Андрей Шляхов

ПСИХОАНАЛИТИК

ШКАТУЛКА ПАНДОРЫ

— Не знаю, много ли правды в том, что вы говорили, — задумчиво заметил генерал, — но знаю наверное, что вы нестерпимо начинаете форсить, чуть лишь вам капельку позволят забыться…

Ф. М. Достоевский. «Игрок»

Каково это — играть со смертью, как с котенком, забавляясь сознанием своего могущества?

Каково это — проникать в дальние закоулки чужого сознания, открывать давно и навсегда запертые двери и ужасаться увиденному там? Да, в знании может крыться не только печаль, но и ужас, а опрометчивые исследователи чужих умов могут запросто лишиться своего.

Главный вопрос психоаналитического детектива не «кто виноват?», а «почему?». Только тот, кто понимает мотивы, управляющие другими людьми, может считать, что он знает людей.

Свобода выбора существует, потому что мы сами делаем выбор.

Никакой свободы выбора не существует, потому что выбор делаем не мы, а что-то внутри нас.

Свобода выбора в отказе от выбора как такового. Пройти мимо — только в этом свобода. И ни в чем ином.

Только можно ли пройти мимо себя?

Пройти и не поинтересоваться: «А что там внутри?»

1

Смерть пугает всегда. Скоропостижная — в особенности.

Сидит человек, обедает в узком семейном кругу, шутит, улыбается и вдруг закатывает глаза, хрипит, роняет нож с вилкой, падает лицом в тарелку с недоеденной тушенной в сметане печенкой и перестает реагировать на происходящее.

— Ма-а-акс! — укоризненно протянула женщина, сидевшая напротив. — Что за глупые шутки?

Правильный уход за лицом и искусный макияж способны творить чудеса. Женщина выглядела лет на тридцать и только по набухшим венам на руках можно было догадаться о том, что на самом деле она гораздо старше. Сидела женщина не на стуле, а в инвалидной коляске. Ноги ее были укрыты красным пледом в крупную клетку, совершенно не сочетавшимся с элегантным черным платьем. На тарелке перед ней лежал одинокий стебель спаржи, от которого она только что отрезала кусочек, но еще не успела отправить его в рот.

Максим Велманский под настроение мог пошутить, иногда очень остроумно, иногда — жестоко, но сейчас он, кажется, не притворялся. Уткнулся в тарелку, бликуя бритым черепом, безвольно свесил руки вниз и не шевелился.

— Макс! — строже и в то же время растеряннее повторила женщина в инвалидной коляске.

— А-а-а! — закричала третья участница обеда, закрывая руками красивое лицо с внезапно исказившимися чертами.

На ее крик, быстро перешедший в истошный вопль, прибежали горничная и домработница, она же — повар. Впрочем, хозяин дома, приверженец старинных традиций, просто бредивший девятнадцатым веком, предпочитал именовать ее не поваром, а кухаркой. Он и жену свою никогда не называл женой, предпочитая церемонное «супруга», а порой еще более церемонное «моя благоверная». Чуть позже прибежал водитель Велманского.

Минут пять в столовой царила суматоха, потом горничная выкатила коляску с женщиной, повторявшей: «Нет, нет, не может быть, нет, нет», домработница увела ту, что кричала (теперь она только всхлипывала), а водитель вызвал «Скорую» и полицию. Потоптавшись немного возле мертвого хозяина, он покачал головой и сказал вслух:

— Где стол был яств, там гроб стоит.[1]

Водитель считал себя интеллигентным и образованным человеком. До того как ринуться в пучину предпринимательства, откуда едва удалось выбраться живым, он два года проучился на факультете управления Тверского университета.

Покойник никак не отреагировал на цитату из классики. Водитель подошел к окну, снова достал из кармана пиджака мобильный, нашел нужный номер, позвонил и, как только ему ответили, тихо и быстро сказал:

— Марина, это Юра. Максим Витальевич сегодня не сможет приехать. Он вообще больше никогда не приедет, потому что, кажется, умер.

«Кажется» было условной данью традициям, согласно которым смерть положено констатировать врачам. Мало ли что, вдруг это какой-то летаргический сон. Некоторых даже похоронить заживо умудряются.

Собеседница ахнула, давая понять, что информация дошла по назначению. Водитель поспешил отключиться, не желая отвечать на глупые вопросы или выслушивать истерику. Он свое дело сделал — позвонил, предупредил.

От созерцания унылого в своем благообразии заоконного пейзажа — дорожки, клумбы, треугольный газончик, дом напротив — его отвлек едва слышный скрип дверных петель. В открытую дверь заглянула раскрасневшаяся горничная.

— Юр, «Скорая» еще не приехала? — спросила она, стараясь не смотреть на сидевшего за столом покойника. — Тамаре Витальевне с сердцем плохо и давление подскочило.

— Нет, как видишь! — грубовато ответил водитель, мучимый своей принадлежностью к обслуге и считавший себя выше и значимее прочих. — Как приедут — скажу, но ты лучше еще один вызов сделай, попроси, чтоб кардиологическую бригаду прислали.

У загородных коттеджных поселков, при всей их элегантной элитарности, есть один существенный недостаток — удаленность от Москвы. Поэтому в экстренных случаях приходится надеяться на местную «Скорую помощь», потому что «платная» бригада из столичного медицинского центра, лети она хоть на крыльях, приедет позже.

— А ты кого просил прислать?

— Никого! — рявкнул водитель. — Просто сказал, что человек посинел и умирает!

Горничная фыркнула и скрылась за дверью.

Водитель простоял у окна до тех пор, пока к дому, мигая синим маячком, не подъехала машина «Скорой помощи». Взглянув сначала на часы, а потом на покойника, он пошел встречать гостей…

В половине девятого вечера дом опустел. Увезли тело, уехали сотрудники полиции, водитель довез домработницу до платформы и сам покатил домой. Демонстрируя свое рвение, он намекнул на то, что мог бы заночевать в хозяйском доме, вдруг что понадобится, но хозяйская жена, то есть теперь уже не жена, а вдова, твердо, даже немного жестко отвергла это предложение. Она бы, будь на то ее воля, и горничную своей золовки отпустила, чтобы в кои-то веки пообщаться с «родственницей» без свидетелей и без подслушивающих. Но горничная подчинялась не ей и вообще была нанята «с проживанием», чтобы практически безотлучно находиться около своей хозяйки. «Около» в буквальном смысле, потому что комната горничной находилась напротив трехкомнатных «апартаментов» Тамары Витальевны, которые та покидала крайне редко, разве только ради встреч с гостями или семейных воскресных обедов, как сегодня.

Увы, от горничной отделаться не удалось, поэтому разговор между вдовой хозяина дома и его сестрой велся вполголоса. Бурные эмоции проявлялись не криком, а шипением и неприязнью во взгляде. Неприязнь была обоюдной, давней и стойкой, такой, что произошедшая трагедия обострила ее, хотя принято считать, что общее горе сближает.

Горя, впрочем, как такового не было. Было потрясение, вызванное лицезрением чужой смерти, было сознание того, что привычный порядок нарушен и больше не восстановится, было беспокойство — а не преподнесет ли судьба в скором будущем кое-какие сюрпризы, хотя бы с завещанием. А вот горя не было, ибо нежных или пусть не очень нежных, но все же позитивных чувств к покойнику никто не испытывал. Максима Велманского любил только один человек — он сам. Все остальные его недолюбливали, не любили или даже ненавидели. И чем ближе — тем сильнее.

— Не спишь? — с вызовом и как-то свысока спросила вдова, заходя к золовке без стука.

Не постучалась она намеренно, чтобы досадить лишний раз и с самого начала обозначить намерения — не с миром я пришла, совсем не с миром.

— Не сплю! — так же с вызовом ответила Тамара Витальевна. — А тебе что, тоже не спится?

В свой вопрос она вложила все презрение, на которое только была способна. Хотела еще добавить «на радостях», но в последний момент удержалась. Это бы прозвучало уже неприлично, а Тамара Витальевна старалась соблюдать приличия всегда, в любой ситуации. В отличие от своей невестки, которая больше руководствовалась не приличиями, а собственными желаниями и эмоциями.

Вдова прошла к стоявшему в углу креслу (комнату намеренно не загромождали мебелью, чтобы коляска передвигалась свободно, без помех), села в него, закинула ногу на ногу, склонила голову набок и спросила:

— Ну, как мы теперь будем жить?

Красивые карие глаза ее сузились, верхняя губа капризно дрогнула. Хотя, возможно, это был нервный тик.

— Так же, как и раньше, — прошипела Тамара Витальевна. — Стучаться, перед тем как войти, входить и садиться по приглашению… Дальше продолжать или и так ясно?

— Спасибо за напоминание, но я не об этом, — вдова усмехнулась и качнула головой. — Я в глобальном смысле. Максима уже нет, а мы остались. Тебе не кажется, что мы должны обсудить, как нам жить дальше?

— Как нам жить? — переспросила Тамара Витальевна, приподняв брови так, что они едва не скрылись под челкой. — Хм! Хороший вопрос. Я думаю, что до сороковин ты останешься здесь, а потом съедешь, и, я надеюсь, мы с тобой больше не увидимся. На годовщину к Максу можешь не приходить. Я не обижусь, и он, мне кажется, тоже.

— Чего-то такого я и ждала, — вдова страдальчески вздохнула и выдержала небольшую паузу, словно осмысливая услышанное. — Непонятно только, почему я должна съезжать? А?

— Потому что я не хочу тебя видеть! — Тамара Витальевна вцепилась руками в подлокотники кресла и подалась вперед. — Потому что тебе здесь нечего делать! Потому что я терпела тебя только ради брата! Он был мужчиной. Ему были нужны твои сочные губки, твои упругие сиськи, твои ненасытные дырки и его совершенно не интересовало, что у тебя здесь и здесь!

Большим пальцем правой руки Тамара Витальевна ткнула себя в левую половину груди, коснулась указательным пальцем лба и снова схватилась за подлокотник. Искусно и тщательно скрытые годы проступили на ее исказившемся от гнева лице, и теперь было видно, что Тамаре Витальевне хорошо за пятьдесят. Настолько хорошо, что до шестидесяти рукой подать.

Ее выпад, не лишенный некоей, хоть и весьма своеобразной, комплиментарности, казалось, совершенно не задел собеседницу.

— Чисто гарпия! — издевательски ухмыльнулась она. — Были бы крылья — так взлетела бы!

Воспитанные люди никогда не позволяют себе шуток по поводу чьих-то ограниченных возможностей. Но ведь можно сказать про крылья, имея в виду ноги, причем сказать так, чтобы скрытый смысл прозвучал явственно-явственно.

— Я не совсем правильно задала вопрос, — продолжила вдова. — Мне не совсем понятно, почему съезжать должна я? Неужели ты видела завещание? Когда это ты, интересно, успела?

— Мне сегодня было не до завещания, — делая ударение на слове «мне», ответила Тамара Витальевна. — Но Макс тысячу раз говорил мне, что дом останется моим! В любой ситуации! При любом повороте событий! Что бы ни случилось!

— Знала бы ты, сколько всего он говорил мне, — осадила ее вдова. — Макс вообще любил поговорить, наобещать. Но когда дело доходило до выполнения своих обещаний…

— Тварь! — сверкнув глазами, прошипела Тамара Витальевна, и громкий шепот ее отозвался гулким эхом. — Курва! Б…дь из Старого Оскола!

Приличия приличиями, а эмоции не всегда удается сдерживать.

— Да, я приехала в Москву из Старого Оскола, когда мне было шесть лет, и не стыжусь этого! — парировала вдова. — В отличие от некоторых, которые страшно стесняются своего родного Егорьевска и при каждом удобном случае начинают кудахтать насчет того, какие они коренные москвичи. Ах-ах-ах, в восьмом поколении! А уж насчет б…ей я бы промолчала. Это гнилой стереотип — если женщина красивая и мужикам нравится, — вдова игриво качнула ногой, — то, значит, б…дь. Зависть в чистом виде.

— За-а-ависть?! — захлебнулась гневом Тамара Витальевна. — Ну и сука же ты, Анька!

— Тварь, курва, б…дь, сука… — Анна перестала загибать пальцы и выжидательно уставилась на Тамару Витальевну. — Я вообще-то пришла не для того, чтобы выслушивать оскорбления…

— Оскорбления ей не нравятся?! — Тамара Витальевна по-прежнему удерживалась от того, чтобы сорваться на крик, но во всем прочем уже не соблюдала приличий; не считала нужным соблюдать. — Да ведь это ты убила Макса!

— Неужели? — верхняя губа Анны снова дрогнула, а лицо начало наливаться краской. — И как же это я его убила?

— Тебе лучше знать как! Ты высосала из него не только кучу денег, но и все силы! Он сидел на стимуляторах! Старался соответствовать твоим запросам! Ха-ха-ха!

Притворный смех был похож на карканье. Вдобавок Тамара Витальевна театрально подняла руки кверху, и широкие рукава специального платья, которое легко было надевать и снимать, напомнили Анне крылья.

— Да по твоим запросам целой роты мало! Вибраторов полон шкаф! Довела мужа до сердечного приступа и теперь от меня хочешь отделаться! Не выйдет! Это я вышвырну тебя отсюда, а то и за решетку упеку!

— Заткнись! — прошипела Анна. — Мне за решеткой делать нечего, потому что мне не было смысла убивать мужа, который носил меня на руках и при этом пылинки с меня сдувал! Не было у меня мотива! А вот у тебя, кажется, был мотив, и, может быть, не один!

— Что ты себе позволяешь?! — Тамара Витальевна, будучи не в состоянии топнуть ногой, хлопнула ладонью по подлокотнику. — Придержи язык, тварь!

— Зачем мне придерживать язык? — ехидно поинтересовалась Анна. — Ты же свой не придерживаешь. Совсем не придерживаешь, несешь какую-то чепуху, перемежая ее оскорблениями. Расскажи лучше, о чем вы вчера так громко беседовали, что мне в спальне было слышно. Всех слов я не разобрала, но то, что Макс пообещал оставить тебя с голой ж…ой, слышала прекрасно. За что, интересно, он так на тебя осерчал? Может, расскажешь?

— Это наши семейные дела! — отрезала Тамара Витальевна, откидываясь на спинку кресла и окидывая Анну взглядом, в котором смешались ледяное презрение и жгучая ненависть. — Тебе о них знать незачем!

— Ах, да, это только тебе положено знать обо всем! — с бьющим через край сарказмом ответила Анна. — Ты знаешь даже о моих вибраторах, несмотря на то что никогда не поднимаешься на второй этаж! Небось Раиска проболталась?

Тамара Витальевна предпочла оставить вопрос без ответа.

— Да мне без разницы, кто тебе рассказал — Раиска или сам Макс, — продолжила Анна. — Меня интересует другое — за что Макс на тебя разозлился? И не причастна ли ты к его смерти?

— Да что ты несешь?!

— Примерно то же, что и ты, — спокойно ответила Анна. — Только у меня есть кое-какие основания для подозрений. В отличие от тебя. Уж я-то прекрасно знаю, насколько сильно вы с Максом ненавидели друг друга. Мне-то можно очки не втирать, я ведь тоже член семьи.

— Член! — фыркнула Тамара Витальевна. — Именно что член! Держась за член моего любвеобильного брата, ты вошла в этот дом… Бедный Макс! Я понимаю — седина в бороду, бес в ребро, но нельзя же быть слепым до такой степени! Бедный, бедный Макс!

Она схватилась руками за голову, прикрыла глаза и замерла в такой позе, словно окаменев от горя.

— Придумываешь, что бы половчее соврать? — поинтересовалась Анна, нисколько не тронутая увиденным. — Или намекаешь на то, что разговор окончен? Но разговора как такового еще не было.

— Боже мой! — тихо, едва слышно, сказала в пространство Тамара Витальевна. — Я сегодня потеряла брата…

— А я — мужа, — так же тихо вставила Анна.

— У меня была «Скорая»… Меня изводил дурацкими вопросами какой-то капитан…

— Меня он тоже изводил. Теми же самыми вопросами.

— И после этого приходишь ты…

— А почему бы мне не прийти? — Анна пожала плечами в непритворном удивлении. — Макса больше нет, и чем раньше мы определимся…

— Нам не в чем определяться! — перебила Тамара Витальевна. — Мы — совершенно чужие друг другу люди! Нас связывал Макс, чисто символически, но связывал. А теперь его нет, и мне, по крайней мере, незачем притворяться, что я испытываю к тебе какие-то родственные чувства!

— Родственные чувства?! — словно не веря своим ушам, переспросила Анна. — О каких чувствах может идти речь? Ты никогда не скрывала своего отношения ко мне! Всегда пыталась уесть, унизить, ущипнуть! Когда это ты притворялась? Может, когда подарила мне на день рождения эту жуткую репродукцию тициановской Магдалины? Такой прозрачный-прозрачный намек на мое бурное прошлое… Или когда принародно называла меня шалавой и хабалкой? Ты о чем, Тамара? Кого ты хочешь ввести в заблуждение? Оглянись, кроме нас с тобой, здесь никого нет!

— Бедный Макс! — прочувственно повторила Тамара Витальевна.

— Бедный, — согласилась Анна. — Прожить всю жизнь бок о бок с такой змеей, как ты, и не повеситься…

— Зачем ты пришла? — перебила Тамара Витальевна. — Извела Макса, а теперь хочешь и меня добить? Чего тебе надо?

— Я никого не изводила и никого не собираюсь добивать, — Анна поморщилась, давая понять, насколько ей надоели беспочвенные обвинения золовки. — Я пришла обсудить насущные вопросы. Во-первых, организацию похорон. Во-вторых…

— Организацией похорон займусь я! — твердо сказала Тамара Витальевна. — Дальше можешь не продолжать, «во-вторых», «в-третьих» и «в-десятых» мы можем обсудить потом. Если нам с тобой вообще будет что обсуждать… Надо еще узнать, какое завещание оставил Макс!

— Имей в виду, что по закону убийца не может наследовать имущество убитого им лица, — Анна встала. — Это называется «недостойный наследник». Ты не подумай, я ни на что не намекаю, это так, в рамках общего развития. Просто странно все это — вчера вы с Максом крупно повздорили, можно сказать — поскандалили, а сегодня он скоропостижно скончался от острой сердечно-сосудистой недостаточности. Наводит на размышления, не так ли?

— То же самое я могу сказать и о тебе! — Тамара Витальевна оглянулась по сторонам, будто в поисках чьей-то поддержки. — Вы постоянно выясняли отношения…

— Макс был таким ревнивым, — Анна закатила глаза и покачала головой. — А еще его заводили скандалы! После них он становился таким… пылким. Последняя ночь, кстати, не была исключением из правил. Прямиком от тебя он поднялся наверх и сразу же потащил меня в спальню снимать напряжение. И знаешь, что он сказал мне?

— Не знаю и знать не хочу!

— Что все вокруг сволочи, одна я человек!

Грациозно покачивая бедрами, Анна вышла в коридор, закрыв за собой дверь немного резче, чем требовалось.

— Сволочь! — прошептала Тамара Витальевна. — Такая же сволочь, как и Макс! Все вокруг сволочи…

Какими бы разными ни были люди, но на чем-нибудь они непременно сойдутся во взглядах.

Тамара Витальевна переехала из гостиной в ванную, а оттуда в спальню. Ее коляска имела электрический привод, но в минуты гнева Тамара Витальевна им не пользовалась, предпочитая вращать колеса руками, чтобы дать хоть какой-то выход негативным эмоциям. Не в голос же выть, в конце концов, чтобы невестка, будь она трижды проклята, слушала и радовалась.

Подъехав к кровати, Тамара Витальевна застопорила кресло, но перебираться с него в кровать не торопилась. Поставила локоть на подлокотник, подперла запястьем дрожащий подбородок и долго просидела в такой позе, размышляя о том, как ей теперь жить дальше. Точнее не как, а кем — полноправной хозяйкой своей жизни, такой нескладной, но все же своей, или зависимым существом.

Все зависело от завещания, которое оставил ее брат. Если он вообще оставил какое-то завещание, несмотря на то что часто о нем упоминал. Верить Максиму на слово было, мягко говоря, опрометчиво, он принадлежал к тем людям, про которых принято говорить «соврет — недорого возьмет». А еще он был человеком настроения, что, в общем-то, нехарактерно для бизнесменов его масштаба, привыкших твердой рукой обуздывать свои эмоции и сглаживать перепады настроения. Возможно, что на работе Максим был именно таким, Тамара Витальевна никогда не видела брата в рабочей обстановке, но дома он вел себя по-всякому, как заблагорассудится. Только в одном брат проявлял постоянство — в подчеркивании того, что он никому ничего не должен. Тамара Витальевна прекрасно понимала, для кого это говорилось, но неизменно делала вид, что это заявление не имеет к ней никакого отношения. Она предпочитала демонстрировать позитивное отношение к жизни, делала вид, что не обращает внимания на то, на что его не стоит обращать, что не помнит обид, но обиды все копились да копились, и когда-то их количество, согласно законам диалектики, должно было перейти из количества в качество. Иначе говоря — в определенный момент уже невозможно притворяться всепрощающей, не помнящей зла особой. Сквозь тонкий налет цивилизованности проглянет такая фурия,[2] что только держись!

2

Принято считать, что дни «не залаживаются» с утра. Так и говорят: «День сегодня дурной, с утра не заладился». На самом деле все начинается не с утра, а с ночи. Дурная ночь предвещает дурной день, и никак иначе.

Сначала все было хорошо. Михаил быстро, нигде не «застаиваясь», доехал до дома, пожарил себе отбивную с картошкой, вкусно поел, выпил два стакана терпкого зеленого чая, почитал на сон грядущий Фолкнера (прекрасное снотворное, не имеющее побочных эффектов и не вызывающее привыкания) и сам не заметил, как уснул.

А потом пришел Ночной Кошмар.

Как обычно, вначале кошмар маскировался под счастливый безмятежный сон из детства. Эх, научиться бы просыпаться в этот момент… Увы, всякий раз Михаил велся на приманку — радостно уходил в сон, смеясь, бежал вверх по лестнице и натыкался там на кровавую мешанину раздавленных и покореженных тел, как будто огромный асфальтовый каток проехал по толпе. Оцепенев от страха, он застывал на верхней ступеньке и смотрел на головы, туловища и конечности, будучи не в силах оторвать от них взгляд. Стоял до тех пор, пока останки не приходили в движение и не начинали медленно подбираться к нему. Тогда Михаил кубарем скатывался вниз, с нарастающим ужасом слыша, как за спиной стучат по ступенькам головы и шлепают руки и ноги. «Не уй-д-д-деш-ш-ш-шь», — звучало в ушах. Внизу Михаил оглядывался и понимал, что действительно не уйдет. Окруженный грудой окровавленной плоти, которая уже начинала нависать над его головой гигантским гребнем, Михаил прыгал вниз, в черную непроницаемую водную гладь. Летел и понимал, что обратно уже никогда не выберется, что сейчас утонет, завязнет, погибнет…

Просыпался он за мгновение до гибели, в тот самый миг, когда ноги его касались воды. Просыпался в холодном поту. Сердце билось так, что вот-вот — и выскочит из груди. Руки и ноги были ватными, онемевшими. Минут пять-шесть приходилось лежать в постели, понемногу приходя в себя. А на грядущем дне можно было спокойно ставить крест, потому что было ясно, что ничего хорошего этот грядущий день Михаилу не приготовил и не приготовит.

Первая пациентка опоздала на десять минут, вторая пришла в крайне возбужденном состоянии, потому что утром поссорилась с мужем, третья выразила недовольство тем, что время идет, деньги тратятся, а воз ее проблем и ныне пребывает там, где и раньше.

— Я понимаю, Михаил Александрович, что психоанализ — дело долгое, но всему же есть предел! Вы обещали мне спокойную жизнь!

Психоаналитик помогает человеку осознать проблему, чтобы избавиться от нее. Он не утешает, он ведет к спокойствию, если можно так выразиться. Ну, во всяком случае, пытается к нему привести. Психоаналитики вежливы и доброжелательны (профессиональные требования как-никак), но не всегда они добры. Иной раз совсем не добры, когда говорят пациенту то, о чем он предпочел бы не слышать. Психоанализ — это работа, совокупность действий, приводящая к определенному результату, а не бесконечное и, поверьте, бессмысленное вытирание чужих соплей своей потертой жилеткой. Брать за это деньги неприлично, потому что никакой это не психоанализ.

— Я обещал помочь вам научиться спокойнее реагировать на происходящее, — поправил Михаил.

— Ах уж эти ваши вечные отговорки! — вздохнула пациентка. — Ладно, подожду еще немного…

Ах, если бы можно было прочищать мозги так же легко и просто, как стоматологи удаляют с зубов камень. Полчаса — и готово! Тогда бы все пациенты были довольны.

После ухода недовольной пациентки Михаил походил по комнате, чтобы размять затекшие от долгого сидения ноги, постоял немного у окна, за которым шумела узкая и оживленная Покровка, полюбовался на чахлую городскую зелень — все одно лучше голых веток.

Ах уж эти престижные офисы в центре — сплошная жертвенность! Вечные пробки, из-за которых раньше девяти вечера уезжать из офиса нет смысла, а приезжать лучше не позже восьми. Двухэтажное здание, построенное сто двадцать лет назад, давно уже дышит на ладан. Страшно вспомнить, в какую сумму обошелся ремонт двух комнат — приемной, в которой до сих пор не было секретарши, и кабинета! А чего стоила обстановка! Но зато результат впечатляет всех, даже самых убежденных снобов.

От созерцания отвлек телефонный звонок. Михаил подошел к столу, снял трубку стационарного аппарата, поднес ее к уху и тут же поморщился, словно у него внезапно заболел зуб.

— Наконец-то! Зачем иметь четыре телефона, если ни по одному до тебя нельзя дозвониться?!

«Четыре? — удивился Михаил. — Ну, да, если считать вместе с домашним, то получается четыре».

— Я в последний раз предлагаю тебе решить вопрос мирным путем! Ты согласен? А то ведь хуже будет…

— Илона, все вопросы мы давно уже решили, — спокойно напомнил Михаил, — нам больше нечего решать. Во всяком случае, мне так кажется…

Если во время развода ты ведешь себя благородно, соглашаешься на все выдвинутые условия, не размениваешь трехкомнатную квартиру в Токмаковом переулке, не претендуешь ни на что, кроме своих личных вещей и своего личного автомобиля, то вправе ожидать если не признательности, то хотя бы отсутствия упреков и претензий. Напрасно. Готовность идти на уступки может быть расценена как попытка откупиться малой кровью, скрыть нечто несоразмерно большее. Бывшая жена решила (сама или кто-то подсказал, это уже не столь важно), что Михаил, пребывая в браке, скрывал от нее большую часть своих доходов, и настойчиво требовала поделиться с ней «честно». Поделиться банковскими вкладами, недвижимостью и всем остальным, что было приобретено на эти несуществующие доходы. Никаких доказательств у нее не было, одни подозрения, мгновенно переросшие в уверенность. «А на какие шиши ты сразу купил себе квартиру?» — интересовалась она в качестве ultima ratio regum.[3] И бесполезно было объяснять, что однушка в Свиблове была куплена на деньги, вырученные от продажи наследственной родительской дачи. Точнее — куплена, да не выкуплена, потому что на две трети необходимой суммы пришлось брать ипотечный кредит. Михаил показывал договоры купли-продажи и договор с банком, но жена артистично фыркала и заявляла, что таких филькиных грамот сама может изготовить сколько захочет. Хуже всего было то, что по примеру всех не очень умных матерей она активно начала настраивать их ребенка против отца. «Папа жадный, он хочет, чтобы мы жили в бедности», — звучало рефреном. Дай бог каждому такую бедность, и бедных вообще не останется. Михаил дважды начинал серьезный разговор, но сразу же натыкался на непробиваемое: «Если не хочешь выглядеть жлобом в глазах собственного ребенка — делись!»

Сапожнику положено быть без сапог, классический окулист немыслим без очков, а психоаналитик, будь он хоть трижды корифей и внучатый племянник дедушки-основоположника Фрейда, просто обязан иметь проблемы с близкими родственниками. Иначе никак. Иначе душа погрязнет в блаженном спокойствии, обленится, утратит способность понимать и сострадать. Михаил мог найти общий язык с кем угодно, вплоть до чиновников и инспекторов ГИБДД, но не с Илоной. Глупо было бы винить в этом ее, лучше бы — себя. Профессионал, а до жены достучаться не смог, ключика нужного за все время так и не подобрал…

— А мне кажется совсем другое! — заорала в трубку жена. — Ты что, на самом деле думаешь, что я все так и оставлю?! Ты плохо меня знаешь…

— К сожалению, у меня больше нет желания узнавать тебя лучше, — вежливо сказал Михаил и положил трубку.

Через несколько секунд отозвался «Турецким маршем» рабочий мобильник. Затем ожил личный. С мобильными просто — видишь, кто тебе звонит, и не отвечаешь. Был уговор, строгое правило — по будням звонить или до девяти утра или после девяти вечера, чтобы не мешать сеансам, но Илона соблюдала лишь те правила, которые устанавливала сама. Как только личный мобильник замолк, тут же зазвонил стационарный телефон.

На рабочем стационарном телефоне, в отличие от домашнего, определителя номера не было (собеседникам давалась возможность сохранить свою приватность), но Михаил не сомневался, что это снова звонит Илона. Подавляемые эмоции вырвались на свободу — он рывком снял трубку и не самым вежливым тоном сказал, а точнее, рявкнул:

— Не звони мне никогда на работу! Ясно тебе?!

— Здравствуйте, — ответил незнакомый женский голос, меццо-сопрано с легкой хрипотцой. — Михаил Александрович?

— Да, — забыв поздороваться, ответил Михаил, чувствуя, как начинают гореть уши.

— Меня зовут Тамара Витальевна, — представилась незнакомка. — Можно просто Тамара, я не очень люблю, когда меня называют по имени-отчеству. Сразу чувствую себя такой… взрослой. Извините, не буду больше отвлекаться. Я звоню вам по делу. Кажется, мне нужна помощь психолога…

Запоздало рассыпавшись в извинениях (хорош психолог — рявкает на кандидатов в пациенты, как управдом старой формации!), Михаил пригласил Тамару к себе в офис.

— Мы можем встретиться сегодня вечером, в половине восьмого, если вам удобно. Познакомимся и все обсудим.

— Мне удобно сегодня вечером, — ответила Тамара. — У меня вообще много свободного времени, только вот приехать к вам в офис я не смогу. Я не в состоянии передвигаться самостоятельно. Последствия давней, детской еще, травмы позвоночника. Так что встретиться мы сможем только у меня. И скажу сразу, что живу я за городом. Как шутил мой покойный брат — на границе ближнего и дальнего Подмосковья.

— Это немного меняет дело, — осторожно начал Михаил. — Вообще-то я не практикую выездные сеансы…

— У меня другая информация, — мягко перебила Тамара. — Сергей Леонидович рассказывал, что вы работали на дому с его женой.

Было такое дело. Женщина в глубокой депрессии наотрез отказывалась выходить из дома, потому что боялась, что за пределами родных стен с ней непременно случится что-то плохое. «Коллега»-психиатр посоветовал мужу пациентки подключить к лечению жены психоаналитика. Муж, владелец какого-то нефтяного бизнеса, сделал Михаилу предложение, от которого просто невозможно было отказаться. Не угрожал, нет, совсем наоборот. Узнал обычную цену «офисного» сеанса и сказал, что готов оплачивать выезд в пятикратном размере. С учетом затрат на дорогу туда и обратно все равно получалось очень хорошо. Михаил согласился сделать исключение.

— Было такое, — признал Михаил, чувствуя себя еще более неловко — нахамил в самом начале разговора, а теперь еще, получается, соврал и был пойман на лжи. — Но всего один раз за всю мою практику.

Какой смысл заниматься разъездами, если клиентура и так есть? К тому же выездная работа резко сокращает количество пациентов, а это плохо с маркетинговой точки зрения. Пять обычных пациентов всегда предпочтительнее одного надомного, платящего в пять раз больше. Пациенты нередко «соскакивают с анализа», то есть прекращают сеансы по своей инициативе. Пятерых сразу не потеряешь, а вот потеря одного надомного пробивает в бюджете психоаналитика солидную брешь.

— А для меня вы не сделаете исключения, Михаил Александрович? — как-то очень по-свойски поинтересовалась Тамара. — Я понимаю, что это будет стоить дороже, но деньги для меня не проблема. Вернее — это самая мелкая из моих проблем. Я в курсе вашего «выездного» тарифа и заранее согласна на любое удобное вам время, начиная с восьми утра. Хоть в одиннадцать часов вечера, все равно я раньше двух не ложусь.

— Хорошо, — после недолгой паузы сказал Михаил. — Сегодня вечером я могу приехать к вам часам к девяти, чтобы познакомиться и поговорить. Диктуйте, пожалуйста, адрес…

Сознательная мотивация этого решения крылась в желании загладить свою невольную грубость. Бессознательная, то есть неосознанная, заключалась в том, что Михаилу понравилась манера общения Тамары. Она разговаривала ровным дружелюбным тоном, не заискивала и не строила из себя вечно правую клиентку. Сразу создавалось впечатление, что разговариваешь с хорошей знакомой, а разве хорошим знакомым отказывают в помощи?

Ведомый всезнающим навигатором, Михаил без приключений добрался до нужного коттеджного поселка. Да, действительно, граница ближнего и дальнего Подмосковья, лучше и не скажешь. Едва он подъехал к дому, как на крыльце появилась молодая женщина в черном брючном костюме. Приветливо улыбнулась, пригласила следовать за собой и привела по длинному коридору (размеры домов в этом поселке впечатляли) к дверям Тамариной комнаты. Представиться не представилась, из чего Михаил заключил, что встретить его поручили кому-то из обслуживающего персонала.

Женщина не только была красивой, но и ходила красиво — уверенной, хорошо поставленной походкой. Мало кто умеет ходить красиво. У одних походка ходульная, другие не идут, а переваливаются с ноги на ногу, третьи косолапят, четвертые так виляют задом, что смотреть смешно, а при взгляде на нее сразу же вспоминалось из старого «Служебного романа»: «Походка свободная от бедра. Раскованная свободная пластика пантеры перед прыжком. Мужчины такую женщину не пропускают!»

Тамара оказалась совсем не такой, какой представлял ее Михаил, а ведь он считал, что способен составить по голосу довольно точное впечатление о человеке. Оказалось, что нет. Складка на переносице, опущенные вниз уголки рта, сжатые в ниточку губы, колючий взгляд глубоко посаженных глаз — все это совершенно не вязалось с тем образом, который сложился в воображении Михаила. И голос оказался другим, уже не таким дружелюбно-располагающим.

Объяснение могло быть только одно — во время телефонного разговора Тамара находилась под воздействием какого-то «удобрина», вещества, вызывающего эйфорию. Приглядевшись к капиллярной сети, проступающей на прямом, капельку длинноватом носу Тамары, Михаил решил, что она поднимает настроение алкоголем. Недурно так поднимает, принимая первую (первую ли?) порцию вскоре после полудня.

И еще улыбка. Улыбка у Тамары была холодной, нерасполагающей. Когда она улыбнулась в первый раз, Михаил подумал, что, наверное, зря согласился приехать. Проще, наверное, было бы извиниться за свое нечаянное хамство и свернуть разговор. Но, с другой стороны, клиенты лишними не бывают, особенно когда тебя угораздило вляпаться в ипотеку. И Тамара кажется вменяемой. И чисто с профессиональной точки зрения интересно поработать с человеком, возможности которого ограничены. Это, можно сказать, поистине бесценный опыт. Впрочем, любой опыт бесценен своей уникальностью.

— У меня много проблем, Михаил Александрович, как и у всех людей. Я всегда справлялась с ними сама, но после смерти брата впала в такую депрессию, из которой без посторонней помощи выйти уже, кажется, не смогу. У вас есть братья или сестры?

— Увы, — ответил Михаил, — я один сын у родителей. Но, как специалист, я представляю глубину вашей потери.

