключении. Может быть, даже выйдет за него замуж. Вряд ли граф похож на ее покойного мужа.

Почему же Лукаса так расстроили ее слова о предполагаемом ужине с Чарли Бруксом? Какое ему, собственно, до этого дело? Может быть, в нем говорит мужское самолюбие? Ему-то она отказала во флирте. Чем этот легкомысленный повеса и развратник лучше его?

— Сегодня вечером у меня важная встреча, но я быстро освобожусь, и мы смогли бы поужинать вместе, — предложил Бенедикт. — Ужин со мной можно считать легким забавным приключением, не так ли?

— Легким забавным приключением? Не думаю, но спасибо за предложение, — ответила Женевьева.

— Но почему? — спросил Бенедикт. Теперь в его голосе звучал плохо скрытый гнев.

— Я не хочу быть второй в вашем списке, — ответила Женевьева.

— Но это совсем не то, что вы подумали. У меня сугубо деловая встреча!

Женевьева кокетливо пожала плечами:

— Ну тогда, надеюсь, она увенчается для вас большим успехом, чем ужин со мной.

— Вы очень непоследовательны! — воскликнул Люцифер.

Женевьева посмотрела на него с улыбкой.

— Думаю, очень многие женщины с радостью согласились бы на ужин с вами, — тщательно подбирая слова, сказала она. — Но после пережитого за годы моего ужасного брака я хотела бы завести более романтические отношения, чем те, что вы можете мне предложить.

— Романтические?! — воскликнул Бенедикт и посмотрел на нее как на безумную.

Женевьева как ни в чем не бывало взглянула в окно.

— А вот и мой дом. Мы приехали, Лукас, — сказала она с равнодушной улыбкой и взяла сумочку, готовясь выйти из кареты. — Спасибо вам за поездку, милорд. Это было очень… поучительно.

Бенедикт мрачно посмотрел на нее.

— Со мной вам было бы куда веселее, Женевьева, — проговорил он. — Я отнесся бы к вам с большим… пониманием, чем граф Сэндхерст.

Она удивленно подняла брови.

— Может быть, когда-нибудь я изменю свое решение, но не сегодня, — сказала она.

Люцифер нахмурился:

— Если вы думаете, что у вас с Чарли Бруксом будет забавное и легкое любовное приключение, то глубоко ошибаетесь. Вы крайне наивно смотрите на вещи.

Честно говоря, сейчас Женевьеве было легко и весело. Она вышла замуж за Джошуа, будучи совсем юной. До брака у нее не было отношений с мужчинами, даже легкого флирта. Теперь она с удовольствием отметила, что Лукас испытывает к ней неподдельный интерес. Наверное, этот красивый обходительный брюнет не привык, чтобы женщины ему в чем-то отказывали.

Да, Бенедикт Лукас был прав, говоря, что Женевьева наивно смотрит на вещи. Но при этом она была совсем не глупа и понимала, что мужчины из высшего общества любят неприступных женщин. Если бы она сразу приняла его предложение относительно ужина, то Бенедикт очень быстро потерял бы к ней интерес. Подумать только! С помощью такой простой уловки Женевьеве удалось заинтересовать мужчину. И какого мужчину! Опасного и загадочного Люцифера!

Женевьева пожала плечами.

— Граф, в отличие от вас, долго ухаживал за мной, — сказала она.

— Но он…

— Сегодня прислал мне цветы, — не расслышав реплики Бенедикта, продолжала Женевьева. — И шоколадные конфеты. Вместе с красивой открыткой, где написаны нежные признания в любви.

Это воспоминание заставило ее улыбнуться.

— Он сделал все для того, чтобы сегодня вечером затащить вас в постель, — раздраженно проговорил Бенедикт Лукас.

— Я и сама это прекрасно понимаю. — Женевьева равнодушно кивнула. — Но Сэндхерст приложил для этого массу усилий.

Бенедикт едва сдерживал ярость. Еще ни разу с ним не случалось ничего подобного, когда он разговаривал с женщиной. А если и случалось, он этого не помнил. Все считали его не способным на сильные чувства. Однако они ошибались — он просто всегда держал себя в руках и не показывал эмоций.

— Может быть, я плохо разбираюсь в любви и чувствах, но не вижу ничего романтичного в том, что граф Сэндхерст послал вам цветы, шоколад и открытку с парочкой нежных слов, думая лишь об одном — как бы затащить вас в постель. — Губы Бенедикта скривились от отвращения.

Женевьева насмешливо на него посмотрела:

— Но ведь вы хотите от меня того же самого, что и он. Вы хотели сначала поужинать со мной, а потом переспать. Но, в отличие от графа Сэндхерста, не прислали мне сегодня цветов, шоколада и открытки с нежными признаниями в любви.

Ноздри Бенедикта раздувались от гнева.

— Даже если и так, то, по крайней мере, в отличие от графа Сэндхерста, я был откровенен с вами, — парировал Бенедикт.

— Я бы сказала, слишком откровенны… — язвительно заметила она.

Лицо Бенедикта побледнело от гнева.

— Вы самая испорченная женщина, какую я когда-либо встречал, Женевьева! — вне себя от бешенства воскликнул он.

Она с удивлением воззрилась на него, потом не выдержала и расхохоталась:

— Да, я была права, когда говорила, что вы были даже слишком откровенны со мной. В этом ваша беда, Бенедикт.

Он зло взглянул на Женевьеву. Жгучий взгляд темных глаз, казалось, пронизывал насквозь.

— Сегодня вечером я буду на балу у леди Хаммонд, — сказал он. — Помните, что мое предложение остается в силе.

Женевьева равнодушно кивнула:

— Приму к сведению. Благодарю вас. А теперь, если не возражаете…

С этими словами она указала глазами на дверцу кареты. Бенедикту не оставалось ничего иного, как выйти, чтобы подать Женевьеве руку. Высокомерно кивнув в знак благодарности, она повернулась и, больше не обращая на него внимания, поднялась по ступенькам и позвонила в дверь своего дома. Судя по всему, ее ждали, дверь распахнулась в то же мгновение. Как только Женевьева вошла внутрь, дверь с громким стуком захлопнулась.

Бенедикт задумчиво проводил ее взглядом. Он заметил, что перед тем как исчезнуть за дверью своего дома, она все же обернулась и посмотрела на него…

Глава 2

— Граф Сэндхерст чем-то рассердил тебя? — обратился к Бенедикту лорд Эрик Каргил, граф Дармаус.

Лукас удивленно поднял брови. Он стоял посреди бального зала в доме леди Хаммонд и не заметил, как к нему подошел его крестный.

— Почему вы так решили? — громко спросил Бенедикт, перекрывая гул голосов. На бал к леди Хаммонд съехалось множество гостей. Все непринужденно болтали и громко смеялись. Бальный зал был ярко освещен множеством свечей. Среди гула голосов Бенедикт явственно услышал чей-то смутно знакомый смех, похожий на звон колокольчика.

— Потому что ты, не отрываясь, смотришь на него уже несколько минут, — ответил, хитро улыбаясь, пожилой джентльмен.

Бенедикт вновь устремил взгляд на танцующую пару, которая привлекла его внимание.

— Просто я не могу понять, что общего между графом Сэндхерстом и греческим богом, — пояснил Бенедикт, чтобы закончить этот разговор.

— А какая вообще может быть между ними связь? Как тебе это только пришло в голову?

Бенедикт иронично улыбнулся:

— Ну, это не мое мнение.

Пожилой джентльмен покачал головой, словно прогоняя наваждение:

— Тогда я не понимаю, почему этот человек так тебя интересует?

— Вам и не нужно понимать. Не обращайте внимания. Это не имеет значения. — У Бенедикта не было ни малейшего желания сообщать крестному, что причина, по которой его так заинтересовал граф Сэндхерст, в данный момент танцует в объятиях этого развратника и повесы.

Несколько минут крестный молча смотрел на Бенедикта, насквозь пронизывая взглядом. Но, видимо, понял, что все это действительно не имеет никакого значения и прекратил расспросы.

— Если бы я знал, что ты сегодня вечером приедешь на бал, то остался бы дома. Честно говоря, терпеть не могу подобные мероприятия, — поморщившись, проговорил крестный.

Полковник Эрик Каргил был военным в отставке. Сменив мундир на светский костюм, он продолжал служить королю, но теперь уже в другом качестве, выполнял тайные поручения его величества, проще говоря, был шпионом. Считалось, что он занимает небольшой министерский пост и любит появляться в обществе. Однако граф Дармаус любил балы и другие светские мероприятия не больше Бенедикта.

— Останься вы дома, лишили бы удовольствия тетушку Синтию. Вы же знаете, она обожает балы, но ни за что на свете не приехала бы сюда одна, — со смехом проговорил Бенедикт.

Тетя Синтия и дядя Эрик были женаты уже много лет. Детей у них не было, и после смерти родителей Бенедикта они приняли в его жизни самое горячее участие и помогли пережить горечь утраты.

— Да, это так. Жена без ума от балов, — добродушно усмехнулся граф. Его карие глаза игриво заблестели. — Думаю, вечером она как следует отблагодарит меня. Но мне кажется, это недостаточная плата за утомительный бал у леди Хаммонд. Тем не менее что поделаешь! Такова наша служба!

Прищурившись, он взглянул на танцующую пару, на которую до этого, не отрываясь, смотрел Бенедикт.

— Кто эта очаровательная молодая женщина, которая танцует с Сэндхерстом? — спросил Эрик Каргил.

— Думаю, это герцогиня Вуллертон, — сказал Бенедикт. Хотя танцующие находились от него далеко, он прекрасно знал, кто эта «очаровательная молодая женщина».

Эрик Каргил равнодушно взглянул на нее.

— Разве Джошуа Форстер все еще жив? — спросил он.

— Я хотел сказать, что она вдова герцога, — объяснил Бенедикт.

— Так, значит, это та самая юная жена покойного Джошуа Форстера, которую он увез в деревню сразу же после первой брачной ночи.

Бенедикт вздрогнул — так поразила его несвойственная крестному грубость.

— Значит, он не хотел, чтобы она выходила в свет. Но почему? — с удивлением спросил Бенедикт.

— Я не знаю, — пожал плечами граф.

— Вам следовало бы чаще бывать в обществе. Похоже, вы совсем его не знаете, — со смехом заметил Бенедикт.

Крестный поморщился. Сама мысль о том, чтобы чаще бывать в обществе, была ему противна.

— Вообще-то ты и другие члены организации могут делать это за меня.

Вскоре после гибели родителей Бенедикт поступил на военную службу. Это было самым верным решением. Ему просто необходимо было излить обиду, горечь и гнев на реального врага. Началась война с Наполеоном, растянувшаяся на семь лет. Бенедикт отважно сражался. В конце концов армия Наполеона была разбита, а потом и уничтожена. Бенедикт вышел в отставку только тогда, когда Наполеон был сослан на остров Эльба. Но тому удалось сбежать, и Бенедикту пришлось вернуться на службу. И лишь после того, как Наполеона заточили на острове Святой Елены, Бенедикт покинул военную службу окончательно.

Мирная жизнь показалась ему невыносимо скучной. И тогда крестный предложил заняться шпионской деятельностью на службе у короля. Служба пришлась Бенедикту по вкусу. Но каждую минуту его жизни отравляла мысль о том, что убийца его родителей до сих пор не найден и остался безнаказанным. Служба при короле позволяла проводить частное расследование чудовищного преступления.

Шпионская деятельность, полная опасностей и риска, была как раз по нему. Единственное, что не нравилось Лукасу в новом занятии, — это необходимость посещать балы и другие светские мероприятия. Хотя Бенедикт их терпеть не мог, он понимал, что лучшего места для сбора важной информации не найти. А для того чтобы не вызывать подозрений, он чаще всего выходил в свет с какой-нибудь женщиной.

Ему не давала покоя мысль о том, что Женевьева отвергла его попытки познакомиться с ней ближе, тогда как графу Сэндхерсту удалось покорить ее сердце. Она танцевала с ним весь вечер, смеялась над его шутками и остротами и была очарована этим пустым человеком, низким развратником.

В этот вечер она выглядела изумительно. Кремовое шелковое платье очень шло ей. Ожерелье из белого жемчуга прекрасно гармонировало с огненно-рыжими волосами. Небесно-голубые глаза весело сверкали. Яркие коралловые губы притягивали взгляды мужчин, кожа, свежая и нежная, поражала. А обнаженные плечи были просто великолепны.

— …Ты давно видел графа де Севанна? Бенедикт, ты вообще меня слушаешь?

Бенедикт неохотно отвел взгляд от танцующей пары. Крестный смотрел на него с явным неудовольствием.

Лукас заставил себя перестать думать о красавице Женевьеве и сосредоточиться на французском графе. Именно из-за него они с крестным сегодня на балу. Наполеон находился в надежном заточении, но успокаиваться рано, он, без сомнения, предпримет новую попытку к бегству. Кроме того, Наполеон не единственный враг Англии.

Бенедикту стоило огромных усилий поддерживать разговор. Он не мог думать ни о чем, кроме Женевьевы Форстер. Особенно после того, как они с Сэндхерстом закончили танцевать и пропали из вида.

Зная Сэндхерста, можно было предположить, что он не станет терять времени зря и попробует соблазнить Женевьеву прямо на балу. Тем более что в доме леди Хаммонд немало укромных уголков.

Расставшись с Бенедиктом, Женевьева сразу же написала Чарли Бруксу, что предпочитает встречу на балу леди Хаммонд романтическому ужину. Она сделала это, зная, что Люцифер обязательно приедет на бал и будет искать ее в толпе приглашенных. Ей хотелось, чтобы он видел, как Чарли Брукс отчаянно флиртует с ней. Женевьева не ошиблась в своих расчетах. Она сразу же заметила Бенедикта Лукаса, который следил за каждым ее шагом.

Судя по тому, как гневно сверкали выразительные глаза Люцифера, ему очень не нравилось, что Брукс так настойчиво за ней ухаживает, а она благосклонно принимает его ухаживания и танцует весь вечер только с ним.

Женевьева давно не чувствовала себя такой счастливой. Уже несколько лет она так не веселилась. Да что там несколько лет! Никогда!

Много лет назад, когда Женевьева впервые вышла в свет, Джошуа Форстер сделал ей предложение. Ее брата Колина предложение очень обрадовало. Еще бы! Ведь его сестра могла стать герцогиней. Ей очень не хотелось выходить замуж за мужчину намного старше ее, которого она совсем не любила. Но ее мнение Колина не интересовало, он и слышать ничего не хотел.

Сыграли богатую пышную свадьбу. Все полагали, что это самое счастливое событие в жизни новобрачных. И никто не заметил, как юная невеста дрожит от страха, как ей становится не по себе всякий раз, когда жених берет ее за руку. На ней было роскошное атласное платье и такие же туфельки, на шее красовалось дорогое ожерелье. Чем она могла быть недовольна? Лицо тучного немолодого жениха светилось от радости. Все гости думали, что он просто боготворит невесту.

Поздно вечером Джошуа отвез Женевьеву в свой загородный дом в Глосестершире. Волнение невесты росло с каждой минутой. Она с ужасом думала о предстоящей брачной ночи.

Но того, что произошло, Женевьева не могла представить даже в самом кошмарном сне. Джошуа был крайне груб с ней, не считаясь с ее юностью и отсутствием опыта.

Даже теперь, через много лет, воспоминания о той страшной ночи вызывали у Женевьевы дрожь и тошноту. Но, как оказалось, это было лишь началом кошмара. Брак с Джошуа, больше похожий на тюремное заточение, продлился шесть лет. Только после смерти мужа она смогла вырваться из этой клетки.

Впервые за долгие годы Женевьева смогла выбраться в свет и насладиться сезоном. Она решила радоваться каждому мгновению, каждой минуте свободной жизни!

И в этот вечер Женевьева была счастлива как никогда. Голубоглазый светловолосый Чарли Брукс был с ней сегодня так обходителен и нежен. Но больше всего ее радовало то, что знаки внимания, которые оказывает граф, очень неприятны Бенедикту Лукасу. Немногие женщины могли бы похвастаться столь пристальным вниманием со стороны загадочного неприступного красавца Люцифера.

Что и говорить, интерес, который проявили к ней двое красивых обаятельных мужчин, был для Женевьевы роскошным подарком после долгих лет заточения в сельской глуши. Джошуа контролировал каждый ее шаг. За любое неповиновение жестоко наказывал, придумывая изощренные издевательства над бедной беззащитной женщиной.

Даже теперь воспоминания о первой брачной ночи и последующем аде супружеской жизни вызывали у Женевьевы ужас. Она постаралась поскорее отогнать от себя эти грустные мысли и сосредоточиться на сегодняшнем бале и Чарли Бруксе. Граф Сэндхерст протянул ей бокал шампанского, при этом нежно коснувшись ее руки.

— Выпьем за нас, моя дорогая Женевьева, — сказал он, с любовью глядя на нее.

— Не думаю, что это хорошая идея, Сэндхерст, — сказал незаметно подошедший к ним Бенедикт Лукас, выхватил бокал из рук Женевьевы и поставил на серебряный поднос, который держал один из лакеев.

— Вылейте это шампанское, — коротко бросил он лакею. — Я приглашаю вас на танец, Женевьева. — Подняв брови, Бенедикт смотрел на нее с вызовом.

Бесцеремонный поступок Лукаса удивил Женевьеву. И это еще мягко сказано. По-настоящему испугал. Почему Люцифер без всякого предупреждения выхватил бокал у нее из рук? Мог хотя бы поздороваться. И после этого еще смеет приглашать ее на танец! Неужели этот нахал думает, что она согласится? Неужели она производит такое впечатление?

Глаза Женевьевы горели гневом. Бенедикт сразу же это заметил. Но тем не менее решительно взял ее за руку и повел в другой конец бального зала, прочь от графа Сэндхерста.

Женевьева попыталась вырвать у него руку. Она была до крайности возмущена.

— Да как вы смеете, Лукас! — задыхаясь, проговорила она. — Что вы себе позволяете?

— Успокойтесь, Женевьева, я вам сейчас все объясню. Сэндхерст подсыпал что-то в ваш бокал, чтобы вы… стали более сговорчивой, — скривившись от отвращения, проговорил он. — У меня не было времени на пустые церемонии. Необходимо было действовать быстро.

Женевьева взглянула на Сэндхерста. Он с негодованием смотрел на них. Она побледнела от волнения, и Бенедикт почувствовал, как ее сотрясает дрожь.

— Что?! — воскликнула она. — Что вы сказали?

Бенедикт смотрел ей прямо в глаза. В его взгляде читалось: «Поблагодарите судьбу за то, что я успел вовремя».

— Этого не может быть! Вы говорите ерунду, граф не мог так поступить, — нетерпеливо проговорила она.

Бенедикт, крепко держа за руку, увлекал ее все дальше, и Женевьеве приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не споткнуться и не упасть.

— Неужели? — насмешливо спросил он. — Вы так уверены, что он на это не способен?

— Все, что вы сказали о нем, — неправда, и я в этом уверена. — Ее щеки побагровели от гнева. — Просто вас разозлило, что я предпочла вам Сэндхерста, вот вы и решили его оговорить…

Бенедикт презрительно фыркнул.

— Это неблагородно! Судя по вашему поведению, вы не джентльмен.

— А вы наивны как ребенок во всем, что касается мужчин. Вы доказали это своим сегодняшним поведением, доверившись этому негодяю графу Сэндхерсту, — мрачно проговорил Лукас. — Если бы вы выпили шампанское, то стали бы безвольной игрушкой в руках этого подлеца, а потом жалели бы об этом всю жизнь. Сэндхерст заранее все продумал. Разве вы этого не понимаете?

Женевьева задохнулась от возмущения.

— Вы говорите все это, чтобы меня напугать. Вернее, не так. Вы просто хотите показать, что гораздо лучше, чем Сэндхерст, — с презрением глядя на Бенедикта, выпалила она. — А вы… вы хуже.

— Не думал, что вы ставите Сэндхерста выше меня, — резко ответил Бенедикт.

— Как бы там ни было, вам не стоило вмешиваться. Я прекрасно смогла бы за себя постоять. — Глаза Женевьевы сверкали от гнева. — В вашей помощи я не нуждаюсь!

— Не сомневаюсь, — иронично улыбнувшись, сказал Бенедикт.

Женевьева тряхнула головой, ее огненно-рыжие кудри взметнулись в воздухе и красиво рассыпались по плечам.

— Откуда вы вообще знаете о подобных вещах? — подозрительно прищурившись, спросила она. — Откуда вы знали, что он решил подсыпать мне что-то в шампанское и воспользоваться мной в своих грязных целях? Или вы сами прибегали к подобному способу соблазнения женщин?

Бенедикт страшно возмутился. На шее забилась жилка. Он остановился и взглянул на Женевьеву, которая все еще сердилась на него. В эту минуту они находились в одном из холлов без окон, мрачноватом и похожем на пещеру.

— Смею вас уверить, мадам, мне не нужно прибегать к подобным уловкам, чтобы затащить женщину в постель! — с достоинством произнес он.

Его ответ не убедил Женевьеву. Ее маленький подбородок по-прежнему был упрямо вздернут. Она посмотрела ему в глаза, в которых скрывалось что-то загадочное и опасное.

— Но ведь и Сэндхерсту это не нужно, — сказала она. — Ведь он очень…

— Вы имеете в виду его красоту и обаяние? Кажется, вы сегодня сравнили его с греческим богом, — с отвращением проговорил Бенедикт. — Вы правы, Женевьева. Он мог бы обойтись и без этого. Но, к сожалению, смысл жизни этого божества — затащить в постель как можно больше женщин. Он хвастается числом женщин, которых ему удалось соблазнить, перед своими менее изобретательными друзьями. Так что цветы и шоколад, которые он прислал, его первый и последний благородный жест по отношению к вам. Вы бы стали очередной жертвой.

Женевьева не могла поверить в то, что граф Сэндхерст может вести себя так цинично. Неужели Люцифер сказал правду?

— Я забыл упомянуть о главном, — продолжал между тем Бенедикт. — Подсыпав специальное снадобье в ваш бокал, он хотел не только развлечься с вами сам, но и предоставить вас для утех своим ближайшим друзьям.

Господи, какой ужас! Женевьева не верила своим ушам. Она была достаточно наивна и плохо знала жизнь. Неужели такое возможно? Она слышала много сплетен и жутких историй о Люцифере. Но ни один человек не обвинил его во лжи. Вряд ли он стал бы лгать и в этот раз.

Сэндхерст собирался воспользоваться ее доверчивостью этим вечером? Неужели его признания и обходительность не более чем хитроумная игра? Честно говоря, она практически не знакома с Чарли Бруксом. Знала лишь, что он граф и очень симпатичный мужчина. Да, Сэндхерст сразу же предупредил, что не собирается на ней жениться. Но она и подумать не могла, что он способен на такой низкий поступок.

По выражению лица Женевьевы Бенедикт понял, что до нее наконец начинает доходить страшный смысл его слов. Она поверила ему. Лицо побледнело, глаза потемнели, словно море во время шторма. Красивые чувственные губы нервно подрагивали.

— Успокойтесь, Женевьева, — мягко проговорил он. — Этот низкий человек не успел причинить вам вреда. Ваша репутация осталась незапятнанной, ничего страшного.

Но Женевьева никак не могла прийти в себя. Она с ужасом смотрела в одну точку перед собой, казалось, еще мгновение — и она упадет в обморок. Не могла поверить, что опасность миновала.

— Вы думаете, все действительно закончилось? — дрожащим голосом спросила она. Чувствовалось, что на Бенедикта Женевьева больше не сердится.

— Конечно. Успокойтесь. Все уже позади, — ободрил ее Бенедикт.

— Ну, теперь я вам окончательно поверила. — Женевьева с благодарностью улыбнулась ему.

Но Бенедикт видел, что она еще не до конца успокоилась. В голосе и в дрожащей улыбке чувствовались некоторые напряженность и страх.

— Женевьева… — начал Бенедикт, но женщина перебила его:

— Кажется, вы хотели со мной потанцевать, не так ли?

Бенедикта позабавило то, как легко и изящно она смогла перевести разговор на другую тему.

— Но танец уже закончился. Придется ждать следующего, — подхватил он.

— Не беда! Мы можем поболтать, пока не начнется следующий танец. — С этими словами она нежно коснулась его руки. — А вы не боитесь, что ваша репутация может пострадать? Ведь все увидят, что вы проводите время с дамой, которая до этого флиртовала с другим мужчиной?

— Меня не волнует, что обо мне думают окружающие, — нетерпеливо проговорил Бенедикт.

— Тогда, может быть, вы вовсе и не хотите со мной танцевать? — спросила Женевьева.

Бенедикт хотел танцевать с Женевьевой больше всего на свете, кружиться, обнимая ее за талию. Он мечтал об этом весь вечер, пока она танцевала с другим мужчиной. При взгляде на ее прекрасную пышную грудь и обнаженные плечи по телу Бенедикта проходила странная сладостная дрожь. Женевьева привлекала его как женщина, и он ничего не мог с этим поделать.

— Нет, вы ошибаетесь. Я очень хочу танцевать с вами, — с улыбкой ответил он. — И не только потому, что мне приятно ваше общество. Я хочу показать всем, что вы покинете дом леди Хаммонд не в обществе Сэндхерста. Ведь они с самого начала нисколько не сомневались, что план этого низкого негодяя удастся. Но вы должны пообещать мне, что больше никогда не будете общаться с подобными типами.

Женевьева с удивлением посмотрела на Бенедикта.

— Но скажите, почему вас так интересует моя судьба? — спросила она. — Какое дело вам до моей репутации?

— Вы задали мне весьма откровенный вопрос. — Бенедикту с трудом удавалось сдерживать свое нетерпение. — Что ж, отвечу. Мы с вами были свидетелями на свадьбе моего лучшего друга. И я чувствую ответственность за вас и вашу судьбу. Я сказал что-то смешное? — спросил он, увидев, что Женевьева улыбнулась.

— Да нет, простите. Вы, наверное, очень хороший человек. И я чувствую себя рядом с вами в полной безопасности, — призналась она.

— Вы действительно считаете меня хорошим человеком? — Бенедикт вздрогнул как от пощечины. — Вы первая, кто назвал меня хорошим человеком. Раньше никому это и в голову не приходило.

В глазах Женевьевы мелькнул хитрый огонек.

— Но, может быть, другие просто не знали о вашей доброте?

— Вы меня совсем не знаете, Женевьева, — пробормотал он.

Бенедикту вдруг стало стыдно. Ведь он испытывает к Женевьеве исключительно мужское влечение. Ни о каких романтических отношениях он и не помышлял, думая лишь о том, как неплохо было бы провести с этой женщиной ночь. Чем в таком случае он лучше негодяя Сэндхерста?

Словно почувствовав напряжение, Женевьева нежно погладила его по руке:

— Не беспокойтесь, Лукас. Я не выдам ваш секрет, честное слово.

— Секрет? Что вы имеете в виду? — недоуменно спросил Бенедикт.

— Я ведь раскусила вас, — объяснила Женевьева. — На самом деле вы не большой и страшный Люцифер, а милый маленький херувим с полотен Рубенса.

Самое странное, что в ее взгляде не было и тени насмешки. Она говорила вполне серьезно. Бенедикт почувствовал, что гнев вот-вот выйдет из-под контроля. Это совсем несвойственно его натуре. Он прекрасно мог владеть собой в любой ситуации.

— Как вы смеете сравнивать меня с толстощеким херувимом? Неужели в ваших глазах я выгляжу таким?

Увидев, какое впечатление произвели ее слова, Женевьева едва смогла сдержать смех.

— Ну что касается внешнего вида, совершенно не похожи…

— Значит, вы думаете, я внутренне похож на слащавого пухлого херувима? Смею заверить, вы ошибаетесь, мадам. — Но тут Бенедикт увидел, что Женевьева едва сдерживает смех. — Так это была шутка, Женевьева?

— Если бы вы видели сейчас свое лицо! Вы так помрачнели! — со смехом проговорила она.

— Вы смеетесь надо мной? — недоверчиво глядя на нее, спросил он.

— Конечно. — Ее позабавила реакция Бенедикта. Судя по всему, никогда еще над ним никто не смеялся.

Женевьева была рада, что шутливый разговор отвлек его от мыслей о Чарли Бруксе. К тому же ей было приятно осознавать, что в этот вечер не она одна одурачена. Люцифер принял ее слова за чистую монету, как она — ухаживания графа Сэндхерста.

Теперь уже случай с Сэндхерстом не казался ей трагедией. Если брак с Джошуа принес душевную боль и страдания, то случай с графом научил быть осторожнее в выборе мужчин. Хороший урок для нее. Женевьева уже простила Чарли Брукса за нечестную игру. Вероятно, она скоро забудет этот эпизод. Да, в самом деле, ничего ведь страшного не произошло.

— Наверное, это наша последняя возможность потанцевать. — Бенедикт Лукас взял ее за руку и повел в центр зала, где кружились пары.

Он танцевал просто божественно. Несмотря на разницу в росте (он был очень высок), легко и непринужденно двигался с ней по залу под завораживающую мелодию вальса. Он положил руку Женевьеве на талию и нежно направлял ее, когда она сбивалась с такта. Женевьева положила руку ему на плечо. В этот вечер на нем был дорогой элегантный фрак. Запах, исходивший от него, тоже был божественным. От него пахло сандалом и какими-то экзотическими фруктами. Женевьева подумала, что Чарли Брукс красив, но от него не исходит столь чудесного аромата одеколона «Кёльнская вода».

Спустя несколько минут Женевьева заметила, что на них смотрят. Некоторые дамы обмахивались веерами и о чем-то перешептывались. То, что на них обратили внимание, неудивительно. Женевьева и Бенедикт были очень красивой парой. Бенедикт к тому же обладал необычной внешностью. Кроме того, от внимания окружающих не ускользнуло то, что Женевьева увлечена Бенедиктом. Его удивительной внешностью, обаянием и ароматом, сводящим с ума.

Женевьева с удивлением посмотрела на Бенедикта. Он не отрываясь за кем-то следил, глядя через ее плечо. Лицо его выражало угрозу и презрение.

— Кажется, мы привлекли внимание окружающих, — нежно проговорила она.

Он сердито прищурился:

— Да, я это тоже заметил.

Она прикрыла глаза. Бенедикт заметил, какие у нее длинные и густые ресницы. Ее щеки разрумянились от танца.

— И вы знаете почему? — игриво спросила она.

— Да, — холодно бросил он.

Внезапно ужасная догадка поразила Женевьеву.

— Вы думаете, они обсуждают мой флирт с графом Сэндхерстом? — с тревогой в голосе спросила она.

Ей очень нравилось общество Бенедикта. И больше всего на свете она не хотела, чтобы насмешки и перешептывания гостей отравили эти волшебные минуты.

— Нет, — отрывисто проговорил Бенедикт.

Женевьеве надоели его односложные ответы.

— Почему тогда они обратили на нас внимание? — резко спросила она.

Бенедикт поморщился. Ему также надоели расспросы.

— Думаю, потому, что за последние десять лет я ни разу не танцевал с дамой. Честно говоря, я вообще не люблю балы. Они такие скучные.

— Скучные? Неужели вы действительно так считаете? — с любопытством спросила Женевьева.

Он непонимающе взглянул на нее:

— Да, я действительно так считаю.

Его раздражаю не только внимание окружающих, но и то, что Женевьева наслаждалась всеми этими смешками и перешептываниями.

— Неужели вам действительно нравится, что все гости говорят только о том, что я пригласил на танец герцогиню Вуллертон? — спросил он.

— Да, — без тени смущения ответила она.

Бенедикта удивила ее искренность, и он, нахмурившись, посмотрел на нее:

— Но почему?

— Потому что… По-моему, забавно, что нас обсуждают все гости.

— Женевьева! — укоризненно взглянув на нее, воскликнул он.

— Что, Люцифер? — кокетливо спросила Женевьева. Ее ярко-голубые глаза весело поблескивали из-под полуопущенных ресниц. На щеках появились очаровательные ямочки.

Некоторое время Бенедикт молча смотрел на нее, стараясь побороть раздражение.

— Ну и черт с ними, — наконец отрезал он, взял Женевьеву за локоть и с мрачным и непроницаемым лицом вывел из круга танцующих.

— Люцифер, — повторила она, с любопытством глядя на Бенедикта.

— Черт возьми, меня зовут Бенедикт, а не Люцифер! — вне себя от гнева воскликнул он. На шее у него забилась жилка.

— Но ведь вас все называют Люцифером, — неуверенно проговорила она, — я думала, вы к этому привыкли.

— В лицо меня так называют крайне редко, — мрачно ответил Бенедикт.

— О… — Женевьева покраснела от стыда. — Я не знала, что…

— Теперь знаете.

Для него не было секретом, что его называют Люцифером, но никто никогда не осмеливался обращаться к нему так напрямую. Этим прозвищем его называли только за глаза.

— Куда мы идем? — спросила Женевьева, когда они вышли в холл и он подал ей пальто.

— Куда-нибудь подальше отсюда, — сказал Бенедикт, надевая пальто и шляпу.

Когда они танцевали, он увидел, что Эрик Каргил разговаривает с графом де Севанном. Крестный кивнул Бенедикту в знак того, что ему удалось получить необходимую информацию и больше нет причин присутствовать на этом скучном и утомительном балу. Тогда Бенедикт решил увести с собой Женевьеву, не желая оставлять ее здесь одну. Несмотря на то, что ей было уже двадцать пять лет, а за плечами — шестилетнее замужество, эта женщина оставалась наивной и неопытной не по годам во всем, что касалось мужчин. Она могла довериться кому угодно, даже самому отъявленному негодяю, попасть в неприятную историю. Вот и сейчас она спокойно идет с ним, не зная о его истинных намерениях.

Глава 3

Женевьеву удивило странное поведение Бенедикта. Почему он так неожиданно решил уйти с бала, хотя вечер был в самом разгаре? Почему увел ее с собой? Еще ни разу Женевьева не уходила с бала так рано. Правда, нельзя сказать, чтобы это ее особо расстроило. В ее жизни будет еще много балов. А вот шанс уйти, пусть и раньше времени, с таким привлекательным мужчиной выпадает не каждый раз.

— Вы не ответили на мой вопрос, Бенедикт. Куда мы идем? Почему? — Теперь она называла его только по имени. — Почему вы не отвечаете? Вы не находите, что это просто невежливо? Я могу и обидеться.

Они вышли из дома леди Хаммонд. Вечер был теплым и удивительно мягким. Бенедикт молчал.

— Я не отвечаю на ваши вопросы не для того, чтобы вас обидеть, а потому, что и сам пока не знаю, куда нам лучше пойти. — Его лицо в лунном свете выглядело загадочным и опасным. — Сегодня вечером вы вели себя слишком неосторожно, — начал выговаривать он. — Я уверен, если бы вы остались одна на балу, обязательно были бы втянуты в скандал. Поэтому я и решил увести вас.

— Но это нечестно, — задохнувшись от возмущения, проговорила Женевьева.

— Вы считаете, я поступил с вами нечестно? — Люцифер удивленно поднял бровь. — Если бы я вовремя не вмешался, вас бы обманом завлек к себе в постель Сэндхерст для своих гнусных целей.

Женевьеве не хотелось признавать его правоту, хотя она прекрасно понимала, что он совершенно прав. Если бы он вовремя не вмешался, она попала бы в крайне неприятную историю. Хуже того, нечто подобное могло произойти с ней снова.

— Неужели любить балы и наслаждаться каждой минутой сезона — это преступление? — обиженно спросила она.

Бенедикт, нахмурившись, взглянул на Женевьеву. Ее прекрасные голубые глаза наполнились слезами. Неожиданно он вспомнил фразу Эрика Каргила: «Это та самая юная жена Джошуа Форстера, которую он увез в деревню сразу после первой брачной ночи». Он вдруг почувствовал невыносимую жалость к этой несчастной молодой женщине.

— Не хотелось бы возвращаться к теме, которая, я знаю, вам неприятна. Но неужели ваш брак с Джошуа был настолько ужасным?

— Совершенно невыносимым, — просто сказала она.

Значит, в течение шести лет Женевьева жила с настоящим деспотом, за которого против воли ее выдали родные. Потом пришлось выдержать год обязательного траура. Теперь впервые за долгие годы она смогла принять участие в лондонском сезоне. Можно ли осуждать ее за столь страстное желание наслаждаться каждым глотком свободы?

— Неужели Джошуа Форстер был настолько жесток с вами?

Женевьеву передернуло от отвращения.

— Я не хочу об этом говорить, Бенедикт, — дрожащим голосом произнесла она. — Просто я не была на балах и вечеринках много лет. Это все, что вам нужно знать. И прошу вас, не надо больше к этому возвращаться.

— Я думаю, некоторые люди могли бы вам позавидовать. Ведь у вас была возможность заниматься каким-нибудь полезным любимым делом и не тратить время на пустые и никчемные балы. Возможно, судьба специально хранила вас от ошибок все эти годы, — попытался успокоить ее Бенедикт. Его тронуло искреннее отчаяние, промелькнувшее в глазах Женевьевы.

— Вы меня совсем не понимаете. У человека должна быть свобода выбора, а меня насильно ее лишили. Все эти годы я жила как в тюрьме. Вы говорите, найдутся люди, способные мне позавидовать? Но ведь они могут себе позволить посещать балы хоть каждый вечер. Может быть, это их и тяготит, но они вольны в своих поступках, — с горечью заметила Женевьева. Казалось, еще мгновение — и она расплачется.

— В отличие от вас? — уточнил Бенедикт.

— Я же сказала, что не хочу об этом говорить, — вздохнула она. — Давайте оставим этот разговор, он мне крайне неприятен.

Бенедикт, прищурившись, посмотрел на нее:

— Но чем вы занимались все эти годы в глуши?

— Вы слишком настойчивы! — Она гордо подняла голову. — Но так и быть, я отвечу. Честно говоря, большую часть времени я разрабатывала различные планы побега от деспота-мужа.

На несколько минут Бенедикт потерял дар речи. Потом рассмеялся. Так его позабавила искренняя, по-детски наивная горячность Женевьевы. Еще ни одна женщина не забавляла и не интриговала его так, как эта рыжеволосая дева, притворяющаяся распутницей.

Она удивленно подняла бровь.

— Почему вы смеетесь? Неужели подумали, что я шучу? — негодовала Женевьева.

Только теперь Бенедикт понял, что в ее словах не было ни тени шутки. Она говорила с ним совершенно серьезно. Он понял, что Женевьеву расстроили воспоминания, и решил развеять ее грусть какой-нибудь незамысловатой шуткой.

— Интересно, чем Джошуа Форстеру удалось вас так запугать? Неужели он был настолько зол и ужасен? — со смехом спросил он. — Можно подумать, он настоящее чудовище.

Женевьева взглянула на Бенедикта. В ее взгляде читались душевная боль и укор.

— Я не хочу говорить о покойном муже. Это невыносимо, — дрожащим голосом проговорила она. — Не понимаю, почему вы упорно не желаете меня понять и оставить наконец эту тему.

Бенедикт сразу же пожалел о своей глупой шутке. Еще больше его выходка расстроила Женевьеву. Он ненадолго задумался, вспоминая, как часто видел Джошуа Форстера в обществе, хотя не был знаком с ним лично. Тот годился Бенедикту в отцы. Но он никогда не слышал, чтобы Джошуа был жесток по отношению к кому-либо. Правда, джентльмены из высшего общества вроде Джошуа умеют прятать свои секреты за закрытыми дверями. Бенедикт не знал, что этот тиран делал с Женевьевой, но одно то, что он заточил в глуши такую красивую, полную жизни молодую женщину, уже было, по его мнению, настоящим преступлением.

Бенедикт, нахмурившись, взглянул на Женевьеву. Он не мог в темноте разглядеть выражение ее глаз, тень, отбрасываемая капюшоном, почти полностью скрывала ее лицо. Он не знал, о чем она думает. Чтобы не расстраивать ее еще больше, Бенедикт поспешил перевести разговор на другую тему:

— А что вы имели в виду, когда говорили, что хотели бы как следует повеселиться и завести легкий флирт?

Женевьева подняла глаза. В ее взгляде опять читались упрек и душевная боль.

— Вы опять хотите посмеяться надо мной и моими мечтами? — с дрожью в голосе спросила она.

— И не думал над вами смеяться. Просто хотел узнать о ваших планах на этот сезон, чтобы сопровождать вас и уберечь от глупостей и ошибок.

— Неужели? — Женевьева с удивлением посмотрела на него.

— Да, говорю вам чистую правду, — вздохнул Бенедикт. Он понимал, что зря поддержал Женевьеву в желаниях, неприличных для молодой леди. Он должен был объяснить, что это нехорошо и ей следует вести себя скромнее. Но не смог устоять перед грустным, полным боли взглядом Женевьевы, которая вздрагивала при одном упоминании о покойном муже.

Женевьева внимательно посмотрела на Люцифера. Ожидала найти в его взгляде насмешку, но его глаза оставались совершенно серьезными. Более того, во взгляде она прочла сочувствие, понимание и искреннее желание помочь. Это так ее растрогало, что она решилась ему рассказать о своих планах.

— Я бы хотела посетить Воксхолл-Гарденз с каким-нибудь джентльменом. Всю жизнь об этом мечтала. Может быть, вы согласитесь сопровождать меня туда? Конечно, я знаю вас совсем недолго, но мне кажется, что вы благородный джентльмен и не позволите себе ничего плохого.

Бенедикт удивился:

— По-вашему, я буду вести себя как настоящий джентльмен, если пойду с вами в Воксхолл-Гарденз? Почему вы так в этом уверены? Ведь вы меня совсем не знаете.

Она неуверенно посмотрела на него:

— Значит, вы можете позволить себе что-нибудь лишнее?

— Нет, — тяжело вздохнув, проговорил он. — Я не сделаю вам ничего плохого. Удивляюсь тому, что вы способны пойти куда угодно с практически незнакомым мужчиной. Вы же не знаете моих истинных намерений. Удивительно, что за шесть недель сезона вы ни разу не попали в неприятную историю. Думаю, вам просто повезло.

— Вообще-то все эти шесть недель я выходила в свет со своими подругами Пандорой и Софией. Они всегда предупреждали меня, если рядом оказывался мужчина… с сомнительной репутацией, — призналась она.

Бенедикт знал, что недавно София и Пандора начали встречаться с его лучшими друзьями Данте и Рупертом. Теперь некому было предупреждать Женевьеву о том или ином нежелательном для нее знакомстве. Ее подруги слишком заняты своими романами.

— Значит, теперь вы будете оберегать меня от опасностей высшего света, словно падшего ангела? — смущенно спросила Женевьева.

— Я могу позволить себе провести с вами только один вечер. — Бенедикт пропустил ее слова о падшем ангеле. — У меня нет ни времени, ни желания следить за тем, чтобы вы не наделали глупостей во всем, что касается мужчин, по наивности и неопытности.

— Но вы будете следить за каждым моим шагом хотя бы один вечер?

В глазах Женевьевы мелькнул такой восторг, что Бенедикт опять не в силах был противостоять ей. В конце концов, она всего лишь собиралась отправиться с ним в Воксхолл-Гарденз, а не провести ночь.

— Конечно, если хотите, — сказал он.

— О, конечно же хочу! — с улыбкой воскликнула она. — Спасибо, Бенедикт. Как вы думаете, что мне надеть? Может быть…

— Вы вообще слышали, что я вам говорил? — довольно резко спросил он. Они направлялись к каретам. Он собирался посадить Женевьеву в ее карету и отправить домой. Там она будет в безопасности. А сам он планировал поехать в клуб. В этот вечер ему отчаянно хотелось выпить. — Я согласился сопровождать вас в Воксхолл-Гарденз, чтобы вы не наделали глупостей. И надеюсь, впредь вы станете умнее и осмотрительнее во всем, что касается мужчин.

— Может быть, надеть маски, чтобы нас никто не мог узнать? — как ни в чем не бывало продолжала Женевьева. — Это будет так забавно.

— Женевьева! — нетерпеливо воскликнул он.

— Что, Бенедикт? — спросила она, невинно глядя на него.

Бенедикт нахмурился. Эта рыжеволосая бестия — одна сплошная проблема. Он уже жалел, что заговорил с ней, когда они вышли из церкви после венчания, на котором были свидетелями.

Ему не давал покоя вопрос, почему он не хочет использовать Женевьеву в качестве прикрытия для своих шпионских дел. Ведь изначально он и собирался так поступить. Почему-то теперь стал относиться к Женевьеве не так, как к другим женщинам.

— Значит, завтра вечером пойдем в Воксхолл-Гарденз. Вы довольны? — Он строго посмотрел на Женевьеву. — Или вы имели в виду какой-нибудь другой вечер?

— Нет, завтрашний вечер вполне подходит, — кивнула она. — Значит, вы решили меня сопровождать? О, как это мило с вашей стороны!

— Мы побродим по саду часа два, а потом разъедемся по домам, — предупредил Бенедикт.

— А как насчет масок? Вы так и не ответили.

Он тяжело вздохнул, утомленный ее болтовней.

— Ну хорошо, если хотите, наденем маски, — нетерпеливо проговорил Бенедикт.

— О, конечно же! — воскликнула Женевьева, восторженно взглянув на него.

Он окинул ее осуждающим взглядом:

— Хочу предупредить — даже если мы наденем маски, нет никакой гарантии, что нас никто не узнает.

Женевьева удивленно подняла брови:

— Может быть, вы не хотите, чтобы кто-то увидел нас вместе? Например, для этого есть… веские причины?

— Даже если есть веские причины, почему это должно вас волновать? — спросил он.

Волновало ли ее это? Безусловно. Во всяком случае, так ей казалось.

Этим вечером Бенедикт стал для Женевьевы спасителем. Ведь если бы не он, неизвестно, что с ней могло бы произойти. Кто бы мог подумать, что граф Сэндхерст дойдет до такой низости. После сегодняшнего вечера Женевьева не сомневалась в том, что при необходимости Бенедикт всегда придет ей на помощь. Но при этом Женевьеве не хотелось навязываться ему, мешать его личной жизни.

— Может быть, у вас действительно есть веские причины не хотеть, чтобы нас видели вместе? — проговорила она, ее длинные ресницы затрепетали.

Бенедикт окинул ее взглядом с высоты своего огромного роста.

Я вам уже объяснил, что у меня нет причин опасаться появляться с вами в обществе. Но это не означает, что я намерен проводить все свое свободное время с вами.

Ведь она могла решить, что, поскольку у него нет любимой женщины, он будет проводить с ней вечера и следить, чтобы она не наделала глупостей. Только этого не хватало!

— Ну, тогда до завтрашнего вечера, — сказала Женевьева.

— До завтрашнего вечера, — эхом отозвался он. — А теперь позвольте помочь вам сесть в карету. Я должен быть уверен, что вы поедете домой, а не куда-нибудь еще. Тогда я смогу отправиться по своим делам со спокойной совестью.

— Вы едете куда-то развлечься? — спросила Женевьева.

«Развлечься. Кажется, она просто одержима этим словом», — нахмурившись, подумал Бенедикт.

Господи, ну что за попрыгунья, одни развлечения на уме. Впрочем, для такого поведения у нее есть причины. Возможно, все объясняется тем, что она прожила много лет в полном отсутствии развлечений. Женевьева больше похожа на юную девушку, первый раз принявшую участие в сезоне, чем на вдову богатого герцога. А может быть, это происходит потому, что Джошуа Форстер обращался с ней слишком жестоко? От этой мысли Бенедикта бросило в дрожь.

Однако, несмотря на жестокое обращение и несчастливый брак, Женевьева осталась наивной и жизнерадостной. И это хорошо. Раздражение Бенедикта понемногу проходило. Они уже успели дойти до кареты Женевьевы. Он шутливо щелкнул ее по вздернутому носику.

— Да, я еду развлечься. Но вы не сможете поехать туда вместе со мной. Женщинам там не место, малышка, — со смехом заявил Бенедикт.

— Вы едете в дом терпимости? — удивленно посмотрев на него, спросила она. — Но я всегда мечтала…

— Пожалуйста, только не говорите: «Я всю свою жизнь мечтала там побывать», — тяжело вздохнул Бенедикт.

— Нет, конечно же я никогда не хотела побывать в таких местах. Это было бы неприлично. Просто интересно…

— Нет, я не собираюсь в дом терпимости, Женевьева, — укоризненно глядя на нее, ответил Бенедикт. — А даже если бы я и ехал, ни за что не стал бы обсуждать это с вами. — Его передернуло от одной мысли обсуждать подобные темы с Женевьевой. — Многие дамы нашего круга упали бы в обморок, если бы я посмел упомянуть в их присутствии о подобном заведении. Да, мы, мужчины, обсуждаем подобные вещи друг с другом, но никак не с дамами.

— Значит, вы не считаете меня леди, коль скоро я задаю такие вопросы?

Бенедикт ненадолго задумался. Нет, Женевьева, вне всякого сомнения, леди до кончиков ногтей. В чем-то гораздо благороднее дам его круга. Просто очень наивна и не всегда понимает, что уместно, а что нет. Она ранима и беспомощна как маленький ребенок. Кто угодно может обидеть ее. По мнению Бенедикта, это куда лучше лицемерия остальных дам, вполне искушенных в любви и отношениях с мужчинами. Всякий раз в разговоре с ними он заранее знал, что они скажут. Женевьева же, напротив, каждый раз поражала его каким-нибудь странным и по-детски наивным высказыванием.

— Нет, вы настоящая леди, — проговорил он наконец. — Просто ваше мироощущение очень сильно отличается от мироощущения женщин моего круга. Вы очень простодушны и неопытны. Только и всего.

— Это хорошо или плохо? — Женевьева взглянула на него с подозрением. Ей казалось, что Бенедикт решил посмеяться над ней. Если так, наверное, не стоит идти с ним в Воксхолл-Гарденз. До завтрашнего вечера еще есть время все обдумать и проанализировать, так что беспокоиться пока не о чем.

— Это и хорошо, и плохо, — иронически улыбнулся Бенедикт. — Вы летите на огонь словно бабочка. И рискуете когда-нибудь опалить свои крылышки.

Женевьева покраснела:

— А я могу опалить крылышки, отправившись в Воксхолл-Гарденз с вами?

— Нет, я для этого слишком стар и устал от жизни, — тяжело вздохнув, сказал Бенедикт. — Не беспокойтесь, малышка.

Женевьева внимательно посмотрела на Бенедикта. Да, судя по всему, он искушен и в жизни, и в любви. Но что-то ей подсказывало, что ему можно было доверять. Ведь сегодня вечером он был так добр по отношению к ней и искренне беспокоился о ее участи. Значит, этот мужчина по-настоящему благороден и не позволит себе ничего лишнего по отношению к беззащитной женщине.

Женевьева ласково улыбнулась ему:

— Я с нетерпением жду нашей встречи в Воксхолл-Гарденз. До завтра, Бенедикт. — С этими словами она встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Помахав рукой ему на прощание, она направилась к своей карете. Приказала кучеру трогаться, все еще улыбаясь каким-то своим мыслям, и оглянулась. Бенедикт стоял у своей кареты, нахмурившись. Судя по всему, его смутил поцелуй.

Женевьева вспомнила, что завтра она будет в Воксхолл-Гарденз с Бенедиктом, и опять счастливо улыбнулась.

* * *

— Как вам удалось пройти? Я дала дворецкому твердые указания отвечать вам, что меня нет дома, — сказала Женевьева.

Разговор происходил в холле ее лондонского дома. Она с нескрываемой неприязнью смотрела на незваного гостя, пожаловавшего к ней на следующее утро после бала. Женевьева спрятала руки за спину, чтобы гость не увидел, как они дрожат. Неожиданный визит очень взволновал и даже испугал ее.

Все утро Женевьева принимала гостей. Множество джентльменов пришли к ней засвидетельствовать свое почтение. Они дарили ей цветы и шоколадные конфеты, говорили комплименты. Многие дамы, бывшие на балу у леди Хаммонд, тоже нанесли ей визит. Женевьева понимала, что ими движет любопытство. Ведь Бенедикт Лукас не танцевал с дамами уже много лет. А тут, не задумываясь, пригласил ее на танец. При мысли о том, что она стала единственной, кого он пригласил, Женевьеву переполняло странное волнение.

Дамам не давал покоя вопрос, провела она ночь с Бенедиктом Лукасом или нет. Но из деликатности они не решались спросить ее об этом.

Хотя Женевьева понимала, что стала популярна в свете только благодаря танцу с Люцифером, внимание общества было ей приятно.

