Сергей и Мария Плавник

Последний

Я нанёс на рисунок завершающий штрих и сделал шаг назад. Уставший карандаш, порхавший по бумаге несколько часов подряд, замер в моей руке. Рисую я только карандашом, мне нужны детали, которые красками передать невозможно. «Да, пожалуй, на сегодня можно закончить», — устало пронеслось в моей голове. Я критически оглядел весь рисунок и не нашёл к чему придраться. В этот раз мост у меня получился совершенно другим. Прошлый был мощной конструкцией, готовой выдержать хоть роту солдат, идущую в ногу, хоть детище прогресса — поезд с десятком вагонов. Сейчас получилось нечто ажурное и с виду хрупкое. По такому мосту впору гулять влюблённым парочкам, ведя неспешные разговоры и любуясь окрестными пейзажами. Парочек я на мосту не видел, но именно эта ассоциация пришла мне в голову как завершение композиции.

Я посмотрел на небо, солнце перевалило далеко за полдень. Няня уже, наверное, испекла свои пирожки и опять будет ворчать, что не вернулся вовремя. Она любит, чтобы пирожки ели с пылу с жару. Я тоже люблю, но променять рисование на пирожки, да на что угодно, не соглашусь никогда. Теперь уже никогда. Тем не менее я быстро собрал свои нехитрые принадлежности. Свёрнутый в трубочку лист перевязал тесёмкой. Подставку, сделанную отцом, разобрал и сложил в специальный мешок, сшитый мамой.

Закинул мешок за спину и поспешил домой. Сейчас моим домом было поместье, принадлежавшее двоюродной тёте моего отца, Анастасии Хрисанфовне. Я приезжал сюда каждое лето на протяжении уже шести лет.

Владелица поместья была женщина строгая, но в общем хорошая и справедливая. С одной стороны, она не одобряла мои контакты с деревенскими мальчишками, с другой — понимала, что одному мне будет хуже. Поэтому просто просила, чтобы я не заводил какой-то особой дружбы — побегал, искупался, позагорал, и достаточно. С этого, собственно, всё и началось четыре года назад.

Недалеко от крайнего деревенского дома есть невысокий холм, с которого открывается вид на все окрестности. Мы с ребятами бежали на речку купаться, и я решил сократить путь. Побежав напрямик, я собирался проскочить этот холм с ходу, но на полпути больно ушиб ногу о камень. Ни о каком беге речь уже не шла, но на вершину я всё-таки забрался и остановился перевести дух. Что со мной тогда произошло, я так до конца и не понял. Вначале перед глазами был обычный деревенский вид, небольшая речушка извивалась, как змея, то пропадая в зарослях камыша, то снова появляясь и играя бликами утреннего солнца. Я видел старенький деревянный мостик, которым почти не пользовались, потому что город был в противоположной стороне, а для походов в лес, стоявший в полукилометре за речкой, имелся удобный брод недалеко от моста. Сзади была деревня, обычная деревня начала века. Деревянные дома, какие лучше, какие хуже. Всё обыденно и неинтересно, но я вдруг увидел совершенно другое. Деревянные срубы превратились во дворцы, речушка стала полноводной рекой, а мостик.

Перегреться я не мог, и последствиями болевого шока это тоже не могло быть. Нога болела, но не очень. Я зажмурился, а когда открыл глаза, видения никуда не исчезли. Правда, они изменились: дворцы стали высокими, безликими домами с прямоугольными окнами, а чуть позже превратились в тоже высокие, но уже очень необычные на вид строения с зеркальными стенами, в которых отражалось и солнце, и всё, что было у меня за спиной.

И я подумал, что должен… нет, не должен, обязан всё это нарисовать. И первое, что я сделал, вернувшись в город, попросил родителей купить мне всё необходимое для рисования. В тот год мне исполнилось двенадцать.

— А, городской, ты чё опять не пришёл купаться?! Это Яшка Босой, он всегда кричит на всю улицу, хотя видит, что я иду к нему навстречу. А Босой — не потому что ходит необутый, это фамилия.

— Здравствуй, Яков.

— Опять рисовал? — Яшка смотрел на меня с сожалением.

— Рисовал, — ответил я.

— Такая погода стоит, а он рисует.

— В дождь я бы рисовать не смог.

Погода стояла действительно замечательная, купайся хоть весь день. «Завтра обязательно пойду, — подумал я. — Хоть раз за лето надо искупаться и позагорать на солнышке».

— Завтра хоть пойдёшь? — спросил Яшка.

— Да.

— Ну, бывай, художник.

Мы попрощались.

Отец приехал через два дня. Он выглядел непривычно задумчивым, даже хмурым. Долго мерил шагами гостиную, иногда останавливался и смотрел в потолок, потом пожимал плечами и шёл дальше.

— Что-то случилось, пап?

Отец остановился и невпопад спросил:

— Много нарисовал?

— Двенадцать рисунков и ещё несколько набросков.

— Покажи.

Я достал рисунки и разложил на столе. Отец внимательно просмотрел все и спросил:

— Ты это действительно видишь?

Три года назад, впервые увидев мои работы, отец задал этот же вопрос. Я подробно, насколько мог, рассказал, как это у меня получается, но, по-моему, отец не поверил. В это действительно трудно поверить, если не видеть самому. А маме рисунки просто понравились, и она сказала отцу, чтобы он ко мне не приставал.

— Каждый художник видит по-разному. Наш сын видит так.

— А я разве против, — ответил отец. — Пусть рисует.