— Единственный брат. Надежда и опора. Свет в окошке, — Тамара заговорила отрывисто, сопровождая каждую фразу взмахом руки. — Много чего было между нами. Очень много. Но Макс был моим братом. И им же остается, несмотря на свою смерть. Я не могу смириться с этой мыслью, не могу ее принять… Кстати, Михаил Александрович, а может ли человек при помощи психоанализа избавиться от ненависти к кому-то из близких?

— Если захочет, то сможет, Тамара Витальевна.

Вопрос немного удивил Михаила, но он давно привык к тому, что клиенты задают самые неожиданные вопросы.

— Я же просила без отчества! — кокетливо поморщилась Тамара.

— Тогда и вы называйте меня Михаилом.

— Вас неудобно по имени, вы же как доктор…

— Я не доктор, — улыбнулся Михаил. — Я — ваш собеседник. Слушатель, партнер, поводырь, аналитик. Человек, в чьем присутствии можно выговориться, проговорить, осознать и в результате — преодолеть проблему, избавиться от нее. И мы должны общаться на равных. Это принципиально важно.

— Можно сказать — родной человек! — с саркастической улыбочкой поддела Тамара.

— Родные и близкие для этой цели не годятся, поскольку им не хватает специальных знаний, и, кроме того, они — свои, а своим, как это ни парадоксально, всего не скажешь, что-нибудь да утаишь.

— Да, вы правы, — согласилась Тамара. — Самые близкие люди в каком-то смысле являются и самыми далекими.

Первый сеанс — это не сеанс, а взаимная притирка. На первом сеансе больше говорит психоаналитик. Он объясняет пациенту правила взаимодействия, отвечает на вопросы, дает советы. Объясняет, что в психоанализе нет мелочей, объясняет, что задача пациента — рассказывать аналитику все, что только приходит в голову. Все-все, без исключения. Только так аналитик сможет разобраться во внутреннем мире пациента. «Представьте, что мы с вами едем в поезде, вы смотрите в окно и рассказываете мне обо всем, что видите» — это классическое сравнение. Политика максимальной откровенности.

А уже со второго сеанса начинает говорить пациент. Аналитик слушает, мотает на воображаемый ус, уточняет, анализирует, знакомит пациента с выводами и дает советы.

Проявляя гостеприимство, Тамара выехала в коридор, чтобы проводить Михаила до выхода, хотя он и заверил ее, что способен сам найти обратную дорогу. Впрочем, кто ее знает — может, она боится, что Михаил по пути зайдет в одну из комнат (дверей в коридоре было много) и украдет что-либо ценное — картину Рембрандта или, скажем, любимую чашку актрисы Фаины Раневской.

Выглядели проводы так — Тамара молча ехала впереди, а Михаил шел следом, заботясь о том, чтобы не наскочить на медленно катившуюся коляску. Перед самым выходом на улицу, там, где коридор, расширяясь, образовывал нечто вроде холла, они увидели женщину, которая встречала Михаила. Тамара резко остановилась (хорошо еще, что Михаил был начеку и обошлось без «аварии»), обернулась к Михаилу и сказала:

— Это Анна, вдова моего брата. Анечка, познакомься, это мой психоаналитик Михаил Александрович Оболенский. Теперь он станет, часто бывать у нас…

По тому, как дрогнул голос на слове «Анечка» и по тому, как Анна смотрела на Тамару, Михаилу сразу стало ясно, как обе родственницы относятся друг к другу. Точнее не «как», а «насколько плохо».

— Очень приятно, — Анна улыбнулась и протянула Михаилу руку, — простите, что сразу не представилась…

— Сразу? — мгновенно насторожилась Тамара и завертела головой, переводя взгляд с Анны на Михаила и обратно.

Рука у Анны была теплой, мягкой и нежно-бархатистой. Михаилу вдруг захотелось поцеловать ее (проявить галантность, не более того), но он сдержался и ограничился осторожным пожатием. Психоаналитик, целующий ручки у дам, это как-то… несообразно, что ли. И немного смешно, а психоаналитики, так же, как, например, врачи, не могут позволить себе казаться смешными. Завтра же останешься без пациентов.

— Я встречала Михаила Александровича, — голос у Анны был томным, с пикантной ленцой.

— Ты? — удивилась Тамара. — Почему ты? А Яна?

— На кухне чего-то там прорвало, и Яна со Светой были заняты.

«Вот почему мне не предложили ни чая, ни кофе», — подумал Михаил.

— Что прорвало?! — заволновалась Тамара. — Был потоп? А почему мне не сказали?

— Не хотели беспокоить, тем более что все уже позади. Я только что оттуда. Яна домывает пол, а Света чистит морковь для сока.

— Я очень люблю свежевыжатый морковный сок, — Тамара снова обернулась к Михаилу. — Он такой полезный! Стакан утром, стакан вечером.

Анна улыбнулась и открыла уличную дверь. Михаил почувствовал нечто вроде признательности. Не хватало ему еще лекции о целебных свойствах морковного сока.

Тамара осталась в доме, а Анна вышла на крыльцо. Закрыла дверь, спустилась вниз, на мощеную булыжником дорожку, остановилась и спросила у Михаила, удивленного тем, что его провожали до машины:

— Скажите, пожалуйста, Михаил Александрович, а если пациент признается вам, что совершил преступление? Тяжкое? Например, убил кого-то. Что тогда? Вы станете рассказывать об этом или никому не расскажете?

Михаил настолько удивился, что чуть не выронил портфель. Впрочем, здесь, на чистенькой мощеной дорожке, ронять портфель было нестрашно. Тут можно было бы и посидеть без всякого ущерба для костюма.

Пока Михаил собирался с мыслями, Анна смотрела на него, слегка склонив голову набок и уперев в бок правую руку. Воинственность ее позы не осталась незамеченной Михаилом. С другой стороны, может это и не воинственность, а просто привычка.

— Наверное, не расскажу, — наконец-то ответил он.

— Но это же ваш гражданский долг! — с наигранным пафосом возразила Анна.

Михаилу показалось (чисто интуитивно), что интерес у Анны не праздно-отвлеченный, а имеет реальную подоплеку. Интуиции своей Михаил привык доверять.

— Если мой гражданский долг входит в противоречие с долгом профессиональным, то я предпочту следовать профессиональному. Пациент мне доверяет, и я не вправе обмануть его доверия. Взаимное доверие — краеугольный камень нашей совместной работы над проблемами.

— Хорошо, если так, — Анна едва заметно улыбнулась. — Ладно, не буду вас дольше задерживать, Михаил Александрович. Всего доброго и до следующих встреч.

Михаил уехал озадаченным и отчасти заинтригованным. Хотел было даже отказаться от сеансов — позвонить завтра утром, извиниться, сославшись на какие-нибудь обстоятельства, но передумал. Во-первых, отступать непрофессионально и недостойно. Во-вторых, не хотелось портить свою репутацию несерьезным отношением к делу. Сегодня согласился, завтра отказался — это же несерьезно, по-детски. В-третьих, Михаил чувствовал какую-то загадку, интригу, а любопытство — это серьезный стимул, весьма серьезный.

Была и четвертая причина. Михаила чем-то зацепила чувственная, не просто красивая, а эффектно-броская Анна, только он, переполненный впечатлениями, еще не успел этого осознать.

Вернувшись домой, Михаил вооружился ножом, в мгновение ока наделал себе гору бутербродов и сел ужинать. За ужином он обычно смотрел телевизор, бессистемно, по принципу «на что глаз ляжет», но сейчас почему-то стал думать об Анне. В эстетически-благосклонном и немного восторженном ключе — «ах, какая красивая женщина!».

Внешность у Анны и впрямь была впечатляющей. Высокая, стройная, изящная, ноги, правда, чуточку коротковаты для такого роста и, как показалось Михаилу, немного полноваты, но не настолько, чтобы нельзя было, скажем, носить обтягивающие джинсы. Зато руки… руки с длинными тонкими пальцами и миндалевидными ногтями были настолько красивы, что их хотелось поцеловать, нарисовать, словом, как-то выразить свое восхищение ими. Женщины часто портят красивые руки обилием колец, но у Анны колец было всего два — витое обручальное на безымянном пальце левой руки, как и положено вдове, и скромное платиновое колечко с небольшим бриллиантиком на среднем пальце правой. Колечко было из гарнитура, в который также входили сережки и браслет-змейка на правом запястье. Лицо не столько эффектное, сколько красивое. Минимум броскости, минимум косметики, но утонченность сквозила в каждой черточке. Волосы, зачесанные назад и собранные там в строгий пучок, открывали лоб и делали его еще более высоким. Карие глаза манили, так и хотелось всматриваться в них… Так и напрашивалось сравнение с Настасьей Филипповной. «Глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное…».[4] Любимых писателей у Михаила было всего два — Достоевский и Диккенс. В отношении Достоевского все ясно. Невозможно, наверное, психоаналитику не любить Достоевского, искусного препаратора душ человеческих. У него же что ни книга, то научный анализ, искусно облеченный в художественную форму. Диккенс же в первую очередь привлекал своей обстоятельной манерой повествования. Начинаешь читать и незаметно для себя с головой погружаешься в вымышленный мир, который благодаря обилию деталей неотличим от настоящего. Правда, в психологизме Чарльз Джон Хаффем уступал Федору Михайловичу, но ведь с ним, кажется, сравниться невозможно, не говоря уже о том, чтобы превзойти. Во всяком случае, Михаилу такие авторы не попадались.

Увидев на обложке «Достоевский нашего времени», «второй Достоевский» или что-то еще в этом роде, Михаил непременно покупал книгу в надежде — а вдруг? Начинал читать, закрывал на половине, если уже не на первой главе и относил книгу вниз, туда, где возле почтовых ящиков функционировала стихийная «обменная» библиотека. Как-то раз Михаилу досталась оттуда книга Ухтомского[5] «Психоанализ и физиологическая теория поведения», изданная в 1928 году в Ленинграде. Страшно представить, сколько этот раритет стоил бы у букинистов!

Напомнив себе, что профессиональнее было бы уделять внимание не столько внешности Анны, сколько внутреннему миру Тамары, своей пациентки, Михаил тем не менее продолжил думать об Анне. Теперь он попытался срочно отыскать в ее внешности недостатки, а то ведь так и влюбиться недолго. Влюбляются-то во внешность, это уже потом постепенно внутрь заглядывают и по мере ознакомления с внутренним миром корректируют свое чувство. Иногда в результате подобной коррекции симпатии переходят в антипатии. Иногда к моменту этого перехода у пары уже растет ребенок. Так было и у Михаила. Сначала он списывал подмеченные минусы на привыкание друг к другу, потом — на беременность, потом на героизм материнства, пока наконец не понял, что рядом с ним живет совершенно чужой ему человек. Да к тому же не склонный к мирному сосуществованию.

Придравшись к губам («тонковаты») и к груди («могла бы быть и побольше»), Михаил счел задание, данное самому себе, выполненным. Быстро доел последний бутерброд, принял душ и завалился спать.

3

— Каждый день я начинаю с того, что пытаюсь встать с постели. Полвека, можно сказать, прошло, а я все никак не свыкнусь с тем, что не могу ходить. Вы думаете, что я притворяюсь? Нет, нисколько. Каждое утро я просыпаюсь резвой девчонкой, которой хочется вскочить и поскорее бежать куда-нибудь. Бежать сломя голову, не разбирая дороги…

Михаил прекрасно понимал, что Тамара говорит неправду, но не мешал ей и никак не выказывал своего недоверия. Он понимал, что пациентке хочется поговорить с новым собеседником о своей инвалидности, вечной своей проблеме. Чем скорее она выговорится, тем лучше. Да и потом, люди часто заблуждаются в отношении причины своего психологического дискомфорта. Вполне возможно, что депрессия Тамары не столько вызвана смертью ее брата, сколько тем, что она до сих пор не смогла принять свое состояние, свыкнуться с ограничением возможностей, не смогла научиться жить в новом состоянии. Но вот то, что каждое утро она просыпается и не помнит, — это все же неправда.

— А потом смотрю на ноги и все вспоминаю. Я, знаете ли, Михаил, как-то сразу поняла, что больше ходить не смогу. Сколько мне было — семь лет всего, а я уже многое понимала. Мама носилась со мной по докторам, делала всякие упражнения моими ногами, я держалась руками за поручни, а она переставляла мои ноги, сгибала их… На массажистов ухнули целое состояние. В одного я даже влюбилась, он был такой мужественный и очень суровый. Взглянет — как кнутом обожжет. А руки сильные и ласковые-ласковые… Я просто млела, когда он касался меня, впрочем, это неважно. Даже стыдно…

— Тамара, ваша задача — излагать мне все мысли, которые приходят вам в голову, — напомнил Михаил, — излагать подробно, ничего не отбрасывая, ничем не пренебрегая. Пусть эти мысли кажутся вам неважными, абсурдными, аморальными, эгоистичными, оскорбительными для окружающих, в том числе и для меня, вы все равно их озвучиваете. В психических процессах нет и не может быть ничего случайного, все имеет значение, все несет в себе информацию. Откровенность и доверие определяют эффективность нашей совместной работы. Прошу учитывать, что я никак не стану оценивать то, что вы мне расскажете, и осуждать вас тем более не стану, я буду только анализировать полученную информацию. Ведь я же психоаналитик. Кроме мыслей, меня интересуют ваши ощущения. Все, любые, от головной боли до панического страха…

— А в этом реально есть смысл? — нахмурилась Тамара. — Вы не подумайте, я не иду на попятный…

— Вы вправе пойти на попятный, когда захотите. Вы вправе выйти из анализа в любой момент, вы вправе отменять сеансы. Вы никому ничего не должны — помните это. А польза реально есть. Рано или поздно вы начнете отражать в вашем рассказе бессознательное. Эти процессы могут остаться скрытыми для вас, но я их замечу, обращу на них ваше внимание и мы начнем их исследовать. Если у вас нет вопросов, то давайте продолжим.

— Давайте, — Тамара выдавила из себя улыбку. — Сейчас, только соберусь с мыслями…

— Расслабьтесь и говорите, что на ум придет, — поправил Михаил. — Так будет правильнее.

— Тема действительно любая, по моему выбору?

Михаил кивнул, пытаясь угадать, о чем сейчас пойдет речь. Тему сеанса практически всегда определяет пациент, психоаналитик может разве что попросить вернуться к какому-то моменту и что-то пояснить.

Пауза немного затянулась, но Михаил никогда не торопил своих пациентов. Можно и помолчать, главное, чтобы молчание не растягивалось на весь сеанс, ибо какой тогда во всем этом смысл.

— Кстати, Михаил, прошу прощения за бестактный вопрос, но раз уж пришло на ум, то… Скажите, а как далеко простирается ваша конфиденциальность?

— Простите, не понял?

— Все, что я скажу, останется между нами? — Тамара, не моргая, смотрела в глаза Михаила, словно пытаясь прочесть в них правдивый ответ. — Несмотря ни на что?

— Несмотря ни на что, — подтвердил Михаил.

— А если я скажу, что совершила преступление, тогда что?

«Семейное это у них, что ли?» — подумал Михаил и ответил:

— И тогда я ничего никому не скажу.

— Даже если узнаете, что в нашем подвале умирает от пыток несколько ни в чем не повинных людей?! — Тамара недоверчиво прищурилась. — Даже тогда?

— Тогда, наверное, скажу, — вынужденно признался Михаил.

— Непременно скажете! — удовлетворенно констатировала Тамара. — Всегда и во всем есть пределы, рамки. Поэтому я и интересуюсь пределами конфиденциальности.

— Тамара, у вас в подвале сейчас кто-то умирает от пыток? — Михаил намеренно подбавил в голос немного металла.

— Нет, конечно, — Тамара, как показалось Михаилу, немного растерялась.

— Тогда давайте не будем моделировать всякие… хм-м, пикантные ситуации, ладно? Давайте говорить о том, что есть, и о том, что было, ничего не выдумывая и не строя предположений. А на мое молчание можете рассчитывать, но если сложилось так, что вы не испытываете ко мне доверия, то нам лучше расстаться. Доверие — вот основа основ наших основ.

Шутки, пусть и не очень смешные, превосходно разряжают обстановку. Шутки служат своеобразным сигналом благополучия, дают понять, что все хорошо.

— Когда-то основой основ наших основ был марксизм-ленинизм, — Тамара прикрыла глаза, словно погружаясь в воспоминания. — Как давно это было. А я все помню. У меня очень хорошая память, потому что каждое событие, каждое впечатление, и плохое, и хорошее, я переживаю по нескольку раз. Чем еще заняться несчастной калеке? Чтение утомляет, от телевизора меня тошнит, все любимые фильмы пересмотрены по сто раз… Остается одно — вспоминать. И я вспоминаю! Всё вспоминаю!

Ее тихий голос вдруг ни с того ни с сего отвердел, в нем зазвучали новые, резкие нотки.

— Вы хотите знать, как я дошла до такой жизни?! — Тамара с силой хлопнула ладонями по подлокотникам своего кресла.

— Если вы хотите поговорить об этом, то хочу.

— Меня сделал инвалидом мой брат! Я говорю о Максиме, других братьев у меня не было. Это было лето, последнее лето моего детства, если можно так выразиться, потому что потом детства уже не было. Маме удалось записать меня в ту же школу, что и Максима, это была двадцать вторая английская спецшкола, куда просто так, с улицы, никого не брали. Слышали о такой?

Михаил отрицательно покачал головой.

— Впрочем, о чем это я? — спохватилась Тамара. — Там давно, наверное, другая школа с другим номером. А тогда, в шестидесятых годах прошлого века… Боже, как же это ужасно звучит «шестидесятые года прошлого века» применительно к собственному детству! Короче говоря, это была очень крутая школа. И в шестидесятые, и в семидесятые, и в восьмидесятые… Макс попал в эту школу благодаря маминой подруге, которая работала там завучем, но буквально через год ее уволили. Какие-то неприятности случились по работе. А в отношении меня маме удалось организовать звонок из Краснопресненского райкома партии. Вы думаете, что так легко было организовать такой звонок? Отнюдь! Но маме удалось. Но школа к моей беде не имеет никакого отношения, это я так, к слову. В июне нас с Максом отправили к бабушке в Бронницы. Вроде как на дачу — бабушка жила в собственном доме. Макс окончил четвертый класс, и родители купили ему велосипед. Настоящий велосипед, двухколесный «Орленок», почти как взрослый. Вот на этом велосипеде Макс и решил меня прокатить. Усадил на багажник, велел держаться за него покрепче и ка-а-ак рванул с места. Я испугалась, кричала, просила остановиться, но Макс только смеялся и налегал на педали. Ему всегда нравилось пугать меня и смеяться над моими страхами. То он мне рассказывал про черного дровосека, который крадет маленьких детей и рубит их топором, то пугал меня волком, якобы живущим в овраге рядом с бабушкиным домом, то еще чем. И на велосипеде он решил меня прокатить не для того, чтобы доставить удовольствие, а из желания поиздеваться. Закончилось все тем, что я упала, ударилась спиной о бордюрный камень и сломала себе позвоночник. Самое интересное в этой истории то, что Макс даже не заметил, как я упала. Он унесся далеко вперед и вернулся через некоторое время, когда меня уже увезли в больницу. Представляете?

— Представляю, — коротко ответил Михаил.

— Я так его ненавидела… — Тамара прикрыла глаза рукой, — кто бы знал, как я его ненавидела. Я его до сих пор ненавижу. Макса нет, а ненависть осталась… А я думала, что все пройдет. Наверное, это плохо — ненавидеть покойников?

— Ненависть — это всегда плохо. Она в первую очередь отравляет жизнь вам…

— Да-да, конечно! — Тамара убрала руку от глаз и кивнула несколько раз подряд. — Только мою жизнь эта ненависть и отравляла! Максу-то что? Ему все как с гуся вода! Он, кажется, и не переживал нисколько. Однажды даже высказался в том духе, что я, мол, сама виновата. Плохо держалась, вот и упала. Отец, услышав это, залепил Максу пощечину, а мама долго с ним не разговаривала… А я была готова убить его. Просыпалась ночью и представляла, как я тихонько перелезаю в коляску, забираю с собой подушку, подъезжаю к спящему Максу, кладу подушку ему на лицо и наваливаюсь на нее…

Михаил подумал о том, что брат Тамары вполне мог умереть не своей смертью. Очень даже мог. Ну и семейство, однако, прямо Стюарты какие-то. Только непонятно, почему при подобных взаимоотношениях смерть брата переживается так тяжело, что требуется помощь психоаналитика. Нестыковочка.

Спрашивать впрямую, ловить на лжи — бестактно и бессмысленно. Психоаналитик не следователь и пациента не допрашивает. И, разумеется, никакой ответственности за дачу ложных показаний здесь нет и быть не может. Пойманный на лжи соврет еще раз. И еще, и еще… Гулять — так гулять, врать — так врать. Правду надо осторожно вытаскивать на поверхность, подобно тому, как вытаскивает из глубин рыбак крупную сильную рыбу. Одно неверное движение, один поспешный рывок — и вытащишь пустой крючок.

Под конец сеанса у Тамары закружилась голова. На звон старинного медного колокольчика, надраенного до ослепительного блеска, прибежала горничная, измерила давление, покачала головой (видимо, давление подскочило), дала Тамаре каких-то таблеток, поблагодарила Михаила, вся помощь которого заключалась в том, что он налил в стакан воду из бутылки, и увезла Тамару в спальню.

Михаил вышел в коридор, где сразу же столкнулся с Анной.

— А я за вами, Михаил! — объявила она, широко и радушно улыбаясь. — Не составите ли мне компанию? Если, конечно, у вас есть время…

— Время у меня есть, — не глядя на часы, ответил Михаил. — А что мы будем делать?

— Просто выпьем кофе, — Анна улыбнулась и повела бровью, словно давая понять, что одним только кофе дело может не ограничиться. — Я заядлая кофеманка, пью кофе для того, чтобы взбодриться, и для того, чтобы заснуть.

Михаил помешкал с ответом, потому что залюбовался Анной. Сегодня на ней было облегающее зеленое платье без рукавов, простое, но в то же время выглядевшее очень элегантно и прекрасно подчеркивающее все достоинства Анниной фигуры.

— Если вы не пьете кофе, я заварю вам чай. Благодаря Тамаре у нас весьма впечатляющая коллекция чаев. А от мужа осталось до черта крепких напитков…

— Благодарю вас, — церемонно ответил Михаил, — но я за рулем, так что крепкие напитки отпадают.

Даже если бы и не за рулем. Было что-то отталкивающее в распитии напитков, оставшихся после чьей-то смерти. Ничего, конечно, такого, ибо никто не вечен под луной, но что-то все же коробило.

— А кофе? — повторила Анна, откидывая рукой со лба непослушную прядь. — Я могу извратиться как угодно — с корицей, с мускатным орехом, с имбирем, с лимоном…

В словах «я могу извратиться как угодно» Михаилу послышался многообещающий намек.

— Достаточно будет крепкого кофе без сахара, — ответил он.

— О! Это по-мужски! — одобрила Анна. — В наш рафинированный век настоящие мужчины редкость. Или гламурные подонки, или брутальное быдло.

— Я думаю, что вы слишком строги в суждениях, — улыбнулся Михаил.

— Я строга? — удивилась Анна, и удивление ее выглядело непритворным. — Да знали бы вы мужчин так, как знаю их я, вы бы сказали, что я слишком снисходительна!

Она развернулась и пошла по коридору, давая Михаилу возможность идти позади и наслаждаться созерцанием. Михаил и наслаждался. Отчасти как эстет и ценитель красоты во всех ее проявлениях, отчасти как мужчина, обуреваемый мужскими чувствами, эмоциями, инстинктами. А сладкий запах духов, шлейфом тянувшийся за Анной, добавлял этому созерцанию шарма.

Кухня оказалась не просто кухней, а еще и чем-то вроде гостиной с длинным, во всю стену, диваном и двумя приставленными к нему столами.

— Здесь обычно во время приемов находятся водители и «тушканчики», — прокомментировала Анна.

— Тушканчики? — переспросил Михаил.

— Ну да, тушканчики, — улыбнулась Анна. — Макс так называл телохранителей. Они охраняют хозяйскую тушу, сокращенно — тушку, значит, тушканчики. Мой покойный муж не имел телохранителей и считал их бесполезными дармоедами. Он считал, что надо правильно вести дела, не наступать никому на горло, вовремя решать спорные вопросы, уметь договариваться и все такое. А телохранители — это блажь. От выстрела из гранатомета никакой телохранитель не спасет.

— Я думаю, что он был прав.

— А я думаю, что он просто хотел сэкономить, — обронила Анна. — Располагайтесь, я сейчас.

Михаил расположился на диване, оказавшемся очень удобным — в меру мягким и спинка поставлена под правильным углом. Портфель поставил на пол.

К кофе Анна подала сладости в «трехэтажной» вазе, которые так и простояли нетронутыми. Кофе вопреки ожиданиям Михаила, привыкшего пить этот напиток из относительно небольших, а то и из совсем крошечных чашечек, Анна разлила в две большие красные чашки. На той, что досталась Михаилу, было написано «The Strongest Coffee in the World», а на Анниной красовалась лаконичная надпись: «The Boss».

«Бессознательная расстановка приоритетов», — подумал Михаил и улыбнулся.

Улыбка была едва заметной, но Анна, севшая не на диван, что было бы совсем уж интимно, а на стул по другую сторону стола, ее заметила.

— Понравился кофе? — спросила она.

— Выше всяких похвал! — ответил Михаил. — И порция впечатляющая.

Он немного преувеличил. Кофе был просто хорошим. Крепким и ароматным.

— Это чтобы не отвлекаться в ходе разговора, — пояснила Анна. — Знаете, я хотела поприсутствовать на одном из ваших сеансов с Тамарой, но она встретила эту идею в штыки.

— И правильно сделала, — одобрил Михаил. — Психоанализ — дело сугубо интимное, свидетели здесь не нужны. Они даже противопоказаны.

— Так я не с какой-то там целью, а чисто полюбопытствовать. В кино психоанализ выглядит как прикольные ответы на прикольные вопросы, а так интересно узнать, как все происходит на самом деле!

— Зачем?

— Любопытно, — Анна улыбнулась так обворожительно, что Михаил чуть не поперхнулся кофе. — Мне интересно, что представляют собой сеансы психоанализа.

— Это общение, во время которого пациент говорит, а психоаналитик слушает. Прикольные вопросы и прикольные ответы — это нисколько не психоанализ. Я не столько задаю вопросы пациентам, сколько их слушаю. Слушаю и делаю выводы.

— То есть к вам приходят для того, чтобы выговориться? Облегчить, так сказать, душу?

— В общем-то — да. Но, кроме облегчения, бывает и другая польза. Анализируя то, что мне говорят пациенты, помогаю им решить их проблемы. Не решаю, заметьте, а помогаю решить.

— То есть вы слушаете, что вам несет Тамара, и…

— Прошу прощения! — Михаил поставил чашку на стол и поднял вверх обе руки, обратив их ладонями к Анне. — Я могу говорить с вами о психоанализе при одном условии! Никаких имен. Никаких переходов на личности, пусть даже и случайных. Наша этика во многом схожа с врачебной. Полная приватность и абсолютная секретность.

Он опустил руки и сразу же устыдился неуместной пафосности этого своего жеста.

— А если вы узнаете, что в нашем подвале я велела оборудовать камеру пыток и развлекаюсь там с похищенными мною людьми, тогда что? — Анна иронично посмотрела на Михаила.

— Вы подслушивали? — в совпадения Михаил не верил, тем более в столь очевидные совпадения. — Зачем?

— Ну что вы! — укоризненно протянула Анна. — Я порядочная женщина и не позволяю себе вторгаться в чужую приватность. Это кое-кому позарез надо знать, сколько у меня… Ладно, замнем для ясности. Михаил, вы не могли бы начать работать со мной. Ничего особенного, никакого криминала, просто мне очень-очень надо выговориться. У вас найдется для меня свободное время? Я могу приезжать к вам в офис когда угодно.

— В офис? Но ведь я так или иначе приезжаю сюда к Тамаре и могу работать с вами здесь же по цене обычного офисного сеанса, если вам удобно это время…

— Нет! — Анна решительно покачала головой. — Лучше я стану приезжать к вам в то время, которое вы мне назначите.

— Но почему? — удивился Михаил.

— Домашние сеансы не устраивают меня по трем причинам. Во-первых, здесь я вряд ли смогу расслабиться и спокойно, без помех, выговориться. Не та обстановка. Во-вторых, здесь у всех стен есть уши. Все обожают подслушивать — это такой домашний вид спорта. Ну и, в-третьих, мне приятно лишний раз выехать в Москву, развеяться. Без дела вроде как не поедешь, а по делу — с удовольствием. Ах, да! Вот вам и четвертая причина — если вдруг Тамара узнает, что с меня вы берете меньше, чем с нее, нам обоим несдобровать.

— Но это, как мне кажется, логично, — пожал плечами Михаил. — И потом, вы же родственницы, хоть и не кровные…

— Мы кровные враги! — Анна сверкнула глазами. — И никакие не родственницы!

«Как тут все запущено, — подумал Михаил. — И загадочно. Такой внезапный интерес к психоанализу удивителен, если не сказать больше. Он даже в какой-то мере настораживает. И здесь определенно есть какая-то тайна. Прямо вот диккенсовская. Загородный особняк, две женщины, ненавидящие друг друга, покойник…»

Внезапно Михаил ощутил сильную эрекцию. Очень сильную, член не просто отвердел, налившись кровью, он резко увеличился в размерах и настойчиво запросился на волю. Явление было настолько неожиданным, что застало Михаила врасплох. Он покраснел и закинул ногу на ногу, маскируя свою несдержанность. Обычный, в сущности, жест, но Михаил избегал его во время сеансов и доизбегался настолько, что практически перестал так делать. Нога, закинутая на ногу, символизирует закрытость, бессознательное желание защитить свои гениталии (сейчас Михаил как раз и защищал их от постороннего взора) и является выражением скрытого недоверия к собеседнику. В каком-то голливудском фильме так вообще был психоаналитик «без комплексов», который задирал скрещенные ноги на стол, демонстрируя пациенту подошвы своих полуботинок, но в кино всегда можно больше, чем в жизни.

Эрекция и не собиралась ослабевать. «Приапизм какой-то!» — раздраженно подумал Михаил и сделал подряд несколько глубоких вдохов-выдохов. И ведь на воздержание не спишешь — не далее как прошлой ночью трижды разрядился в охочее до ласк лоно давней подруги. Секс был не слишком эмоциональным, потому что физиология явно доминировала, но качественным, дающим приятное чувство разрядки и опустошенности. А сейчас, наверное, психика дала знать о себе, решила добавить эмоций? Не иначе. Уж что-что, а такую эмоцию, как стыд, Михаил сейчас испытывал остро и всеобъемлюще. Это же надо такому случиться — приступ явной похоти (давайте уж называть вещи своими именами) во время невинного разговора с красивой женщиной. Впору сгореть от стыда или провалиться сквозь землю.

— Давайте поработаем над вашими проблемами, Анна, — сказал Михаил. — Только сразу предупреждаю, что надо настраиваться на долгую, кропотливую работу. С наскоку никакие проблемы не решаются, в нашем деле вообще ничего с наскоку не решается.

Обсуждать проблемы Анны сейчас не хотелось. Раз уж у здешних стен есть уши, то лучше перенести обсуждение в офис. Так будет лучше.

— Я готова. Долго так долго, кропотливо так кропотливо. Цена вопроса меня не волнует, был бы результат.

— Дело не столько в цене, сколько в вашей готовности, — поправил Михаил, — вашем желании…

— Я все понимаю, не маленькая.

Любимые и единственные дети (особенно — поздние), сполна и еще немножко сверх того вкусившие родительской заботы, и во взрослом возрасте при любом удобном случае подчеркивают, что они не маленькие. Нелюбимые дети, сызмальства подавляемые взрослыми, поступают точно так же, давая понять, что ими уже нельзя манипулировать. Причины разные, следствие одно и то же. Детские комплексы преследуют нас всю жизнь.

— В какое время дня вам удобно приходить ко мне?

— В любое, — пожала плечами Анна. — Я же сама себе хозяйка.

— Тогда давайте начнем со вторника, — предложил Михаил, сверившись с ежедневником на телефоне. — Жду вас в половине первого.

— Дня? — спросила Анна и тут же по-простонародному прыснула в ладонь, поняв глупость вопроса.

При возможности Михаил предпочитал начинать работу с новыми пациентами в первой половине дня, на свежую голову.

— А другой сеанс мы назначим… В пятницу или в субботу у меня «окно» в самом начале дня. В какой день вам удобнее?

— В любой, но лучше в пятницу.

— Хорошо, — Михаил сделал отметки в ежедневнике и порадовался тому, что возбуждение, так некстати охватившее его, пошло на спад; а то ведь встать нельзя с дивана.

— А почему сеансы проводят с перерывами? — спросила Анна. — Зачем терять столько времени?

— Затем, что торопиться не стоит. Если проводить сеансы один за другим, без каких-то пауз между ними, то весьма скоро наступит истощение. Поверьте мне, это так.

Вообще-то на утро этой пятницы у Михаила был запланирован поход в фитнес-клуб. Надо же наконец взять себя в руки, тем более что впереди лето, а под летней одеждой дефекты фигуры скрыть трудно. Да и распускаться не стоит. Тридцатипятилетие — пороговый возраст. На носу, то есть у порога, кризис среднего возраста, лишний вес, гипертония и прочие неприятности.

«В субботу позанимаюсь! — решил Михаил. — Никакой разницы».

По дороге домой Михаил думал об Анне. Вспоминал ее голос, ее улыбку, ее глаза, которые ассоциировались со словом «бездонные», запах ее духов… Ему было приятно и даже немного радостно сознавать, что Анна стала (точнее — вот-вот станет) его клиенткой. Он сможет познакомиться с ней поближе, узнает ее получше и, если все сложится… Если вдруг… Она свободна, он тоже свободен и от того… Впрочем, незачем так торопить события.

Профессиональное периодически брало верх над личностным, и тогда Михаил начинал думать о том, какие проблемы могли быть у Анны. В первую очередь он связывал их со смертью ее мужа. Потрясенная этой трагедией, Анна могла каким-то образом винить себя в ней. Осознанно или неосознанно, вольно или невольно, но винить. Когда у человека больное сердце, всегда можно связать его смерть с каким-нибудь стрессом, свежим или не очень. А стрессов там хватало, даже, наверное, с избытком. Муж умирает, причиной смерти названа острая сердечно-сосудистая недостаточность, Анна вспоминает какой-либо недавний конфликт пошумнее и связывает его со смертью мужа. «Виновата ли я?» — спрашивает она себя и отвечает: «Отчасти». Или скорее всего: «Виновата, конечно же, виновата». Все, приехали. Чувство вины пускает корни в душе и вынуждает Анну страдать. Возможно ли подобное? Разумеется, возможно. Анна бессознательно пытается избавиться от чувства вины, оправдаться перед своим «Сверх-Я», перед своим приобретенным бессознательным, но у нее ничего не получается…

— Это же элементарно! — сердился доцент Барсегов, когда студенты путали приобретенное бессознательное с наследственным. — Смотрите!

Барсегов рисовал в центре грифельной доски букву «я». Ножки у буквы были короткими, и могло показаться, что доцент рисует стилизованный автопортрет — пузатика на ножках.

— Это Я!

Над первым «я» появлялось второе — почти такое же, только с завитушкой сверху. Словно отросла заново у Барсегова шевелюра, а он с непривычки забыл причесаться.

— Это совесть ваша! — комментировал доцент. — Ваше воображение. Называется «Сверх-Я», поэтому и находится сверху. А снизу будет «Оно», то, что вам, в сущности, чуждо, то, что вы получили, сами того не желая…

«Надо бы заехать в институт, — отвлекаясь от темы, подумал Михаил. — Пока меня там совсем не забыли». «Пока не забыли» было кокетством, забудешь такого, как же.