Тем не менее неожиданный визит молодого джентльмена, который в эту минуту стоял перед ней, был крайне неприятен.

— Да, ваш дворецкий сказал, что вас нет дома. Но, как я вижу, он ошибся. Ведь вы все-таки дома, — насмешливо улыбаясь, проговорил Уильям Форстер, сын Джошуа и пасынок Женевьевы.

Он с презрением взглянул на смущенного потерянного дворецкого, стоявшего рядом.

— Вы можете идти, Дженкинс. — Женевьева ободряюще улыбнулась пожилому дворецкому.

Когда тот вышел, она опять недовольно взглянула на незваного гостя.

Уильяму было двадцать девять лет. Внешне он очень напоминал своего отца. Это сходство всегда удивляло и даже пугало Женевьеву. Он никогда не скрывал ни своей неприязни к ней, ни своего недовольства по поводу второго брака отца. Женевьева тоже была не в восторге от второго брака отца Уильяма. Это было единственное, в чем они сходились.

Пасынок надменно взглянул на нее.

— От своих близких знакомых я слышал, что последние шесть недель вы ни в чем себе не отказываете и получаете удовольствие от сезона в полной мере. Иногда ваше стремление развлечься берет верх над здравым смыслом, — насмешливо проговорил Уильям.

— Как вы смеете шпионить за мной? — рассердилась Женевьева. Легкая краска залила ее щеки. Ну нет! Хватит! Она достаточно натерпелась от Джошуа и не позволит Уильяму запугивать ее так же, как когда-то запугал его отец.

— Я и не думал шпионить за вами, — презрительно глядя на нее, ответил Уильям. — Просто весь свет знает, что вы вместе с двумя своими безмозглыми подружками развлекаетесь, ни в чем себе не отказывая.

— Вот как? Безмозглыми подружками? Вы говорите о герцогинях Клейборн и Виндвуд? — нахмурилась Женевьева. Интересно, почему Уильям решил нанести ей визит сегодня? Ведь он терпеть ее не мог и никогда не пришел бы в гости просто так. Для визита должна быть веская причина. Но какая — вот вопрос. — Что касается меня, я не считаю их безмозглыми.

— Это только ваше мнение, — окатив ее новой порцией презрения, проворчал Уильям. — И я, как здравомыслящий человек, не стану к нему прислушиваться. Как можно прислушиваться к мнению женщины, которая позволяет себе черт знает что с Бенедиктом Лукасом? Ни для кого не секрет, какая у него репутация.

— Какое вам до этого дело? — Женевьева возмущенно подняла голову.

— Очень большое, мадам. Кстати, граф Рамси тоже видел вас вчера с Лукасом. Вы знакомы с графом?

Женевьева кивнула, но не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах с ним познакомилась и разговаривала ли хотя бы раз.

— Да, кажется, однажды нас представили друг другу. А потом мы встречались еще пару раз.

— Вчера вечером Рамси присутствовал на балу у леди Хаммонд. Но вы вряд ли его заметили. Ведь вы были слишком увлечены сначала Сэндхерстом, потом переключились на Лукаса.

В этом Уильям был прав. В тот вечер она действительно ничего не замечала вокруг и не знала, присутствовал на балу граф Рамси или нет. Собственно, ей нет до него дела.

— Это все очень интересно, Уильям, но…

— Интересно, Люциферу повезло больше, чем моему отцу? — перебил он. — Отцу пришлось на вас жениться, чтобы затащить в постель. А Люциферу, судя по всему, удалось это сделать без венчания, — все так же презрительно улыбаясь, процедил Уильям.

Женевьева побледнела, настолько уязвила его грубость.

— Почему вы разговариваете со мной как с продажной женщиной? — дрожащим голосом спросила она. — Чем я это заслужила?

— А как мне с вами разговаривать? Я никогда не понимал, почему отец женился на девушке без приданого и положения в обществе. Я вообще не понимаю таких браков.

— Я тоже не понимаю. Мне этот брак был так же противен, как и вам. И вы это прекрасно знаете. Я надеялась, что после смерти мужа избавилась от тирании вашего семейства. А теперь вы не хотите оставить меня в покое. — Женевьева так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

Уильям посмотрел на нее с притворной жалостью:

— Да, вам не позавидуешь. Вы прожили в аду целых шесть лет. Скажите спасибо своему брату.

Женевьева сделала два шага вперед. Взгляд ее стал угрожающим. Казалось, она с трудом сдерживается, чтобы не наброситься на него.

— Мой брат погиб шесть лет назад. Так что советую выбирать выражения, сэр.

— Он сам виноват. Он был трусом. Я всегда это знал.

— Меня не интересует ваше мнение по этому поводу, сэр. Кстати, в смерти моего брата виноват ваш отец. Он не сдержал обещания и жестоко обманул его.

Женевьева вспомнила события многолетней давности. Ей было тогда восемнадцать лет. Она практически не знала Джошуа, когда Колин предложил ей выйти за него замуж. Сначала она категорически отказалась. Но ее брат, заядлый игрок, задолжал кому-то огромную сумму денег. Джошуа обещал оплатить этот долг в обмен на Женевьеву. Ей не хотелось выходить замуж за человека намного старше ее, к тому же практически незнакомого и совсем не любимого. Но, пожалев брата, она ответила на предложение Джошуа согласием.

Женевьева вздрогнула от отвращения. Эта отвратительная ночь, с которой и начался этот кошмарный брак. Воспоминания о ней до сих пор вызывали у Женевьевы содрогание и отвращение, а шесть лет заточения — душевную боль и обиду. С каждым днем жестокость Джошуа по отношению к ней росла.

Самое ужасное, что он не сдержал обещания, данного Колину. После того как Женевьева стала его женой, он не погасил долгов брата. Его положение становилось все более отчаянным.

Однажды он приехал в усадьбу Джошуа и попросил помощи. Но муж Женевьевы наотрез отказал ему. Колин пришел в отчаяние. Он успел заметить, насколько Женевьева несчастлива в браке. К тому же его страшила собственная участь. И вне себя от горя, он повесился на дереве в лесу рядом с имением Вуллертонов.

Женевьева вернулась к реальности. Уильям Форстер смотрел на нее так же безжалостно, как когда-то ее муж.

— Ваш брат был слабым человеком. К тому же настоящим глупцом. Почему он не взял с моего отца расписку, что тот обязуется выплатить долг после того, как вы выйдете за него замуж?

— Ваш отец поступил не по-джентльменски, не выполнив обещания, — парировала Женевьева. — Нечестно по отношению к бедному Колину.

— Нечестно? — язвительно улыбнулся Уильям. — Зачем отцу было выполнять обещание, данное какому-то проходимцу, если он уже женился на вас и удовлетворил свои потребности? Другое дело, если бы ваш брат взял с него расписку. Тогда бы отцу было не отвертеться, волей-неволей пришлось бы платить. Кто виноват, что Колин оказался таким глупцом?

Женевьева еще сильнее сжала кулаки и почувствовала резкую боль, когда ногти впились в ладони.

— Вон из моего дома! — задыхаясь от гнева, выкрикнула она.

— Я никуда не уйду, пока мы не поговорим, — невозмутимо произнес Уильям. — Цель моего визита к вам…

— Я не желаю ничего слушать. Вон из дома, — холодно проговорила Женевьева. Ее душил гнев.

— Интересно, кто сможет меня выгнать? Ваш престарелый дворецкий? — вызывающе глядя на нее, поинтересовался Уильям. — Или ваш любовник Бенедикт Лукас? Насколько я знаю, он никогда не ввязывается в драки ради любовниц.

Взгляд Уильяма был безжалостным и презрительным. Так когда-то смотрел на нее Джошуа. Женевьева поежилась, дрожь пробежала по всему телу.

— Я не его любовница! — Ее глаза сверкали от гнева.

— Я так и думал. — Уильям скривил рот в презрительной усмешке. — Он никогда не стал бы заводить отношений с подобной женщиной.

— С подобной женщиной? Что вы имеете в виду? И какое вам до этого дело, сэр? — гневно спросила Женевьева.

— Не знаю, хорошо это или плохо, но вы — вдова моего отца. — В его холодных серых глазах мелькнуло отвращение. — Завтра утром у меня помолвка с дочерью графа Рамси. Эта свадьба выгодна не только мне, но и ему. Мы собираемся пожениться через месяц.

— Зачем вы говорите мне об этом? Чтобы я предупредила вашу бедную невесту о том, каков подлец ее будущий муж? Не трогайте меня! — Женевьева вскрикнула от боли, когда Уильям что есть силы сжал ей запястье.

Ее трясло от отвращения. Было противно даже малейшее прикосновение этого человека.

— Я не позволю вам так со мной разговаривать. Мне нужно серьезно поговорить с вами. Не перебивайте меня. — Уильям приблизился к ней настолько, что его жаркое дыхание обожгло ей лицо.

— Что вам от меня нужно? — Женевьева старалась, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее.

— Для Рамси очень важно общественное мнение. Вряд ли ему понравится, если мачеха жениха его единственной дочери будет заниматься распутством с человеком вроде Люцифера. Поэтому я настоятельно рекомендую прекратить с ним отношения и вообще забыть о его существовании.

— Вы не имеете права вмешиваться в мою личную жизнь, — резко ответила Женевьева.

— Я так и знал, что вы это скажете, — нагло глядя на нее, произнес Уильям. — Но если вы меня не послушаетесь и ваше поведение помешает моей свадьбе, я сделаю все, чтобы ваши отношения с Люцифером прекратились. Я не шучу, Женевьева. Вы меня поняли?

В эту минуту он как никогда походил на своего отца. Такой же резкий голос, безжалостный взгляд.

— Боже мой, как же я вас ненавижу! — задыхаясь, воскликнула Женевьева.

Больше всего на свете ей хотелось, чтобы этот разговор наконец прекратился и этот ненавистный человек ушел и унес с собой страшные воспоминания, вызывающие почти физическую боль. Женевьеве хотелось забыть о своей первой брачной ночи, о жизни в глуши с жестоким мужем, контролировавшим каждый ее шаг. Ей вдруг вспомнилось, как несколько раз она сбегала от него, но ее каждый раз возвращали и Уильям по просьбе Джошуа жестоко избивал ее. Даже в этом Уильям был похож на своего отца. Он тоже грубо обращался с женщинами. Он так сильно сжал ей руку, что она до сих пор болела.

— Я вас тоже ненавижу, — сказал Уильям. — Но это не имеет никакого значения! Вы должны разорвать эту скандальную связь с Люцифером.

С этими словами он опять больно сжал ее руку и выкрутил так, что Женевьева вскрикнула от боли. Уильям невозмутимо разглаживал свои перчатки для верховой езды, пока Женевьева терла руку, которая нестерпимо болела.

Господи! Как же она ненавидела Уильяма и его отца. Джошуа умер, но Уильям до сих пор не желает оставить ее в покое.

Но больше всего она ненавидела пасынка за то, что ей придется послушаться его. Она знала, что не сможет противостоять ему. Так же, как когда-то она беспрекословно слушалась Джошуа, ей придется выполнить требования его сына.

— Уходите! — холодно сказал она.

— Я уйду только тогда, когда приведу себя в порядок, — спокойно сказал Уильям, продолжая разглаживать перчатку.

— Нет, уходите сейчас же, — сказала Женевьева. Голова ее кружилась. Она едва стояла на ногах. Словно в тумане она видела, как Уильям, насмешливо улыбнувшись, идет по направлению к входной двери.

Когда он ушел, Женевьева без сил упала на ковер и заплакала. Боль в руке была просто нестерпимой. Но плакала она не только от боли, но и от собственного бессилия. Целый год Женевьева прожила в полной уверенности, что после смерти Джошуа стала свободной и независимой. Но жестокий и бессердечный Форстер-младший разрушил эту иллюзию и разбил ее хрупкое счастье.

Глава 4

— …Сначала приехал Шеффилд, а потом, спустя несколько минут, Дэниел Робсон и Билли Суммерсбай. Они такие милые. Раньше граф Суффолк не обращал на меня внимания. А теперь приехал и предложил прокатиться по парку завтра утром. Это целиком и полностью ваша заслуга, Бенедикт. Если бы вы вчера вечером не пригласили меня на танец, они бы меня даже не заметили.

Женевьева не замолкала ни на секунду. Ее болтовня так утомила Бенедикта, что он уже начал сомневаться, правильно ли сделал, согласившись сопровождать ее. Час назад он заехал за ней домой, и теперь они плыли на лодке по Темзе по направлению к Воксхолл-Гарденз. Женевьева болтала всякий вздор. Он не ожидал, что голова этой неглупой, непохожей на других девушки может быть забита такой ерундой. Впрочем, Женевьева постоянно удивляла его. Каждую минуту он узнавал что-нибудь новое, открывалась другая, доселе неведомая сторона ее характера. Ему нравилось общение с этой удивительной женщиной. Он с нетерпением ждал сегодняшней встречи. Но за этот вечер болтовня Женевьевы успела его порядком утомить.

— Женевьева… — нетерпеливо проговорил Бенедикт, решившись наконец прервать нескончаемый поток слов.

— И я очень признательна вам… — не услышав его реплики, продолжала она.

— Женевьева! — окончательно теряя терпение, повторил Бенедикт.

— …признательна за ту популярность в обществе, которую я получила благодаря вам.

— Женевьева!

Наконец, услышав нетерпение и даже легкое раздражение в голосе Бенедикта, она замолчала, смущенно посмотрела на него сквозь прорези в золотистой маске, скрывавшей половину ее лица. В этот вечер Женевьева надела длинный плащ, полностью скрывающий платье.

— Я просто… — робко начала она.

— Я уже понял, что вы хотели меня поблагодарить. Вы говорите об этом уже целый час и не даете вставить мне даже слова. — Бенедикт нетерпеливо оборвал новый поток ее болтовни. — Мне кажется, вас что-то мучает и вы пытаетесь скрыть это ничего не значащим разговором. Что случилось?

Женевьева вздрогнула и испугано посмотрела на него. Как он догадался?

— Я думала, мой рассказ о сегодняшних визитах позабавит вас, — смутилась она.

— Нет, на самом деле вы так не думали, и причина болтовни в чем-то другом. — Бенедикту было совершенно не интересно слушать о визитах к ней джентльменов и дам. И Женевьева не могла не понимать это. — Мне кажется, сегодня утром с вами произошла какая-то неприятность. Иначе вы не болтали бы весь этот светский вздор.

Женевьева в очередной раз поразилась его проницательности. Он был совершенно прав. Она всегда смеялась над глупыми молодыми женщинами, которые забивают себе голову светским вздором и не переставая обсуждают это. Она никогда так себя не вела. Может быть, Бенедикт прав, и причина этого странного, несвойственного ей поведения кроется в сегодняшнем визите Уильяма и его угрозах?

Да, наверное, дело именно в этом. Весь вечер она умирала от страха, поскольку осмелилась ослушаться его приказания и не только не разорвала отношений с Бенедиктом, но и отправилась с ним в Воксхолл-Гарденз.

Сначала она думала, что не сможет воспротивиться воле пасынка, и под благовидным предлогом решила отменить сегодняшнюю встречу с Бенедиктом. Ведь Уильям не просил, а требовал, чтобы она прекратила с тем всякие отношения. Мало того, угрожал ей. Но потом Женевьева решила, что не станет выполнять требований ненавистного Форстера-младшего. Хватит и того, что в свое время она беспрекословно слушалась его отца. К тому же они с Бенедиктом в масках и никто не мог узнать их.

Хотя Женевьева практически не знала Бенедикта, но успела привязаться к нему, нуждалась в его обществе. Сейчас Женевьева находилась в компании самого завидного жениха Лондона, красивого, обаятельного и загадочного Люцифера. Она мечтала об этом всю жизнь. Но мысль об угрозах Уильяма отравляла ей прекрасный вечер. Потому, чтобы скрыть подавленное настроение и страх, она начала болтать всякую чепуху. Немудрено, что умный и проницательный Бенедикт это заметил.

В призрачном лунном свете он выглядел особенно привлекательно. Он был в черном плаще, из-под которого выглядывала белоснежная рубашка. Половину лица скрывала черная маска, которая очень шла к элегантному черному цилиндру. Маска делала Бенедикта еще более загадочным, чем обычно. Хотя еще вчера Женевьева подумала бы, что это невозможно.

Она вымученно улыбнулась, чтобы скрыть волнение.

— Почему вы решили, что со мной произошло что-то плохое? Что вообще может со мной случиться? — Она старалась придать голосу беспечности.

— Я успел изучить вас и понял, что подобное поведение вам несвойственно, — сухо пояснил Бенедикт. — Женевьева, которую я знаю, никогда не стала бы болтать вздор. Пустяки ее попросту не интересуют.

— Вы мне льстите.

— Я говорю чистую правду. Мне и в голову не приходило льстить вам, — резко сказал Бенедикт.

Женевьева потупилась. Она не решалась смотреть в эти жгучие бездонные черные глаза. В них можно было утонуть как в омуте.

— Ну хорошо, — неуверенно проговорила она. — Может быть, в чем-то вы и правы. Но как вы догадались?

— Я всегда знаю, когда мне говорят правду, а когда лгут, — строго глядя на нее, ответил Бенедикт. — А вы явно лжете.

Женевьева вздрогнула, так испугал и поразил ее безжалостный тон Бенедикта. Интересно, а что он делает с теми, кто ему лжет?

— Почему бы нам не оставить этот разговор, Бенедикт? Зачем портить такой чудесный романтический вечер? Разве вам не нравится плыть со мной в лодке по реке, залитой лунным светом? И…

Не успела Женевьева опомниться, как он притянул ее к себе и впился в ее губы долгим и страстным поцелуем. Этот поступок настолько удивил ее, что некоторое время она не могла пошевелиться. Да он просто настоящий Люцифер!

Бенедикт нежно, хотя и не без настойчивости целовал Женевьеву, обняв за талию. Он изучал ее губы, словно пробуя на вкус, иногда слегка покусывал их.

Самое удивительное, что этот неожиданный и дерзкий поцелуй не вызвал у Женевьевы отвращения. Он не походил на ужасные поцелуи покойного мужа. Оправившись от удивления, она стала отвечать на поцелуй. Сначала робко, потом все смелее и смелее.

Женевьева прижалась к сильной мускулистой груди Бенедикта. Отстранившись, Бенедикт взглянул на нее черными, полными тайн и загадок глазами.

— Так что у вас произошло сегодня, Женевьева? — спросил Бенедикт. Глаза его блеснули. — И прошу вас на этот раз сказать мне правду.

— Я… — Женевьева тряхнула головой, чтобы собраться с мыслями. Этот неожиданный поцелуй и собственная реакция на него поразили ее, теперь ей было сложно на чем-нибудь сосредоточиться. — Это нечестно, Бенедикт. Так не поступают джентльмены. Вы специально сбили меня с толку поцелуем, чтобы выведать правду.

Бенедикт прищурился. Женевьева поняла, что он улыбнулся, хотя лицо его было скрыто маской.

— Так значит, сегодня у вас действительно что-то произошло, — заключил он.

Женевьева нахмурилась, поняв, что случайно раскрыла ему свой секрет.

— У меня не произошло сегодня ничего особенного, — сказала Женевьева. — Мне не о чем вам рассказывать.

— Женевьева! — строго глядя на нее, воскликнул Бенедикт.

— Прекратите разговаривать со мной как с непослушным ребенком. — Она оправила платье, хотя в этом не было нужды.

Упрямство Женевьевы вызвало у него легкое раздражение. Но он понимал, что она не виновата и следует быть с ней терпеливее. Сегодня утром с ней явно произошло что-то, крайне ее взволновавшее. А теперь этот его поцелуй и настойчивые вопросы. Возможно, существует причина, по которой она не хочет на них отвечать.

— Если бы я относился к вам как к ребенку, не пригласил бы сюда и уж тем более не стал целовать, — недовольно сказал Бенедикт. Он решил поцеловать Женевьеву только для того, чтобы прекратить поток бессвязной, изрядно надоевшей болтовни. Но теперь пожалел об этом, так как чувствовал странное напряжение во всем теле и возбуждение. Он понял, что Женевьева очень привлекает его как женщина.

Она покраснела.

— Нет, я была не права. Теперь я это понимаю, — смущенно проговорила она. — Давайте продолжим этот разговор, когда доберемся до Воксхолл-Гарденз. Обещаю, я все расскажу. Но не сейчас.

Она с беспокойством взглянула на гребца, сидящего впереди.

Бенедикт подумал, что присутствие незнакомого человека — лишь повод для того, чтобы отложить разговор. Упорное нежелание Женевьевы отвечать на вопросы только подстегивало любопытство. Что же такое могло произойти с этой молодой женщиной?

— Хорошо, — согласился Бенедикт, — тем более мы уже на месте.

Гребец пришвартовал лодку у пристани. Бенедикт поднял корзинку для пикника и помог Женевьеве выбраться на берег. Правда, как только он коснулся ее руки, она вскрикнула от боли.

— Что с вами? Я причинил вам боль? У вас болит рука?

Женевьева стояла, опустив глаза, стараясь не смотреть на него.

— Сегодня, когда я шла одеваться, прищемила руку дверью, — сказала Женевьева.

— Как неосторожно с вашей стороны.

— Да, иногда я бываю очень неловкой. — Она почувствовала, что он догадался о лжи. Этот человек очень проницателен. Неудивительно, что все боятся его. Такого гордого и отстраненного. Наверное, он держит дистанцию даже с женщинами, которым посчастливилось стать его любовницами.

Посчастливилось?

Только теперь Женевьева поняла, что искренне завидует женщинам, побывавшим любовницами Бенедикта. Но боль в руке напомнила о визите Уильяма Форстера. Он не оставит ее в покое, сделает все, чтобы помешать ее отношениям с Бенедиктом. Сегодня он угрожал и чуть не сломал ей руку. А что сделает в следующий раз? Ей вдруг вспомнилась Шарлотта Дарби, дочь графа Рамси.

Женевьева несколько раз видела ее. Это была девушка лет двадцати, довольно хорошенькая. Наверное, она мечтала о предстоящем браке с Уильямом. Ведь он настоящий герцог.

Но девушка и не догадывается, что ждет ее в этом браке. Уильям Форстер станет для юной мечтательной и неопытной девушки настоящим адом. Он так похож на своего отца. Такой же жестокий и порочный, как Джошуа.

Шарлотта вполне может повторить ее собственную судьбу. При этой мысли Женевьева содрогнулась от отвращения. Нет, нельзя допустить, чтобы это юное невинное создание страдало так же, как когда-то она.

— Почему вы молчите? Да, я говорил, что меня утомила ваша пустая болтовня, но не имел в виду, что вы должны вообще замолчать, — сказал Бенедикт.

Заплатив за вход, они прошли в сад через большие ворота и теперь неспешно прогуливались по дорожкам, посыпанным гравием. Сад был ярко освещен фонариками. Все это время Женевьева пребывала в глубокой задумчивости. Бенедикт сгорал от любопытства, гадая, в чем причина ее рассеянности. В сегодняшнем происшествии или в чем-то другом?

Вернувшись к реальности, Женевьева виновато посмотрела на него.

— Господи! Как красиво! — воскликнула она.

Ее глаза заблестели от восторга, когда она огляделась. На деревьях были развешаны разноцветные фонарики, вдали играла музыка и журчали фонтаны. Люди весело смеялись и вполголоса переговаривались.

Бенедикт не случайно пригласил ее сюда после наступления темноты. Он знал, что цветные фонарики вызовут у молодой женщины настоящий восторг. Но теперь, почувствовав сильнейшее возбуждение, причиной которого стал поцелуй, Бенедикт уже не считал посещение сада поздним вечером такой уж хорошей идеей. Среди зарослей и деревьев было множество укромных уголков. Он боялся, что не справится с вожделением и позволит себе что-нибудь лишнее с Женевьевой. Ему не хотелось обманывать доверие этой наивной не по годам женщины. Время от времени в саду тут и там слышались чьи-то сладострастные стоны и нежное воркование. Судя по всему, некоторые парочки воспользовались укромными уголками сада для любовных утех.

Но, похоже, Женевьева ничего не замечала. Она доверчиво взяла его под руку и ласково улыбнулась:

— Боже мой, как красиво! Я всегда знала, что это такое прекрасное место! Но увиденное превзошло все мои ожидания. Давайте пойдем к колоннаде. Я слышала, там такие великолепные фонтаны. И еще я хотела бы послушать уличных музыкантов. А потом…

— Вы опять начинаете болтать, Женевьева, — устало проговорил Бенедикт.

Он был рад, что его друзья Данте и Руперт, которые прошли мимо них, не узнали его. Они были поглощены разговором со своими спутницами и не замечали ничего вокруг. Если бы они увидели его в эту минуту, бог знает, чем мог закончиться этот вечер.

Присутствие Женевьевы кружило ему голову, желание обладать ею становилось нестерпимым. В этот вечер она была особенно хороша. Плащ распахнулся, и он увидел пышную грудь в глубоком вырезе платья. Легкий аромат цветочных духов, исходящий от нее, сводил его с ума.

Больше всего Бенедикту хотелось уединиться с Женевьевой в каком-нибудь укромном уголке сада и повторить поцелуй. Перейти границы, дать наконец выход вожделению. Но он пересилил себя и, отогнав эти мысли, продолжил чинную прогулку по дорожкам.

— Подумать только! Я нахожусь в прекраснейшем саду с самым красивым и обаятельным мужчиной во всей Англии, — восторгалась Женевьева.

Бенедикт посмотрел на нее с легким ироническим прищуром.

— Если надеетесь соблазнить меня с помощью лести, у вас ничего не выйдет, — усмехнувшись, предупредил он. — Однако вы сможете добиться моего расположения, если все же откровенно расскажете, что с вами сегодня произошло.

— Вы такой зануда, Бенедикт, — нахмурилась Женевьева. — Сколько можно к этому возвращаться?

— Да, вы совершенно правы, я ужасный зануда, — со смехом согласился он. — Итак, что произошло с вами сегодня?

— В этом действительно нет ничего интересного, — тяжело вздохнула она.

— Все равно расскажите мне об этом, — не отставал Бенедикт. — И позвольте мне самому решить, интересно это или нет.

Женевьева опять тяжело вздохнула:

— Ну хорошо, я расскажу вам о сегодняшнем происшествии, если вы так настаиваете. Утром ко мне приходил мой пасынок.

— Уильям Форстер? — презрительно прищурившись, уточнил Бенедикт.

— Да.

— И что было дальше?

— Ничего. Просто мы терпеть не можем друг друга. Вот и все, — со вздохом произнесла она.

— Вот и все? Но зачем тогда он к вам приходил? — усмехнулся Бенедикт. Он почувствовал, как задрожала рука Женевьевы. Та самая, которую она якобы прижала дверью.

— По воле случая мы стали родственниками, хотя терпеть друг друга не можем. Я его мачеха.

— Я знаю, что вы его мачеха, Женевьева, — перебил Бенедикт. — Но я также знаю, что Уильям Форстер вовсе не из тех людей, которые наносят визиты вежливости.

Женевьева резко остановилась и недоверчиво взглянула на Бенедикта.

— Вы знакомы с Уильямом Форстером? — спросила она.

— Нет, но наслышан о нем, — поморщился он. — Судя по слухам, он нехороший человек.

Бенедикту вспомнились гнусные истории об Уильяме Форстере, которые рассказывали в фешенебельных лондонских клубах. Говорили, что он — частый гость в самых грязных притонах и захудалых борделях Лондона и любитель гадкого изощренного разврата.

Женевьева немного успокоилась:

— Согласна с вами. Его действительно трудно назвать приятным человеком. Тем не менее мы родственники и не должны опускаться до взаимных оскорблений. Вот почему я ни с кем не хочу обсуждать его недостатки. Кстати, завтра у него помолвка с дочерью графа Рамси. Наверное, об этом напишут во всех лондонских газетах. В следующем месяце они собираются пожениться.

— Интересно, он пригласит вас на свадьбу?

— Боже мой, надеюсь, нет! — Эти слова вырвались у Женевьевы совершенно непроизвольно. Ей сразу стало стыдно за это свое восклицание, щеки залила краска стыда. Она вырвала у Бенедикта руку. Навстречу им шла компания гуляющих, пришлось посторониться, чтобы их пропустить. — Я не то хотела сказать. Уильям пришел ко мне сообщить, что в следующем месяце после его свадьбы я официально становлюсь вдовой герцога.

— Неужели? И это все?

— Конечно. Зачем еще ему было ко мне приходить?

— Не знаю. И надеюсь, вы мне об этом расскажете сами.

Женевьеве не хотелось рассказывать Бенедикту о визите Уильяма Форстера. Воспоминания о тех унижениях и оскорблениях, которые он нанес ей, до сих пор причиняли почти физическую боль. А говорить об этом было еще более невыносимо. Женевьева боялась, что, заговорив об этом с Бенедиктом, она расплачется. А ей не хотелось показывать слабые стороны своего характера этому привлекательному и умному мужчине.

— Мне нечего рассказывать. Ничего особенного не произошло, — твердо заявила она. — Он просто сообщил мне о своей свадьбе и ушел.

— И все? Мне кажется, вы что-то недоговариваете, скрываете от меня?

— Ну вот вы опять! Мы так хорошо проводим время. Гуляем по прекраснейшему саду. Зачем портить такой замечательный вечер? — Голос ее звенел от волнения.

— Значит, вы не хотите говорить со мной о Форстере? — язвительно улыбаясь, уточнил Бенедикт.

— Да, я вообще больше ни о чем не хочу говорить, — резко оборвала Женевьева. — Я хочу спокойно прогуливаться вместе с вами и наслаждаться садом.

— Но до этого вы без умолку болтали о графе Суффолке, который пригласил вас прокатиться на лошадях завтра утром, — невозмутимо констатировал Бенедикт.

— Значит, вы все-таки вслушивались в мою болтовню? — удивилась Женевьева.

— Да, ловил каждое ваше слово, хотя, признаться, это довольно утомительно.

— Иногда вы бываете таким злым, Бенедикт.

— Может быть. Но лучше быть злым, чем глупцом. И должен предупредить, намерения графа Суффолка в отношении вас не так уж безобидны, как может показаться на первый взгляд. Думаю, при первой же возможности он заманит вас в рощу и сделает с вами все, что пожелает.

Глаза Бенедикта в призрачном свете луны сверкали поистине дьявольским огнем.

— Неужели вы считаете, что все мало-мальски привлекательные мужчины из высшего общества думают только о том, чтобы обманным путем затащить женщину в постель?

— Я не говорил, что все привлекательные мужчины из высшего общества такие, — пожав плечами, возразил Бенедикт. — Просто счел своим долгом предупредить вас относительно Сэндхерста и Суффолка. Судя по тому, что я о них слышал, эти негодяи именно так и поступают. У них одна цель — разврат. И они ни перед чем не останавливаются. А для такой наивной женщины, как вы, они представляют реальную угрозу.

— Вам не кажется, что, предупреждая меня об опасностях света, вы переступаете границы нашей дружбы и вторгаетесь в мою жизнь? — надменно глядя на него, проговорила Женевьева. — Ведь мы с вами так мало знакомы.

— А разве мы не преступили границ дружбы во время поцелуя? — усмехнулся Бенедикт.

Внезапно подул холодный вечерний ветер, и Женевьева застегнула плащ.

— Вообще-то инициатором поцелуя были вы, а не я, — уточнила она. — Так что вы, а не я переступили границы нашей дружбы.

— Можете думать что хотите. Но, по-моему, вы с радостью ответили на поцелуй. Или я ошибаюсь, вы были против?

Женевьева покраснела от смущения:

— Да, ответила. А что мне еще оставалось? В любом случае это ничего не меняет. Все равно инициатором поцелуя были вы, а не я.

— А мне показалось, что вы получали истинное наслаждение от этого, — коварно улыбнулся Бенедикт. — Более того, могу поклясться, вы с нетерпением ждете еще одного поцелуя. Возможно, не отказались бы даже пойти дальше.

Женевьева ненадолго задумалась. Интересно, боится она близости с ним или наоборот мечтает о ней? Наверное, мечтает. Иначе не ответила бы на поцелуй с такой готовностью.

— Вы просто невыносимы, Бенедикт.

Люцифер рассмеялся.

— Не вижу ничего смешного.

— Вы странная женщина, Женевьева. — Он продолжал смеяться. — Готовы довериться любому мужчине. Согласились встретиться с Суффолком завтра утром в парке, хотя совсем его не знаете. А теперь прогуливаетесь со мной, хотя прекрасно понимаете, что нравитесь мне как женщина и я думаю только о том, чтобы уединиться с вами и предаться любви. Как вас вообще понимать?

Женевьева была вне себя от гнева. Если бы на ней были кожаные туфли на толстой подошве, а не тонкие шелковые туфельки, она топнула бы ногой от возмущения. Но она не могла этого сделать, иначе гравий больно бы впился в ее нежные ножки. До чего невыносим этот Бенедикт! Кого угодно выведет из себя. Сущий дьявол! Недаром его прозвали Люцифером.

— Если вам интересно, я ответила отказом на предложение графа Суффолка, — вызывающе глядя на него, проговорила Женевьева.

— Я за вас рад, — мрачно ответил Бенедикт.

— Но, возможно, я изменю свое мнение и послезавтра отправлюсь с ним на прогулку. — Она по-прежнему вызывающе глядела на него. — Я отказала ему, понимая, что сегодня лягу поздно и на следующее утро мне нужно будет как следует выспаться.

Бенедикт едва сдерживал гнев. Как эта женщина, шесть лет прожившая с тираном, наивна во всем, что касается мужчин? Суффолк очень привлекательный и умеет очаровывать дам. Он пользовался этим и соблазнял неискушенных в любви женщин. Несомненно, собирался соблазнить и Женевьеву. Недаром он выбрал для встречи пустынный в утренние часы парк.

Хотя, возможно, он и ошибается, считая Женевьеву такой уж наивной. Что, если она сама хочет, чтобы какой-нибудь привлекательный и обходительный джентльмен соблазнил ее? Откуда ему знать ее истинные намерения?

— Женевьева, вы понимаете, что поездка по пустынному парку с незнакомым мужчиной может обернуться не таким уж забавным и легким любовным приключением? — резко спросил Бенедикт.

— Но Суффолк такой привлекательный и обходительный мужчина. — Во взгляде ее небесно-голубых глаз мелькнуло озорство.

Бенедикт едва сдерживал нарастающее раздражение. Женевьева обладала удивительной способностью улавливать самое незначительное в вопросе, упуская суть.

— Лично мне он не кажется привлекательным.

— Конечно же, — со смехом согласилась она.

— Но я понимаю, что он может казаться привлекательным… некоторым женщинам.

— Он кажется привлекательным женщинам, которые молоды и способны испытывать хоть какие-нибудь чувства в отношении мужчин, — сказала Женевьева.

— Возможно, вы и правы, — согласился он.

— А что у вас в корзинке, Бенедикт? — с улыбкой поинтересовалась Женевьева, резко переводя на другую тему разговор, который не привел бы ни к чему хорошему.

Честно говоря, Бенедикт совершенно забыл об этой дурацкой корзинке для пикника, его увлек разговор. С этой женщиной он готов забыть обо всем на свете.

Сначала он хотел использовать Женевьеву в качестве прикрытия своей деятельности, посещая с ней светские рауты. Но сейчас им двигали совершенно иные цели. Он захотел узнать поближе эту красивую и непохожую на других молодую женщину. Иногда она бывала просто невыносима, но для него это не имело значения.

— Вы меня слышите, Бенедикт? Почему вы молчите?

— В моей корзинке еда и покрывало, все необходимое для пикника, — со вздохом проговорил Бенедикт.

— О, как романтично! — Глаза Женевьевы заблестели от восторга. — Я всегда мечтала о пикнике в таком необычном месте! — В порыве радости она обняла его.

Но ей тут же стало стыдно за то, что не смогла удержать своих эмоций, и она в смущении потупилась.

— Давайте устроим пикник в каком-нибудь укромном уголке, вдали от посторонних глаз, где были бы только мы вдвоем. Пожалуйста, Бенедикт!

Во взгляде ее читалась немая мольба.

— Ну если вы так хотите… — Бенедикта поразила ее просьба и неожиданный порыв. Ее эмоциональность временами переходила все границы. Нашлась бы вторая такая женщина в его окружении, способная вот так внезапно его обнять?

Он не привык к проявлению таких искренних чувств. Это одновременно ошеломило, возмутило и растрогало. Хотя в свете часто обсуждали его любовные интрижки и похождения, большинство этих историй были выдумками. У Бенедикта не было многочисленных романов, которые ему приписывали. Они с Женевьевой разные люди, и, вероятно, она сама это прекрасно понимала. Она жизнерадостная и открытая, он сумрачный и замкнутый. Наверное, она и обняла его по простоте душевной. Ее поступок выглядел вполне невинно.

— Я думаю, это будет лучший вечер в моей жизни, — с улыбкой проговорила Женевьева.

Бенедикт поймал себя на мысли, что готов дать этой женщине все, что она хочет, исполнить все ее мечты. Он понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать.

Глава 5

— В такой обстановке мужчины делают женщинам непристойные предложения, не так ли? — спросила Женевьева. Она выкладывала еду из корзинки на покрывало, расстеленное на траве. Они сняли маски и плащи, поскольку летний вечер был очень теплым и вдали от посторонних глаз их никто не мог заметить. Разноцветные фонарики заливали все вокруг мягким светом. Издалека раздавались голоса, смех и музыка. — Что вы на это скажете?

У Бенедикта перехватило дыхание от ее смелости, поэтому он не сразу нашелся с ответом. Женевьева в очередной раз его удивила.

— Я надеюсь, вы обдумаете любое мое непристойное предложение, прежде чем принять его, — предупредил Бенедикт. — Ведь вы — настоящая леди и должны вести себя прилично.

С этими словами он сел под старым раскидистым дубом и принялся наблюдать за ней.

— А как же развлечения? Неужели я и развлечься уже не могу? — со смехом спросила она.

Развлечения. Опять это слово. Что касается Бенедикта, он никогда не тратил жизнь на пустые развлечения и забавы.

— Я уже говорил вам, что слишком стар для забав и развлечений, Женевьева, — сказал Бенедикт.

— Перестаньте, — невежливо прервала его Женевьева. — Вы старше меня всего на три или четыре года. Никакой вы не старый!

— Во-первых, на целых шесть лет, — недовольно поморщился он. — Что касается жизненного опыта… Ну, это другой вопрос.

Женевьева коснулась его щеки и нежно погладила.

— Да, вам довелось пережить много несчастий, не так ли? — спросила она. — Ведь вы столько лет провели на военной службе. К тому же…

— Вы намекаете на гибель моих родителей? Но ведь у вас тоже умерли родители. Или я ошибаюсь?

— Да, — страдальчески поморщившись, подтвердила она. — Но моих родителей, в отличие от ваших, не убили. В их гибели никто не виноват, это был несчастный случай. Карета, в которой они ехали, перевернулась. И потому мне проще было пережить их смерть, чем вам. Невозможно обижаться на судьбу. А мой брат Колин… Что ж, он сам выбрал для себя такой ужасный конец.

По ее лицу пробежала тень легкой грусти.

— А ваш муж? — спросил Бенедикт. — Он ведь тоже умер.

— Я считаю, что он прожил даже слишком долго, — холодно отозвалась она.

— Женевьева! — Он осуждающе взглянул на нее, но потом не выдержал и рассмеялся. Его в очередной раз позабавила искренность Женевьевы.

— Вы опять смеетесь! Что смешного я сказала? Ведь, кажется, вы сами хотели, чтобы я говорила вам правду, — обиделась она.

И тут Бенедикт тоже внезапно поддался порыву, обнял Женевьеву и притянул к себе. Она не противилась и доверчиво прижалась к его груди.

— Часто бессонными ночами я мечтала о том, чтобы задушить Джошуа подушкой. Но меня останавливало то, что врач сразу определил бы причину смерти и меня бы повесили. Как бы я ни была несчастна в браке, это было лучше, чем смертная казнь.

Бенедикта настолько поразил столь откровенный цинизм, что на мгновение он потерял дар речи и не стал упрекать Женевьеву за бесчеловечность. А через мгновение он вообще ни о чем уже не мог думать. Ее бедра касались его мужского естества, затвердевшего от вожделения. Рыжие кудри разметались по его широкой мускулистой груди. В этот вечер она была одета в золотистое платье с длинными рукавами, сквозь вырез которого проглядывала аппетитная грудь.

Он был растроган нежным прикосновением Женевьевы к его щеке.

— Ах, да вы страшная женщина! — с нежностью проговорил Бенедикт, накручивая на палец рыжую прядь ее волос. — Настоящая богиня мести!

— А я слышала, это вы страшный человек и не забываете обид. Говорят, вы поклялись отомстить своим обидчикам. — Она вызывающе взглянула на него.

— Возможно, — нахмурился Бенедикт.

Женевьева намекала на его слова о том, что он обязательно найдет убийцу родителей и покарает его за бесчеловечное преступление. Правда, Бенедикт говорил об этом только двум лучшим друзьям. За годы службы в армии и тайной службы у короля он привык вести себя скрытно и осторожно. Откуда Женевьева могла узнать об этом?

— А я нисколько не мстительна. Иначе бы отомстила Джошуа за ужасную брачную ночь, тиранию, жестокость и бессердечие по отношению ко мне, — со вздохом проговорила она. — Я безропотно терпела это шесть лет.

Бенедикт подумал, что Женевьева обязательно должна будет рассказать ему эту трагическую историю. Но только не сегодня. Зачем портить ей удовольствие?

Он не хотел расстраивать ее тяжелым для нее разговором. Она так счастлива в этот вечер, глаза так блестят от восторга! Ему очень нравилась радость Женевьевы. Она напоминала ему юную девочку, которая впервые выехала на пикник.

И он прижал ее к себе еще крепче.

— Думаю, теперь самое время сделать даме непристойное предложение, — прошептал Бенедикт и впился в губы Женевьевы долгим и страстным поцелуем.

К ее удивлению, поцелуй, как и в первый раз, наполнил легкой и светлой радостью. Почему же она не испытывала ничего подобного, когда ее целовал Джошуа?

Нет! Она не должна отравлять эти чудесные минуты воспоминаниями о прошлом. Стоит подумать о чудесном мужчине, который целует и обнимает ее с нежностью, неведомой покойному мужу.

Бенедикт опять поцеловал ее. На этот раз более настойчиво и страстно, чем прежде. До этой минуты Женевьева и представить не могла, что простой поцелуй может принести ей такое наслаждение.

После шести лет брака она не думала, что поцелуи и прикосновения мужчины могут вызвать что-то кроме ужаса и отвращения. Возможно, это связано с тем, что Бенедикт Лукас был нежен, деликатен и при этом неистово страстен. Или он нравился ей как мужчина? Да, ее определенно влекло к нему.

Она нежно ласкала его плечи и грудь. Бенедикт бережно держал ее лицо в своих ладонях и нежно целовал чувственные и такие желанные губы.

От его долгих нежных поцелуев по телу пробегали волны неземного наслаждения. Она еще плотнее прижалась к нему, грудью касаясь его груди, бедрами его бедер, и смотрела на него в немой мольбе, изнемогая от желания.

— О да, Бенедикт, — шептала Женевьева, когда он нежно целовал ее в шею.

Он ласкал ее живот и груди сквозь тонкую ткань платья. Его прикосновения становились все более дерзкими и откровенными. Но это не пугало ее.

— О да, Бенедикт! — повторила она, когда дрожь наслаждения, словно ток, пробежала по телу. Она почувствовала странный жар в низу живота и поняла, что хочет большего.

— Мы должны остановиться, пока не зашли слишком далеко, — задыхаясь, проговорил Бенедикт.

— Нет! — воскликнула Женевьева и с несвойственной для нее силой опрокинула его на покрывало. — Не нужно останавливаться. Зачем? Неужели вы не видите, что я хочу, чтобы все зашло далеко? Хочу именно с вами.

Бенедикта удивило, что Женевьева не только хочет продолжения любовных утех, но и нисколько этого не скрывает. В ее глазах промелькнул дьявольский огонь сжигающей страсти. Бенедикт в немом восхищении смотрел на нее. Она поспешно расстегивала крючки на платье. Вот оно упало на землю. Под платьем оказалась только шелковая сорочка. Теперь он видел полностью ее пышную грудь с затвердевшими сосками.

Как же аппетитно выглядела эта полуобнаженная молодая женщина! Но несмотря на сексуальное возбуждение, нарастающее с каждой минутой, Бенедикта терзали сомнения, правильно ли они поступают.

— Вы летите на огонь словно бабочка, рискуя опалить крылышки. Я уже предупреждал вас об этом, вспомните, Женевьева, — предостерегал он.

— Я уже опалила свои крылышки, Бенедикт. Разве вы не видите? — задыхаясь, проговорила Женевьева. Она сняла шелковую сорочку и приблизила грудь к его полуоткрытым губам. — Я сгораю от страсти! Неужели вы этого не видите?

По голосу Женевьевы Бенедикт понял, что она не настолько смела, как хочет казаться, но отступать не намерена.

Женевьева в эту минуту выглядела очень соблазнительно. Пышные груди белели в призрачном свете луны и разноцветных фонариков. Теперь уже Бенедикт не собирался останавливаться. Как можно добровольно отказаться от неземного наслаждения, которое собирается доставить ему эта женщина?

Он коснулся губами ее груди, и Женевьева издала протяжный сладострастный стон, когда его язык коснулся ее затвердевшего соска. По ее телу растекалось приятное тепло. Женевьева закрыла глаза и просто наслаждалась ласками, ни о чем не думая. Еще ни разу в жизни она не испытывала ничего подобного. Прикосновения Джошуа вызывали в ней только ужас и отвращение. Прикосновения Бенедикта приносили блаженство. Он притянул ее к себе, она гладила его черные волосы тонкими изящными пальцами и дрожала, сгорая от страсти. Бенедикт нежно ласкал ее бедра, даря острое, почти мучительное наслаждение.

— Не останавливайтесь! Прошу вас! — задыхаясь, твердила Женевьева, когда его пальцы принялись ласкать самое сокровенное место ее тела. — Продолжайте, прошу вас! Я хочу, чтобы вы подарили наслаждение, которое было мне неведомо до сегодняшнего вечера.

Бенедикт не мог отказать такой красивой и страстной женщине. Ему очень нравилась искренность Женевьевы во всем, что касалось любовных утех.

Он знал очень мало о ее браке с Джошуа. Но по обрывочным высказываниям понял, что покойный муж ни разу не доставил ей наслаждения в постели. И не только в постели. И теперь Бенедикт хотел подарить Женевьеве сладость любви, о которой она, должно быть, мечтала все эти годы.

Он взял в рот другой сосок и принялся нежно покусывать, при этом он продолжал ласкать пальцами преддверие ее лона.

Женевьева стонала от наслаждения. Постепенно стоны перешли в крики. Так сильно было переполнявшее ее вожделение. Он осторожно ввел сначала один, а потом и другой палец в ее влажное жаркое лоно и стал медленно и нежно двигать ими.

— Бенедикт, что происходит?! — задыхаясь, воскликнула Женевьева. Глаза ее расширились от удивления. — О!

Но когда ее настиг первый оргазм, это стало для нее настоящим потрясением. Но не успела Женевьева прийти в себя, как новая волна неведомого ей ранее наслаждения накрыла ее. Такого ей не приходилось испытывать ни разу в жизни. Наслаждение оказалось сильным до боли.

— О да, еще, еще! — задыхаясь, прошептал Бенедикт.

Теперь на его лице играла жестокая улыбка победителя, захватившего вражеский город. Что касается Женевьевы, она переживала уже третий за этот вечер оргазм.

Женевьева лежала в изнеможении на покрывале, положив голову на плечо Бенедикта. Он и не думал, что такая красивая женщина может с таким восторгом принимать самые незамысловатые и простые мужские ласки. В эту минуту Женевьева была прекрасна словно древнегреческая богиня, искренняя, красивая и жадная до удовольствий… Бенедикт гордился тем, что смог разжечь огонь страсти у столь прекрасной во всех отношениях женщины.

В сладостной истоме Женевьева безмолвно лежала в его объятиях. По сотрясающей ее дрожи Бенедикт понял, что она все еще находится во власти невероятного наслаждения, которое он ей подарил.

— Женевьева, — проговорил Бенедикт, чтобы нарушить затянувшееся молчание, — вам не было больно? Я не задел больную руку?

Она все еще задыхалась и потому не сразу могла начать говорить.

— Нет, вы не сделали больно. Я испытала такое… наслаждение, что забыла обо всем на свете. В том числе и о больной руке. Все было просто потрясающе. Но…

— В чем дело?

— Наслаждение испытала только я. А как же вы? Это несправедливо. Вам, должно быть, обидно?

— Нет, мне очень понравилось доставлять вам наслаждение.

— Вы хотите, чтобы я сделала для вас то, что вы сделали для меня? — чуть смущаясь, спросила Женевьева.

— Нет, — отрывисто бросил Бенедикт.

— Почему? — Ответ Бенедикта очень удивил ее и даже немного испугал. — Почему вы не хотите, чтобы я доставила вам наслаждение?

— Не хочу, и все, — все так же резко повторил он. Но потом понял, что резкость может ее обидеть. Обхватив ее лицо руками, он с нежностью посмотрел на нее. — Я удовлетворен уже тем, что смог доставить вам наслаждение. Поверьте мне, это правда, Женевьева.

— О!

— Неужели вы считаете, что во время любовных игр мужчина думает только о собственном наслаждении и ему все равно, что чувствует женщина? — Бенедикт странно посмотрел на нее.

Он постоянно удивлял и интриговал Женевьеву. Удивил и в этот вечер. Задолго до первой встречи с Бенедиктом она много слышала о нем. Говорили, Люцифер держится в обществе отстраненно и особенно сдержанно ведет себя со своими возлюбленными. Почему же он доставил ей неземное наслаждение, не требуя ничего взамен? Это просто не укладывалось в голове.

— Да, до сегодняшнего вечера я действительно так думала, — честно призналась она, заметив, что Бенедикту импонирует ее честность. Вот почему она всегда старалась откровенно отвечать на вопросы.

— Возможно, ваши бывшие возлюбленные были более… привередливыми и эгоистичными, чем я, — насмешливо улыбнувшись, проговорил Бенедикт.

— Мои бывшие возлюбленные? — растерянно переспросила Женевьева.

— Ну да, — невозмутимо подтвердил Бенедикт. — Мужчины, с которыми вам доводилось проводить ночь.

— А, так вы это имели в виду. Да, они действительно были более привередливыми, чем вы. — Женевьева отвела взгляд от его лица. Ей не хотелось встречаться с проницательными глазами Бенедикта.

Бывшие возлюбленные? На прошлой неделе она сказала своим подругам Пандоре и Софии, что им необходимо обзавестись любовниками до конца сезона. На самом деле она была крайне неопытна во всем, что касалось любви. До Бенедикта Женевьева занималась любовью только с ненавистным Джошуа Форстером. Но несмотря на неопытность, она понимала, что Бенедикт страстный и нежный любовник.

Женевьева вызывающе посмотрела на него, всем своим видом демонстрируя, что вопрос о бывших возлюбленных ее нисколько не смутил, она опытная и искушенная в любовных делах женщина.

— Ну если вы не хотите, чтобы я вам доставила наслаждение… — все так же вызывающе глядя на него, начала Женевьева, но Бенедикт ее перебил:

— Не хочу.

— Тогда, может быть, нам пора идти? — покраснев от смущения, предложила она.

— Ну если вы этого хотите…

Теперь Женевьева избегала смотреть Бенедикту в глаза.

— Да, думаю, это лучше всего, — сказала она, потупившись.

— Вы не жалеете о том, что произошло между нами? — Бенедикт испытующе взглянул на нее.

— Нисколько! — воскликнула Женевьева под влиянием искреннего порыва. — Сегодняшние любовные игры — это лучшее, что было в моей жизни.

Бенедикт рассмеялся. Его в очередной раз позабавила ее искренность.

— Наверное, вы льстите мне, чтобы повысить мою самооценку, — со смехом заключил Бенедикт. — Но не стоит этого делать. Моя самооценка и так достаточно высока.

— Нет, я нисколько не льщу вам. Сегодня вечером я поняла, что не боюсь мужчин. Раньше я думала, что поцелуи и прикосновения любого мужчины вызовут у меня только ужас и отвращение. Но теперь знаю, что это не так. Единственное, что меня беспокоит, — после вас любой мужчина будет казаться мне скучным и недостаточно страстным.