В середине октября отец спросил, почему я не рисую дома. Я ответил, что дома рисовать не могу. Пробовал, но не получилось.

— Почему? — спросил отец.

— Понимаешь, папа, мне надо не просто видеть то, что я рисую, мне надо захотеть это увидеть. А дома я не хочу.

— Очень странный подход, — сказал отец. — Ну ладно, тебе виднее.

Зимой, во время каникул, отец снова вернулся к тому разговору. Он спросил, что мне нужно, чтобы захотеть увидеть мои будущие рисунки, и я ответил, что, наверное, простор. На следующий день мы поехали кататься на тройке. Отец остановил сани посреди дороги, и я осмотрелся. Видения накрыли меня с головой. Сосновый бор, виднеющийся тёмной кромкой справа от дороги, рванулся мне навстречу. Я мог разглядеть любую ветку, я видел серых белок, прыгающих по снегу и собирающих шишки. Посмотрев в другую сторону, я увидел людей, идущих с вёдрами к полынье. Люди были далеко и одновременно рядом, буквально в двух шагах. Если бы я умел читать по губам, я бы узнал, о чём они говорят.

— Да, папа… — только и смог сказать я.

— У тебя так горят глаза, — сказал отец. — Ты действительно видишь.

Он не спрашивал, он утверждал.

Тогда утверждал, а сейчас опять спросил.

— А почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь ли, сынок, твоими работами заинтересовался один человек, а я не знаю, хорошо это или плохо. Ладно, собирайся, поедем домой.

В Москву мы вернулись засветло, а вечером пришёл человек, о котором говорил отец.

Их разговор я не слышал, они сразу закрылись в кабинете. Мне было жутко интересно — и просто немного жутко. Часы в гостиной пробили девять вечера, в дверь моей комнаты постучались, и наша горничная, не входя, сказала:

— Отец просит вас зайти к нему.

С замершим сердцем я подошёл к кабинету отца.

— Сын, познакомься, это мой старый знакомый, профессор… — Человек чуть заметно мотнул головой, и отец осёкся. — Он хочет поговорить с тобой.

— Добрый вечер, — голос профессора был негромкий и очень спокойный. — Меня интересует одарённая молодёжь, а твой отец рассказал мне о том, что ты рисуешь необычные вещи. Ты разрешишь мне посмотреть твои рисунки?

Мы вернулись в мою комнату, я достал из шкафа толстую пачку листов и протянул профессору.

Он бегло просмотрел несколько рисунков и коротко кивнул. Отец вздохнул и развёл руками.

— Будем что-нибудь официально оформлять? — спросил он обречённо.

— Я думаю, пока рано, пусть пообщается с ребятами. — Обернувшись ко мне, профессор добавил: — Завтра, часа в три пополудни, подойди, пожалуйста, по этому адресу.

Я взял протянутый листок и кивнул. За всё время я не произнёс ни слова. В горле стоял ком.

В большой светлой комнате было девять человек, включая профессора. В основном молодые люди, может, года на три старше меня. Трое, правда, выглядели лет на тридцать, но всё равно смотрелись как ровесники. Все, кроме меня, сидели за столами. На столах были мои работы. Нас представили друг другу, и все снова начали рассматривать рисунки.

— Очень интересное решение крепления ферм, — сказал назвавшийся Михаилом, рассматривая рисунок одного из мостов.

— А мне нравится вот этот замок, — сказал один из двух близнецов, не знаю, Матвей или Андрей, я их сразу перепутал. — Есть в нём что-то не наше.

— Да тут вообще нашего мало, — ответил ему второй близнец.

— Юноша, — прервал обмен мнениями пригласивший меня человек, который был здесь, безусловно, самым главным. — Расскажи нам о своих видениях.

Я собрался с духом и начал:

— Ну, когда я смотрю на какую-нибудь простую вещь, она вдруг начинает казаться мне другой. Или, например, предмет находится далеко, а я его вижу вблизи. Так близко, что могу рассмотреть мельчайшие подробности.

Все переглянулись.

— А ты любой предмет можешь увидеть близко? — спросил человек, которого все звали Фома.

— Наверное, любой, — ответил я. — Просто мне нужно захотеть увидеть, а это у меня не всегда получается.

— А на небо ты часто смотришь? — я не понял, кто задал этот вопрос.

— Часто.

— Ты смог бы его нарисовать? — спросил один из близнецов, и мне показалось, что тишина стала ещё явственней.

Я опустил глаза и отрицательно покачал головой.

Я не видел, как погасли взгляды сидящих напротив людей. Как в их глазах потухла… Что? Надежда? Надежда на что?

Тишина стала гнетущей. Я не отрываясь смотрел в пол.

— Подождите, — это другой из близнецов. Он подошёл ко мне и обнял за плечи.

— Аристарх, ты не можешь нарисовать небо, потому что ничего там не видишь?

Я поднял голову и встретился с ним взглядом.

— Наоборот, — мой голос упал до шёпота. — Там такая красота, что я просто не решаюсь. Надо быть безумцем, чтобы поднять руку на такую красоту, и гением, чтобы это воспроизвести. А я так, начинающий. Но я это вижу. Там, там.

Я задохнулся от восторга.

Мне показалось, что я ослеп от вспыхнувших глаз. Все вскочили и бросились ко мне. Я оказался в центре круга, составленного из людей, обнявшихся за плечи.

И когда шум восторженных возгласов стих, профессор Мельников торжественно произнёс:

— Добро пожаловать на Кафедру Странников, Навигатор!

Content

Сергей и Мария Плавник
Последний