Итак, Анна пытается изжить в себе чувство вины, но у нее ничего не получается. Она страдает. Это как раз тот случай, про который не скажешь «попытка не пытка». Пытка, да еще какая.

Возможно, что Анна пойдет по другому пути — попытается избавиться от вины через забвение, точнее, через вытеснение всей этой истории из сферы сознательного в сферу бессознательного. Ей на какое-то время может показаться, что она забыла, но на самом деле она ничего не забудет. Информация будет хранится в бессознательном в заблокированном состоянии, и стоит блоку исчезнуть, как она все вспомнит…

«В какие дебри меня заносит! — ужаснулся Михаил. — Как можно так себя вести? Как можно строить предположения и настраивать себя определенным образом, не имея ни грана объективной информации? Я же не гадалка!»

Хорошенько отругав себя за легкомыслие и поспешность, Михаил поспешил перейти от профессионального к личному и снова принялся думать о том, как славно улыбается Анна и как естественно она ведет себя. Ни капли кокетства, ни капли жеманства, а какое наслаждение от общения. Сразу видно — настоящая женщина.

Согласно канону, отношения между психоаналитиком и пациентом ни в коем случае не должны выходить за деловые рамки. Табу распространяется не только на секс, но и на неформальные встречи, приятельство, дружбу. Психоаналитики не должны сближаться с пациентами и не должны работать с родными и близкими. Исключения, конечно, возможны из любого правила, но из этого правила лучше исключений не делать. Себе дороже.

Опытный психоаналитик, профессионал и перфекционист, Михаил Александрович Оболенский намеревался грубо нарушить одну из основных заповедей психоанализа, да вдобавок старался заранее запастись оправданиями, хотя ему полагалось оставить все дела и броситься перечитывать дедушку-основоположника Фрейда, предостерегавшего своих неразумных и беспечных последователей от подобных оплошностей.

Неразумный мотылек, бодро взмахивая крылышками, летел на призывно мерцающий огонек свечи, не ведая о том, что впереди его не ждет ничего хорошего. Но огонек пока находился далеко, и потому какое-то время еще можно было обольщаться.

4

Анна явилась на сеанс в красно-белом платье с отложным остроконечным воротником и планкой с пуговицами. Платье, несмотря на свою старомодность, очень шло ей и прекрасно сочеталось с крупными пластмассовыми клипсами и красными лакированными туфельками на невысоком каблуке. «Впрочем, это называется „винтаж“, — вспомнил Михаил, малосведущий в вопросах женской моды. — Последний писк, наверное».

Вначале Анна села в кресло, но Михаил предложил ей лечь на кушетку, сказав, что так будет удобнее. Пересев из кресла на кушетку, Анна немного помедлила, а потом быстро скинула туфли и улеглась. Разуваться никто не требовал. Некоторые пациенты ложились в обуви, а некоторые — без, в зависимости от того, кому как комфортнее. Кто-то не может расслабиться в тесной обуви, а кто-то не склонен демонстрировать свои носки. Не потому, что стесняется дырки на пятке, а просто не хочет, считая это слишком интимным. А кому-то непременно требовался плед, даже в июльскую жару, еле-еле остужаемую кондиционером. Пледов на этот случай у Михаила было три — однотонный коричневый, клетчатый красно-зеленый, и легкий, почти невесомый, бежевый, с псевдоантичным узором по краям. Для желающих максимально отгородиться от мира имелись одноразовые маски для сна. «Надо бы еще парочкой строительных касок разжиться», — иногда шутил наедине с собой Михаил, но до касок как-то руки не доходили. А зря, наверное. Крепкий головной убор может успокаивающе действовать на истериков. Защитил голову — значит, все будет в порядке.

Лодыжки у Анны были тонкими, красивыми. Михаил не просто отметил это, а «развил тему» дальше — представил, как прижимает белую ножку к своей груди и осторожно гладит ее пальцами. Интимное видение, как и положено, перешло в смущение. Оставалось надеяться, что Анна этого не заметила.

— Я вас слушаю! — проникновенно-подкупающе (он умел так, когда было надо) сказал Михаил, стоило только Анне утвердить голову на подголовнике и закрыть глаза.

— Вы, наверное, подумаете, что я дура, — сразу же начала Анна. — Это не совсем так. Во мне, конечно, хватает всякого, но дурой я никогда не была. Просто я постоянно нервничаю без причины, и, как бы мне ни хотелось казаться сильной и смелой, в душе я трусливая неврастеничка… Наверное, это наивно. Сначала я была уверена, что проблема во мне, потом мне начало казаться, что это не так, потом снова началось самокопание… Я хочу измениться в лучшую сторону, хочу обрести спокойствие… Я чего-то боюсь, сама не пойму чего… Иногда мне кажется, что вся жизнь позади, иногда я ощущаю себя девочкой, только начинающей познавать жизнь и ее правила, мне кажется, что все только-только начинается, что впереди меня ждут какие-то приятные перемены, новая, интересная жизнь… Господи, сколько мыслей в голове, все они путаются, ускользают… Не знаю, с чего начать.

— Расскажите мне о себе, — попросил Михаил.

— С какого момента?

— С любого, но лучше всего начать с вашего рождения. Семья, наличие братьев и сестер, детские травмы, взаимоотношения с одноклассниками, выбор профессии, встреча с будущим мужем… Меня интересует буквально все.

— То есть мы уже начали работать над моими проблемами?

Анна открыла глаза и посмотрела в окно, за которым сейчас не было ничего примечательного, а в темное время суток открывался поистине блоковский пейзаж — ночь, улица, фонарь, аптека. Аптеки, правда, из кресла не увидеть, надо встать и подойти ближе к окну. Начиная говорить, она переводила взгляд на Михаила, всякий раз сопровождая этот перевод плавным взмахом длинных и каких-то пушистых ресниц. «Печаль ресниц, сияющих и черных…»[6] — вспомнилось Михаилу депрессивно-меланхолическое.

— Да, — улыбнулся Михаил. — Уже начали.

— И все останется между нами?

Обычно пациентам хватало однократного подтверждения.

— Разумеется, ничто из сказанного никогда, ни при каких обстоятельствах, не выйдет за пределы этого кабинета. Я прошу вас быть откровенной, говорить все как есть.

— Не знаю почему, но я вам верю, — призналась Анна. — Я как-то больше доверяю мужчинам, особенно таким опытным профессионалам, — Анна улыбнулась краешками красиво очерченных губ. — Вы отвечаете всем моим тре… условиям. И еще у вас аристократическая фамилия.

— Княжеская, — Михаил усмехнулся, давая понять, что не придает этому обстоятельству никакого значения. — Только, увы, мне не досталось ни поместий, ни реликвий, даже генеалогического древа нет, чтобы в кабинете повесить. Вот и приходится зарабатывать на жизнь психоанализом. Не подумайте, что я жалуюсь, мне нравится моя работа.

— Я это уже поняла, — теперь Анна улыбнулась чуть шире. — Тех, кто не любит свою работу, видно сразу. У них это на лбу написано…

Биография у Анны оказалась самой что ни на есть обычной. Родилась в Старом Осколе, единственная дочь у родителей — небольшого строительного начальника и бухгалтера, поздний ребенок, но не очень-то балованный. Училась в обычной школе (мимоходом Анна съязвила по поводу школ с углубленным изучением иностранных языков — явный выпад в адрес Тамары), окончила музыкальную школу по классу фортепиано, приехала в Москву продолжать образование, поступила на сценарно-киноведческий факультет ВГИКа…

— На актерский меня не взяли, намекнули, что одной эффектной внешности для того, чтобы стать актрисой, мало, вот и пошла в киноведы. Кажется, это называется «сублимация», верно?

— Отчасти верно, — после небольшой паузы согласился он, — но вообще-то мы называем сублимацией переключение энергии с социально и культурно неприемлемых целей или объектов на приемлемые.

— А что такое — неприемлемые цели? — заинтересовалась Анна.

— Ну, это могут быть сексуальные влечения, удовлетворение которых может идти вразрез с общепринятыми правилами или взглядами…

— Глупо подчинять свои влечения общепринятым правилам! — В глазах Анны заплясали озорные искорки. — Моя постель — это моя постель, и этим все сказано!

— Ну, вообще-то, определение этому понятию дал Фрейд, а в его время на многое смотрели иначе, — пояснил Михаил. — Но знаете же, как это бывает — укоренилось и пошло. Смысл-то не в правилах и взглядах, а в переключении с недостижимых целей на достижимые. Это помогает предупредить развитие неврозов. Но цель должна быть абсолютно недостижимой, а в вашем случае это же явно не так. Кроме ВГИКа, есть и другие учебные заведения, и разве мало известно случаев, когда на ком-то из известных актеров приемная комиссия, образно говоря, ставила крест, а на следующий год или в другом заведении мнение было совершенно иным? Это же так субъективно.

— Нет, — покачала головой Анна. — Я сразу как-то поверила, что таланта у меня нет, и о других местах даже и не подумала. Какой смысл пробиваться в актеры правдами и неправдами, если таланта нет? Чтобы всю жизнь играть в эпизодах типа «Кушать подано»?

— Анна, вы настолько внушаемы или просто сами не до конца были уверены в своем актерском даровании?

— И то и то. Фифти-фифти. В общем, не сложилось у меня. Классика жанра.

— Почему классика? — удивился Михаил.

— Принято считать, что в киноведы идут неудавшиеся актеры. С практикой не вышло, так займемся теорией. Для того чтобы оценивать и критиковать, талант не нужен…

Скоропалительное замужество на третьем курсе, такой же скоропалительный развод через четыре месяца, получение диплома, трехлетние метания от работы в журналах к фрилансу и обратно, встреча с Максимом…

— С Максимом мы познакомились случайно, на каком-то банкете. В лучших голливудских традициях — я в толкотне налетела на него и облила шампанским. Так и познакомились… Впоследствии он иногда шутил, что я столкнулась с ним не случайно. А может, и не шутил, по нему трудно было понять, шутит он или говорит серьезно. Человек в футляре…

Если вникнуть, то все мы — человеки в футлярах. У каждого свой футляр, разница только в толщине стенок и количестве замков. Доктор Хаус утверждает, что все врут. Он не совсем прав. Точнее будет сказать, что каждому есть что скрывать. Есть люди, которые не врут, а просто не отвечают на вопросы, уходят от них.

Каждому есть что скрывать. У каждого в шкафу хранится какой-нибудь скелет, у некоторых так сразу несколько. И зря Бэкон[7] называл скрытность прибежищем слабых. Сильные тоже скрытны, и тайн у них, скорее всего, гораздо больше.

— Сначала я воспринимала это знакомство как нечто такое… — Анна замялась в поисках подходящего слова, — случайное, но Максим очень быстро расставил все точки над «i». Он вообще ничего не откладывал в долгий ящик. Не торопыга, а человек, живущий по принципу «решил — делай». Пригласил в ресторан, долго рассказывал о себе, а потом выложил на стол кольцо, — Анна машинально посмотрела на левую руку, — и сделал мне предложение. По форме и содержанию оно было не столько романтичным, сколько деловым. Это, наверное, меня и подкупило… Объелась я романтики в первом браке, с тех пор у меня на нее нечто вроде идиосинкразии. Впрочем, во втором браке проблем тоже хватало. Мы не ссорились, точнее — мы почти не ссорились, бывали какие-то размолвки, не без этого, но все заканчивалось быстро… мы так и не смогли стать чем-то целым, вы меня понимаете? Тридцать лет разницы — это барьер, через который невозможно перешагнуть…

Михаил кивнул, хотя и не был согласен с этим утверждением. И при большей разнице в возрасте можно создавать полноценные семьи. Если, конечно, есть какие-то объединяющие факторы. Здесь их не было изначально. Случайное знакомство, почти такой же случайный брак, если верить рассказу Анны.

Взаимное непонимание, отчуждение… То же самое Михаил мог бы сказать и о своем браке. Только его подобная ситуация не удовлетворяла, Анна постепенно привыкла к роли нелюбимой и нелюбящей жены богатого человека. Муж занимался своим делом — у него была фабрика по производству мебели в подмосковном Лыткарине и сколько-то там магазинов, точнее — салонов по приему заказов, в Москве. Ничего сверхъестественного, но на обеспеченную жизнь хватало. Анна работала чисто для того, чтобы не скучать, писала статьи и обзоры в несколько журналов.

— Максим меня сильно не обременял, — откровенно призналась она, — он не пытался ограничивать мою свободу, не следил за мной или же делал это так, что я ничего не замечала. Я тоже старалась вести себя так же… необременительно, как и он. В отличие от своей сестрицы мой покойный муж был довольно неплохим человеком.

— У вас есть дети? — спросил Михаил, хотя и так было ясно, что детей у Анны нет, иначе бы она о них упомянула хоть раз; вопрос следовало понимать как: «почему у вас не было детей?».

— Нет, — с оттенком сожаления (возможно, и наигранным) ответила Анна. — Хотя Максим был не прочь обзавестись наследником. У него это был первый брак, представьте себе. Он говорил, что в молодости не особо горел желанием связывать себя узами брака, а потом, когда с головой ушел в бизнес, просто некогда было. Да и незачем, наверное, он был совсем не семейным человеком. Ну, как бы это объяснить?.. Семья для него была ни ценностью, ни целью, а чем-то второстепенным… В общем, я долго обследовалась, даже в Израиль летала, потом долго лечилась, и все без толку… Медицинские подробности вас интересуют?

— Нет-нет, — Михаил даже помахал в воздухе ладонями, показывая, что эти подробности его не интересуют абсолютно.

— Я вас не задерживаю? — спохватилась Анна, решив, что Михаил поднял руки для того, чтобы незаметно посмотреть на часы.

Михаил принципиально не держал в кабинете настенных, напольных и настольных часов, считая, что они отвлекают пациентов. Обходился наручными. Одно время завел стильные песочные часы в медной «оправе», отмерявшие по шестьдесят минут, но после того, как двое пациентов сказали, что непрерывно струящиеся песчинки напоминают им о бренности всего сущего, увез часы домой. Дома они простояли недолго, Илона их кому-то подарила, поставив мужа в известность постфактум. Поступок в ее стиле.

— Я никуда не тороплюсь, так что если вы не против, то давайте продолжим, — сказал Михаил. — Тем более что вам есть что сказать, не так ли?

— Есть, — согласилась Анна, — но про замужество, собственно, и рассказывать нечего. Жизнь шла своим привычным чередом, в сентябре мы собирались в небольшой вояж по Бретани. Обсудили маршрут, Максим уже отели заказал. И вдруг…

Нижняя губа дрогнула, и Анна быстро закусила ее, пытаясь удержаться от плача. Со стороны это выглядело очень сексуально. Михаил подумал о том, что в тридцать пять лет ведет себя как мальчишка.

— Я так боюсь, не знаю чего, но боюсь…

«Странно как-то все это, — подумал Михаил. — И не совсем понятно…»

— Анна, давайте уточним, что именно побудило вас обратиться ко мне. Каков ваш основной мотив?

— Страх! — не задумываясь, ответила Анна. — Мне страшно. Мне никто не угрожает, я взрослая тридцатитрехлетняя женщина, я могу за себя постоять, но мне почему-то очень страшно. Я не знаю, что это за страх — страх смерти или еще чего-то, но он есть, и с этим приходится считаться.

Взгляд ее при этом потускнел на секунду-другую, подобно тому, как тускнеет свет ламп при снижении напряжения. Действительно боится, не притворяется.

Невротический страх, в отличие от реального, обусловленного инстинктом самосохранения, иррационален или кажется таковым на первый взгляд. Фрейд считал проблему страха узловым пунктом, главной тайной человеческой психики и был уверен, что корнями все наши страхи уходят в детство.

Анна закрыла лицо ладонями. Закрыла не встык, а внахлест — левый мизинец лег поверх правого и слегка подрагивал.

Владеть собой она определенно умела. Два всхлипа так и не перешли в рыдания, а после нескольких минут, проведенных в туалете, Анна вернулась совершенно спокойной. Даже макияж успела обновить за это время, уничтожив все следы былого смятения.

— Простите, накатывает, — сказала она, садясь в кресло. — Собственно, из-за этого я к вам и пришла. Не могу сама с собой справиться…

И тут случилось непоправимое, годное для какого-нибудь водевиля, но совершенно неуместное в реальной жизни. Хлопнула одна дверь, распахнулась другая и в кабинет вошла, нет — ворвалась, Илона, бывшая супруга Михаила, явно намеревающаяся стать его вечной головной болью.

— Не ждал меня?! — не обращая внимания на то, что Михаил не один, завопила она. — Думаешь, что если отключил телефоны, то я тебя не найду?! Думаешь, что развод поставил точку в наших отношениях?! Так знай же — от меня не скроешься!

Выглядела бывшая супруга так, что хоть госпитализируй. Лицо красное, перекошенное, глаза навыкате, губы дергаются, вся трясется, да еще и дышит прерывисто. Юбка сбилась набок, блузка местами вылезла из-под нее, сумочку держит за ремешок, как кистень. «Это она в таком состоянии машину водит? — ужаснулся Михаил. — Да нет, наверное, такси взяла, на таких нервах со двора не выедешь, не то чтобы в разгар рабочего дня ездить по центру Москвы».

Анна среагировала мгновенно. Встала, сунула ноги в туфли, подхватила свою сумочку, улыбнулась Михаилу (улыбка показалась ему ободряющей) и ушла, не желая быть свидетельницей семейного скандала. Уже и не семейного, если принять во внимание развод, но в то же время семейного.

— Я обзвонилась тебе, мерзавец! Почему ты позволяешь себе днем отключать телефоны?! А если со мной что-то случится и Оля не сможет с тобой связаться?! Хорош отец!..

Объяснять, что во время сеанса нельзя отвлекаться на телефонные разговоры, не было смысла. Так же как и объяснять, что во время сеанса нельзя врываться в кабинет и вести себя подобным образом.

— Мне надо срочно уехать до понедельника, а с Олей некому остаться! — Илона плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу. — И родной отец не хочет принять участие…

Почему не хочет? Что за срочность? И разве нельзя было послать эсэмэску, которую Михаил непременно бы прочел в перерыве между сеансами? Что за манера реагировать на все так, словно не живешь, а играешь роль в какой-то из шекспировских трагедий? Или не шекспировских, у того же Островского Тоже все с надрывом, на звенящем нерве… Михаил посмотрел на часы и понял, что в его распоряжении не более пятнадцати минут. За это время надо успеть выпроводить Илону, причем успеть выпроводить успокоившейся и по возможности удовлетворенной, чтобы через пять минут она не вернулась и не сорвала следующий сеанс. С нее, безбашенной, станется…

— Водички? — спокойно предложил Михаил.

Водичку ему посоветовали засунуть кое-куда. Никакой логики, сплошной абсурд — ну как можно засунуть воду? Разве что влить, впрыснуть, налить. Ну, нет так нет, наше дело предложить.

— Ты совсем о нас не думаешь! С глаз долой — из сердца вон! Какой же ты гад, Оболенский! А еще гордишься своим происхождением!

После развода Илона вернула себе девичью фамилию — опять стала Тишиной. Применительно к ней фамилия звучала иронично, если не издевательски. Какая из Илоны Тишина, ей бы Верещагиной быть или Громовой.

«А ведь когда-то мне так нравилось все это, — думал Михаил, пока Илона выплескивала остатки своего буйного негодования. — Не то слово — я просто с ума сходил от подобных экспансий. Хватал на руки и тащил ее, отбивающуюся и визжащую, в постель. А она потом так страстно просила прощения за свою несдержанность… Куда все ушло? Приелось, что ли? Наверное, приелось, нельзя же питаться одними пряностями…»

Смысл постепенно становился ясен. Илону срочно отправляют в командировку (так уж Михаил и поверил насчет командировки с пятницы по утро понедельника), а ребенка ей оставить не с кем.

— Привози Олю сюда, — сказал Михаил, когда Илона сделала паузу для того, чтобы отдышаться, — девочка умная, найдет чем заняться, пока я работаю, а потом…

Договорить ему не дали.

— А потом — суп с котом! — взвизгнула Илона. — Я уже опоздала, пока тебе дозванивалась…

— В командировку пригласили другую? — ехидно осведомился Михаил, намеренно использовав глагол «пригласили» вместо «отправили».

Ловить Илону на лжи бесполезно — ни за что не признается, но дать понять, что он ей не верит, можно. Это у следователя или, например, у спасателя могут быть срочные командировки, но не у дизайнера. Тем более что Илона дизайном давно уже толком не занималась. Командировка, как же!

Михаил не имел ничего против того, чтобы бывшая жена поскорее устроила свою личную жизнь. Даже был за, не столько из альтруистических, сколько из эгоистических соображений. Устроит Илона личную жизнь, так, может, успокоится немного и перестанет донимать его. Или хотя бы станет донимать пореже. Это же невыносимо — уже на прием начала являться, концерты перед пациентами устраивать. Психоаналитикам такие «изюминки» не нужны, так всей клиентуры лишиться можно.

— Да! — рявкнула Илона. — Другую! Я пришла к тебе не унижаться…

Когда ее кто унижал? Ну, во всяком случае, не Михаил.

— …а сказать, что ты — негодяй! Ты сломал мою жизнь и сейчас методично втаптываешь в грязь то хорошее, что в ней осталось!..

Логика здесь бессильна.

— Ты эгоист! Тебе наплевать на всех, в том числе и на нас с Олей! Боже мой, — Илона издала вздох, больше похожий на стон, и сокрушенно покачала головой, — страшно подумать, что я посвятила лучшие годы жизни такому ничтожеству, как ты!

«Лучшие годы жизни? — удивился Михаил. — Вот уж не знал…»

— Ты бросил нам жалкую подачку и решил, что сможешь этим отделаться!

Илона начала снова набирать обороты. Если наберет — прощайся и со следующим пациентом. Если не со всеми сегодняшними, ведь во взвинченном состоянии вести анализ невозможно. Поэтому Михаил решился на крайнюю меру.

— Илона, — тихо сказал он, — кого мне позвать — охранника или «Скорую помощь»? Или ты уйдешь сама?

— Ты еще смеешь пугать меня?! — возмутилась Илона. — Не затыкай мне рот! Я пришла по своей воле и уйду по своей!

Михаил нажал «тревожную» кнопку, находившуюся на нижней стороне столешницы. Не прошло и минуты, как в кабинете появился охранник. Увидев его, Илона умолкла и принялась сверлить Михаила гневным взглядом. Могла бы — так и испепелила бы.

— Эта дама мешает мне работать, — сказал Михаил охраннику. — Пожалуйста, проводите ее до входа и не пускайте больше.

Охранник согласно кивнул, навис над Илоной и забубнил традиционное профессиональное заклинание:

— Пройдемте, гражданочка, не будем нарушать порядок, пройдемте, пожалуйста, не вынуждайте, пройдемте…

— Хороши мужики! — Илона встала, одернула юбку и окинула презрительным взглядом сначала Михаила, а потом охранника. — Вдвоем на одну слабую беззащитную женщину! Впрочем, имей в виду, Оболенский, мне одного тебя всегда было мало!

Михаил никак не отреагировал ни на оскорбительный выпад, ни на последовавший за ним сочувственный взгляд охранника. Скажешь слово — задержишь Илону еще минут на пять.

— Что встал, хомяк толстопузый?! — охранник и впрямь был щекаст и далеко не худ. — Провожай меня до выхода, а то я сама его не найду! Чао, мой корнет!

«Корнет» — это из известной песни про поручика Голицына, корнета Оболенского и пылающие станицы. Корнетом Илона называла Михаила тогда, когда хотела уязвить его особенно сильно. «Хоть еще как-нибудь назови, — обреченно подумал Михаил, — только проваливай поскорее».

Оставшись один, Михаил взял стоявший на полу у стола портфель и до прихода следующей пациентки сидел в кресле, бесцельно щелкая замком портфеля и размышляя о том, насколько правдива была с ним сегодня Анна. Он любил прокрутить в голове все заново сразу же после сеанса, оценить еще раз, переосмыслить. Не всегда, конечно, а если надо, если сеанс оставляет ощущение недосказанности, неясности или попросту что-то непонятно, не понято. Внезапный уход Анны мог обернуться прекращением сеансов. Раз уж первый блин вышел комом, так ну их к черту, эти блины. Так бывает, так может быть, иногда так просто должно быть. Спасибо Илоне.

А откуда у Анны страх? Чего она боится? Тамару? Одиночества? Саму себя? Что это? Проявилось бессознательное? Или Анна озвучила домашнюю заготовку? Ну не покидало Михаила ощущение того, что Анна с ним неискренна или, скорее всего, искренна, но не до конца.

— Ох-ох-ох! — совсем по-стариковски вздохнул Михаил.

А не вызвано ли стойкое впечатление лжи-недоговоренности теми чувствами, которые Михаил начал испытывать к Анне? «Те чувства» — отличный эвфемизм для сексуального интереса, подходит на все сто, только вот в беседе с самим собой эвфемизмы излишни и даже неуместны. Вдруг бессознательное усердно выталкивает из своих глубин на поверхность идею об Анниной неискренности только для того, чтобы Михаил поскорее отказался с ней работать и их отношения из сферы делового профессионального перешли в сферу романтики и секса? Страхуется, так сказать, Михаил от развития невроза, сам того до конца не осознавая. Почему бы и нет?

Так ни до чего толком и не додумавшись, Михаил продолжил работать. Вечером, собираясь домой, он переобулся в «уличные» полуботинки и снова подумал о тонких Анниных лодыжках, узкой стопе с высоковатым «балетным» подъемом. Правда, пальцы ног у Анны были совсем не балетными, а длинными и нежными, с небольшими, едва заметными, утолщениями на концах.

Гнать прочь приятные мысли не было резона, скорей наоборот — Михаил с удовольствием продолжил думать об Анне, одновременно, как бы со стороны, пытаясь контролировать и оценивать свои мысли. Прием из серии «Сам себе психоаналитик», в корне неверный методически, но тем не менее иногда срабатывающий, помогающий разбираться в себе.

Так уж устроен человек: потеряв что-то очень значимое, очень ценное для него, он сразу же пытается восполнить потерю, пусть даже и делает это совершенно бессознательно. А если потеря невосполнима (так часто бывает), то старается хотя бы компенсировать ее частично. Если Анна — тот человек, который нужен Михаилу, то тут надо делать человеческий выбор, а не профессиональный. Профессиональное вообще не должно доминировать над личным, иначе жди проблем, и немалых. И вообще, Анна была первой женщиной, к которой у Михаила проклюнулся реальный интерес после расставания с Илоной, то есть с того горького дня, когда он снял наконец розовые очки и посмотрел на бывшую жену (тогда еще не бывшую) «невооруженным» взглядом. Именно — проклюнулся, как птенец сквозь скорлупу недоверчивой отчужденности. Был период, когда Михаил пытался убедить себя в том, что вся сила в одиночестве, потому что только одинокий человек по-настоящему независим. Максимально независим. Потом убеждать перестал, понял, что бесполезно, но и действий никаких не предпринимал. Не потому, что был фаталистом (немного не без этого, конечно), а потому, что не хотелось, чтобы какая-то апатия им овладела. И тут вдруг — Анна.

А если еще вспомнить про жизненный ритм? Из дома — в офис, из офиса — домой, иногда приглашают на консультации в Институт, по выходным — под настроение игра в шахматы с соседом-программистом Антоном, редкое общение с дочерью, еще более редкие встречи с кем-то из приятелей или подруг… Ах, да, совсем забыл, еще есть фитнес-клуб! Что ж получается? А получается то, что знакомства с женщинами заводить негде, разве что в фитнес-клубе, где «товар» представлен «лицом» и время поболтать есть. Или на работе… Сайты знакомств Михаил отвергал напрочь. Попроси кто-то объяснить, чем вызвано такое неприятие сетевых знакомств (никто не просил, потому что Михаил ни с кем не обсуждал эту тему), объяснение получилось бы долгим, путаным и закончилось бы чем-то вроде: «Как-то не так все должно быть». Комплекс? Не совсем, но что-то вроде того. А со временем будет настоящий комплекс, который можно будет описать как комплекс Оболенского или комплекс неприятия сетевых знакомств.

«Я немного отступлю от правил, — решил Михаил, слегка лукавя с самим собой. — Если сложится, вернее — если будет нужно, то я приглашу Анну продолжить общение после сеанса в более неформальной обстановке. Ничего лишнего — какой-нибудь тихий малолюдный ресторан, не более того… Возможно, что подобная смена обстановки поможет мне разобраться в ней… и в себе. В конце концов, я должен понимать ситуацию, чтобы контролировать ее».

5

«Mademoiselle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я выражусь, что у нее одно из тех лиц, которых можно испугаться. По крайней мере я всегда боялся таких женщин. Ей, наверно, лет двадцать пять. Она рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее роскошны; цвет кожи смугло-желтый, цвет волос черный, как тушь, и волос ужасно много, достало бы на две куафюры. Глаза черные, белки глаз желтоватые, взгляд нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от нее пахнет мускусом. Одевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом. Ноги и руки удивительные. Голос ее — сиплый контральто. Она иногда расхохочется и при этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально…»[8]

Субботние вечера у Михаила играли роль пятничных, потому что он работал шесть дней в неделю. Успешный психоаналитик не может позволить себе отдыхать и в субботу, и в воскресенье. Тогда разом отсекаются крайне занятые на неделе пациенты, обеспеченные трудоголики. Успешный психоаналитик не может позволить себе обходиться без отдыха, работая неделями напролет, потому что так и до эмоционального выгорания[9] недалеко. Вот и приходится придерживаться золотой середины — работая по субботам и отдыхая по воскресеньям. «Сам себе хозяин, а пашешь как проклятый!» — вечно недоумевала Илона. Работа на себя самого никак не могла быть изматывающей. Можно подумать, что деньги падают с неба.

По субботам Михаил старался закончить работу пораньше, чтобы вечер можно было использовать для полноценного отдыха. К сожалению (или к счастью?), удавалось это ему не всегда, иной раз и на девять вечера приходилось назначать сеансы. Сегодня была как раз такая суббота, но зато грядущее воскресенье обещало максимум драйва в обществе одной из перманентно-факультативных подруг. «Перманентно-факультативная» означало давно и хорошо знакомых женщин, склонных к приятному, ни к чему не обязывающему общению и не строящих никаких грандиозных в своей долгосрочности планов на совместное будущее с Михаилом. Проще говоря — старая подружка, которая всегда не прочь повеселиться. Обжегшись на молоке, то есть на первом браке, Михаил не спешил вторично наступать на те же грабли, хотя потребность в близком, по-настоящему родном человеке была у него очень острой, острее, чем у других, наверное.

Сидению перед «зомбоящиком» Михаил предпочитал чтение. Сегодня он улегся на диване, в разложенном виде служившем ему кроватью (после развода все никак не получалось обставить новую квартиру окончательно — то денег не хватало, то времени, то не находилось ничего путного) с томиком Достоевского в руках. Читать любимых писателей «с экрана» Михаил не любил, ибо без шороха перелистываемых страниц процесс терял часть привлекательности.

В ночной тишине бодрая музыка Моцарта прозвучала тревожно, даже очень тревожно. Завтра выходной, сеансов нет и отменять их не надо, следовательно, кто-то из пациентов звонит по другому делу. А по какому делу можно звонить около полуночи? Только по плохому, хорошее дело всегда может подождать до утра.

Чертыхнувшись, Михаил отложил книгу, встал и пошел в прихожую, где в стоящем на трюмо портфеле надрывался рабочий мобильник.

На дисплее светилась надпись: «Неизвестный абонент». Очень хорошо — ночной звонок от неизвестного абонента! Впрочем, кто-то мог ошибиться номером. Суббота как-никак, народ гуляет, оттягивается, воздает себе за труды праведные, а на фоне воздаяний, точнее — возлияний, путает телефонные номера.

— Добрый вечер, — сказал в трубку Михаил.

Трубка немного помолчала, Михаил уже хотел отключиться, а потом ответила женским голосом. Приглушенным женским голосом и оттого неузнаваемым.

— Добрый вечер, Михаил. Я не поздно?

— Не очень, Анна, — честно ответил Михаил. — Я еще не сплю. Что-то случилось?

— Да нет, ничего. Просто я была вынуждена уйти так внезапно…

— Я прошу прощения… — начал Михаил, но Анна его перебила.

— Это я должна просить прощения, — сказала она. — Мне так стыдно…

— Вам-то чего стыдиться? — изумился Михаил. — Вы же не можете отвечать за поведение моей бывшей жены?

— Я ушла, не заплатив за сеанс! — Анна вздохнула. — Вы можете подумать, что я нарочно. Так стыдно…

Дочь Оленька в таких случаях говорит: «Стыдно — у кого видно!» — и показывает язык. Нахваталась в частном детском садике, сулившем, помимо всего прочего, хорошие манеры и грамотную речь.

— Стыд есть защитное следствие неудавшейся попытки реализовать определенные устремления, — сказал Михаил примерно то же самое, что и дочь, но в гораздо более вежливой форме.

— Да, да, да! — всхлипнула трубка. — Насчет устремлений — это вы правильно сказали! Так оно и есть! Значит, вы не сердитесь на меня, Михаил Александрович? И ничего, что я вам звоню немного навеселе? То есть пьяная?

— Почему я должен сердиться? — вопросом на вопрос ответил Михаил, несмотря на то, что по науке так отвечать не рекомендуется. — И если я не ошибаюсь, то мы с вами называем друг друга по именам? Я не возражаю против отчества, но в таком случае напомните мне свое, а то как-то неудобно…

— Знали бы вы, как мне неудобно, — ответила Анна. — Просто стыдно. Вот пока не напилась, не решилась вам позвонить. Это смешно, да?

— Ничего смешного не вижу, — чувствуя, что разговор обещает быть долгим, Михаил вернулся к дивану и сел. — Давайте забудем этот неприятный инцидент. Надеюсь, что ничего подобного больше не повторится.

— Я вот не пойму, вас профессия побуждает казаться таким хорошим и понимающим или вы вообще по жизни такой?

Вечер откровенных вопросов, иначе и не скажешь.

— Человек может добиться успеха только в том случае, если его характер подходит к выбранной профессии, — дипломатично ответил Михаил и взял инициативу в свои руки. — Давайте внесем ясность. Во-первых, я на вас не сержусь, обиды не держу, зла не таю и вообще отношусь к вам хорошо, ведь вы мне ничего плохого не сделали…

— Хорошо, если так, — прокомментировала Анна.

— Во-вторых, если у вас есть желание, мы можем продолжить наши сеансы.

— У меня такое желание есть, — подтвердила Анна. — А у вас?

— Тоже, — коротко ответил Михаил.

— Честно-честно?

— Клянусь полным собранием сочинений Фрейда!

Чем еще может поклясться психоаналитик?

— Вы шутите! — констатировала Анна. — Значит, не сердитесь. Вы хороший. Знали бы вы, как я боялась вам звонить…

— Я в курсе, — быстро сказал Михаил, опасаясь, что разговор может пойти по кругу. — Вам пришлось даже выпить для храбрости.

— Я пью не для храбрости, — Анна, видимо, приблизила трубку ко рту, и теперь ее голос звучал так громко и отчетливо, словно она сидела рядом. — Я пью для того, чтобы не сойти с ума окончательно. Но это практически не помогает, только на какое-то небольшое время…

Я пью для того, чтобы не сойти с ума окончательно… Окончательно!

Станет ли психоаналитик доносить на клиента, если узнает, что он совершил преступление?