Бенедикт нахмурился. Мысль о том, что Женевьеву будут касаться другие мужчины, почему-то была ему неприятна. Возможно, это ревность к потенциальным соперникам, ведь он только что ласкал эту удивительную женщину, и теперь она лежала рядом с ним, полуобнаженная и соблазнительная. Сегодня вечером он отчетливо понял, что испытывает влечение к ней. Но он не должен позволять этому увлечению затмить важные цели его жизни. Нельзя отвлекаться от обязанностей на службе у короля, а главное — от поисков убийцы родителей. Его жизнь должна идти своим чередом, как все годы после военной службы.

— Да, вы правы, нам пора идти, — кивнул он Женевьеве.

С этими словами он принялся искать в траве маски. Он сделал это намеренно, чтобы Женевьева могла, не смущаясь, одеться.

В полном молчании они надели маски и сложили вещи в корзинку для пикника. Потом все так же молча сели в лодку и добрались до другого берега, где стояла карета Бенедикта.

Недалеко от дома Женевьевы они вышли и отправились пешком по темным улицам. Они были настолько погружены в свои мысли, что не замечали ничего вокруг.

— Ну что, посещение Воксхолл-Гарденз с джентльменом оправдало ваши ожидания? Именно об этом вы мечтали? — первым нарушил молчание Бенедикт, когда они подошли к ее дому.

— Да. Превзошло все ожидания, — покраснев от смущения, сказала Женевьева. — Тем более джентльмен вел себя очень раскованно.

— А как еще мог вести себя джентльмен в компании такой красивой и чувственной женщины, как вы? — рассмеявшись, парировал он.

— Кажется, теперь вы решили мне польстить, — укоризненно глядя на Бенедикта, уколола Женевьева.

— Разве вы не знаете, что Люцифер ужасный льстец? — Он насмешливо подняв брови.

— Не знала. Думала, что провела этот вечер с Бенедиктом Лукасом, а не с Люцифером.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена, — не задумываясь бросила она.

— Интересно, почему?

— Все очень просто, милорд, — улыбнулась Женевьева. — Мрачный и развратный Люцифер принял бы мое предложение, не отказался бы получить наслаждение.

У Бенедикта перехватило дыхание. А ведь она совершенно права. Люцифер обязательно воспользовался бы возможностью получить удовольствие с помощью ее изящных пальцев и сочных губ. Тем более что она сама это предложила.

— Думаю, вам нужно как можно скорее оказаться дома, Женевьева. У вас, должно быть, кружится голова от вина, которое мы с вами выпили за ужином. Еще немного, и вы опять начнете нести всякую чушь.

— Вот теперь со мной говорит Люцифер, а не Бенедикт Лукас, — насмешливо глядя на него, заметила Женевьева. — В отличие от Бенедикта, он относится к земным удовольствиям с пренебрежением и снисходительностью, смеется над этим.

— Вы считаете, что Бенедикт Лукас и Люцифер — два разных человека?

— Да, именно так я и думаю.

— И кто из них вам больше нравится?

— Не знаю. — На щеках у нее появились очаровательные ямочки. — Бенедикт Лукас симпатичный и обаятельный. А Люцифер порочен и коварен. У обоих есть положительные и отрицательные качества. Поэтому не знаю, кто из них нравится больше. В зависимости от настроения.

— Вы опять болтаете вздор, — со смехом проговорил Бенедикт.

— Возможно, именно благодаря моему умению говорить вздор я и сумела… заинтриговать вас.

Она вошла в дом, и дворецкий тихо закрыл за ней дверь. Бенедикт некоторое время задумчиво смотрел на окна Женевьевы. Он понял, что ему еще многое предстоит узнать об этой удивительной женщине. Всякий раз она открывалась по-новому.

Глава 6

— Почему вы сидите здесь одна в полной темноте? — Женевьева вздрогнула и резко обернулась. В дверном проеме гостиной возник силуэт мужчины. Его появление в этот час было столь неожиданным, что она слегка растерялась. Но не испугалась, потому что узнала его по голосу.

— Что вы здесь делаете, Бенедикт?

— Вообще-то я задал вам вопрос первым.

Он уже совсем собирался войти в гостиную, но потом передумал и остался в проеме. В призрачном лунном свете, лившемся из окна, он выглядел загадочно и немного зловеще.

— Я просто забыла зажечь свечи, — смутившись, объяснила Женевьева.

— Забыли? — недоверчиво переспросил Бенедикт.

— Да. У меня с утра болит голова, и я сегодня очень рассеянна. Я просто не заметила, что уже стемнело, тем более шторы были не задернуты.

— Вы опять болтаете вздор, Женевьева. — Он осуждающе покачал головой. — Не желаете быть со мной откровенной.

— А вы вторгаетесь в мой дом! — возмутилась она, сердито сверкнув глазами в полутьме.

— Да, — согласился Бенедикт. — Но я был вынужден это сделать, потому что беспокоился. Кстати, ваш дворецкий сказал, что вас нет дома.

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

— Ни для кого не секрет, что, когда люди не хотят принимать гостей, они просят прислугу сказать, что их нет дома… — неуверенно проговорила она.

— Это происходит слишком часто. Вам не кажется? — невозмутимо сказал Бенедикт. — И вчера утром, и сегодня вечером повторилась одна и та же история — ваш дворецкий утверждал, что вас нет дома. Но я-то знаю, что это неправда. Объясните мне, что происходит. К чему эта ложь?

— Да, вы правы, я дома, но не хотела принимать гостей, — тяжело вздохнула Женевьева. — У меня просто нет настроения. Не всегда же хочется, чтобы вокруг толпился народ.

— Не всегда, — согласился Бенедикт. — Но мне кажется, здесь дело в чем-то другом. Вы не хотели принимать любых гостей или каких-то определенных? Вы кого-то боитесь?

Он говорил вежливо и спокойно, но сквозь его слова проглядывало неодобрение. Она явно скрывает что-то от него. Нужно было срочно спасать положение и придумывать достоверную причину, почему она вот уже два дня никого не желает принимать.

— У меня болела голова… — начала Женевьева, но Бенедикт язвительно перебил:

— Целых два дня?

— И даже больше. Она болит у меня с того дня, как мы с вами встретились у церкви Святого Георгия и вы довезли меня домой в своей карете, — принялась объяснять Женевьева.

— А вот это уже больше похоже на правду, — одобрительно кивнув, проговорил Бенедикт. — Вы делаете успехи на пути откровенности со мной.

Женевьева сердито посмотрела на него:

— Но как вам удалось войти сюда? Ведь я приказала дворецкому никого ко мне не пускать.

Бенедикт пожал плечами:

— Все очень просто. Я сделал вид, что поверил ему, а на самом деле никуда не ушел, подождал, пока он покинет холл, и после этого беспрепятственно вошел в дом и разыскал вас.

— Значит, вы проникли в мой дом обманом? И вам это так легко удалось? Никогда бы не подумала, что вы обладаете навыками вора.

— Вора? Но я не взламывал замки. Дверь была не заперта, я просто вошел.

— Это нисколько не оправдывает ваш поступок и…

— Подождите, я скоро вернусь. — С этими словами Бенедикт вышел в холл и спустя несколько минут вернулся с канделябром с тремя горящими свечами. Теперь, при свете, он мог хорошо рассмотреть Женевьеву. И то, что предстало его взору, очень его взволновало.

— Вы плакали? Вы чем-то расстроены? Кто вас обидел?

Да, она действительно плакала. Все эти два дня.

— Почему вы молчите, Женевьева? — допытывался он.

Платье персикового оттенка, которое было на ней в этот день, подчеркивало болезненную бледность лица. Небесно-голубые глаза казались еще больше, чем обычно. За эти дни Женевьева заметно похудела. А в этот вечер и вовсе казалась удивительно хрупкой и уязвимой. Бенедикту внезапно захотелось защитить ее от какой-то неведомой ему опасности. Он и сам не отдавал себе отчета в этом желании. Для него, человека спокойного, немного даже холодного, подобные желания были непривычны.

Тут ему в голову пришла одна мысль, которая его ужаснула.

— Надеюсь, вы плакали не из-за того, что произошло между нами в Воксхолл-Гарденз?

— Нет-нет! Конечно же нет, Бенедикт! — с неожиданным пылом воскликнула Женевьева. Но, заметив реакцию Бенедикта, удивленно вскинувшего брови, взяла себя в руки и заговорила спокойнее: — Нет, это был лучший вечер в моей жизни.

— Тогда почему вы плакали? — Бенедикт подошел к столику у камина и поставил на него канделябр. Рядом со столиком стояло большое кресло. В камине ярко горел огонь. — Почему вы не хотите принимать гостей и не выходите из дома? Вы что, решили запереться от всего мира?

— Откуда вы знаете, что я не выходила из дома? Вы что, следили за мной?

— Не следил, просто навел справки. — Он нисколько не смутился. — Кстати, я узнал, что одного гостя вы все-таки согласились принять. Вернее, гостью. Софию Роудандз. Она пришла, чтобы сообщить вам о своей предстоящей свадьбе с моим лучшим другом Данте Карфаксом, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — невольно улыбнувшись, согласилась Женевьева.

Она была очень рада за своих подруг Софию и Пандору, которым удалось найти себе женихов. Восхищалась их смелостью. Ведь, в отличие от нее, они нисколько не боялись повторного замужества. Женевьева чувствовала себя очень одиноко. Ведь теперь подруги только и говорили что о своих женихах и предстоящей свадьбе. Женевьева не могла рассказать им о своих горестях, угрозах Уильяма Форстера, собственном страхе и отчаянии. Впрочем, она никогда не рассказывала им об этом. В частности, о своем браке. София и Пандора знали только, что ее брак был несчастливым, Женевьева никогда не любила мужа, но она ни разу не говорила им о том ужасе, который ей пришлось пережить в течение этих шести лет. Она не хотела омрачать им счастье. К тому же боялась показаться слабохарактерной и безвольной.

С огромным трудом Женевьеве удаюсь взять себя в руки.

— Я очень рада, что София и Пандора наконец-то нашли себе женихов. Надеюсь, они будут счастливы в браке. — Женевьева старалась придать голосу спокойствие. Удавалось с трудом, на глаза снова навернулись слезы. И конечно, Бенедикт это заметил. От взгляда его пытливых глаз ничто не могло укрыться.

— Вы опять плачете. Вы что, завидуете подругам?

— Да вы что! Как вы можете такое говорить? — вне себя от возмущения, воскликнула Женевьева. — Вы пришли сюда, чтобы говорить мне неприятные вещи и обвинять бог знает в чем только потому, что я два дня не выхожу из дому и лицо мое покраснело от слез? Да как вы смеете! Вы же совсем меня не знаете!

Как ни странно, вспышка гнева даже порадовала Бенедикта. Все же лучше, чем печаль и безразличие ко всему на свете. Да к тому же в таком состоянии она, возможно, будет более откровенной и не сможет контролировать эмоции. Дело, конечно, не в том, что произошло между ними. Если она и почувствовала стыд и неловкость за свое легкомысленное поведение, то вряд ли стала бы так переживать из-за любовных игр и плакать целых два дня, отгородившись от всех. С ней явно произошло что-то еще. Гораздо более серьезное.

— Простите, если мое поведение в Воксхолл-Гарденз обидело вас, — нахмурившись, проговорил он.

— Почему вы просите прощения? Ведь я… — Она нетерпеливо тряхнула огненно-рыжими кудряшками. — Вам не за что просить прощения. Ведь вы же знаете, что мне понравилось… то, что произошло.

Все эти два дня их любовное приключение не шло у него из головы. Ночью, лежа без сна, Бенедикт думал о Женевьеве, вспоминал ее прекрасное тело и чувствовал возбуждение, причиняющее ему почти физическую боль. В такие минуты ему казалось, что он обманул Женевьеву, утверждая, будто ему совершенно не требуется удовлетворение и он счастлив уже тем, что смог доставить удовольствие ей. Конечно же это совсем не так.

Он вспоминал о вечере, проведенном с Женевьевой, постоянно, в клубе и во время разговора с Эриком Каргилом о том, как лучше распорядиться информацией, которую удалось добыть у французского графа на балу у леди Хаммонд. Все эти мысли утомили Бенедикта. К тому же он не спал две ночи подряд, постоянно находясь в состоянии раздражения и неудовольствия. Раздражение его только усилилось, когда дворецкий сказал, что Женевьевы нет дома, и он понял, что это ложь, когда увидел Софию Роудандз, беспрепятственно вошедшую внутрь.

Ему было обидно, что Женевьева не хочет его принимать, когда он только о ней и думает. Впервые в жизни женщина отвергала его как мужчину. И он никак не мог понять почему.

В конце концов он решил проникнуть в дом Женевьевы и узнать, в чем дело. Это не составило особого труда для королевского шпиона, он умел действовать быстро и слаженно даже в самых опасных ситуациях. Что уж говорить о проникновении в дом с такой невнимательной и не особо умной прислугой.

Но когда Бенедикт увидел подавленную и безучастную ко всему Женевьеву, его раздражение улетучилось, уступив место сочувствию. Он готов был пойти на что угодно, чтобы успокоить эту прелестную женщину.

— Я не собирался ни в чем вас обвинять… Что с вами? — В пылу разговора Бенедикт взял Женевьеву за руку. Она вскрикнула от боли, и лицо ее побледнело. Казалось, она вот-вот потеряет сознание. — Что случилось? Что с вами, Женевьева?

— Пожалуйста, отпустите мою руку, Бенедикт. Мне больно! — задыхаясь, проговорила она. Глаза ее наполнились слезами.

Бенедикт сразу же выпустил руку.

Так вот в чем дело! Она травмирована более серьезно, чем хотела показать.

— Что с вами, Женевьева? Рука все еще болит?

— Нет, уже практически зажила, — вымученно улыбнувшись, заверила Женевьева.

— Покажите мне руку, — теперь уже всерьез обеспокоившись, потребовал Бенедикт.

— Нет! — воскликнула Женевьева, в ужасе глядя на него, и поскорее спрятала больную руку за спину.

— Женевьева…

— Я же уже сказала, со мной все в порядке, — нетерпеливо повторила она. — И прошу вас, довольно об этом!

— Тогда позвольте мне самому удостовериться, что все действительно в порядке. Покажите мне руку.

Некоторое время она молча стояла, опустив глаза, словно на что-то решаясь. Наконец медленно, очень медленно протянула больную руку.

Размотав повязку, Бенедикт принялся осматривать ее.

— Кто это сделал?! — вне себя от гнева вскричал Бенедикт. Он не отрываясь смотрел на огромный черно-фиолетовый синяк, покрывавший запястье.

Женевьева вздрогнула от испуга. Еще никогда она не видела его таким взбешенным.

— Я уже объясняла вам, что прижала руку.

— Не говорите ерунды! Если бы вы просто прижали руку, не возникло бы такого синяка. — В эту минуту он опять превратился в свирепого и насмешливого Люцифера.

Но Женевьева понимала, что сердится он не на нее, а на того, кто посмел причинить ей боль и страдания. Она по-прежнему отмалчивалась о поступке Уильяма Форстера. Ведь в таком настроении он наверняка отправился бы к нему домой и как следует его проучил. Судьба пасынка нисколько ее не заботила. Она даже хотела, чтобы кто-нибудь когда-нибудь призвал к ответу этого негодяя. Но она слишком хорошо знала его. Он очень подл и злопамятен и обязательно нашел бы способ отомстить ей. Причем низко и гадко. Например, распустить о ней грязные сплетни.

Женевьева не выходила из дому и не принимала гостей в течение двух дней, потому что состояние ее руки заметно ухудшилось. Она боялась встретиться с Бенедиктом Лукасом, который непременно заметил бы, что у нее невыносимо болит рука. Она решила сидеть дома, пока все не заживет окончательно. Женевьева не думала, что это продлится так долго.

Она тряхнула головой, собираясь с мыслями:

— Я устала вам объяснять, что просто прижала руку.

— А я устал вам объяснять, что терпеть не могу, когда мне говорят неправду. — В его нежном и мягком голосе слышалась скрытая угроза.

Женевьева нервно облизнула губы:

— Этот ушиб только выглядит страшно. На самом деле с рукой ничего серьезного нет.

— Я в этом сомневаюсь, — резко возразил Бенедикт. — А теперь расскажите мне, как вы повредили руку. Только не лгите. Иначе я не ручаюсь за последствия.

Его глаза пугающе сверкнули, на шее забилась жилка.

— Рука почти не болит. Правда, — заверила Женевьева. — Почему вы мне не верите?

В его груди все клокотало от сдерживаемого гнева, голова кружилась. Он не мог понять, как какой-то подлец посмел причинить боль такой прекрасной и хрупкой женщине. Как он мог оставить свой отвратительный след на этом изящном и тонком запястье?

— На руке отпечатки пяти пальцев, — сказал Бенедикт. — Мужских пальцев.

С этими словами он нежно коснулся синяка.

От волнения у Женевьевы пересохло во рту. Она потеряла дар речи и не могла произнести ни слова. Бенедикт силен так же, как Уильям и Джошуа. Но он использовал силу для того, чтобы очаровывать женщин и дарить им наслаждение и радость. Настоящий джентльмен. Ему бы и в голову не пришло напугать женщину и уж тем более причинить ей физическую боль. Поэтому история о визите Уильяма могла показаться ему дикой и безобразной. Нет, она должна молчать, нельзя рассказывать, что произошло на самом деле.

Если Бенедикт отправится к Уильяму домой и потребует ответа за безобразное поведение, тот наверняка расскажет ему ужасную правду о ее браке с Джошуа. И скорее всего, еще и очернит Женевьеву, свалив на нее вину за неудавшийся брак отца. Этого она просто не вынесла бы. Конечно, она могла бы рассказать о своем браке сама, со своей точки зрения, но пока была к этому не готова. Возможно, когда-нибудь и расскажет, но только не теперь.

Она покачала головой, отгоняя мрачные мысли.

— Честно говоря, рука болит гораздо сильнее, чем в тот день, когда меня… когда я получила ушиб, — быстро нашлась она. Но Бенедикт услышал оговорку, и лицо его стало еще мрачнее. — Поэтому я думаю, у меня не просто синяк, а нечто более серьезное.

Все это действительно было так. Уже две ночи она практически не спала от боли. Казалось, боль усиливалась с каждой минутой.

— Что сказал врач? — спросил Бенедикт.

— Я за ним не посылала…

— Почему? Ведь вы говорите, у вас очень болит рука.

Мысль о том, чтобы послать за доктором, просто не приходила ей в голову. Когда в свое время Уильям по просьбе Джошуа бил Женевьеву за тот или иной проступок, за врачом никто не посылал.

— Не важно. Мы можем послать за моим доктором. Нужно сделать это немедленно.

— Но что я ему скажу? — дрожащим голосом спросила Женевьева. Намерение Бенедикта взволновало и даже расстроило ее. — Как я объясню ему… как повредила руку?

— Думаю, лучше сказать правду. — Бенедикт взял с камина колокольчик и позвонил дворецкому. — Но я уверен, что врач, если он, конечно, не полный профан, сам догадается о том, каким образом была нанесена травма. Надеюсь, он не подумает, что это сделал я. А вот и Дженкинс.

Дворецкий стоял в дверном проеме и удивленно смотрел на Бенедикта. Наверное, в эту минуту ему не давал покоя вопрос, как здесь оказался этот джентльмен. Ведь он не пустил его в дом. Бенедикт не стал ничего объяснять. Вместо этого приказал послать за доктором, объяснив, где тот живет.

— Бедный Дженкинс, — заметила Женевьева, как только растерянный дворецкий вышел из комнаты.

— Черт бы побрал этого вашего «бедного Дженкинса». — Бенедикт сцепил руки за спиной. — Если бы вчера утром он пустил меня к вам, я бы давно уже послал за доктором и вы не страдали бы от жуткой боли целые сутки.

— Но он не виноват, ведь это я попросила никого не пускать.

— Не стоит его оправдывать! Я знаю, как было дело, — нетерпеливо перебил ее Бенедикт. — Обещайте, что расскажете обо всем после того, как врач осмотрит вас и даст обезболивающее.

Женевьева ненадолго задумалась. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы Бенедикт вмешивался в их с Уильямом раздор. Но с другой стороны, ей просто необходим человек, способный ее защитить. А Бенедикт как раз и был таким человеком. В его присутствии она чувствовала себя гораздо увереннее, не так уязвимо. Или ей это показалось…

Она не привыкла доверять мужчинам. И потому, когда Бенедикт догадался о происхождении синяка, Женевьева сначала испугалась. Теперь же, немного успокоившись, решила, что у нее есть время подумать, как лучше преподнести ему эту ужасную историю. Пока они дождутся доктора, пока тот ее осмотрит, она найдет подходящий вариант объяснений.

Женевьева посмотрела на Бенедикта. Он выглядел очень усталым. Казалось, морщинки у глаз и рта стали глубже. Наверное, он тоже практически не спал эти две ночи. Но вряд ли причиной его бессонницы была она. Женевьева прекрасно понимала, что ничего не значит для Бенедикта. Да, ему с ней весело и легко, он даже доставил ей удовольствие. Но он не испытывал к ней никаких серьезных чувств. Она не настолько глупа, чтобы этого не понимать. Почему же тогда он так беспокоится по поводу ее руки и даже решил послать за своим врачом? Возможно, потому, что он очень добрый и ответственный человек.

Только теперь Женевьева в полной мере ощутила, до чего у нее болит рука. Боль стала просто невыносимой. Пульсировала в запястье, не давая забыть о себе ни на минуту.

Раньше Уильям старался бить ее, чтобы, причинив боль, ничего при этом не сломать и не оставить синяков на видном месте. Таким образом, отцу и сыну удавалось избегать ненужных расспросов и пересудов. Но на этот раз Уильям был так взбешен, что совершенно забыл об общественном мнении.

Спустя полчаса прибыл врач, внимательно осмотрел руку и сказал, что сломана косточка на запястье. Доктор сделал ей тугую повязку, прикрепил к шее перевязь из марли, чтобы обеспечить раненой руке неподвижность, и дал болеутоляющее лекарство. После этого Женевьева почувствовала себя лучше. С облегчением вздохнув, она откинулась на спинку кресла и стала смотреть на огонь в камине. Бенедикт вышел из комнаты проводить доктора, Женевьева закрыла глаза. Она была рада, что боль утихла хотя бы на время.

Когда Бенедикт вернулся в гостиную через несколько минут, то увидел, что она уснула, дыша спокойно и ровно и слегка улыбаясь во сне. Судя по всему, ей снилось что-то очень приятное. В эту минуту Женевьева была особенно красива. Ее длинные черные ресницы оттеняли бледные щеки.

Больше всего на свете он хотел, чтобы его мысли были такими же невинными, как сон Женевьевы, хотел чувствовать такое же умиротворение, как и она. Но он понимал, что не успокоится, пока не узнает, кто нанес ей эту ужасную травму. Доктор сказал, что сломать косточку на запястье рукой трудно, почти невозможно. Кто же мог проявить по отношению к ней, хрупкому и беззащитному созданию, такую нечеловеческую жестокость? И зачем?

То, что произошло с Женевьевой, казалось Бенедикту настолько непостижимым и диким, что он не мог в это до конца поверить. Неизвестный злодей причинил не только физическую боль, но и сильно напугал и расстроил ее. Восторженный блеск в глазах Женевьевы угас. Теперь она, жизнерадостная и жадная до развлечений, была ко всему безучастна.

Только одно Бенедикт знал точно: он не покинет дом Женевьевы, пока она не скажет, кто так жестоко с ней поступил. Он просто обязан выяснить имя негодяя и отомстить за то, что он с ней сделал.

Проснувшись, Женевьева поняла, что не одна. В спальне кто-то был. Даже не в спальне, а в кровати рядом с ней.

Сердце сжалось от ужаса, страх парализовал ее. Вне всякого сомнения, это Джошуа. Муж, которого она так боялась, презирала и ненавидела. Кошмар вернулся. Она не могла этого вынести. Ей захотелось бежать куда глаза глядят. Она вскрикнула и хотела уже вскочить с постели, как вдруг услышала голос совсем другого мужчины:

— Успокойтесь. Все хорошо, Женевьева. — Ее нежно погладили по щеке. — Никто не сделает вам ничего плохого, пока я здесь.

Господи, это же Бенедикт!

Слава богу! Джошуа давно умер. Кошмар долгих шести лет кончился. Как она могла забыть? А Бенедикт…

Бенедикт не должен находиться в ее спальне. Это неприлично. Попросту недопустимо!

Женевьева открыла глаза. В комнате царил полумрак, горела только одна свеча. Он склонился над ней, смотрел с такой нежностью и беспокойством, что у нее мучительно сжалось сердце. Еще ни один мужчина никогда не смотрел на нее так.

— Я ждал вашего пробуждения, — улыбнувшись, проговорил он.

— Но как я оказалась здесь? Ведь я помню, что сидела в кресле в гостиной, — удивленно глядя на него, спросила Женевьева.

— Я перенес вас сюда.

Странно, она совершенно не помнила, как он перенес ее в спальню и положил на кровать. Женевьева взглянула на Бенедикта. Он был без пиджака, узел галстука ослаблен. Она надеялась, что он хотя бы не стал раздевать ее. Интересно, как долго она спала? И какое сейчас вообще время суток?

— А который час?

— Около двух.

— Ночи? — Глаза ее расширились от испуга. — Но вы не должны… Вы не можете быть в моей спальне в два часа ночи. Что подумают люди?

— Меня совсем не интересует, что они подумают. Мне гораздо важнее было оставаться рядом с вами, пока вам не станет лучше. Поймите, я не мог уйти.

Но это недопустимо! Он должен немедленно покинуть ее дом. Ведь если кто-то узнает, что Бенедикт Лукас находился ночью в ее спальне, разгорится колоссальный скандал. А вдруг об этом узнает Уильям? Нет, об этом лучше не думать. Одна мысль об Уильяме Форстере повергала ее в ужас. Как Бенедикт посмел совершить столь дерзкий поступок? Если его не волнует общественное мнение, то это совсем не значит, что оно не должно волновать ее. Он о ней совсем не подумал!

Но с другой стороны, он так трогательно о ней заботится. Его беспокойство искреннее. Разве какой-нибудь другой мужчина мог бы так переживать из-за состояния почти чужой женщины. Кто она ему? Не жена, не возлюбленная. Да к тому же он смог бы защитить ее от гнева Уильяма, если бы тот вдруг ворвался в дом. Рядом с ним она всегда чувствовала себя в безопасности.

После смерти мужа Женевьева думала, что теперь ей нечего опасаться. Она станет свободной и независимой. Как же она ошибалась! Теперь приходится терпеть жестокость пасынка. Но она должна справиться с этим сама, без посторонней помощи. Она не имеет права ни на кого перекладывать свои проблемы. В том числе и на Бенедикта. Пора привыкнуть к тому, что она свободна и независима, не стоит полагаться на кого-либо и ждать помощи от других людей.

Женевьева достаточно натянуто улыбнулась Бенедикту:

— Но теперь я проснулась, и вы увидели, что мне уже гораздо лучше. Думаю, вам пора возвращаться домой.

— Неужели? — Бенедикт надменно поднял бровь.

— Да, я действительно считаю, что вам лучше уйти. — С этими словами Женевьева откинула покрывало, собираясь встать с постели. Слава богу, она одета, Бенедикт не стал снимать с нее платье. Но ей не удалось даже сесть на кровати, потому что рукой, продетой в перевязь, невозможно было даже шевельнуть.

— О господи! — воскликнула Женевьева, пытаясь сесть, опираясь на здоровую руку.

— Давайте я вам помогу, — предложил Бенедикт, поднялся с кровати, взял Женевьеву за здоровую руку, помог сесть, а потом встать на ноги.

— Доктор сказал, что в течение нескольких дней вам нельзя двигать больной рукой. Поэтому вам должен кто-то помогать.

— Надеюсь, хотя бы ночным горшком я смогу пользоваться самостоятельно, — раздраженно проговорила Женевьева.

— Не волнуйтесь, конечно, сможете, — рассмеялся Бенедикт. Он был рад, что к ней вернулось присутствие духа и чувство юмора. — Но надеюсь, вы позволите мне помогать вам?

— Конечно нет! — возмутилась она. — И как вам такое могло прийти в голову?

— Вы не сможете обходиться без посторонней помощи, пока рука не заживет, — спокойно возразил Бенедикт. — Об этом нечего и думать.

— Ничего, как-нибудь справлюсь. Но спасибо, что предложили мне помощь.

— Ну как хотите, — легко согласился Бенедикт.

— И перестаньте так хитро улыбаться, Бенедикт. Если думаете, что я без вас не справлюсь, то ошибаетесь. — С этими словами она отправилась в другую комнату и плотно прикрыла за собой дверь, чтобы переодеться и привести себя в порядок.

Насмешливая улыбка сошла с лица Бенедикта, как только дверь за Женевьевой закрылась. Ему не давала покоя мысль, почему она так испугалась, когда, проснувшись, поняла, что не одна в спальне.

Кого она боится? Неужели его? И если это так, то почему?

Может быть, из-за того, что произошло между ними? Вряд ли. Ведь Женевьева все время повторяла, что это был лучший вечер в ее жизни.

А если не его, то кого? Скорее всего, того, кто повредил ей руку. Кто этот неизвестный негодяй? Бывший возлюбленный? Может быть, он приревновал Женевьеву к нему? Что ж, вполне возможно. Во всяком случае, это объясняет ее упорное нежелание говорить о том, что случилось.

Но даже если это сделал бывший возлюбленный в порыве ревности, это не оправдывает его гнусный поступок. Бенедикт не понимал, как можно ударить женщину, и уж тем более нанести такую серьезную травму. Она не могла противостоять жестокости и грубой силе.

Бенедикт понял, что не остановится, пока не узнает правду. От нее самой. А если она категорически откажется говорить на эту тему, то у кого-нибудь другого.

Глава 7

Когда спустя несколько минут Женевьева вернулась в спальню, уверенности, что справится без посторонней помощи, у нее почти не осталось. Очень сложно умыться и одеться самостоятельно, пользуясь только одной рукой. Да к тому же она сомневалась, что платье надето как следует, все крючки сзади застегнуты правильно.

— А теперь назовите имя человека, который повредил вам руку, — попросил Бенедикт. Он решил приступить к этому разговору сразу, не давая ей времени придумать какую-нибудь отговорку. — Мне необходимо это знать.

Женевьева замерла возле двери. В замешательство ее привел даже не вопрос Бенедикта, а его поза. Он вальяжно разлегся на ее кровати, подложив себе под голову подушку. Черные волосы были растрепаны. Рубашка наполовину расстегнута. Она увидела черные волосы на его груди.

Бенедикт выглядел так соблазнительно, что Женевьева вдруг почувствовала непреодолимое желание. Она попыталась побороть в себе это чувство, но тщетно. Кажется, это совсем от нее не зависело.

— Вы выглядите таким же уставшим, как и я. — Женевьева пыталась перевести разговор на другую тему, чтобы только уйти от ответа на вопрос. — Неудивительно. Ведь уже глубокая ночь.

— Глубокая ночь? — насмешливо улыбнувшись, переспросил Бенедикт. — Сейчас всего лишь два часа ночи.

— Да, должно быть, вы и ваши друзья в это время только начинаете свои мужские забавы.

— Вы совершенно правы, — без тени смущения согласился Бенедикт. Женевьева заметила, что он лежит на кровати в начищенных до блеска ботинках. — Вы так и не ответили на мой вопрос, Женевьева. Как имя того негодяя, который повредил вам руку? Я должен, я просто обязан это знать.

— Почему вы выглядите таким уставшим и изможденным? Что вас так измучило? — Она опять проигнорировала его вопрос. — Вы узнали какие-то новые факты по поводу убийства родителей? Что с вами, Бенедикт?

Он резко сел на кровати и топнул от нетерпения ногой. Женевьева посмотрела на него с удивлением.

А он выглядел в эту минуту особенно соблазнительно.

Бенедикт всегда выглядел соблазнительно, безукоризненно одетым появляясь на балах. Мог вскружить голову любой женщине. Но теперь, без пиджака, в расстегнутой рубашке и с растрепанными волосами, был просто сногсшибателен. От этого зрелища у Женевьевы перехватило дыхание. Да, он не переставал ее удивлять с тех пор, как предложил довезти до дому в своей карете. Каждый раз она открывала в нем какую-то новую черту.

— Простите. Я не хотела лезть в вашу личную жизнь. Понимаю, вы не желаете обсуждать такие вещи с женщиной, которую едва знаете, — сказала она.

— Успокойтесь, Женевьева. — Голос Бенедикта звучал ласково, но глаза мерцали словно угли. — Я не хочу обсуждать с вами убийство родителей не потому, что плохо вас знаю. Напротив, я очень хорошо успел изучить вас за эти дни. Узнал многие стороны вашего характера. Хотите, скажу откровенно, почему не стану обсуждать с вами эту тему?

Женевьева не могла отвести взгляд от его угольно-черных глаз. Говоря, что хорошо успел изучить ее за эти дни, он, скорее всего, намекал на их любовное приключение. Когда эта мысль пришла ей в голову, она покраснела от смущения.

— Да, конечно, — сказала она.

— Хорошо, слушайте. Я не хочу обсуждать это с вами, потому что мне нечего вам рассказать. По той же причине я не говорю об этом со своими друзьями. За эти годы мне не удалось найти ни одной улики, ни одного доказательства и пролить свет на это дело. Мой крестный помогает мне в расследовании. Но и ему не удалось выяснить, кто и за что их убил. Он не смог найти ни подозреваемых, ни какой-нибудь зацепки.

— Мне очень жаль, — сочувственно глядя на него, проговорила Женевьева.

— Да, мне тоже жаль.

— А вы говорили об этом со слугами? Обычно они знают больше, чем может показаться.

— Женевьева, как бы искусно вы ни пытались отвлечь меня от вопроса, у вас ничего не выйдет. Я не из тех людей, которые отступают от намеченных целей, и привык доводить дело до конца. Я должен знать, как зовут того человека, который повредил вам руку. Не скажете сами, узнаю из других источников.

Да, этот точно узнает. Можно и не сомневаться. Он умеет добиваться своего. Во-первых, он очень ответственный человек с сильной волей. Во-вторых, умеет добывать информацию из разных источников. Но Женевьеве очень не хотелось рассказывать ему о визите Уильяма. Она не желала, чтобы Бенедикт вообще сталкивался с ним. Она не боялась, что Бенедикт проиграет в схватке с Форстером, будь то словесная перепалка, драка или дуэль. Он мог разбить любые доводы собеседника с помощью своего остроумия и едкого сарказма, отлично владел мечом и огнестрельным оружием, и, скорее всего, ему нет равных в рукопашном бою. Но Уильям дьявольски хитер и всегда играет нечестно. Он может нанести удар исподтишка.

— Может быть, вы знакомы с Суффолком… ближе, чем говорили мне?

Женевьева с удивлением воззрилась на него:

— Вы говорите о графе Фредерике Сент-Джеймсе Суффолке?

— Именно о нем. Но, судя по вашей реакции, наверное, я ошибся, и это не он. — По лицу Женевьевы он понял, насколько глупым было его предположение. — И я был бы вам очень признателен, если бы вы назвали имя негодяя. Этим вы облегчите жизнь и себе, и мне.

— Я не могу. Прошу меня простить.

Бенедикт, прищурившись, взглянул на нее. Рыжие волосы были распущены, у нее не было сил даже сделать прическу. Несмотря на четырехчасовой сон, Женевьева выглядела такой же усталой и изможденной, как до прихода врача. Лицо было мертвенно-бледным. Казалось, она держится из последних сил.

Пока она спала, он лежал в кровати рядом и не отрываясь смотрел на нее. Во сне Женевьева выглядела совсем по-другому, не такой, какая была на прогулке. Без своей обычной веселости и задора.

— Признайтесь мне, Женевьева, вы все еще любите этого человека? — проницательно глядя на нее, спросил Бенедикт.

— Какого человека? — удивилась Женевьева. — Я вас не понимаю.

Бенедикт поморщился. Он видел, насколько неприятен ей этот разговор. Да и ему он претил. Но не продолжать он не мог. Он должен выяснить имя негодяя любой ценой. Ведь подобная ситуация может повториться. А Бенедикт знал, что, кроме него, защитить Женевьеву некому.

— Я думаю, эту травму нанес ваш бывший любовник, приревновав к нынешнему возлюбленному. То есть ко мне. Я сделал такие выводы из-за вашего упорного нежелания быть со мной откровенной. Вы все еще любите этого человека и потому всячески его выгораживаете. Не стоит этого делать, Женевьева.

Значит, Бенедикт считает себя ее возлюбленным? Но является ли он таковым? Наверное, да. Во всяком случае, он думает именно так.

Женевьева тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Ей сейчас нужно думать о том, как уйти от настойчивых расспросов Бенедикта.

— Подумайте сами, как я могу любить человека, который причинил мне боль и страдания?

Бенедикт нахмурился. Чувствовалось, что ему тяжело продолжать этот разговор.

— Не знаю. Но некоторые женщины, я слышал, продолжают любить тех, кто бьет и оскорбляет их. Сам я никогда не был влюблен и ничего в этом не смыслю. Возможно, некоторым женщинам нравится испытывать страдания и боль для остроты ощущений. Женщины — существа загадочные.

Бенедикт развел руками, как бы показывая, что он не берется судить женские поступки.

Интересно, он в нее влюбился или нет? С одной стороны, искренне за нее беспокоится и назвал себя ее возлюбленным. Но с другой… Возможно, он испытывает к ней лишь физическое влечение.

Если она ничего не значит для него, это даже к лучшему. Все равно, в отличие от своих подруг Софии и Пандоры, Женевьева не собиралась выходить замуж во второй раз.

— К тому же я слышал, что от любви до ненависти один шаг, — вдруг рассердившись на нее, проговорил Бенедикт. — Скорее всего, вы не можете разобраться в своих чувствах и не понимаете, любите вы этого человека или ненавидите. Я уже не раз отмечал, сколь вы непредсказуемы в своих поступках и мало разбираетесь в мужчинах.

Он насмешливо поднял брови.

Женевьева потеряла дар речи, когда до нее наконец дошел смысл его слов. Иначе говоря, он решил, что травму ей нанес бывший возлюбленный, приревновав к Бенедикту. А она простила нечеловеческую жестокость и продолжает любить. Смешно! Женевьева не представляла, как она могла бы продолжать любить человека, причиняющего ей боль. Ведь к Джошуа она не испытывала ничего, кроме ненависти и отвращения. Зря Бенедикт ее считает настолько глупой и наивной.

Хотя подобное объяснение, пусть и нелепое, даже к лучшему. Теперь, по крайней мере, он перестанет изводить ее вопросами о том, кто виновник. Пусть лучше думает, что это бывший возлюбленный. Ему совсем не нужно знать, что в действительности это сделал жестокий и беспощадный Уильям Форстер. Когда Женевьева подумала о нем, сердце мучительно сжалось от страха и отвращения. Если Уильям узнает, что она ослушалась его, то не остановится ни перед чем и опять причинит ей боль.

— Кто из вас решил разорвать отношения? Вы или он? — не отрываясь глядя на Женевьеву, допытывался Бенедикт.

Женевьева отвела глаза, чтобы не смотреть на него. Боялась, что по ее взгляду он уличит ее во лжи. К сожалению, она не очень искусная актриса.

— Это была моя инициатива, — сказала Женевьева.

— Ну должны же вы были сделать хоть один разумный шаг в отношениях с этим человеком, — с нескрываемым презрением отозвался Бенедикт.

Его презрительный тон очень обидел Женевьеву, глаза ее наполнились слезами.

— Но это не привело ни к чему хорошему, — сказала она.

Его лицо искривила презрительная гримаса.

— Возможно, это произошло потому, что, разорвав с ним отношения, вы не смогли вычеркнуть его из своей жизни. Наверняка вы продолжаете его любить. Несмотря на то, что он поступил с вами как настоящий негодяй.

— Я прошу вас… Поговорим о чем-нибудь другом.

— Хорошо, если вам неприятен этот разговор, прекратим его.

— Да, этот разговор мне действительно очень неприятен.

— Ладно, не будем об этом говорить, — смягчился Бенедикт. — Кстати, я хотел бы с вами кое-что обсудить. Я приходил к вам вчера и сегодня утром, чтобы предложить пойти со мной в Карлтон-Хаус. — С этими словами он снял со спинки стула пиджак. — Но если в силу некоторых обстоятельств вы откажетесь от моего приглашения, я не обижусь. Это ваше право.

Бенедикт вызывающе посмотрел на нее.

— Вы хотите, чтобы я пошла с вами в Карлтон-Хаус?! — воскликнула Женевьева. Глаза ее заблестели от восторга, настроение мгновенно изменилось.

— Да, принц-регент пригласил меня на ужин, — принялся рассказывать он. — Но я должен быть с дамой. Правда, хочу кое о чем вас предупредить. Обеды у принца носят несколько вольный характер. Там не всегда соблюдают приличия, принятые в высшем обществе.

Женевьева не знала, стоит ли принимать предложение Бенедикта. Почему он решил пригласить ее на обед, если совершенно уверен в том, что она любит другого мужчину?

Но ей очень хотелось посетить Карлтон-Хаус. Целых шесть лет она практически не выезжала из деревни, а потом, как и все вдовы, соблюдала траур. В этом году ей удалось насладиться сезоном. Но она и мечтать не могла о том, чтобы посетить Карлтон-Хаус и пообедать с принцем-регентом. Судьба предоставляет такой шанс!

Откровенно говоря, репутация принца была неблестящей, особенно в последнее время. Во-первых, он вел себя легкомысленно и слыл настоящим повесой. Во-вторых, в те годы, когда Англия терпела трудности из-за войны с Наполеоном, принц ни в чем себе не отказывал и устраивал пышные балы.

Женевьева слышала о том, что на его вечеринках часто нарушаются приличия. О нем ходили скандальные слухи. Однако ее это нисколько не смущало. Да, посещение подобного обеда может бросить тень на ее репутацию. Зато она сможет посетить Карлтон-Хаус и как следует повеселиться.

— Ваше предложение все еще в силе?

Бенедикт кивнул:

— Да. Если, конечно, вас не шокирует несколько вольная атмосфера, царящая там, и ваша травма позволит принять участие в этом мероприятии.

— Вольная атмосфера меня не шокирует, рука болит уже значительно меньше, я с удовольствием поеду с вами в Карлтон-Хаус. Спасибо за приглашение.

Больная рука не помешает! Такой шанс выпадает раз в жизни, и она не упустит его.

Бенедикт о чем-то задумался и машинально стал поправлять манжеты рубашки. Взгляд его сделался загадочным и странным.

— А вдруг ваш бывший возлюбленный узнает, что вы обедали со мной? Да еще в обществе принца.

Женевьева внимательно посмотрела на него, уловив в его глазах скрытую насмешку. Вот оно что! Он не случайно заговорил об обеде. Хотел оценить ее чувства к бывшему любовнику.

— Вы не случайно заговорили со мной об этом. Так нечестно. Вы знаете мою слабость к развлечениям и балам и понимаете, что я с радостью соглашусь посетить с вами Карлтон-Хаус. Вы сделали это, чтобы проверить мои чувства к бывшему возлюбленному, не так ли?

— Вы очень умны и проницательны, Женевьева, — с восхищением проговорил Бенедикт. — Надеюсь, вы с таким восторгом приняли мое предложение не только из-за возможности посетить Карлтон-Хаус. Или я ошибаюсь, и мое общество ничего для вас не значит?

— Вы опять дразните меня, Бенедикт. Сколько можно?

— Вы действительно не только красивы, но и умны. Я восхищаюсь вами. Кроме того, как вы, наверное, догадались, существует множество способов ответить на мой вопрос.

— Вы опять… — тряхнув головой, протянула Женевьева.

— Не беспокойтесь. Я не стану спрашивать вас имя этого человека. — Бенедикт подошел к ней и шутливо щелкнул по носику. — Не хотите говорить, не надо. Смею вас уверить, мне не составит труда добыть сведения окольными путями.

Да, он хитер и умеет добывать сведения. К тому же очень проницателен. Иначе как бы ему удалось изучить ее характер за какие-то несколько дней. Женевьева ненадолго задумалась. Если она примет предложение Бенедикта, Уильям Форстер узнает о том, что она обедала с Люцифером уже на другой же день. Но из-за этого она не собиралась отказываться от предложения. С какой стати?

— А вы коварный человек, Бенедикт Лукас, — восхищенно глядя на него, заметила Женевьева.

— Не вы первая мне это говорите, — усмехнулся Бенедикт.

Женевьева в этом нисколько не сомневалась. Наверняка этот коварный соблазнитель разбил множество женских сердец. Но его коварство нисколько не отталкивало ее. Наоборот, делало в ее глазах еще более привлекательным.

Бенедикт очень противоречивая личность. В нем словно жили два человека. Холодный и коварный Люцифер, который держит со всеми дистанцию и с презрением относится к развлечениям простых смертных, и обаятельный нежный Бенедикт Лукас. Люцифер — коварный соблазнитель, опасный для наивных, неискушенных женщин. Впрочем, Бенедикт Лукас не менее опасен. Просто они использовали разные способы очаровывать женщину.

Женевьеве нравились обе стороны характера Бенедикта. Даже противоречивость — эта двойственность была в нем притягательна. И не только для нее, но и для других женщин.

Она очень боялась, что Форстер узнает о том, что она продолжает встречаться с Бенедиктом, и наверняка жестоко накажет. Но даже страх перед Уильямом не мог заставить ее отказаться от ужина с Бенедиктом. Или Люцифером… Она не знала, в каком обличье он предстанет перед ней во время обеда в Карлтон-Хаус.

— Как мне лучше одеться к обеду с принцем?

— Больше всего ему понравилось бы, если бы вы пришли вообще без одежды. Что касается меня… Наденьте свое лучшее платье.

— Вы не представляете, с каким нетерпением я жду обеда! — Глаза ее блестели от восторга.

Даже если бы Женевьева этого не сказала, Бенедикт и так бы понял, как она этого ждет. Достаточно было взглянуть на ее блестящие от восторга глаза и лихорадочный румянец, проступивший на бледных щеках.

Приглашая ее на обед, он преследовал двойную цель. С одной стороны, провести вечер с удивительной женщиной, которая с каждым днем ему нравилась все больше и больше. С другой — дать понять негодяю, обидевшему Женевьеву, что, в случае чего, за нее есть кому заступиться.

…Бенедикт понимал, что Женевьеве трудно с больной рукой справиться со столовыми приборами, и потому решил помочь. Как только они сели за стол, он тут же приступил к делу. Поддев на вилку кусок лосося, протянул ее к самому рту Женевьевы. Но, кажется, она нисколько не оценила его стараний.

— Перестаньте! Не нужно обходиться со мной как с маленьким ребенком! — возмутилась она, скрывая смущение. — Не стоит меня кормить. Я спокойно справлюсь сама. Что о нас подумают окружающие? Неужели вы не понимаете, что это выглядит двусмысленно.

Она была права. Все сидящие за столом, в том числе и принц, уже обратили на них внимание. Но Бенедикта это нисколько не смущало, он продолжал ухаживать за ней.

В столовой принца стояло полдюжины больших столов. На обед собралось около ста человек. Гости громко переговаривались между собой, в зале стоял невообразимый шум. Слова Бенедикта подтвердились: на обеде у принца мало кто соблюдал приличия. Несколько влюбленных пар практически открыто ласкали друг друга. И это были не невинные поцелуи и объятия, а любовные игры, которыми обычно занимаются в спальнях, а не на званых обедах.

Принц бросал на них странные взгляды. Бенедикт понимал, что происходит, неплохо зная принца. Хотя за последние несколько лет тот постарел, располнел и подурнел, однако все еще был не лишен обаяния и мог нравиться дамам. Он оставался таким же любвеобильным, как и в юности, и не упускал возможности соблазнить хорошенькую женщину.

Бенедикт заметил, что красота Женевьевы привлекла принца с первого взгляда. Неудивительно. В этот вечер она была чудо как хороша. Бледно-лимонное платье очень шло ей.

— Ну и пусть смотрят. Какое нам до них дело? — Бенедикт продолжал заботливо кормить Женевьеву.

Обед в Карлтон-Хаус поразил и даже испугал ее. Публика была крайне неоднородной. Некоторые гости вели себя достаточно странно, а иные и вовсе откровенно вызывающе.

Карлтон-Хаус оказался не таким большим, как представлялось Женевьеве. Но комнаты, включая зал, в котором они обедали, были очень дорого обставлены. На взгляд Женевьевы, обстановка была чрезмерно пышной. Но она отметила, что у принца хороший вкус, и потому все смотрелось очень изысканно. Стены столовой были увешаны картинами. Судя по всему, принц разбирался в живописи. Столы были в форме пирожных, что придавало залу какой-то сказочный колорит. Столовую ярко освещала огромная люстра. Кроме того, на каждом столе стояло по нескольку свечей. Посуда и хрустальные бокалы ослепительно сверкали в этом ярком свете. Да, принц действительно ни в чем себе не отказывал.

Обстановка и богатое убранство комнат привели ее в восторг. Тем не менее поведение гостей смущало и даже пугало. Среди приглашенных были представители высшего света и люди из более низкого сословия. Некоторые мужчины не умели вести себя прилично в присутствии дам. Впрочем, многие дамы тоже забыли о приличиях. Некоторые пришли в очень открытых или почти прозрачных платьях, порой их груди были выставлены на всеобщее обозрение. Женевьеву такое поведение возмущало и даже шокировало. Эти женщины не имели права называться леди. Среди гостей Женевьева узнала нескольких дам из высшего общества, которых она встречала на балах и в гостиных. Они находились не в обществе своих мужей, а с незнакомыми ей джентльменами. Женевьева подозревала, что это их любовники.

Но вместе с тем она еще никогда не видела стольких представителей высшего общества, собранных в одном месте. Правда, их манеры сейчас разительно отличались от тех, которые она привыкла видеть. На других светских мероприятиях они вели себя гораздо более сдержанно и уж точно не позволили бы себе столь откровенно пускаться в любовные игры у всех на виду.

Что же касается самого принца… Судя по всему, приличия тоже мало волновали его. Когда Бенедикт представил ему Женевьеву, принц, как и подобает воспитанному человеку, поцеловал ей руку, но продлил поцелуй гораздо дольше, чем того требовала обычная вежливость. В его глазах промелькнуло неприкрытое вожделение. Чувствовалось, что Женевьева взволновала его как женщина, но настоящий джентльмен никогда бы не проявил таких откровенных чувств к даме, которую видит впервые в жизни. Это был тучный, краснолицый мужчина, уже в возрасте, но все еще довольно привлекательный. Принц не утратил обаяния и прекрасного чувства юмора.

— Кстати, принц сам посоветовал мне заботиться о вас и всячески опекать, — сказал Бенедикт. В его голосе промелькнуло скрытое неудовольствие.

Конечно, принц заметил повязку на руке у Женевьевы и решил показать, что он человек добрый, отзывчивый и сострадательный.

— Даже если и так, он не имел в виду, чтобы вы меня кормили с ложечки, как маленького ребенка.

— А хоть бы и так! Этим его не удивишь. По сравнению с тем, что происходит на его обедах, это всего лишь невинная детская шалость. — Бенедикт выразительно посмотрел на приглашенных. — Сами посмотрите, что происходит вокруг.

Многие гости успели изрядно опьянеть. Один джентльмен, нисколько не стесняясь, расстегнул брюки, чтобы показать своей собеседнице боевую рану. Другой поглаживал под столом бедра своей возлюбленной, а она как ни в чем не бывало продолжала болтать, словно не замечая этого.

По собственному опыту Бенедикт знал, что очень скоро гости станут вести себя еще более разнузданно. Ему неоднократно приходилось бывать на обедах у принца, и он уже жалел, что взял с собой Женевьеву. Несмотря на свое озорство и смелые высказывания, она наивна как ребенок. Судя по растерянному взгляду, происходящее шокировало ее. Должно быть, раньше она никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

— Простите, что пригласил вас на этот обед. Я не должен был так делать, — нахмурился Бенедикт. Несмотря на протесты, он продолжал кормить ее, а заодно старался закрыть от нее наиболее непристойные сцены. Парочка рядом с ними занималась… Женевьеве лучше не знать, чем именно они занимались. — Ну все, думаю, нам пора уходить.