Явный запах тайны…

В представлении Михаила тайны пахли как старинные книги и еще чем-то пряно-неуловимым. О, этот ларчик далеко не так прост, как казалось вначале! Богатая вдова ищет, в чью бы жилетку поплакаться! Как бы не так! Не стоит делать поспешные стереотипные выводы, поспешные выводы вообще ни до чего путного не доводят. Уж не убила ли Анна своего мужа? Навряд ли, убийца не станет обращаться к психоаналитику, во всяком случае, вскоре после убийства. Когда-нибудь потом — это да… Хотя не стоит мыслить стереотипами, Тамара тоже могла убить своего брата. Сама призналась в том, что ненавидит его до сих пор. Ясно только одно — обе дамы что-то скрывают, и эти тайны не лучшим образом сказываются на их психике. «Я пью для того, чтобы не сойти с ума окончательно» — каково? А что пьет Тамара? Хотя, если судить по голосу, то Анна была далеко не так пьяна, как хотела изобразить. Если вообще была пьяна. Нет, вся эта история явно обещает быть интересной… Чем удивит Тамара в понедельник?

За время, прошедшее с их последней встречи, Михаил вспоминал Анну несколько раз. С удовольствием, так, как положено мужчинам вспоминать красивую женщину.

— Ханжа ты, братец-кролик, — сказал самому себе Михаил, снова берясь за книгу. — Прячешься за свою профессию, как за ширму, притворяешься, что ставишь долг выше личного, а на самом деле просто зарабатываешь себе невроз, чтобы было что потом предъявить коллегам…

Любой психоаналитик, если он, конечно, настоящий профессионал, обязан понимать и контролировать собственное бессознательное — свои чувства и реакции. Порой это удается сделать только с помощью кого-то из коллег.

А если это Она? Взяла и именно так вошла в твою жизнь? В качестве пациентки?

Она с большой буквы — это та самая женщина, которую Михаил искал-искал (так и хочется сказать: «Всю сознательную жизнь»), но пока еще не нашел. Или уже нашел? Надо бы разобраться.

История психоанализа знала пример, давно уже ставший классическим. В начале двадцатых годов прошлого века молодой, в ту пору еще не очень известный аналитик Вильгельм Райх, ученик Фрейда, ставший впоследствии провозвестником сексуальной революции, влюбился в девушку, проходившую у него анализ. Ее, кстати говоря, тоже звали Анной. Анна ответила Райху взаимностью, вышла за него замуж и перешла на анализ к другому психоаналитику. Вот рецепт на все времена — любовь и психоанализ несовместимы, следует выбрать что-то одно. Брак, к слову будет сказано, оказался недолгим, а Райх впоследствии женился еще дважды.

— Хватит! — оборвал себя Михаил и возобновил прерванное чтение; перечитав описание внешности Mademoiselle Blanche, он подумал, что выражения лица Анны тоже, наверное, можно испугаться, когда она сердится. Анна на него еще никогда не сердилась, но почему-то сложилось такое впечатление.

Перед тем как лечь спать, Михаил постоял с полминуты перед зеркалом. Рассматривал себя честно, не втягивая живот, который все недосуг было подкачать. До развода Михаил регулярно, два раза в неделю, без особого надрыва, но усердно занимался на тренажерах, а в новый жизненный ритм фитнес-клуб как-то не вписался, хотя бы потому, что дорога с работы и на работу занимала теперь куда больше времени. Сегодня вот собирался с утра поработать над собой и всласть наплаваться в бассейне, да проспал. Правда, сейчас Михаила больше занимал не живот, а борода. Бороду он отпустил недавно, решил, что она ему пойдет, и все никак не мог определиться, как лучше — сбрить ее к чертям или оставить? С одной стороны, борода скрывала подбородок, который казался Михаилу немного безвольным, недоставало подбородку чеканной твердости. С другой — борода прибавляла ему несколько лет, хорошо ли это или плохо, Михаил так и не понял. Но главным достоинством бороды было то, что ее очень приятно поглаживать в минуты задумчивости. А еще борода очень не нравилась Илоне, которая придумала, что с бородой Михаил похож на вахлака. Могла бы в словарь заглянуть, что ли, прежде чем обзываться. На неотесанного грубияна Михаил никогда не походил, ни с бородой, ни без нее, черты лица у него были тонкими, аристократическими. «Княжеская» фамилия обязывала.

Тамара в понедельник не удивила, а просто поразила.

То, что она взвинчена, Михаил заметил сразу, но не придал этому обстоятельству особого значения. Мало ли что могло случиться. Если рассматривать любое возбуждение как помеху сеансам, то невозможно будет работать.

— Сегодня — день рождения Максима! — объявила Тамара после обмена приветствиями. — Горький праздник.

Ах, вот оно что. Ну, тогда ясно, откуда возбуждение. Странно только, что она не попросила перенести сеанс.

— Вряд ли стоит в этот день заниматься психологией, — словно читая мысли Михаила, сказала Тамара, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза, — но, с другой стороны, семейного праздника при свечах у нас все равно не будет, так надо же хоть чем-то занять вечер!

«Хоть чем-то» немного покоробило Михаила, но он уже успел свыкнуться с тем, что многим из пациентов недостает как такта, так и элементарной воспитанности.

— Семья — это величайшая ценность, — продолжила Тамара. — Даже видимость семьи и то трудно терять. Настоящая семья закончилась, когда умерли родители, они ушли друг за другом с разницей в три месяца. Нас с Максимом ничего, в сущности, не связывало воедино, правда, мы умело притворялись семьей, демонстрировали какие-то общие интересы, гостей встречали… Когда Максим женился, я обрадовалась. Пора бы уже — сколько можно тянуть! Так и вся жизнь пройдет. Мне почему-то казалось, что в невестке я обрету родственную душу, вернее, мне так этого хотелось, что казалось. Но увы — надежды не сбылись. Мой бедный брат…

«Мой бедный брат?!» — удивился про себя Михаил.

— Мой бедный брат хорошо понимал, как надо делать дела и зарабатывать деньги, но во всем остальном он не разбирался совершенно. Мне почему-то казалось, что он женится если не на своей ровеснице, то хотя бы на женщине более-менее одного с ним возраста. И своего круга. Знаете, Михаил, общность интересов, общность взглядов на жизнь очень важна. Это и есть тот самый раствор, который цементирует, скрепляет любой брак! Но Максим рассудил иначе, и эта опрометчивость его в конечном итоге и сгубила. Жениться на черт знает ком! Уму непостижимо! Ввести в дом какую-то… Ой, лучше я воздержусь от эпитетов, потому что все они будут матерными. Однажды я не выдержала и поинтересовалась: зачем ему нужно было жениться на Анне? Что она ему дала? Что она могла ему дать? Свое тело? Так этого добра у Макса всегда хватало. Заплати и имей, чего ради брачеваться? Так он взъярился, назвал меня змеей…

«В принципе — заслуженно назвал, — подумал Михаил. — Заслуженно и, кажется, точно».

— Ах! — горький вздох свидетельствовал о том, как тяжело Тамаре говорить о покойном брате. — Иногда Макс думал не своей светлой головой, а… Ну, вы меня понимаете. Седина в бороду, бес в ребро, хочется снова почувствовать себя молодым, хочется всех радостей, много и сразу… Я знаю, Михаил, что моя невестка тоже заинтересовалась психоанализом. Так, между нами, не расскажете ли вы мне…

— Нет, не расскажу, Тамара, — Михаил крайне редко позволял себе перебивать пациентов. — Думаю, что вы поймете меня правильно.

— Вы меня тоже поймите правильно, Михаил, — Тамара открыла глаза и смотрела на Михаила строго и, как ему показалось, с неодобрением. — Я интересуюсь не ради праздного любопытства, мне, слава богу, есть чем заняться, кроме сплетен о моей невестке. У меня совершенно другой интерес. Обоснованный.

— Каким бы он ни был, Тамара, я не обсуждаю моих пациентов с другими людьми, — Михаил мягко улыбнулся, давая понять, что ему неудобно быть столь категоричным и неуступчивым, но ничего не поделаешь — таковы правила. — Насколько бы обоснованным ни был ваш интерес…

— Даже если я скажу, что это Анна убила Максима?

Михаилу показалось, что он ослышался.

— Простите, что вы сказали? — переспросил он.

— Я сказала, что моя невестка убила моего брата! — чеканя слова, повторила Тамара. — И у меня есть веские доказательства. Какие именно, я уточнять не буду, но поверьте мне, что они есть! Я не бросаю слов на ветер!

— При чем тогда здесь я? — Тамара говорила так уверенно, что Михаил немного растерялся. — Если у вас есть доказательства, то передайте их куда следует…

— Еще не время, — перебила Тамара. — Придет время — передам!

«Ясно, — подумал Михаил, собираясь с мыслями. — Нет у тебя, дорогая моя пациентка, никаких доказательств. Это был пробный выстрел холостым снарядом — а вдруг попадет? Кажется, не попало».

— Вы, наверное, знаете, как трудно добиться торжества справедливости! Это только в сериалах все легко и просто, а в жизни все жестко и сурово. Я смогу открыть карты только тогда, когда буду стопроцентно уверена в успехе, в победе. Раньше — никак! И я очень надеюсь на вашу порядочность, Михаил. Если уж вы не хотите рассказывать мне о том, что вы обсуждаете с Анной, то и ей не передавайте наши разговоры.

— Естественно, Тамара. Наши разговоры останутся между нами.

«Что-то я только и делаю в последнее время, как убеждаю моих новых пациенток в том, что я стойко храню конфиденциальность, — с оттенком раздражения подумал Михаил. — Это у них семейная традиция такая? Или, отпустив бороду, я стал внушать меньше доверия? По идее, должно было быть наоборот. Борода — это символ основательности, надежности…»

Он машинально провел рукой по подбородку.

— Вы как старик Хоттабыч, — Тамара улыбнулась, но было заметно, что улыбается и шутит она не от души, искренности не хватало. — Так и кажется, что сейчас выдернете волосок из бороды и совершите чудо. Вы знаете, какого чуда я бы попросила?

— Откуда? — для убедительности Михаил даже пожал плечами.

— Неправда, — Тамара недоверчиво прищурилась. — Вы, наверное, думаете, что я бы захотела встать на ноги?

Она хлопнула правой рукой по накрытому пледом колену.

— Нет! Я бы пошла дальше. Я бы переиграла свою жизнь! — во взгляде, устремленном на Михаила, сверкнула искорка торжества. — Я бы переиграла все и пожелала родиться мужчиной! Старшим братом! Я бы поменялась ролями с Максом, который стал бы моей младшей сестрой! И тогда бы…

«Ты бы сбросила его в пропасть или еще куда», — подумал Михаил, наблюдая, как на лице Тамары вдохновение мешается с болью.

— И тогда все было бы иначе! — Тамара потрясла в воздухе кулаком. — Кстати, Михаил, вы согласны с тем, что зло непременно должно быть наказано?

— Я бы выразился иначе, — ушел от прямого ответа Михаил. — Пусть торжествует добро.

— Хорошо, пусть так, — не стала спорить Тамара. — Пусть торжествует добро, а это означает, что каждый, способствовавший этому торжеству, будет вознагражден по заслугам. Любое доброе дело должно вознаграждаться, разве не так?

Михаил кивнул. У него сложилось впечатление, что Тамара не философствует абстрактно, а делает определенные намеки. Решай, мол, с кем тебе по пути, делай правильные выводы, и будешь вознагражден.

— Иногда можно за один день изменить свою судьбу, — Тамара горько улыбнулась, намекая на собственные обстоятельства. — Главное — не упустить свой шанс, не разменять счастье на медные пятаки…

Тамара еще долго рассуждала на отвлеченные темы, а Михаил добросовестно старался анализировать то, что слышал. Впрочем, добросовестно, да не совсем, потому что его сейчас не столько интересовали психологические проблемы пациентки, сколько тайна этого странного семейства, тайна этого тихого, но какого-то зловещего дома. Михаил накрутил себя до такой степени, что в какой-то момент буквально физически ощутил угрозу, исходящую от Тамары, Анны и дома, в котором они живут. Зябко передернув плечами, Михаил обозвал себя впечатлительной гимназисткой и усилием воли отогнал прочь пугающие мысли. Мысли, конечно же, никуда не делись, а затаились в укромном уголке до поры до времени.

Послать все к чертям собачьим? Извиниться, вернуть полученные деньги (Тамара, демонстрируя широту своей узкой натуры, заплатила разом за месяц вперед), откланяться и забыть? А получится ли забыть? А хорошо ли таким вот образом вычеркнуть из своей жизни женщину, которая… которая… А можно ли, едва прикоснувшись к тайне, отказаться от попытки разгадать ее? А позволительно ли профессионалу вести себя подобным образом? Сегодня — согласился, завтра — отказал?

Доводов можно было привести много, но итог оказался бы тем же. Никого никуда Михаил не послал и ни от чего не отказался. Разве что по окончании сеанса рванул к машине с поистине спринтерской скоростью, не глядя по сторонам, не желая никого встречать. Сел, завел двигатель и уехал. Хотелось поскорее добраться домой, поужинать и подумать. Есть хотелось зверски. Так и вставала перед глазами отбивная с хрустящей корочкой, политая брусничным соусом. Соус Михаил готовил сам — несколько минут варил ягоды с сахаром и корицей, перетирал блендером, добавлял немного красного вина и крахмала и доводил до кипения. Всех дел меньше чем на час, а соус получается великолепный, ни с каким кетчупом не сравнить. И что самое главное — ко всему подходит, «оживляет» любую трапезу, даже самую скудную.

Возле Северянинского моста Михаилом овладело странное беспокойство. Ни с того ни с сего засвербело где-то внутри. Что-то было не так. Михаил прислушался к шуму двигателя, окинул беглым взглядом салон, повернул направо, проехал остановку общественного транспорта, притормозил, выключил двигатель, вышел из машины, заглянул на всякий случай под днище, открыл капот… Вроде все в порядке, можно ехать дальше. Захлопнув крышку капота, он для полного спокойствия решил проверить багажник своего «Лансера», мало ли что, но на полпути остановился, сел в машину и посмотрел в зеркало заднего вида.

Причина беспокойства стала ясна, но беспокойство от этого не уменьшилось. Людям обычно свойственно волноваться, когда они обнаруживают за собой слежку. В том, что за ним следят, сомнений не было — на эту бежевую «Нексию» Михаил обратил внимание, еще когда ехал на встречу. Обратил машинально, но номер «229 ом» в память запал. «229» — февраль, двадцать девятое, день рождения Михаила. И буквы «о» и «м» — Оболенский Михаил. А еще трещина на лобовом стекле в нижнем правом углу запомнилась. Просто так, без всяких ассоциаций.

Стекла у «Нексии» были тонированными, салон просматривался едва-едва, но можно было рассмотреть, что внутри находятся как минимум два человека — водитель и пассажир на переднем сиденье. «Нексия» стояла на обочине пустоватого по позднему времени проспекта Мира со включенным двигателем и явно дожидалась, когда Михаил тронется с места, чтобы пристроиться ему в хвост.

Просто так никто ни за кем следить не будет — это аксиома. Просто так вообще ничего не делается, все имеет какой-то смысл, скрытый или явный. Если за тобой следят, значит, ты кого-то сильно интересуешь.

Варианты с похищением ради получения выкупа отпадали сразу. При самом оптимистичном раскладе Михаил вряд ли бы мог кого заинтересовать в этом смысле, совсем не то у него было благосостояние. Хотят похитить, чтобы разобрать на органы? Здравствуйте — приехали.

Кто-то из пациентов попал под колпак? Прокололся на чем-то, и теперь следят не только за ним, но и за всеми его контактами? Даже за психоаналитиком? Какой, скажите на милость, смысл следить за психоаналитиком в подобной ситуации? Никакого!

Но причина как-то связана с работой, не иначе. В быту или по работе Михаил никому нигде дороги не переходил и перейти не мог — это точно. Возможно, кто-то из пациентов в чем-то его заподозрил? А в чем его можно заподозрить? Да во всем, что в голову взбредет! Кому-кому, а Михаилу хорошо было известно, какие мысли порой приходят в голову людям на совершенно пустом месте, без всяких оснований. Взять хотя бы Владимира Юрьевича. Умный человек, врач-реаниматолог, заведующий отделением в крупнейшей клинике страны, а супругу ревнует к каждому встречному и поперечному. Не бред ревности, поскольку пациент осознает, что ревнует необоснованно. Невроз. Патологическая ревность. «Я никак не могу убедить себя в том, что я у Полины единственный», — сказал Владимир Юрьевич, обрисовывая свою проблему. Может, у кого-то из мужей пациенток появилась мысль о том, что жена изменяет ему с Михаилом? С другой стороны, какой смысл следить за психоаналитиком, к которому ревнуешь свою жену? Врывайся в офис во время сеанса, лови, так сказать, на горячем. Для супружеской измены в кабинете психоаналитика созданы все условия. Вариант с ревнивцем отпадает… Нет, не отпадает. Если пациентка бывшая, если она уже не ходит на сеансы, а муж что-то заподозрил (к примеру, хорошо отозвалась она пару раз о Михаиле, для больной головы этого вполне достаточно), то тут без слежки не обойтись. Парам-пам-пам… «Люди создают слишком много проблем, поэтому я предпочитаю работать с трупами», — говорил патологоанатом из какого-то детектива.

Перебрав в уме всех бывших пациенток, Михаил так и не смог выбрать из них кого-то. Да, трое, нет — четверо из них жаловались на сильную ревность со стороны своих мужей, но одна пациентка переехала жить в Испанию, у мужа там какой-то винодельческий бизнес, с двумя другими Михаил закончил работать довольно давно, более двух лет назад, так что они уже вряд ли «актуальны», а четвертая овдовела незадолго до завершения сеансов… Овдовела? А что, если это Анна устроила слежку? Или, скорее, Тамара?

Михаил еще раз посмотрел в зеркало. «Нексия» стояла на том же месте. Тамара? Очень может быть.

— … … …! — выругался вслух Михаил и, забывшись, стукнул кулаком по рулю.

Руль отозвался коротким сигналом. Парень и девушка, «голосовавшие» метрах в десяти впереди, вздрогнули. Михаил улыбнулся и моргнул фарами. Девушка показала ему язык. «А ведь редко сейчас показывают друг другу язык», — подумал Михаил. Когда он был ребенком… впрочем, дети вообще ведут себя более естественно, нежели взрослые, и делать какие-то «временные» выводы, сравнивая детей и взрослых, по меньшей мере опрометчиво.

Михаил поймал себя на том, что уже не думает про слежку, и улыбнулся. Против науки не попрешь — мозг попытался увести его мысли подальше от чреватой расстройствами темы. Бессознательное заботилось о Михаиле, ловко и незаметно управляя сознательным.

Бежевая «Нексия» продолжала стоять позади, только двигатель уже был выключен и фары погасли.

«Идиоты какие-то, — раздраженно подумал Михаил. — Неужели до них не доходит, что подобным поведением они выдают себя с головой? Или просто дилетанты, никогда серьезно не занимавшиеся слежкой».

А все-таки зачем Тамаре следить за ним? Или наличие у Тамары некоей тайны побуждает неосознанно приписывать ей все таинственное? А почему не Анне? Нет, Анна не такая… Не такая? Убедительно…

Сильно потянуло домой. Правильное, в общем-то, даже — закономерное желание, ведь стены дома связаны в нашем восприятии с безопасностью. Михаил еще раз глянул в зеркало, еще раз ругнулся сквозь зубы и повернул ключ в замке зажигания. Выждал минуту, пока справа не стало совсем-совсем свободно, и резко рванул с места. Бежевая «Нексия» повторила маневр с секундным опозданием. Если с мозгами у ребят было не очень хорошо, раз уж их обнаружил такой дилетант, как Михаил, то с реакцией дела обстояли куда лучше.

Теперь уже не осталось никаких сомнений — следят. Михаил запомнил номер «Нексии» полностью (на первую букву и серию он раньше внимания не обратил), отметил в уме, что машина московская, и решил пока ничего не предпринимать, на контакт не напрашиваться, в полицию не обращаться, а подождать дальнейшего развития событий.

Заезжать во двор следом за Михаилом преследователи не стали — поддали газу и проехали мимо. «Значит, знают, где я живу», — отметил Михаил. На душе стало как-то гадко и липко.

6

Оказалось, что в «Нексии» сидели не приколисты. Утром, сразу возле дома, позади «Лансера» пристроилась синяя «Соната», в которой, кроме водителя, никого не было. Дважды там, где машины ехали, а не ползли, Михаил пробовал вырваться вперед, но «Соната» всякий раз легко его нагоняла. Номер у нее тоже был московский, только код не 77, как у «Нексии», а 177.

Всю дорогу Михаил думал о слежке, но так никакой убедительной версии и не придумал. Михаил привык давать всему происходящему рациональное объяснение, да и не галлюцинации же это, в конце концов, а реальная слежка! Да вдобавок на разных автомобилях… Серьезные люди, не дилетанты какие-нибудь. Кстати, а почему на разных? Если меняют автомобили, чтобы оставаться незамеченными, то зачем сидят на хвосте вплотную? Пофигизм дилетантов-исполнителей или обдуманное целенаправленное воздействие на нервы Михаилу? Чтобы он запаниковал и… И что он тогда должен сделать? Поспешить вывезти из квартиры в лес чей-то труп? Срочно поехать перепрятывать какие-то сокровища? Рвануть в Шереметьево и попытаться улететь из страны? Смысл-то какой во всем этом? Смысл непременно должен быть. Это же жизнь, а не фильм, снятый каким-нибудь авангардным абсурдистом или абсурдным авангардистом. Кто-то оплачивает слежку, иначе ее бы не было. Даром никто не работает.

Нахлынувшее раздражение по приезде в офис никуда не исчезло, а только усилилось. Впору было пожалеть об отсутствии секретарши, на которую можно было накричать для разрядки. Михаил так никогда бы не поступил, но о том, что у него нет секретарши, пожалел, с секретаршей гораздо удобнее. Правда, и денег она стоит немалых, зарплата, обязательные платежи с зарплаты, оборудование рабочего места… Нет, лучше уж как можно скорее выплатить ипотеку. Справляется же пока сам, долго ли умеючи? Чем правильнее организован процесс, тем меньшим количеством работников достигается результат. Недаром Суворов учил воевать не числом, а умением…

При упоминании Суворова черная тоска мгновенно овладела Михаилом, оттеснив раздражение куда-то на задний план. В тоске этой смешалось все самое плохое — безысходность, горечь и невосполнимость утраты, страх смерти, пронзительная обреченность одиночества. Михаил подошел к окну, распахнул его и стоял так, не замечая ничего вокруг до тех пор, пока не услышал за спиной:

— Доброе утро, Михаил Александрович.

У Ларисы Витольдовны все фразы получались вопросительными, словно она во всем сомневалась и все старалась уточнить. В самом ли деле доброе сегодня утро? Михаил Александрович демонстрирует ей свою спину или кто-то другой? Надо же — подошло время сеанса, а Михаил не только не настроился на работу, но даже телефоны не отключил. А уж насчет того, что негоже психологу встречать пациентов отвернувшись, вообще говорить нечего. Человек может решить, что тебе до него нет никакого дела, контакт исчезнет навсегда и вся работа пойдет насмарку. Обидчивее людей могут быть только люди.

На работу с давно знакомыми пациентами настраиваться легко. Лариса Витольдовна еще не успела застелить кушетку одноразовой простыней и взбить принесенную с собой подушечку, чтобы надеть на нее одноразовую наволочку (у каждого свои понятия о гигиене и комфорте), а Михаил уже сидел в кресле и приветливо улыбался.

— Вчера я опять сорвалась, — сообщила Лариса Витольдовна перед тем, как улечься. — Когда же это закончится?

— Когда-нибудь, — ответил Михаил. — Вы уже научились частично контролировать себя, не так ли?

— Научилась, — не то подтвердила, не то переспросила Лариса Витольдовна.

Ее сын, банковский деятель средней руки, был с Михаилом откровенен. «Маме нужен собеседник, — сказал он, — чуткий, понимающий, терпеливый, чтобы выслушал, посочувствовал и успокоил». Михаил согласился. С Ларисой Витольдовной он занимался не столько психоанализом, сколько психотерапией. Но и анализ имел место, так, например, Лариса Витольдовна с помощью Михаила сумела избавиться от «комплекса младшей сестры». Брат ее скончался семь лет назад, а комплекс, производное любви и обиды, продолжал существовать. Утрата объекта не приводит к исчезновению комплекса, он «перенаправляется» на другой объект или на фантом, замещающий утраченный.

Проводив Ларису Витольдовну, Михаил выглянул в окно — уж не топчутся ли на тротуаре какие-нибудь наблюдатели? Никого подозрительного не увидел, пешеходы двигались в обе стороны быстрым шагом, на окна не пялились, за входом не следили. Два автомобиля, припаркованные под знаком, запрещающим остановку с аварийными мигающими сигналами, тоже не вызвали подозрений, потому что от одного в сторону отделения банка, расположенного в доме напротив, спешил рысцой мужчина в черном костюме, а к другому столь же быстро подбежал лысый мужик в кожаной куртке (как ему не жарко-то?), сел на водительское сиденье и уехал. Обычная для центра Москвы ситуация — приткнуться негде, а остановиться надо. Да, при отделении банка есть крошечная четырехместная парковка, но с раннего утра и до позднего вечера она занята автомобилями сотрудников.

За три минуты до начала сеанса Анна позвонила на мобильный.

— Я дико извиняюсь, Михаил, — Михаила всегда интересовало, как это можно извиняться «дико», — но нельзя ли нам перенести сегодняшний сеанс на вечер? Я сознаю, что сейчас вы уже никого не сможете пригласить вместо меня, и готова оплатить ваш простой, ведь он произошел по моей вине…

Предложение понравилось Михаилу. Приятно иметь дело с понимающими людьми. А то некоторые пациенты могут позвонить минут через пять-десять после времени начала сеанса, сообщить, что они не смогут сегодня прийти, и не сказать ни слова об оплате за профуканное по их вине время.

— Никакого простоя не будет, — ответил Михаил. — Я поработаю над статьей, давно собирался, да все руки не доходили. А вот что касается вечера… В восемь вам будет удобно?

— Вполне! — сказала Анна и отключилась.

Назвался груздем — полезай в кузов. За час Михаил успел дописать статью, посвященную проблемам психологии принятия решений, для научно-популярного психологического журнала (больше, конечно, популярного, чем научного). Платили за статьи немного, но Михаил писал их не ради денег (нельзя же, в конце концов, мерить все на деньги), а для собственного удовольствия. Надо же иногда и умом блеснуть, тем более что каждая статья — это своего рода реклама. Прочитает человек под понравившейся статьей: «Оболенский Михаил Александрович, кандидат психологических наук, практикующий психоаналитик, консультант ГНЦССП им В. П. Сербского» и с помощью сетевых поисковиков, если понадобится, в два счета найдет Михаила.

Анна дисциплинированно пришла за четверть часа до начала сеанса и ждала в приемной, пока Михаил освободится. Сегодня она надела приталенный черный сарафан с оборками и босоножки на высоченной шпильке, отчего ростом сравнялась с Михаилом, в котором было росту метр девяносто без двух сантиметров. Два аршина и десять вершков, если считать по старинке, а точнее просто десять вершков, потому что два аршина обычно опускались.

Как и положено людям культурным, начали с взаимных извинений, хотя можно было обойтись и без них. Анна извинялась за перенос сеанса и уход с прошлого без оплаты, Михаил — за поведение своей бывшей жены.

— Мне не хотелось бы, чтобы от нашего общения у вас оставался неприятный осадок, — сказал он в ходе разговора.

— А оставить приятный вам бы хотелось? — Анна улыбнулась и поиграла бровями, давая понять, что вопрос выходит за деловые рамки.

— Очень! — улыбнулся в ответ Михаил.

— Тогда окажите мне небольшую любезность — составьте сегодня после сеанса компанию. Посидим где-нибудь, поболтаем на отвлеченные темы. Вы такой приятный собеседник, и вообще…

Предложение пришлось Михаилу по душе, а от тона, которым было сказано «и вообще», у него учащенно забилось сердце. «В упоенье», как сказал поэт.

— Спасибо за комплимент… — начал Михаил.

— Если вы откажетесь, то я расстроюсь, — перебила Анна.

— Как же можно отказаться от такого предложения? — удивился Михаил и по взгляду Анны понял, что она не намерена ограничиваться совместными посиделками где-нибудь; продолжение непременно последует.

— Ну, вот и славно, — резюмировала Анна. — Теперь можно перейти к делу. Вот, возьмите, пожалуйста…

Из круглой сумочки-таблетки с тиснением под кожу рептилии (а может, это и была кожа какой-то рептилии) Анна достала конверт и положила его на стол.

— По примеру Тамары я решила платить авансом, — сказала она. — Должны же мы хоть в чем-то придерживаться одного и того же мнения. Здесь за шесть сеансов.

— Спасибо.

Михаил убрал конверт в верхний ящик стола, сходил в приемную, запер там дверь (это снаряд в одну воронку дважды не попадает, а Илона способна на все) и вернулся в кабинет.

Анна уже лежала на кушетке. Рубиновый лак на ногтях подчеркивал белизну ее кожи и навевал греховные мысли. Впрочем, Михаил уже не мог смотреть на Анну без этих мыслей.

— Давайте начнем, — предложил он, усаживаясь в кресло.

— Сегодня я хочу рассказать вам о самом главном, — начала Анна. — Я до последней минуты не была уверена в том, что решусь на абсолютную откровенность, но я понимаю, что иначе нельзя, иначе все теряет свой смысл. Нельзя устранить следствие, не зная ее причин. Скажите мне что-нибудь ободряющее, пожалуйста.

— Вы — умница, — сказал Михаил. — Все правильно понимаете. Не волнуйтесь, начинайте рассказывать. С каждым словом вам будет все легче и легче, вот увидите.

— Я вам так верю, как будто знаю вас очень давно, — Анна закрыла глаза. — В четырнадцать лет я пережила страшное потрясение. Меня изнасиловал муж моей матери. В прошлый раз я не сказала про то, что отец у меня был неродной… Я тогда об этом не знала, родного отца я вообще никогда не видела. Дело в том, что у моих родителей никак не получалось завести детей. Считали, что проблемы у мамы, она вроде бы лечилась, но без эффекта. Когда же стало ясно, что проблемы у ее мужа, и проблемы крупные, то есть детей от него ждать не стоит, они сначала собирались усыновить ребенка, а потом мама решила потихоньку сходить налево. Ее можно понять — так хоть наполовину родной ребенок получается, а усыновленный совсем чужой… Чужая кровь хуже родной… Маме каким-то образом удалось уладить этот вопрос с мужем, я не знаю — то ли она с его ведома сходила налево, то ли поставила его перед фактом, но это случилось… Мне всю эту историю рассказали в очень сжатом виде вскоре после изнасилования, и, честно говоря, мне тогда было не до подробностей… Не знаю, мужчинам, наверное, этого не понять, но жизнь после такого не просто становится другой, она… не могу это выразить… можно сказать — разбитая жизнь, это пошло звучит, но лучше всего передает ощущение… Ты уже не ты, твой дом уже не твой дом, твои родители — не твои родители… как будто я смотрю фильм про себя и я — это не я… После этого случая в моей жизни уже никогда не было порядка, один хаос… У меня вообще крайне неупорядоченная жизнь… А вам когда-нибудь было по-настоящему плохо?

Анна открыла глаза и посмотрела на Михаила. От ее взгляда, полного какой-то безысходной тоски, Михаилу стало не по себе. От вопроса тоже.

— Было, — сквозь подступивший к горлу комок ответил он. — Я способен понять вашу боль, Анна, потому что моя жизнь тоже однажды взяла и раскололась. И так, что не склеить, не исправить, можно только научиться жить с этим.

— Все-таки вы ее любите, — во взгляде Анны мелькнуло нечто, похожее на сочувствие. — Вы — однолюб, угадала?

— Речь не о моей бывшей жене, — сухо ответил Михаил, давая понять, что не склонен говорить на эту тему, и уже мягче спросил: — Вы хотите сделать паузу или продолжим?

— Нет, не хочу. Не хочу больше к этому возвращаться, хочу рассказать все сейчас…

Михаил не стал говорить, что возвращаться к трагедии придется еще не раз и не два. Такое сразу не преодолеть, да и получится ли преодолеть вообще, это еще бабушка надвое сказала. Работать с людьми, пережившими сексуальное насилие, очень тяжело, особенно если насильником был кто-то из близких. Криминальное насилие переносится гораздо легче, потому что оно исходит от чужих людей. Утрата же доверия к близкому человеку может стать более сильной травмой, нежели само насилие.

— Это случилось в субботу, когда мама ушла в парикмахерскую, — Анна снова закрыла глаза. — Он сидел на кухне, пил пиво и ел рыбу, мерзкую вонючую воблу, которую ему привозил откуда-то с Волги его заместитель. Эта вобла гроздьями висела на нашем балконе и пугала меня. Я боялась ее до дрожи.

— Чем именно пугала? — уточнил Михаил. — Тем, что она мертвая? Или очертания этих «гроздей» вызывали какие-то ассоциации?

— Тем, что шпагат был продет через глаза. Это же ужасно, когда через глаза. А однажды шпагат лопнул и вобла рассыпалась по полу, лежала и смотрела на меня пустыми глазами, а мама дала мне новый шпагат и велела навести на балконе порядок. Я совала кончик шпагата туда, где были глаза, а шпагат закручивался и не хотел вылезать с другой стороны…

Анна несколько раз судорожно вздохнула и, не раскрывая глаз, прижала пальцы к вискам. Михаил молчал, прекрасно зная, что сейчас любое слово, любой звук может спровоцировать бурную реакцию. Может, выплеснуть эмоции и к лучшему, но когда что выплескивать, решает пациент. Если Анна пытается справиться с волнением, чтобы продолжить рассказ, значит, так тому и быть.

— Потом пришел с работы Он, посмеялся, взял огромную иголку, продел в нее шпагат и за минуту нанизал всю рыбу. С того дня я думала, что ненавижу рыбу… любую — вяленую, жареную, пареную, сырую… это я только так думала, настоящая ненависть к рыбе пришла потом, после того как я стояла под обжигающими струями воды и что есть силы драила себя мочалкой, пытаясь оттереть рыбный запах. Дура! Надо было сразу пойти в милицию, чтобы сделали экспертизу и посадили этого борова за решетку. Я в курсе насчет того, что там делают с насильниками, особенно с теми, кто падок на детей… но тогда я была дурой, маленькой глупой растерявшейся дурочкой, которой хотелось поскорее отмыться и дождаться маму, чтобы все ей рассказать… Мама должна была защитить меня. Я так и просидела в ванной до ее возвращения. Он долго стоял под дверью, уговаривал меня выйти, говорил, что не хотел меня обидеть, что все получилось случайно… Случайно… Совсем случайно, да. За такое «случайно» убивают… Ой, я же ничего толком не рассказала. Он сидел на кухне, пил пиво и ел свою воблу. Я проходила мимо, а он схватил меня за руку и притянул к себе. Я подумала, что это шутка, но когда его рука залезла мне под майку и начала мять грудь, шутки закончились… Было больно, противно, страшно, и еще этот запах воблы пополам с пивом. Меня вырвало прямо ему на штаны. Он от этого рассвирепел, а может, его это завело еще больше, в общем — он возбудился, вскочил, завалил меня на стол, разорвал шорты и трусы, майку тоже разорвал, снизу доверху… Сначала целовал, потом больно укусил за грудь, а потом… Я думала, что он меня проткнул насквозь и я сейчас умру… Я плохо помню подробности, помню только боль, каждый толчок отдавался во все теле, и помню его раскрасневшуюся рожу с закатившимися к потолку глазами. Мало кто из мужчин способен красиво кончить, а этот гад кончал отвратительно… Время остановилось, мир вокруг исчез, не было никого, только я, Он и стол, по которому меня… туда-сюда… Никогда не думала, что секс — это так ужасно… Я была довольно неискушенной в этих вопросах, только целовалась иногда с мальчиками, но целоваться было приятно, и я думала, что все остальное еще приятнее, а тут было такое чувство, будто меня убивают и все никак не убьют… И кто? Родной отец. То есть тогда я считала его своим родным отцом… О-о-о! Сопротивляться не было сил, да у меня и не получилось бы справиться с озверевшим взрослым мужиком, он мог сломать меня словно спичку… Как только он меня отпустил, я соскочила со стола, убежала в ванную и заперлась там… Он ушел еще до прихода матери, я слышала, как хлопнула входная дверь, но из ванной не выходила, думала, вдруг он нарочно хлопнул дверью, а сам притаился в коридоре… Я тогда плохо соображала, а то бы поняла, что если бы он хотел до меня добраться, то вышиб бы хлипкую дверь ванной одним ударом…

Выражение лица Анны было на удивление бесстрастным, только губы время от времени нервно кривились да скатилась по левой щеке одинокая слезинка. Закономерно, в общем-то, — травма произошла достаточно давно и воспоминания уже не вызывают очень бурных эмоций. К тому же Анна довольно хорошо умела владеть собой. В отличие от Михаила, у которого внезапно повлажнели глаза. Реакция была неожиданной, обычно во время сеансов ему удавалось абстрагироваться, избегать прямого эмоционального сопереживания, для того чтобы без каких-либо помех заниматься анализом. Сострадание состраданием, а дело делом.

— Когда пришла мама, я бросилась ей на шею и все рассказала. Рыдала и рассказывала… Потом мы прошли в гостиную, сели на диван, и тут я заметила, что мама как-то странно на меня смотрит. И держится напряженно, не взволнованно, не обеспокоенно, а именно напряженно. Я подумала, что ей не понравилось, что я надела ее махровый халат, который всегда висел в ванной, но мне просто больше нечего было надеть. Но оказалось, что до халата маме нет дела, причина была совсем другой… Сначала я не поверила своим ушам, переспросила, но мама повторила, что во всем виновата я сама… И это был конец…

Анна уже знакомым Михаилу жестом закрыла лицо ладонями и громко разрыдалась. Не так уж хорошо умела она владеть собой, как казалось Михаилу, и не настолько еще свыклась с произошедшим. Беда сначала ввергает в шок, за которым следуют отрицание и гнев (неужели это было? ну, погодите!), потом наступает период депрессии, который сменяется, должен смениться примирением. Да — случилось, да — приятного мало, то есть ничего приятного, но я это пережила, стала сильнее, жизнь продолжается, и пусть впереди будет только хорошее. Если не дойти до примирения, застрять на одной из стадий, то непременно начнутся проблемы. Или гнев изъест душу, или депрессия ее подточит.

Реакция нашей психики на любую травму многогранна — тут и постоянно беспокоящие переживания, и угнетающие воспоминания, приводящие к повторным «проживаниям» травмы, и попытки избежать ситуаций и стимулов, которые могут напомнить о травме (порой дело доходит до полного забвения всех обстоятельств с вытеснением травмы в область бессознательного), и сужение спектра эмоций, и снижение интереса ко всему, что раньше было значимым, вплоть до полной апатии, и неадекватное реагирование на различные раздражители, и многое другое. Анна пока что только очертила проблему, и то не до конца. Подобно тому как при ожоговой болезни прогноз зависит от площади и глубины поражения кожи, так и «психологический» прогноз зависит от того, насколько глубоко засела проблема и насколько она, образно говоря, смогла распространиться «вширь», с чем переплелась, что подавила.

Михаилу захотелось присесть на кушетку и погладить Анну по голове, что, в общем-то, было не совсем профессионально, но он чувствовал, что слова здесь не помогут, потому что Анна их просто не услышит. Сидеть же, как сидел, не реагируя на происходящее и предоставляя Анне возможность успокоиться самостоятельно, было профессионально, но как-то не очень человечно. Обычно участие Михаила заканчивалось на предложении сделать паузу, выпить воды, прекратить сеанс, но сейчас все эти отработанные приемчики казались неуместными.

Пока он колебался, Анна решила проблему сама — вихрем сорвалась с кушетки и босиком прошлепала в туалет, совмещенный как с приемной, так и с кабинетом. Фирма, делавшая ремонт в офисе, насчитала Михаилу за блокирующиеся замки на дверях (так, чтобы при запирании одной двери автоматически запиралась и другая, а при отпирании, соответственно, отпиралась) умопомрачительную в своем отрыве от реальности сумму. Михаил возмутился и высказал свое возмущение прорабу, который принялся уверять его в том, что более дешевого решения не существует. Охранник, случайно услышавший этот разговор, нелестным образом высказался относительно умственных способностей и моральных качеств прораба, помянул какой-то проходной выключатель и взялся после дежурства решить проблему за сумму, на порядок меньше озвученной. Прораб мгновенно пошел на попятную, почесал свою кудлатую башку и упал в цене еще ниже охранника. На том и порешили. Охранник тоже не остался внакладе — за ценный совет Михаил с глазу на глаз заплатил ему пять тысяч рублей.

Отсутствовала Анна долго — минут десять, если не больше. Вначале из-за двери доносились всхлипы, но быстро стихли и был слышен только шум журчащей воды. Потом и вода перестала течь, но Анна все еще не выходила. Если бы она прихватила с собой сумочку, то Михаил мог бы сделать вывод насчет того, что она «наводит красоту» перед зеркалом, но сумочка лежала на полу возле кушетки.

Анна вернулась и, не говоря ни слова и избегая встречаться взглядом с Михаилом, улеглась на кушетку, давая тем самым понять, что намерена продолжить сеанс.

— Столько говорят о материнской любви, превозносят, ставят в пример, а на самом деле нет в ней ничего особенного, — слегка подрагивающим голосом продолжила она. — Во всяком случае, моя мать больше боялась потерять мужа, чем дочь. Меня назвали распущенной девчонкой, которая «трясет своим хозяйством перед носом у мужиков». Передаю дословно, засело в памяти — не вытравить. Это относительно того, что я ходила дома в футболке и шортах. Трясла перед носом… — Анна издала скрипучий звук, должно быть, означавший саркастический смех. — Попутно мать рассказала мне про то, как я появилась на свет, не иначе как решила, что знание о том, что меня изнасиловал не родной отец, а человек, которого я только считала таковым, облегчит мою боль… Представьте себе — облегчило! Не очень, конечно, но в какой-то мере облегчило. Немного придя в себя, я начала представлять, как нахожу своего настоящего отца, рассказываю ему все, он приходит и воздает всем по заслугам…

— Как именно воздает? — спросил Михаил, воспользовавшись паузой в монологе.

— По-разному, — веки Анны дрогнули. — Его забивал руками-ногами насмерть или же выбрасывал в окно. Мы на пятом этаже жили… А мать или прогонял прочь и она уходила, или бил по щекам и спрашивал: «Как ты могла? Ну как ты могла?», а потом не выгонял ее, а забирал меня к себе. Мы уходили, держась за руки, а мать рыдала нам вслед, но мы никогда не огладывались…

Еще одна пауза, совсем короткая.

— Про отца я так ничего и не узнала, все мои расспросы разбивались о молчание матери. После ее смерти, она пережила Его всего на год, я устроила дома обыск, который сделал бы честь любому контрразведчику. Простукала всю мебель, все стены, отдирала половицы, шарила за радиаторами, залезла в вентиляцию, выломала все подоконники, разобрала по досочкам антресоли, но никаких упоминаний о моем настоящем отце не нашла. Квартиру продала.

— Но что-то вы нашли? — уточнил Михаил, которому показалось, что Анна слишком поспешно произнесла последнюю фразу, словно желая тем самым поскорее закрыть тему.

— Нашла, — после небольшой паузы призналась Анна. — Коллекцию видеокассет в коробке из-под обуви, которая стояла на антресолях в самом дальнем углу. Те еще были кассеты, скажу я вам, одна другой похабней. Знаете, из тех, которые не столько возбуждают, сколько вызывают отвращение. Я смотрела их на перемотке, вдруг там что-то важное, хотя что там могло быть, и вспоминала, вспоминала, вспоминала… Я до сих пор вспоминаю, он уже сдох и сгнил, впрочем, гнить он начал еще при жизни, а я все вспоминаю… Как бы перестать вспоминать?

Анна открыла глаза, но смотрела не на Михаила, а в потолок.

— Перестать было бы хорошо, — согласился Михаил, потому что ни один вопрос пациента не должен оставаться без ответа. — Мы будем над этим работать. Скажите, Анна, а каким вы представляли своего отца?

— Красивым, — сразу же ответила Анна. — Высоким, подтянутым, сильным, но не брутальным амбалом, а интеллигентным, с умными глазами. Таким примерно, как Индиана Джонс, профессор и герой. И еще у него была борода, совсем такая, как у вас. Вы вообще очень похожи на моего отца… на мое представление об отце. Когда я увидела вашу фотографию на сайте, меня как током ударило, так я к вам прониклась…

Позитивный перенос. В начале работы пациент идеализирует психоаналитика. Несложно найти сходство между людьми при условии схожего отношения к ним. А уж спроецировать вымышленный образ на реальное лицо проще простого. Но Михаил не стал говорить о переносе, ибо это было неуместно. Пациентка пошла на контакт, и этот контакт нужно было укреплять всеми способами. От того, насколько качественные «мосты» будут наведены вначале, зависит конечный результат.

— Спасибо, Анна, — поблагодарил Михаил, думая о том, что он тоже проникся, и не самым достойным образом.

Анна покосилась на Михаила, едва заметно улыбнулась, а затем закрыла глаза и продолжила рассказывать.

— С тех пор я ушла в себя, дома ни с кем не общалась, начала сторониться подруг и вообще старалась избегать общения… причиной было случившееся, оно засело во мне какой-то липкой гадостью, от которой невозможно было отмыться. Мне казалось, что все непременно узнают об этом, что я как-то выдам себя, поэтому единственный вариант сохранить тайну — это ни с кем не общаться… Ну а дом для меня просто перестал существовать. Если раньше это был мой дом, то после того он стал просто местом, где я спала, ела и где хранились мои вещи. Недостаток общения я компенсировала фантазиями — мечтала, придумала, якобы все, что со мной происходит на самом деле, — это якобы сон, а вот то, что я воображаю, — это и есть реальная жизнь. Стала хуже учиться, это само собой… А ужаснее всего было жить с Ним в одной квартире, как будто ничего не случилось. Он больше не приставал ко мне, мы вообще не разговаривали, но смотрел на меня так, как будто насиловал взглядом… Я бы, наверное, сошла с ума, если бы не научилась уходить в себя совсем, напрочь отключаясь от действительности… И это чувство вины… Не потому, что мать меня упрекала, а потому, что в какой-то мере я и была главной причиной моих страданий. Растерялась в решительный момент, не дала должного отпора, можно было хотя бы бутылкой Его по башке стукнуть, на столе много бутылок стояло — и пустые, и полные, выбирай что хочешь. Когда он бросил меня на стол, бутылки попадали и покатились. Вот за эту нерешительность я начала себя презирать. И в то же время — жалеть, меня больше некому было жалеть…

— Анна, я правильно понимаю, что ваш уход в себя ни в коей мере не означает, что вы смирились с произошедшим?

— Нет, конечно, с этим нельзя смириться. Знаете, Михаил, вам хочется рассказывать правду, и я ее расскажу…

«Вам хочется рассказывать правду»? Михаила удивила и насторожила эта фраза. Сколько уже было сказано об откровенности и доверии… Не плакат же в кабинете вешать, в конце концов! Что-то вроде: «Нам поможет только правда».

— Я хотела его отравить, я попыталась отравить его через два месяца после того дня… Я не просто хотела, я сделала это, только плохо все рассчитала. Прочла незадолго до того «Леди Макбет Мценского уезда» и решила отомстить. Он очень любил рассольник с почками, а ни я, ни мама почки терпеть не могли, с нас хватало того, как они пахли. Но для любимого мужа мама старалась — вымачивала почки в уксусной воде и готовила рассольник. Так что вопросов, куда сыпать яд, у меня не было — в кастрюлю с рассольником. Я вообразила, как Он, чавкая (он не умел есть тихо), жрет рассольник, а потом хватается за живот и с воплями катается по полу. Катается, катается, а потом затихает, только лежит, скрючившись, и постанывает. И тут я подхожу к нему, заглядываю в его свинячьи глаза и говорю что-нибудь такое… значимое и зловещее, чтобы он понял, кто и за что подсыпал ему яд… Отрепетировала эту сцену несколько раз в уме, а потом сделала все наяву. Украла в школе у завхоза пакетик крысиного яда, завхоз Мария Осиповна никогда свою каморку не запирала и никогда в ней не сидела, носилась где-то, заходи и спокойно бери, что тебе надо… Однажды она там с физруком уединилась и по привычке не заперлась. Скандал был громкий, физрук экстренно уволился, а завхоз осталась. Нет, не Мария Осиповна, а Мария Остаповна… Остап — редкое имя, у моей парикмахерши Ирки сына зовут Остапом, а дочь Даной, Данаей. Ирка — волшебница, из трех волосков может прическу сделать…

«Все-таки не доверяет, — с сожалением констатировал Михаил. — Подошла вплотную и резко свернула в сторону — завхоза вспомнила, парикмахершу. Вот, оказывается, почему она интересовалась моими действиями в случае, когда пациент признается в совершении преступления. Что-то она излишне мнительна — сама же сказала, что попытка не удалась, потому что она плохо все рассчитала. Или одной попыткой дело не кончилось? Но вроде же сказала „гнить он начал еще при жизни“, намек на онкологическое заболевание. Или это был какой-то яд? А от какого яда можно гнить заживо?»

С парикмахера Анна перешла на домработницу Марьяну, акушера-гинеколога из Молдавии, предпочитающую швабру кюретке,[10] потом вспомнила, как ездила с покойным мужем в Венецию (при мысли о городе, изрытом каналами, Михаила передернуло — уж куда-куда, а в Венецию его никогда не тянуло).

— Мы остановились в дорогой до неприличия гостинице, номер был крошечным, но зато с ажурным балконом, выходящим на канал. Из канала дико воняло, странно, что мы не чувствовали никакого запаха, пока гуляли, а стоило только подняться, так сразу в нос ударило. Пришлось любоваться видом через закрытые окна, нам еще повезло, что в отеле были кондиционеры. В некоторых отелях их нет, считается, что кондиционеры якобы разрушают старинную атмосферу, но это же враки. Унитаз почему-то не разрушает атмосферу, а кондиционер разрушает… Вы еще не устали меня слушать?

— Не устал, но на сегодня, я думаю, достаточно, — дипломатично ответил Михаил.

— И что вы мне скажете? — Анна села и начала деловито обуваться.

— Пока — ничего. Еще несколько сеансов говорить будете только вы, я разве что вопрос уточняющий задам, не более того.

Обувшись, Анна на несколько секунд замерла на кушетке, словно прислушиваясь к чему-то в себе или думая о чем-то, а потом тряхнула головой и немного разочарованно сказала:

— Вроде бы после того как выговоришься, должно становиться легче…

— Возможно, вы еще не полностью выговорились, — заметил Михаил.

— Да, разумеется, — согласилась Анна. — Еще столько всего надо рассказать. И не только рассказать, но и осмыслить, верно? Ну ладно, с делами на сегодня покончено. Знаете, что я вам скажу, Михаил?

— Что?

— Давайте не будем затягивать интермедию! — Анна поправила упавшую на лоб прядь. — К черту «посидеть где-нибудь»! Давайте сразу поедем к вам!

«И полежим!» — договорил ее взгляд.

— Ко мне, увы, нельзя, а то бы я вас пригласила!

«Интермедию?» — слегка удивился Михаил. Может, Анна хотела сказать «прелюдию» и оговорилась? Прелюдия подразумевает начало, а интермедия — перерыв между действиями. В понимании Михаила все только начиналось, а оказывается, уже было первое действие… А когда оно было? При знакомстве? Получается, что Анна тоже имела на него свои виды? А не имела ли она их изначально? Еще до знакомства?..

Стоит только запустить в своей голове анализатор чужих слов и поступков, как он больше никогда уже не остановится. Процесс затягивает и быстро становится такой же жизненно необходимой функцией, как, например, дыхание.

— Давайте, — ответил Михаил. — Правда, я далеко живу…

Анна шагнула к Михаилу, обняла его обеими руками за шею, прильнула всем телом, давая возможность ощутить восхитительную упругость ее грудей, и поцеловала почему-то в щеку. Михаил прижал Анну к себе еще крепче, нашел ее губы и жадно прильнул к ним, наслаждаясь всем сразу — и прохладой ее рта, и мягкой податливостью губ, и требовательным языком, сразу же скользнувшим ему в рот, и пряно-медовым ароматом Анниных волос. Глаза Анны были наполовину прикрыты, словцо для того, чтобы скрыть переполнявшее их желание. Рамки офиса требовали каких-то, пусть даже и совершенно символических, приличий.

Михаил, спохватившись, ослабил свою хватку и, продолжая придерживать Анну левой рукой, правой провел по ее спине. У Анны вырвался стон удовольствия. Когда же Михаил начал поглаживать ее по обтянутым стрейчевой тканью ягодицам, Анна отпрянула и покачала головой.

— Хочу, но не здесь, — прокомментировала она свой жест, чтобы Михаил не принял его за отказ.

Михаилу тоже не очень-то хотелось секса в собственном офисе, то есть несколько минут назад офис казался ему непригодным для этой цели, а сейчас он уже примеривался к кушетке. Пока только взглядом.

— Я люблю с комфортом, — проворковала Анна, касаясь груди Михаила кончиками пальцев. — И чтобы мужчина не торопился. Когда мужчина торопится, вместо таинства получается случка…

Ехали молча, Михаил старался внимательно следить за дорогой, что с учетом близости Анны давалось ему нелегко. Хотелось остановить машину, обнять пассажирку, целовать ее, ласкать, залюбить до полного и беспощадного изнеможения прямо в салоне. Подобного накала страстей Михаил не испытывал давно, со времен гиперсексуального мальчишества. К Илоне он тоже испытывал чувства, некогда весьма значительные, но не до такой степени, чтобы невтерпеж было подождать каких-то полчаса. Чувства были, а нетерпения не было, вот так.

Сегодня красный свет не раздражал, а наоборот — радовал, потому что всякий раз, остановив машину, Михаил вроде бы как украдкой скашивал взор на волнительно колышущуюся грудь Анны и представлял, как стягивает с нее облегающий сарафан и начинает посасывать через кружево бюстгальтера напряженные соски, время от времени осторожно-дразняще касаясь их кончиком языка.

Анна, конечно же, замечала эти «скрытные» взгляды, но виду не подавала. Смотрела вперед, чуть вздернув подбородок, и хранила молчание, словно чувствуя, что пленительно волнующий тембр ее голоса может оказаться последней каплей, что переполнит чашу самообладания Михаила. Или же просто боялась испортить словами то незримое, что происходило сейчас между ними.

На гостиницу «Космос» Анна отреагировала едва заметным движением левой брови, не укрывшимся от обострившегося сверх всяких пределов восприятия Михаила. Он не столько увидел это боковым зрением, сколько почувствовал. Какие-то воспоминания связаны с этим местом? Или же Анна удивляется тому, что преуспевающий, судя по всему, психоаналитик живет так далеко от центра? Михаил предпочел думать, что причиной удивления, если таковое имеет место, явилось нетерпение, а не снобизм. Очень не хотелось, чтобы Анна оказалась снобом. Снобизм — отвратительная черта, осложняющая жизнь как своему обладателю, так и тем, кто его окружает. За время житья с Илоной у Михаила на снобизм выработалось нечто вроде идиосинкразии, у бывшей жены этого снобизма было столько, что хоть ложкой ешь, хоть ковшом черпай.

Свернув под Северянинский мост, Михаил сказал:

— Еще пять минут — и приедем.

Анна молча кивнула.

Желание овладевало Михаилом все сильнее и сильнее. Красный свет снова начал раздражать, потому что просто созерцать было уже невозможно. Михаил просунул кончик языка между зубами и слегка прикусил его. Этот прием, так же как и закусывание губы, неизменно помогавший отвлечься или взять себя в руки, сейчас не сработал. Михаилу сразу же представилось, что вместо своего языка он покусывает розовый сосок Анны, и от самообладания вообще ничего не осталось. Угнетенное желание обернулось болью в паху, сладчайшей, приятнейшей, но все же — болью. Буквально на автопилоте промчался Михаил по Берингову проезду, свернул во двор и припарковался у своего подъезда. Припарковался небрежно, наискось, заняв двойное место, что, несомненно, должно было вызвать недовольство у того из соседей, которому не останется места под окнами. Но сейчас Михаилу было не до соседей и не до их эмоций.

7

За то время пока Анна была в ванной, Михаил успел разложить диван, на котором обычно спал, не утруждая себя раскладыванием, накрыть его самой цветастой и самой плотной из имевшихся в наличии простыней (так смотрится приличнее — вроде как тахта с покрывалом) и сервировать на журнальном столике выпивку и закуску. Поставил три бутылки — виски, мартини, красное вино. Закуску изображали ваза с фруктами (яблоки с персиками), пастила и имбирное печенье. Вряд ли кому будет дело до закуски, но ставить на столик только напитки как-то неудобно, гостья может решить, что ее хотят споить для того, чтобы затем без помех воспользоваться ее беспомощностью. С учетом того, что Анна уже успела рассказать о себе, подобных ассоциаций следовало избегать. Подобно тому, как в доме повешенного не стоит говорить о веревке, людям, пережившим сексуальное насилие, не стоит давать поводов для подозрений в том, что кто-то как-то пытается ограничить их волю.

Закончив сервировку, Михаил спохватился и выключил люстру, включив вместо нее бра над диваном. Заодно и шторы задернул, не столько с целью защиты от любопытных глаз, сколько для пущего интима. Включил кондиционер, критически осмотрелся, пообещал себе как можно скорее обзавестись нормальной кроватью (диван — он все-таки больше предназначен не для лежания, а для сидения) и понял, что забыл про бокалы и штопор. Снова отправился на кухню, а когда вернулся, то увидел на диване Анну. Завернувшись в полотенце, она сидела скрестив ноги и грызла печенье.

— Я в душ! — сказал Михаил, едва не поставив бокалы мимо стола.

Штопор он зачем-то унес с собой в ванную. Машинально. А вместо того чтобы выдавить гель на мочалку, как обычно делал, зачем-то вылил добрых полфлакона себе на голову и начал быстро, с ожесточением, растирать по телу потеки. Закончив с мытьем, наскоро почистил зубы. По-хорошему следовало еще бы и побриться, потому что после утреннего бритья прошло много времени и на лице уже проступила щетина, но бритье в столь возбужденном состоянии не сулило ничего хорошего, кроме обильных порезов, поэтому Михаил им пренебрег. И в который уже раз подумал о том, что надо бы перейти на электрическую бритву. Не порежешься, и сам процесс протекает быстрее.

По примеру Анны Михаил не стал ничего надевать, а просто обернул вокруг бедер полотенце. Анну он застал в той же позе и, кажется, с тем же печеньем в руке. Вполне возможно, ведь отсутствие его было недолгим, минуты полторы, не больше. Полотенце, однако же, успело сползти вниз. При его появлении Анна положила на стол недоеденное печенье, сбросила полотенце на пол и медленно легла на спину. Правую ногу вытянула, а левую согнула в колене.

Михаил скользнул взглядом сверху вниз по стройному телу, при слабом освещении казавшемуся сливочно-белым, задержался на тонкой полоске, спускавшейся по лобку, и, издав неясный гортанный звук, в котором страсть и восторг слились воедино, забрался на диван, склонился над Анной и припал губами к ее бархатистому животу. Анна изогнулась, застонала поощрительно и запустила руку в волосы Михаила, который щекотал ее кожу своим горячим дыханием. Чередуя поцелуи с нежным облизыванием, Михаил медленно поднимался вверх, пока не достиг ложбинки между грудей. Анна прекратила теребить его волосы и обеими руками сжала груди, словно пытаясь зажать ими голову Михаила. Намек был понят — Михаил целиком сосредоточился на пленительных округлостях, увенчанных вишенками сосков. Гладил, мял, целовал, посасывал, лизал, чувствуя, как с каждой лаской все сильнее содрогается и громче стонет Анна. Когда язык Михаила скользнул в складку под левой грудью, Анна изогнулась столь сильно, что едва не сбросила его с себя. Распрямившись, тело Анны сместилось вниз, и теперь ее лицо оказалось напротив лица Михаила.

Их губы сомкнулись, а тела начали тереться, постепенно вжимаясь друг в друга все сильнее и сильнее. Это было восхитительной игрой, волнующей паузой перед соитием. Ласки Анны постепенно из томно-плавных стали резкими, отрывистыми, подстегивающими. Она задвигала бедрами, пытаясь принять в себя член партнера, тыкавшийся ей в лобок, но у Михаила были несколько иные планы. Он скользнул рукой по ее щеке, поцеловал мочку уха и приподнялся на локтях и коленях. Правильно угадав, Анна перевернулась на живот, вытянула вперед руки и замерла в такой позе, ожидая дальнейших ласк. Михаил застонал от невыразимой нежности, охватившей его, задрал правой рукой волосы Анны кверху и принялся целовать ее шею, понемногу спускаясь все ниже и ниже.

Под левой лопаткой у Анны было небольшое родимое пятно, не выступавшее над поверхностью кожи и формой похожее на пятиконечную звезду. Сознание того, что ему открылось самое сокровенное, добавило нежности, и она начала просто зашкаливать.

— Звездочка… — прошептал Михаил, замирая на какое-то мгновение.

Анна, ничего не ответив, потерлась ягодицами о его член, словно умоляя не останавливаться. Михаил снова припал губами к ее коже. Вкус кожи у Анны был очень приятным, чуть солоноватым и каким-то ореховым. Когда Михаил добрался до копчика, Анна поджала ноги и выставила ягодицы кверху, давая тем самым возможность как следует их приласкать. Михаил не обманул ожиданий, от поглаживаний он вернулся к поцелуям, а затем развел ягодицы руками и несколько раз коснулся языком ануса, словно спрашивая разрешения на продолжение. Анна не возражала, и Михаил начал скользить языком вокруг тугого кольца, время от времени чередуя вращательные движения с ласковым вылизыванием, заставляя Анну сотрясаться от наслаждения. Когда же его рука проникла между ног Анны и коснулась горошинки клитора, Анна захрипела и перевернулась на спину. Обняв Михаила ногами, она схватила обеими руками его голову и прижала к своему мокрому лону, источавшему терпкий мускусный аромат. Столь недвусмысленное приглашение полностью совпало с намерениями Михаила. Уделив должное внимание сладкой горошинке, отчего Анна забилась и заметалась, как выброшенная на берег рыба, Михаил проник языком в трепещущую щель, наслаждаясь вкусом сокровенных выделений, и уже не столь медленно, как раньше, начал подниматься вверх, ненадолго остановившись около пупка. Пупок у Анны был соблазнительно красив — аккуратная овальная ямочка, глубокая и такая же бархатисто-гладкая изнутри, как и ее кожа.

— Умоляю! — простонала-прохрипела Анна, в предвкушении грядущего конца впиваясь пальцами в плечи Михаила.

Когда Михаил поднялся еще выше, она изогнулась, охватила его член рукой, сжала, но не очень сильно, несколько раз торопливо провела рукой вверх и вниз, а затем нежно помассировала подобравшиеся яички и одновременно слегка укусила Михаила за сосок.

Едва не задохнувшись от удовольствия, Михаил нащупал своим одеревеневшим в напряжении естеством вход в горячее, едва не пылающее лоно Анны и устремился вперед столь яростно и мощно, словно хотел пронзить ее одним движением. Анна подалась ему навстречу, словно пытаясь принять его как можно глубже, и заметалась под ним, порывисто всхрапывая время от времени, совсем как норовистая кобылица, объезжаемая искусным всадником.

Почувствовав грядущий приход извержения, Михаил резко сбавил темп, а затем остановился совсем, выпрямился, положил ноги партнерши к себе на плечи и начал поглаживать их, целуя щиколотки и стопы.

— Не сейчас! — умоляюще простонала Анна, стискивая свои груди. — Я же умру…

Михаил никак не отреагировал, чувствуя, что, потянув еще немного, он только увеличит взаимное наслаждение. Он перестал ласкать ноги Анны только тогда, когда ее правая рука скользнула к лону и начала с ожесточением теребить клитор. Михаил перехватил руку, отвел в сторону и склонился над Анной. Поочередно поцеловав соски, он собрался прильнуть к Анниным губам, но в этот момент выдержка изменила ему и он упал на локти, неистово двигаясь взад-вперед. Анна в приступе яростного восхищения заколотила кулаками по его спине. Михаил изловчился, перехватил одну руку и прижал к дивану прямо за Анниной головой. Анна не сопротивлялась, напротив — завела за голову и вторую руку, скрестила тонкие запястья, на которых проступали синевой вены, и приказала, не попросила, а именно приказала громким хриплым шепотом:

— Держи меня!

Михаил послушно перенес упор на левый локоть, а правую ладонь положил поверх скрещенных запястий и сжал их, не очень сильно, опасаясь ненароком сделать больно, но ощутимо, так, чтобы чувствовалось, что он держит. В тот же миг по телу Анны прошли судороги, она запрокинула голову, насколько это было возможно в ее положении, и исторгла громкий вопль, в котором радость мешалась с восхищением. Михаил достиг пика наслаждения несколькими секундами позже, но содрогаться в экстазе они закончили одновременно.

Закончили и долго лежали на спине, взявшись за руки и глядя в потолок.

— Я даже не спросил тебя… — начал Михаил, которым овладело запоздалое раскаяние; прежде чем приступить к любовным играм, следовало бы поинтересоваться насчет предохранения.

— Незачем, — прошептала Анна, касаясь своим пальчиками его губ. — Вопросы — это занудство, а занудство все портит. Давай лучше выпьем вина…

Михаил заметался по квартире в поисках единственного штопора и нашел его там, где оставил, — в ванной, на стеклянной полочке, висевшей над раковиной.

Они выпили залпом, звонко чокнувшись бокалами.

— Хорошо-то как! — оценила Анна, надкусывая взятый из вазы персик.

— Не помереть бы от счастья! — откликнулся Михаил, зачарованно наблюдая за тем, как стекает по подбородку любимой женщины сок.

— Ты так смотришь, как будто хочешь меня съесть! — гортанно рассмеялась Анна.

— Хочу! — признался Михаил.

Анна покачала головой.

— Теперь моя очередь.

Недоеденный персик улетел куда-то в угол, а Михаил, повинуясь резкому толчку, опрокинулся на спину и увидел прямо над собой покачивающиеся налитые груди Анны, к которым так и просилось определение «спелые». Он хотел возразить, намекнуть насчет того, что так быстро не стоит ждать повторения, но с изумлением ощутил, как член его откликнулся на ласку и в считаные мгновения стал каменно-твердым.

— Что ты со мной делаешь? — вслух удивился он.

— Люблю! — лаконично ответила Анна, склоняясь к его уху и щекоча лицо и шею своими волосами.

Что было дальше, Михаил не помнил. Было такое ощущение, будто он плывет в восхитительных волнах наслаждения, которые накатывали одна за другой до тех пор, пока ярчайший оргазм не взорвал его изнутри.

А потом был еще один пик чувственного наслаждения, от которого сердце на миг замирало в груди, а потом так и норовило выпрыгнуть из нее. И еще один…

— Теперь я просто обязан передать тебя кому-нибудь из коллег, — сказал Михаил, переполненный любовью и восхищением. — После того, что между нами было, я не могу оставаться твоим психоаналитиком.

Сказать это его побудило проснувшееся чувство профессионального долга. В то же время он был уверен, что Анна ответит категорическим отказом, и готов был позволить уговорить себя на такое вот «исключение».

Обращаться к Анне на «ты» было для Михаила в новинку. Так и тянуло сбиться на «вы», но в свете последних событий «вы» могло быть воспринято как попытка отчуждения, дистанцирования.

Анна приподнялась на локте, убрала упавшие на лицо волосы и отрицательно покачала головой.

— Ты не можешь передать меня другому психоаналитику, — сказала она.

— Почему? — Михаил удивился формулировке «не можешь». — Я же абы кому тебя не доверю…

— Не можешь! — повторила Анна, снова покачав головой. — Ты! Не! Можешь!

— Но почему? — недоуменно повторил Михаил.

— Потому что только ты можешь помочь мне разобраться в моих проблемах, — отведя взгляд в сторону, призналась Анна. — Ты должен помочь мне кое-что выяснить, есть один очень важный вопрос, на который я никак не могу найти ответа. Только скажи, а ты действительно уверен в том, что тебя волнуют мои проблемы? Что они тебе небезразличны?

Можно ли было ответить «нет» на этот вопрос?

— Интересуют, — твердо сказал Михаил. — Если мне небезразлична ты, то и твои проблемы небезразличны.

— Спасибо, — Анна вежливо, без энтузиазма, улыбнулась. — Приятно слышать, приятно знать. Тогда мы поговорим на эту тему утром. Утро мудренее вечера. Сейчас у меня несколько иные планы…

Михаил думал, что он уже больше ни на что не годен, кроме того как заснуть в обнимку с любимой женщиной, но Анна в два счета дала ему понять, насколько сильно он заблуждается.

Утром Михаил не вспомнил о ночном разговоре. Окрыленный любовью, испытывая необычайный душевный подъем, он проснулся первым, долго любовался спящей рядом Анной, прислушиваясь к ее тихому мерному дыханию, а затем осторожно встал и ушел в ванную. Закончив приводить себя в порядок, надел махровый халат, в котором казался себе барином, и тихонечко прокрался на кухню, где занялся приготовлением завтрака и кофе. Достал и нарезал ветчину и сыр, не хлопнув ни разу дверцей холодильника и не стукнув ни разу ножом, шумной кофеваркой пользоваться не стал — обошелся джезвой, так даже аутентичнее, и ухитрился пронести все в комнату, не разбудив Анну. Будить любимых приятнее всего поцелуями…

А вот Анна все помнила. Съела бутерброд — кусок сыра, кусок ветчины и никакого хлеба, глотнула пару раз кофе и начала рассказывать:

— Мне иногда в радость приготовить что-нибудь этакое… Не борщ и не солянку, а какое-нибудь ризотто с белыми грибами и пармезаном. Выпендриться, короче. Максу, надо сказать, нравилась моя стряпня, а сейчас я готовлю только для себя. Для Тамары я и стараться не стану, да и ест она все такое диетическое, паровое, без соли и перца. Недели через три после смерти Макса я решила побаловать себя кальмарами. Люблю морепродукты. Пришла на кухню, подготовила кальмаров, их непременно надо отбить перед готовкой, полезла в шкафчик за пряностями и наткнулась там на очень интересную бумажку. Нет, не завещание Макса, а бланк заказа на бруфарин. Знаешь, что это такое?

Михаил отрицательно покачал головой.

— Весьма ядовитая жидкость, применяемая в качестве морилки для дерева. Двадцать миллилитров — смертельная доза. Была заказана от моего имени одна банка. То есть фамилия в бланке заказа стояла моя, я же не Велманская, а Сурова, но подпись в получении не имела ничего общего с моей, и вообще я ничего такого не заказывала. Чем-чем, а провалами в памяти я пока не страдаю. В тот же вечер я поизучала специальную литературу, благо в Интернете ее полным-полно, и узнала, что бруфарин, попадая в организм, вызывает остановку сердца и что его очень трудно обнаружить, потому что он быстро распадается или улетучивается, в общем — что-то в этом роде. А еще он не имеет ни запаха, ни вкуса, только цветом темноват. Улавливаешь?

— Кажется, да, — Михаил нервно сглотнул. — Ты считаешь…

— Я ничего не считаю, — покачала головой Анна. — Я знаю, что сама не заказывала бруфарин, я о нем вообще понятия не имела. Я понимаю, что моя фамилия могла появиться на бланке только с целью подставы. Кому это надо? Кому я поперек горла? Угадай с трех раз!

— Да что там гадать, — Михаил пожал плечами. — И так все ясно…

— Вот-вот! — сверкнула глазами Анна. — И мне тоже сразу стало ясно, что против меня ведется тайная война. Не сам же Макс себя отравил! Это Тамара постаралась. Избавилась от брата, которого она люто ненавидела, заодно решила избавиться и от меня. Тамара способна на любую низость, она не только физически инвалид, но и духовно. Чудовищная эгоистка, считающая, что все ей должны… Ей меня под монастырь подвести, то есть в тюрьму упечь, раз плюнуть!