— Почему вас так шокирует поведение гостей? — со смехом спросила Женевьева.

— Не смотрите на меня с таким озорством, прошу вас, — прищурился Бенедикт. — Не искушайте меня. Иначе я тоже спущусь под стол, и вы об этом пожалеете.

— А почему вы думаете, что я об этом пожалею?

— Мне кажется, это общество… не подходит вам.

Она посмотрела на него невинным взглядом:

— Но ведь обед еще в самом разгаре. В конечном счете это невежливо. Если мы уйдем, принц может очень обидеться.

Бенедикт помрачнел:

— Вы правы. Мы должны хотя бы предупредить его о том, что собираемся уйти.

Он огляделся в поисках принца и заметил, что тот тоже времени даром не теряет и достаточно откровенно обнимается с какой-то дамой.

Раньше Бенедикт не замечал, что вечеринки принца настолько непристойны. Наверное, потому, что рядом с ним не было такой спутницы. Хотя и тогда подобные мероприятия ему не импонировали. Он сегодня не пошел бы на этот обед, но Эрик Каргил настоятельно просил появиться здесь, чтобы поговорить с одним джентльменом. Бенедикт не мог ему отказать, при этом хотел провести вечер с Женевьевой. И теперь ужасно об этом жалел. Боялся хотя бы на минуту упустить ее из виду. Ведь из-за своей неискушенности она могла попасть в какую-нибудь неприятность.

Бенедикт в задумчивости посмотрел на нее, не зная, как поступить. Ему во что бы то ни стало нужно было покинуть ее и поговорить с джентльменом, о встрече с которым попросил его Эрик Каргил. Но за время его отсутствия с ней может произойти все что угодно. Кое-кто из джентльменов уже давно с вожделением поглядывал на Женевьеву. Она была для них тем лакомым кусочком, который очень хочется отведать. Бенедикт не мог допустить этого. Уж если кому-то и суждено отведать его, то только ему. Как поступить?

Весь вечер Бенедикт испытывал сильное возбуждение. Присутствие Женевьевы очень волновало его. Ей так шло светло-лимонное платье. В нем она казалась бледнее, чем обычно, и еще утонченнее, с белой кожей, как жемчуг в ожерелье. Небесно-голубые глаза сияли от восторга. Улыбка практически не сходила с губ. Когда Бенедикт кормил ее, он понял, какие необыкновенно красивые у нее губы.

И тут вдруг он представил, как эти губы прикасаются к его возбужденной плоти, как плоть наливается кровью под тонкой тканью брюк. Откуда такие неприличные мысли? Возможно, так подействовала атмосфера разврата, царящая в этом зале, и непристойные выходки гостей.

— Что с вами, Бенедикт? Вы чем-то расстроены? — Женевьева нежно погладила его по бедру. Этот жест вызвал у него еще более острое желание, он не выдержал и застонал. — Может быть, я смогу облегчить вашу участь?

Если бы этот вопрос задала другая женщина, Бенедикт бы решил, что она флиртует с ним. Но, зная Женевьеву, он не усомнился в ее искреннем беспокойстве за него.

— Может, нам лучше выйти на террасу и подышать свежим воздухом, пока не принесут другие блюда? Думаю, никто не будет против. — Бенедикт бросил на стол салфетку и резко встал со стула.

Женевьева взглянула на вздувшийся бугор в его брюках.

— Вы уверены, что вам нужен именно свежий воздух, а не что-то другое?

Бенедикт подумал, что, возможно, предыдущая реплика Женевьевы не такая уж и невинная, как могло показаться на первый взгляд. Он с такой силой стиснул зубы, что чуть их не раскрошил.

— Я думаю, если мы выйдем на свежий воздух, дурнота пройдет. Если же это не поможет мне…

— Тогда что? — Женевьева аккуратно сложила салфетку, положила ее на стол и медленно встала.

— Тогда все будет зависеть только от вас, моя дорогая Женевьева.

Бенедикт осторожно взял молодую женщину за локоть, чтобы не потревожить больную руку, и вышел вместе с ней из комнаты. Дверь на террасу была открыта из-за духоты — в зале было слишком много людей. Бенедикт с трудом дышал, но не из-за скопления народа, а из-за нестерпимого желания. Он мечтал лишь о том, чтобы заняться любовью с этой удивительной женщиной.

Глава 8

Когда они вышли на террасу, Женевьевой овладели смешанные чувства. С одной стороны, она беспокоилась, находясь наедине с Бенедиктом, с другой — ее забавляло, что он старается скрыть свое столь очевидное сексуальное возбуждение. Наверное, причиной тому поведение некоторых парочек за столом. Неужели он действительно думает, что на воздухе вожделение пройдет? Хотя… Его последняя фраза была довольно двусмысленной. Но возможно, он имел в виду что-то другое?

— Надеюсь, вы смеетесь не надо мной, мадам? — досадовал Бенедикт.

Это еще больше развеселило Женевьеву, она не выдержала и расхохоталась:

— Простите. — Она пыталась сдержать смех. Взглянула на Бенедикта. Яркий свет, лившийся из открытых дверей, освещал террасу, и она без труда рассмотрела его лицо, надменное и даже суровое. И опять безудержно рассмеялась.

— Я не верю вашим извинениям, — проворчал Бенедикт.

— Но мне действительно очень стыдно за мое поведение. Я не собиралась над вами смеяться. Правда, — с трудом сдерживая смех, проговорила Женевьева. — Кстати, вы заметили, как распущенно вели себя некоторые парочки за столом? Никогда бы не подумала, что на приеме подобного уровня возможны такие вольности.

— А, вы намекаете, что и я… Если думаете, что я тоже…

— Нет-нет, я совсем не это имела в виду. — Погладив Бенедикта по руке, она смущенно посмотрела на него. — Это правда, Бенедикт. Вы не такой, как все эти гости.

— Женевьева, — задыхаясь, проговорил он.

— Что, Бенедикт? Что вы хотели сказать? Вам опять нехорошо? — Она с беспокойством заглянула ему в лицо.

На шее у него пульсировала жилка.

— Вы считаете, я не такой, как гости принца? Так знайте, вы ошибаетесь.

— Ошибаюсь? — Женевьева невинно посмотрела на него. — Но почему?

— Знаете ли вы, чего я сейчас хочу больше всего на свете? Завести вас в какой-нибудь укромный уголок, где нам никто не помешает, и заняться любовью. И так, чтобы на этот раз мы вместе получили удовольствие.

От такой шокирующей откровенности у Женевьевы перехватило дыхание. Это просто неслыханно!

— Вы не посмеете этого сделать. — Она нервно облизнула губы.

— Вы думаете, я не посмею этого сделать? О, как вы меня плохо знаете!

— Неужели вы считаете, что это возможно? Неужели думаете, мы с вами можем уподобиться гостям принца?

Он убрал руку от лица, но Женевьева все равно не могла увидеть выражение его глаз за опущенными веками.

— Больше всего на свете я хочу оказаться с вами в комнате, где есть широкая кровать. Без кровати мне будет трудно выполнить свою работу. — Бенедикт задыхался от страсти.

— Выполнить свою работу? — с трудом сдерживая смех, переспросила Женевьева. — Значит, так вы это называете?

Нет, причиной ее смеха были не слова Бенедикта. Ей хотелось смеяться от счастья. Ей, наивной и неуверенной в себе Женевьеве Форстер, удалось соблазнить холодного и неприступного Люцифера. Пробиться сквозь его эмоциональную защиту, и теперь он весь в ее власти. Она не могла поверить, что ей это удалось. Эта мысль опьяняла ее. Хотелось нарушить все запреты вместе с этим красивым и обаятельным мужчиной. Мужчиной ее мечты. Еще никогда она не пускалась в такое рискованное любовное приключение.

— Знаете ли вы, что сейчас я представляю? Вряд ли. И боюсь, после того, как признаюсь, ваше отношение ко мне изменится. И не в лучшую сторону. Может, вы даже возненавидите меня. Ну уж точно станете презирать. У меня перед глазами проходят различные картинки нашей с вами бурной ночи любви. Разные способы… — Бенедикт замолчал.

— Разные способы? — растерянно переспросила Женевьева. По правде говоря, она не была искушена во всем, что касалось любви, и ничего не знала о разнообразии способов получения наслаждения. — А разве бывают разные способы? — Она тоже замолчала, смутившись. — Это все звучит… так заманчиво, так интригующе.

Глаза Бенедикта вспыхнули.

— Осторожнее! Вы играете с огнем, Женевьева, — сдавленным от страсти голосом предупредил он.

Да, она и сама понимала, что играет с огнем, и это совершенно неудивительно. Гораздо удивительнее то, что холодный и отстраненный Люцифер тоже включился в эту игру с огнем. Странное дело, Женевьева, относившаяся ко всем без исключения мужчинам с настороженностью и страхом, полностью ему доверяла, чувствовала себя с ним в безопасности.

— А вы не хотите, чтобы я играла с огнем? — игриво спросила она. — Предлагаете вернуться назад? Считаете, что наше отсутствие слишком затянулось и стало уже неприличным? Боитесь общественного мнения?

— Нет! — воскликнул Бенедикт. Ноздри его раздувались от страсти. — Я ничего не боюсь и не думаю, что принц и его гости заметят, если мы будем отсутствовать еще какое-то время. Смею вас уверить, им сейчас не до нас.

Притянув к себе, он порывисто обнял ее. Но даже в этот миг, в порыве страсти не забыл о ее больной руке, стараясь даже случайно не задеть ее. Его возбуждение нарастало с каждой минутой. Их бедра соприкоснулись, когда губы слились в поцелуе.

Ее податливые нежные губы пахли медом и вином. Он никак не мог оторваться от них и покрывал бесчисленными поцелуями. Он совсем уже не мог сдерживаться, им овладела прямо-таки животная страсть. Еще ни одна женщина не возбуждала его так сильно. Плоть налилась кровью и пульсировала от нетерпения. Женевьева гладила густые черные волосы у него на затылке. Это возбудило его настолько, что он не выдержал и громко застонал. Они снова слились в поцелуе. Что это был за поцелуй! Казалось, в нем соединились лед и пламень, муки ада и блаженство рая.

Бенедикт испытывал невероятное наслаждение, потому что наконец-то мог утолить свою жажду. Жажду обладания, которая мучила его уже два дня. В этот вечер Женевьева была необыкновенно хороша. Ослепительно красива. За возможность обладать этой женщиной он готов был отдать все на свете.

Но при этом Бенедикт испытывал поистине адские муки. Ничего не поделаешь, терраса в Карлтон-Хаус не предназначена для любовных утех, он боялся, что не сможет полноценно заняться с Женевьевой любовью.

Но никакие преграды не могли помешать им. Ей удалось сломать его эмоциональную защиту окончательно и бесповоротно. Еще никому и никогда это не удавалось. Бенедикт не мог противостоять своему влечению к этой женщине. Да и не хотел. В эту минуту для него не существовало ничего, кроме нежных губ Женевьевы, которые он покрывал бесчисленными поцелуями, а пышные груди осторожно ласкал кончиками пальцев.

Как только Бенедикт коснулся ее соска, у Женевьевы перехватило дыхание. Он ласкал и легонько сжимал этот напряженный затвердевший от возбуждения бугорок. От ритмичных нежных движений у Женевьевы в низу живота растекалось сладостное тепло.

Ее охватило блаженное и вместе с тем мучительное возбуждение. Голова кружилась, сердце бешено билось. Она знала, что он единственный мужчина на земле, который сможет удовлетворить ее неистовое желание. Принести покой и облегчение. Как в Воксхолл-Гарденз, когда он нежно ласкал ее. Она никогда не сможет забыть то небесное наслаждение, которое он ей подарил.

— Простите, что заставил вас ждать… О! Извините за вторжение. Я не знал, что вы… Ну теперь я… Надеюсь, вы оба меня простите, — раздался на террасе мужской голос с иностранным акцентом.

Женевьева вздрогнула и стремительно отскочила от Бенедикта. Слава богу, мужчина не смог рассмотреть ее лицо, она стояла к нему спиной. Иначе увидел бы, что щеки залила краска смущения. К тому же Бенедикта это внезапное вторжение нисколько не смутило, и он продолжал ласкать ее грудь.

— Простите, что обстоятельства нарушили такое приятное течение нашего вечера, дорогая, — нахмурившись, прошептал он.

Женевьева испытала легкую досаду. Ей было жаль, что ласки, приносящие поистине неземное наслаждение, были так внезапно прерваны.

— Но вечер еще не кончился… — проворковала она. — И мы сможем продолжить.

Бенедикт тяжело вздохнул, с нежностью и сожалением посмотрел на Женевьеву — ему так не хотелось покидать ее, но ничего не поделаешь, нельзя пренебрегать своими обязанностями.

— Я постараюсь освободиться как можно быстрее. А вам лучше пойти в комнату отдыха для леди, пока я буду разговаривать с этим бесцеремонным болваном.

— Только прошу вас, будьте с ним не слишком грубы. Ведь, в сущности, он ни в чем не виноват.

— А я уже всерьез подумывал о том, чтобы задушить этого болвана, появившегося так не вовремя. Что ж, вы мне все объяснили, я понял, что этот вариант не годится, — пошутил Бенедикт, подняв бровь.

— Да, этот вариант действительно не годится. — Женевьева поддержала его шутку. Глаза ее весело заблестели. — Особенно учитывая то, где мы находимся. Принц, конечно, просто относится к нарушению приличий, его ничем не удивишь, но даже он не станет помогать нам заметать следы преступления.

Поняв, что она не сердится, Бенедикт с облегчением вздохнул.

— Я освобожусь через несколько минут. Встретимся в столовой, — сказал он.

— Буду с нетерпением ждать вашего возвращения, — ответила Женевьева.

Она на прощание улыбнулась Бенедикту, а джентльмену, так бесцеремонно ворвавшемуся на террасу, лишь холодно кивнула. И, гордо подняв голову, покинула их.

Прищурившись, Бенедикт взглянул на своего собеседника, лицо которого полностью скрывалось в тени.

— Вы хотели что-то сообщить, не так ли, месье?

— Мне очень жаль, что я прервал вас в такой неподходящий момент. Поверьте, я искренне сожалею.

— Позвольте усомниться в вашей искренности по этому поводу. Но давайте оставим эти расшаркивания, — сухо проговорил Бенедикт. — Перейдем к делу. Что вы хотели мне сообщить?

— Да, понимаю, прекрасно вас понимаю. — Джентльмен двусмысленно улыбнулся. — Вам не терпится поскорее вернуться к той очаровательной леди и…

— Не смейте говорить о леди, которая только что покинула террасу. Ни со мной, ни с кем-нибудь другим, — резко предупредил Бенедикт. Раздражение его росло с каждой минутой. Но, кажется, на собеседника это не произвело впечатления.

— Не говорить об этой леди? — усмехнулся он. — Это очень сложно. Она такая красивая и…

— Это не ваше дело. Черт бы вас побрал! — вспылил Бенедикт, его глаза вспыхнули от гнева. — Надеюсь, я ясно выразился?

— Да, конечно, — усмехнулся Деревокс, так звали собеседника.

— Тогда оставим этот разговор, — с нескрываемым презрением отрезал Бенедикт. Он всегда презирал таких людей, как Деревокс. Люди ему подобные не отличались высокими моральными устоями, ради собственной выгоды могли выдать государственную тайну. Однако по долгу службы Бенедикту нередко приходилось иметь с ними дело. Но он не считал нужным скрывать своего отношения к ним. Хотелось как можно скорее закончить этот разговор. Ведь ему, как верно заметил Деревокс, не терпелось вернуться к той леди.

— Последние несколько часов вы что-то слишком тихий. Все время молчите. И куда подевалось ваше знаменитое остроумие? Что-то случилось? — беспокоилась Женевьева.

Они возвращались домой после приема у принца. Светало. Мимо проезжали редкие в этот ранний час кареты с такими же запоздалыми гуляками. Изредка попадались торговцы с повозками, торопящиеся на рынок. Но в целом улицы в этот час были тихи и пустынны.

Женевьева абсолютно права, Бенедикт был рассеян и задумчив после разговора с Деревоксом.

Тот сообщил очень неутешительные новости: Наполеон не терял надежды вырваться из заточения и начал разрабатывать план побега с острова Святой Елены. Хотя побег с этого изолированного от всего мира острова был практически невозможен, от Наполеона можно было ожидать всего. Он необыкновенно хитер и умен, у него осталось множество единомышленников, готовых помочь. Эти люди пойдут на все, чтобы спасти свергнутого императора. Бенедикт как можно скорее должен был передать полученную информацию Эрику Каргину. Медлить нельзя.

Только теперь он понял, как устал от шпионской деятельности. Устал добывать информацию о Наполеоне, устал от вынужденной секретности. Боже, как он ненавидел в этот вечер свою службу! Но Бенедикт не имел права уйти, особенно в такой момент. Конечно, побег Наполеона практически невозможен. Но, зная его хитрость и изворотливость, Бенедикт до конца не поручился бы, что Англия и ее союзники в полной безопасности. Если императору опять удастся сбежать и сговориться с армией корсиканцев, начнется новая война, которая поставит Англию под удар.

Он взглянул на Женевьеву. Она не понимала, почему его настроение так изменилось, и сама расстроилась. Нужно ее ободрить.

— Не понимаю, как у принца хватает сил на то, чтобы изо дня в день устраивать такие пышные приемы. Я был всего лишь гостем, и то совершенно вымотался, — заговорил Бенедикт, прервав наконец молчание.

— А мне очень понравился обед. Превзошел все мои ожидания, — мечтательно улыбнувшись, проговорила Женевьева. — Такая роскошь повсюду, столько гостей.

Бенедикт улыбнулся ей. Он был искренне рад, что этот вечер хотя бы Женевьеве доставил удовольствие. В ее небесно-голубых глазах светилось искреннее, неподдельное счастье. Как же она не искушена в светских развлечениях!

— Я рад, что вам понравилось. Это искупает скуку, которую я испытывал весь вечер, — сказал Бенедикт.

Женевьева лукаво улыбнулась:

— А мне не показалось, что вы и другие присутствовавшие на обеде джентльмены особенно скучали в этот вечер. Взять хотя бы незабываемое зрелище, когда красавица герцогиня Монтгомери принялась раздеваться и сняла с себя почти всю одежду, объясняя это тем, что ей стало жарко.

— Да, она была прелестна. Ой! Не стоит меня пинать, Женевьева, — потирая ногу, проворчал Бенедикт. — Я всего лишь констатировал очевидный факт. И заметьте, не я первый завел об этом разговор.

Женевьева подняла брови и насмешливо посмотрела на него.

— Знаете ли вы, что говорить о достоинствах одной женщины в присутствии другой неприлично? — с притворным возмущением спросила она.

— Что в этом плохого? — Бенедикт включился в игру.

— Что плохого? А вы поинтересуйтесь у своей больной ноги.

С самого начала Женевьева поразила Бенедикта способностью к светлому доброму юмору. Что касается самого Бенедикта, его юмор был всегда мрачен и полон сарказма. Признаться, он завидовал ей во всем. Она просто потрясающая женщина!

— Вы правы, — кивнув, согласился он. Лицо его в эту минуту стало удивительно просветленным. Исчезли угрюмость и задумчивость, которые не покидали его последние несколько часов. — Кстати, когда герцогиня сняла с себя чулки, я не увидел ничего такого, что могло бы меня заинтересовать. Всего лишь полноватые ляжки. Ой! Перестаньте пинать меня, Женевьева. Иначе моя нога приобретет такой же синевато-фиолетовый цвет, как ваше запястье. А мне бы этого не хотелось.

Он потер ногу, делая вид, что ему очень больно. В этот момент карета остановилась у дома Женевьевы.

— Вы действительно считаете, что ночь уже закончилась и продлить ее нельзя? — Она лукаво взглянула на него.

На мгновение он потерял дар речи.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… — Она замялась. — Я просто подумала… что мы могли бы…

Неожиданно Женевьевой овладело смущение, даже робость. В этот вечер она была необыкновенно счастлива. Это был один из лучших вечеров в ее жизни. Подумать только, она представлена самому принцу, который к тому же наговорил ей массу комплиментов. Еще никогда она не видела такой роскоши и богатства, как в его дворце. Сегодня она встретила множество людей. Странных людей, которые ставили себя выше приличий и условностей света. Конечно, их поведение шокировало Женевьеву, но все это искупалось богатым убранством столовой и кушаньями, которые она доселе никогда не пробовала. И что самое главное, она провела этот вечер с Бенедиктом. С каждой новой встречей его общество нравилось ей все больше и больше. Временами ей даже казалось, что она в него влюблена.

Он так не похож на тех жестоких и бессердечных мужчин, которые окружали ее последние семь лет. В отличие от Джошуа и Уильяма, Бенедикту и в голову не пришла бы мысль о том, чтобы ударить беззащитную женщину. Но дело не только в этом. Бенедикт привлекал ее сам по себе. Очень противоречивый человек, но в этом заключалась его особая прелесть. Замкнут и скрытен, но при этом безукоризненно честен. Властный человек, но никогда не стал бы подчинять себе женщину с помощью грубой силы. Он был нежен и внимателен с ней, хотя в обществе держался отстраненно и холодно. В последнее время Женевьева могла думать только о нем. Один взгляд его угольно-черных глаз значил для нее гораздо больше самых изысканных комплиментов, которыми осыпали ее джентльмены, присутствующие у принца.

И вообще, Женевьева считала Бенедикта самым красивым мужчиной в Англии. Он необыкновенно хорош собой, она гордилась тем, что может выходить в свет в его обществе. От нее не укрылось то, с какой завистью смотрели на нее женщины, приглашенные на обед, вынужденные довольствоваться менее приметными и скучными кавалерами. Они жадно смотрели на Бенедикта в надежде привлечь его внимание. Но тщетно, Бенедикт не отрывал взгляда от нее.

Женевьеву переполняла гордость при мысли о том, что она, вдова Джошуа Форстера, смогла очаровать лорда Бенедикта Лукаса. Иначе зачем ему проводить с ней вечер? И конечно, Женевьева не могла не заметить, что он испытывает к ней вожделение. Она нравится ему как женщина, в этом нет никаких сомнений.

Она вспомнила, как они целовались на террасе. Ах, что это были за поцелуи! Женевьева почувствовала сладостное тепло в низу живота при одном воспоминании об этих поцелуях. Как жаль, что их так бесцеремонно прервали! Ей было все еще стыдно перед этим незнакомцем. Хотя, в сущности, стыдиться нечего. Парочки, пришедшие к принцу, вытворяли гораздо более смелые вещи. Да еще прямо в столовой, на глазах у всех. Однако Женевьеве все равно было стыдно. Она впервые в жизни попала в такую неловкую ситуацию. Вот почему она не решалась предложить Бенедикту продолжить любовное приключение у нее дома. Но наконец поборола робость и сказала:

— Может быть, вы войдете в мой дом, наденете ночной колпак и ляжете со мной в постель? Я бы хотела кое-что с вами обсудить. — Последняя фраза прозвучала нелепо. Но, увидев, что Бенедикт нахмурился, она смутилась еще больше и сказала первое, что пришло в голову.

— Что?! — удивленно поднял брови Бенедикт.

— Да, мне действительно нужно с вами кое-что обсудить, — понуро опустив голову, проговорила Женевьева. Она избегала смотреть на него, не хотела, чтобы он прочел в ее взгляде обиду и разочарование. Почему он не понял ее намека? — Два дня назад, когда вы рассказывали о расследовании убийства ваших родителей, меня поразила одна вещь.

— Почему же вы молчали?

Женевьева пожала плечами.

— Вообще-то… я подумала, что это не срочно. Не хотелось говорить об этом наспех. Я хотела поговорить об этом наедине, в непринужденной обстановке, — сбивчиво принялась объяснять она.

— Понятно, — задумчиво протянул Бенедикт.

Интересно, он действительно поверил в ее объяснения, в эту неуклюжую ложь? Или же просто обрадовался возможности отказаться от любовного приключения?

Женевьева по неопытности не знала ответа на этот вопрос. Не представляла, как должен вести себя мужчина, когда с ним флиртует женщина. Она помнила своего брата Колина. Но во-первых, относилась к нему как к родственнику, а не как к мужчине. А во-вторых, когда они жили под одной крышей, Женевьева была слишком юной и вообще не думала об этой стороне жизни. Джошуа и Уильяма Форстеров она никогда не принимала в расчет. Несмотря на неопытность, она поняла, что Бенедикт совершенно равнодушен к ее заигрываниям. Неужели она ошибалась и совсем не привлекает его как женщина? Неужели он тяготится ее обществом? Сердце мучительно сжалось от этой мысли. Она была так ранима и тяжело переживала любую даже самую незначительную неприятность.

— Однако, если вы считаете, что сейчас не время для таких разговоров, мы можем обсудить это завтра, — сказала она потухшим голосом.

Бенедикт понял, что его равнодушная реакция на ее предложение обидела ее. Он не знал, как ее утешить. Если бы не этот проклятый разговор с Деревоксом, Бенедикт принял бы ее приглашение не задумываясь, но теперь… Даже растущее с каждой минутой возбуждение не могло заставить его сделать это.

Теперь он мог думать только о своей проклятой службе. Ведь он пошел на обед, только чтобы добыть нужную информацию. Да, он был рад, что сумел порадовать Женевьеву всей этой роскошью, но… Его мучило чувство вины перед ней. Она с такой радостью, с таким восторгом приняла это предложение!

Он не знал, как распорядиться информацией Деревокса, который настаивал на том, чтобы Бенедикт передал эти сведения властям. Бенедикт же хотел сначала рассказать обо всем Каргилу. Ему не давала покоя мысль, что он безнадежно опоздал. Потерял несколько драгоценных часов на приеме, дольше, чем того требовала служебная необходимость. Он сделал это ради Женевьевы, которой не хотелось прерывать веселье в самом разгаре.

И теперь он сгорал от желания забыть на какое-то время о служебном долге и потерять еще несколько драгоценных часов. Провести их в постели Женевьевы. Но Бенедикт знал, что отношения с женщиной ни в коем случае не должны ему мешать.

— Простите, Женевьева, — проговорил он проникновенным голосом, — у меня сейчас срочное дело. Но я хотел бы встретиться с вами завтра днем. Если, конечно, вы не возражаете?

— Конечно же не возражаю. — Женевьева улыбнулась ему. В этой улыбке не было ни озорства, ни восторга, присущих ей. Холодная улыбка вежливости. — Боюсь, завтра утром я встану очень поздно. Ведь я не спала всю ночь. Так что не могли бы вы прийти послезавтра, если, конечно, это вас не затруднит?

— Послезавтра? — содрогнувшись, переспросил Бенедикт. — Только послезавтра? Но почему, Женевьева?

— Мне пора, Бенедикт. — Ее тон был таким же холодным, как и улыбка. — Благодарю вас за замечательный вечер. Я просто в восторге.

Бенедикт тяжело вздохнул. Холодность, совершенно ей несвойственная, его очень расстроила. Таким тоном обычно благодарят дядю или старшего брата за пикник или прогулку по парку. Ему хотелось, чтобы она поблагодарила его с присущей ей страстностью и пылом. Как обычно женщины благодарят возлюбленных.

Он вышел из кареты и протянул Женевьеве руку, помогая спуститься на тротуар.

— Знаете, я все-таки приду к вам завтра. В полдень вам удобно будет меня принять? — снова спросил он, будто не принял всерьез ее объяснения.

— Как хотите, — пробормотала она и поспешила вырвать руку.

— Женевьева…

— До свидания, Бенедикт. Я действительно очень устала.

Он хотел еще что-то сказать. Что-то такое, что смогло бы растопить ее холодность. Этот вежливо-отчужденный тон. Бенедикту хотелось рассказать о Наполеоне и необходимости как можно скорее сообщить сведения Эрику Каргилу. Тогда она, возможно, простила бы его. Но он понимал, что не имеет права. Однако хотел убедить Женевьеву, что отказывается провести с ней ночь не потому, что не хочет, а просто не может. Через несколько часов он освободится и будет весь в ее распоряжении. Он задумался, не зная, как объяснить ей это, не выдав государственной тайны.

— Я обещаю, завтра днем мы продолжим то, что было прервано появлением этого джентльмена на террасе. Но только не сейчас, а через несколько часов, — сказал он. — Клянусь, я доставлю вам незабываемое наслаждение.

— Вы уже доставили мне незабываемое наслаждение, проведя со мной этот вечер. Вам не в чем передо мной оправдываться. Не в чем себя винить, — отрезала Женевьева. Ее глаза потемнели от обиды и разочарования. — А теперь мне пора домой, Бенедикт. Я очень устала. И… И не трогайте мою больную руку.

Проклятье! Бенедикт совершенно забыл об этом и сильно сжал ее в пылу разговора.

— Да, конечно. Простите. Если состояние руки ухудшится, обязательно пошлите за доктором Макнейлом.

Женевьева стояла, опустив голову. Не хотела, чтобы он видел слезы горечи и обиды, затуманившие ее глаза.

— Я очень устала. Посплю несколько часов и буду чувствовать себя лучше. Спокойной ночи, Бенедикт. Это был один из лучших вечеров в моей жизни.

— Разве вы не знаете, что больше всего на свете я ненавижу, когда мне лгут? — Бенедикт тяжело вздохнул.

— О какой лжи вы говорите? — За шесть лет оскорблений и унижений она научилась скрывать эмоции. И потому теперь, несмотря на горечь и обиду, взяла себя в руки и весело рассмеялась. — Я же сказала, это был один из лучших вечеров в моей жизни. И это действительно так. Почему вы решили, что я лгу?

— Нет, я верю. Но… — нахмурившись, начал Бенедикт, но не договорил.

— Вы решили, что я сказала это, чтобы не обидеть вас?

— Нет, но…

— Бенедикт, вы беспокоитесь попусту. О чем вообще разговор? Или вы привыкли к тому, что возлюбленная должна требовать постоянного внимания и долгих извинений? Наверное, ваши бывшие возлюбленные так и поступали. Но я совсем не такая.

— Не притворяйтесь, я же знаю, что вы обиделись. Не стоит переводить все в шутку, Женевьева, — резко заметил он. — Вы сердитесь за то, что я не принял ваше предложение разделить с вами эту ночь.

— Я не сержусь. С чего вы взяли?

— Нет, сердитесь. Я же вижу. Боже, да я бы все отдал за то, чтобы провести с вами утро и остаток ночи, но…

— Разве я просила вас об этом?

— Нет, но намекали.

— Я ни на что не намекала. Возможно, вы выпили слишком много и вам мерещится то, чего нет? — Женевьева рассердилась.

— Вы прекрасно знаете, что я сегодня не выпил ни капли.

— Теперь я убедилась, что слухи о вас совершенно верны. Вы действительно очень надменны и слишком высокого о себе мнения. — Женевьева гордо подняла голову и посмотрела прямо в глаза Бенедикту. Теперь она не боялась, что он увидит в них слезы. Щеки ее побагровели от гнева. — Я в шутку пригласила вас войти ко мне и надеть ночной колпак. А вы уже придумали себе бог знает что. Неужели вы решили, что я таким образом предлагала вам продолжить то, что началось на террасе, и расстроилась из-за вашего отказа? За кого вы меня принимаете? Что вы вообще себе позволяете? — Она поморщилась от отвращения. — Спокойной ночи, Бенедикт. Надеюсь, в следующий раз вы будете вести себя со мной приличнее. Сейчас вы совершенно забыли о хороших манерах. Это вам абсолютно не идет!

С гордо поднятой головой она направилась к своему дому. Под ногами поскрипывал гравий. Спустя минуту она скрылась за дверью. Бенедикт задумчиво смотрел ей вслед. Сердце сжималось от мучительной боли. Он понимал — что бы он ни сказал ей, она все равно не вернется и не простит его.

Ему часто приходилось расставаться с женщинами, но это обычно мало его волновало. Во время расставаний он не чувствовал ни горечи, ни грусти. Первый раз в жизни Бенедикт испытывал к женщине такие чувства.

Его угнетало то, что Женевьева сердится на него. А она, конечно, рассердилась и очень обиделась. Что бы она там ни говорила. Но почему это его так удручало? Ведь раньше отношения с женщинами не имели для него совершенно никакого значения. Он начинал зависеть от нее. Понимал, что не может себе позволить зависимости.

До встречи с Женевьевой только две вещи имели для него значение: служба при короле и поиски убийцы родителей. А что теперь? Он не может думать ни о чем, кроме Женевьевы Форстер. Ни в коем случае нельзя позволить себе забыть о своем долге из-за женщины. Пусть и такой прекрасной.

Это увлечение начинало пагубно сказываться на обязанностях. Он должен был сразу передать Эрику Каргилу информацию, которую сообщил ему Деревокс. А теперь, возможно, безнадежно опоздал.

Не стоит переживать из-за нее. Нельзя позволять себе подобные слабости. Если она хочет злиться и обижаться на него, что ж, это ее право. И если она больше не захочет его видеть, не стоит расстраиваться.

Глава 9

— Его превосходительство герцог Вуллертон, леди Амелия Дарби, герцогиня Рамси, и леди Шарлотт Дарби, — объявил Дженкинс.

В гостиную Женевьевы вошли трое.

Было два часа дня. Гостиная Женевьевы заполнилась народом. С утра леди и джентльмены из высшего света почли своим долгом нанести ей визит. Бенедикт почему-то так и не пришел.

С тех пор как они расстались после посещения Карлтон-Хаус, Бенедикт ни разу не навестил ее. Хотя обещал прийти в тот же день после полудня. Конечно, в их последнюю встречу Женевьева разговаривала с ним довольно резко, но это не могло обидеть его настолько, чтобы он не желал больше ее видеть.

Несмотря на то, что Женевьева все еще была обижена на Бенедикта, она с нетерпением ждала его сегодня с самого утра. Каково же было ее разочарование, когда вместо Бенедикта пришел ненавистный Уильям вместе со своей невестой и ее матерью.

Она заранее знала о том, что они собираются к ней. Уильям послал ей записку с уведомлением о визите. Но Женевьева до последней минуты надеялась, что они не появятся, хотя понимала, как это глупо. Женевьеву злило, что Уильям даже не спросил ее, сможет ли и, главное, захочет ли она их принять. Он до сих нор считал Женевьеву до такой степени бесправной, решил, что у нее не хватит смелости ему отказать. Уильям задумал этот визит, чтобы представить Женевьеве свою невесту и ее мать. Этого требовали светские приличия. Все-таки Женевьева его мачеха и герцогиня Вуллертон.

Получив записку, Женевьева пришла в ужас. Неужели он узнал о том, что вчера она была в Карлтон-Хаус с Бенедиктом, ослушалась его? Теперь он точно придумает, как отомстить. Однако, прочитав записку, она немного успокоилась. Они просто хотят с ней познакомиться. Визит вежливости, не более.

Но расслабляться и думать, что беда миновала, рано. Вполне возможно, Уильям преследует двойную цель — и познакомить, и доставить новые неприятности. Он хитер и коварен, совсем как его отец, от него можно ожидать чего угодно. Уильям, естественно, узнал, что вчера она была у принца с Бенедиктом, и это привело его в бешенство. Леди и джентльмены, которые пришли к ней сегодня, засыпали ее вопросами о вечере в Карлтон-Хаус. Слухи об этом быстро разнеслись по городу. И до пасынка наверняка дошли. Женевьева понимала, что нужно приготовиться к самому худшему. Единственное, что ее утешало, — он не посмеет устроить скандал в присутствии гостей.

И все же Женевьеве с трудом удалось взять себя в руки, церемонно раскланяться и поприветствовать гостей. Она с интересом и сочувствием смотрела на совсем еще юную девушку, которая скоро должна стать женой Уильяма.

Молоденькая, румяная, светловолосая и голубоглазая, она не была красавицей. Шарлотта из тех, о которых говорят, что они и мухи не обидят. Если она станет женой Уильяма, он сразу же запугает и закабалит ее. Как когда-то Джошуа запугал и закабалил Женевьеву. Женевьеве было ее искренне жаль.

— Кажется, вы повредили руку, мадам? — раздался вдруг голос Уильяма Форстера. — Надеюсь, ничего серьезного?

Женевьева так погрузилась в свои мысли о Шарлотте и ее будущем, что совсем забыла о своем ненавистном родственнике.

Она взглянула на него. На бледном лице Уильяма играла улыбка триумфатора. Господи, как она ненавидела этого человека! Ненавидела и презирала. Отъявленный негодяй!

— Вы прекрасно знаете, при каких обстоятельствах я получила эту травму и кто в этом виноват, — презрительно глядя на него, отрезала Женевьева. — Доктор сказал, что у меня сломана косточка на запястье.

Ее рука все еще была в повязке.

— Как жаль! — насмешливо подняв бровь, воскликнул Уильям. — Вы себе и представить не можете, как я вам сочувствую.

— Да, представляю, как вы мне сочувствуете, — съязвила Женевьева.

— Вам следует осторожнее вести себя в будущем. — Взгляд его изменился, став откровенно жестоким. — Я дал вам один полезный совет, когда приходил неделю назад. Почему вы ему не последовали?

— Вы намекаете на мой визит в Карлтон-Хаус? Но что в этом такого? Лично я ничего плохого в том не вижу.

— Вы абсолютно правы, в этом нет ничего плохого. Но мне не нравится ваш спутник, мадам. Категорически не нравится.

Женевьева спокойно встретила жестокий взгляд Уильяма. В гостиной много людей, и он не сможет сделать ей ничего плохого. Она оглядела присутствующих. Никто не заметил напряжения, возникшего между ними. Все продолжали весело и непринужденно болтать.

— Я уже говорила вам, что мое поведение и отношения — это мое личное дело, — отрезала Женевьева. — И вас это не касается.

— А я говорил вам, что запрещаю появляться где-либо с Люцифером. Вы можете делать все, что захотите, только после моей свадьбы, когда родители Шарлотты уже не смогут ничего изменить. Не советую расстраивать мои планы.

— Вы больше не имеете права лезть в мою жизнь и что-либо запрещать. Впрочем, вы никогда и не имели на это права, — задыхаясь от злости, проговорила Женевьева. Она ненавидела Форстера всей душой. И не только за то, что он повредил ей руку, но и за то, что он смог запугать ее. Разрушить хрупкий мир, который она с таким трудом создала после смерти Джошуа. Разрушить иллюзию покоя и свободы. — Я считаю, что сейчас не время и не место для подобных разговоров.

— Тогда, может быть, мне стоит прийти к вам завтра, мы продолжим этот разговор наедине? — Глаза его заблестели от злости. — Чтобы никто не помешал.

Женевьева смерила его ледяным взглядом:

— По-моему, я еще в прошлый раз дала вам понять, что была бы рада, если бы вы раз и навсегда оставили меня в покое и никогда сюда больше не приходили. Неужели я неясно выразилась?

— Если будете себя хорошо вести, я никогда больше не потревожу вас своим присутствием. — Глаза его сверкнули.

— Я уже не ребенок. Никто не имеет права указывать, как мне жить и как себя вести. — Лицо ее раскраснелось от гнева.

Он посмотрел на нее с удивлением. Еще никогда, Женевьева не давала ему прямой отпор.

— Кажется, дружба с Люцифером придала вам смелости. Раньше вы всегда беспрекословно слушались меня и моего отца. Однако надеюсь, что ваши отношения с ним прекратятся. Иначе последствия для вас могут быть самыми непредсказуемыми.

— Мои отношения с лордом Бенедиктом Лукасом — не ваше дело. Как, впрочем, отношения с любым другим джентльменом.

Теперь его взгляд выражал такое изумление, какого Женевьева еще не видела.

— Вот как? Что ж, желаю удачи с любым другим джентльменом. Что же касается лорда Бенедикта Лукаса, кажется, я беспокоюсь напрасно — насколько могу судить, вы уже успели порядком ему наскучить. Ведь так? Или он нашел себе другую женщину? Учитывая репутацию Люцифера, ему это не составит труда.

Женевьева не знала, какие чувства испытывает Бенедикт по отношению к ней. Но то, что он не приходил с тех пор, как они провели вечер в Карлтон-Хаус, доказывало правоту Уильяма. Возможно, ему действительно наскучили их отношения и она сама. Сердце сжалось от этой мысли.

— Даже если и так, вы не имеете права судить об этом. А уж тем более высказывать свои мысли.

— Какое это теперь имеет значение, если между вами все кончено? — издевательски хихикнул Уильям. — Вы его все еще ждете, надеетесь, что он придет? Напрасно!

— Вы… — начала Женевьева, но не успела договорить.

— Лорд Бенедикт Лукас! — объявил Дженкинс нового гостя.

Женевьева резко обернулась и увидела стоящего в дверях Бенедикта. В гостиной внезапно воцарилось молчание. Все присутствующие с изумлением смотрели на вошедшего. Сердце Женевьевы готово было выпрыгнуть из груди. В эту минуту он был необыкновенно хорош собой. Черный костюм и белоснежная рубашка гармонировали с его черными волосами и мрачными чертами лица. Женевьева в очередной раз поразилась, как же красив этот мужчина.

Бенедикт внимательно осмотрел присутствующих. От него не ускользнуло удивление на их лицах. Потом он перевел взгляд на Женевьеву. Она разговаривала с хмурым, чем-то недовольным джентльменом неприятного вида.

Постепенно гости вернулись к беседе и поспешно отвели глаза от Лукаса.

— Люцифер! — прошипел Форстер. Казалось, он задохнется от злости.

На этот раз улыбка триумфатора показалась на лице Женевьевы. Она смело посмотрела Уильяму прямо в глаза:

— Да. Извините, я должна прервать наш разговор. Мне нужно поприветствовать гостя.

— Не советую вам этого делать. Ваше непослушание может плохо закончиться.

— А я не советую лезть в мою жизнь и угрожать мне. Это может плохо закончиться для вас.

Даже не взглянув на Уильяма, она направилась к Бенедикту. В эту минуту она могла думать только о нем. Какое счастье, что он все-таки пришел! Она так по нему соскучилась!

Бенедикт не находил себе места от нетерпения, растущего с каждой минутой. Он не видел Женевьеву целых два дня. Надеялся, не встречаясь с ней какое-то время, вскоре забыть. Но оказалось иначе. Эти два дня он мог думать только о ней. Она не выходила у него из головы. Бенедикт предполагал, что застанет Женевьеву одну, и был неприятно удивлен, увидев в ее гостиной столько народу. Это его очень раздосадовало.

Но досада рассеялась, как только он увидел искреннюю радость на лице Женевьевы. В этот день на ней было платье кремового цвета, которое очень шло к ее огненно-рыжим волосам и коже цвета слоновой кости. Гостиная была обставлена красивой мебелью золотисто-кремового цвета. Да, у нее превосходный вкус во всем, что касалось одежды и мебели.

Одно расстроило — Женевьева была необыкновенно бледна. Может быть, у нее все еще болела рука. Или же огорчил разговор с джентльменом, который стоял рядом с ней, когда он вошел в гостиную.

Бенедикт опять перевел взгляд на неприятного джентльмена. И узнал его. Пасынок Женевьевы Уильям Форстер. Впрочем, этот джентльмен нисколько не походил на пасынка такой молодой женщины. Она была на несколько лет его моложе. Кроме того, Форстер выглядел гораздо старше своих лет. Это был полный мужчина с обрюзгшим лицом. Бенедикт не был знаком с ним лично, но до него доходили разные темные слухи о нем. Потому его присутствие в гостиной Женевьевы неприятно удивило. Почему-то при виде Форстера ему стало тревожно и страшно за Женевьеву.

— Я очень рада видеть вас. — Голос Женевьевы вывел Бенедикта из задумчивости.

Он посмотрел на нее. В ее взгляде читалась искренняя радость по поводу его прихода.

— Я тоже рад вас видеть.

Несколько холодный тон. Он поспешил приложиться к руке Женевьевы губами, нежно поцеловать, чтобы смягчить впечатление.

— Честно говоря, я боялась, что больше никогда вас не увижу, — застенчиво улыбнувшись, призналась Женевьева. — Мне без вас было так плохо!

Бенедикт в очередной раз поразился ее искренности. Поразился настолько, что у него перехватило дыхание. Таких чистых женщин он еще никогда не встречал.

— Боялись, что больше никогда меня не увидите? Но для этого не было причин. Все эти дни я думал о вас, — пробормотал он и нежно погладил ее по руке.

Глаза ее просветлели. Теперь в них читалась искренняя, ничем не замутненная радость.

— Вы не можете себе представить, как мне приятно это слышать, — вне себя от восторга пробормотала она.

Хотя могла этого и не говорить. Он и так прочел это во взгляде ее небесно-голубых глаз.

— Проклятье! Почему мы должны признаваться в своих чувствах при таком скоплении людей? Когда я шел сюда, надеялся застать вас одну, — прошептал Бенедикт. — Терпеть не могу пустые салонные разговоры.

Бенедикт мрачно взглянул на гостей Женевьевы, собравшихся в гостиной. Они обступили герцогиню Рамси и наперебой задавали ей вопросы, чем совершенно ошеломили ее и привели в замешательство. Краска смущения показалась на ее щеках.

— Ваши слова для меня — лучший комплимент. Женщине лестно, когда мужчина хочет остаться с ней наедине, — со смехом проговорила Женевьева.

— И после этого вы советуете мне следить за своими манерами? — криво улыбнувшись, спросил Бенедикт.

Улыбка мигом сошла с ее лица.

— Вы имеете в виду наш последний разговор? Я была не права. Простите меня. Бенедикт, — смутилась она.

— Я сам во всем виноват, — покачал он головой. — Примите мои искренние извинения. Вы сегодня очень бледны, Женевьева. Рука все еще болит?

Он пытливо всматривался в ее лицо.

— Нет, уже почти не болит. Сегодня приходил доктор и сказал, что рука идет на поправку и я скоро смогу снять повязку.

— Это просто замечательно. Я очень рад.

— Бенедикт! Что вы делаете? — неожиданно воскликнула Женевьева. Ее бледные щеки залила краска смущения.

— Почему вы покраснели, Женевьева? Вас что-то смущает? Я опять забыл о хороших манерах?

Женевьева посмотрела на него с притворной строгостью, но не выдержала и рассмеялась:

— Отпустите мою руку, Бенедикт. — Женевьева заметила, что гости уже несколько минут внимательно смотрят на них, хотя усиленно делают вид, что полностью поглощены беседой. Именно это и заставило ее покраснеть от смущения.

— Отпустить руку? Но почему?

— На нас все смотрят. Это становится неприлично.

— Ну и пусть. Кому какое до этого дело?

— Зачем давать повод для сплетен и пересудов? — смущенно опустив глаза, спросила Женевьева.

Бенедикт окинул взглядом гостей и выпустил ее руку. Внимание его привлек Уильям Форстер.

— Интересно, что так раздосадовало вашего пасынка, Женевьева? У него такое выражение лица, будто он съел что-то кислое.

Другие джентльмены тоже были явно чем-то расстроены. Скорее всего, их удручало то, что Женевьева предпочла их обществу Бенедикта.

— Почему Форстер так часто бывает у вас? За эту неделю он уже дважды нанес вам визит. И это неспроста. Я думал, что между вами довольно прохладные отношения. Да вы и сами мне об этом говорили, насколько я помню.

— И это действительно так. Он сегодня пришел ко мне, чтобы познакомить со своей невестой и ее матерью. Ему необходимо соблюсти приличия.

У Бенедикта Форстер вызывал неприязнь и отвращение, появлялось желание раздавить его лакированным ботинком, словно мерзкое насекомое. Редкий человек вызывал в нем подобные чувства.

— Он собирается пригласить вас на свадьбу? — подавив отвращение, спросил Бенедикт.

— Да, скорее всего, пригласит, опять же чтобы соблюсти приличия. — Ей вдруг представилось, как она вымученно улыбается и делает вид, что рада за Уильяма. Это хуже, чем его сегодняшний невыносимый визит. Сердце ее мучительно сжалось при мысли о той комедии, которую придется разыгрывать в следующем месяце. — Может быть, я пойду туда с вами, и тогда… Пожалуйста, забудьте о том, что я вам только что сказала. Возможно, в следующем месяце мы вообще не встретимся.

Женевьева покраснела от смущения и тряхнула головой, избегая смотреть Бенедикту в глаза.

— Почему вы решили, что мы не встретимся в следующем месяце? Ведь мы с вами будем свидетелями на свадьбе у Данте и Софии. Мы ведь не можем им отказать в этом.

— Да, не можем.

— Кроме того, скорее всего, этим летом мы будем свидетелями на свадьбе у Пандоры и Руперта. На прошлой неделе они объявили о своей помолвке. Я уверен, у них будет пышная свадьба, на которую они пригласят сотню гостей. И уж конечно нас.

— Неужели? — Во взгляде Женевьевы мелькнула искренняя радость.

— Да. Руперт очень любит Пандору. А она, несомненно, без ума от него. Так что он не упустит случая заявить о своей любви всему лондонскому обществу, устроив пышную свадьбу. Он привык объявлять о каждом своем поступке всем и вся.

Женевьева была искренне рада за своих подруг. Наконец-то они нашли свою любовь. Она мысленно пожелала им счастья и удачи. Но когда вспомнила о том, что, возможно, в следующем месяце между ней и Бенедиктом будет все кончено, опять загрустила. За эти два дня она поняла, как сильно к нему привязалась. Все это время он не выходил у нее из головы.

Женевьева понимала, как это глупо с ее стороны. Но поделать с собой ничего не могла. С каждым днем она привязывалась к Бенедикту все сильнее, и это пугало. Она прекрасно понимала, что он не хочет связывать себя отношениями или даже дружбой ни с одной женщиной. Подавляет в себе любые эмоции. Единственными близкими ему людьми были его друзья Руперт Стерлинг и Данте Карфакс. Но мужская дружба — совершенно другой вопрос, это единственное, что мог себе позволить Бенедикт. Тем более Руперта, Данте и Бенедикта связывали годы, Проведенные на военной службе. Женщины же всего лишь сексуальные объекты, о которых он забывал, как только физическое влечение проходило.

Женевьева вспомнила, что еще совсем недавно была такой же, как Бенедикт. После смерти Джошуа она поклялась, что никогда не свяжет свою жизнь ни с одним мужчиной. Оценила всю прелесть свободы и независимости. Могла делать все, что душе угодно и не бояться неизбежного наказания. Ей не хотелось зависеть от мужчины, ни финансово, ни как-либо еще. Женевьева истосковалась по свободе.

Она тряхнула головой, возвращаясь к реальности, и широко улыбнулась Бенедикту. Но улыбка вышла фальшивой.

— Я очень за них рада. А теперь, к сожалению, мне нужно идти. Я уже несколько минут разговариваю с вами, пренебрегая обществом остальных гостей.

— Да, конечно, идите.

Он заметил разительную перемену, произошедшую в ней за эти несколько минут. О чем она думала? Он не знал. Но, судя по всему, мысли ее были невеселыми.

— А я пойду и поговорю с герцогом Вуллертоном. Хотел бы возобновить наше с ним знакомство.

Глаза ее расширились от удивления.

— Судя по вашим нелестным высказываниям об этом джентльмене, вы его явно недолюбливаете. Или я ошибаюсь? — спросила она.

— Вы правы. Я его действительно не люблю. Но кто-то должен с ним поговорить, не так ли? Его все игнорируют.

Бенедикт заметил, что присутствующие действительно избегали Вуллертона. Даже его невеста поспешила присоединиться к группе других гостей, собравшихся в гостиной.

— Мне очень жаль будущую жену Форстера. Она похожа на кролика, которого насильно вытащили из норы. Бедняжка! Как же ей не повезло!

Шарлотта Дарби действительно была похожа на испуганного кролика. Бесхитростное и забитое существо.

— Так нехорошо говорить, Бенедикт. Не ожидала, что вы опуститесь до того, чтобы судить других.

— А разве хорошо поступает граф Рамси, решивший выдать единственную дочь за такого человека, как Вуллертон?

— Возможно, вы и правы. — Это вырвалось у нее само собой. Она была согласна с Бенедиктом. Сегодня, увидев это юное наивное создание, Женевьева в очередной раз убедилась, что брак с Уильямом принесет бедняжке боль и страдания. Она понимала, что должна как-то помешать этому браку. Но не знала, как это сделать. Если она пойдет к графу Рамси и расскажет, что жених его единственной дочери — подлец и негодяй, то разгорится жуткий скандал, граф, скорее всего, ей не поверит, а она только навлечет на себя гнев Уильяма. И тогда одной сломанной косточкой не обойдется. — Конечно, этот брак выгоден обеим сторонам. Уильям — герцог, Шарлотта — дочь графа. В проигрыше окажется только бедная девушка.