— Тогда почему ты до сих пор на свободе? — спросил Михаил. — Максим же умер давно…

— Спроси у нее об этом! — посоветовала Анна. — Может, там такая интрига плетется, что о-го-го! Я, собственно, и хотела попросить тебя о помощи. Если, конечно, это не идет вразрез с твоими принципами.

С какими, интересно, принципами может идти вразрез помощь любимой женщине? Да и не просто любимой, а, как начинало казаться Михаилу, Той Самой. Единственной и Неповторимой.

— Если бы ты мог выведать у Тамары правду во время сеансов…

Не договаривая, Анна посмотрела на Михаила взглядом, в котором смешалось столько всего, что сразу и не разберешь.

— Я постараюсь, конечно, — пообещал он, — но гарантировать ничего не могу. О чем человек не хочет рассказывать, о том он не расскажет.

— Но у вас должны быть особые методики…

— Никаких, — развел руками Михаил, — я же не следователь. Я могу только делать выводы на основании того, что мне рассказывает пациент.

— А мне и нужны выводы! Мне нужно разобраться в этой ситуации и разрулить все так, чтобы не пострадать.

Дзинь! Хрустальный шар счастья упал на пол и разлетелся на тысячу острых осколков, большая часть которых впилась в сердце Михаила. Короткий миг наслаждения обернулся потрясением, по силе не уступающим этому самому наслаждению. Любимая женщина могла пострадать. Сознавать это было больно, мириться с этим было нельзя. Оставалось одно — действовать.

Михаил Александрович Оболенский был человеком действия, несмотря на то что бывшая жена считала его лентяем и размазней. Впрочем, бывшие сплошь и рядом грешат необъективностью, иначе бы они и не стали бывшими.

Отвезти Анну домой Михаил не мог, потому что тогда бы добрался до своего офиса не раньше полудня. Он предложил вызвать такси, но Анна отказалась, сославшись на то, что ей надо сделать кое-какие покупки, и попросила довезти ее до метро.

Выезжая со двора, Михаил внимательно посмотрел по сторонам, но не увидел ничего подозрительного. Однако минутой позже, когда он, высадив Анну, перестроился во второй ряд, в зеркале заднего вида появилась знакомая бежевая «Нексия». Слежка продолжалась, и теперь Михаил уже не сомневался в том, что ее организовала Тамара. Зачем ей это надо, он пока не мог понять. Тамара желает больше узнать о своем психоаналитике? Или она ищет повод для шантажа? Слежка нервировала, но Михаил решил потерпеть некоторое время, притворяясь, что ничего не замечает. А там видно будет. Если вдуматься, то ему эта слежка должна быть глубоко безразлична. Притонов он не посещает, с кем не надо, не встречается, ничего противозаконного не совершает. Какой смысл законопослушному гражданину бояться слежки?

Никакого. А все равно раздражает. Бесцеремонное вторжение в приватность не может не раздражать.

8

Все врут, утверждает доктор Хаус.

Он прав. Как в целом, так и в частности. В частности, все пациенты врут психоаналитикам. Много или мало, но врут. Пытаются преподнести в качестве потока сознания домашние заготовки, утаивают факты, выдают желаемое за действительное… Почему? Зачем? Один пациент, пятидесятилетний пластический хирург, весьма, кстати, востребованный, на вопрос Михаила о мотивах, побуждающих столь беззастенчиво врать, нисколько не смутившись, ответил: «А это был тест на профессионализм! Поздравляю, вы прошли его успешно!»

Пластического хирурга хватило на пять сеансов. Потом была срочная командировка, после нее — не менее срочная конференция, на смену конференции пришел грипп, а потом он просто перестал звонить. Большинство пациентов почему-то считают неприличным (или, может, обидным?) позвонить и сказать: «Дорогой Михаил Александрович, я более не нуждаюсь в ваших услугах. Всего хорошего, гудбай, оревуар, арриведерчи!». Нет, мы лучше так — придумаем две-три «уважительные» причины, а потом тихо пропадем, растворимся в эфире. Сколько раз сталкивался с этим явлением Михаил, столько раз и удивлялся, никак привыкнуть не мог. Ни договоров на какой-то срок не заключается, ни клятв не берется, ни расписки кровью не пишутся, наоборот — постоянно звучит: «Мы с вами работаем до тех пор, пока вам этого хочется», а все равно…

Михаил вспомнил одну из своих пациенток, бальзаковского возраста чиновницу от образования, дебелую даму с лицом цвета сырого мяса. Чиновница была не высокопоставленной, а так, серединка на половинку — главный специалист окружного управления. Семья — муж и двое дочерей, живущая отдельно мама. Вроде все путем, разве что только лишнего веса килограммов двадцать. Но это не большая проблема, многим нравятся кустодиевские красавицы, а женщина была миловидной, ухоженной и смотрелась эффектно. Обратилась она после долгих колебаний, потому что причина была весьма и весьма деликатной — сексуальная неудовлетворенность. Пациентка никак не могла удовлетворить свои сексуальные потребности. Проверялась у гинекологов и эндокринологов, те ничего не нашли, кто-то посоветовал обратиться к психологу.

— Вы не представляете, как мне тяжело, — жаловалась она. — Приходится пускаться во все тяжкие, но я же мать, жена, ответственный работник, я не могу, как моя соседка-художница, табунами мужиков в квартиру водить! Мне стыдно…

В неудовлетворенном отчаянии пациентка изменяла мужу с таксистами, курьерами, случайными знакомыми, посещала фитнес-клуб на другом конце Москвы и отдавалась любому желающему прямо в раздевалке. Фитнес-клуб, по ее признанию, был третьим по счету. Рано или поздно кто-то застигал ее с партнером в разгар любовных ласк, после чего клуб приходилось менять.

— Мне так стыдно, но я ничего не могу с собой поделать. Я живу в постоянном страхе. Вчера муж полез на антресоли за какой-то автомобильной запчастью, а у меня чуть сердце не остановилось со страху — вдруг он случайно заглянет в коробку с моими… игрушками! И ведь не было раньше ничего такого, это последние три года у меня внутри все взбесилось… Монахиней я никогда не была, женщина как женщина, любовников себе позволяла, не без этого, но такого, чтобы думать только о сексе… Я вам как на исповеди признаюсь — иногда на работе так подопрет, что приходится в кабинете запираться и по полчаса себя наглаживать!

Причину Михаил установил быстро — эмоциональная пустота, возникшая в результате отсутствия полноценного общения с недалеким, эмоционально холодным мужем и нарастающего отчуждения дочерей-погодков, достигших подросткового возраста. Сыграли свою роль и неудовлетворенные амбиции — карьера, которой пациентка придавала очень большое значение, застопорилась и дальше не шла. Что такое пустота? Реакция психики на неудовлетворенность тех или иных потребностей. Значимых потребностей. Жизнь теряет смысл, мотивационная активность сводится к нулю, человек уже не живет, а, как принято говорить, существует. Возникают попытки заполнить эту пустоту чем-нибудь другим. Сначала пациентка стала много есть, потом испугалась расплыться и посадила себя на диету. Тут-то пустота напомнила о себе сексуальным голодом.

На решение проблемы ушло полгода, но вначале Михаилу пришлось нелегко. Уже на третьем сеансе пациентка рассказала ему, что он стал героем ее последнего эротического сна. Во всех подробностях. Одним лишь рассказом она не ограничилась, а предложила овладеть ею прямо здесь, на кушетке. Да еще и подвела под предложение некое обоснование, опиравшееся на тезис «лечи подобное подобным». Михаил попробовал отвлечь ее аналитическим толкованием сна, но это не помогло. Пришлось пуститься в длинные обстоятельные разъяснения, стараясь не оскорбить чувств пациентки, чтобы сохранить с ней доверительные отношения. Вроде бы подействовало, пациентка не вышла из анализа, непристойных предложений больше не делала, но на шестом или седьмом сеансе вдруг обвинила Михаила сразу в нескольких грехах.

— Вы шарлатан! — кричала она, брызгая слюной. — Вы ничего не умеете и ничего не можете! Вам бы только деньги из меня тянуть и всякие пикантные подробности, чтобы после моего ухода заниматься здесь онанизмом!

Онанизм убил Михаила наповал. Он не выдержал и рассмеялся.

— И еще смеетесь! — укорила пациентка. — Совести у вас нет! Тьфу!

Михаил не удивился, если бы ее слюна прожгла дыру в столешнице, но такого не произошло. Столешница устояла, так же как устояла дверь, которой хлопнули что есть силы. Скорый и бурный позитивный перенос сменился столь же скорым и столь же бурным негативным. Ситуация напоминала нынешнюю. Через два дня пациентка позвонила, извинилась и попросила возобновить сеансы.

«А все-таки это неправильно — вступать в отношения с пациентками, — принялся нашептывать внутренний голос, то есть Михаилово Сверх-Я. — В любом случае неправильно, при любых обстоятельствах. И никакой любви не бывает, есть только обостренная чувственность мужчины, оставшегося без регулярного секса на пороге кризиса среднего возраста. И с чего это создалось впечатление, что Анна — это тот человек, который может заткнуть дыру в твоей душе?»

«Которым можно заткнуть дыру в твоей душе» звучало бы правильнее.

Михаил в очередной раз перебрал мысленно доводы за и против, представляя их в виде белых и черных бусин, собранных в четки. Раз — белую передвинул, раз-два — две черные, раз — белую… Сегодня неизвестно почему Михаилу хотелось приводить доводы вперемежку, а не блоками. Настроение было такое… слегка рассеянное. Пообещав самому себе быть осторожным и не совершать неосмотрительных поступков (хватит уже и того, что успел натворить), Михаил приготовился к встрече.

Сегодня утром Тамара отменила сеанс, сославшись на недомогание (странно, но голос у нее при этом был обычным, даже с нотками бодрости), и Михаил пригласил на освободившееся место Анну. Заодно и подумал, что встречи с Анной лучше вообще перенести на конец рабочего дня, чтобы потом можно было не расставаться.

Коллега и однокурсник Андрюша Савин, отличавшийся непомерным, даже по меркам психологического факультета МГУ, цинизмом, называл подобные ситуации «с кушетки в койку». Но то были другие ситуации, принципиально иные ситуации, в которых речь шла только о плотском наслаждении, не более того.

Кто сказал, что мысли не передаются на расстоянии? Еще как передаются, только люди, образно говоря, должны быть «настроены на одну волну» — созвучно мыслить, созвучно чувствовать. Тогда им нетрудно понять друг друга и без слов.

Сказать, что Михаила интересовали подробности Анниного замужества, — это не сказать ничего. Очень и очень интересовали, но он стеснялся задавать вопросы на эту тему, пусть даже и осторожные, наводящие. Не столько проявлял деликатность, сколько понимание того, что если человек захочет, то скажет, а если не хочет, то незачем к нему и приставать. Тем более что Анна сказала, что про замужество ей, собственно, и рассказывать нечего. Но почему нечего? Все было так уныло и однообразно? Или так плохо, что и вспоминать не хочется? А не послужила ли семейная жизнь толчком к развитию каких-то травмирующих переживаний?

Но Анна угадала его желание или ей самой захотелось поговорить об этом, потому что наболело, подпирало и рвалось наружу.

— В книгах и сериалах жизнь обеспеченных женщин изображается как сплошной праздник, только немного скучный…

Михаил отметил про себя, что правильнее было бы сказать «в книгах и фильмах». Анна смотрит только сериалы? Интересно… Любители сериалов — люди привычки, вдумчивые консерваторы, не склонные к резкой смене обстановки, условий и т. п.

— Когда я выходила замуж за Максима, я тоже настраивалась на праздник и скуку, впрочем, скука мне не грозила, всегда можно заняться делом — писать рецензии на фильмы, обзоры и все такое… Если понимать, что нужно заказчику, и уметь выражать свои мысли так, чтобы их интересно было читать, то можно зарабатывать вполне достойные деньги. Шиковать на них не получится, но прожить — запросто.

— Можно узнать, что входит в понятие «праздник»?

«Тыкать» пациенту — недопустимо, даже если пациент и сам не прочь перейти с официального «вы» на доверительное «ты». Обращаться к Анне на «вы» было бы неестественно и в чем-то даже манерно. Поэтому Михаил во время сеансов старался строить фразы таким образом, чтобы обходиться без личных местоимений второго лица.

— Праздник — это беззаботная жизнь, — не открывая глаз, улыбнулась Анна. — Праздник, это когда тебе не надо выживать одной в городе, который никак не перестает быть или казаться чужим, когда есть кому о тебе позаботиться, когда сломавшийся ноутбук не пробивает бреши в твоем бюджете, когда можно позволить себе слетать на пару дней в Хельсинки, Париж или Флоренцию просто так, потому что захотелось. Но это не столько деньги, сколько психологический комфорт, чувство уверенности, которое они дают. И это не только деньги, нужно еще и взаимопонимание с теми, кто тебя окружает, гармония… вот с этим у меня были крупные проблемы. Точнее говоря, никакой гармонии и взаимопонимания. Макс вел себя как старший и главный. Ну он вообще привык доминировать, альфа-самец домашнего масштаба. Последнее слово его, как он сказал, так и будет, все и всё подчиняется его желаниям… это очень сильно напрягает, когда тебе по десять раз на дню дают понять, что ты никто и зовут тебя никак. Он и в постели вел себя точно так же… Я чувствовала, что его просто бесит моя покорность. Да, бесит. Ему покорность нужна не сразу, сначала он должен был унизить, потоптать и только потом наслаждаться полной властью надо мной. Если я использую покорность как защитную реакцию, то это только подчеркивает мою холодность и отстраненность. Как-то раз я без возражений согласилась поиграть с ним в девственницу. Устроила такой потрясный спектакль, что тем, кто не нашел у меня таланта, стало бы стыдно, если бы они его увидели. Выложилась целиком не для того, чтобы сделать ему удовольствие, а просто так, эмоции некуда было девать. Так он даже кончить не смог. Правильно — для того, чтобы кончить, ему надо морально меня изнасиловать, а какое насилие, если я не сопротивляюсь?..

— Можно рассказать поподробнее про игру в девственницу?

— Ты что, никогда порнуху не смотрел? — Анна приподнялась на локте и сверкнула своими ведьминскими глазами. — Это же классика жанра — папик соблазняет девственницу! Она стесняется, сопротивляется, пытается удержать на себе одежду, дрожит, кричит, а после непременно рыдает. Макс требовал, чтобы я рыдала лежа на животе, уткнувшись лицом в ладони. Его очень заводила моя дрожащая спина, нравилось ее гладить в порядке утешения. Иногда он так «наглаживался», что становился способен на второе действие. Ты интересуешься подробностями с научной целью или самому тоже поиграть захотелось?

— С научной, — серьезно, без тени улыбки, ответил Михаил. — Слезы, и тем более рыдания меня не заводят.

— Потому что ты хороший, — Анна снова легла и закрыла глаза. — Начиналось все с одежды — бюстгальтер, трусики, колготки, юбочка, блузочка, туфельки. Все самое скромное и никакой косметики. Затем я должна была сесть к нему на колени, и начиналась игра. Преодолевая мое притворное смущение, он раздевал меня и грубо трахал, несмотря на то что я умоляла меня пожалеть и все такое. В момент «входа» мне полагалось громко кричать, что мне больно, в процессе — стонать, ойкать и пытаться оттолкнуть его, а сразу, как он с меня слезет, начинать рыдать и обещать, что я все расскажу маме. Вот и вся игра. Сам понимаешь, насколько она мне нравилась с учетом моих… обстоятельств. Я каждый раз вспоминала, как лишилась девственности на самом деле, но отказаться от этой дебильной игры не могла.

— Почему?

— Сложно сказать… — по лицу Анны пробежала судорога отвращения. — В первый раз я была очень пьяной и очень доброй, тем более что отказывать было вообще неуместно, потому что у Макса был день рождения и отношения между нами тогда были… дружелюбными. А потом, не знаю откуда, в голове моей появилась мысль… Наверное, из книжек, из какого-то женского психологического романа. Я решила, что должна пережить все это несколько раз, только не всерьез, а понарошку. Тогда эта ледяная заноза в моей душе растает и я стану жить спокойно, не возвращаясь то и дело мыслями к тому страшному дню. Как это называется… Заверши свой гештальт!

«Гештальт — это концепция миролюбивого пофигизма», — шутил профессор Шидловский с кафедры экстремальной психологии.

— Это не так называется, — Михаилу пришлось моргнуть несколько раз подряд, чтобы прогнать слезы, навернувшиеся на глаза от пронзительного сочувствия к Анне. — «Глупость» это называется. От постоянного ковыряния старая рана никуда не денется, только болеть начнет сильнее. Ничего от такого, с позволения сказать, «моделирования» не растает, и ни от какой занозы ты не избавишься.

Анна хмыкнула и коснулась левой рукой деревянной спицы-заколки на затылке. В этот раз она собрала волосы в не очень тугой узел и заколола их по-восточному — двумя спицами крест-накрест. Пытливый ум мог бы истолковать две скрещенные заколки как проявление неосознанного стремления защитить свой тыл от нападения.

— В психоанализе есть такое понятие, как абреакция, — после небольшой паузы продолжил Михаил. — Это пересказ и вообще любое повторное переживание травматического события, которое, кстати говоря, может происходить и в форме ролевой игры. Абреакция помогает нам осознать подавленные эмоциональные реакции. Проще говоря, — позволяет выплеснуть скопившиеся и удерживаемые эмоции. Но! — Михаил по-менторски поднял вверх указательный палец, желая подчеркнуть важность своих слов. — Делается все это с помощью аналитика и под его контролем. Нельзя заниматься самолечением. Разве тебя в детстве этому не учили?

— Не помню я уже, чему меня учили, — отмахнулась Анна. — Но ты прав, мне все это самоистязание действительно не помогло. В какой-то момент я объявила, что больше не стану изображать девственницу, но очень скоро поняла, что дешевле все же будет изображать.

— Как так? — не понял Михаил.

— Макс при всей своей значительности и зашкаливающем самомнении был довольно примитивным человеком. Не поел вовремя — злился, не трахнул меня так, как ему хотелось, — тоже злился. И подолгу злился, дней пять мог меня грызть. В итоге так мне доставалось больше неприятностей, чем от самой игры. Я пыталась ему объяснить, что мне это неприятно, в подробности, как ты понимаешь, не вдавалась, но объяснения не подействовали. Он не мог понять мои мотивы и считал, что я просто набиваю себе цену… В жизни все так неоднозначно. Ты можешь презирать меня…

— Нисколько! — горячо и искренне возразил Михаил.

— Можешь и не презирать, — согласилась Анна. — Тем лучше. Я просто хотела сказать, что в статусе обеспеченной жены, которой не приходится напряженно думать о куске хлеба, есть определенные преимущества. Я, может, всю жизнь, ну не всю жизнь, а после первого пробного замужества мечтала выйти замуж за богатого и вести светскую жизнь. Приемы, званые обеды, легкая жизнь… А обернулось все скукой. И тоской… Макс жил своей жизнью, а я своей…

В голосе Анны проступил и быстро набирал обороты надрыв.

— А еще Макс был крайне несдержанным. Чуть что не так — выходил из себя, бесновался, топал ногами… Все списывалось, то есть объяснялось нервной работой, бизнес у моего покойного мужа был хлопотный, можно сказать — полукриминальный.

— Почему? — удивился Михаил, не видевший ничего криминального в производстве и продаже мебели.

— Ну как почему? — Анна открыла глаза и, глядя на Михаила, начала перечислять, загибая пальцы. — Уход от налогов, «выдавливание» компаньонов, пакости конкурентам, махинации с растаможкой мебели, использование левой рабочей силы… Если все считать, то и пальцев не хватит. А когда Макс отжал у конкурентов помещение под салон на Нахимовском проспекте, мы три недели жили в Австрии. Улетели срочно, всем кагалом — с Тамарой, с ее горничной и водителем Макса. Вернулись, когда все проблемы были разрулены. Так что всего хватало. Макс был умным человеком, он особо не зарывался, не нарывался, на рожон не лез, я же говорила, что у него телохранителей никогда не было, но тем не менее нервничал он много. Постоянно нервничал. А на ком сорвать зло, как не на жене?

«Тот еще тип», — неприязненно подумал Михаил и вдруг осознал, что у Анны могли быть вполне обоснованные мотивы для убийства мужа. Но, с другой стороны, если бы она его отравила, то вряд ли сейчас была бы столь откровенной. Лежала бы себе и рассказывала о том, как замечательно они жили. Ну, пусть не замечательно, а более-менее ничего.

— Но если к Максу я кое-как притерпелась, — продолжала Анна, — то найти общий язык с его сестрой мне так и не удалось. Тамара меня возненавидела сразу и окончательно, причем она нисколько не старалась скрыть этого. Каков привет, таков и ответ — сделав несколько неудачных попыток сблизиться, я ушла в глухую оборону. Так и жили втроем под одной крышей, но при этом каждый каждому враг и каждый сам за себя. Надо сказать, что я, наверное, находилась в выигрышном положении, потому что более-менее ладила с Максом, а Тамара с ним вечно грызлась. Даже если не было никаких поводов для ссоры, она закатывала глаза и начинала выдавать свое коронное: «Ах, если бы я могла ходить, то, ни секунды не раздумывая, убежала бы из этого дома…» Макс ярился и предлагал купить Тамаре квартиру, чтобы она, как он выражался, «отделилась и не воняла». В ответ Тамара начинала вопить про то, что она всем в тягость, что брат не только искалечил ее, но и хочет от нее отделаться, что она никуда не поедет… Такой обычный и привычный скандал на полтора часа. А буквально накануне смерти Макса они с Тамарой повздорили по-крупному. Начало я пропустила, но под конец разразился натуральный Армагеддон. Макс не просто кричал на Тамару, он орал благим матом и пригрозил лишить ее наследства. Эта тема никогда раньше не звучала во время скандалов. А тут вот прозвучала. Не знаю, была ли это просто угроза или осознанное намерение… Впрочем, это неважно, потому что Макс не успел изменить завещание, согласно которому дом и крупный вклад в банке отошли Тамаре, а весь бизнес — мне. Я — богатая наследница, но сейчас вынуждена жить вместе с Тамарой, потому что больше негде. Нужно дождаться, пока истекут положенные полгода, чтобы вступить в свои права и получить возможность распоряжаться бизнесом. Я уже знаю, что я с ним сделаю — продам как можно скорее. Где я и где мебельный бизнес?.. А пока что приходится экономить. Я живу на то, что осталось на моих картах на момент смерти Макса, несу напополам с Тамарой расходы по дому и надеюсь, что мои средства не закончатся раньше времени…

— Извини, я совсем забыл, — Михаил вытащил из ящика стола конверт с деньгами, полученный от Анны, и положил его на стол.

— Я же не к тому, — нахмурилась Анна. — И потом, по уровню моих расходов это небольшие деньги.

— И я не к тому, — улыбнулся Михаил. — Просто из головы вылетело. Надо было раньше вернуть.

— Но ты же работаешь со мной! — возразила Анна. — И вообще мы договаривались…

— С тех пор обстоятельства изменились, и теперь я делаю это не для того, чтобы заработать, а потому что мне так хочется. Так что прошу забрать деньги.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Пусть пока полежат, заберу в конце сеанса. Можно продолжать?

— Можно, конечно, — ответил Михаил. — Если нужно, то можно.

Шутка вышла неуклюжей, из серии «ляпнул и сразу же смутился».

— Нужно, — усмехнулась Анна, иронично и очень выразительно поводя бровью.

Мимика ее была выразительной и какой-то пластичной, естественно-изящной и оставалась такой всегда, при любых обстоятельствах, независимо от ситуации и переживаемых эмоций. А во время оргазма выражение лица Анны становилось таким (Михаил даже слова подходящего подобрать не мог), что при одном лишь воспоминании о нем Михаилом овладевало сильнейшее возбуждение. Можно сказать — не возбуждение, а прямо исступление какое-то.

— Кстати, — Анна снова закрыла глаза, — я заметила, что с закрытыми глазами легче. Отгораживаешься от мира, сосредотачиваешься на своем. Как у вас, однако, все продумано… Знаешь, после обнаружения этой самой накладной на бруфарин я начала реально бояться за свою жизнь. Теперь я ем только то, что сама приготовила или сама распечатала из упаковки, пью с такими же предосторожностями. Я реально боюсь, что меня могут отравить…

— Переезжай ко мне, — предложил Михаил. — Я буду только рад.

— Это не вариант, — не раздумывая, отказалась Анна, и то, что она не стала думать, немного задело Михаила.

— Я могу снять тебе квартиру, — предложил он. — Что-нибудь недорогое, типа однокомнатной квартиры в приличном состоянии и приличном доме, я потяну без проблем.

— Ты мой рыцарь! — улыбнулась Анна, открывая глаза. — Спасибо тебе, но я лучше останусь жить там, где жила.

— С вероятным риском для жизни? — удивился Михаил. — Как так можно?

— У меня есть кое-какие причины для того, чтобы держать Тамару в поле зрения. К тому же мой переезд может быть воспринят Тамарой как победа, а я не склонна доставлять ей такую радость… Короче говоря, пусть все останется так, как есть. Спасибо тебе за участие…

По выражению лица Анны и тону ее голоса Михаилу стало ясно, что уговаривать и настаивать на своем бесполезно. Анна явно хочет разобраться с этой странной накладной и вообще с обстоятельствами смерти мужа. Что ж, это ее дело, ее выбор. Он не вправе вмешиваться, то есть вправе, конечно, если это вмешательство будет помощью, а не помехой.

— Я сейчас почти счастлива, — тихо, будто самой себе, сказала Анна. — Почти совсем счастлива. Нет, наверное, без «почти». Я так счастлива, что ты у меня есть, ты даже представить не можешь…

— А я счастлив, что у меня — ты! — ответил Михаил. — Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Я понимаю, что это нарушение правил, потому что ты выбираешь тему, но эту тему я просто не смогу объективно оценить.

Мы наступаем на те же грабли, которые сами когда-то кинули на своем пути. Не зря дедушка Фрейд предупреждал… Но, снявши голову, по волосам не плачут, и Фрейд не был знаком с Анной. Во всяком случае — в ее нынешнем воплощении.

— Хорошо, я попробую «переключиться», — согласилась Анна. — Одну минуточку… Вот только глаза закрою, чтобы тебя не видеть…

В ожидании, пока произойдет «переключение», Михаил позволил себе расслабиться и откровенно любовался ею. Процессу способствовали полупрозрачная хлопчатобумажная блузка и короткая юбка. Такая одежда ничего не скрывает, а только подчеркивает, привлекая внимание. «А у нее очень красивые колени, ровные в своей округлости, без некрасивых шишек, — отметил Михаил. — Как же я раньше не замечал? Или замечал, но не обратил внимания? Нет, не замечал… А какие славные ямочки…»

Познакомившись со всеми потаенными уголками тела любимой женщины, он упустил из внимания подколенные ямочки и теперь наверстывал упущенное. Пока только глазами.

— Ничего не получается, — вздохнула Анна. — Сейчас я думаю только о тебе. О том, как я люблю тебя, как мне нравится быть с тобой. Принадлежать любимому мужчине — это такое сильное, такое мощное наслаждение… Как вулкан внутри извергается… Постоянно… Сейчас я хочу только одного — тебя! Хочу поскорее ощутить тебя внутри, а потом заснуть в твоих объятиях, загадав, что я должна непременно проснуться первой, чтобы разбудить тебя игрой на флейте…

От столь сладостных перспектив напряженная «флейта» заныла и увеличилась еще больше, настолько, насколько ей позволял тесный плен брюк.

— Я сорвала сеанс, да? — открыв глаза, спросила Анна.

— Мы его вместе сорвали, — ответил Михаил, вставая с кресла.

Анна опустила одну ногу на пол и призывно протянула к ему руки, но Михаил мобилизовал остатки самообладания и покачал головой.

— Только не здесь, умоляю, — попросил он.

— Ах, да! — спохватилась Анна, спуская на пол другую ногу. — Я же хотела уснуть в твоих объятиях, а на этом ложе грешников так тесно!

— Ложе грешников? — переспросил Михаил.

— Ну да — ложе грешников, — Анна надела босоножки, застегнула вокруг точеных лодыжек тонкие ремешки и встала. — Грешники лежат и с комфортом исповедуются доброму дяденьке-психоаналитику. Им от этого становится легче, а дяденьке труднее, потому что к концу дня у него пухнет не только голова, но и еще кое-что!

Легкие льняные брюки Михаила в области гульфика не просто заметно, а вопиюще-бесстыдно оттопыривались вперед.

— Да вы, батенька, сексуальный маньяк! — рассмеялась Анна, наслаждаясь смущением Михаила. — Мне просто страшно будет садиться к вам в машину…

Рутинные хлопоты — выключение кондиционера, сравнение списка завтрашних пациентов в настольном органайзере с ежедневником в телефоне, смена опустевшей за день фляги в кулере — помогли Михаилу, точнее его брюкам, принять приличный вид. Но коварная Анна в коридоре, перед самым выходом в вестибюль, взяла Михаила под руку и дохнула ему в ухо жарким «Люблю!», в результате чего от охранника у дверей Михаилу пришлось прикрываться портфелем.

— Мышцу растянули? — посочувствовал охранник.

А что еще можно подумать о человеке, который несет портфель в полусогнутой руке? Первое, что приходит на ум, так это то, что человек переусердствовал с гантелями. Но звучал вопрос двусмысленно, а тут еще Анна позволила себе негромкий смешок.

— Мышцу, — повторил Михаил и невежливо поспешил выйти на улицу первым, не пропустив вперед Анну.

Анна не обиделась, понимала, что сама виновата.

В машине она вела себя пристойно, даже скромно. Села на переднее сиденье, положила сумку на колени, а руки — на сумку и в такой позе просидела всю дорогу, по вечерней летней пустынности занявшую менее получаса.

Но зато в лифте она дала себе волю, с закрытием дверей превратившись в ненасытную, жаждущую любовницу. В квартиру не вошли, а ввалились, полураздетые, раскрасневшиеся, тяжело дышащие. Михаил ломанулся было к ванной, но Анна увлекла его в спальню, и под душ он попал лишь через полтора часа, обессилев до такой степени, что еле мог стоять под тугими водными струйками, так и тянуло сесть и прямо здесь обдумать, что с ним происходит.

В страсти, в этой буре эмоций, обрушивающейся на человека, как бы позитивно она ни воспринималась, как бы ни радовала, всегда есть что-то пугающее. Пугает накал страстей, пугает внезапность обретения, пугает возможность утраты. Привыкнешь, прикипишь душой, поверишь в то, что это навсегда, и вдруг в один ужасный день всего этого лишишься… Многого могут страшиться счастливые люди, ибо счастье хрупко, да и не вечно.

Михаила же больше всего пугала, нет, даже не пугала, а точила изнутри мысль о том, что будет, если вдруг выяснится, что Анна все же убила своего мужа, подсыпала ему эту отраву… Как ее? А, бруфарин! Чтобы привести мысли в порядок, Михаил перекрыл горячую воду, а холодную, напротив, пустил по максимуму и начал поочередно подставлять под воду то темя, то лицо. Охладившись до судорог, закрыл воду, сел на край ванны и долго сидел так, погруженный в свои упорядоченные, но от этого не ставшие более веселыми мысли. В итоге додумался до ужасного — до того, что жизнь — это сплошное тяжелое испытание, которое, наверное, не всегда обязательно проходить до конца. Такие вот околосуицидальные поползновения, совершенно для него нехарактерные.

«Надо бы определиться…» — подумал Михаил. Определялся он больше для того, чтобы доказать самому себе свою собственную свободу выбора. Мол, сам так решил, сам, а не обстоятельства к тому вынудили. Но если оставить в стороне все наигранно-лукавое, то выходило, что после сближения с Анной никакого выбора у Михаила не было. Как можно оттолкнуть доверившуюся, тебе женщину, да еще не просто женщину, а твою женщину, любимую, с которой совсем недавно…

С той стороны в дверь пару раз несильно стукнули, и послышалось обеспокоенное:

— Ау! С тобой все в порядке?

Вопрос закономерный — вода не шумит, а мужик из ванны не выходит. Напрашиваются подозрения, плавно перетекающие в тревогу.

— Все! — неопределенно ответил Михаил, выбираясь из ванны.

Он быстро обернулся в полотенце, открыл дверь и увидел перед собой обнаженную Анну. Михаил еще не встречал женщин, способных сохранять естественность, расхаживая голышом. Кто-то стесняется, пусть даже и неосознанно, и старается прикрыться руками или хотя бы сутулится, чтобы не особо выпячивать прелести. Кто-то старается все время быть повернутой к зрителю или зрителям наивыгоднейшим ракурсом и оттого двигается не очень естественно. Кого-то стеснение побуждает к излишней развязности. А вот Анна ходила (и чувствовала себя, наверное, тоже) одинаково, что в одежде, что без нее.

— Я тоже хочу помыться! — доверительно, словно речь шла о чем-то потаенно-важном, сказала Анна, поддевая ноготком Михаила за сосок. — Тебе понравился «грязный» секс?

Михаил мгновенно забыл все свои сомнения.

— Очень! — признался он.

От близости Анны, запаха ее тела, ее прикосновения, многообещающих вибраций ее чуточку хрипловатого голоса, от того, что им было так хорошо, а будет еще лучше, от всего этого счастья у Михаила закружилась голова, и он оперся рукой о косяк.

Анна расценила его жест по-своему, как преграждение доступа в ванную.

— Ты снова хочешь меня немытую? — игриво поинтересовалась она.

Михаил не имел ничего против, поэтому кивнул не один, а целых два раза.

— Так нельзя, — Анна закусила нижнюю губу и покачала головой. — Или оба грязные, или оба чистые. А за то, что ты пропустишь меня, тебе будет награда. Я позволю тебе меня вымыть? Тебе ведь этого хочется?

— Безумно, — простонал Михаил и отступил назад, освобождая вход.

— Только никаких мочалок! — строго предупредила Анна, забираясь в ванну. — Будешь мыть меня своими чистыми ладошками! И смотри — без глупостей!

— Без глупостей, — повторил Михаил, зная, что без глупостей никак не обойдется.

Глупости — это самое важное в жизни. В них вся соль, вся суть, весь смысл.

Засыпая в объятиях любимой, можно рассчитывать на хорошие сны. Или если не рассчитывать, то хотя бы надеяться. А вот Михаилу снова приснился кошмар. Он стоял в каком-то ровном безлюдном месте, похожем на пустыню, только под ногами был не песок, а что-то серое, похожее на асфальт, а издалека, но очень быстро надвигалась на него стена огня. Михаил побежал, желая спастись, и долго бежал, не решаясь оглянуться, только чувствуя за спиной жар. Внезапно понял, не увидел, а только почувствовал пока, что огонь гонит его в сторону воды. Испугался, но продолжал бежать и скоро добежал до обрыва, за которым простиралась бескрайняя водная гладь, черная и такая же идеально ровная, как и асфальт под ногами у Михаила.

Он прыгнул с разбегу, по инерции, еще не осознав, что сделал. Прыгнул и долго-долго летел в воду, успев умереть от страха за это время раз десять, если не больше.

Сон тем и страшнее реальности, что умирать в нем можно бесконечное число раз, до тех пор, пока не посчастливится проснуться.

Если посчастливится.

9

«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь!.. Гм… да… всё в руках человека, и всё-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости… это уж аксиома… Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю…»[11]

Если не знать, о чем именно думал Раскольников, то можно ему посочувствовать.

Людям вообще можно сочувствовать, если не знать, что у них на уме.

Вежливые, доброжелательные, адекватные… А копнешь чуть глубже — и остается только ужасаться. Ну и пытаться понять, без этого никуда, без этого все теряет смысл.

Михаил закрыл книгу и посмотрел на часы. Семь тридцать, пора вставать. Он проснулся в шестом часу и понял, что больше уже не заснет. Пришлось валяться с книжкой, пытаясь скоротать медленно тянущееся время за чтением. Что-то новое сейчас бы просто в голову не полезло, поскольку голова была занята совсем другим, поэтому Михаил наугад взял с полки том Достоевского. Попал на «Преступление и наказание», углядел в том мистический смысл и начал читать, то есть — перескакивать со страницы на страницу в поисках особо полюбившихся мест.

Стоя под душем, Михаил просчитал возможные варианты.

Вариант первый — накладная подделана и подложена кем-то, преследующим свои цели. Михаил старался быть объективным и беспристрастным, поэтому и назвал Тамару «кем-то», хотя, кроме нее, вроде бы некому желать Анне зла. Здесь может помочь почерковедческая экспертиза. Неофициальная, разумеется, если бы Анна хотела официальности, то обратилась бы в полицию. Знакомый эксперт у Михаила был, пересекались пару раз по работе — в Центре социальной и судебной психиатрии имени Сербского (бывшем институте), где Михаил подрабатывал внештатным консультантом.

Консультациями в Центре Михаил дорожил. Не из-за денег, потому что сеансы давали гораздо больше, и вдобавок не нужно было мотаться по пробкам. Центр находился всего в шести километрах езды от офиса, но эти километры пролегали по Покровке, Маросейке, Знаменке, Моховой, Новому Арбату и Смоленскому бульвару… То еще удовольствие ездить в будние дни по этому маршруту. Кто знает — тот вздрогнет, а кто не знает, тому лучше не вдаваться в подробности, так жить легче. Личный «рекорд» Михаила, установленный в декабре прошлого года, равнялся двум часам двенадцати минутам. За это время можно было сходить туда и обратно пешком (шаг у Михаила был скорый и легкий), но не бросать же в пробке машину.

Но и при подобном раскладе игра стоила свеч, потому что, во-первых, пациенты в Центре были не только весьма сложными, но и весьма интересными с профессиональной точки зрения, именно на таких случаях и оттачивается профессиональное мастерство, а во-вторых, быть консультантом Научного центра социальной и судебной психиатрии было статусно, а статус для любого частнопрактикующего специалиста идет на втором месте, сразу же после репутации. Нет, наверное, не на втором, а на первом, ведь репутация определяется в том числе и статусом.

В Центре Михаил и познакомился с Валерием Кирилловичем, крайне приятным в общении человеком и настоящим знатоком своего экспертного дела. Кирилыч не откажет, он вообще мужик с понятием, не буквоед и не зануда.

А почему, кстати говоря, Анна не обратилась в полицию. Не хочет выносить сор из избы? Или просто боится, что ее не поймут? Скорее всего… Какая-то накладная, непохожая подпись… Посмеются и забудут. Вряд ли станут эксгумировать труп на основании подобных «улик». Кстати, а есть что эксгумировать? Может, его кремировали?

Вариант второй — Анна страдает амнезией. Ничего особенного, амнезия встречается и в молодом возрасте. Например — посттравматическая. А иногда и травмы не надо. Случается так, что неприятные воспоминания как бы стираются, вытесняясь в сферу бессознательного, и одновременно блокируются связанные с ними эмоции. Самозащита мозга, так сказать. Что ж, кропотливым трудом можно восстановить стертое, тем более что оно не стерто на самом деле, а только кажется стертым.

Вариант третий — Анна все прекрасно помнит, но, будучи причастной к смерти мужа и чувствуя, как над ее головой, образно говоря, сгущаются тучи, пытается заручиться поддержкой. То есть не поддержкой, а свидетелем, который сможет подтвердить, что с головой у нее не в порядке. Сложный, конечно, путь, куда проще и уместнее было бы валить все на некий голос, якобы приказавший отравить мужа. Но одаренные люди легких путей не ищут, да и представления о симуляции психических расстройств у каждого свои. Кажется, что легко, а на самом деле — ой как трудно. И бесперспективно, если, конечно, врачи не заинтересованы в выставлении определенного диагноза. Михаилу доводилось встречать «у Сербского» симулянтов…

Вариант четвертый, самый простой. Анна решила испытать своего нового любовника. Людям вообще свойственно устраивать своим ближним различного рода испытания как сознательно, так и бессознательно. К месту и не к месту, вовремя и не вовремя, с какой-то конкретной целью и без таковой, с пользой и без пользы. У Анны в анамнезе два неудачных брака. Она вполне может дуть на воду, обжегшись на молоке. Маловероятно, но все же… Надо бы попросить показать накладную. Если Анна выдумала всю эту историю от начала до конца, то, разумеется, никакой накладной она не предъявит. Или признается в обмане, выдав его, к примеру, за неудачную попытку розыгрыша, или свалит все на чересчур ретивую домработницу. Ох уж эти домработницы! Ксения однажды выбросила черновик статьи, которую Михаил писал для одного весьма уважаемого журнала. Увидела мятые листы с исправлениями и кофейными разводами — и выбросила. Совсем готовая была статья. Хорошо еще, что призналась, а то впору было в барабашку поверить. И то, что сырой вариант сохранился в компьютере, тоже хорошо — распечатал и заново отредактировал.

Вариант пятый, самый гадкий из возможных и, по совместительству, самый невероятный. Кто-то неведомый решил втянуть Михаила в какую-то свою игру и начал плести вокруг него сеть… «Кино и немцы», как говорила мать. Бред какой-то. Впрочем, любой бред имеет право на воплощение в реальности, и примеров тому великое множество. Неуравновешенных идиотов вокруг пруд пруди, многие из них со средствами, а уж к психиатрам и психологам у этой публики отмечается прямо-таки нездоровый интерес (откуда же там здоровому взяться?). Маловероятно, конечно, но сбрасывать со счетов не стоит. Надо быть объективным и рассматривать все возможные варианты. Возможные. Происки инопланетян, например, это уже полная чушь, а таинственный недоброжелатель может быть у любого человека.

На шестое предположение, согласно которому у Анны просто такое своеобразное чувство юмора, Михаил и времени тратить не стал. Не тот случай.

«Что представляет собой наша жизнь? — думал Михаил, ожесточенно растираясь полотенцем. — Качели! Вверх-вниз, вверх-вниз. Не успеешь порадоваться чему-то хорошему, как тут же случается какая-то неприятность!»

Задумчивость во время бритья обернулась порезом на подбородке, небольшим, но все равно неприятным. Перед тем как выйти из ванной, Михаил посмотрелся в зеркало и спросил у своего отражения, такого серьезного и сосредоточенного:

— Миш, а оно нам надо?

Отражение чуть помедлило и кивнуло: надо, мол. Что ж, надо так надо.

За завтраком полагалось думать о чем-то хорошем, ведь так и пища усваивается лучше, и позитивный настрой на весь день формируется, но сегодня о хорошем совсем не думалось. С Анны мысли Михаила переключились на Тамару.

Странный человек Тамара, шкатулка с секретом. При знакомстве производит одно впечатление, на сеансах совсем другая, в Анниных рассказах предстает совершенной фурией. Однозначно можно сказать, что Тамара несчастна и страдает. Ей тяжело, это так, но положение у нее не самое плохое, бывает и хуже, много хуже. Деньги способны решать многие проблемы, не все, конечно, но многие. Итак, что мы имеем?

Пытаясь составить психологический портрет Тамары, Михаил, стараясь быть полностью объективным, придирался к каждому своему выводу, к каждому умозаключению. В результате так ничего не составил, отложил на будущее. Сегодняшний сеанс Тамара пока что не отменяла и, возможно, не отменит. Надо будет попытаться извлечь как можно больше пользы из каждой встречи.

А что делать со слежкой, продолжающейся уже вторую неделю? Бежевая «Нексия» и синяя «Соната» меняли друг друга по не совсем понятному графику, то через сутки, то через двое, но одна из машин постоянно ездила следом за Михаилом. Может, нанять детективов, которые проследят за теми, кто следит за ним…

Круговорот слежки в природе. Да ну их, этих детективов, тем более что знакомого, доверенного детектива у Михаила не было, а к незнакомым он относился с настороженностью. Кто их знает? Вполне могут договориться друг с дружкой и, объединив усилия, сообща водить Михаила за нос. Рыбак рыбака видит издалека, ворон ворону глаз не выклюет и так далее… Да и не мешает особо эта слежка. Нервировать нервирует, а мешать не мешает.

На всякий случай Михаил оставил в своем почтовом ящике черновик письма с указанием данных следящих за ним автомобилей, а распечатку черновика положил в ящик стола в офисе. Двойная страховка на всякий случай, которого лучше бы избежать. К месту вспомнился читанный в детстве и запавший в память рассказ Александра Грина «Предсмертная записка», в котором бывший лакей грабит и убивает старого профессора. Профессор просит дать ему пять минут, чтобы завершить научный труд, и пишет бессмысленное на первый взгляд предложение, поясняя в следующей, и последней фразе «Каждое слово, пробиваясь головой вперед, несет истину». Догадливый следователь читает по порядку все первые буквы первого предложения и узнает имя убийцы. Михаил надеялся, что до крайностей не дойдет, а рассказ вспомнил из-за отдаленной схожести ситуации и еще потому, что восхищался самообладанием убитого профессора. Это надо же так суметь — не растеряться в последние минуты жизни, мгновенно придумать план и успешно его осуществить. Сильный рассказ, совсем не то что карамельно-слащавые «Алые паруса», которые в наше время могли бы и «гламурными» назвать.

На роль организатора слежки по-прежнему, кроме Тамары, некого было «назначить». Анна? Ну, это смешно, особенно с учетом близости, возникшей между ними. Кому еще могло понадобиться следить за Михаилом? Михаил перебрал все возможные варианты, причем не один раз перебрал и не два, но так и не смог заподозрить кого-то еще. Он и Тамару-то, если вдуматься, заподозрил без особых на то оснований, как новую и в какой-то мере загадочную пациентку. Методом исключения, потому как больше некому.

Не совсем так. А если все же кто-то из клиентов заехал умом за разум и решил узнать побольше о человеке, с которым делится сокровенным? Один эмвэдэшный генерал явился знакомиться с папочкой, в которой было нечто вроде досье на Михаила. Генерала еще можно было понять, он сильно рисковал своей карьерой, обращаясь к постороннему психоаналитику, а не к специалисту из своей системы. Значит, есть что скрывать. Значит, боится, что погонят со службы. Много желающих найдется на генеральское место, им только малюсенький повод дай.

Но то генерал. А на сегодняшний день никаких высокопоставленных «силовиков» в пациентах у Михаила не было. Но был академик, заведующий кафедрой факультетской терапии одного из столичных вузов, была начальница налоговой инспекции, был заместитель главы управы, был чиновник из Росреестра… Ох, нелегкая это работа, подозревать своих пациентов. И неблагодарная. Потому что виноватым может оказаться один, а подозреваешь всех скопом. Подозрение — это негатив, который по-любому проявится. Нехорошо.

Имелась еще одна версия. Слежка могла оказаться чьей-то местью, неумной в своей изощренности. Кто-то из недоброжелателей мог подобным образом действовать Михаилу на нервы. Вполне мог, если бы они были, эти недоброжелатели. Михаил старался решать все конфликты полюбовно, не обостряя, а, наоборот, сглаживая, и это у него получалось, психолог как-никак, профессионал. Разве что с бывшей супругой все никак не удавалось прийти к согласию, но тут уж психология бессильна, увы. Однако Илона никогда не станет пользоваться столь дорогим методом воздействия на нервы, как организация слежки. В ее распоряжении есть более простые и практически ничего не стоящие средства для порчи настроения Михаилу. Можно, например, явиться в офис и устроить скандал при пациентах… После таких выходок не просто портится настроение, а вкус к жизни на время исчезает. Ой, дернул же черт Михаила… Ладно, снявши голову, по волосам не плачут, и жизнь не компьютерная игра, переиграть ничего нельзя. Когда-то он был счастлив с Илоной, благодаря ей стал умнее и осмотрительнее, спасибо и на этом. Дочь только немного жаль, нелегко ей с такой взбалмошной мамашей, у которой на неделе не семь пятниц, а все двенадцать.

Внезапно захотелось оставить машину дома на пару-тройку дней. Поездить на такси и на метро, чтобы попробовать запутать преследователей. «Мальчишество», — одернул себя Михаил. И вообще — глупость. Так хоть знакомую машину видно, а то придется в толпе преследователя выискивать. Запутаешься и невроз наживешь, бред преследования. Вот уж будет номер — психоаналитик с бредом преследования. Находка для Голливуда! «Буду ездить — как ездил, — решил Михаил. — Ездить как ездил, жить как жил». Скоро или все разъяснится, или просто прекратится слежка. Это же весьма дорогое удовольствие, вряд ли даже Тамара, при всей ее обеспеченности, будет растягивать слежку надолго. Особенно с учетом того, что передвижения у Михаила одни и те же, ничего нового, ничего компрометирующего. Ничего интересного, можно сказать. А кто-то вот все равно интересуется…

Сегодня Михаила сопровождала бежевая «Нексия». Если в первый день в салоне сидели двое, то во все последующие — только водитель, лицо которого толком рассмотреть не удавалось. К лицам следящих Михаил и не присматривался, достаточно с него было автомобилей. Суть ясна, чего же больше? Да и не рассмотреть эти лица было толком — боковые и задние стекла в обеих машинах были тонированными и козырьки на ветровом стекле со стороны водителя постоянно опущены.

По дороге в офис Михаил вспоминал то, что говорила ему во время сеансов Тамара, и пытался анализировать это уже не как психоаналитик, а скорее как детектив. Детектив из него был паршивый, можно сказать — совсем никакой, поэтому он никак не мог объяснить одно очень простое обстоятельство.

Допустим, что Тамара отравила своего брата или каким-то образом к этому причастна. Допустим, что она плетет интриги против Анны, короче говоря, злодейка она и преступница. Пусть так. Зачем же тогда она рассказала Михаилу про то, что ненавидела Максима, да еще так сильно ненавидела, что ненависть эта осталась в ее душе и после того, как Максим умер? Вот за каким, спрашивается, этим самым ей понадобилось так откровенничать? Если она преступница? Не лучше бы было играть роль любящей сестры, безмерно скорбящей по умершему брату? Так было бы логичнее… А зачем, в сущности, понадобился Тамаре психоанализ? Жила она без него пятьдесят пять лет и еще бы столько прожила. Что это? Отчаяние человека, не могущего справиться со своим горем? Признание собственного бессилия? Прихоть обеспеченной женщины? Следование моде? Впрочем, на пике моды психоанализ был довольно давно…

Мысли спутались окончательно и никак не желали распутываться.

Михаил никогда не боялся признавать свои ошибки и никогда не превозносил до небес свой профессионализм. Подобный подход не отпугивает клиентов, как это может показаться на первый взгляд, а, напротив, привлекает их. Люди устали от засилья напористых лжепрофессионалов, много, бодро и складно обещающих, но мало чего делающих на самом деле. И вообще — профессионалу присущи сомнения в своих способностях, без сомнения нет совершенствования, ведь неосознанный недостаток устранить невозможно. Азбука психоанализа. Я знаю только то, что ничего не знаю, и потому хочу знать больше. Как-то так.

Если во время движения Михаил не мог позволить себе полного погружения в размышления, то, останавливаясь на красный свет светофора, он задумывался настолько сильно, что стоящим позади приходилось нервно сигналить. Водители-преследователи никогда не сигналили, то ли им запрещала это профессиональная этика, то ли им было безразлично, стоять ли, ехать ли… Солдат спит, а служба идет.

А во время поворота с Земляного Вала в Большой Казенный переулок Михаилу стало страшно. Не так, как бывало иногда во сне, но близко к тому. Страх можно было бы назвать беспричинным, если бы беспричинные страхи существовали в природе. Нет, причина у страха есть всегда, только не всегда тот, кто боится, эту причину осознает.

«В воскресенье возьму тайм-аут, запрусь дома, отключу все телефоны и покопаюсь в себе», — решил Михаил, паркуясь на стоянке у офиса.

Обращаться за помощью к коллегам ему не хотелось. Лучше уж разобраться с собой самому. Не так уж все запущено, чтобы требовалось постороннее вмешательство.

До воскресенья было шесть дней. С одной стороны, шесть дней не срок. С другой — целая вечность. Бог сотворил мир за шесть дней.

10

А ведь надо было оставить «железного коня» возле дома, раз уж пришла в голову такая мысль! Мысли просто так не приходят, правда, иногда это становится ясно слишком поздно. Когда уже ничего нельзя поделать.

Или надо было выйти из офиса на десять минут раньше, до того как на выезде со стоянки столкнулись «Лексус» адвоката Аристаркина и незнакомая Михаилу «бэха-пятерка». Аристаркин выезжал, водитель «пятерки» въезжал, кто-то кого-то не заметил, и в результате «Лансер» Михаила оказался блокированным на стоянке. Не один, а в компании еще трех автомобилей.

Аристаркин, обычно такой вежливо-вальяжный, орал на водителя «пятерки», лобастого крепыша с перебитым носом. Слова при этом употреблял самые разные, как просто оскорбительные, так и нецензурные. Крепыш не оставался в долгу, поливая Аристаркина отборной бранью, и выражал сомнение как в умственных способностях оппонента, так и в его водительских навыках. Двое из собратьев Михаила по несчастью стояли чуть поодаль и без особой надежды на успех просили спорящих освободить проезд, но Аристаркин с крепышом не обращали на них внимания. Да и не стали бы они трогаться с места до приезда сотрудников ГИБДД.

Трезво оценив ситуацию (пока приедут, да пока оформят — это же целая вечность пройдет), Михаил решил оставить машину на стоянке и ловить такси. На Покровке шансов было мало, поэтому он быстрым шагом дошел до Садового кольца. Третий из остановившихся на взмах руки водителей взялся отвезти его к Тамаре за три тысячи. Михаил предложил полторы, сошлись на двух и поехали. Водитель попался хороший — вел свою «Октавию» ровно, аккуратно, не врубал на всю катушку шансон и с разговорами не приставал. Михаил время от времени оборачивался, но бежевой «Нексии» сзади так и не увидел. «Жди-жди, пока я выеду, — злорадно подумал он. — До утра прождешь».

Ехать далеко пассажиром удобно — можно полностью отрешиться от действительности, в том числе и от дорожной обстановки, отдохнуть, подумать. Михаил даже выстроил в уме план, позволяющий ненавязчиво подвести Тамару к нужным темам.

— Далеко, — сказал водитель, останавливаясь у въезда в поселок.

В голосе его явственно звучал намек на то, что неплохо бы было прибавить сверх уговоренной платы.

— Неблизко, — согласился Михаил, передавая водителю две тысячные купюры. — Спасибо.

Михаил всегда соблюдал взятые на себя обязательства и ожидал того же от других. Пытаться повысить стоимость услуги после ее оказания — это, мягко говоря, неприлично.

Подойдя к знакомому крыльцу, Михаил посмотрел на часы. Нормально добрался, до начала сеанса оставалось десять минут. Опоздать было бы не страшно — ехать далеко, пробки, но приезжать вовремя вне зависимости от всяких там непредвиденных обстоятельств приятно. Преодолел, превозмог, прогнул этот изменчивый мир под себя. Молодец, одним словом.

Дверь Михаилу открыла Анна. Сегодня она была одета очень просто — свободная футболка, линялые джинсы с прорехами, волосы собраны на затылке в маленький (слово «куцый» Михаил применить не мог) хвостик, на ногах обычные и хорошо разношенные балетки. Анна улыбнулась особенной, очень теплой улыбкой и удивилась:

— А я не слышала, как вы подъехали.

— Я подошел, — по-прежнему избегая личных местоимений, ответил Михаил. — Машину пришлось оставить возле офиса, потому что два адских водителя совершенно не вовремя заблокировали выезд. Такси я отпустил возле шлагбаума, не хотелось ради двухсот метров вас беспокоить.

Незнакомую машину охранники не пропустили бы до тех пор, пока не получили подтверждения от жильцов. Охранялся поселок строго, во всяком случае — на первый взгляд.

— Можно было и побеспокоить, — Анна снова улыбнулась, но улыбка уже была дежурной. — Пойдемте, Михаил, Тамара ждет вас. Она к вам та-а-к прониклась…

— По-научному это называется «перенос», — прокомментировал Михаил, делая вид, что не заметил иронии. — Пациент переносит на психоаналитика свои чувства. Перенос может быть позитивным или негативным. Любовь и ненависть идут по жизни рука об руку.

Тамара выглядела хорошо или просто хорошо поработала над своим лицом, приглушенное освещение не давало возможности внести ясность, да Михаилу этого и не требовалось. Не столь важно, как выглядит пациент перед сеансом, важен внутренний настрой на работу над собой.

Тамара улыбнулась Михаилу, смотрела приветливо, Анну назвала Анечкой и поблагодарила ее за то, что она встретила гостя. Можно работать.

Сеанс начался с паузы, растянувшейся на несколько минут.

— Я все никак не могу сосредоточиться, — вздохнула Тамара, — боюсь, что сейчас вспомню что-то нехорошее про себя, как я сказала что-то не так или сделала что-то не то.

— Вспоминайте, Тамара, — ободрил Михаил, — вспоминайте, если вам хочется вспомнить. Мы же договорились говорить обо всем. Помните сравнение с окном поезда?

«Представьте, что мы с вами едем в поезде, вы смотрите в окно и рассказываете мне обо всем, что видите», — это классическое сравнение.

— Сравнение я помню, — кивнула Тамара. — Мне как-то странно… не по себе, потому что… Я не могу этого объяснить… Я хотела бы знать, что со мной… Вчера много читала про раздвоение личности. Подряд, все, что нашла в Интернете, но толком ничего не поняла. Это такое напряжение… Не знаю, наверное, я не буду говорить об этом…

— Можно сотни раз обдумывать свои проблемы, но в большинстве случаев избавиться от них в одиночку не удается, — заметил Михаил. — Наоборот, становится хуже, потому что концентрация внимания на ситуации приводит к «застреванию», и в результате психическая травма усугубляется. Если усердно ковырять болячку, то недолго и до кости доковыряться.

— Да-да, вы правы, Михаил, — согласилась Тамара. — Что ж, я расскажу… Кому рассказать, как не вам? Со мной происходит что-то странное… На прошлой неделе я нашла в столовой одну очень странную бумажку. Она лежала в серванте, в стопке салфеток, только уголок торчал наружу. Я заинтересовалась, потянула, и оказалось, что это бланк заказа на бруфарин. Вы знаете, что это такое?

Михаил не поверил своим ушам.

— Простите, какой бланк заказа? — переспросил он.

— На бруфарин, — для пущей ясности Тамара повторила еще раз, по слогам: — Бру-фа-рин! Это такая жидкость для пропитки дерева. Предохраняет от гниения, убивает вредителей. Сильный яд, между прочим, вызывает паралич сердечной деятельности. Информацию я нашла в Интернете… Ума не приложу, кому он понадобился, но это неважно. Важно то, что заказ сделан от моего имени и подпись тоже отдаленно похожа на мою. Но подпись не моя, и бруфарин я никогда не заказывала. Зачем мне морилка? А бланк с моей фамилией есть. Я могу вам его показать, если…

— Покажите, пожалуйста, — попросил Михаил. — Очень любопытно.

— Понимаю, вам хочется убедиться, что все это не мой досужий вымысел.

Тамара уехала в спальню и тотчас же вернулась обратно, не дав Михаилу возможности как следует обдумать новость.

— Вот! — сказала она, протягивая Михаилу лист формата А4. — Можете убедиться.

Плохонькая бумага из самых дешевых, сверху — логотип и название фирмы, какое-то ООО «Юконаан-энтерпрайз», ниже крупными буквами «Накладная по интернет-заказу № 000059842 от…» и буквами помельче: «Покупатель — Велманская Тамара Витальевна. Адрес доставки — МО, Дмитровский район, поселок „Северная мечта“, дом 14». Все верно… «БРУФАРИН КОНЦ. 0,250 л — 1 шт. — 572–00». Недешев, однако, бруфарин. «ДОСТАВКА — 500–00. ИТОГО — 1072–00». Хорошо еще, что за пятьсот рублей в такую даль привезли, могли бы и больше взять. «Заказ мною получен, претензий не имею». Подпись — заглавное «Т», заглавное «В» и недлинные завитушки. В верхнем левом углу приколоты два кассовых чека на 572 и 500 рублей.

— Я подписываюсь похоже, но не так размашисто, — прокомментировала Тамара. — Вот и думаю теперь — откуда взялся этот бланк, кто его заказал, как он оказался среди салфеток, где этот бруфарин… Что вообще происходит? Не могла же я сама заказать его и забыть? И что я собиралась морить? Может, это Макс заказал? Он тогда еще был жив, умер неделей позже. Но зачем Максу морилка? Он же был идейным белоручкой…

— Это как? — не понял Михаил.

— Это когда гвоздь не забиваешь не потому, что не умеешь, а потому, что считаешь это ниже своего достоинства. Не царское, мол, дело.

— А вы совсем ничего не помните? — осторожно уточнил Михаил.

— Совсем! — нахмурилась Тамара. — Если бы это было что-то из того, что я постоянно заказываю, я бы еще могла допустить, что забыла, а девочки, делая уборку, машинально засунули эту бумажку в сервант…

«Интересно, а зачем Тамаре понадобилось лезть в сервант? — подумал Михаил, возвращаясь к рассматриванию накладной. — Она же не занимается сервировкой и вообще хозяйством. Врет? Или не врет? Надо бы еще взглянуть на тот экземпляр, что нашла Анна, сравнить».

— И у вас нет соображений по поводу того, как можно использовать бруфарин?

— А как можно использовать морилку? — удивилась Тамара. — Для того чтобы морить…

Михаил был занят своими мыслями, но двусмысленность этой фразы уловил.

— Только нам морить нечего! Бред какой-то. Я понимаю, что вы не врач, Михаил, но вы психолог и, собственно, в курсе… Скажите — могла я заказать его и забыть об этом? Такие случаи бывают? Такое вообще возможно? Имейте в виду, что раньше у меня ничего такого не было и до беспамятства я никогда не напиваюсь. Так, могу рюмочку коньяка цедить весь вечер или джина с тоником выпить…

«А в серванте, скорее всего, у тебя припрятана заначка, — предположил Михаил. — Если вообще эта накладная лежала в стопке салфеток и была случайно найдена».

— Скажите мне, Михаил, можно так избирательно терять память? Чтобы помнить все по дням, а про что-то забыть? И еще расписаться не своей подписью… Ну подпись еще ладно, если впопыхах… Кстати, я у Яны спросила, не видела ли она где банки с краской, то есть — с морилкой, она сказала, что ей никакие банки не попадались… И заказ, кроме меня, никто не мог принять, потому что за него надо было заплатить. Не станут же Яна или Света выкладывать свои кровные. Нет, это или провал в памяти, или чья-то шутка. Очень злая, скажу я вам, шутка. Не исключено, что кое-кому хочется свести меня с ума.

— Кому это может понадобиться? — притворно удивился Михаил, хотя прекрасно понимал, что Тамара имеет в виду Анну.

— Моей невестке! — хмыкнула Тамара. — Это такая щучка, скажу я вам! Палец в рот не клади — всю руку оттяпает. Вы думаете, что она к вам на сеансы просто так ходит? О, она ничего просто так не делает! Она хочет выведать у вас мои тайны! Будьте осторожны!

— Будьте спокойны, Тамара, я чужих тайн не выдаю, — в который уже раз заверил Михаил. — А что касается провалов в памяти, то мы можем вытеснять память о чем-то из своего сознания, если не хотим вспоминать об этом…

— Но мне же, по большому счету, безразлично — получала я этот самый бруфарин или нет! — в голосе Тамары отчетливо зазвучало раздражение. — Зачем вытеснять? Я бы скорее вытеснила воспоминания о той прогулке на велосипеде…

— Я всего лишь пытаюсь объяснить, что варианты возможны разные, — мягко сказал Михаил. — Можно забыть за ненадобностью, можно забыть, потому что хочется забыть…

— Спасибо, Михаил, я все поняла! — перебила Тамара, протягивая вперед правую руку. — Давайте не будем больше отвлекаться.

Михаил вернул ей накладную на бруфарин. Тамара снова уехала в спальню и так же быстро вернулась.

— Я-то думала, что вы мне поможете, — криво усмехнулась она. — То ли сделаете так, чтобы я вспомнила, то ли заставите забыть совсем.

— Увы, — Михаил развел руками. — Это не в моих силах. Я не волшебник, извините.

— Не обращайте внимания, — Тамара немного оттаяла. — Я ни в чем вас не обвиняю, я просто констатирую факт. Давайте лучше поговорим о наболевшем… Сейчас, когда я осталась одна, я хочу быть сильной. Я всегда хотела быть сильной, иначе как я справлялась бы с моей бедой, но сейчас, без Макса… Знаете, чтобы жить с моими бедами и не полезть в петлю, надо много сил. Уму непостижимо… Сейчас, со временем, плохое забывается, отходит куда-то, а хорошее, хоть его и немного, приобретает особый смысл. Я постоянно вспоминаю Макса, хотя он определенно не заслужил, чтобы я его вспоминала. Это такое странное ощущение… С одной стороны, он сделал меня калекой, он вечно раздражал меня… С другой… Ладно, не буду кривить душой — меня, по большому счету, все устраивало. Иногда я свирепела, кричала про свою загубленную жизнь. Но Макса этим нельзя было пронять… Он был толстокожий… Но мы уживались… Господи, а как только не уживаются люди. Вот у одной моей знакомой муж был настоящий садист. Вырывал ей волосы, бил кастетом, о соски окурки тушил. И она с ним жила шесть лет, пока его конкуренты не застрелили. Ничего, притерпелась. Или, может, просто мазохистка? Не знаю. Сегодня странный день… Хочется вспоминать. Это, наверное, компенсаторная реакция или что-то вроде этого?

— Почему?

— Ну, не могу вспомнить, как заказывала этот проклятый бруфарин, так вспоминаю всякую чушь. Хоть что-то. На безрыбье и рак рыба. Доктор, это лечится?

— Я не доктор, — поправил Михаил, — я — психолог…

Уже попрощавшись, Михаил спохватился, что не заказал заранее такси, и попросил у Тамары разрешения подождать где-нибудь в доме приезда машины. Гулять по территории поселка поздно вечером было бы неуместно, еще за вора, высматривающего добычу, примут, а ждать машину за воротами — не очень уютно. Тамара проявила неожиданную заботу и распорядилась насчет того, чтобы Михаила отвез домой их «семейный», как она выразилась, водитель. Михаил поотнекивался, ссылаясь на то, что ему неудобно, но Тамара настояла на своем. Пока водитель собирался, Михаил успел выпить на дорожку чашечку кофе и заодно взглянуть на ту накладную, которую нашла Анна на кухне. Накладная оказалась точь-в-точь такой же, только была выписана днем раньше и в получателях значилась Анна. Рассказывать Анне о том, что узнал от Тамары, Михаил пока не стал. У него появились кое-какие соображения по этому поводу, соображения, нуждающиеся в уточнении.

«Семейный» водитель Михаилу не понравился. И у Анны при появлении его на кухне пробежала по лицу какая-то тень. Водитель был, мягко говоря, простоват, если не быдловат, и смотрелся совершенным гопником. Короткая стрижка, узкий лоб, характерный бесцеремонно-оценивающий взгляд, настороженное и неприязненное выражение лица, кривая ухмылка, развязная раскачивающаяся походка.

— Кто заказывал такси на Дубровку? — осведомился водитель, как будто не знал, кого ему надо отвезти.

— Я, — коротко ответил Михаил.

— Ну, поехали…

Усевшись в машину, черный «Приус», водитель решил, что пора бы и познакомиться.

— Юра, — сказал он, протянув Михаилу короткопалую ладонь.

— Михаил.

От выражений типа «очень приятно» обе стороны воздержались.

Первые несколько минут ехали молча, но потом провидение явно решило, что хватит баловать Михаила.

— Мозги на место ставите, значит? — спросил Юра, выруливая на Рогачевское шоссе.

— Психоанализом занимаюсь, — сухо поправил Михаил.

— Я и говорю — мозги прочищаете и на место ставите. Тамара Витальевна любит это дело… Скучно ей, вот и развлекается. Это ж надо — все у человека есть, а ноги не ходят. Кому что…

Михаил демонстративно отвернулся в окно и стал смотреть на черный ночной лес.

— Два года назад к ней один лысый ездил, этот, как его, ну… дзен-буддист. Я его как первый раз увидел, сразу понял — говнюк! Вот увидел — и понял.

— Это почему же? — заинтересовался Михаил, оборачиваясь к Юре.

— Сел на заднее сиденье. Типа подчеркнул — не ровня ты мне. И за всю дорогу ни единого слова не сказал. Брезговал, значит…

Михаил, севший на переднее пассажирское сиденье, понял, что отмолчаться не удастся.

— Как будто сам на человека был похож! Тощий, плюгавый, нос как у свиньи — две дырочки кверху торчат. Где-то полгода он ездил, потом перестал. Митрофаныч начал ездить, экстрасенс. Ничо так мужик, с понятием. Меня однажды от похмелья вылечил, прикинь?! — перешел на «ты» Юра. — Положил руку на голову, подержал секунд десять, и у меня сразу все прошло. Профессионал, сразу видно. С медицинским, между прочим, образованием — ветеринарным фельдшером по молодости работал. Может, слыхал — белый маг отец Прокофий? Это Митрофаныч и есть…

— Не довелось, — ответил Михаил, никогда не интересовавшийся магией и весьма прохладно относящийся к экстрасенсам.

— Ну да, не твой профиль, — согласно кивнул Юра. — А теперь ее, значит, на психологию потянуло, Тамару Витальевну… Ну с ней-то все ясно, а вот зачем Анне вся эта лабуда, я не понимаю!

— Какая лабуда? — не понял Михаил.

— Как какая?! — удивился Юра. — Психоанализ твой!

Такой непосредственности Михаил, конечно, не ожидал. Но и в объяснения пускаться не стал. Какой смысл дискуссию затевать? Сказано же — с дураками не спорят.

— Зачем молодой женщине психоанализ? — развивал свою мысль Юра. — Ей мужик нужен, да такой, чтобы прижимал почаще. Ну и прочие женские радости — дети, тряпки, цацки…

Михаил подумал о том, что неплохо бы было попросить Юру остановиться и спокойно, без помех и свидетелей, объяснить ему, насколько примитивно он мыслит. А еще объяснить, что язык нужно держать за зубами. Но, увы, как много из того, что хочется, мешают воплотить в жизнь объективные причины — полученное воспитание, нежелание огласки и все такое.

— Вот о чем ты с ней разговариваешь, если это не военная тайна?

— Не военная, но тайна, — ответил Михаил и уточнил: — Профессиональная тайна.

— Ну конечно, — осклабился Юра. — Тайна — это очень удобно. Никому не надо ничего объяснять. Только мы ведь тоже не пальцем деланные, знаем кое-что…

Михаил насторожился, но, как оказалось, напрасно.

— Фильмы разные смотрим…

Изучать психоанализ по фильмам, в которых психоаналитики чаще всего выглядят бестолковыми смешными занудами, это круто. Впрочем, что с такого орангутанга взять?

— Представление имеем… — Юра с нескрываемым превосходством покосился на Михаила. — Я так скажу — нашим людям хорошо и без психоанализа. Может, он американцам нужен, потому что они дебилы. Ну вот возьми меня…

«Ну ты-то дебил в квадрате», — чуть было не сорвалось с языка у Михаила.

— Если у меня нарисуется какая проблема, то разве я к тебе пойду? Ты не обижайся, Миш, что я так, по-свойски. Я ж возьму пару пузырей и к корешам пойду. Кореша всегда поймут. Посидим, потрындим, порешаем проблему… А когда ни корешей, ни родни, то куда идти? К кому? Улавливаешь?

— Каждому — свое, — ответил Михаил.

— Это ты правильно сказал, — похвалил Юра. — Каждому — свое. Но на кой черт Анне сдался психоанализ, я понять не могу.