— Да, и таких браков сотни.

— Он принесет несчастной Шарлотте страдания и боль, — нахмурившись, проговорила Женевьева. — Вы были правы, когда сказали, что Уильям не пара ей. Граф Рамси поступает эгоистично по отношению к дочери.

— Да, они действительно не пара. Хотя, может быть, любят друг друга. Впрочем, вряд ли. Это невозможно. Вуллертон не может полюбить такую юную, романтичную и невинную особу. Правда, в последнем я немного сомневаюсь.

— Сомневаетесь? Не совсем понимаю, в чем вы сомневаетесь?

— Последние несколько минут эта невинная романтическая особа строит мне глазки.

— Ее можно понять. Ведь вы знаменитый Люцифер. Один из самых привлекательных мужчин в Англии. И уж точно не чета ее жениху.

Она лукаво улыбнулась ему. Он недоуменно поднял брови:

— Боже мой! Если это так, то…

— Уверяю вас, это действительно так! А вам нравится эта девушка? Думаю, если бы вы захотели, смогли бы отбить ее у моего пасынка.

— Я не любитель юных девушек, которые еще вчера были детьми, — процедил Бенедикт сквозь зубы. — И вообще, я не отбиваю чужих невест.

— А какие девушки вам нравятся? — Женевьева опустила глаза.

Он задумчиво посмотрел на нее:

— С недавних пор мне стали нравиться молодые симпатичные вдовы.

Женевьева покраснела от смущения. Она не ожидала такого признания.

— Что ж, очень рада это слышать. Надеюсь, вы меня не обманываете?

— Нисколько.

Бенедикт обвел взглядом гостей:

— Не могли бы вы под каким-нибудь благовидным предлогом выпроводить ваших визитеров? Я бы так хотел остаться с вами наедине.

— Конечно могу. Скажу им, что у меня начинает болеть рука, а врач рекомендовал отдыхать всякий раз, как начинаются боли.

— Ваш отдых в мои планы не входит, — страстно прошептал Бенедикт. — Я хотел бы не просто остаться с вами наедине, но и продолжить то, чем мы начали заниматься на террасе.

Женевьева смутилась еще больше:

— Я пойду к гостям. А то вы скажете что-то еще более неприличное.

— Да? А мне показалось, вы хотите того же, чего и я.

Женевьева, не ответив, подошла к графине Рамси и заняла ее каким-то светским разговором. Бенедикт не стал подходить к Форстеру, как собирался вначале. Честно говоря, Уильям ему неинтересен и очень неприятен. Вместо этого он принялся наблюдать за Женевьевой. Ему это нравилось. Внутреннее напряжение, которое мучило Бенедикта последние два дня, исчезло. Он с удивлением смотрел, как Женевьева легко и непринужденно беседует с женщиной гораздо старше ее. И в очередной раз поразился тому, что она не только очень красива, но и чрезвычайно умна.

Только теперь он понял, как соскучился по ней за эти два дня. Все это время ему не хватало ее игривой улыбки, восторженного взгляда небесно-голубых глаз. Господи, как же она волновала его!

Эти два дня ему не давали покоя воспоминания об их любовных играх в Воксхолл-Гарденз и на веранде в Карлтон-Хаус. Все было прекрасно, но не принесло Бенедикту желанного удовлетворения. Он мечтал о большем. К чему обманывать себя? Он мечтал обладать Женевьевой, и ничего не мог с этим поделать.

— Мне не нравится, как вы смотрите на мою мачеху, Лукас, — проговорил Уильям Форстер, незаметно подошедший к Бенедикту.

Бенедикт обернулся и, прищурившись, взглянул на него. На круглом лице Вуллертона читались гнев и досада.

— Я что, должен просить у вас разрешение, прежде чем взглянуть на нее? — нарочито спокойно поинтересовался Бенедикт.

В его вежливом тоне читалась скрытая угроза. Если бы Форстер лучше знал Бенедикта — или Люцифера — испугался бы и пошел на попятную. Да что там! Сбежал бы отсюда. Но он был слишком самоуверен, чтобы обращать внимание на такие вещи.

— Я — единственный родственник-мужчина Женевьевы, — надменно глядя на Лукаса, проговорил он. — И мой долг защищать ее от опасностей, которые таит свет. Ведь она так уязвима.

— Однако вы недавно пренебрегли свои долгом, — смерив Форстера ледяным взглядом, заметил Бенедикт. — Если бы вы действительно заботились о ней, она не повредила бы руку.

Уильям подозрительно взглянул на Бенедикта.

— А вы знаете, как она повредила руку? — спросил Уильям. — Она вам рассказала об этом?

— Сказала, что прижала дверью, — пожав плечами, объяснил Бенедикт. — Так это или нет, не знаю, потому что не видел, как это произошло.

— Значит, прижала дверью? — насмешливо улыбнувшись, переспросил Уильям. — Может, действительно так. Если, конечно, это сделали не вы.

— Настоятельно рекомендую не делать подобных нелепых предположений в моем присутствии. — В голосе Люцифера послышались ледяные нотки. Чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев.

Если бы Уильям был умнее, то сразу бы понял, что от Бенедикта стоит держаться подальше. Но излишняя самоуверенность не позволяла ему ощутить опасность.

— Тогда, может быть, это сделал кто-то… из ее любовников? Зашел слишком далеко во время любовных игр? — ядовито улыбнувшись, предположил Уильям.

Бенедикта такое высказывание вывело из себя. Да, он и сам подозревал, что руку Женевьеве повредил бывший возлюбленный. Но слышать подобное из уст Уильяма… Наверняка он высказал эту мысль не случайно. Хотел выставить Бенедикта доверчивым глупцом, а Женевьеву — ветреной и легкомысленной особой, посеять в сердце зерна сомнения и, таким образом, разрушить их отношения.

Достиг ли он своей цели? Бенедикт не знал ответа. Конечно, он понимал, что верить этому человеку нельзя, и все же…

С тех пор как началась их дружба, он находился во власти противоречий, понимал, что их отношения с Женевьевой невозможны. Ему не хотелось обманывать эту восторженную женщину. Кроме того, Бенедикт с самого начала почувствовал странное волнение, необъяснимое, неведомое доселе чувство.

Изменилось ли его отношение к Женевьеве после разговора с Уильямом? Но даже если и так, он не хотел показывать это постороннему мужчине, к которому к тому же испытывал откровенную неприязнь.

Через час последний гость покинул гостиную, и Женевьева с облегчением вздохнула. Уильям, Шарлотта и ее мать ушли вскоре после разговора Вуллертона и Бенедикта.

Женевьева вышла в прихожую проводить гостей. Бенедикт остался в гостиной.

Она была рада, что утомительный прием наконец-то закончился, не находила себе места от волнения, когда заметила, что Бенедикт и Уильям о чем-то беседуют. Но она разволновалась еще сильнее, когда увидела, как они холодно и сдержанно попрощались друг с другом. После ухода Вуллертона Люцифер стоял, отвернувшись к окну. Заметив его хмурость и нежелание разговаривать, присутствующие оставили его в покое и не докучали праздными расспросами.

Женевьева боялась, что Уильям наговорил про нее гадостей. Она слишком хорошо знала пасынка и не сомневалась, что тот при первой же возможности решил очернить ее в глазах близкого ей человека. При этом нужно было сдерживать волнение, растущее с каждой минутой, и улыбаться гостям. Как хорошо, что они наконец ушли…

Глава 10

Когда спустя несколько минут Женевьева вернулась в гостиную, Бенедикт все так же продолжал стоять, отвернувшись к окну. Несомненно, от гостей не ускользнуло то, что он решил задержаться в доме Женевьевы после того как все разошлись. Скорее всего, завтра об этом станет известно всему Лондону.

Господи! Как Бенедикт ненавидел всякие глупые сплетни, которые так любят распускать в светском обществе! Возможно, причиной подобной нетерпимости были глупые слухи, которыми была окутана трагическая кончина его родителей. Это постоянно обсуждали в свете, выдвигались нелепые и далекие от реальности версии. Что же касается Женевьевы, вряд ли сплетни по поводу их отношений ее расстроят или разозлят.

Наверное, она воспримет эти слухи как нечто забавное и интригующее. Скорее всего, в свете уже начали обсуждать их связь. Иначе откуда о них мог узнать Уильям?

Судя по всему, Женевьеву совершенно не заботила собственная репутация. Ведь она готова принять любое, самое двусмысленное предложение от мужчины. Она мечтала о «легком любовном приключении» и совершенно не думала о последствиях. Бенедикт решил сопровождать се в Воксхолл-Гарденз, иначе она отправилась бы туда с каким-нибудь подлецом и развратником вроде Суффолка. И тогда последствия для нее могли быть самыми печальными, например грязный неприличный скандал. Свет не прощает подобных ошибок.

Но только ли беспокойство об участи Женевьевы побудило Бенедикта сопровождать ее?

Нет, ему хотелось провести вечер с этой удивительной женщиной. Она влекла его. И он не в силах был побороть влечение. Целых два дня он боролся с искушением и не ездил к Женевьеве. Надеялся, что в разлуке чувства к ней угаснут сами собой. Но он ошибался. В конце концов не выдержал и приехал. Она нужна ему. Он не мог прожить без нее и дня. Хотя и понимал, что их отношения не приведут ни к чему хорошему. Понимал, но преодолеть желание не мог.

Если бы он не увидел ее сегодня, то провел бы очередную бессонную ночь, полную тягостных раздумий и смутного томления.

Он и сам понимал, что это непростительная слабость. Хуже всего, враги не преминут воспользоваться его слабостью в своих гнусных целях. Очень скоро им станет известно о его романе с Женевьевой. А быть может, уже известно. Ведь Деревокс видел их вместе в Карлтон-Хаус. Бенедикт должен побороть эту свою слабость и перестать думать о Женевьеве. Забыть о ней как можно скорее. В конце концов, и он, и она от этого только выиграют.

Но когда Женевьева вошла в комнату и Бенедикт взглянул на нее, он понял, что сделать это будет не так-то просто. Она шла ему навстречу со свойственной ей грациозностью, поправляя повязку на руке. Даже это обыденное на первый взгляд движение показалось прекрасным и соблазнительным. Она подошла к нему, взяла за руки и нежно их сжала:

— Как хорошо, что вы пришли, Бенедикт! Вы не можете себе представить, как я рада вас видеть.

Ее сверкающие от восторга глаза были в эту минуту особенно прекрасны. Нет, он не должен поддаваться ее чарам! Бенедикт закрыл глаза, чтобы справиться с наваждением. Женевьева была лишена хитрости и порочности женщин, которых ему доводилось встречать в высшем свете. Она всегда говорила то, что думала. Ей и в голову не приходило изворачиваться и лгать. Поначалу Бенедикта смущала и даже шокировала ее искренность. Но потом он начал находить в этой черте особую прелесть.

Он открыл глаза и улыбнулся:

— Когда мы разговаривали с вами в прошлый раз, вы что-то говорили о моих покойных родителях.

Веселое восторженное выражение ушло из глаз Женевьевы, уступив место разочарованию.

— Значит, вы пришли сюда только для того, чтобы поговорить о смерти родителей?

«Она неисправима, — подумал Бенедикт, — просто неисправима!»

— Вы прекрасно знаете, что это не так.

Он не понимал, зачем сказал это. Стоило ему увидеть Женевьеву, как сердце наполнилось радостью и восторгом. Раньше шутливое и радостное настроение было ему совершенно не свойственно. Впрочем, сейчас такое настроение овладевало им только в присутствии Женевьевы.

— Если хотите, мы можем начать с этого, — игриво предложил он.

— Начать что? — засмеялась Женевьева. Ее глаза опять заблестели от восторга.

От ее игривого тона у Бенедикта перехватило дыхание, и он непроизвольно нахмурился:

— Женевьева! Вы опять начинаете?

— Простите, Бенедикт. Просто я очень рада… видеть вас здесь… у себя.

Он нежно, но настойчиво высвободил свои руки.

— В вашем присутствии мужчинам очень сложно держать себя в руках, — сказал он с нарочитой укоризной.

— Может быть, потому, что я не хочу, чтобы вы держали себя в руках? Но будьте уверены, к другим мужчинам это не относится.

— Да, конечно, не относится. Я не имел в виду ничего такого. Простите меня. Думаю, Уильям обрадовался бы, узнав, что его слова произвели на меня должный эффект.

Он сразу же пожалел о том, что не смог сдержать свое раздражение. Улыбка сошла с лица Женевьевы, а во взгляде появились тревога и грусть.

— Слова? Что он вам обо мне наговорил? — спросила Женевьева. — Наверняка какие-то гадости. — Она старалась говорить непринужденно. Но во взгляде сквозило напряжение.

— Ничего особенного, — нетерпеливо махнув рукой, проговорил Бенедикт. — Прошу вас, не беспокойтесь. — В эту минуту он злился не только на Уильяма, но и на самого себя. Ведь сейчас он ведет себя как ревнивый юнец. Какое ему дело до любовников Женевьевы, даже если они действительно существовали?

— Кстати, что вам сказал доктор Макнейл? Вам уже лучше? — Бенедикт поспешил перевести разговор на другую тему.

— Доктор Макнейл говорит, что рука идет на поправку, — равнодушно глядя на Бенедикта, ответила Женевьева.

Сейчас у нее не было желания обсуждать с ним визит врача. Она понимала, что он задал этот вопрос просто из вежливости. На самом деле его это совершенно не интересовало. Женевьева почувствовала отчуждение, возникшее между ними после того, как он поговорил с Форстером. До этого Бенедикт смотрел на нее с нежностью и трепетом, искренне беспокоился о ее руке. Теперь все переменилось. Она его не узнавала.

— Бенедикт, Уильям… — начала она.

— У меня нет желания обсуждать с вами этого человека, — резко оборвал ее Бенедикт. — Уильям неинтересный, скучный человек.

— Скучный? — переспросила Женевьева. — Это отнюдь не главная его черта. Он ужасный человек и очень мстительный. Часто делает гадости исподтишка. Мне кажется, он сказал вам что-то… что-то неприятное. После разговора с ним вы сам не свой.

— Он не сказал мне ничего особенного. Если вы не желаете поддерживать со мной легкую непринужденную беседу, тогда, может быть, поднимемся в спальню и займемся делом?

— Бенедикт! — вне себя от изумления воскликнула Женевьева. — Что вы себе позволяете?

Он подошел к ней и улыбнулся коварной улыбкой соблазнителя:

— Почему вы так смутились? Вы же сами привыкли называть вещи своими именами. Меня всегда привлекали ваши непосредственность и прямолинейность.

Женевьеву нисколько не смутило его предложение, но тон очень обидел и огорчил. Еще никогда он не говорил так равнодушно, неуважительно и холодно. В эту минуту его интересовало удовлетворение собственных потребностей и ничего больше.

После того как Бенедикт поговорил с Форстером, она стала для него чужой, и прекрасно это понимала.

— Уильям по своему обыкновению наговорил про меня гадостей, не так ли?

Бенедикт недоуменно пожал плечами:

— Уильям — очень скучный и пустой человек. Какой смысл о нем говорить?

Женевьева опустила глаза, избегая встречаться с ним взглядом:

— Возможно, вы правы. Наверное, нам действительно стоит поговорить о чем-нибудь другом. — Она выдавила улыбку, взглянула на вазу, стоящую на небольшом кофейном столике. — Вы видите эти розы? Их прислал мне принц-регент на следующее утро после нашего визита в Карлтон-Хаус.

Бенедикт поднял бровь. Он заметил вазу, как только вошел в гостиную. Огромный букет желтых роз. Невозможно не заметить. Значит, их прислал принц? Этого следовало ожидать. Он ни за что не упустил бы возможности выразить свое почтение молодой симпатичной вдове. Вне всякого сомнения, эти цветы с далеко идущими целями. Хорошо еще, что желтые, а не красные розы.

— Я очень за вас рад, — процедил Бенедикт.

— Пятьдесят желтых роз, — продолжала Женевьева. — Конечно же это не более чем вежливый жест с его стороны. Но я все равно им рада. Я люблю, когда мужчины дарят мне цветы.

Она взглянула на розы, и лицо ее просветлело.

Бенедикт понял, что она неспроста завела этот разговор, намекая на то, что он, в отличие от ее поклонников, ни разу не прислал ей даже самого скромного букета. Но ведь Бенедикт с самого начала предупредил, что не станет посылать ей цветы и дарить подарки.

Черт возьми! Он ни разу в жизни не посылал цветы даже тем женщинам, с которыми у него была любовная связь. С какой же стати посылать их Женевьеве, с которой до недавних пор у него были чисто платонические отношения? Хотя, возможно, у них и будет физическая близость. Кто знает?

— Я уже говорил вам, что не стану посылать цветы и открытки с неискренними объяснениями в любви. Я объяснил вам это с самого начала, чтобы вы впоследствии не разочаровались во мне.

— Разве я говорила, что вы должны послать мне цветы?

— Не говорили, но намекали, — резко ответил Бенедикт.

— Я ни на что не намекала. Кажется, сегодня мы с вами просто не в состоянии разговаривать нормально. Если будем продолжать беседу в том же духе, обязательно рассоримся.

— Что вы имеете в виду? — Чувствовалось, что он напряжен до предела и вот-вот взорвется.

Женевьева тяжело вздохнула. Ее угнетало равнодушие и отчуждение Бенедикта. За время их знакомства он ни разу не вел себя подобным образом и не разговаривал в таком тоне. Интересно, что мог наговорить Уильям Форстер? Но дело не только в этом разговоре. Бенедикт не появлялся у нее целых два дня. Тогда он еще не встречался с Уильямом, и ее никто не мог скомпрометировать. Возможно, ему успело наскучить ее общество? Или он тяготится их дружбой? Или Женевьева стала его раздражать, и потому он сегодня такой?

Она грустно улыбнулась Бенедикту:

— Я очень ценю нашу дружбу, Бенедикт. Но если это вас тяготит, мы можем в любой момент прекратить отношения. Я не обижусь и все пойму.

— Вы говорите ерунду, дело совсем не в этом. — Он раздраженно мерил шагами комнату.

— Нет, это не ерунда. Судя по вашему поведению и тону, вас тяготит мое общество. Я рада вашему визиту, но, если мое общество вам неприятно, вы можете уйти. И никогда больше не приходить ко мне в гости. Я не стану таить на вас зла и обиды. Надеюсь, и у вас не останется от нашего знакомства дурных воспоминаний.

— Будьте покойны, не останется, — сквозь зубы процедил он.

— Тогда давайте прекратим наши отношения прямо сейчас. Вы можете уйти. Давайте расстанемся по-хорошему, без ссор и скандалов.

— Я не понимаю, что все это значит? Вы что, меня прогоняете?

Женевьева вздохнула. Она с трудом сдерживала растущее раздражение. Хотелось, чтобы он ушел как можно скорее. Становилось все труднее скрывать от него обиду и всеми силами сохранять чувство собственного достоинства. Она боялась не сдержать эмоций, иначе Бенедикт поймет, что его равнодушие причиняет ей душевную боль. Сердце разрывалось от самых разнообразных чувств. Ненависти к Уильяму Форстеру и обиды на Бенедикта.

Она знала, что Уильям мстительный и жестокий человек, ему нравится причинять боль и страдания. Сегодняшний его поступок не удивил ее и не обидел. Но Бенедикт… Почему он поверил Уильяму? Он же говорил, что презирает его. А женщине, которая вызывала у него симпатию, не желает верить. Ведь он испытывает к ней влечение. Она это чувствовала.

— Я только хотела сказать, что мы должны вести себя вежливо и доброжелательно по отношению друг к другу, когда будем свидетелями на свадьбе наших общих друзей. Ничего больше.

— В данный момент мне очень сложно вести себя вежливо по отношению к вам.

Его черные глаза блеснули.

— Понимаю. Но, может быть, к тому времени, как мы будем свидетелями на свадьбе наших общих друзей…

— О чем вы говорите, Женевьева? Целых два дня я безуспешно боролся со снедающим меня вожделением по отношению к вам, и вот…

— Неужели? — язвительно улыбнулась она.

— Да. Я борюсь со своим вожделением по отношению к вам уже целых две недели, но безуспешно.

У Женевьевы перехватило дыхание. Неужели он не появлялся, потому что силился побороть свое желание по отношению к ней? Неужели это правда?

Она окинула его взглядом. В очередной раз она поняла, насколько он красив. Его черные глаза были прекрасны и загадочны. Чувственные губы красиво очерчены. Аристократической формы руки и стройные бедра. Широкие мускулистые плечи приводили ее в восторг. Все в нем было прекрасно. Даже жилка, пульсирующая на шее, когда он начинал нервничать.

Раздражение и обида постепенно проходили.

— Если это действительно правда… — заговорила она.

— Да, это правда.

— Тогда о чем мы вообще спорим?

Действительно, о чем вообще разговор?

Бенедикт понимал, что должен противиться влечению к этой женщине, просто обязан ее забыть, выбросить из головы все мысли о ней. Женевьева разбудила в нем давно забытые чувства, которые он похоронил десять лет назад со своими родителями. После встречи с Женевьевой сердце начало постепенно оттаивать. Он не желал этого признавать, но отрицать очевидное было бы глупо.

Женевьева заразила его своим оптимизмом. Впрочем, когда-то Бенедикт сам был таким же жизнерадостным и веселым. У него было все, о чем только можно мечтать. Все девушки влюблялись в него, родители обожали его и гордились им. Он был молод и полон сил. Радовался каждому новому дню. Тогда еще в нем не было свойственного теперь цинизма и безжалостности.

Поэтому он боролся со своим вожделением по отношению к Женевьеве. Смеялся над ее наивностью и жизнерадостностью. Она считала всех людей хорошими, приписывала им положительные качества, которых в действительности у них не было. И это было ему неприятно. Только теперь, поразмыслив, он понял почему. Только одного человека она не считала хорошим и не заблуждалась насчет его. Уильям Форстер. Судя по всему, неприязнь была обоюдной.

Почему доверчивая Женевьева относилась к своему пасынку с такой неприязнью? Может быть, он не любил Женевьеву и не желал нужным это скрывать? Возможно.

Почему он с такой неприязнью относился к ней? Может быть, ему не хотелось, чтобы его отец женился во второй раз? Ведь Женевьева могла родить ребенка, и в этом случае Уильям мог бы лишиться наследства, даже титула, поэтому его отношение к Женевьеве было вполне объяснимо.

А вот в собственных чувствах по отношению к ней он разобраться не мог. С одной стороны, Бенедикт хотел забыть Женевьеву. С другой — она неудержимо влекла его, и он ничего не мог с этим поделать.

— Я тоже не понимаю, о чем мы спорим, — улыбнувшись, проговорил Бенедикт.

По его тону Женевьева поняла, что он больше на нее не сердится. Все обиды и недомолвки отступили. Но когда она внимательно на него посмотрела, поняла, что это не так. На его обычно непроницаемом лице застыло выражение раздражения и злости. Отчаяние захлестнуло ее. Неужели слова о примирении оказались ложью? Мужчины никогда не смотрят так на женщин, которых любят. Но потом появилось выражение покорности и смирения, и она успокоилась. Похоже, Бенедикт наконец-то пришел к миру с самим собой.

— Вы все еще хотите подняться ко мне в спальню и заняться более приятным делом?

— А вы согласитесь, несмотря на то что я вел себя как невоспитанный идиот? — смущенно потупился Бенедикт.

— Конечно, — ободряюще улыбнулась Женевьева.

Он крепко, но нежно взял ее за руку, они покинули гостиную, прошли через пустынный тихий холл и поднялись на второй этаж.

Совсем не так представляла себе Женевьева этот момент в своих фантазиях. Они шли молча и сосредоточенно, боясь нарушить хрупкий уязвимый мир, воцарившийся между ними.

Волнение Женевьевы увеличивалось с каждой ступенькой. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, она задыхалась.

Она ужасно волновалась из-за того, что вот-вот должно было произойти между ними. Мысли об этом приводили в ужас. Женевьева боялась разочаровать Бенедикта и…

Нет, нет, нет!

Она не должна думать о Джошуа. Не должна позволить страшным воспоминаниям отравить близость с мужчиной, которому она доверяла всю последнюю неделю.

Нельзя позволить ужасному прошлому отравить настоящее. Не все мужчины такие жестокие и бессердечные, как ее покойный муж. Бенедикт совершенно не похож на Джошуа. С ним она познает все радости любви и научится получать наслаждение от физической близости.

«Боже, сделай так, чтобы в этот вечер я была на высоте и Бенедикт не разочаровался во мне, — взмолилась Женевьева. Сердце ее билось с каждой минутой все сильнее. — Я буду хорошей и доброй. Я никогда не стану грешить. Я никогда больше ничего не попрошу у тебя. Пожалуйста, сделай так, чтобы я получила удовольствие от близости с Бенедиктом. Сделай так, чтобы я забыла о той боли и ужасе, которые испытала в свою первую брачную ночь».

— О чем вы думаете, Женевьева? Вас что-то беспокоит? — вывел ее из задумчивости голос Бенедикта.

Она взглянула на него. Они вошли в ее спальню, Бенедикт плотно прикрыл дверь. Лицо его было непроницаемо. Он внимательно смотрел на нее сквозь полуприкрытые веки.

Женевьева боялась, что он почувствует ее страх перед предстоящей близостью.

— Меня ничего не беспокоит. Почему вы так решили?

Спальня была залита ярким солнечным светом, и это взволновало и испугало ее еще больше. Когда они предавались любовным утехам в Воксхолл-Гарденз, было практически темно, если не считать едва различимого блеска разноцветных фонариков на деревьях. А что если Бенедикту не понравится ее тело, когда она разденется? В ярком свете будет виден любой изъян, каждое несовершенство.

— Вы очень бледны и явно чего-то боитесь. Уж не думаете ли вы, что я сорву с вас платье и изнасилую, не сказав ни одного нежного слова и даже не поцеловав. — Женевьева смотрела на него с таким ужасом, что он понял — именно об этом она и думала. — Неужели вы считаете, что я способен вести себя так низко и грубо по отношению к женщине?

— Нет, я прекрасно понимаю, что вы на такое не способны. — Она всеми силами старалась отогнать от себя мрачные мысли. Даже если ему и не понравится ее тело, все равно слишком поздно отступать. Слишком поздно… — К тому же на мне новое и очень дорогое платье. Я забрала его у портного только сегодня утром. Если вы его порвете, это станет для меня настоящей трагедией. Я носила его всего несколько часов.

— Я буду очень аккуратен с платьем. Уверяю вас, — ободряюще улыбнулся Бенедикт. — Позвольте мне самому расстегнуть его. А потом, когда мы продвинемся дальше в своих любовных играх, я сниму его с вас полностью. Идет?

— Да, конечно. Это будет здорово. — Женевьева облизнула пересохшие губы.

Она повернулась к Бенедикту спиной, чтобы ему удобнее было расстегивать на ней платье.

Он с нетерпением ждал этого момента. Эти два дня в своих сладостных грезах он представлял, как медленно и аккуратно снимает с Женевьевы платье, обнажая ее прекрасный стан. При мысли об этом по всему телу растекалось сладостное тепло. И вот теперь этот момент настал.

К собственному удивлению, Бенедикт заметил, что руки его дрожат от волнения. Он принялся расстегивать крючки. На ее прекрасной коже цвета слоновой кости остались розовые полоски от шнурков платья.

— Бенедикт…

Голос ее дрожал от волнения. Он перестал расстегивать крючки на платье и остановил взгляд на ее нежном и таком уязвимом затылке.

Бенедикт стоял так близко, что чувствовал тепло ее тела. Спустя мгновение губы их слились в поцелуе. Ее прекрасные пухлые губы пахли медом и цветами.

— Вы такая красивая, Женевьева. — Бенедикт ласкал ее бедра кончиками пальцев и нежно целовал гладкую шею.

На душе у Женевьевы сразу стало радостно и легко. Значит, он не считает ее некрасивой. Значит, не нашел изъянов. Поцелуи приносили ей ни с чем не сравнимое наслаждение. Всякий раз по телу проходила сладкая дрожь. Его прекрасные шелковистые волосы переплетались с ее волосами, горячие ладони касались ее тела. Боже! Как же это было прекрасно! Вожделение ее росло с каждой минутой.

У Женевьевы перехватило дыхание, когда Бенедикт принялся покрывать бесчисленными поцелуями ее нежные груди.

Она стонала и изгибалась от вожделения, когда его нежные руки гладили ее шею и живот. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— О, Бенедикт, — страстно прошептала она, когда он принялся осторожно ласкать ее соски.

— Женевьева, вы просто чудо!

Смуглые руки Бенедикта в свете солнца казались золотистыми. Женевьева была вне себя от восторга и мечтала о большем, чем просто ласки.

— Бенедикт, — проговорила Женевьева, отстранившись от него и повернувшись к нему лицом, — на вас слишком много одежды. Вам не кажется? Может быть, я…

Он с удивлением взглянул на нее, когда она протянула руку, чтобы снять с него сюртук.

— Боже мой, Женевьева, вы правы, моя дорогая!

На шее у него пульсировала жилка. Он стоял не шевелясь все время, пока она снимала с него сюртук, расстегивала жилет, развязывала галстук. Не отрывая от него взгляда, бросила галстук в сторону. Когда Женевьева расстегивала рубашку, Бенедикт почувствовал, как дрожат ее руки. Затем она легонько коснулась его пышущей жаром груди и принялась ласкать ее. От этих прикосновений у него перехватило дыхание.

— Пожалуйста, не останавливайтесь, Женевьева, — задыхаясь от страсти, попросил он. Ему нравилось чувствовать ее нежные пальчики на своей обнаженной груди.

— О, Бенедикт! — снова воскликнула она, придя в восторг от его обнаженного тела.

Наконец она сняла с него рубашку и принялась ласкать губами его соски. Покрывала бесчисленными поцелуями его грудь, живот и плечи и никак не могла остановиться.

Для Бенедикта в эти минуты не существовало ничего, кроме ее розового влажного языка, приносящего неземное наслаждение.

— Пожалуйста, распустите волосы, Женевьева, любовь моя.

Бенедикт увидел, как несколько шпилек упали на ковер и две рыжие пряди выбились из прически. Он представил, как прекрасно, должно быть, смотрятся ее распущенные волосы. Ему хотелось гладить эти шелковистые локоны, пока она целует и ласкает его.

Женевьева подняла голову и взглянула на него странным обволакивающим взглядом.

— Вы можете сами распустить мне волосы, если хотите. В моей прическе осталось всего три шпильки.

После этого она полностью сосредоточилась на его мускулистой груди, целовала и чуть-чуть покусывала его сосок.

— О боже! — не в силах сдерживать свое желание, воскликнул Бенедикт. Он почувствовал, как его плоть наливается кровью и твердеет под тонкой тканью панталон, и принялся вытаскивать шпильки из ее прически. Его желание достигло апогея, и он, не выдержав, вскрикнул.

— Что случилось? Я сделала вам больно, поранила вас? Может быть, я делаю что-то не так и мне стоит прекратить? — засыпала Женевьева его вопросами.

Ее длинные густые ресницы затрепетали. Она говорила абсолютно серьезно, не кокетничая. В голосе чувствовалось искреннее беспокойство.

— Боже мой, нет! Продолжайте! — задыхался Бенедикт, гладя ее по волосам. — Я хочу, чтобы это продолжалось вечно. Вы даже представить себе не можете, как я этого хочу!

— Я тоже этого хочу! Хочу больше всего на свете!

Женевьева продолжила ласкать его. Бенедикт вынул последнюю шпильку из ее прически, и рыжие густые волосы свободно рассыпались по плечам, переливаясь на солнце.

— Ваши волосы просто великолепны! — отметил он, перебирая огненно-рыжие шелковистые пряди. — Никогда в жизни не видел таких прекрасных волос.

И это было действительно так. В очередной раз Бенедикт поразился удивительной красоте этой женщины. Все в ней было совершенно. Даже волосы.

Женевьева на мгновение оторвалась от груди Бенедикта, подняла голову и улыбнулась ему. Она полностью успокоилась, поняв, что все ее страхи безосновательны. Хотя небольшие сомнения все-таки оставались.

Она понимала, что Бенедикт жаждет еще более смелых и откровенных ласк. До этого была всего лишь любовная игра. Настоящая же физическая близость еще только предстояла. Больше всего Женевьева боялась потерять над собой контроль. «Боже, сделай так, чтобы этого не случилось», — мысленно молилась она.

— Что с вами, Женевьева? — вернул ее к реальности голос Бенедикта. — Вы чего-то боитесь?

Без сомнения, он понял, что она чем-то очень взволнована, хотя и не знал, чем именно.

— Нет-нет, со мной все в порядке.

— Тогда почему вы так дрожите? — не отставал Бенедикт.

— Я просто замерзла. Может быть, нам стоит лечь в постель и накрыться одеялом?

— Конечно, если вы этого хотите, — удивленно подняв брови, согласился он. Его поразило столь странное желание. Ее кожа была обжигающе горячей, на щеках горел лихорадочный румянец. Разве так выглядят люди, которым холодно?

— Да, я действительно этого хочу, — подтвердила Женевьева и, не поворачиваясь к нему, подошла к кровати.

Он задумчиво смотрел на ее белую бархатистую спину. Но созерцать обнаженное тело ему удалось недолго. Она быстро забралась под одеяло и натянула его до подбородка.

Такое ощущение, что она стеснялась своей наготы. Нет, этого не может быть. Бенедикт тряхнул головой, отгоняя от себя эти глупые мысли. Ведь она была замужем. Не может быть, чтобы за шесть лет брака муж ни разу не видел ее обнаженной. Возможно, Женевьева действительно замерзла. О, он знал, как ее согреть. И как самому согреться в ее объятиях.

Глава 11

Натянув одеяло до подбородка, Женевьева наблюдала, как Бенедикт медленно сел на кровать и принялся снимать ботинки. Разувшись, повернулся к ней, взглянув угольно-черными глазами, и стал снимать брюки.

Он выпрямился во весь рост, и у нее перехватило дыхание. Еще никогда она не видела его наготу при свете дня. Просто совершенное тело. Широкие плечи, плоский живот, узкие бедра, длинные мускулистые ноги. Даже густые черные волосы на груди не портили его, напротив, украшали, придавая мужественности. Он словно купался в лучах солнечного света, пробивавшегося сквозь окно ее спальни.

Женевьева не могла оторвать от него глаз, переводя взгляд с груди на длинные стройные ноги. Наконец решилась взглянуть на его плоть. У нее перехватило дыхание от этого зрелища. От возбуждения фаллос стал просто огромным. Настолько, что он едва мог поместиться у нее в руке.

Сердце Женевьевы радостно забилось. Она напрасно беспокоилась. Бенедикт действительно испытывает к ней желание. Он очень ласков, бережен и нежен с ней. И не заметил на ее теле никаких изъянов. Почему же все должно измениться? А если так, беспокоиться не о чем.

— Женевьева? — вернул ее к реальности голос Бенедикта.

— Да? — В ее глазах опять появилось выражение ужаса и тревоги. Она избегала смотреть в его прекрасное лицо.

— Кажется, вы очень нервничаете, — нахмурился Бенедикт. — Вы не доверяете мне? Боитесь, что во время близости я могу причинить вам боль?

Женевьева рассмеялась, стараясь, чтобы смех звучал непринужденно, даже легкомысленно. Но несмотря на все старания, смех получился неестественным, даже натянутым.

— Не говорите глупостей, Бенедикт. Идите сюда, — дрожащим голосом проговорила она. — Я ничего не боюсь.

Женевьева подвинулась, чтобы он мог лечь рядом. При этом она действовала так осторожно, чтобы одеяло не сползло с нее и Бенедикт не увидел ее обнаженной. Она задумчиво наблюдала за тем, как он не торопясь ложится на кровать. Хотя старалась не смотреть ему в глаза, но чувствовала на себе его пронзительный взгляд. Избегала она смотреть и на его мужское естество. Оно такое большое и возбужденное! При мысли об этом волнение по поводу предстоящей физической близости усилилось.

Она должна перестать бояться близости с мужчиной. Иначе у нее никогда не будет нормальной личной жизни. Нормальной физической близости. Что она вообще знает о близости между мужчиной и женщиной? Когда ей было восемнадцать лет, она вышла замуж за подлеца, который попросту изнасиловал ее в первую брачную ночь, по-другому и не скажешь. Что она знает о нормальных гармоничных отношениях между мужчиной и женщиной? Они вообще были ей неведомы. На протяжении шести лет Джошуа приказывал своему сыну бить ее за малейшую провинность. Воспоминания об этом ужасном времени до сих пор причиняли ей страдания.

Самое плохое, что для Женевьевы подобная жестокость по отношению к женщине стала нормой. Она думала, что все мужчины такие же, как Джошуа и Уильям. И только теперь, после двухнедельных отношений с Бенедиктом, поняла, что это не так. Бенедикт не способен вести себя подобным образом даже со случайной знакомой. Что уж говорить о женщине, с которой его связывают узы брака. Все это время он был по отношению к Женевьеве нежен, галантен и предупредителен. Что же касается любовных игр, он думал только о том, чтобы доставить ей наслаждение, не думая о себе. Она надеялась, что и сегодня он будет таким же, как в Воксхолл-Гарденз.

— Не могли бы вы откинуть одеяло и показать мне свое прекрасное тело, любовь моя? — ласково попросил Бенедикт.

Она игриво улыбнулась. В отличие от нее, собственное обнаженное тело нисколько его не смущало, и он смотрел на нее весело и немного дерзко. Лежат совсем рядом, так близко, что Женевьева чувствовала тепло его тела и слышала его дыхание.

— Нет, это невозможно! Днем? Когда солнце светит так ярко? — засмущалась она. — Я стесняюсь предстать перед мужчиной обнаженной при свете дня.

— Вам нечего стесняться. — Бенедикт нежно погладил ее по лицу. — Вы очень красивая женщина, Женевьева. Еще никогда я не видел таких красавиц.

С этими словами он нежно поцеловал ее в шею. Его жаркое дыхание обожгло ее. Губы его были мягкими и шелковистыми. Ей очень нравились эти нежные поцелуи, просто приводили в восторг.

— Вы действительно считаете меня красивой? — спросила она. — Не обманываете?

— Каждая часть вашего тела прекрасна, — искренне ответил он. — Вы — само совершенство. Почему вы отказываете мне в удовольствии лицезреть вашу наготу?

Сердце Женевьевы радостно забилось. Она была очень благодарна ему за эти нежные, ласковые комплименты. Благодаря ему ее страхи растаяли и казались теперь глупыми и смешными.

— Может быть, стоит прекратить ненужные разговоры и перейти к более приятной части? — лукаво улыбнувшись, предложила она.

— К более приятной части? И что же мы будем делать? — спросил Бенедикт, продолжая целовать ее молочную бархатистую шею.

— Прекратите дразнить меня и поцелуйте по-настоящему. Я же знаю, что вы этого хотите.

— Знаете?

Бенедикту нравилось дразнить Женевьеву легкими, невесомыми поцелуями. Обычно женщины с многолетним опытом сексуальных отношений вели себя в постели более раскованно и ничего не стыдились. Думали только о том, чтобы поскорее получить удовольствие, и нисколько этого не скрывали. Женевьева же, несмотря на многолетний брак, была стыдлива, словно девственница. Совсем не похожа на развратниц, с которыми до этого ему приходилось иметь дело. Какое это, должно быть, блаженство — заниматься любовью с такой женщиной. Он чувствовал, что в глубине ее натуры таится неукротимый темперамент. Его задача разбудить в ней настоящую страсть, и он с радостью это сделает.

Бенедикт прижал ее к себе и поцеловал долгим, страстным поцелуем. В эту минуту для него не существовало ничего, кроме ее мягких податливых губ. Но странное дело — всякий раз, целуя или обнимая Женевьеву, он ощущал ее скованность и напряжение, она начинала нервничать. Спустя мгновение это проходило, и она отвечала на поцелуи. Почему так?

Женевьеву переполняло невероятное блаженство. Она гладила его шелковистые черные кудри, его твердая мускулистая грудь терлась о ее грудь, и это доставляло неземное наслаждение. Она испытывала к этому мужчине всепоглощающую нежность и доверие. Губы их опять слились в поцелуе. Тепло его губ, жаркое дыхание… Ничего другого для нее в эту минуту не существовало.

Его теплые руки блуждали по ее обнаженному телу. Ласкали живот, бедра и груди. Он нежно сжал ее сосок. Уже знакомая теплая волна прошла по телу и сосредоточилась в низу живота. Женевьева ощутила невыразимое желание, казалось, еще немного, и она просто не выдержит.

Бенедикт знал, чего она хочет, будто прочел ее мысли. Коснулся рукой ее лона и принялся нежно поглаживать. От этого прикосновения по ее телу разлилось сладостное тепло. Он продолжал нежные движения. Еще никогда в жизни Женевьева не испытывала ничего подобного. Даже предположить не могла, что так бывает. Бенедикт осторожно ввел в увлажнившееся лоно палец, и она сладострастно застонала, когда он ритмично двигал им внутри ее.

Удовольствие было настолько сильным, что причиняло ей почти физическую боль. Наконец Женевьева почувствовала сладостную пульсацию оргазма.

— Вы такая красивая, Женевьева. — Бенедикт покрывал ее бесчисленными поцелуями. — И такая страстная!

Он взял губами ее сосок и принялся нежно посасывать, чтобы продлить ей удовольствие. Она прикрыла глаза, бедра продолжали ритмично сокращаться.

— Вы очень красивая, — повторил он.

Он опустился ниже и принялся покрывать поцелуями ее живот и бедра, а потом вдруг коснулся языком сокровенной плоти.

— Бенедикт! — вскрикнула от неожиданности Женевьева.

— Тише, любовь моя, — проговорил он.

Но она резко села в кровати. Он взглянул на нее.

В ее глазах читались волнение и даже страх.

— Что с вами, Женевьева? Успокойтесь.

— Но… Но я никогда… Разве вам это… доставит удовольствие? — бессвязно бормотала она.

— Возлюбленным нечего стесняться друг перед другом. У них не должно быть никаких запретов, Женевьева.

Ее реакция обрадовала его. Значит, еще ни один мужчина не доставлял ей удовольствия этим способом.

Странно, почему Джошуа Форстер не открыл для нее эту область эротических игр? Как можно было не познакомить юную красавицу-жену с этим неземным наслаждением? Неужели в постели он думал только о собственном удовольствии? Почему другие мужчины, которые, бесспорно, присутствовали в ее жизни, не научили ее этому? Наверное, любовники были столь же эгоистичными в постели, как и покойный муж.

— Возлюбленные должны нарушать все запреты, — проговорил он и опять прижался губами к ее лону.

Женевьева застонала от наслаждения, щеки залила краска стыда.

— Меня не должна смущать ни одна часть вашего тела. Так же как ни одна часть моего тела не должна смущать вас. Вы можете касаться любого участка моего тела. Это не смутит и не обидит меня.

Он прильнул к лону и принялся ласкать его языком. Женевьева дрожала от восторга.

— Каждая часть вашего тела совершенна. Лоно невероятно красиво. Мне хочется любоваться им, ласкать. Оно вызывает у меня невероятное физическое влечение.

Женевьева прикрыла глаза в сладостном изнеможении и полностью отдалась невероятному безграничному наслаждению, которое дарил ей Бенедикт. Раньше она даже не подозревала, что на свете существуют подобные ласки. Она чувствовала сильное смущение, смешанное с радостью и благодарностью к этому мужчине. Чувства вышли из-под контроля. Мысли путались. Она словно уносилась куда-то в неведомые дали.

Она извивалась и стонала. Бенедикт ласкал ее губами, пальцами и языком. Она мечтала, чтобы это никогда не кончалось, жаждала большего. Наконец ее настиг мощный небывалый оргазм. Она билась в сладостных судорогах, совершенно не помня себя. Настоящий водопад страсти. И это только начало. Женевьева откинулась на подушки, совершенно обессиленная. На лбу блестели капли пота, она задыхалась.

— Может быть, теперь вы поласкаете меня, дорогая? — вернул ее к реальности Бенедикт.

Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее с нежностью и любовью. Он был явно рад тому, что доставил ей такое удовольствие.

— Конечно, если вам этого хочется.

— Ваши прикосновения необходимы мне как воздух. Неужели вы в этом сомневаетесь?

Теперь Женевьева совершенно перестала стесняться перед Бенедиктом своей наготы и встала на колени.

— Да, теперь моя очередь доставить вам наслаждение. Ведь вы уже дважды доставили его мне. Я должна отблагодарить вас.

Бенедикт лег, откинувшись на подушки, и широко улыбнулся Женевьеве.

Лицо ее теперь находилось между его раздвинутых ног, а груди с розовыми сосками терлись о его бедра.

— Вы можете касаться и ласкать меня везде, любовь моя.

— Везде? А вам это понравится? — облизнув губы, спросила она.

— Конечно, понравится, — заверил он.

Женевьева взяла в руки увеличившийся от возбуждения фаллос и нежно провела по нему пальцами. А потом Бенедикт почувствовал, что она ласкает его губами. Женевьева взялась за дело с таким рвением, что он пожалел, что дал ей полную свободу действий.

Бенедикт задыхался, чувствуя ее нежные губы на своей плоти. По всему телу растекалось сладостное тепло. Женевьева находила в себе силы сладострастно стонать. Такое ощущение, что она в эти минуты получала не меньшее удовольствие, чем он.

— Хватит, перестаньте, любовь моя, — взмолился Бенедикт и мягко отстранил ее от себя.

Если бы он этого не сделал, то спустя секунду пришло бы удовлетворение, а он хотел продлить удовольствие.

— Вам не нравится то, что я делаю? — нахмурившись, жалобно спросила Женевьева.

— Нет, вы все делаете очень хорошо. Но я почувствовал, что настало время войти в ваше лоно. — С этими словами он нежно, но настойчиво уложил ее на кровать. — Я хочу, чтобы в момент моего удовлетворения моя плоть была внутри вашего лона, — задыхаясь, проговорил Бенедикт. — Раздвиньте ноги, Женевьева, пожалуйста.

Но она не могла даже шевельнуться, лежала, плотно сомкнув ноги.

Все ее страхи и тягостные мысли вернулись вновь. В мгновение ока она забыла о недавнем удовольствии и с ужасом думала о болезненном вторжении в свое тело. От страха кружилась голова, мысли путались. В груди все похолодело от ужаса.

Почему она решила, что он не сделает ей больно во время их непосредственной близости, как это было с Джошуа? Почему полагала, что их близость принесет ей удовольствие и радость? Ей вспомнилась нечеловеческая боль, которую она испытала во время первой брачной ночи с мужем. Ни за что на свете она не должна позволить Бенедикту причинить ей боль. Ни за что на свете!

Взглянув на Женевьеву, Бенедикт заметил ее ужас. Она страшно побледнела. Но чего она так испугалась? Неужели боится его? Почему? Ведь он не сделал ей ничего плохого. Может быть, во время любовных игр Бенедикт сказал или сделал что-то, напугавшее Женевьеву?

— Женевьева, — озадаченно глядя на нее, сказал Бенедикт, — что случилось? С вами все в порядке?

Она нервно облизнула губы.

— Не обращайте внимания. Со мной все в порядке. Делайте все, что хотите, Бенедикт. Я понимаю, вам это необходимо, — дрожащим голосом лепетала она.

— А что, по вашему мнению, я собираюсь сделать? — задыхаясь, спросил он.

— Я думаю, вы… собираетесь войти в меня. Вам необходимо это сделать, и вы не сможете побороть свое желание.

— Неужели вы думаете, что я настолько дикий и необузданный, что не смогу побороть сексуальное желание? Конечно же я не прочь заняться с вами любовью. Но не стану делать ничего без вашего согласия. Если я и займусь этим, то в первую очередь подумаю о вашем наслаждении, а не об удовлетворении собственных потребностей. Вообще-то все это время я был нежен и ласков с вами. Почему же вы решили, что я на такое способен?

С Женевьевой что-то не так. Бенедикт пока не понимал, в чем дело, но был абсолютно уверен, у нее есть какая-то тайна, мешающая в полной мере наслаждаться близостью с мужчиной. Он ошибся, решив, что она жизнерадостная и легкомысленная женщина, ищущая развлечений. Ее слова о том, что она мечтает о «легком любовном приключении», ложь. Теперь он был в этом абсолютно уверен. Близость с мужчиной пугала ее. Во взгляде небесно-голубых глаз читался неподдельный ужас.

— Простите. Я не хотела вас обижать, — смутилась она.

— И тем не менее обидели, — нахмурился он.

— И рассердила, — добавила Женевьева. Глаза ее наполнились слезами.

Да, Бенедикт действительно был рассержен. Но сердился не на Женевьеву, а на кого-то другого. На кого именно, он пока не знал.

Но одно знал точно — ни за что на свете он не станет заниматься любовью с женщиной, которая по каким-то причинам боится этого как огня. Он почувствовал страшное разочарование, возбуждение, еще минуту назад столь сильное, вдруг совершенно прошло.

Бенедикт в изнеможении повалился на кровать, пытаясь понять, в чем причина такой перемены с Женевьевой. Голова кружилась, и ему с большим трудом удалось собраться с мыслями. Еще несколько минут назад она была весела и жизнерадостна, полна желания и страсти. Ей нравились их любовные игры. Что произошло потом? Может быть, ее смутили неведомые ей ласки, которым ее почему-то не научил покойный муж. Конечно, Бенедикту льстило, что до него Женевьева ни с кем этим не занималась. Но ее мог смутить его напор.

Как только он изъявил желание войти в нее… Возможно, она решила, что он возьмет ее силой. Но почему? Разве он до этого вел себя грубо, он дал повод так думать?

— Женевьева, — ласково позвал он, взглянув на нее, — что вас так мучает?

Она опять натянула одеяло до подбородка, глаза наполнились слезами.

— Простите, что р-р-разочаровала в-вас, — заикалась она. Ее губы дрожали. Она была на грани истерики. — Я с самого н-начала з-знала, что я не та женщина, которая вам нужна. Но на-надеялась… что не р-разочарую вас. Я так на это надеялась.

— Почему вы так боитесь разочаровать меня? — Бенедикт протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, но она в ужасе отпрянула. — Что с вами? Почему вы меня боитесь? Я не собираюсь вас бить. Ваш муж бил вас, не так ли?

— Нет, после первой брачной ночи он меня не бил. Он так обессилел, что… — Женевьева тряхнула головой, словно отгоняя от себя страшные воспоминания. По щекам струились слезы. — Я не хочу об этом говорить, Бенедикт. Я не хочу об этом вспоминать. Я так мечтала об этом забыть.

— Но…

— Я не желаю об этом говорить! — закричала она, завернулась в простыню и направилась к стулу, где висело ее платье. — А еще я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом.

— Но почему, Женевьева?

Сбросив простыню на пол, она резким движением натянула на себя платье. При этом ее огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам и заискрились на солнце.

Он не верил своим ушам. Неужели она решила прогнать его? Что он сделал не так? И почему она так упорно не желает отвечать на его вопросы?

— Я думаю, мне лучше остаться. — Он разыскал брюки, натянул их, сел на краешек кровати и принялся надевать ботинки.

Женевьева взглянула на него. В эту минуту он выглядел таким красивым, таким мужественным, что у нее перехватило дыхание. Господи! Она ведь восхищается им и хочет заняться любовью. Почему же она так боится близости с ним? Почему ее ужасное прошлое до сих пор дает о себе знать? Ведь Бенедикт совершенно не похож на Джошуа. Горечь и обида переполняли ее. Женевьева сжала руки в кулаки. Неужели она никогда не сможет преодолеть страх перед близостью с мужчиной?

— Уходите, Бенедикт, — повторила она. — И никогда больше не приходите ко мне.

— Объясните мне, что случилось, Женевьева. Я должен знать, в чем я виноват! Не молчите, черт вас возьми! — вскричал он.

Нервным движением он пригладил волосы. Глаза его стали непроницаемо черны, как небо в безлунную ночь.

— Вы ни в чем не виноваты, но… Я не могу вам этого рассказать, — помотав головой, ответила она.

— Вы должны рассказать мне! Неужели вы не понимаете, что я единственный, кто может вам помочь? — Бенедикт подошел к ней. Она чувствовала на себе его пронизывающий взгляд. — Что с вами сделал этот Вуллертон?

— Вы имеете в виду Уильяма? — Женевьева страшно побледнела.

Вообще-то Бенедикт говорил о ее муже, герцоге Джошуа Вуллертоне. Но быть может, Уильям тоже…

— Так кто из них так запугал вас? Джошуа или его сын?

— Джошуа был моим мужем.

— Знаю. Я вас спрашивал не об этом. Почему вы так упорно не желаете отвечать на мои вопросы?

— Ответить на ваши вопросы? Ну хорошо! Разве вы не знаете, что в нашей стране нет законов, защищающих жен от жестокости мужей? — Глаза ее засверкали от гнева. — В нашей стране жена не более чем собственность мужа. Собственность, с которой он может делать все, что угодно.

На шее у Бенедикта забилась жилка, он очень разнервничался.

— А Джошуа Форстеру нравилось…

— Я поклялась никому об этом не рассказывать.

— Поклялись никому не рассказывать? Кому поклялись?

— Самой себе.

В эту минуту Женевьева выглядела очень несчастной. Бенедикт понимал, что ее нежелание отвечать на вопросы не упрямство и не глупый каприз. Ей невыносимо вспоминать о своем кошмарном браке и уж тем более говорить об этом с кем-то.

— Ваша первая брачная ночь была ужасной, так? Ваш муж был груб по отношению к вам?

Она закусила верхнюю губу и старалась не встречаться с ним взглядом. Чувствовалось, что ей очень тяжело продолжать этот разговор.

— Я думаю, все без исключения женщины с ужасом вспоминают свою первую брачную ночь, — еле слышно пробормотала она.

— Вы преувеличиваете.

— Да что вы об этом знаете, Бенедикт? Мужчин такие вещи не заботят. Они думают только о том, чтобы получить удовольствие, и не желают знать, что чувствует при этом женщина.

— Не все мужчины такие. Вот я, например, совсем не такой, Женевьева. Неужели вы не заметили, что во время физической близости я думаю прежде всего о том, чтобы доставить удовольствие женщине.

Женевьева тяжело дышала, он видел, как вздымается и опадает под платьем ее пышная грудь.

— Мужчины считают, что женщины — всего лишь предмет для удовлетворения их похоти, и ничего больше. Отверстие, в которое можно в любой момент вставить член.

— Хватит, Женевьева! — резко оборвал он. Его покоробила ее грубость. Он никак не ожидал от нее такого. — Неужели я хоть раз вел себя по отношению к вам подобным образом? В Воксхолл-Гарденз или сегодня в вашей спальне? Я всегда относился к вам с нежностью и уважением. Очень жаль, что ваш покойный муж вел себя с вами иначе.

— Вы… — покраснев or смущения, начала она, но Бенедикт перебил ее:

— Вспомните, разве я взял вас силой, когда увидел ваше нежелание заняться любовью? Я уважаю вас, и ваши желания для меня — закон. Странно, почему вы этого не понимаете.

— Я это понимаю, но… — сказала Женевьева, стараясь не смотреть в угольно-черные глаза Бенедикта.

— Но если понимаете, в чем тогда проблема? Согласен, ваш брак был ужасен, но все прошло.

— Неужели вы не видите разницы между тем, что произошло между нами в Воксхолл-Гарденз, и… — Женевьева всхлипнула, слезы опять брызнули у нее из глаз. — В Воксхолл-Гарденз я думала, что вы не такой и с вами все будет по-другому… Думала, что вам можно доверять. Что я смогу… Пожалуйста, уйдите, Бенедикт! Пожалуйста!

Она истерически зарыдала, не в силах больше вымолвить ни слова. Женевьева думала, что Бенедикт немедленно уйдет, но вместо этого он нежно обнял ее.

— Я не могу уйти, Женевьева, пока вы не расскажете, что этот негодяй сделал с вами. — Бенедикт нежно прижал ее к своей груди.

Она продолжала плакать, дрожала от волнения и некоторое время не могла говорить. Наконец справилась с собой и взглянула на Бенедикта:

— В первую брачную ночь мой муж попросту изнасиловал меня: жестоко избил, бросил на кровать, задрал ночную рубашку и вошел в меня, словно дикий зверь. Вот и все. Вы это хотели услышать? Вам действительно интересно было об этом узнать?

Глава 12

После шокирующего признания Бенедикт на какое-то время потерял дар речи. До этого ему очень хотелось узнать причину ее странного поведения. Но теперь, когда он узнал, почему она так боится физической близости, не чувствовал ни удовлетворения, ни радости. Все его существо содрогалось от гнева по отношению к Джошуа. Если бы тот восстал из мертвых, Бенедикт, пожалуй, убил бы его. Как может муж избить и изнасиловать жену в первую брачную ночь? И не только в первую, но и в десятую, и в сотую по счету. Неудивительно, что даже теперь, спустя семь лет, Женевьева вспоминает об этом с содроганием и боится близости с мужчиной.

Бенедикту хотелось пойти на кладбище, выкопать гроб с телом Джошуа и вонзить меч в грудь этого негодяя. Не важно, что он умер больше года назад.

Бенедикт понимал, что Женевьеве от этого легче не станет. Сделав это, он лишь найдет выход своему гневу и ничего больше.

— Но может быть, вы думаете, что произошедшее не считается изнасилованием, так как Джошуа был моим мужем? — нарушила Женевьева затянувшееся молчание. — Может быть, вы считаете, что мужья имеют право бить и мучить своих жен?

— Нет, я так не думаю. — Бенедикт старался, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. Он взял себя в руки и огромным усилием воли сдержал гнев по отношению к Форстеру. Он понимал, что сейчас должен поддержать и успокоить Женевьеву, дать ей нежность и любовь, чего ей так не хватало. Она расстроена своими страшными воспоминаниями и решила, будто его гнев направлен на нее. А это совершенно не так.

Как она могла подумать, что он сердится на нее? За что вообще на нее сердиться? Ей было всего восемнадцать лет, когда она вышла замуж за Джошуа Форстера. Как могла она противостоять мужчине, который гораздо старше и сильнее ее? Бенедикт знал, что до брака с Женевьевой Джошуа уже был женат. Не он ли был невольным виновником смерти своей первой жены? Возможно, именно его жестокое обращение свело ее в могилу. От такого чудовища всего можно ожидать.

— Давайте спокойно сядем и поговорим, любовь моя. — Сжимая Женевьеву в объятиях, он опустился на стул у окна. — Прижмитесь ко мне. Вам нечего бояться, вы в полной безопасности.

Она вся дрожала от волнения. Бенедикт нежно гладил ее по голове, и постепенно дрожь прошла. Она доверчиво прижалась к нему и положила голову ему на плечо.

— Прошу вас, Женевьева, расскажите о вашем браке. Все, что вас мучает и тревожит. Уверяю, вам станет легче, — ласково и нежно попросил Бенедикт.

— Вы уверены, что я должна рассказать всё?

— Если, конечно, это не расстроит вас еще больше. Решать вам.

Женевьева задумалась, стоит ли рассказывать об этом кошмаре. Может быть, действительно станет легче, если она поделится этим с кем-то?

Ей вдруг стало очень легко и спокойно. Ее обнимали сильные мужские руки. Напрасно она ему не верила, этот мужчина, в отличие от Джошуа, никогда не сделает ей ничего плохого. Наоборот, он хочет помочь справиться со страшными воспоминаниями, приносящими боль. Бенедикт ее выслушает и не станет осуждать. Он готов ей помочь, почему же не довериться ему?

С самого начала их знакомства Женевьева поняла, что он не из тех мужчин, которые применяют по отношению к женщине грубую силу. Ни во время физической близости, ни в каком другом случае.

Но спустя минуту Женевьева подумала, что вряд ли ей станет легче после того, как она выговорится. Наверное, ее душевная рана никогда не затянется.

— Пожалуйста, успокойтесь, Женевьева, — настойчиво и в то же время нежно проговорил Бенедикт. — Я не требую, чтобы вы рассказывали об этом прямо сейчас. Понимаю, вам тяжело это вспоминать. Но я хочу, чтобы вы постепенно открылись. Иначе в будущем я могу нечаянно доставить вам подобные страдания. А я этого не хочу.

— В будущем? Вы считаете, что оно у нас есть?! — не веря своему счастью, воскликнула Женевьева.

— Почему бы и нет? Конечно, у нас есть будущее.

Бенедикт и сам был удивлен своей фразе. Ведь еще несколько часов назад он пришел сюда с единственным желанием заняться с ней любовью, а потом навсегда исчезнуть из ее жизни. И вот теперь он сказал о будущем. Это неожиданно даже для него.

Не важно, какие мысли обуревали его, когда он шел сюда. Теперь он абсолютно уверен в том, что никогда не бросит Женевьеву, не оставит наедине со страшным грузом прошлого. Он просто не имеет права.

— Спасибо, что беспокоитесь обо мне. Но если вы решили остаться со мной только из жалости, то… То мне это совершенно не нужно.

— Я понимаю. Для этого вы слишком независимы и горды. Только поверьте, я решил остаться вовсе не из жалости.

— Тогда почему?

— Уж точно по другой причине! — Бенедикт уклонился от прямого ответа.

Бенедикт не знал ответа на этот вопрос. С одной стороны, чувствовал вину перед ней, что не разглядел ее страданий раньше. С другой — хотелось показать, что близость и отношения с мужчиной не всегда причиняют женщине боль и страдания, а наоборот, могут подарить счастье и радость.

— Женевьева, я даже не думаю о том, чтобы вас жалеть. Я восхищаюсь вашей невероятной красотой и силой духа. Несмотря на пережитые страдания, вы остались сильной. И это вызывает уважение. А теперь расскажите мне все, любовь моя. Обещаю, что не стану вас перебивать. Доверьтесь своему другу.

Рассказ Женевьевы был настолько ужасен, что ему волей-неволей приходилось перебивать ее.

…Первая брачная ночь Женевьевы оказалась еще более кошмарной, чем предполагал Бенедикт. После того как Джошуа избил и изнасиловал ее, с ним случился удар. Его тяжелое неподъемное тело придавило ее к кровати. Она не могла сбросить с себя этот огромный груз без посторонней помощи, пришлось позвать слуг и пасынка, чтобы они помогли высвободиться из-под тела Джошуа. Это было страшным унижением.

— Одна половина тела Джошуа осталась парализованной до конца его дней, — продолжала Женевьева. — Он не мог ходить, и речь его стала невнятной. Когда он ел, пища стекала у него по подбородку и пачкала одежду. Но самым страшным было то, что он винил меня в этой болезни.

— Вас?! — вне себя от удивления и возмущения воскликнул Бенедикт. — Почему?

— Джошуа часто говорил, что я — семя дьявола. Я соблазнила его своей красотой и заставила совершить грех блуда. И за это Господь покарал его, чтобы он никогда больше не смог совершить этот грех.

— Но он… Значит, он никогда… Значит, вы больше ни разу… — Удивлению Бенедикта не было предела.

— Да, — опустив глаза, сказала Женевьева. — Несколько раз он пытался, но… но я…

— Если не хотите, можете не рассказывать. — Ему вдруг во всех подробностях представилась эта отвратительная картина. Он опять почувствовал необыкновенную злобу на этого негодяя, который с нечеловеческой жестокостью тиранил и мучил юную жену только за то, что она оказалась красивой и пробудила в нем самые низменные желания.

— Нет, я расскажу вам все, раз уж мы начали этот разговор. — Женевьеву сотрясала страшная дрожь.

Начали разговор? Значит, это еще не все? Жестокость мужа и издевательства не ограничились тем, о чем она уже успела рассказать? Сердце Бенедикта мучительно сжалось. Ему было невыносимо слушать о страданиях, выпавших на ее долю.

Странно, как после всего этого Женевьева смогла остаться доброй, красивой и жизнерадостной женщиной? Как могла продолжать мечтать о романтическом приключении с мужчиной после всего, что с ней произошло? По его мнению, это настоящее чудо. Мужество и сила духа Женевьевы достойны восхищения.

Бенедикту в жизни тоже пришлось нелегко. Он видел, как гибли его друзья. Ему неоднократно угрожала опасность. Все это ожесточило его, сделало циничным и холодным. Женевьева пережила не меньше, если не больше, но, в отличие от него, сохранила веру в людей, искренне радовалась балам и другим светским удовольствиям.

Он уважал Женевьеву за эту невероятную стойкость и жизнелюбие.

Бенедикт молча слушал страшный рассказ.

— Но ведь ваш муж был парализован. Как же он мог вас бить? Боже мой! — Неожиданная догадка осенила его. — Неужели он поручал это своему сыну?

— Вы абсолютно правы, — с гримасой отвращения сказала она.

Значит, ее бил Уильям Форстер. О боже! Подлый и низкий человек!

— Зачем это было нужно Уильяму? Неужели он не мог отказать своему жестокому отцу?

Женевьева опять вздрогнула:

— Я думаю… Да нет, я точно это знаю… Дело в том, что Уильям был очень недоволен тем, что его отец женился во второй раз. Он возненавидел меня с первого взгляда, всегда обвинял меня в том, что я вышла замуж по расчету. Хотя в этом был совершенно прав. Извиняет меня одно — деньги нужны были не мне, а моему брату.

Женевьева тяжело вздохнула. Ведь она действительно вышла замуж по расчету. Но не ради себя, а ради погрязшего в долгах брата. «Брата, который сам виноват в своей смерти», — сказал ей недавно Уильям.

— Какой же я дурак! — воскликнул вдруг Бенедикт. — Как же я сразу не догадался?! Скажите, это Уильям Форстер сломал вам недавно запястье? — с огромным усилием сдерживая гнев, спросил Бенедикт.

— Бенедикт… — протестующим тоном начала Женевьева.

— Пожалуйста, скажите мне правду, — потребовал он, до боли сжав зубы. На шее у него нервно забилась жилка.

— Да, это он, — дрожащим голосом призналась Женевьева.

— Вот негодяй! — вне себя от ярости воскликнул Бенедикт. — За что он вас так жестоко наказал? Хотя, что бы вы ни сделали, у него все равно не было никакого права выкручивать вам руку, словно тряпичной кукле.

— Ему не понравился мой любовник, — опустив глаза, еле слышно проговорила она.

— Вы имеете в виду меня? — нахмурился Бенедикт.

— Да, именно вас.

— Какое ему до этого дело?

— Не только из-за этого. Он хотел таким образом запугать меня, чтобы я рассталась с вами и не позорила фамилию Форстеров. По крайней мере, до его свадьбы с Шарлоттой Дарби.

— И несмотря на его угрозы, вы все-таки поехали со мной в Карлтон-Хаус? — Эта женщина не переставала его поражать.

— Я решила не позволять ему портить мне жизнь теперь, после смерти Джошуа. А сегодня утром он снова нанес мне визит. В гостиной было много народу, поэтому он отвел меня в сторону и предупредил, что, если я не разорву с вами отношения, он сделает мою жизнь невыносимой. Прошу вас, не мстите ему. Вы не знаете, на что он способен. Все говорят, он настоящее чудовище, — умоляюще проговорила Женевьева, увидев на его лице грозное выражение.

— Судя по его поступкам, это действительно так, — согласился Бенедикт.

— Да, — тяжело вздохнула она. — И мне очень жалко эту девушку. Я не могу допустить, чтобы столь хрупкое романтичное создание стало его женой.

— Вы имеете в виду Шарлотту Дарби?

— Совершенно верно. Ей нельзя выходить замуж за этого страшного человека, и я…

— И вы хотите встретиться с графом Рамси, объяснить ему, какой низкий человек ваш пасынок, и тем самым расстроить свадьбу? Я вас правильно понимаю?

— Я должна это сделать. На моем месте так поступил бы каждый, — пожала плечами Женевьева. — Иначе это будет несправедливо и жестоко по отношению к Шарлотте Дарби.

— А вы не боитесь за себя? — мрачно осведомился Бенедикт. — Если вы расстроите свадьбу Уильяма, он этого так не оставит и постарается вам отомстить.

Женевьева это прекрасно понимала. Она боялась Уильяма, но все равно собиралась поговорить с графом Рамси. У нее не было выбора. Нельзя допустить, чтобы этот жестокий человек заставил страдать юную беззащитную Шарлотту, как когда-то Джошуа заставил страдать ее саму. При мысли об участи Шарлотты сердце ее сжималось от мучительной боли и жалости к невинной девушке.

— Если уж я все эти годы терпела унижения и боль, смогу и сейчас перенести страдания, — улыбнувшись, сказала Женевьева. Правда, улыбка больше напоминала гримасу боли.

— Я запрещаю вам это делать, — задыхаясь, проговорил Бенедикт. — Прошу вас, Женевьева, предоставьте это мне. Я сам разберусь.

— Нет, я не хочу впутывать вас.

— Впутывать? Я не чужой человек, не посторонний, я ваш любовник и обязан вас защищать. Теперь никто не сможет причинить вам зла. Я попросту этого не допущу.

Женевьева с удивлением посмотрела на него. Неужели он действительно считает себя ее любовником? Как такое возможно? Люциферу не идет быть любовником в полном смысле этого слова. Он всегда со всеми холоден, никого не впускает в свою душу и не желает ни с кем иметь серьезных отношений. Короткая необременительная связь — все, чего он хочет. Наверное, он сказал так, чтобы ее утешить. Да, у них было небольшое любовное приключение, она открыла ему свою тайну, но все это не делало их любовниками.

Вообще говоря, после сегодняшнего происшествия в момент их близости Женевьева стала сомневаться, что вообще сможет когда-нибудь завести любовника.

Ей нравилось общество Бенедикта, она доверяла ему, как не доверяла еще ни одному мужчине. Ее искренне тронула его забота. Но даже Бенедикт, несмотря на свою нежность и опытность в любовных делах, не смог разрушить барьер, мешающий ей насладиться настоящей физической близостью. Даже его ласки и нежные слова не смогли стереть страшные воспоминания о первой брачной ночи и заменить их новыми приятными впечатлениями. Скорее всего, так будет всегда.

Женевьева грустно покачала головой, высвободилась из объятий Бенедикта и поднялась с кровати. Ноги ее дрожали, и ей трудно было устоять. В эту минуту ей хотелось вернуться в объятия Бенедикта, там она чувствовала себя уютно и могла ничего не бояться, так как знала, что Бенедикт сможет защитить ее в случае опасности. Была бы ее воля, она навсегда осталась бы рядом с ним. Но это невозможно. Женевьева огромным усилием воли поборола искушение.

— Конечно, я очень неопытна во всем, что касается любви и отношений с мужчинами, но мне кажется, вы еще не стали моим любовником.

Он с недоверием смотрел на нее из-под ресниц.

— Вы ошибаетесь. Я стал вашим первым любовником после вашего мужа.

— Джошуа не был моим любовником! — воскликнула Женевьева, сверкнув глазами.

— Простите. Я оговорился. Просто мне показалось, что у вас не было близости с мужчиной с тех пор, как умер ваш муж. Или я ошибаюсь?

— У меня действительно не было близости ни с одним мужчиной, кроме Джошуа, — избегая встречаться взглядом с Бенедиктом, призналась Женевьева.

— Значит, я — ваш первый любовник?

— Но мы с вами не…

— Я дарил вам ласки, Женевьева, и они приносили вам физическое наслаждение. Вы тоже ласкали меня. Хотя у нас не было физической близости в полном смысле этого слова, мы все равно стали любовниками. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Я — ваш первый любовник с тех пор, как…

— Вы имеете в виду, спала ли я с кем-то после той страшной брачной ночи? — без всякого смущения спросила она. — Нет, вы первый, с кем я была близка после ночи с Джошуа.

На какой-то миг Бенедикт потерял дар речи. Признание Женевьевы ошеломило его и расстроило. Значит, он — единственный мужчина, которому она доверилась, разрешила себя поцеловать и доставить наслаждение с помощью любовных игр. Единственный мужчина, которого она не побоялась и подпустила к себе. Значит, он ответственен за ее судьбу. Но сможет ли он взять на себя всю ответственность и выполнить свой долг перед этой несчастной женщиной?

— Вы пока не стали моим любовником, и потому у вас передо мной нет никаких обязательств. Незачем помогать мне решать проблемы, — словно прочитав его мысли, отозвалась Женевьева. — Тем более это может быть для вас небезопасно.

— Категорически не согласен. Я обязан вас защищать. И смею вас уверить, смогу это сделать.

Женевьева нахмурилась:

— Бенедикт, прошу вас, не вмешивайтесь в мои распри с Уильямом. Я не могу принять от вас такую жертву.

— Вам и не нужно ничего от меня требовать. Я хочу помогать вам по собственной воле.

— Все равно, не стоит в это вмешиваться, — с мольбой в голосе сказала Женевьева. — Изменить ничего не получится, вы только навлечете на себя гнев Уильяма. Поверьте, он очень опасный человек и не остановится ни перед чем.

— И вы думаете, что меня это может напугать? — насмешливо глядя на нее, спросил Бенедикт. — Не очень-то высокого вы обо мне мнения, если так.

— Я знаю, вас ничто не способно испугать, и не считаю вас трусом, понимаю, вы горите желанием отправиться к Уильяму, потребовать от него объяснений и как следует его проучить.

— Вы правы, — кивнув, согласился Бенедикт. По его взгляду Женевьева поняла, что он так и сделает.

— Я очень благодарна вам за участие. Действительно благодарна. Я знаю, помогать слабым и защищать обиженных — часть вашей натуры, но…

— Я не считаю вас слабым человеком, Женевьева, — нахмурившись, возразил он. — Вы самая сильная и смелая женщина, какую я когда-либо встречал.

— И вы можете так говорить после всего, что я вам рассказала?! — горестно воскликнула Женевьева. В ее голосе слышалось отвращение к самой себе.

— А что вы могли сделать? — резко спросил Бенедикт. — Вы не виноваты в этом, поскольку не могли себя защитить. Вам не к кому было обратиться за помощью. Самое главное — вы выжили после этого кошмара. К тому же остались жизнерадостной, доброй и не озлобились.

Бенедикт подошел к ней, но она отступила на шаг:

— Бенедикт, прошу вас…

— Не бойтесь меня, Женевьева. Я не сделаю вам ничего плохого. И никому не позволю причинить вам вред. Я должен разобраться с Уильямом, чтобы впредь он не смел запугивать и издеваться над вами.

— Но как вы с ним разберетесь? Вы не представляете, какой это страшный человек.

Бенедикт усмехнулся и беззаботно махнул рукой:

— О, способов великое множество, вы даже и представить себе не можете. Для начала я хочу добиться, чтобы он навсегда покинул лондонское общество и вообще уехал из города.

— А что, если у вас не получится?

— Получится. Я найду способ добиться этого. Можете не сомневаться.

— Но как…

— Я уже сказал, что найду способ сделать это.

— Вашими действиями вы можете невольно очернить мое и ваше имя, — с сомнением проговорила она. — Вы представляете, какой разразится скандал?

— Не волнуйтесь, ваше имя вообще не будет фигурировать в этой истории, — заверил ее Бенедикт. Лицо его было мрачно.

Женевьева с сомнением покачала головой:

— Как вы сможете избежать упоминания моего имени, если единственное, в чем можно обвинить Уильяма, — побои, которые он нанес мне, вдове своего отца?

— И за одно это его следовало бы навсегда исключить из общества, — отрезал Бенедикт.

— Я очень благодарна вам за помощь, Бенедикт, но я не думаю… я просто не могу в это поверить. — Она беспомощно покачала головой. — Что бы вы ни сделали, он все равно не откажется от своих злых намерений в отношении меня. И…

— Значит, вы слишком плохо меня знаете. Я легко смогу решить эту проблему.

Женевьева взглянула на Бенедикта. Он помрачнел. Во взгляде читалась скрытая угроза.

— За эти дни я успела хорошо вас изучить. И теперь знаю, вы не такой холодный и отстраненный человек, каким вас считают члены высшего общества, — убежденно сказала она.

Взгляд его несколько смягчился. Теперь Бенедикт выглядел не таким сердитым.

— Тогда разрешите мне защищать вас и заботиться о вас.

— Я не переживу, если… если из-за меня с вами что-нибудь случится! — с чувством воскликнула Женевьева. Глаза ее наполнились слезами.

— Уверяю вас, со мной ничего не случится. Уильям и его покойный отец — жалкие трусы и ничего больше. Я немало в своей жизни встречал подобных людей. У меня язык не повернется назвать их мужчинами. Они жалкие черви. Даже нет, они хуже червей. Бить и унижать беззащитную женщину! Это просто не укладывается в голове. — Во взгляде его опять мелькнула скрытая угроза. — Я не смогу отомстить за вас Джошуа, он уже мертв. Но Уильям… Он еще поплатится за свои грехи. Ему это с рук не сойдет. Я вам обещаю.

В голосе Бенедикта звучала такая несокрушимая уверенность, такое спокойствие, что ей ничего не оставалось, как поверить ему. Да, если кто-нибудь и сможет избавить ее от угроз Уильяма, то только Бенедикт. Если он не справится, значит, не справится никто.

— Если вам удастся избавить меня от нападок Уильяма, чем я смогу отблагодарить вас?

— Неужели вы думаете, что настоящий мужчина способен требовать от женщины вознаграждение за помощь? Я снова и снова убеждаюсь, что вы обо мне невысокого мнения, — с горечью и возмущением отметил он.

Глаза ее расширились от удивления.

— Но я не имела в виду… — начала Женевьева и вдруг увидела, что лицо Бенедикта внезапно изменилось и он вот-вот рассмеется. Это ее немного обидело, она не понимала причин его внезапной веселости.

— Почему вы смеетесь, Бенедикт? Лично я не вижу ничего смешного в создавшейся ситуации! — возмутилась она, когда Бенедикт все же не выдержал и рассмеялся.

Он тоже не видел в сложившейся ситуации ничего смешного. Его смех был результатом нервного напряжения после рассказа Женевьевы и жалости к ней. Он сразу почувствовал вину за это и собственную слабость. Нельзя позволить гневу помешать расправе над Уильямом. Он обязан наказать негодяя за все, что пришлось пережить Женевьеве. И чем скорее, тем лучше.

Бенедикт поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Я восхищаюсь мужеством моего храброго воина, — пояснил он.

Во взгляде Женевьевы читался немой вопрос.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду?

— Если бы все солдаты в полку, где мне пришлось служить, были такими же храбрыми и мужественными, как вы, Женевьева, мы бы выиграли войну с корсиканцами на несколько лет раньше, — с искренним чувством пояснил Бенедикт. — И это не комплимент, поверьте, это действительно так.

Краска смущения залила ее бледные щеки.

— Если человек выжил в битве, это еще не говорит о его храбрости.

Бенедикт нежно погладил ее по щеке:

— Дело не только в том, что вы выжили. Хотя и это само по себе показывает невероятную силу духа. Но вы не просто уцелели, но и сумели не озлобиться на весь мир. У вас нет желания отомстить людям, которые мучили вас столько лет. Я считаю, вы проявили самый настоящий героизм, — с искренним чувством проговорил Бенедикт. Несмотря ни на что, он не мог до конца поверить в невероятную силу духа этой хрупкой на вид женщины.

Женевьева сразу же поняла, что имел в виду Бенедикт. Он тоже пережил страшную трагедию, но, в отличие от нее, озлобился и поклялся во что бы то ни стало найти убийцу, даже если на это уйдет вся жизнь.

— Если бы я затаила злобу на Джошуа и Уильяма или желала им отомстить, это пагубно сказалось бы на мне, а не на них. Такие чувства разрушают душу того, в чьей голове бродят подобные мысли, — мягко проговорила она. — Не стоит желать никому зла.

— Тем не менее большинство людей озлобляются после пережитой трагедии, — тяжело вздохнул Бенедикт. — Я, например, не успокоюсь, пока не найду убийцу своих родителей. Для меня мысль о том, что преступник до сих пор не наказан, просто невыносима.

Женевьева нахмурилась. Ей вдруг стало очень его жаль.

— Я не хочу вмешиваться в ваши дела, но… Ваш крестный помогает расследовать обстоятельства их гибели, не так ли?

— Да, вы совершенно правы, — согласился Бенедикт. — И поверьте, он проделал огромную работу.

— А он опросил слуг, работавших в доме ваших родителей?

— Думаю, да. Более того, я в этом совершенно уверен, — кивнул он. Мрачное выражение не сходило с его лица. — Насколько помню, Эрику Каргилу не удалось опросить только двух слуг. Я узнал это несколько месяцев спустя, когда стал проводить собственное расследование. Первые месяцы после гибели родителей я был не в состоянии этим заниматься.

— Почему ему не удалось опросить тех двоих? Это странно, вы не находите?

— Он не смог их найти, они взяли расчет и перешли к другим хозяевам, — пожав плечами, объяснил Бенедикт. — И я их прекрасно понимаю. Мало кто захочет оставаться в доме, где произошло двойное убийство.

— А вы уверены, что они действительно стали служить у других господ?

— Женевьева, на что вы намекаете?

— Просто я знаю, что слугам порой известно гораздо больше, чем думают их господа, — поморщилась она. Судя по всему, вспомнила о чем-то очень неприятном. — Например, когда меня запирали в спальне, повар передавал мне через служанку еду и воду.

— Когда вас запирали в спальне? Что вы имеете в виду?

— Пожалуйста, давайте оставим этот разговор, мы уже достаточно говорили о моем прошлом. Мне неприятна эта тема.

— Хотите вы этого или нет, я все равно узнаю, кто запирал вас в спальне! — вскричал Бенедикт, на шее у него нервно забилась жилка. — Хотя я и так уже догадался, кто это делал. Можете не отвечать. Я все понял по выражению вашего лица.

В его взгляде мелькнула скрытая угроза. Он представил, что сделает с Уильямом Форстером, как только встретит его. А произойдет это, скорее всего, очень скоро.

Глава 13

— Извините, что прерываю ход ваших мыслей, но вы делаете мне больно, — вывел Бенедикта из раздумий голос Женевьевы.

Он вернулся к реальности и взглянул на нее. Погрузившись в свои мысли, чуть было не сломал ее хрупкие изящные пальчики. О боже! В ужасе глядя на Женевьеву, он принялся осматривать ее поврежденную руку.

— Господи, какой я болван! — простонал он. — Ваша рука, я совсем о ней забыл. Простите меня.

— Не волнуйтесь, с рукой все в порядке. Успокойтесь. Но давайте лучше вернемся к нашему разговору.

— К какому? Что вы имеете в виду? — Бенедикт непонимающе посмотрел на нее. Он еще не до конца пришел в себя.

— Я советовала бы вам разыскать тех двух слуг, которых не удалось допросить.

— Вы считаете, они могли что-то видеть? — нахмурившись, спросил он.

— Я думаю, они могут помочь в вашем расследовании. Разыщите и допросите их. Возможно, они вспомнят что-нибудь, что поможет напасть на след убийцы.

Бенедикт с нежностью посмотрел на нее. Его тронуло искреннее участие. Она просто удивительная женщина!

— Почему вы так смутились, Женевьева? — ласково спросил он, увидев, что краска стыда залила ее бледные щеки. — Уверяю вас, я благодарен за любую деталь, которая может помочь расследованию.

— Вам не за что меня благодарить, — со вздохом возразила Женевьева. — Кто знает, возможно, я ошиблась и эти двое ничего не знают.

— Или они действительно что-то знают. И если это так, я буду вам очень благодарен за дельный совет. Я тронут вашей заботой.

— Как я могла не проявить заботу по отношению к вам?! — искренне воскликнула Женевьева. Смущение ее росло с каждой минутой. — Я представляю, что вы чувствуете все эти десять лет. Ведь ваших родителей жестоко убили, а вы даже не знаете, кто это сделал. Тут есть от чего прийти в отчаяние.

— Все равно я очень благодарен вам за заботу, — повторил Бенедикт. — Кстати, я хотел бы, чтобы ваше «легкое любовное приключение» произошло именно со мной.

— Неужели? — Глаза ее расширились от удивления. — Вы этого действительно хотите?

— Да, — кивнув, уверил ее Бенедикт. — И да поможет мне Бог.

— Это было бы здорово, — с улыбкой проговорила Женевьева.

— Вы так считаете? — спросил он, увидев в ее глазах прежний задорный огонек.

— Завтра я бы хотела отправиться вместе с вами в парк в вашей карете.

— Я никогда в жизни не ездил в парк в своей карете, — нахмурившись, возразил он.

— Знаю. Именно поэтому я и хотела сопровождать вас, когда вы впервые поедете в парк в своей карете.

— Ах вы распутница. — Бенедикт с притворным осуждением покачал головой. — Тогда я хотел бы поужинать сегодня вместе с вами.

— Вы хотите поужинать со мной здесь, у меня дома? — Улыбка сошла с лица Женевьевы.

— Мне кажется, любовники должны ужинать вместе, не так ли? — спросил Бенедикт.

Женевьева избегала смотреть ему в глаза. Краска опять залила ее бледные щеки. Она была смущена.

— Но ведь сегодня… сегодня вы убедились сами, что я не могу быть настоящей любовницей. И не только вашей. Близость с мужчиной вызывает у меня непреодолимый ужас, — сбивчиво заговорила она.

— Вы ошибаетесь. Сегодня я понял, что вы очень добрая и отзывчивая женщина. Сделать вас своей любовницей для меня было бы честью, — заверил он.

— Но… — смущенно опустив глаза, начала она.

Бенедикт приложил палец к ее губам, не дав договорить.

— Вы очень добрая и отзывчивая, — повторил он. — Постепенно я научу вас наслаждаться физической близостью. Когда-нибудь вы поймете, что она не всегда приносит женщине боль и страдания.

— Вы уверены, что у меня это получится? — Женевьева покраснела еще больше. Она не привыкла разговаривать с мужчинами на подобные темы. Хотя и понимала, как это смешно. Ведь она сегодня столько всего поведала Бенедикту. — Я в это уже не верю. — Ей вспомнилась их сегодняшняя неудавшаяся близость, и глаза ее наполнились слезами.

Неужели она никогда не сможет получить удовольствие, занимаясь любовью? После их любовных игр она думала, что с ним сложится по-другому. Она не боялась его ласк и даже первый раз в жизни получила удовлетворение.

Женевьева грустно покачала головой:

— Боюсь, у вас просто не хватит терпения дожидаться, когда я созрею.

— Но вы позволите мне хотя бы попытаться? — шутливо щелкнув ее по носу, спросил Бенедикт.

— Только в том случае, если вы решили остаться со мной не из жалости, — тяжело вздохнула она.

— С чего вы решили, что я с вами из жалости? Я испытываю к вам сильное сексуальное влечение. Можете убедиться в этом сами, если не верите. — С этим словами Бенедикт взял Женевьеву за руку и положил ее ладонь себе на пах. Сквозь тонкую ткань брюк Женевьева почувствовала, что плоть затвердела от возбуждения.

— Вы хотите меня даже после всего, что я вам рассказала? — с заблестевшими от восторга глазами спросила Женевьева. — И вас не оттолкнул мой рассказ, не вызвал отвращения? Я не стала вам неприятна?

— Вызвал отвращение? Стали мне неприятны? — Бенедикт укоризненно покачал головой. — Почему вы так думаете? Что вы могли сделать, совсем юная девушка, попав в руки к этим двум негодяям? Плохо же вы меня знаете!

— Простите, если я вас обидела.

— Вы не обидели меня, нисколько. И знайте, Женевьева, отныне я стану вашим защитником. Плохо придется любому, кто захочет причинить вам хоть малейший вред. Я…

— Бенедикт, — перебила она, — я не переживу, если из-за меня с вами что-нибудь случится. — Женевьева понимала, что Бенедикт не успокоится, пока не поквитается с Уильямом Форстером, и очень боялась за него. Ее пасынок — страшный человек.

— Вы боитесь, что я не смогу поужинать с вами, если со мной что-нибудь случится? — Он посмотрел на нее с ироничной улыбкой.

В его голосе Женевьева уловила намек на то, что она все еще желанна для него, и зарделась от удовольствия.

— Я распоряжусь, чтобы нам подали роскошный ужин, — с улыбкой сказала она. — Вам будет удобно поужинать со мной в восемь тридцать?

— Конечно, — кивнул он. — Можно я поцелую вас на прощание?

Сердце радостно забилось в груди Женевьевы. Подумать только! Бенедикт опять поцелует ее! Может быть, все не так уж и плохо, если ей так нравятся его поцелуи и она совсем не боится их. Может быть, когда-нибудь она сможет отдаться ему? И у них будут нормальные отношения. И они станут любовниками в полном смысле этого слова.

— Неужели вам так сложно ответить на этот простой вопрос? — со смехом спросил Бенедикт. И сразу же пожалел о своем нетерпении. Если он будет торопиться, еще больше запугает Женевьеву и может вызвать в ней отвращение к любому тесному контакту.

Он взглянул на нее, ожидая прочесть в ее взгляде ужас и неприязнь, но, к собственному облегчению, увидел, что ошибся. Глаза Женевьевы блестели от радости и восторга. Во взгляде не было ни робости, ни страха.

— Конечно, я хочу, чтобы вы меня поцеловали. Но при условии, что ваш поцелуй будет таким же страстным, как и все предыдущие.

— Я поцелую вас так же страстно, как и раньше, — прошептал Бенедикт и притянул ее к себе. Спустя мгновение губы их слились.

Этот поцелуй очень отличался от предыдущих. Но не тем, чего так боялась Женевьева. Он был гораздо более страстным и горячим. Она еще крепче, чем прежде, сжимала его в объятиях. Рыжие кудри переплелись с его черными волосами. Они словно бы стали единым целым.

— Достаточно, дорогая. Иначе мы зайдем слишком далеко. — Бенедикт неохотно оторвался от ее губ. Он почувствовал, как плоть налилась желанием, а это сейчас совершенно неуместно. — Мы продолжим, когда я вернусь.

Бенедикту нужно было нанести два визита. Сначала Эрику Каргилу, узнать, сможет ли он разыскать тех двух слуг, которые уехали вскоре после убийства родителей. Эрик Каргил, как и Бенедикт, был шпионом, и потому навести справки ему не составит труда. Бенедикт в этом совершенно уверен. Кроме того, Каргил и сам был заинтересован в расследовании этого убийства. Он был лучшим другом родителей Бенедикта.

После встречи с Эриком Каргилом Бенедикт собирался к Уильяму Форстеру, потребовать у подлеца ответа за сломанную руку Женевьевы и за побои, которые он наносил ей по просьбе Джошуа. Бенедикт хотел предупредить Форстера, что жестоко поквитается с ним, если увидит его рядом с Женевьевой еще хоть раз. Он с нетерпением ждал этого момента и думал о нем со злобной радостью.

План был прост — он хотел, чтобы между ними завязалась драка. Тогда-то он, по выражению Женевьевы, «жестоко поквитается с Уильямом». Все вышлем именно так, как он задумал.

— Видели бы вы сейчас того, с кем я дрался. Тогда бы поняли, что мои синяки и ушибы ничто по сравнению с теми травмами, которые я нанес ему, — со смехом рассказывал он Женевьеве после своего разговора с Уильямом Форстером.

Когда дворецкий пропустил его в гостиную, Женевьева заметила у него под глазом синяк и, с тревогой взглянув, принялась расспрашивать о том, что случилось.

— Спасибо, что впустили Бенедикта, Дженкинс, — поблагодарила Женевьева дворецкого и отпустила кивком. Дженкинс тут же покинул комнату. — Я догадываюсь, с кем вы подрались, Бенедикт, — продолжила она, как только слуга удалился.

— Конечно, вы же умная женщина. — Он стоял посреди гостиной и во все глаза смотрел на нее. В голубом платье она была удивительно прекрасна. Этот цвет очень шел к ее глазам. — Вы сегодня потрясающе выглядите, любовь моя.

Женевьева зарделась от удовольствия. Она в свою очередь взглянула на Бенедикта. В этот вечер он тоже был невероятно, потрясающе красив. Черные вьющиеся волосы обрамляли смуглое лицо. Черные глаза сияли. Синяк не только не портил его, но и придавал необъяснимую и опасную прелесть.

— Если вы хотите произвести на меня впечатление, рассказывая всякие небылицы… — лукаво глядя на него, начала она.

— Я говорю вам чистую правду, Женевьева, — поспешил заверить Бенедикт.

— Значит, вы признаете, что хотите произвести на меня впечатление? — с притворным неодобрением спросила она.

— Да, но никаких небылиц рассказывать не собираюсь. Все, что я сейчас вам расскажу, — это чистая правда.

— Тогда расскажите о своей встрече с Уильямом, ничего не утаивая, — потребовала Женевьева. — Мне нужно знать все до мельчайших деталей.

— Хорошо, расскажу.

Женевьева осторожно коснулась синяка под его глазом.

— Бедный вы бедный, — пробормотала она. — Неужели он избил вас?

Женевьева помрачнела. Должно быть, вспомнила о побоях, которые когда-то Уильям нанес ей самой.

— Вообще-то драку начал я, а не Уильям. Он просто защищался. Кстати, этот синяк он поставил мне не кулаком, как можно было бы ожидать, а носком ботинка. Видели бы вы его в эту минуту. Он повалил меня на пол, а потом ударил ногой. Очень был похож на разгневанного слона. Такой же неловкий и неуклюжий.

Бенедикт описал ей эту сцену так ярко и смешно, что она не смогла сдержать улыбку, вдруг представив неуклюжего и разгневанного Уильяма, который…

— Я рада, что все обошлось, но вы обещали, что придете сегодня вечером целым и невредимым, а между тем…

И она опять взглянула на его синяк.

— Вообще-то я не обещал. Я сказал лишь, что обязательно поужинаю с вами сегодня вечером, и ничто не сможет мне помешать. — Бенедикт нежно сжал ее руки. — Откровенно говоря, я съел бы вас куда охотнее, чем самые роскошные блюда, которые вы приказали подать.

— Бенедикт! — протестующе выставив вперед руку, воскликнула Женевьева.

— Да, любовь моя? — с невозмутимым видом откликнулся Бенедикт и припал губами к ее шее, сделав вид, что хочет укусить.

— Неужели любовники так бесцеремонно ведут себя друг с другом, когда собираются вместе поужинать?

— Думаю, да.

— Но… Но ведь вы гораздо опытнее во всем, что касается отношений между мужчиной и женщиной, чем я… — запинаясь, проговорила Женевьева. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди, во рту пересохло от волнения.

— Неужели вы действительно так думаете?

— А разве не так? Я не права?

Бенедикт припал губами к ее груди, выступающей из-под декольте, и Женевьева вскрикнула от неожиданности:

— Бенедикт! Что вы делаете?!

Ее смутило его поведение, но он не обратил на это никакого внимания и продолжал осыпать поцелуями ее грудь.

— Не знаю. Возможно, вы и правы. Во всяком случае, ни с одной женщиной я не вел себя подобным образом.

— Прекратите немедленно! — прикрикнула Женевьева.

Бенедикт неохотно оторвался от ее груди и посмотрел ей в лицо. Глаза его потемнели от страсти. Губы их находились на опасном расстоянии друг от друга.

— Обсуждать свои прежние романы с новой возлюбленной по меньшей мере нетактично. Хотя ни с одной женщиной у меня не было таких отношений, как с вами.

Женевьева нахмурилась еще больше.

— Никогда и ни кем я не был увлечен так, как вами.

— Но мы с вами знакомы всего две недели.

— И это на двенадцать или на тринадцать дней дольше, чем длились мои интрижки с другими женщинами, — серьезно заверил ее он.

Женевьева молча смотрела ему в глаза, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно. По взгляду его темных глаз поняла, что это не шутка. Неужели Бенедикт действительно в нее влюблен? Неужели такое возможно?

— Но я думала, что… — начала она.

— Что вы думали, любовь моя?

— Я думала… Не важно. Мне нужно рассказать вам о чем-то очень важном, — сказала Женевьева. Она вдруг погрустнела и несколько смутилась.

— И о чем же?

— Боюсь, вы возненавидите меня, если узнаете.

— Возненавижу? Ну что вы! Спокойно рассказывайте свою тайну. Не думаю, что какой-либо ваш секрет изменит мое отношение к вам. — Слова Женевьевы заинтриговали его.

Она нервно облизнула губы.

— Несколько недель назад на балу у Софии Роудандз я… Так получилось, что я… — с трудом подбирая слова, начала рассказывать она. — Я сказала своим подругам, Софии и Пандоре, что… что теперь, выдержав положенный год траура, мы должны непременно найти себе любовников до конца сезона. — Она грустно покачала головой. — В тот момент я думала, что смогу… Что у меня получится… Но… Не важно. — Она поморщилась. — И тут как раз на бал прибыли вы и ваш друг Руперт Стерлинг. И я сказала, что эти симпатичные джентльмены могут стать нашими любовниками.

Бенедикт в удивлении взглянул на Женевьеву. Неужели она считала, что шокирует его этим своим признанием? «Какая же она наивная», — подумал он.

— И теперь вы жалеете, что Руперт предпочел Пандору вам? Именно в этом вы собирались мне признаться?

— Нет, что вы! — запротестовала она. — Тем более что… он пугает меня больше, чем вы.

— Он вас пугает? Почему?

— Он очень высокомерный и насмешливый, — объяснила Женевьева.

— И я, по вашему мнению, такой же? Ведь вы сказали, что я тоже вас пугаю.

— Да, вы такой же, высокомерный и насмешливый, — невозмутимо глядя на него, ответила она. — Но с тех пор как вы впервые поцеловали меня, все изменилось. Я вас больше не боюсь.

— Рад это слышать.

— Ну вот и хорошо. — На ее щеках горел лихорадочный румянец. — Я думала, вы светский развратник и повеса и у вас была сотня любовниц… Иначе я никогда не стала бы… никогда не стала бы…

— Принимать мои ухаживания? — закончил за нее Бенедикт.

— Да. Теперь я понимаю, как ошибалась, и я недостойна вас. Вы такой чистый… такой… А я предложила подругам…

Бенедикт с трудом сдерживал смех. Неужели она действительно считает эту безделицу страшным грехом?

— Ну тогда и я должен вам кое в чем признаться.

— Неужели?

— Да, — кивнул он. — Помните тот день, когда я подвозил вас в своей карете?

— Да, очень хорошо помню. — Она не понимала, к чему он клонит.

— Так вот, должен признаться, вы не первая, кого я подвозил в своей карете. И не все мои поездки с женщинами были такими же невинными, как с вами.

Некоторое время Женевьева непонимающе смотрела на него. Когда же наконец до нее дошел смысл его слов, она покраснела от смущения.

— Бенедикт! — возмущенно воскликнула она. — Вы опять надо мной смеетесь?

Бенедикт хмыкнул. Его забавляла эта ситуация.

— Нисколько. Все действительно так и было. Кроме того, меня нисколько не заботит моя репутация. На этом, я думаю, стоит прекратить признания во всех смертных грехах и пойти ужинать.

— Да, думаю, это лучшее, что мы сейчас можем сделать.

Бенедикт взял ее за руку, и они направились в столовую.

Спустя полчаса Женевьева пила кофе, а Бенедикт наслаждался бренди с сигарой. Ужин, который подал им Дженкинс, был просто замечательным. Женевьева ела с аппетитом, несмотря на нервное возбуждение из-за рассказа Бенедикта о драке с Уильямом и собственного глупого признания.

За ужином она не отрываясь смотрела на Бенедикта. В призрачном свете свечей он казался особенно прекрасным. Черты лица выглядели более мужественными, чем обычно, глаза еще чернее. Растрепавшиеся черные волосы придавали лицу особую прелесть. Женевьева поймала себя на том, что не может думать ни о чем, кроме привлекательной внешности джентльмена напротив нее. Из-за этого она часто теряла нить разговора и к концу ужина практически не слушала Бенедикта.

Женевьева понимала, что этот вечер в высшей степени непристоен. Если молодая вдова ужинает наедине с мужчиной, это выглядит очень двусмысленно. Что, если об этом узнают в высшем свете? Она утешала себя тем, что Бенедикт вряд ли станет рассказывать кому-то об их отношениях. Несмотря на его давешние слова о том, что ему совершенно не важна собственная репутация, Женевьева понимала, что это не совсем так. Он вообще часто на себя наговаривал, хотел казаться не таким, каков на самом деле. И те, кто не знал его близко, верили созданному им образу холодного, равнодушного к мнению света, отстраненного человека. Но Женевьева успела за две недели хорошо его изучить и знала, что на самом деле он осторожный и нежный Бенедикт Лукас, а не коварный Люцифер.

Женевьева поймала себя на том, что уже давно даже мысленно перестала называть Бенедикта Люцифером. Именно Бенедиктом, а не Люцифером она восхищалась последние дни. Именно Бенедикт, а не Люцифер смог пробиться сквозь ее тщательно выстроенную защиту, проникнуться ее душевной драмой. Равнодушный и надменный Люцифер просто нашел бы другую, более доступную женщину, которая не доставляла бы ему столько хлопот.

— О чем вы думаете, любовь моя? — спросил Бенедикт, озабоченно глядя на нее сквозь дым сигары. — Вы сегодня очень рассеянны.

Он успел заметить робкие взгляды, которые она время от времени бросала на него, пока они ужинали. К его великой радости, она снова стала прежней. Голубые глаза радостно блестели, бледные щеки покрывал румянец.

Близость Женевьевы пьянила Бенедикта. Голова кружилась, мысли путались. Ему было сложно вести с ней непринужденную беседу от нестерпимого желания. Его плоть под тонкой тканью брюк налилась кровью и пульсировала. Стоило огромных усилий держать себя в руках и продолжать разговор.

Видимо, Женевьева чувствовала то же самое, что и он. Старалась не встречаться с ним взглядом.

— Вы не сказали, чем закончился ваш визит к Уильяму Форстеру, — наконец нарушила затянувшееся молчание Женевьева.

— Возможно, потому, что мне наскучил этот разговор!.. Не расстраивайтесь, любовь моя, — виновато добавил Бенедикт. Он сразу же пожалел о своем нетерпеливом возгласе, который вырвался как-то сам собой. Женевьева страшно побледнела, и глаза ее наполнились слезами. — Я не хотел вас обижать.

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, Бенедикт. Иногда я веду себя так глупо. — Она подняла голову и смело посмотрела Бенедикту прямо в глаза. — Я понимаю, вы устали от бесконечных разговоров о моих кошмарных родственниках. Все это вам, должно быть, очень неприятно и скучно.

— Уильям, конечно, подлец и негодяй, но он не ваш родственник. И никогда им не был, — возмутился Бенедикт. Ему действительно был неприятен и скучен этот разговор и все сложнее становилось сдерживаться. Хотелось встать из-за стола, подойти к Женевьеве и обнять ее. Его желание достигло критической точки. Бенедикт боялся, что не сможет сдержаться и закончить этот разговор на приличной ноте. И потому решил к ней не приближаться. — Да, кстати, забыл сказать. Уильям больше не хочет стать членом семьи Рамси. Вы рады?

Когда он это сказал, в голосе его звучало удовлетворение и злорадство. У Женевьевы перехватило дыхание.

— Значит, Уильям согласился разорвать помолвку с Шарлоттой Дарби?

Бенедикт улыбнулся, но как-то мрачно и даже немного жестоко:

— Нет, он не сможет разорвать помолвку. По законам нашей страны помолвку может разорвать невеста, а не жених. — Бенедикт поморщился. Он терпеть не мог глупых светских формальностей. — Но он согласился дать Шарлотте повод, чтобы она сама сделала это.

— И как он сможет это сделать?

— Не знаю. Да, честно говоря, мне это и неинтересно. Пусть Уильям сам решит, как лучше и естественнее это сделать. Я убедил его как можно скорее разорвать помолвку с Шарлоттой, добровольно выйти из высшего общества и покинуть Лондон. Остальное меня не волнует. Мне важно, чтобы этот ужасный человек никогда не попадался на вашем пути. — Бенедикт нахмурился, вспомнив о своей неприятной встрече с Форстером.

Встреча с Каргилом не отняла много времени. Крестный решил возобновить расследование убийства его родителей и собирался во что бы то ни стало разыскать тех слуг.

Сразу после встречи с Каргилом Бенедикт направился к лондонскому дому Уильяма. Сначала Вуллертон наотрез отказался его принять. Бенедикт нисколько не удивился, был готов к этому с самого начала. Несмотря на протесты лакея, который пытался его задержать, он проник в дом. В этот момент Вуллертон находился в своем кабинете. Бенедикт думать забыл о хороших манерах и сразу же изложил Уильяму цель визита.

Форстер принялся незаслуженно обвинять Женевьеву во всех смертных грехах. В его тоне сквозили ненависть и презрение. Он не скупился в выражениях и поливал это хрупкое, ни в чем не повинное создание площадной бранью. В конце концов Бенедикт не выдержал и изо всех сил ударил его в челюсть.

Несмотря на разбитый рот, Уильям продолжал говорить. Скоро Бенедикт понял, за что Вуллертон так ненавидит Женевьеву. После смерти Джошуа Женевьева должна была унаследовать большую часть его состояния. И это ущемляло интересы Уильяма, которому причиталась меньшая часть отцовского наследства. Так в итоге и получилось. К сожалению, наследство уже ничем не могло помочь несчастному брату Женевьевы. Но эти деньги могли обеспечить Женевьеве спокойное и безбедное существование до конца дней. Кроме того, богатое наследство давало возможность стать полноправным членом высшего общества. А ведь она так отчаянно нуждалась в этом во время своего вынужденного затворничества.

Наследство Джошуа Форстера было не таким большим. Живя в Лондоне, он тратил огромные деньги на развлечения и светские забавы. В последние же годы Джошуа после приключившегося с ним несчастья тратил баснословные суммы на лекарства и докторов. Большая часть этого уже изрядно истощившегося наследства досталась Женевьеве. Уильям же остался практически без гроша. Единственным выходом для него было найти богатую невесту. Шарлотта Дарби как нельзя лучше подходила на эту роль.

Теперь же и эта последняя надежда рухнула. Бенедикт пообещал, что расскажет графу Рамси о том, какой он жестокий и развратный человек. Рамси не захочет, чтобы Уильям женился на его единственной дочери.

Бенедикт покривил душой, когда пообещал рассказать Женевьеве о своем визите к Форстеру все до мельчайших деталей. Многое пришлось утаить. В частности, он не передал ей оскорбительные и злые слова о ней самой.

Погасив сигару, Бенедикт встал из-за стола:

— Дело сделано. Можете больше не волноваться. Теперь ваш пасынок точно не тронет вас, Женевьева. И это главное. И вообще, я думаю, нам не стоит сейчас о нем говорить. Не тот он человек, чтобы на него тратить восхитительный вечер. Давайте лучше займемся чем-то более приятным. — С этими словами Бенедикт подошел к ней.

Женевьева заметила, как топорщатся спереди брюки Бенедикта. Он очень возбужден. Теперь понятно, что он подразумевал под «чем-то более приятным» и почему хотел как можно скорее закончить неприятный разговор.

Глава 14

Женевьева опять занервничала.

Что, если Бенедикт вновь попытается заняться с ней любовью и она его разочарует? Насколько ему хватит терпения? Не покинет ли он ее навсегда?

Бенедикт говорил, что его отношения с женщинами длились не более двух дней. Получается, он привык, чтобы женщины отдавались ему сразу, без долгих ухаживаний. Они были куда более раскрепощенными, чем она, и жили полной жизнью. Ей никогда не стать такой. Чем дальше, тем больше Женевьева в этом убеждалась. Что, если он когда-нибудь потеряет терпение и бросит ее? А если это произойдет уже сегодня?

— Вы слишком много думаете, это мешает вам наслаждаться отношениями с мужчиной, Женевьева. Женщинам вообще не идет много думать, — сказал Бенедикт, нежно подняв ее со стула и поставив на ноги. Теперь они стояли друг напротив друга. — Я советую вам отдаться на волю чувств. Так будет лучше для вас. Сегодня вечером вы должны понять, что подсказывают вам чувства. Как вы на это смотрите? Готовы плыть по волнам ощущений и ни о чем не думать?

Его глаза заблестели от вожделения. Дыхание стало прерывистым. Женевьева нервно облизнула губы. Он заметил розовый кончик ее языка, и это его ещё больше возбудило.

— Я могла бы опять… прикоснуться к вам… к вашему фаллосу… — смутилась она.

У Бенедикта перехватило дыхание. Неужели она опять будет ласкать его пальцами, а быть может, и губами?

— А вы этого хотите?

— О да. — Ее глаза заблестели от восторга. — Я этого очень хочу. Мне нравится доставлять вам удовольствие.

— Ну тогда этим мы сейчас и займемся.

Он отпустил ее руки, подошел к двери и закрыл на ключ.

— Что вы делаете, Бенедикт? — с беспокойством спросила Женевьева. — Зачем вы закрыли дверь?

— Пока мы ужинали, у меня из головы не выходила одна картинка. Я представлял, как вы стоите на коленях у окна. Обнаженная, с распущенными волосами. Теперь я хочу, чтобы эта картинка ожила, стала реальной. А если дверь останется открытой, кто-нибудь из слуг может войти сюда. — С этими словами Бенедикт подошел к ней. Лицо его приняло какое-то хищное выражение.

Женевьева покраснела от смущения. Значит, его мысли во время ужина были такими же сладострастными, как и ее собственные.

— Вы хотите, чтобы я разделась прямо здесь, в столовой? Я вас правильно поняла?

— Мы будем раздевать друг друга, — задыхаясь от вожделения, проговорил он и посмотрел своими жгучими черными глазами на ее приоткрытые губы. — Хоть вы и отпустили Дженкинса, я подумал, что нам лучше все-таки запереть дверь. Тогда уж точно никто не сможет войти сюда и застать нас. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадала ваша репутация. Вам она еще пригодится.

Женевьева знала — если Дженкинс вернется и заметит, что дверь заперта, он не решится даже постучать. Не говоря уж о том, чтобы попытаться войти. Но Дженкинс не настолько глуп, чтобы не понять очевидного. Да и что в такой ситуации можно подумать?

Но странное дело — ее эта мысль нисколько не встревожила. Наоборот, вдруг стало приятно при мысли, что завтра все слуги будут говорить о том, что у них с Бенедиктом серьезный роман и они занимались любовью.

Наверное, его это тоже не очень тревожит, раз он хочет заняться любовью в столовой.

Она посмотрела на него и принялась вытаскивать шпильки из прически. Спустя мгновение огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам.

— А вы коварный соблазнитель, Бенедикт, — со смехом заметила Женевьева.

— Вы так прекрасны, что рядом с вами я просто не могу вести себя иначе, — с восхищением глядя на ее рыжие волосы, сказал он. — Я теряю голову. Просто схожу с ума!

— Вы действительно хотите, чтобы я разделась прямо здесь?

— О нет, любовь моя, я хочу, чтобы вначале вы раздели меня, а потом я вас, — сладострастно улыбнулся Бенедикт.

— Ну если вы этого хотите…

Женевьева покраснела от смущения, представив, как медленно раздевает Бенедикта и бросает одежду на пол.

Это немного пугало и в то же время очень привлекало. Ей не терпелось начать раздевать его. Господи, как же ей хотелось опять увидеть его наготу! Женевьева представила, как, раздев Бенедикта, начинает ласкать его плоть кончиками пальцев. При этой мысли в низу живота у нее растеклось сладкое тепло. Но она никак не могла заставить себя это сделать. Ведь это так неприлично. Ей придется переступить все запреты, забыть о том, как должно вести себя благовоспитанной даме. Нет, она не может так поступать, как бы ей этого ни хотелось. Но в следующий момент ее пронзила ужасная мысль: если она откажется выполнить просьбу Бенедикта, он, устав от ее капризов, прекратит с ней все отношения.

Она смущенно взглянула на него, длинные ресницы затрепетали.

— Но вы ведь понимаете, насколько я неопытна в подобных вещах. И потому, возможно, сделаю все не так искусно, как вам бы хотелось.

Медленно и нерешительно она принялась расстегивать пуговицы на его жилете. Бенедикт возбужденно задышал. На шее забилась жилка.

— Вам не о чем беспокоиться, Женевьева. Уверен, у вас все прекрасно получится. Да к тому же я буду так поглощен процессом, что просто не смогу обращать внимание на то, как именно вы это сделаете.

Словно в подтверждение своих слов он закрыл глаза, чувствуя, как она медленно сняла с него сюртук, потом жилет. Затем осторожно развязала галстук, стянула его с шеи и принялась так же медленно и осторожно расстегивать рубашку. Бенедикт почувствовал, как ее нежные пальцы блуждают по его груди. У него перехватило дыхание, когда она принялась поглаживать его соски кончиками пальцев. Глаза его все еще были закрыты, черты лица исказились от страсти. Эти простые и бесхитростные действия необыкновенно возбуждали.

— Мне казалось, в прошлый раз вам это понравилось, — принялась оправдываться Женевьева, услышав, как Бенедикт глухо простонал. — Я думала, ваша грудь так же чувствительна, как и моя.

— Ну, Женевьева, все-таки между мужчиной и женщиной большая разница. Не думаю, что, когда я ласкаю вашу грудь, ваш фаллос твердеет и дрожит от возбуждения, а семя готово вырваться наружу. У вас этого нет. Но в целом вы правы. Меня такие ласки возбуждают не меньше, чем вас.

Грубость Бенедикта шокировала ее. Разве джентльмены разговаривают с дамами в подобном тоне? Но, с другой стороны, так ли это важно? Главное, что она ему нравится. Он хочет ею обладать. Так и пожирает ее глазами. Неожиданно Женевьева почувствовала, как соски ее твердеют, а в низу живота разливаемся приятное тепло.

— Да, если бы у меня был фаллос, а вы ласкали мои груди, я чувствовала бы именно то, что вы описали, — осмелела она.

Бенедикт некоторое время молча смотрел на нее. Потом закатил глаза в притворном ужасе, но не выдержал и громко рассмеялся:

— Вам не стоило повторять мои слова.

— А вам не стоило так выражаться в моем присутствии, — парировала Женевьева.

— Простите. В следующий раз не буду употреблять в вашем присутствии подобных выражений.

— А вам нравится, когда я ласкаю вас губами и языком, как вы меня? — смущенно опустив глаза, спросила она. — Только, прошу вас, ответьте честно. Для меня это очень важно. Я должна точно знать, что вам нравится, ведь опыта в любовных делах у меня почти никакого.

— О, вы еще спрашиваете!

Бенедикт застонал от вожделения, представив, как Женевьева будет целовать его обнаженное тело и касаться его языком. Когда же она дотронулась губами до его соска, он зарычал, как дикий зверь. Она поцеловала его сосок, лизнула и принялась посасывать.

— Вы превратили меня в дикого зверя, — прошептал он. — Я готов взорваться от страсти.

Женевьева смущенно взглянула на него из-под полуопущенных ресниц:

— И теперь жалеете об этом?

— Господи, нет! Нисколько об этом не жалею. — Бенедикт погладил Женевьеву по огненно-рыжим волосам.

Неопытная во всем, что касается физической близости, она была страстной и любвеобильной женщиной. И инстинкт подсказывал ей, как лучше всего доставить мужчине удовольствие. Она полностью сняла с него рубашку и принялась нежно гладить по обнаженной груди. Потом переключилась на спину.

Бенедикт сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Он стиснул зубы от напряжения, сдерживаясь, чтобы удовлетворение не пришло раньше времени. Он даст волю эрекции, когда перенесет Женевьеву на кровать и займется с ней любовью по-настоящему. Он мечтал об этом весь вечер. Да что там! Он мечтал об этом с первой встречи.

Хотя, может быть, его планам не суждено сбыться, ведь он твердо для себя решил не торопить ее, чтобы не отпугнуть. Все, что будет между ними сегодня, должно произойти с полного согласия Женевьевы.

Бенедикт надеялся, что его не хватит удар, как когда-то Джошуа Форстера, от постоянно сдерживаемого возбуждения. Ведь, возможно, придется ждать близости очень и очень долго.

Бенедикт был совершенно голым. А Женевьева все еще оставалась полностью одетой. Мысль об этом почему-то его взволновала. Еще никогда он не был в подобной ситуации. До этого момента до конца не осознавал, насколько красиво его собственное тело. Он вообще никогда не думал о своей внешности. Но теперь, когда Женевьева с наслаждением ласкала его плоский живот, подтянутые ягодицы, узкие бедра, длинные ноги и широкую грудь, Бенедикт понял, насколько совершенно сложен и сексуально привлекателен. Именно Женевьева помогла ему это осознать.

Еще ни одна женщина не говорила, что его тело непривлекательно или сам он некрасив. Но ни одна из них не смотрела на него с таким вожделением, как Женевьева. Или он ошибается? Он решил больше не мучить себя сомнениями и спросить ее об этом прямо.

— Вам нравится то, что у вас сейчас перед глазами, любовь моя?

Женевьева в этот момент занималась изучением его спины и задержалась с ответом.

— Вы же прекрасно знаете, что мне очень нравится то, что у меня в этот момент перед глазами. Вы — мой идеал мужчины. У вас очень красивое лицо и совершенное тело. — Она ласково улыбнулась. — Вы очень сильный и мужественный, и у вас такие широкие плечи… — С этими словами она погладила его по плечу. — Широкая мускулистая грудь. — Она нежно провела кончиком пальца по груди. — Плоский живот и узкие бедра.

Женевьева хотела погладить его по бедру, но почему-то смутилась и не стала этого делать.

— Пожалуйста, коснитесь моей плоти, как в прошлый раз, — сквозь сжатые зубы процедил Бенедикт.

Она стыдливо покраснела. Руки дрожали от волнения, когда она коснулась затвердевшего от возбуждения фаллоса. Когда он застонал от удовольствия, Женевьева поняла, что все делает правильно, ее движения стали смелее и решительнее.

— Неужели у всех мужчин такие же большие фаллосы, как и у вас?

— О боже, — задыхался он. — О чем вы спрашиваете, Женевьева, любовь моя!

— Так да или нет? Вы не ответили на мой вопрос.

— Не знаю… Возможно, мой фаллос действительно больше обычного.

Женевьева с удивлением увидела, как на фаллосе появилась прозрачная капелька, и нерешительно коснулась ее кончиком пальца.

— Во всяком случае, он гораздо больше, чем… — Она не смогла закончить, смутилась и закусила нижнюю губу. А потом резко убрала руки от плоти. — Простите. Мне не стоило говорить об этом…

Она совсем засмущалась. Краска стыда залила ее бледные щеки. Женевьева и представить себе не могла, что когда-нибудь сможет сказать мужчине такое.

— Нам нечего стесняться, Женевьева, — ласково стал уговаривать ее Бенедикт и, несмотря на сопротивление Женевьевы, вернул ее руку туда, где она была до этого. — Пожалуйста, не убирайте руку.

Она смогла справиться со своим смущением и теперь восхищенно смотрела на огромный член.

— Я не знала, что мужская плоть может быть такой красивой, как ваша.

Женевьева облизнула губы. Она была самой невинной и при этом самой сексуально привлекательной женщиной, какую он когда-либо знал. Ее детские суждения, неискушенность в сексуальных вопросах и природная чувственность привлекали Бенедикта куда больше, чем уловки самых искушенных и раскрепощенных женщин.

— Нет, не делайте этого, любовь моя. — Бенедикт схватил Женевьеву за руку, когда она хотела опуститься на колени, боялся, что он рухнет на пол как подкошенный, когда ее нежные теплые губы сомкнутся на его не в меру возбужденном фаллосе. — Давайте я сначала перемещусь на диван, потом вы сможете ласкать меня как захотите.

Женевьеву восхитили по-кошачьи грациозные движения. Его обнаженное смуглое тело было просто идеально. Этот мужчина — само совершенство.

Но до конца преодолеть свое смущение Женевьева пока не могла. Свечи ярко горели. Она могла видеть его полностью, до мельчайших подробностей. Шторы не опущены. Кто угодно мог заглянуть в окно и увидеть их. Женевьеве на секунду стало жутко и стыдно. Но внезапно смущение прошло. Незадернутые шторы… Яркий свет свечей… Кто угодно может увидеть их… Все это, наоборот, подействовало на Женевьеву возбуждающе, придавая сложившейся ситуации особую прелесть и пикантность.

Возможно, она действительно стала той сладострастницей, какой притворялась перед Софией и Пандорой, когда сказала, что им во что бы то ни стало нужно завести любовников до конца сезона.

Как бы там ни было, Женевьева, нисколько больше не сомневаясь и чувствуя себя абсолютно раскованной, обхватила пальцами огромный фаллос, спустя мгновение губы ее сомкнулись на нем. Ее шелковистые рыжие волосы щекотали ему бедра, горячее дыхание обжигало.

Женевьева медленно и ритмично ласкала фаллос, иногда слегка прикусывала кожицу на нем. Бенедикт стонал от наслаждения. Тело сотрясала сладостная приятная дрожь.

— Женевьева… — хриплым от страсти голосом прошептал он. — О, Женевьева!

Что же она делает, эта ведьма, эта безжалостная рыжеволосая сирена? Она специально доводит его до высшей точки наслаждения, чтобы он удовлетворился прямо сейчас. А это никак не входило в его планы. Он хотел обладать Женевьевой полностью. Член его увеличивался и твердел с каждым ее движением.

Сколько он ни сдерживался, несколько капелек семени выделилось из него. Но Женевьеву это нисколько не смутило. Да ее теперь вообще больше ничего не смущало. Она слизала капельки. Он почувствовал, как закипает кровь, а тело сводит приятная судорога. Понял, что больше не может сдерживаться и удовлетворение вот-вот придет.

— Немедленно остановитесь, любовь моя, прошу вас! — С этими словами Бенедикт схватил Женевьеву за руки и резко поднял с колен. Удивительное дело.

Ласки возбудили ее не меньше, чем его. Глаза блестели от вожделения, на щеках играл румянец. Влажные губы блестели, и это делало Женевьеву еще более сексуально привлекательной и желанной.

— Но вы сказали, что вам это нравится. Или я неправильно поняла?

— Мне очень нравится. Даже слишком.

— Что значит — слишком?

— Это значит, что, если бы я не остановил вас, не смог бы сдержаться и удовлетворился бы прямо в ваш восхитительный ротик, — качнув головой, объяснил Бенедикт.

— Что в этом плохого? Ведь вы говорили, что нам нечего стесняться друг перед другом, — возразила она.

— Да, это так. Но до известных пределов. — Он жалел, что заговорил об этом, Женевьева, по своему обыкновению, поняла все слишком буквально. — Вы знаете, что такое эякуляция, знаете, что во время оргазма у мужчин выделяется семя?

— Я, конечно, наивна, но не настолько глупа, чтобы не понимать очевидных вещей, — обиделась Женевьева. Щеки залила краска стыда. — Когда у мужчины наступает оргазм, он выделяет семя, из которого рождаются дети. Но, — она нетерпеливо замахала руками, когда он попытался что-то ей возразить, — вы не вошли в меня, и потому я не могу забеременеть. Так что беспокоиться не о чем.

— Дело не только в этом. Да, вы не можете забеременеть, но… — начал он.

Женевьева его перебила:

— Тогда что плохого в том, если бы все так и произошло?

— Боже мой, Женевьева! Вы совершенно ничего не понимаете. Когда мужчина удовлетворяется, его фаллос похож на… — Он нетерпеливо затряс головой, злясь на нее за непонятливость. — Я не знаю, как вам это объяснить. Вы когда-нибудь видели картинки в книгах, где изображен вулкан, извергающий лаву?

— Конечно, видела. Но как вы можете сравнивать фаллос, из которого вытекает сперма, с извержением вулкана? — все не понимала Женевьева.

Бенедикт снова подумал, что ему не стоило начинать этот разговор. Но теперь делать нечего, она требовала объяснений, и ему волей-неволей пришлось продолжать.

— В чем-то эти два явления действительно схожи. Ни мужской орган во время оргазма, ни вулкан во время извержения не могут себя контролировать, — сквозь зубы процедил он. — И если это случится, когда мой фаллос будет находиться у вас во рту… Проклятье, Женевьева, как вы не понимаете! Неужели вы не боитесь попросту подавиться моей спермой, если это произойдет?

— Если это и произойдет, я не подавлюсь и не захлебнусь, не беспокойтесь…

Бенедикт вдруг представил, как это происходит. Картина неожиданно показалась очень соблазнительной. Но нет, этого не должно случиться. Он нервно заходил по комнате. Потом понял, что выглядит нелепо абсолютно голый. Он опять начал сердиться:

— Женщины и уж тем более леди не должны глотать мужское семя. Как вы не можете понять?

— Почему? — Она действительно не понимала. — Объясните мне.

— Я… Я не знаю. Не должны, и все, — уже начиная сердиться по-настоящему, отрезал он.

— Как же тогда женщины поступают с мужским семенем?

— Никак. — Бенедикт с трудом сдерживал раздражение. — Насколько я могу судить, дамы из высшего общества упали бы в обморок, если бы их возлюбленные или мужья предложили бы им подобное.

— Но почему? — не отставала Женевьева.

— Я думаю… Такие вещи не должны нравиться женщинам, а уж дамам из общества тем более.

— Но мне это нравится. — Женевьева присела на диванчик. — Значит, по вашему мнению, я не могу называться настоящей леди?

Разговор порядком утомил Бенедикта. Он устал разъяснять прописные истины.

— Нет, напротив, вы — самая благородная женщина, какую я когда-либо встречал.

Глаза ее заблестели от восторга.

— Рада это слышать. А джентльменам из высшего общества не нравится этот вид близости?

Бенедикт рассмеялся:

— Думаю, они пали бы ниц перед женщиной, согласившейся на подобное, стали бы целовать ей ноги в знак благодарности, но они не могут делать этого со своими женами и любовницами.

Женевьева о чем-то задумалась и помолчала с минуту.

— Возможно, именно поэтому большинство из них начинают ходить в бордели через несколько месяцев после свадьбы. — В ее взгляде появилось странное выражение.

— Женевьева! — неодобрительно глядя на нее, воскликнул Бенедикт. — Вам не кажется, что нам надо немедленно прекратить этот неприличный разговор?

— Бенедикт! — передразнивая его интонацию, воскликнула она. — Я хочу научиться доставлять мужчине неземное наслаждение. Но вы почему-то не желаете объяснить мне, как это сделать.

— Вы хотите, чтобы я научил вас премудростям любви, чтобы вы могли потом удовлетворить следующего любовника и произвести на него впечатление во время физической близости? — нахмурившись и подбоченясь, проговорил Бенедикт.

Женевьева на какой-то момент потеряла дар речи. Как он мог о ней такое подумать? Ведь она мечтала только о том, чтобы удовлетворить его. Ей и в голову не приходила мысль о новом любовнике. Кроме Бенедикта, ей был никто не нужен.

Она по-настоящему влюбилась в него. С ее стороны это было не только глупо, но и опасно. Сам он ни разу не сказал, что любит ее. Да это, скорее всего, и невозможно. У Бенедикта было множество связей, и все заканчивались через два-три дня. Возможно, он действительно увлечен ею больше, чем другими женщинами, но все равно она наскучит ему рано или поздно. Возможно, уже через несколько недель, Для него и это слишком долго. Она понимала, что нравится ему. Но нравиться и быть любимой — разные вещи.

Но стоит ли сейчас об этом думать? Почему бы просто не насладиться? Что из того, что на ее долю выпадет мало? Когда Бенедикт бросит ее, в чем она не сомневалась, она будет наслаждаться воспоминаниями о замечательных минутах, которые они провели вместе.

Женевьева подошла к Бенедикту и взглянула на него. В эту минуту ее лицо было непроницаемым.

— Разве вы не знаете, что говорить о других мужчинах с женщиной, с которой у вас отношения в данный момент, невежливо? — спросила она и нежно погладила его по обнаженной груди. — Может быть, вы вернетесь на диван и мы продолжим то, что начали? Кажется, у нас неплохо получалось? Вы не находите?

Бенедикт отстранил ее от себя и принялся надевать рубашку.

— Вы уходите, Бенедикт? Но почему? Что я сделала? В чем перед вами провинилась?

— Возможно, вы этого и не заметили, но мой фаллос больше вообще ничего не хочет, — мрачно глядя на нее, ответил Бенедикт.

Она посмотрела на орган Бенедикта, все такой же большой, но не возбужденный, безнадежно опавший, словно из него выкачали все силы. Судя по всему, в эту минуту Бенедикт не был расположен к продолжению любовных игр.

— Но, может быть, если вы вернетесь на диван и я… — робко начала она.

— Я не в настроении продолжать любовные игры. — Он сел на диван и принялся натягивать брюки. Эрекция больше не мешала ему это делать. Он надел ботинки с таким остервенением, что чуть не порвал дорогую кожу.

Женевьева не знала, что сказать или сделать, чтобы развеять его дурное настроение. А главное — совсем не понимала, за что он на нее так рассердился. Ведь все было хорошо, ему нравилось то, что она делала. Что случилось?

— Может быть, нам не стоило затевать тот разговор? — неуверенно спросила она. — Вы обиделись?

Но это только усилило его раздражение. Он забыл надеть галстук, который так и остался лежать на полу у потухшего камина, словно жалкая тряпка. Пояс был наполовину развязан.

— Простите, если я чем-то обидела вас. Может быть, я сказала или сделала что-то не так. Если дело в этом, то… — сбивчиво заговорила Женевьева. Глаза наполнились слезами.

Но даже ее слезы не смягчили его. Он был просто вне себя. Ноздри раздувались от сдерживаемого гнева.

— Вы ничем меня не обидели. Просто у меня испортилось настроение. Вот и все. Может же у человека просто испортиться настроение?

И все же Бенедикт за что-то явно сердится на нее. Женевьева поняла это по его резкому тону и недовольному выражению лица. Отчего еще у него могло так внезапно испортиться настроение? Он сейчас уйдет и больше никогда не вернется.

— Если вы не захотите отправиться со мной в парк завтра, то я не обижусь.

— Я уже сказал вам, что мы обязательно туда поедем. Я всегда выполняю свои обещания.

— Я не помню, поблагодарила ли я вас за то, что вы избавили меня от нападок Уильяма. — Женевьева хотела перевести разговор на другую тему.

— Да, поблагодарили. И даже больше, вы продемонстрировали свою благодарность не только с помощью слов. — Он насмешливо взглянул в сторону дивана.

Она страшно побледнела. Глаза вновь наполнились слезами. Она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Неужели вы решили, что я… — она нервно облизнула тубы, — что я сделала это только в качестве благодарности? Как вы могли такое подумать? Это нечестно с вашей стороны, Бенедикт. Вы недобрый человек.

Он и сам признавал, что он ужасно зол и поступает несправедливо по отношению к ней. Не понимал, почему ведет себя подобным образом. Но ничего не мог с собой поделать. В него словно вселился бес.

За эти две недели они с Женевьевой успели по-настоящему сблизиться. Он сумел довольно хорошо изучить ее характер и внутренний мир, готов был терпеливо ждать, когда она будет готова к физической близости. Хотел побороть все ее страхи с помощью ласки и нежности. Почему же теперь рассердился на женщину, с которой судьба обошлась столь жестоко?

Ответ прост. Бенедикт ревнует Женевьеву к будущему, неизвестному ему возлюбленному. Он решил, что она хочет познать с ним все таинства любви, чтобы потом произвести впечатление на другого мужчину.

— Уже поздно, Женевьева, мне пора идти. — С этими словами он подошел к камину и поднял с ковра галстук.

— Завтра в три часа дня я заеду за вами, и мы отправимся в парк. Хорошо?

— Вы все еще этого хотите? — с болью в голосе спросила Женевьева.

— Я… Впрочем, совсем не важно, чего я хочу. Пусть Вуллертон узнает о нашей прогулке и поймет, что мы вместе, а я смогу защитить вас, если он снова вздумает вас запугивать.

Его последние слова озадачили ее. Получается, он все еще хочет защищать ее от ненавистного пасынка, продолжает заботиться о ней, несмотря на то что обиделся. Женевьева не понимала, почему в этот вечер у Бенедикта так резко меняется настроение. Когда он пришел, то был весел и беззаботен, во время любовных игр стал каким-то загадочным, а теперь вдруг настроение совершенно испортилось. Она и подумать не могла, что он столь непредсказуем.

Это ее очень беспокоило. Может быть, она ему наскучила? Или ему надоели ее бесконечные и порой неуместные вопросы по поводу интимных отношений? Но, с другой стороны, последняя фраза явно показывала, что она ему небезразлична, ее судьба продолжает его волновать.

— Завтра, когда мы со свадебным кортежем Руперта и Пандоры отправимся в парк в вашей карете, я буду на высоте и не разочарую вас. Клянусь, — многообещающе глядя на него, сказала Женевьева. Она не знала, как исправить ошибку, как вернуть Бенедикту хорошее расположение духа.

— Интересно, в какой это области вы хотите быть на высоте?

— Но мы ведь с вами собирались завтра отправиться в парк в вашей карете. Вы сами предлагали мне это и говорили, что там… — Женевьева смутилась, но взяла себя в руки и продолжила: — Я имею в виду, в карете во время поездки мы сможем продолжить наши… то, что начали сегодня. Так вот, завтра, я уверена, не разочарую вас.

Как только до Бенедикта дошел смысл ее слов, настроение сразу же улучшилось. Он забыл о своих глупых подозрениях. Надменное выражение сошло с лица, и он весело улыбнулся ей:

— Неужели вы собираетесь продемонстрировать, на что способны, среди бела дня в парке, где полно людей? Ведь мы поедем не одни, а со свадебным кортежем. — Эта женщина не переставала преподносить ему сюрпризы!

— Никто ничего не заметит. Я буду стоять на коленях перед вами и доставлять удовольствие тем способом, который вам так понравился. Моя голова из окна кареты не будет видна, — поспешила заверить его Женевьева. — Всегда мечтала посмотреть на извержение вулкана.

— Боже мой! Я превратил вас в дикарку! — воскликнул Бенедикт. Глаза его заблестели от вожделения. — В чудесную дикарку! Просто восхитительную дикарку!

Женевьева почувствовала невероятную радость, когда поняла, что его настроение улучшилось и он на нее больше не сердится.

Бенедикт тоже был рад. Эта удивительная женщина умела в одно мгновение рассеивать грусть какой-нибудь незамысловатой фразой или жестом.

Но откуда взялась эта грусть? Ведь ничто ее не предвещало. Впрочем, ему не хотелось в этом копаться.

— Вообще, я представлял нашу завтрашнюю поездку несколько, иначе. Думал, это я буду стоять перед вами на коленях. Я хочу, чтобы мое лицо утопало в ваших юбках и ваш вулкан извергся несколько раз. И пусть каждое новое извержение будет сильнее предыдущего, — воодушевился Бенедикт.

Женевьева покраснела. Ею овладели смешанные чувства. С одной стороны, смущали его прямота и бесцеремонность. С другой стороны, она мечтала о том, чтобы сладостная картина, нарисованная Бенедиктом, стала реальностью.

Он заметил, что краска залила ее лицо, но не знал, что стало причиной этого — смущение или удовольствие.

— Думаю, все присутствующие на свадьбе сразу же обратят внимание на то, что герцогиня Вуллертон сидит в карете лорда Бенедикта Лукаса, — задумчиво проговорила она. — Не будет ли подозрительно, если мы всю прогулку безвылазно просидим в карете?

— Ну и что? — не понимая, куда она клонит, спросил он. — Ах вот вы о чем! Думаете, все поймут, чем мы там занимаемся? Ну хорошо, если хотите, я могу выходить из кареты между вашими извержениями, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно и поговорить с присутствующими, — сказал он. — Тогда никто ничего не заподозрит.

Женевьева рассмеялась, представив эту забавную картину. Ей вдруг, стало весело и легко. Чем бы ни была вызвана его грусть, она прошла, а это сейчас главное.

— Неужели вы не понимаете, что так только хуже. Ситуация станет еще более двусмысленной в глазах присутствующих, — со смехом проговорила она.

— Ну что ж, тогда мне придется умереть от недостатка кислорода. Утешает одно — я задохнусь в замечательном месте. В райских кущах.

— Бенедикт, вы говорите непристойности.

— Вы правы. Но зато этот разговор невероятно забавен. Уже давно мне не было так весело. — Неожиданно выражение его лица стало серьезным. — Сказать по правде, мне никогда не было так весело. Никогда и ни с кем. Вы потрясающая женщина, Женевьева!

Последнюю фразу он сказал с неожиданным чувством и пылом.

— Я могу сказать то же самое о вас. Еще никогда и ни с кем мне не было так весело и легко, как с вами. Странно, не правда ли?

Бенедикт не знал, что ответить. И стоило ли отвечать. Женевьева очень обрадовалась, когда его настроение улучшилось. Он это заметил и очень растрогался, посмотрел на Женевьеву. Она выглядела необыкновенно привлекательно в таинственном свете свечей. Лицо озаряла радостная улыбка, оно словно светилось изнутри. Но вдруг он представил, что она так же будет смеяться с другим мужчиной, переживать из-за перемен в его настроении, и сердце опять сжалось от мучительной боли.

— Вы поцелуете меня на прощание, любовь моя? — Бенедикт притянул ее к себе, и спустя мгновение губы их слились в поцелуе.

— Вы уже уходите? — расстроенно глядя на него, спросила Женевьева. — К чему такая спешка? Еще даже нет полуночи.

— Герцогине Вуллертон нужно соблюдать режим и ложиться спать до полуночи, чтобы рука поскорее зажила, — сказал Бенедикт и сразу же пожалел о том, что напомнил Женевьеве о больной руке. Ее глаза наполнились слезами, на лицо набежала тень. — Он вас больше не обидит, Женевьева. Уверяю вас. — Бенедикт крепко обнял ее, почувствовав, как она дрожит от волнения. — Я предупредил, что, если он хотя бы приблизится к вам, сразу же будет изгнан из общества за все свои преступления. Так что вам не стоит бояться.

Женевьева положила голову ему на плечо. Так было спокойнее, она чувствовала в нем защитника. Бенедикт прижался щекой к копне ее прекрасных огненно-рыжих кудрей.

— О каких преступлениях вы говорите?

— Джошуа с Уильямом не имели никакого права бить вас и запирать в спальне когда им заблагорассудится, — нахмурился он. — Теперь Уильям знает, что я с превеликим удовольствием выполню свою угрозу и опорочу его в глазах общества, если он приблизится к вам. Поэтому, думаю, он постарается держаться от вас подальше.

— Когда вы обнимаете меня, я чувствую себя в полной безопасности, — со вздохом призналась Женевьева.

— В безопасности? — усмехнувшись, переспросил Бенедикт. — Разве вы не боитесь, что я в любой момент могу заняться с вами любовью, не думая о последствиях?

Вообще-то она имела в виду совсем другое, когда говорила о безопасности в его объятиях. Он, наверное, понял это, но решил перевести все в шутку, чтобы поддразнить ее. Женевьева на него не обиделась и решила поддержать шутку.

— А вам никогда не приходило в голову, что я тоже могу забыть обо всем и отдаться вам?

— Именно поэтому наша связь такая необычная и яркая.

«Наша связь». Это немного удивило Женевьеву. Неужели он считает, что их отношения можно назвать связью? Какое счастье, если он действительно так думает! А впрочем, как еще можно назвать их отношения? Да, у них самая настоящая любовная связь, пусть временами не все идет гладко. Они стали любовниками. Женевьева надеялась, что они окончательно не расстанутся даже после того, как их роман прекратится, останутся друзьями. Мысль о том, что когда-нибудь Бенедикт навсегда исчезнет из ее жизни, была для нее невыносима. Пусть он приходит к ней в гости как друг — это лучше, чем навсегда потерять его.

Женевьева ласково погладила его по руке:

— Я отпустила Дженкинса и потому абсолютно спокойно могу проводить вас до двери. Никто ни о чем не узнает. К тому же я должна закрыть за вами дверь.

— А вы поцелуете меня на прощание?

Женевьева тихо засмеялась. Бенедикт открыл дверь столовой, которую до этого запер на ключ, и они вышли в холл. Яркий свет трех свечей, пробивавшийся из открытой двери столовой, освещал им дорогу.

— Не думаю, что нам стоит сейчас начинать. Ведь мы все равно не сможем довести дело до конца.

Он был бы не прочь «довести дело до конца». Но ему необходимо собраться с мыслями и уяснить для себя отношение к Женевьеве. Вот почему он собирался домой, никуда не заезжая. Ему нужно побыть одному. Он должен понять, почему ему вообще пришла в голову мысль о другом мужчине, будущем любовнике Женевьевы. Почему настроение испортилось без видимой причины? Ведь Женевьева и словом не обмолвилась о другом мужчине.

— Это только распалит вас и ничего больше. — Женевьева открыла входную дверь. Они стояли на пороге, их силуэты казались призрачными в неверном свете луны.

— Вы хотите, чтобы я остался у вас ночевать?

— Может быть, и хочу, — призналась Женевьева.

Улыбнувшись, Бенедикт обхватил ее лицо:

— Если я не уйду сейчас, то могу поступить не по-джентльменски по отношению к вам. Сегодняшний день был и так слишком… эмоционально насыщенным для вас.

— Вы так считаете?

— Да, вы очень устали. Может быть, сейчас не понимаете насколько. Но в другой раз, если вы все еще будете этого хотеть, я, возможно, соглашусь на ваше предложение и останусь ночевать. Надену ночной колпак и лягу с вами в постель. — Бенедикт напомнил ей когда-то сказанные слова.

— О, я так на это надеюсь! — воскликнула Женевьева. Глаза ее заблестели от радости. — Я так хочу, чтобы это настало как можно скорее.

— Ах вы бесстыдница! — засмеявшись, воскликнул Бенедикт. Но внезапно его смех оборвался. Он услышал странный, смутно, знакомый звук и не сразу понял, что это такое, потому что не ожидал его когда-нибудь услышать на мирной лондонской улице. Да еще ночью. Спустя мгновение он понял, что нужно делать, и успел предотвратить непоправимое.

— Быстро в сторону, Женевьева! — закричал он и в следующую секунду почувствовал резкую боль. У него закружилась голова, и он потерял сознание.

Женевьева не поняла, что произошло. Они стояли на пороге ее дома и спокойно разговаривали, потом раздался какой-то странный свист, и в следующую секунду Бенедикт тяжело повалился на нее. Она вскрикнула от неожиданности и отступила на шаг. Бенедикт как подкошенный упал на ступеньку.

В испуге Женевьева опустилась на колени и только теперь заметила, что его жилет в крови. Она вспомнила странный свист и сообразила, что в него стреляли.

Вне себя от ужаса, она закричала.

Глава 15

— Госпожа, повар приготовил прекрасный куриный бульон и молочный пудинг специально для вас. Вы не должны отказываться, вам просто необходимо пообедать. — С этими словами Дженкинс поставил поднос с принесенными блюдами на маленький столик перед Женевьевой.

Она сидела на стуле и смотрела в одну точку.

— Передайте повару, я очень благодарна ему за заботу, — грустно улыбнувшись, проговорила Женевьева. — Но я не голодна.

— Вы не ели уже несколько дней, ваша светлость. Вы должны съесть хоть что-нибудь, — озабоченно глядя на Женевьеву, продолжал настаивать Дженкинс. — Иначе вы и сами заболеете.

Но она покачала головой:

— Нет, спасибо, Дженкинс. Я просто не в состоянии сейчас есть.

Несколько дней и ночей Женевьева сидела у кровати Бенедикта и молила Бога о его выздоровлении. Ему сделали операцию, доктор смог извлечь пулю, но ранение оказалось очень тяжелым, у него начался жар. Бенедикт был без сознания, это продолжалось бесконечно долго, так долго, что измученная, испуганная до смерти Женевьева, боялась, что он никогда уже не очнется. Боялась, но продолжала надеяться, молить Бога о том, чтобы он спас Бенедикта. Она представляла счастливый миг, когда ее возлюбленный наконец откроет глаза и посмотрит на нее. И в его взгляде будет столько любви и нежности, что от одного этого она с трудом могла сдерживать слезы.

Он был очень слаб. Бледное лицо практически сливалось с подушкой. Из-за того, что его постоянно била лихорадка, Бенедикт был укрыт одеялом до подбородка. Он лежал на ее кровати, в ее спальне. В тот ужасный вечер, когда его ранили, Женевьева сразу распорядилась, чтобы слуги перенесли его сюда.

Наверное, никогда Женевьева не сможет забыть тот страшный вечер. Она кричала и билась в истерике, а он, не подавая никаких признаков жизни, лежал на крыльце. На крики сбежались слуги, и она смогла взять себя в руки и отдавать распоряжения. Благодаря ей все было организовано быстро и четко. Бенедикта перенесли в ее спальню, послали за доктором, принесли бинты и полотенца, которые Женевьева прижимала к его ране. Иначе он истек бы кровью до прихода доктора.

Женевьеве пришлось помогать доктору извлекать пулю, а потом накладывать повязку на рану, после того как врач зашил ее. Это было невыносимо трудно с расстроенными нервами, но Женевьева радовалась, что Бенедикт без сознания, не чувствует боли и не видит, сколько потерял крови. К счастью, не задеты жизненно важные органы.

Все время, пока Женевьева помогала доктору, ей не давал покоя вопрос, кто и зачем стрелял в Бенедикта. С ужасом она думала о том, что если бы выстрел был на несколько дюймов выше, то он бы погиб.

Но может быть, стреляли не в него?

Ведь не случайно это произошло возле ее дома. И если бы Бенедикт не успел оттолкнуть ее, услышав щелчок взведенного курка, ранили бы ее. Она более вероятная цель, поскольку стреляли туда, где за секунду до выстрела стояла она.

За эти дни Женевьева окончательно пришла к выводу, что, возможно, целью был не Бенедикт.

Женевьева ни на шаг не отходила от него. Не позволяла никому дежурить возле его постели. Хотела сама ухаживать за ним и ревностно оберегала его покой. Она позволяла заходить в комнату только доктору и Дженкинсу. Бенедикт метался в бреду и что-то бессвязно бормотал, ему часто приходилось менять белье, так как оно быстро намокало от пота.

Женевьева написала лучшим друзьям Бенедикта о том, что в него стреляли, пока он без сознания и в данный момент не может принимать посетителей, но она сразу же даст знать, как только ему станет лучше. Друзья Бенедикта, в свою очередь, написали о том, что произошло, его крестному отцу. Получив это письмо, тот сразу же поспешил к Женевьеве. Он хотел немедленно видеть Бенедикта, очень обеспокоенный его состоянием. Женевьева вежливо, но твердо отказалась провести его к раненому. Она обещала, что обязательно напишет, как только Бенедикт придет в себя и будет в состоянии принимать посетителей. Граф во что бы то ни стало хотел поговорить с крестником, о том, кто, по его мнению, мог стрелять. Но разговор пришлось отложить. Женевьева считала, что только она должна быть рядом с ним в эти тяжелые для него минуты, только она может обеспечить ему правильный уход.

Вернувшись к реальности, она виновато улыбнулась Дженкинсу:

— Пожалуйста, отнесите поднос с едой на кухню и передайте повару мои извинения. — Ее просто тошнило от запаха куриного бульона. Она до такой степени устала, перенервничала и измучилась, что сама мысль о еде была для нее невыносима.

— Повар очень расстроится, когда узнает, что вы отказались поесть, — укоризненно покачав головой, сказал Дженкинс. — И вам нужно набраться сил, чтобы ухаживать за его светлостью.

— Но я…

— Съешьте поскорее этот проклятый бульон и пудинг, не доставляйте Дженкинсу проблем, Женевьева, — раздался слабый голос Бенедикта.

— Бенедикт! — вскрикнула от неожиданности Женевьева. В этом возгласе наряду с испугом послышались облегчение и радость.

Она склонилась над ним, посмотрела в лицо. Он увидел в ее глазах беспокойство и тревогу. Лицо его было бледным и изможденным, под глазами залегли темные круги. Но взгляд был совершенно осмысленным, и это очень обрадовало Женевьеву. Глаза ее наполнились слезами, она прижала его руку к груди.

— О, Бенедикт, мой дорогой, наконец-то вы очнулись!

Бенедикт был еще очень слаб, и состояние его оставалось тяжелым, но он пришел в себя. Он внимательно посмотрел на Женевьеву. Лицо ее похудело и осунулось. Под прекрасными небесно-голубыми глазами появились темные круги.

— Что со мной произошло, Женевьева? — спросил он. — Я ничего не помню.

— Вы тяжело ранены. Шесть дней назад в вас выстрелили возле моего дома, — объяснила она.

Черт побери! Вот оно что. Теперь Бенедикт все вспомнил. Он услышал характерный звук, какой издает курок, когда его спускают. А потом в опасной близости от них с Женевьевой просвистела пуля. Повинуясь инстинкту, выработанному за годы военной службы, Бенедикт оттолкнул Женевьеву в сторону и прикрыл собой от пули. А потом почувствовал резкую боль. При воспоминании об этом он почувствовал, как горит его рана.

— Вы не могли бы принести мне воды? — облизнув пересохшие губы, попросил Бенедикт.

— Конечно. Подождите минутку, я быстро.

Женевьева рада была что-нибудь сделать для него и побежала исполнять просьбу. Спустя мгновение она вернулась к постели со стаканом воды.

Только теперь Бенедикт понял, что находится в спальне Женевьевы. При мысли об этом он нахмурился. Если он все эти шесть суток провел в ее постели, где же тогда спала она? Судя по мертвенной бледности ее лица, темным кругам под глазами, растрепанным волосам и измятой одежде, Женевьева не ела, не пила, не спала и даже не переодевалась. Бенедикт вспомнил, что именно это платье было на ней в тот злополучный вечер, когда в него стреляли. Теперь он понял, почему Дженкинс с такой отеческой заботой настаивал, чтобы Женевьева поела.

— Спасибо. — Бенедикт сделал несколько глотков освежающей холодной воды. — А у повара, случайно, нет еще одной порции куриного бульона и молочного пудинга?

Он с надеждой посмотрел на Дженкинса. Дворецкий стоял за спиной Женевьевы и с беспокойством смотрел на обоих.

— Доктор сказал, что вам ни в коем случае нельзя есть, если вы очнетесь. Пока вам можно только пить воду, — наставительно сказала Женевьева.

«Если вы очнетесь». Эта фраза очень ему не понравилась. Неужели существовала вероятность, что он никогда не очнется? Его ранение столь серьезно?

— Но ведь доктор далеко и не узнает, что мы нарушили его предписания. Я очень проголодался, Женевьева, — сказал Бенедикт и замахал на нее руками, когда она попыталась прервать его. — Если я сейчас не поем, то просто умру от голода. Вы хотите, чтобы я умер прямо у вас на глазах? — попытался он пошутить, но увидев, как испугали Женевьеву его слова, замолчал и задумался.

Бенедикт чувствовал, что ужасно ослабел за эти шесть дней. Наверное, Женевьева чувствует себя так же. Ведь она тоже все эти дни ничего не ела. Господи, как запали ее щеки! Им обоим просто необходимо подкрепиться.

— У меня предложение, — сказал Бенедикт, — давайте вместе пообедаем.

— Это прекрасная идея, госпожа, — одобрительно кивнув, проговорил дворецкий. — Вы так давно не ели.

— Теперь я вижу, вы окончательно пришли в себя, Бенедикт, — лукаво улыбнувшись, констатировала Женевьева. — Вы в сознании всего две минуты, а уже успели перетянуть моего дворецкого на свою сторону.

— Дело не в том, просто мне кажется, что Дженкинсу мое предложение показалось разумным, — самодовольно улыбнулся Бенедикт.

— Да, ваша светлость, — согласился Дженкинс, — вполне разумным.

— Ну хорошо, — сдалась Женевьева, понимая, что ей придется уступить натиску двух мужчин. — Давайте поступим следующим образом: я пожертвую вам куриный бульон и пошлю Дженкинса на кухню, чтобы он принес мне новую порцию.

— Нет, так дело не пойдет. Я разгадал вашу хитрость, Женевьева. Вы отдадите свою порцию бульона мне, а сами потом под каким-нибудь предлогом откажетесь есть. — Он перевел взгляд на дворецкого. — Думаю, я смогу дождаться, пока Дженкинс принесет мне новую порцию, и не умру за это время, не так ли?

— Я постараюсь вернуться буквально через минуту, милорд, — пообещал дворецкий.

— И еще одно, Дженкинс, — сказала Женевьева, когда он уже подошел к двери. — Пошлите кого-нибудь с записками к герцогу Страттону, графу Шербурну и графу Дармаусу. Передайте им, что его светлость пришел в себя.

— Конечно, госпожа, — сказал Дженкинс и буквально выбежал из спальни, чтобы исполнить приказание.

Женевьева тяжело опустилась на стул возле кровати. Теперь, когда в спальне не было никого, кроме нее и Бенедикта, она могла дать волю своим эмоциям и крепко сжала руку Бенедикта:

— Господи, я думала, что я… что мы… что вы не выживете, и мы вас больше никогда не увидим.

Бенедикт чуть насмешливо посмотрел на нее:

— Значит, я оказался крепче, чем вы думали.

— Вы были так больны, Бенедикт. — Глаза ее потемнели, когда она вспомнила об ужасах этих шести дней. — У вас возникло заражение крови и, как следствие, лихорадка. И… — Она беспомощно покачала головой. — Это было так страшно! Доктор приходил каждый день утром и вечером. Но до вчерашнего дня он не знал, выживете вы или нет.

— В самом деле? А что же произошло вчера? — спросил Бенедикт. — Расскажите, как это было. — Хотя он не желал признать, но был столь слаб, что мысли его путались. Время для него совершенно сместилось. Он забыл, что Женевьева рассказывала, как в него стреляли шесть дней назад, и решил, что это произошло вчера.

— Вчера лихорадка прошла, но если бы вы до сих пор не пришли в сознание… — неверно истолковав его вопрос, стала объяснять Женевьева. Но вдруг страшно побледнела и нахмурилась, вспомнив о чем-то ужасном. — Теперь все уже позади, и беспокоиться не о чем.

— И все это время вы ухаживали за мной? — растроганно спросил Бенедикт.

— Конечно, — спокойно сказала она. — Ведь я не знала, кто и почему в вас стрелял. Поэтому никому не могла доверить уход за вами. Мало ли что могло произойти!

Значит, она ухаживала за ним все это время. Такая самоотверженность тронула его до глубины души. Вот почему она выглядела такой уставшей и измученной, что даже не успела переодеться. Интересно, кто же все-таки мог, совершить на него покушение? И почему?

— А вам не приходило в голову, что в меня мог стрелять Уильям Форстер? — спросил он. — Ведь я потребовал, чтобы он отказался от выгодной для него партии. А при его финансовых затруднениях это настоящая катастрофа. Веская причина желать мне смерти.

Все эти дни Женевьева не переставая думала о том, кто мог стрелять. Она думала об этом, когда коротала ночи у его постели, протирала его лицо и тело полотенцем, смоченным в холодной воде с уксусом, когда его мучил жар. Она думала об этом, когда ложилась рядом с ним в постель, чтобы согреть, его все время бил озноб.

Уильям, конечно, способен пойти на такое страшное преступление. Женевьева в этом нисколько не сомневалась. Трус по натуре, он вполне мог спрятаться в кустах и выстрелить. В этот час на улице было совершенно темно, и он мог нисколько не опасаться, что его узнают.

И все же почему-то Женевьеве не верилось, что стрелял именно Форстер. Она вспомнила, что все это время не неотступно преследовала какая-то мысль. Неясное подозрение. Но сейчас голова кружилась от голода и слабости, мысли путались, она ни на чем не могла сосредоточиться и была не способна ответить на вопрос.

— Почему бы и нет? Возможно, это действительно был Уильям, — с сомнением в голосе размышляла она. — Я известила Руперта и Данте о несчастье. Они, в свою очередь, сообщили об этом лорду Каргилу. Теперь, когда вам стало лучше, я думаю, вы будете в состоянии их принять и обратиться к ним за помощью. Уверена, ни один из них не откажется навести необходимые справки и вы сможете выйти на след преступника.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — сказал Бенедикт. — Я… — начал он, но, увидев вошедшего в комнату слугу, замолчал. — О, Дженкинс! — воскликнул он, оживившись. — Наконец-то!

Он повернулся к дворецкому, который внес поднос, заставленный тарелками с едой. Ему с огромным трудом удалось поставить поднос на маленький столик, здесь и так было мало места, к тому же большую часть занимал графин с водой.

— Дженкинс, мой друг, пожалуйста, распорядитесь, чтобы приготовили ванну для вашей госпожи, — попросил Бенедикт. — Думаю, ей захочется вымыться после ужина.

Женевьева смутилась. Наверное, сейчас она представляет собой жалкое зрелище. Волосы взлохмачены, она растеряла все шпильки и ни разу не причесалась. Платье измято и залито кровью Бенедикта. Она ни разу не посмотрела в зеркало, но подумала, что, должно быть, ужасно бледна и под глазами залегли темные круги. Не спала и не ела шесть дней. Неудивительно, что теперь она выглядит весьма плачевно.

Смущенно опустив глаза, Женевьева пригладила волосы.

— Да, пожалуйста, согрейте воды, Дженкинс. — Дворецкий бросился исполнять приказание. Как только он выбежал из комнаты, Женевьева обратилась к Бенедикту: — Должно быть, я выгляжу ужасно.

— Ужасно? Да вы никогда еще не казались мне такой прекрасной, — поспешил заверить Бенедикт.

— Вы бредите. Неужели лихорадка вернулась? — нахмурилась Женевьева и коснулась его лба.

Лоб был чуть теплым, почти прохладным.

— С чего вы взяли, что лихорадка вернулась? — Бенедикт рассмеялся, понимая, что Женевьева приняла его комплимент за бред. Если бы он не был столь ослаблен, вскочил бы с постели и обнял Женевьеву, чтобы доказать, что для него она всегда была, есть и будет самой красивой на свете. Его прекрасный ангел, которого он будет любить вечно. Его спасительница, верный друг.

Он не помнил ничего из того, что происходило все это время. Но, судя по некоторым фразам Дженкинса и мертвенной бледности Женевьевы, она не отходила от него ни на шаг, ухаживала за ним, мыла его. Заботилась о нем.

Конечно, Бенедикт чувствовал определенную неловкость. Еще никогда он не оказывался в подобном положении. Но зато теперь узнал Женевьеву совсем с другой стороны. Она показала, на что готова ради него в критической ситуации. В его глазах она выглядела настоящей героиней. К сожалению, Бенедикт не открылся для Женевьевы с лучшей своей стороны. Но он еще себя проявит.

Не в силах сдержать своих эмоций, он крепко сжал ее руку:

— Вам не стоило помещать меня в свою спальню.

— Но куда еще я могла вас поместить? — нахмурившись, спросила она. — В спальне удобная кровать.

— Но ваша репутация, — перебил он. — Она могла пострадать… Представьте, если об этом узнают в свете.

— К черту мою репутацию! — с чувством воскликнула Женевьева. Глаза ее сверкнули, — Вы были в очень тяжелом состоянии, и перевозить вас куда-то было опасно. Я не могла допустить, чтобы вы умерли по дороге от потери крови. Кроме того, никто, кроме графа Каргила, Руперта, Данте и моих слуг, не знает о вашем пребывании здесь. А они не производят впечатления сплетников.

— Возможно, вы правы. Но…

— Может быть, вам сначала стоит подкрепиться, восстановить утраченные силы, а уже потом читать мне нотации, — сухо заметила она. — Давайте я покормлю вас бульоном и пудингом.

— Я вполне могу обойтись и без посторонней помощи. Вам не нужно меня кормить, — запротестовал Бенедикт и попытался сесть. Но тут же страшная боль пронзила его, он застонал и без сил упал на подушки.

— Неужели вы действительно думаете, что сможете обойтись без моей помощи? — Женевьева укоризненно покачала головой, сетуя на его упрямство. Затем быстро и ловко положила ему на грудь салфетку и взяла со столика тарелку с бульоном.

После неудачной попытки сесть ему пришлось покориться судьбе. Бенедикт незаметно под одеялом ощупал себя. Вся правая сторона его тела была забинтована. На нем не было одежды и даже белья. Значит, он лежал под одеялом совершенно голый? Интересно, кто его раздел? Неужели Женевьева?

Чтобы скрыть смущение, Бенедикт решил перевести ситуацию в шутку:

— Надеюсь, вы не воспользовались моим состоянием и не овладели мной, пока я находился в беспамятстве, Женевьева?

— Я вижу, вы не утратили чувство юмора за время болезни. Все такой же язвительный и насмешливый. — Женевьева не оценила его шутку.

— Неужели вы в этом сомневались?

— Я надеялась, что за время болезни вы его не утратите. — Голос ее звучал хрипловато. — Кстати, по поводу белья. Я на вас его не надела по причине, не имеющей никакого отношения к сладострастию и любовным играм. Просто вы очень сильно потели во время жара. Иначе пришлось бы слишком часто переодевать вас. А это трудно.

— Неужели вы сами переодевали меня? Это же так… — начал Бенедикт, но не успел поблагодарить, поскольку она поскорее сунула ему в рот ложку с бульоном. Бенедикту бульон показался сладостным и ароматным, словно амброзия. — Просто я хотел спросить, не позволили ли вы себе ничего лишнего, когда переодевали меня и… — Он опять не успел закончить фразу, Женевьева снова сунула ему в рот ложку с бульоном. — Скоро я съем весь бульон и пудинг. Как же вы сможете заставить меня замолчать?

Он насмешливо посмотрел на нее.

— Не беспокойтесь, что-нибудь придумаю.

Женевьева была рада, что к ней вернулся прежний Бенедикт. Такой же насмешливый и язвительный, как до болезни, и это прекрасно. Она улыбнулась. Во взгляде мелькнуло озорное выражение.

— Вижу, вы истосковались по любовным играм. Что ж, это поправимо. Я приму ванну и постараюсь потушить огонь вашего желания.

Бенедикт издал сладострастный стон:

— Из-за вас у меня начинается лихорадка. Но уже другого плана. К моей основной болезни не имеющая никакого отношения.

— Я знаю один способ, как избавить вас от этой лихорадки. Если, конечно, у вас хватит сил, — усмехнулась Женевьева.

— Сил хватит. Можете не сомневаться. — Глаза его заблестели. — За эти дни я так по вас соскучился!

Женевьева промолчала. Выражение ее лица стало загадочным. За эти бесконечные дни и ночи она поняла, насколько сильны ее чувства к нему. Это не было простым увлечением. Она чуть не сошла с ума от счастья, когда он открыл свои прекрасные глаза после длительного беспамятства. Самая счастливая минута ее жизни. Только теперь она поняла, что влюбилась в Бенедикта по-настоящему. Окончательно и бесповоротно.

Теперь кошмарные воспоминания о браке с Джошуа перестали ее мучить. Призраки прошлого отступили. Казалось, сердце Женевьевы оттаяло под теплыми лучами этой прекрасной и чистой любви. Теперь она больше не боялась Бенедикта. Была рада его возвращению из мертвых и готова сделать все, что он захочет. Подарить ему всю себя без остатка. Теперь ничто не имело для нее значения. Ни прошлое, ни будущее. Важно только настоящее. Их с Бенедиктом настоящее.

— Я не знаю, серьезно вы говорите или шутите, но… — Бенедикт не мог отвести от Женевьевы взгляд.

Она начала раздеваться, готовясь к купанию. Слуга поставил корыто возле камина. Спустя минуту в комнату вошли служанки и наполнили корыто горячей водой.

Они удивленно уставились на Бенедикта, который лежал в постели их госпожи.

В отличие от слуг мужского пола девушки не знали о его пребывании в доме. Но Дженкинс поспешил выставить их из спальни и плотно прикрыл дверь.

Женевьева распустила волосы и сняла туфли. Повернулась к Бенедикту и лукаво посмотрела на него из-под длинных ресниц. Теперь на ней была только нижняя сорочка. Прекрасные шелковистые волосы покрывали плечи, словно огненно-рыжая шаль.

— Может быть, вы не хотите, чтобы я мылась при вас? Может быть, вас это смущает? Если так, я могу перейти в другую комнату.

— Напротив. Я хочу наблюдать за этим. — Бенедикт с трудом сел на кровати, облокотившись на подушки. Бульон и пудинг придали ему сил. Теперь он мог наблюдать, как Женевьева готовится к купанию.

— В таком случае, если вы не против, я разденусь полностью, — грациозно тряхнув огненно-рыжими кудряшками, предупредила она.

У него перехватило дыхание, когда она сняла сорочку, и та упала к ее ногам. Теперь на ней остались только белые чулки с голубыми подвязками. Если бы не рана, Бенедикт немедленно вскочил бы с кровати и овладел Женевьевой.

В наряде Евы она была просто потрясающа. Прекрасные волосы свободно рассыпались по плечам. Пышные белые груди с розовыми сосками выглядели очень соблазнительно. Тонкая талия, округлые женственные бедра. Даже золотистые кудрявые волосы на лобке выглядели божественно.

Женевьева поставила молочно-белую ногу на стул и принялась снимать чулок. Это было самое эротичное зрелище, какое когда-либо видел Бенедикт.

Его возбуждение росло с каждой минутой. Женевьева медленно опустилась в корыто. Пышные груди при этом покачивались в такт ее движениям. Вода сомкнулась над покрасневшими, словно вишенки, сосками. Она медленно и грациозно вымыла голову, потом принялась мылить каждый дюйм своего восхитительного тела ароматным мылом. Плечи, руки, груди и такие стройные белые ноги. Когда же ее рука дошла до самого сокровенного уголка, Женевьева замерла и задумчиво посмотрела на завитушки у себя на лобке.

— Вы меня искушаете, Женевьева. Еще минута, и я опять потеряю сознание. Теперь уже от вожделения, — задыхался Бенедикт. Его плоть затвердела и заметно увеличилась в размерах, когда Женевьева принялась мыть нежные розовые складки промежности, запуская туда свои мыльные пальчики.

Она поднялась и взглянула на Бенедикта. Взгляд ее прекрасных голубых глаз слегка затуманился.

— Боитесь потерять сознание? Может быть, хотите, чтобы я послала за доктором?

— Нет, не надо доктора. Думаю, только вы способны излечить меня от этого недуга, — прерывающимся от возбуждения голосом сказал он.

— Вы уверены? — Она вышла из корыта и взяла два полотенца, одним повязала голову, другим принялась вытираться.

— Женевьева! — нахмурившись, воскликнул Бенедикт. — Зачем вы меня мучаете? — Ему казалось, что еще мгновение — и он взорвется от возбуждения.

Но она медлила и не подходила к его кровати. Бенедикт понимал, что она делает это нарочно.

— Я подумала, что вы еще не готовы к такого рода развлечениям. Еще слишком слабы.

Отвернувшись, она медленно вытирала руки, грациозную спину и соблазнительные бедра.

Больше всего на свете ему хотелось впиться в ее промежность губами.

Но он не мог сдвинуться с места.

— Думаю, я уже готов к любым сексуальным развлечениям.

С огромным трудом ему удалось сбросить с себя одеяло. От переполнявшего его возбуждения мужской орган пульсировал не меньше, чем рана.

— Интересно… — проговорила Женевьева, сняла полотенце с головы и бросила на пол. Точно так же она поступила и с другим полотенцем. В эту минуту она походила на Афродиту и с любопытством взглянула на его увеличившийся фаллос. Розовые соски затвердели, с золотистых волос на лобке стекала вода. Она легла на него, накрыв его бедра своими. — Все это очень интересно.

С этими словами Женевьева принялась ласкать его фаллос нежными пальчиками. Бенедикт потянулся к ней, и спустя мгновение их губы слились в поцелуе.

Женевьева боялась, что никогда больше Бенедикт не поцелует ее, никогда больше они не будут ласкать друг друга. Как же она счастлива, что ошибалась! Он целует ее. Целует так же пылко и страстно, как раньше. Она вложила в этот поцелуй всю радость по поводу его выздоровления, всю любовь к нему и почувствовала, как пульсирует мужской орган. В низу живота у нее разлилось приятное тепло.

Оторвавшись от его губ, она некоторое время внимательно смотрела на Бенедикта.

— Вы не думаете, что мы слишком торопимся, наша близость может повредить вам? — озабоченно спросила она.

Черные глаза Бенедикта лихорадочно блестели. Женевьева покраснела от смущения.

— Нет, я совершенно уверен, это мне не повредит. Да что там! Еще никогда и ни в чем я не был так уверен. Для меня это станет лучшим лекарством.

С этими словами Бенедикт пылко стал ласкать ее бедра. Женевьева в ответ начала нежно гладить его фаллос. Потом он припал к ее губам долгим и страстным поцелуем. Спустя мгновение она почувствовала, как медленно и осторожно Бенедикт входит в нее. Женевьева выгнулась и застонала от возбуждения. Бенедикт сразу не вошел в нее полностью. Он решил дать ей привыкнуть к его плоти. Женевьева внимательно прислушивалась к своим ощущениям, ведь еще никогда она не испытывала ничего подобного.

— Надеюсь, я не причиняю вам боли? — озабоченно глядя на нее, спросил он. — Прошу вас, ответьте мне честно.

— Нет, напротив, вы доставляете мне неземное наслаждение, — торжествующе улыбнувшись, проговорила она.

После этих слов Бенедикт вошел еще глубже.

— Это просто чудесно, Бенедикт. Я и предположить не могла, что это так прекрасно. Это не доставляет дискомфорта? Я имею в виду вашу рану.

Женевьева с беспокойством смотрела на него и молила Бога о том, чтобы Бенедикт не сказал ей «да» и они тут же не прекратили бы это прекрасное действо.

— Нет, напротив, вы доставляете мне неземное наслаждение. — Он повторил ее слова. Затем стал медленно и осторожно двигаться в ней, подстраиваясь под удобный ей ритм.

Действия Бенедикта доставляли ей несравненное наслаждение.

— О, как это прекрасно, Бенедикт! — воскликнула она. — Я просто схожу с ума от наслаждения. Почему я так этого боялась? Я столько потеряла, когда отказывалась от близости с вами.

Бенедикт принялся двигаться чуть быстрее, потом, видя, что не причиняет ей боли, еще быстрее. Она изгибалась и сладострастно стонала под ним.

— О, Бенедикт! — закричала Женевьева, когда он припал губами к ее соску.

Спустя минуту она достигла потрясающего оргазма. Еще никогда она не испытывала ничего подобного и чуть было не потеряла сознание от мощнейшего наслаждения.

Но Бенедикт не мог удовлетвориться так быстро. Еще минуту он продолжал двигаться, Женевьева двигалась в такт с ним, стараясь, чтобы и он испытал столь же неповторимое блаженство, как и то, что пережила она.

— О боже! Женевьева! Любовь моя! — закричал он, когда его накрыл долгожданный оргазм. Лучший в жизни. Еще ни с одной женщиной он не получал такого удовольствия. И тут ее накрыл новый оргазм. Бенедикт понял, что будет любить Женевьеву вечно. Умрет за нее, если понадобится. Она всегда будет его ангелом, его светом, его путеводной звездой.

Глава 16

— Простите, что беспокою вас, госпожа Женевьева, — раздался за дверью голос Дженкинса. Они с Бенедиктом лежали в изнеможении в постели. С тех пор как обоих накрыла волна удовлетворения, прошло уже десять или пятнадцать минут, но они никак не могли вернуться в реальность. — Крестный отец его светлости ждет в холле. Он хочет видеть господина Бенедикта во что бы то ни стало.

— Проклятье, — сквозь зубы проворчал Бенедикт.

Женевьева высвободилась из его объятий и села на постели.

— Подождите, Дженкинс! — крикнула она и, лукаво улыбнувшись, взглянула на Бенедикта.

— Но почему он не мог дождаться утра? — нахмурился Бенедикт. — На моего крестного это совсем не похоже. Хотя, возможно, ему удалось что-то узнать о тех двух слугах.

— Неужели вы успели поговорить об этом с крестным?

— Да, как раз шесть дней назад. Перед встречей с Уильямом Форстером.

Бенедикт выглядел очень взволнованным.

— Я знала, что лорд Каргил ваш крестный, но не думала, что вы с ним настолько близки и поверяете ему все свои секреты, — удивилась Женевьева.

— Да, он больше чем крестный. Он — мой лучший друг, любовь моя, — криво улыбнувшись, объяснил Бенедикт. — Но, простите, милая, мне нужно поговорить с ним наедине. Возможно, в нашем разговоре всплывет такая тайна, которую я просто не имею права пока разглашать. Может статься, я не смогу рассказать об этом даже вам.

— Эта история такая загадочная и запутанная… — задумалась Женевьева.

— Скорее это очень грустная история, — поморщившись, возразил Бенедикт. — Но сейчас я не могу вам больше ничего сказать. Ведь это не только мой секрет, в противном случае я могу подвести лорда Каргила.

— Хорошо, тогда я пока не буду задавать вам вопросов на эту тему.

— Если вы не возражаете, я попрошу Дженкинса провести лорда Каргила сюда. — Бенедикт попробовал сесть на постели, но у него ничего не получилось, и он без сил рухнул на подушки. — Наша близость утомила меня больше, чем я думал.

— Конечно, вы можете поговорить здесь. Почему я должна быть против? — С этими словами Женевьева встала с постели и принялась торопливо одеваться. — Я скажу Дженкинсу, чтобы он привел графа сюда. А сама уйду в другую комнату.

— Я говорил вам, что вы самая прекрасная женщина, какую я когда-либо встречал на своем веку? — ласково улыбнувшись Женевьеве, спросил Бенедикт.

Женевьева подошла к нему, наклонилась и поцеловала:

— Вы говорили мне об этом уже дважды за сегодняшний вечер.

— Всего лишь два раза? Я должен повторить вам это еще несколько раз. А лучше докажу своими действиями, когда граф Дармаус уйдет, — многообещающе улыбнулся Бенедикт.

Она нежно погладила его по щеке:

— Вы уже доказали сегодня вечером.

Он крепко сжал ее руку. Его прекрасные черные глаза сверкнули.

— Нам очень многое нужно обсудить, Женевьева. И не только обсудить, но и сделать. Мы приступим к этому, как только он уйдет. Надеюсь, визит графа не затянется.

— Думаю, что это будет замечательно. Мне должно это понравиться.

— И мне тоже, — кивнул он.

— Я буду в соседней комнате. Позовите меня, если вам потребуется моя помощь.

— Чем быстрее я поговорю с Дармаусом, тем раньше мы с вами сможем остаться наедине. — Бенедикт с сожалением выпустил руку Женевьевы. — И еще одно. — Бенедикт схватил ее за рукав платья, когда она направилась к двери. — Спасибо вам. Огромное спасибо.

— За что вы меня благодарите? — удивилась она.

— Вы спасли мою жизнь, — с чувством заявил он.

— Любой из ваших друзей сделал бы на моем месте то же самое, — покачав головой, возразила Женевьева. — Я просто оказалась рядом. Вот и все.

— Вы считаете меня своим другом, Женевьева? — Взгляд его прекрасных черных глаз стал пронзительным.

— Вы для меня гораздо больше, чем просто друг, — ответила она.

— Мы обязательно вернемся к этому разговору, как только граф Дармаус уйдет. Обещаю.

— Буду с нетерпением ждать.

Бенедикт посмотрел на Женевьеву с такой любовью, что у нее перехватило дыхание, а сердце радостно забилось.

Но внутренний голос подсказывал ей, что не стоит верить этим восторженным словам и нежным взглядам. Ведь он только что очнулся после шести дней беспамятства. Возможно, лихорадка до сих пор не до конца прошла. Он рад выздоровлению, испытывает к ней огромную благодарность. Но никто не знает, какие чувства у него будут, когда он окончательно придет в себя и восторг поутихнет. Не исключено, что все забудет.

Женевьева старалась не встречаться с ним взглядом. Боялась, что он прочтет в ее глазах безграничную любовь, и это станет ему неприятно. А вдруг подумает, что она не отпустит его, предъявив свои права. Для таких людей, как он, свобода — самое важное в жизни.

— Мне кажется, мы не должны сегодня больше заниматься любовью. Давайте отложим это до вашего окончательного выздоровления.

— Но почему? Что это значит? — прищурившись, спросил он.

— Это значит, что вам пока не стоит… перенапрягаться. Ведь вы совсем недавно пришли в себя, — пожав плечами, объяснила она.

— Не согласен. Я чувствую в себе прилив сил от одного лишь предвкушения, как это будет.

— Вы из тех, кто любит все делать по-своему.

— Вы правы. И я докажу вам это, как только граф уйдет.

Женевьева радостно улыбнулась Бенедикту, и улыбка не сходила с лица, когда она вышла из спальни. В холле ждал Дженкинс. Она попросила провести лорда Каргила к Бенедикту. Но когда вошла в соседнюю комнату и закрыла за собой дверь, настроение ее резко изменилось. Во всяком случае, улыбаться она перестала.

В отношениях с Бенедиктом все так зыбко и неопределенно. Женевьева была совершенно уверена в том, что по-настоящему влюбилась в него. Влюбилась настолько, что не представляла без него жизни. И ей хотелось заниматься с ним любовью снова и снова. Но она боялась, что все его нежные взгляды и слова вызваны всего лишь благодарностью. Ей невыносима была мысль о том, что через несколько дней или недель Бенедикт поймет, что она ему наскучила, и навсегда уйдет из его жизни. Потому хотела отложить разговор и интимные отношения до полного выздоровления.

— Надеюсь, вам удалось что-то узнать о тех слугах, что работали у моих родителей и скрылись вскоре после их гибели? — вместо приветствия, спросил Бенедикт, как только граф Дармаус вошел в спальню.

Ему не терпелось как можно скорее закончить этот разговор и остаться наедине с Женевьевой. Если бы не мысль о том, что Эрик Каргил располагает какими-то сведениями по поводу убийства родителей, Бенедикт вообще под благовидным предлогом отказался бы от этой встречи. Но он расследовал обстоятельства их гибели целых десять лет и поклялся себе отомстить их убийце. И потому даже мысль о Женевьеве не могла заставить его забыть об этом.

Эрик Каргил криво улыбнулся, оставшись стоять у двери.

— Вообще-то я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Мне написали, что ты только сегодня пришел в себя, — сказал он.

Бенедикт пожал плечами. Лицо его приняло скучающее выражение.

— Я чувствую себя нормально. Особенно если учитывать, что шесть дней назад в меня стреляли и я все это время был без сознания.

— Я об этом знаю. — Эрик Каргил тихо прикрыл дверь спальни и подошел к кровати. — Как тебе удалось выжить после такого опасного ранения?

— Вы говорите так, словно расстроены тем, что я остался жив, — не скрывая досады, заметил Бенедикт.

— Ну что ты! Все это не совсем так, — загадочно улыбнулся Каргил. — Но мне кажется, рецидив болезни можно будет легко и правдоподобно объяснить.

Бенедикт замер. Дурное предчувствие охватило его. Сердце похолодело от ужаса. Но, может быть, он ошибается? Ведь в это просто невозможно поверить!

— Кому объяснить? — дрожащим голосом спросил он. — Что будет выглядеть правдоподобно?

— Твоим друзьям. Ведь они наверняка будут задавать вопросы по поводу случившегося. — Граф оглядел комнату. Поморщился, увидев брошенные на пол полотенца и корыто с остывшей водой, всё еще стоявшее у камина. — Кажется, не в меру заботливая герцогиня Вуллертон тоже стала твоим лучшим другом, не так ли?

Предчувствия не обманули. Смысл ужасных слов графа становился все более очевидным. Но он все равно не мог в это поверить. Неужели лорд Каргил, его лучший друг, его крестный отец… Нет, невозможно! Все его существо противилось этой мысли.

— Да, Женевьева очень заботливая. Она ухаживала за мной все это время. Вряд ли без нее, без ее помощи я бы выжил. — Бенедикт и сам не знал, зачем это говорит.

— Да, а в тот злополучный вечер она оказалась даже слишком заботливой, — сказал граф, странно глядя на него.

— Я советую вам перестать говорить о ней в таком тоне, — резко осадил Бенедикт.

— Ты успел влюбиться в нее, не так ли? — спросил лорд Каргил, насмешливо глядя на него. — И я тебя понимаю. Она действительно чертовски привлекательна. Но, к сожалению для вас обоих, она оказалась еще и слишком умна.

Внезапно взгляд его стал жестким.

Бенедикт похолодел. Ему казалось, что в груди у него ледяная глыба вместо сердца.

— Какие бы претензии вы ни имели ко мне, вы не должны вмешивать в эти дела Женевьеву.

— Уже поздно, она сама влезла в это, — жестко констатировал Каргил. Напускная веселость окончательно покинула его. — Ей не стоило лезть в чужие дела, которые ее совершенно не касаются.

Бенедикт замер. Но теперь уже не от удивления или ужаса. Он просто выжидал удобный момент для нападения. Понимал, что сил у него очень мало, но другого пути, как первому нанести удар, нет.

— Что вы имеете в виду? Каким образом Женевьева влезла в это дело? Она просто посоветовала разыскать слуг, которые исчезли сразу после убийства родителей. — Бенедикт пытался говорить спокойно.

Лорд Каргил посмотрел на него долгим странным взглядом и, немного помолчав, кивнул:

— Да, я уже говорил, она не только красива, но и очень умна. К большому сожалению для вас обоих.

Бенедикт посмотрел на крестного так, словно увидел его впервые в жизни. Кто же он? Веселый и остроумный собеседник, каким его привыкли видеть в высшем обществе? Спокойный и строгий человек, каким Бенедикт видел его, когда они оставались наедине? Неуловимый и хитроумный шпион на службе у короля? Или кто-то другой, доселе неизвестный?

— Что же все-таки случилось с исчезнувшими слугами? — спросил Бенедикт спокойно, так, словно интересовался погодой или светскими новостями.

— Что случилось? Они мертвы, — пожав плечами, ответил Эрик Каргил. — Вне всякого сомнения, твоя прекрасная леди об этом догадалась.

— Вы убили их?

Граф Дармаус неопределенно мотнул головой.

— Скажем так, я был виновником их смерти, — насмешливо глядя на Бенедикта, сказал Эрик Каргил.

— Зачем вы это сделали? — спросил Бенедикт.

— Что ты имеешь в виду? Зачем я убил тех слуг или расправился с твоими родителями? — Эрик Каргил был абсолютно спокоен.

Сердце Бенедикта мучительно сжалось. Неужели это крестный убил родителей? Самые худшие подозрения сбывались.

— Так, значит, это вы убили моих родителей? — уточнил он. Ему было очень трудно в это поверить.

— Ну да, это сделал я, — все так же спокойно проговорил Эрик Каргил. Во взгляде его не было и тени раскаяния.

На какой-то момент Бенедикт потерял дар речи.

— Я хочу получить ответы на вопросы, которые мучили меня все эти десять лет, — сказал он наконец. — Рассказывайте, почему вы это сделали.

Граф Дармаус пожал плечами:

— К несчастью, твой отец догадался, что я на протяжении многих лет был двойным агентом. Не буду рассказывать, как именно он догадался. Да это и не важно. Как бы там ни было, он решил во что бы то ни стало разоблачить меня. Тогда я приехал в его имение и расправился с ним и его женой. А те двое слуг… — Дармаус поморщился. — Они знали, что я в тот день приезжал в имение. Хотя, конечно, самого убийства не видели. Возможно, я смог бы просто подкупить их, чтобы молчали. Но я боялся, что они все равно проговорятся тебе или кому-то еще, и не захотел рисковать.

Сердце Бенедикта бешено забилось. Ужас и удивление уступили место гневу.

— Значит, вы убили четверых ни в чем не повинных людей, чтобы скрыть свое позорное предательство?! — задыхаясь от гнева, вскричал он. — Как я в вас ошибался!

— Да, я убил четырех человек. Ты станешь пятым. — Бенедикта поражало его хладнокровие. — А твоя маленькая герцогиня станет шестой.

— Вам незачем убивать Женевьеву, — с расширившимися от ужаса глазами сказал Бенедикт.

— Она очень умна. И к тому же слишком много знает. Потому придется. У меня нет другого выхода. Ее смерть тоже будет выглядеть вполне правдоподобно. Она еще окончательно не пришла в себя после твоей болезни. И все поверят, что она не пережила нового удара — твоей смерти.

Бенедикт сжал кулаки.

— Вы подлый и жестокий негодяй! — вне себя от гнева вскричал он.

Он до сих пор не мог до конца поверить, что Эрик Каргил, его крестный и друг покойного отца, был способен на хладнокровное убийство четырех человек. Он убил своего лучшего друга и его жену, избавился от нежеланных свидетелей. И на протяжении десяти лет спокойно жил с этим, продолжал общаться с Бенедиктом, будто ничего не произошло. Теперь он так же хладнокровно собирается устранить его и Женевьеву. Самое страшное, Эрик Каргил не чувствует раскаяния за свои бесчеловечные преступления.

— Но зачем вы пошли на предательство против своей страны? — спросил Бенедикт. — Вы же англичанин, как и я. Зачем вам было вести двойную игру?

Дармаус поморщился. Его начал утомлять этот разговор.

— Во-первых, англичанин я только со стороны отца, моя покойная мать была француженкой, — устало начал объяснять он. — А во-вторых, в отличие от вас, я не вижу поводов гордиться Англией. Король безумен, принц-регент — транжира и сладострастник.

— Так вот в чем дело! Вы не находите, что причины эти совсем не убедительны?

— Не только поэтому. Были и другие причины. Я уже говорил, моя покойная мать — француженка, и я предан тому, кто по праву должен стать королем Франции.

— Бонапарту? — поморщившись, спросил Бенедикт. Само это имя было ему отвратительно.

— Ты догадлив.

— А… А тетя Синтия… Она знает о ваших темных делах? — с болью в голосе спросил Бенедикт. — Или она, как и я, считает вас честным человеком?

— Ну конечно знает. Более того, она в этом участвует и, как может, помогает мне, — невозмутимо проговорил граф Дармаус.

— Неужели? — нахмурившись, спросил Бенедикт. — Тетя Синтия?

— Да, — нетерпеливо тряхнув головой, подтвердил Эрик Каргил.

Все эти годы Бенедикт считал этих двоих членами своей семьи. Эрик и Синтия были для него самыми близкими людьми. И вот теперь он узнал, что они вели двойную игру и обманывали не только его, но и Англию, были в сговоре с его злейшим врагом Бонапартом.

— Я думаю, нам пора заканчивать этот разговор, Бенедикт, — отрезал Дармаус. — Уже поздно. Скоро герцогиня Вуллертон захочет прийти и обнять тебя, ведь она так любит своего Бенедикта. К сожалению, к тому времени ты уже не сможешь ответить на ее объятия, руки твои будут холодны как лед.

Во взгляде его не было и тени раскаяния.

— Как вы собираетесь все это осуществить? — чтобы потянуть время, спросил Бенедикт.

— Я заставлю тебя выпить содержимое этого пузырька, растворенное в стакане воды. — С этими словами Каргил вынул из кармана брюк маленькую бутылочку и показал ее Бенедикту. — Уверяю тебя, твоя смерть будет быстрой и безболезненной. Никто ничего не заподозрит. Все решат, что после очередного приступа лихорадки у тебя просто остановилось сердце.

— Интересно, как вы сможете заставить меня добровольно выпить яд?

— Еще не знаю. Возможно, пообещаю тебе не трогать Женевьеву, если ты добровольно выпьешь яд. Ведь ты ее любишь.

— Я не настолько глуп, чтобы в это поверить, — отрезал Бенедикт. — Вы не оставите ее в живых. Она для вас опасный свидетель.

Дармаус поморщился.

— Тогда я убью ее первой, — проговорил он. — И ты сам захочешь выпить яд. Ведь тебе больше незачем будет жить. Да и потом, тебе не даст покоя мысль, что она погибла из-за тебя. Ни у кого не возникнет никаких подозрений. Все решат, что она умерла из-за того, что ее сломанная рука воспалилась и началось заражение крови. Или выпила слишком большую дозу снотворного. Возможно, смерть Женевьевы примут за самоубийство. Подумают, она не пережила гибели возлюбленного. Вариантов великое множество.

— Но зачем вы мне все это говорите? — Глаза Бенедикта засверкали от гнева. — Не проще ли было незаметно подлить яд в стакан с водой и дать мне выпить?

— И пропустить такой интересный спектакль? — со смехом проговорил граф Дармаус. — Ни за что! Почти всю жизнь мне приходилось прятаться под различными масками и личинами. Ты не можешь себе представить, какое облегчение наконец-то стать самим собой. Сбросить маску хотя бы на минуту.

— Вы безумны.

Бенедикта вдруг осенило — он понял причины странного поведения графа. Каргил просто сошел с ума. На какой-то момент Бенедикту стало жаль безумца. Но потом он вспомнил, что Дармаус хладнокровно убил его родителей и двух слуг и собирается убить его и Женевьеву. К тому же на протяжении многих лет вел двойную игру против Англии, он настоящий предатель. И когда он это осознал, его жалость пропала, уступив место гневу.

— Неужели вы действительно считаете меня предателем? — Граф Дармаус о чем-то ненадолго задумался. — А я всегда считал себя патриотом Франции.

— Даже французы не хотят, чтобы их королем стал Бонапарт.

— К сожалению, даже среди них полно болванов, — презрительно отрезал граф. — Но как только Наполеон взойдет на трон, пелена спадет с их глаз и…

— Вы считаете, что Наполеон когда-нибудь вернется на престол и будет править Францией? — удивленно глядя на него, спросил Бенедикт. — Это немыслимо!

— Нисколько в этом не сомневаюсь. — Граф горделиво покачал головой. — Наполеон — человек чести. Настоящий король.

— Разве он не такой же сладострастник и расточитель, как принц-регент Англии?

Ноздри графа раздувались от гнева. Каргила очень задело то, что Бенедикт осмелился критиковать его кумира.

— Ты слишком молод и не понимаешь, как тяжело управлять народом… — сбивчиво заговорил он.

— Бенедикт был совершенно прав, когда сказал, что вы безумны. Так оно и есть, — сказала Женевьева, незаметно войдя в комнату.

Бенедикт и Каргил вздрогнули от неожиданности и повернулись к ней. Во взгляде Бенедикта читался безграничный ужас. А выражение лица Эрика Каргила, напротив, утратило самоуверенность. Он выглядел смертельно утомленным. Бенедикт перевел взгляд на руку Женевьевы и только тут заметил, что она направила в грудь Каргилу пистолет. Теперь ему стало понятно, почему граф Дармаус вмиг утратил самоуверенность. Он просто испугался за свою жизнь.

— Бросьте пистолет, дорогая моя. Можно обойтись и без кровопролития, — ласково проговорил он.

Но Женевьеву не мог обмануть ни ласковый голос графа, ни покорность во взгляде. Женевьева, находясь в соседней комнате, слышала весь разговор. Она поняла, какой это человек и что ему верить нельзя. Он хладнокровно убил четверых и все это время вел двойную игру против Англии. Он убил своего лучшего друга и его жену и теперь собирался расправиться со своим крестником, а потом и с ней.

Женевьева не пережила бы смерти Бенедикта. Она не могла допустить, чтобы с его головы упал хотя бы один волос. Ведь она любила его больше жизни.

— Я и не собираюсь проливать вашу кровь. Хотя мне хочется сделать это больше всего на свете. — Слава богу, после того как ранили Бенедикта, она стала держать при себе заряженный пистолет, боялась, что неизвестный преступник вернется, чтобы довести начатое до конца. Так оно и оказалось. — Но я заставлю вас признаться во всех своих преступлениях, за которые вас, вне всякого сомнения, повесят.

— Ах вы, мстительная маленькая ведьма! — вне себя от гнева прошипел граф Дармаус. Но потом губы его искривила насмешливая улыбка. — Но как это для вас ни прискорбно, я не верю, что вы спустите курок.

— Интересно, почему негодяи, которых мне приходилось встречать на своем пути, всегда были уверены в том, что я не смогу им противостоять? — задумчиво пробормотала Женевьева.

— Женевьева! — предостерегающе воскликнул Бенедикт.

— Вы избавили меня от этого негодяя Уильяма Форстера, Бенедикт, — Женевьева не отводила взгляда от безумного графа Дармауса, — теперь я отплачу вам той же монетой, избавлю от этого человека. Долг платежом красен.

В эту минуту Женевьева была прекрасна как никогда. Огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, выражение лица жесткое. Щеки раскраснелись. Она была в шелковом персиковом платье, которое очень шло ей. Руки совершенно не дрожали. В эту минуту она вообще была на удивление спокойна. Женевьева направила пистолет прямо в сердце Дармаусу. На его месте Бенедикт не стал бы сомневаться в том, что у нее хватит смелости нажать на спуск.

— Моя дорогая герцогиня… — пробормотал граф Дармаус.

— Не двигайтесь, Дармаус, — приказала Женевьева, когда он шевельнул рукой. — Когда-то много лет назад мой покойный брат научил меня стрелять из пистолета. И, смею вас уверить, я не промахнусь.

— Вы говорите о вашем брате Колине, об этом самоубийце, который сам разрушил свою жизнь?.. — язвительно улыбнувшись, уточнил граф.

— Нет, не делайте этого, Женевьева! — закричал Бенедикт, увидев, что она собирается спустить курок. — Не слушайте его! Граф Дармаус говорит все это, чтобы разозлить вас и заставить сделать необдуманный шаг. Он хочет перехитрить вас. Неужели вы не видите? Идите сюда, любовь моя. Дайте мне пистолет и позовите Дженкинса.

С этими словами Бенедикт протянул Женевьеве руку, чтобы взять у нее оружие. Женевьева послушалась и направилась к его постели.

Она двигалась осторожно, не отрывая взгляда от противника. Глаза ее сверкали от гнева, но мало-помалу взгляд смягчился. Она опустила пистолет, и граф Дармаус тут же этим воспользовался.

Бенедикту показалось, что произошедшее потом длилось бесконечно долго. Но в действительности всего несколько секунд.

Граф Дармаус сделал шаг по направлению к двери. Хотя Женевьева стояла к нему спиной, она почувствовала это, резко обернулась, направила на него пистолет и выстрелила. Он удивленно посмотрел на нее. Удивление так и не сошло с его лица, когда он медленно стал опускаться на пол, а на груди у него расплылось красное пятно.

Глава 17

— Значит, все эти годы вы были шпионом на службе у короля Англии? — безучастно глядя на Бенедикта, спросила Женевьева.

Он расположился на полу у ее ног. Она сидела на стуле неестественно прямо, стараясь скрыть волнение, ее сотрясала крупная дрожь. Они говорили о событиях сегодняшнего вечера.

— Все эти годы я думал, что служу королю Англии, — с грустью проговорил Бенедикт. — А теперь я даже не знаю, кому передавалась информация, которую я и другие члены нашей организации добывали для этого подлеца Дармауса. Вполне возможно, ее доставляли Бонапарту. Дармаус нас попросту использовал.

Женевьева крепко сжимала в руке стакан бренди. Руки ее дрожали так, что она боялась расплескать напиток.

— Не могу поверить, что я выстрелила в человека, — побледнев от страшного воспоминания, проговорила она. — Я понимаю, другого выхода не было, иначе он убил бы нас, подлец, негодяй!

— Успокойтесь, Женевьева. Не стоит себя терзать. Можно сказать, ему повезло, любовь моя. Я бы точно не промахнулся, если бы пистолет оказался в моей руке. Я бы его убил, а так он отделался ранением в плечо.

— Нет, все это ужасно, я не должна была этого делать. Он должен предстать перед судом и ответить за свои преступления по закону. Но стрелять в него я не имела права.

— Не стоит так убиваться. Это была лишь самооборона.

— И все-таки, все-таки… это неправильно.

События ужасного вечера разворачивались с невероятной быстротой. Звуки выстрелов услышали Дженкинс и другие слуги. Они взбежали по лестнице и ворвались в спальню. Перед глазами предстала страшная картина. Бенедикт крепко сжимал их госпожу в объятиях. Она была смертельно бледна, в глазах плескался ужас. Она держала в руках пистолет, а граф Дармаус, не подающий каких-либо признаков жизни, лежал на полу в луже крови.

Дженкинс быстро оценил ситуацию, выслал слуг из спальни, затем ушел сам, чтобы у Бенедикта было время хоть как-то успокоить Женевьеву и одеться. Когда спустя несколько минут он заглянул в спальню, Бенедикт успел надеть рубашку и брюки, осторожно спуститься с кровати и подойти к неподвижно лежащему графу, осмотреть Дармауса и обнаружить, что пуля попала в плечо.

Бенедикт распорядился, чтобы Дженкинс поскорее дал знать властям о происшествии. Одного из слуг он оставил в спальне с заряженным пистолетом охранять Дармауса — тот в любой момент мог очнуться, — а сам отправился вместе с бледной и испуганной Женевьевой в гостиную. Когда она немного пришла в себя, он рассказал ей о своей службе при дворе у короля бок о бок с двуличным крестным.

Бенедикт до сих пор не мог поверить, что крестный вел двойную игру.

Ему вдруг вспомнилась Женевьева, неожиданно появившаяся в комнате с пистолетом. В эту минуту она была необыкновенно прекрасна. В очередной раз Бенедикт поразился невероятной смелости и силе духа этой женщины. Не каждый воин может похвастаться подобным хладнокровием.

Она была бледна как полотно, глаза наполнились слезами.

— Женевьева, не плачьте. Успокойтесь, пожалуйста, любовь моя.

— Я не могла допустить, чтобы он убил вас, Бенедикт.

— Вы не можете себе представить, как я благодарен вам. Вы спасли мне жизнь, любовь моя. — С трудом поднявшись с пола, Бенедикт наклонился к Женевьеве и порывисто обнял ее. — Но одного я не могу понять, как вы догадались принести с собой заряженный пистолет?

— После того как неизвестный выстрелил в вас, я стала всегда носить при себе оружие. Боялась, что преступник вернется довести начатое до конца. Когда я узнала о том, что перед встречей с Уильямом Форстером вы попросили Дармауса навести справки об исчезнувших слугах, мои подозрения только укрепились. Ведь через несколько часов после этого неизвестный стрелял в вас. Таких совпадений не бывает. Я стала подозревать графа Дармауса и, как видите, не ошиблась. Честно говоря, сидя в соседней комнате, я подслушивала ваш разговор. Понимаю, подслушивать неприлично, но… — Она смущенно потупилась.

— Иногда полезно забыть о приличиях. Я очень благодарен вам за это. Вы спасли мне жизнь. Я и не ожидал, что вы столь умны и проницательны. Сейчас не время говорить вам об этом, но… Хотя нет, наоборот, сейчас самый подходящий момент для этого. Конечно, вы расстроены, испуганы и до сих пор не пришли в себя, но… Пока не приехали представители власти, я должен сказать вам одну вещь. Поверьте, это очень важно. Я люблю вас и… и хочу, чтобы вы стали моей женой.

— Вы… не должны… были этого говорить, — дрожащим голосом проговорила Женевьева. — Я не могу… Вы не можете…

Слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули из прекрасных небесно-голубых глаз.

— Чего вы не можете, любовь моя? — ласково и нежно спросил Бенедикт. — Вы считаете, что не можете никого полюбить из-за вашего ужасного брака? Вы не способны меня полюбить? — Бенедикт ласково улыбнулся ей. — У нас еще есть время. Я готов потратить годы на то, чтобы научить вас любить, и в конце концов вы сможете преодолеть ужасные воспоминания.

— Не говорите ерунды, Бенедикт! — нетерпеливо махнув рукой, воскликнула Женевьева. — Конечно же я люблю вас. Неужели вы думаете, я согласилась бы на близость с вами, если бы вы были мне безразличны?

— Значит, вы все-таки любите меня? — Он в волнении заходил по комнате. Потом подошел к ней и порывисто взял ее за руку. Но в следующее мгновение нахмурился. Мрачная тень легла на лицо. — Но я не могу понять… почему вы не хотите, чтобы я признавался вам в любви? Почему ничего не желаете слышать о нашем браке? Ведь вы сказали, что любите меня.

— Потому что вы говорите об этом из чувства благодарности и долга. Вы считаете, что я дважды спасла вам жизнь — ухаживала за вами и сейчас, когда выстрелила в этого негодяя графа Дармауса. И потому я не верю в вашу искренность. Я скоро наскучу вам, и вы пожалеете, что сделали мне предложение так необдуманно. А я… Я просто этого не смогу пережить… Почему вы смеетесь, Бенедикт?

Она нахмурилась и сердито посмотрела на него, он смеялся не переставая.

— Так вы считаете, что я признался вам в любви и сделал предложение лишь из чувства благодарности? Знаете ли вы, сколько раз люди спасали мне жизнь? Данте Карфакс спас мне жизнь, когда мы воевали вместе. Руперт Стерлинг спас от рассвирепевшей французской графини, которая собиралась меня убить моим же собственным мечом, пока я спал. Полагаете, я должен был жениться на Данте или Руперте из чувства благодарности?

— Не говорите глупостей! Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. — Женевьева начинала сердиться по-настоящему. — Интересно, чем вы так разозлили французскую графиню? И как она могла проникнуть в вашу спальню? Хотя, кажется, догадываюсь.

Женевьева взглянула на него с подозрением.

Бенедикт опять расхохотался:

— Неужели вы ревнуете меня к прошлому, любовь моя?

Хотя она все еще не пришла, в себя после случая с графом Дармаусом и была очень подавлена, почувствовала острый укол ревности, не сомневаясь, что у него было множество связей, но зачем рассказывать об этом ей?

— Разве вы не знаете, что невежливо говорить женщине, которой вы только что признались в любви, о своих похождениях?

— О господи! Вы решили, она была моей любовницей? Ошибаетесь, — поспешил заверить ее Бенедикт. — В то время я жил во флигеле ее усадьбы. И ей ничего не стоило проникнуть в мою спальню. Она рассердилась на меня, поскольку в тот вечер я рассказал ей, что ее муж шпион и его заключили под стражу в английской тюрьме.

— Ах вот оно что. — Нельзя сказать, чтобы это объяснение полностью удовлетворило ее, но негодование слегка утихло. — Все равно вам незачем было рассказывать мне эту глупую историю. Особенно сегодня вечером.

— Вы правы. — Бенедикт прижал ее руки к своей груди. — Раньше я и не предполагал, что до такой степени люблю вас…

— Это не любовь, а благодарность. — Ей так хотелось бы поверить, что чувства Бенедикта искренни. Но она знала, что это не так.

Бенедикт снова порывисто обнял ее:

— Вы не правы. Я понял, что люблю вас, в тот момент, когда вы провожали меня и прозвучал этот выстрел. Я понял — если не прикрою вас собой, вы погибнете и мне незачем будет жить. Тогда у меня не было причин испытывать к вам чувство благодарности. Я ощущал по отношению к вам исключительно любовь.

— Так значит, вы… — Женевьева недоверчиво посмотрела на него. Она все еще не могла поверить своему счастью. — Вы поняли, что любите меня, именно в тот вечер?

— Да, перед тем как потерять сознание, я подумал, что люблю вас и ни за что на свете не переживу вашей смерти. До этого я восхищался вашей храбростью и силой духа. Восхищался тем, что вы не только выжили, но и не озлобились. Еще ни с одной женщиной мне не было так весело и легко, как с вами. Ни одна женщина не возбуждала меня так, как вы. Но это нельзя было назвать любовью в полном смысле этого слова. Я понял, что люблю вас, когда испугался за вашу жизнь. Поверьте мне, Женевьева, я люблю вас и буду любить вечно. Вы моя самая любимая герцогиня-воин.

Она закрыла ему рот рукой, прерывая бурный поток излияний. Ей было очень приятно это слышать, но слова страшно смущали.

— Когда мы поженимся, я буду вашим личным воином, — залившись краской, сказала она. — Если, конечно, к тому времени вы меня не разлюбите.

— Неужели вы думаете, что я когда-нибудь смогу вас разлюбить? Женевьева, любовь моя, больше всего на свете я мечтаю о том, чтобы до конца моих дней смотреть на вас, говорить с вами и прикасаться к вам. Я хочу признаваться вам в любви и говорить о своей преданности до конца моих дней.

— О, Бенедикт! И я тоже. До встречи с вами я и предположить не могла, что смогу кого-нибудь так полюбить. Вы первый мужчина, который пробудил во мне это чувство.

Она не верила своему счастью. Мужчина, которому она доверяла, любила больше всего на свете, ответил ей взаимностью.

— Почему у вас такой довольный вид, как у кошки при виде блюдца со сметаной, любовь моя? И почему Сэндхерст смотрит на вас с таким неудовольствием, усиленно делая вид, что поглощен беседой с графом Рамси? — спросил Бенедикт Женевьеву.

С того ужасного вечера прошло ровно три недели. Несколько часов назад они обвенчались в церкви Святого Георгия. В этой же церкви недавно венчались их лучшие друзья Руперт Стерлинг и Пандора и Данте Карфакс и София. Они тоже были приглашены на свадьбу. В их лондонском доме собралось множество гостей. Они разбрелись по комнатам и беседовали между собой в ожидании праздничного ужина.

— Вот уж не знаю, — с самым невинным видом ответила Женевьева.

— Вы действительно не знаете или же что-то от меня скрываете?

Он успел очень хорошо изучить эту женщину. Все три недели они не расставались ни на минуту. Днем гуляли и разговаривали, ночью предавались любви. У них не было друг от друга никаких секретов. А теперь вдруг он понял, что она что-то явно от него скрывает. И ему это очень не понравилось.

— Что происходит?

Она нежно погладила его по руке:

— Ничего особенного. Просто я сказала графу Рамси, что застала его дочь в библиотеке наедине с Сэндхерстом. И посоветовала ему поговорить с этим ее кавалером относительно его истинных намерений в отношении ее. Только и всего, — сказала Женевьева.

— А не думаете ли вы, что это нечестно по отношению к Шарлотте? Ведь она недавно уже лишилась жениха. — Бенедикт взглянул на Рамси и Сэндхерста, которые продолжали о чем-то беседовать. Выражение лица графа Рамси было абсолютно спокойным. Сэндхерст же явно нервничал и время от времени бросал в сторону Женевьевы гневные взгляды.

Она пожала плечами:

— Вы говорите о Форстере? Что ж, ей очень повезло, что она не стала его женой. Ведь он не только жестокий человек, но еще и, как недавно выяснилось, карточный шулер. Думаю, теперь граф Рамси будет разборчивее в выборе жениха для дочери. Шарлотта — восторженная девушка с романтическим складом ума. Наверное, вы и сами это поняли. Думаю, она будет счастлива, если выйдет замуж за Сэндхерста. Он — то, что ей нужно.

— Когда-то вы сказали, что он красив словно древнегреческий бог. Помните? — насмешливо улыбнувшись, спросил Бенедикт.

— Кроме того, — пропустив эту фразу мимо ушей, продолжала Женевьева, — Сэндхерст никогда не упустит шанса жениться на такой богатой девушке. У него много отрицательных качеств, но он не дурак.

— И потому вы решили способствовать их браку? — удивленно подняв черные брови, уточнил Бенедикт.

— Ну, у меня есть еще одна причина помешать Сэндхерсту безнаказанно целоваться с невинной девушкой, — нахмурившись, ответила Женевьева. — Честно говоря, я хотела проучить его за то, что однажды он чуть было не одурачил меня.

Бенедикт рассмеялся. Он так и знал, что она не оставит этот случай безнаказанным.

— Значит, вы решили его проучить, поспособствовав его браку с юной романтичной Шарлоттой, отец которой будет контролировать каждый шаг новоиспеченного мужа? — со смехом спросил Бенедикт. — А вы мстительная особа, любовь моя.

— Уверена, эти трое в конце концов отлично поладят между собой, — лукаво улыбнувшись, заметила Женевьева.

Бенедикт нежно обнял ее за талию:

— Хорошо, что я заранее узнал, сколь мстительна моя жена. Учту и постараюсь никогда не сердить вас. Иначе вы отомстите мне столь же изощренным способом, как и Сэндхерсту.

— Я никогда не рассержусь на вас, Бенедикт, — с чувством заверила Женевьева. — И уж точно никогда не стану мстить. Вы прекрасно знаете, что я люблю вас и буду любить вечно.

Он нежно погладил ее по руке:

— Я тоже буду любить вас вечно, дорогая моя. Господи, как бы я хотел сбежать отсюда вместе с вами. Мне уже порядком надоело это торжество. — Бенедикт, нахмурившись, оглядел гостей. — Я так хотел бы остаться с вами наедине. Может быть, так и поступим?

— Не сердитесь на них, Бенедикт. Наши гости ни в чем не виноваты. — С этими словами она нежно погладила его по щеке. — Как вы думаете, зачем я ходила в библиотеку? Попробуйте угадать.

— Наверное, хотели проверить, сможем ли мы там уединиться и перейти к более приятной части торжества? — с надеждой глядя на нее, предположил Бенедикт.

— Как вы догадались? — лукаво улыбнулась Женевьева. — Я попросила Дженкинса принести в библиотеку два одеяла специально для нас.

— И вы ходили туда, чтобы проверить, выполнил ли Дженкинс ваше приказание? — Его черные глаза сверкнули.

— Естественно. Мы можем пойти туда прямо сейчас. — Она взяла его за руку, и они направились к библиотеке, где собиралась доказать любовь и преданность не только на словах.

Женевьева была абсолютно уверена в том, что будет любить Бенедикта до конца своих дней и они никогда не наскучат друг другу.

Content

Кэрол Мортимер
Опасный обольститель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17