— Спроси у нее, — посоветовал Михаил. — Захочет — расскажет.

— Ты москвич, наверное? — неожиданно спросил Юра. — Коренной небось? Предки раньше Юрия Долгорукого здесь жили?

— Москвич, — недоуменно ответил Михаил. — А что?

— А ничего. Я просто догадался, когда ты посоветовал у Анны спросить. Это только москвичи умеют так культурно обосрать человека.

— Обосрать? — переспросил Михаил. — Вы о чем?

— О том, что мог бы — так спросил! — обиженно ответил Юра. — Нечего подкалывать! Не хочешь, не говори, но без этих вот штучек с вывертами! Тебя куда в Москве везти? На Покровку?

«Знает про Покровку, — отметил про себя Михаил. — А я ведь не говорил. А-а, наверное, подвозил Анну ко мне в офис…»

— В Свиблово.

Ехать до офиса, а потом возвращаться обратно не хотелось, поздно уже. Да и Юрино общество не сильно радовало, тянуло поскорее с ним распрощаться, а до Покровки ехать куда дольше. А с машиной на охраняемой офисной стоянке ничего не случится, с ней скорее возле дома что-то случится, и вообще она застрахована.

Юра, явно обидевшись, замолчал и прибавил скорость. Время от времени он не слишком-то дружелюбно косился на Михаила. Михаил, в свою очередь, думал о том, с какой целью Юра начал расспрашивать его про Анну. Имеет надежды? Ну это вообще ни в какие ворота, чтобы Анна да с таким вот орангутангом… Или Тамара поручила «прозондировать почву»? Это более вероятно, недаром Юра так долго собирался, явно прошел инструктаж перед поездкой. Иногда взгляды водителя и пассажира на мгновение встречались, и тогда Юра коротко, отрывисто хмыкал. Только уже в Москве, увидев на встречной полосе «Газель», столкнувшуюся с «девяткой», Юра лаконично прокомментировал:

— Тютелька в тютельку!

«Тютелька в тютельку — это когда лилипут любит лилипуточку», — вспомнилась Михаилу расхожая пошлость.

Уже дома Михаил вспомнил, что так и не узнал, как был похоронен Максим Велманский, кремировали его или нет. Укорив себя за забывчивость, он сообразил, что ответ на этот вопрос легко можно найти в Интернете. Так и оказалось, набрав в поисковике: «Максим Велманский, похороны», Михаил узнал, что покойника не кремировали, а похоронили в гробу на Донском кладбище. Не на старом, конечно, а на новом.

11

Вот уж для чего бы пригодилась Михаилу секретарша-ассистентка, так это для переноса сеансов. Обзвонить, извиниться, предложить другое время… Большинство пациентов не могут сразу ответить, обещают перезвонить, некоторые выражают вполне обоснованное недовольство. Для того чтобы недовольства было меньше, на сеансы, перенесенные по его инициативе, Михаил давал пятидесятипроцентную скидку. Не из альтруизма и не для того, чтобы загладить свою вину, потому что вины здесь никакой не было, имело место простое стечение обстоятельств. Просто так было справедливо — неудобства должны компенсироваться, не более того.

По закону подлости ООО «Юконаан-энтерпрайз» находилось на другом конце Москвы. Ну, не совсем на другом, а довольно далеко. К стыду Михаила, он, будучи москвичом в четвертом поколении и прожив в Москве тридцать пять лет, не знал, что в родном городе существует шоссе с поэтичным названием Фрезер. А теперь вот пришло время познакомиться. Москва — огромный город, сколько ни живи в ней, всю не узнаешь.

Неведомые силы, управляющие транспортными потоками в столице (а в существовании таких сил не сомневается ни один водитель, ибо если не верить, что этот хаос все же устроен разумно, то и за руль садиться страшно), так вот, эти неведомые силы сегодня явно благоволили Михаилу. В разгар рабочего дня доехать с Покровки на шоссе Фрезер за каких-то сорок пять минут — это же просто праздник какой-то! Михаил подумал, что сеанс, назначенный на три часа, можно было бы и не отменять, но задним умом все мы крепки, да к тому же, когда времени в обрез, вечно что-то случается. Или пациент задержит, или в пробке встанешь намертво, или нужный адрес не сразу найдешь. Навигатор навигатором, а у жизни свои законы. По навигатору жилой дом найти легко, а не офис или склад в промзоне. У промзон этих свои правила — строение номер четыре может находиться в двух километрах от строения номер три, и заезд к нему будет особый, с другой стороны, с другой улицы…

К визиту в «Юконаан-энтерпрайз» Михаил подготовился как следует — посвятил придумыванию годной, то есть более-менее убедительной, легенды добрую половину ночи. Спать лег уже в четвертом часу, разумеется, не выспался, но зато знал, как себя вести.

Это сотрудникам полиции хорошо — пришел, предъявил удостоверение, и все, можно задавать вопросы. Тем, кто не горит желанием на них отвечать, можно предложить выбор — или поговорим здесь, или в отделении. С намеком на то, что в отделении можно задержаться надолго. Частным детективам тоже неплохо, во-первых, все они бывшие сотрудники органов и умеют произвести нужное впечатление, а во-вторых, детектив — это уже серьезно.

Михаилу же приходилось рассчитывать только на психологию. Надо было приехать и сразу выдать нечто такое, что побудило бы сотрудников помочь ему, то есть — поделиться нужной информацией. С другой стороны, курьер, доставлявший заказы, мог быть каким-то образом причастен ко всей этой истории. А мог быть и непричастен. Может, и бруфарина никакого не было, только накладные поддельные. Или не поддельные… В общем, интерес к бруфарину и накладным афишировать не стоило.

Нужный офис Михаил нашел сразу благодаря предусмотрительности руководства «Юконаан-энтерпрайз», повесившего на стене возле нужного входа большой транспарант «За красками и лаками сюда». Пропуск выписывать не пришлось, высунувшийся из будки охранник спросил, к кому приехал Михаил, и поднял шлагбаум. «Зачем тогда вообще нужно перекрывать вход в рабочее время? — подумал Михаил, всегда друживший с логикой, и сам же ответил на вопрос: — А чтобы зарплату получать».

Синяя «Соната», которая сегодня сопровождала Михаила, на территорию заезжать не стала. «Халтурщик! — подумал Михаил о водителе „Сонаты“. — А если я через другие ворота выеду?»

Есть ли здесь другие ворота или нет, Михаил не знал. Просто исходил из того, что в промзонах всегда по нескольку въездов и выездов.

Шумный и многолюдный офис «Юконаана» занимал левое крыло длинного одноэтажного строения, в котором без труда угадывался перестроенный гараж. В правом крыле находилось нечто таинственное — ни вывески, ни суеты у входа, глухая металлическая дверь и зашторенные окна.

Первая дверь от входа была гостеприимно распахнута, и Михаил сунулся туда. Вошел, огляделся, выбрал из шести сидевших за столами девушек ту, что поприветливее, и застенчиво ей улыбнулся. Девушка указала глазами на стул, стоявший возле ее стола.

— Здравствуйте! — сказала она, как только Михаил сел. — Меня зовут Ирина. Я менеджер. Чем могу вам помочь?

— Здравствуйте, Ирина, — Михаил улыбнулся как можно шире. — У меня немного нестандартная проблема, то есть совсем нестандартная. Но я подумал — а вдруг? Спросить же можно, верно?

Главное — заинтересовать, заинтриговать. И хорошо бы добиться положительного ответа на первый вопрос.

— Можно, — кивнула Ирина. — Спрашивайте.

— Тут такое дело… — Михаил намеренно сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Я работаю водителем у одного солидного бизнесмена…

Ирина окинула Михаила взглядом, в котором ему почудилось недоверие. «Балда я, — запоздало подумал Михаил, — портфель надо было в машине оставить и галстук не помешало бы снять…»

— А жена моя управляет хозяйством в его загородном доме…

Еще один прокол — после развода Михаил перестал носить обручальное кольцо. Впрочем, многие мужчины не носят обручальных колец. Кому-то они мешают очаровывать других женщин, кому-то просто непривычно.

— Народу у нее в подчинении много, за всеми нужен глаз да глаз, — вдохновенно развивал тему Михаил, — но, как ни следи, все равно за всем не уследишь. И текучка большая. А хозяин у нас строгий, даже очень… Извините, вам это неинтересно, я лучше саму проблему изложу. Жена регулярно отчитывается перед хозяином за расходы, он все до копейки считает, такой уж человек въедливый…

— Наш директор такой же, — тихо сказала Ирина. — Сочувствую.

«Есть контакт!» — обрадовался Михаил.

— А жена две накладные потеряла, — продолжил он, — ваши, на бруфарин. С ними вообще плохо получилось, надо было два флакона, а горничная заказала один, пришлось на следующий день другой заказывать. А каждая доставка — пятьсот рублей. Но пятьсот рублей еще ладно, а вот если накладных не будет, придется две тысячи своих выкладывать. Мы — люди небогатые, опять же детей у нас двое, родителям помогать надо. Вы на костюм мой не смотрите, это рабочая форма, купленная на хозяйские деньги. И портфель хозяйский, в нем документы важные, так я его не на секунду из рук не выпускаю. Если что пропадет, то мне кранты…

Уф! Вроде вывернулся, привел все к единому знаменателю. Ирина смотрит сочувственно, добрая девочка, молодец. Кто к людям добр, к тому и жизнь добра. И, соответственно, наоборот.

— Тридцать первого мая была доставка и первого июня. Бруфарин, двести пятьдесят миллилитров, перила деревянные им морили на террасе. Дмитровский район, поселок Северная Мечта, дом четырнадцать… Нельзя ли копии накладных получить? Чеки кассовые я не прошу, я все понимаю, мне хотя бы копии накладных получить. С печатями. Можно?

После получения копий накладных Михаил собирался спросить фамилии курьеров, доставлявших заказы. Так, на всякий случай, вдруг хозяин поинтересуется. Он же такой въедливый и дотошный. Можно будет и уточнить у курьеров, помнят ли они эти заказы… Ну а дальше — по обстоятельствам. План был не из разряда гениальных, но в целом не вызывал нареканий. И ничего лучше Михаилу придумать не удалось.

— Нельзя, — покачала головой Ирина. — Согласно нашим правилам база данных обновляется ежемесячно, и информации по майским и июньским заказам у меня нет.

— А у кого есть?

— Ни у кого, — Ирина виновато улыбнулась. — Ну, разве что у главного бухгалтера, но она работает на дому и здесь практически не появляется.

— Странно… — Михаилу не пришлось притворяться расстроенным, потому что он расстроился на самом деле. — Разве так можно?

— Такая уж у нас особенность, — Ирина выразительно посмотрела на Михаила. — Ну, вы же понимаете… Многие так работают.

Михаил понял. Да и что тут было непонятного? Люди работают «налево», истинных оборотов не показывают, налогов в полном объеме не платят. Вот и все «особенности».

— Но я могу выписать вам копии сама, — предложила Ирина. — Бруфарин ноль двадцать пять у вас?

Ее красивые тонкие пальцы с миндалевидными белыми ногтями проворно забегали по клавиатуре.

— Да-да! — оживился Михаил. — Бруфарин ноль двадцать пять, одну штуку тридцать первого мая привезли, другую — первого июня. Московская область, Дмитровский район, поселок Северная Мечта, дом четырнадцать…

— Получатель?

— Получатель Велманская Тамара Витальевна.

Распечатав накладные, Ирина достала из ящика стола печать на механической оснастке, звучно проштамповала их и передала Михаилу.

Накладные оказались точь-в-точь такими же, как и те, что показывали Михаилу Анна с Тамарой.

— Могу и кассовые чеки выбить, только сегодняшним числом, — предложила Ирина.

«Ого! — подумал Михаил. — А дело тут поставлено с размахом! Если так вот, без уплаты денег, можно выбить кассовый чек, то это означает одно — кроме „правой“ кассы на фирме есть еще и „левая“. Рисковые люди, не девяносто пятый год на дворе».

— Нет, спасибо, — отказался он. — Лучше совсем без чеков, чем чтобы числа не совпадали. Спасибо вам огромное, Ирина, вы меня очень выручили.

— Не за что, — тряхнула челкой менеджер. — Приходите еще!

Все прошло без сучка без задоринки, домашняя заготовка сработала на все сто, но в целом поездка оказалась неудачной. Хотя не совсем, Михаил убедился в том, как легко можно выписать накладные на бруфарин, даже если никакого заказа не было и в помине. Возможно, это знание ему пригодится, а возможно, и нет. Должно пригодиться. Хотя бы потому, что досталось дорогой ценой. Два перенесенных со скидкой сеанса и две отмены.

У парня, курившего возле входа, Михаил поинтересовался, нет ли здесь второго выезда. Просто так, из мальчишества и немного из вредности — очень уж хотелось чем-то досадить своим «конвоирам». Оказалось, что выезд есть, и не на шоссе, а в переулок. В результате Михаил существенно улучшил свое знание родного города, а водитель «Сонаты» остался с носом, то есть возле первых ворот. А нечего халтурить — сидишь на хвосте, так сиди везде.

С первого же «долгостоящего» перекрестка Михаил позвонил Анне.

— Привет! — в голосе Анны звучала неподдельная радость. — Как вчера доехал?

Приятно, когда твоему звонку радуются.

— Нормально доехал, — ответил Михаил. — Юра — хороший водитель. Четкий.

— Не был бы он еще таким дерзким… — Михаилу показалось, что Анна вздохнула. — Ты сейчас где?

— В машине.

— А я думала — в офисе. У тебя выходной, Ми? Или что-то случилось?

«Ми» — уменьшительное от Михаил, придуманное Анной. «Мне хочется называть тебя так, как никто не называл, — сказала она. — Можно я буду называть тебя „Ми“?» — «Хоть горшком назови…» — пошутил Михаил, не имевший ничего против. «Ты не горшок, — улыбнулась Анна и погладила его по щеке. — Горшки совсем не такие. Ты — цветок, который растет в горшке. Кстати, что это означает с точки зрения психологии, если я сравниваю тебя с цветком?» — «Цветок сам по себе ничего не означает, а вот горшок выдает твои собственнические интересы, — ответил Михаил. — Ты не хочешь, чтобы я рос в поле, ты хочешь всегда иметь меня рядом». — «Какая чудесная наука психология!» — восхитилась Анна, прижимаясь к Михаилу всем телом. Михаилу даже на мгновение стало неловко, что его пустопорожний треп был принят за чистую монету. Но только на мгновение, потому что потом стало некогда смущаться и раскаиваться. У Анны было уникальное свойство — стоило обнять ее, и все посторонние мысли тут же исчезали, смытые волной наслаждения, вообще исчезали все мысли, мозг как будто отключался. Михаил проваливался в любовь, словно в бездну, летел, парил, плыл, а потом приходил в себя, счастливый донельзя, и всякий раз удивлялся. Удивлялся остроте чувств, удивлялся глубине наслаждения, удивлялся Анне, удивлялся себе, удивлялся до тех пор, пока Анна не целовала его или еще как-то выражала свою любовь, и тогда все начиналось сначала. Подобной пылкости Михаил не замечал в себе никогда, даже в гиперсексуальном подростковом возрасте. Тогда его попросту снедала похоть (какое же чудное слово «снедала», «грызла» звучит куда хуже, вульгарнее), а теперь обуревали (еще одно хорошее слово) эмоции. Ярчайшие, сладчайшие, нежнейшие. Вот сейчас, разговаривая с Анной, Михаил уже предвкушал их сегодняшнюю встречу, и от этого предвкушения все неприятное исчезло, отошло на задний план, стало незаметным и незначительным, осталась только радость.

— Нет, просто ездил кое-куда, а теперь уже освободился. — «Совсем освободился», — подумал Михаил, не увидев в зеркале заднего вида «Сонату». — Ты сегодня не настроена на очередной сеанс или просто на встречу?

— На это я настроена всегда! — рассмеялась Анна. — И пусть сначала будет сеанс. Можно — у тебя дома.

— Нет, я не работаю дома, — твердо сказал Михаил. — Если хочешь сеанс, то приезжай в офис.

— Как у тебя все правильно! — то ли похвалила, то ли поддела Анна. — Хорошо. Надеюсь в семь быть у тебя. Или чуть позже.

— До встречи, — быстро сказал Михаил и отключился, потому что красный свет сменился желтым.

Он давно, с юношеской, наверное, поры, не ощущал такого душевного подъема, не предвкушал так встреч, не радовался жизни столь остро. С Илоной все было иначе. Не так ярко. Не так пронзительно.

Внезапно Михаил осознал, что его больше всего привлекало в Илоне. Надо же — столько лет прошло с момента знакомства, развестись успели, а понял только сейчас. Не красота, не все те качества, которыми он наделял ее в своем воображении, не темперамент, а вечная, перманентная непредсказуемость. При любом раскладе с Илоной не было скучно, она чуть ли не ежедневно преподносила какие-то сюрпризы. С одной стороны, это хорошо, потому что скука и рутина способны убить все хорошее, включая и вкус к жизни, а с другой — порой так хочется спокойствия…

Рассказ о поездке в «Юконаан» Анна выслушала спокойно и, как показалось Михаилу, без особого интереса. Лишь под конец Михаил спохватился и поведал главное — насчет накладной, которую обнаружила в серванте Тамара.

— Ничего себе! — ахнула Анна. — Это что же тогда получается? Кто-то хочет подставить нас обеих?

— Или кто-то намеренно все запутывает, — добавил Михаил.

Добавил и устыдился, потому что получил в ответ взгляд, в котором удивление мешалось с недоумением — неужели ты и меня подозреваешь? Пришлось путано объяснять, что «кто-то» может быть кем угодно. Оправдываясь, Михаил случайно, то есть без заведомого намерения, рассказал о том, что водитель Юра проявлял интерес к его сеансам с Анной. Анна фыркнула и сказала:

— Какой прыткий молодой человек! Никак не может смириться с тем, что я не обращаю на него внимания.

— А какие у него отношения с Тамарой? — поинтересовался Михаил. — Не мог он действовать по ее поручению?

— Мог, — не задумываясь, ответила Анна. — Тамара же хозяйка. После смерти Макса зарплату всем платит она и все вопросы решает она. Я — так, сбоку припека. Вот сегодня, после того, как ты позвонил, я пошла к ней и спросила: «Тамара, можно ли Юре отвезти меня в Москву?» Она разрешила, а могла бы и не разрешить.

— Невелика беда, — усмехнулся Михаил. — Тогда бы ты поехала на своей машине.

— Знаешь, Ми, я боюсь ездить на своей машине, — голос Анны дрогнул. — С недавних пор начала бояться. Вдруг тормоза откажут или загорится она…

И показалась она Михаилу в этот момент такой трогательно-беззащитной, нежной, хрупкой и ранимой, что он едва удержался от того, чтобы заключить ее в объятия. Обнять, защитить, согреть и, конечно же, любить до изнеможения. Его любовь к Анне была именно такой — до изнеможения. Илону он любил несколько иначе — с оттенком восхищения. Никак не мог понять, что нашла в нем эта броская красавица и умница. Да-да, было время, когда бывшая жена казалась умной благодаря ее привычке повторять за кем-то умные мысли и суждения. А с Анной все иначе, как-то совсем по-другому. И восхищение присутствует, не без этого, но оно совершенно иное… И это удивительное совпадение в постели, где им обоим было так хорошо. Неспроста же.

— Были предпосылки?

— Никаких, — Анна едва заметно покачала головой. — Просто мысли, просто страхи, просто нервы… Но садиться за руль мне о-о-очень не хочется. Скорей бы избавиться от всего этого…

Анна не стала договаривать, но Михаилу и так было ясно, что она имеет в виду.

— Давай мы спокойно продолжим работу, — предложил он. — Не станем торопить события, не станем нервничать, не станем ничего ждать, а просто будем работать. Это же ведь как сон — пока ты думаешь о том, как бы заснуть поскорее, ты не заснешь. А стоит только расслабиться, как незаметно засыпаешь. Не дави сознательным на бессознательное, и оно скорее откроется…

«Господи, что я несу?! — ужаснулся про себя Михаил. — Не дави сознательным на бессознательное, и оно скорее откроется? Да за такую фразу меня в университете убили бы на месте! И сейчас убьют, если приду и ляпну нечто подобное!»

Но Анну, кажется, проняло. Или же она просто хотела услышать что-то успокаивающее.

— Ты прав, — согласилась она, часто-часто моргая. — Не ждать, не думать, не надеяться… А просто делать то, что надо делать. Как же хорошо, что у меня есть ты! А то бы я жила как пушкинская Татьяна…

— Это как? — полюбопытствовал Михаил.

В отличие от Федора Михайловича с творчеством Александра Сергеевича он был знаком плохо. «Я помню чудное мгновенье…», «Мой дядя самых честных правил…», «Мороз и солнце, день чудесный…» — вот, пожалуй, и все, что приходило Михаилу на ум при упоминании о Пушкине. Ну, еще и «Капитанская дочка», конечно, — пугачевский бунт и все такое.

— «Вообрази: я здесь одна, никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть я должна», — процитировала Анна.

— А-а-а, — протянул Михаил. — Но ты ведь не одна.

— Вот и я о том же… — улыбнулась Анна и пересела из кресла на кушетку.

Неведомая сила подхватила Михаила и перенесла к Анне. Объятия на кушетке сначала были не столько страстными, сколько нежными, а когда страсть начала доминировать, Михаилу удалось неимоверным усилием воли взять себя в руки.

— У нас вообще-то сеанс! — напомнил он.

— У нас — счастье! — поправила Анна, обнимая его еще сильнее и тут же отстраняясь. — Но ты прав — не будем выбиваться из графика, а то забросим все к чертям и я так ничего и не вспомню… Слушай, а может, мы возьмем тайм-аут на время?

— Тайм-аут брать не стоит, — тон Михаила был мягким, но фразы он строил твердо. — Это будет ошибкой.

— Почему?

— Потому что не стоит давать себе поблажек без особых на то причин. Если сеансы тяготят или, как сейчас принято говорить, «напрягают», кажутся бессмысленными или на них попросту жаль времени, то их надо прекратить. Как говорил один литературный герой: «Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон».[12] Но если продолжать, так продолжать. Было бы жаль лишиться…

— Ты как всегда прав! — Анна тряхнула головой и стрельнула в Михаила лукавым взглядом.

Михаил уже собрался было пересесть в кресло, но вместо этого его правая рука легла на колено Анны, а левая потянула вниз бегунок «молнии» на ее платье. Анна запрокинула голову, подставляя шею для поцелуев. Михаил не замедлил припасть к ней губами. Его правая рука скользнула под платье Анны, а левая ловко расстегнула застежку бюстгальтера. Помогая друг другу, они разделись донага, задорно расшвыривая одежду по всему кабинету. О том, что входная дверь не заперта, Михаил и не вспомнил. Разве можно было думать о разных пустяках в тот момент, когда Анна прижалась к нему всем своим горячим, пышущим страстью телом, жадно захватила его губы в свои и стала посасывать их, время от времени касаясь языком. Язык постепенно осмелел и проник в рот Михаила, принеся с собой чудесный, неизвестно откуда взявшийся привкус меда. Левая рука Анны скользнула к соску Михаила и начала забавляться с ним — сжимать, покручивать, тянуть. Время от времени мягкие подушечки пальцев сменяли ноготки, и тогда ощущения становились еще острее и пронзительнее. Одновременно Анна терлась телом о Михаила и изредка постанывала. Стоны ее были сексуальными, призывными, многообещающими…

Неизвестно, как долго длилась эта нежная пытка, потому что Михаил потерял счет времени, словно растворившись в сладостной окутывающей его атмосфере. Когда наконец Анна оторвалась от его ненасытных губ, привстала и медленно опустилась на его член своим влажным лоном, он обнял ее и начал двигать бедрами, постепенно увеличивая амплитуду и темп. Вскоре Анна высвободилась из объятий, оперлась руками о кушетку и, откинувшись назад, тоже начала двигаться в такт толчкам Михаила. В какой-то момент она высунула язык и соблазнительно облизала свои припухшие от долгих поцелуев губы, а затем подалась вперед, с таким расчетом, чтобы Михаил мог ласкать губами ее груди, и начала судорожно сжимать стенки влагалища, добавляя к неземному наслаждению, испытываемому Михаилом, толику дополнительного удовольствия. Михаил ловил губами непослушный, все время ускользающий сосочек Анны, ловил его целеустремленно и долго, но стоило сосочку попасть в сладостный плен, как Анна снова выгнулась, откидываясь назад, и по телу ее прошла первая судорога.

— Ты восхитительна! — простонал Михаил, вдыхая неповторимый щекочущий ноздри аромат женского тела и обильно истекающих из лона соков, пьянящий аромат, которым невозможно надышаться вдоволь.

Он убыстрил темп, чтобы успеть слиться с Анной в едином оргазме, но тщетно — на фоне сильнейшего возбуждения разрядка все никак не желала наступать. Парадоксальная реакция.

Обессилев, Анна упала в объятия Михаила и замерла на некоторое время, восстанавливая сбившееся дыхание, а затем села на Михаила, повернувшись к нему спиной. Михаил извернулся и поцеловал ее в нежную пятку, хотел коснуться губами и другой, но в этот миг Анна склонилась к его члену и подставила взамен ему свое лоно, умопомрачительно пахнущее, пышущее, пылкое. Михаил вцепился пальцами в упругие ягодицы Анны и начал жадно благодарить ее за то наслаждение, которое она ему подарила и продолжала дарить. Анна благодарно раздвинула свои ноги шире, облегчая Михаилу его занятие, а сама от поцелуев и нежно-дразнящих касаний языком перешла к более основательным ласкам, принимая в свой любвеобильный рот вздыбленное любовное орудие Михаила так глубоко, как только было возможно. В предчувствии скорого оргазма Михаил сжал ягодицы Анны еще сильнее и еще быстрее заработал языком. Его ласки всегда казались ему грубыми в сравнении с ошеломляюще нежными ласками Анны, но сейчас оба они действовали с одинаковым ожесточением, словно хотели не заласкать, а съесть друг друга…

А потом было так восхитительно лежать на спине, заложив руки за голову, и чувствовать, как скользит по ноге маленькая ступня с такими вкусными пальчиками, трогать рукой короткую дорожку волос, поднимающуюся кверху от лона, слушать дыхание любимой женщины, нестерпимо желанной даже сейчас, когда внутри — звенящая пустота и сил нет никаких, даже на то чтобы приподняться на локте и любоваться…

Аналитика, совокупляющегося со своей пациенткой на «рабочей» кушетке, можно сравнить с командиром полка, занимающимся сексом с кем-то из подчиненных под боевым знаменем части. Суть едина — вопиющее нарушение традиций и устоев, потрясение основ и предательство идеалов. И нечего удивляться. Сказано ведь — коготок увяз, всей птичке пропасть. Если уж пренебрег заветами дедушки Фрейда, рекомендовавшего своим последователям эмоциональную холодность и соблюдение абстиненции, как духовной, так и физической, то на середине не удержишься, неминуемо пойдешь до конца. Странно, но, приводя себя в порядок после святотатства, Михаил не испытывал никаких угрызений совести или хотя бы смущения, а наслаждался переживанием упоительно приятного впечатления, мимоходом отмечая, что кушетка не слишком-то хороша для любви — спинка мешает развернуться, и вообще…

С другой стороны, интимное способствует лучшему познанию друг друга. Эмоционально холодный, отстраненный, находящийся от пациента на определенной дистанции психоаналитик способен правильнее интерпретировать некоторые моменты, спору нет, но в то же время материала у него меньше, существенно меньше, чем у того, кто по-настоящему близок к пациенту. В чем-то выигрываем, в чем-то проигрываем. Такова жизнь.

Оправдывать отступления от правил и канонов вдвойне приятно. К сознанию того, что ты поступил так, как тебе хотелось, добавляется самонадеянная гордость ученика, бросившего вызов своим учителям. Именно так и создаются новые научные школы, появляются новые направления, делаются новые открытия…

И вообще — по своим собственным правилам жить приятнее.

12

— Вам дорога ваша репутация, Михаил Александрович?

Тамара сегодня была совсем не такой, как в прошлый раз. Брови нахмурены, губы поджаты, на скулах вздулись желваки, глаза сузились в щелочки, откуда так и посверкивает недобрым. Даже приветствием пренебрегла, заменив его сухим, весьма и весьма сдержанным кивком.

«Чего это она? — удивился Михаил. — Защемила в душе обида? С Анной поругалась? А может, это такая игра? Забава? Приближать и отталкивать? Или это уже не игра, а негативный перенос? Быстро, конечно, все получилось, обычно негативный перенос развивается куда позже, но бывают и исключения… Что ж — мир не перевернулся, просто еще одной проблемой стало больше. Преодолеем!»

— Разумеется, дорога, — Михаил заставил себя улыбнуться. — А почему вы спрашиваете?

Вместо ответа Тамара указала глазами на резную шкатулку, стоявшую на совершенно жуткой в своей китчеватости этажерке, полки которой были стилизованы под дубовые листья, а стойки изгибались, подобно ветвям.

Михаил встал и подошел к этажерке. Шкатулка была не просто красивой вещью, сделанной из дерева. От нее так и веяло стариной, несмотря на то что недавно она побывала в руках искусного реставратора. Не было видно царапин и трещин, которые оставляет на подобных вещах безжалостное время, но резьба, медные петли, медная защелка, а самое главное — запах (тот самый запах времени) свидетельствовали о более чем почтенном возрасте шкатулки.

Михаил машинально отер ладони о брюки, хотя они и не были вспотевшими или грязными, и коснулся шкатулки правой рукой. Светло-коричневое, с красноватым отливом дерево он определил как палисандр. Не потому, что был великим знатоком ценных пород древесины, а просто помнил, что палисандр красив своей фактурой и цвет имеет как раз такой — красно-коричневый. Михаил провел ладонью по крышке, украшенной простым, но виртуозно прорисованным узором в виде виноградной лозы. Вроде как погладил, поприветствовал, познакомился.

— Нужно открыть? — спросил Михаил, обернувшись к Тамаре.

Та хмыкнула и пожала плечами, вроде как разрешила или удивилась вопросу.

Михаил поднял крышку, оказавшуюся ожидаемо тяжелой (палисандр тяжел, тяжелее дуба). Неизвестный реставратор почему-то не стал заменять бархат, которым шкатулка была обита изнутри. Не то не нашел подходящего, или, может, не захотел менять старину на новодел. Бархат истерся от времени и полностью выцвел, став бледно-серым, оставалось только гадать, каким он был изначально — красным, синим или зеленым. Но вроде бы шкатулки принято обивать изнутри материалом, контрастным по отношению к цвету самой шкатулки. Тогда, скорее всего, бархат должен был быть синим.

Шкатулка была пуста. Михаил закрыл крышку, вернулся в кресло и посмотрел на Тамару, ожидая объяснений. Уж не хочет ли она продать ему сей раритет? Или подарить? Нет, судя по выражению ее лица, подарками тут не пахнет. Во всяком случае — сегодня. И как шкатулка может быть связана с репутацией?

Тамара смотрела на Михаила. Глаза ее по-прежнему были сужены. Недобро так сужены. Пауза начала затягиваться.

— В этой шкатулке лежал раритетный перстень, — наконец-то соизволила сказать Тамара. — Наша семейная реликвия, память о прабабушке, матери моего деда с маминой стороны. Она была актрисой, довольно известной в свое время. Сама Ермолова[13] хорошо о ней отзывалась. Перстень прабабушка получила от какого-то богатого поклонника. Бриллиант в три карата, а по бокам два маленьких однокаратовых… Да зачем я это вам рассказываю? Ведь это вы взяли перстень во время прошлого сеанса!

— Я?! — переспросил Михаил, не веря своим ушам. — Я взял ваш перстень?!! Простите, Тамара, но подобные шутки…

— Подобные шутки приводят на скамью подсудимых! — оборвала его Тамара. — Хорош психоаналитик! Грабит между делом своих клиентов! Ай-яй-яй!

— Но я не брал ничего! — Обвинение было настолько неожиданным, что Михаил, привыкший сохранять самообладание практически в любых ситуациях, растерялся и повысил голос до крика. — Я в глаза не видел вашего перстня! Я не подходил к вашей шкатулке и тем более не открывал ее!

«Будь я трижды проклят, если еще хоть раз соглашусь на выездные сеансы! — подумал Михаил. — Ни к кому! Никогда! Даже если к президенту пригласят — и то не поеду! В гробу я видел эти выездные сеансы! Идиот! Кретин! Придурок! Не надо было вообще соглашаться…» Он неприязненно покосился на шкатулку. Шкатулка Пандоры[14] какая-то! Открыл — и сразу посыпались неприятности. Нет, весь этот проклятый дом похож на шкатулку Пандоры! Откроешь дверь — и начинаются проблемы!

Лицо Михаила пылало, в ушах стучали тяжелые молоты, нижняя губа начала подрагивать, а руки судорожно вцепились в подлокотники кресла, так, словно хотели их оторвать.

— Вы должны доказать! Вы не имеете права обвинять без доказательств! Почему именно я?! Может, это кто-то другой!..

— Успокойтесь! — прошипела Тамара. — И совсем незачем так кричать. У меня проблемы с ногами, а не с ушами. Надо сказать, что вы действовали очень тихо и ловко. Я ничего не услышала… Да что это я! Вы, должно быть, украли перстень, когда оставались здесь один. Вы же дважды оставались без присмотра. Я на следующий день заглянула в шкатулку, а там пусто! Я так плакала, так плакала… Яночка чуть с ума не сошла, никак не могла меня успокоить.

— Я сейчас тоже сойду с ума, — уже обычным голосом сказал Михаил. — Как вы можете, Тамара? Зачем? Ведь вы же прекрасно знаете, что я не брал никакого перстня!

— Тогда куда же он делся? — ехидно поинтересовалась Тамара. — У него вдруг выросли ножки и он убежал?

— Но почему вы думаете на меня?!

— Потому что больше не на кого! Не на Яну же мне думать, которая давно уже у меня работает! И ни на кого другого из наших я думать не стану, потому что при желании они могли бы украсть перстень тысячу раз! А кроме вас, никто посторонний сюда не входил!

Михаил уже пришел в себя настолько, что смог проанализировать ситуацию.

Первое — никакого перстня в шкатулке не было. Никто в здравом уме, а ум у Тамары, вне всяких сомнений, был здравым, не станет хранить подобные ценности у всех на виду. Четыре карата? Да два камня в один карат по бокам? Да это сто тысяч евро без учета антикварной раритетности! И лежал в шкатулке, только руку протяни… Бред! Бред и чушь!

Второе — доказать у Тамары ничего не получится, и она должна это понимать. Она не может этого не понимать. Так что бредовое и голословное обвинение в уголовное дело не выльется. Какой там грабеж? Незачем нагнетать.

Третье — а вот репутацию эта высосанная из пальца история подпортить может. Запросто! Людей, падких на всяческие пакостные слухи, много. Их, как говорится, хлебом не корми, только дай гадость про ближнего сказать. Как это у Апухтина? «Это совершенно все равно, он ли украл или у него украли… Главное то, что он был замешан в гадком деле…»[15] Репутация создается годами, а рушится в один момент. Нет репутации — нет клиентуры. Нет репутации — нет психоаналитика Михаила Александровича Оболенского. Ну, насчет «рушится» — это, конечно, перебор, один мерзкий слух репутацию не уничтожит, но подпортить подпортит. Оправдываться можно сколько угодно, только оправдания не помогут — лишь хуже сделаешь. Недаром кто-то сказал, что самый лучший ответ на клевету — это молчаливое к ней презрение…

— Чего вы от меня хотите, Тамара? — спросил Михаил.

— Вот это уже деловой разговор! — одобрила Тамара. — А вы понятливый!

Глаза ее раскрылись пошире, складка на переносице разгладилась, и вообще выражение лица стало более человеческим, что ли. До этого была маска трагической актрисы.

— Я еще и вменяемый, — «похвастался» Михаил. — На мой взгляд, можно было бы обойтись и без всего этого… спектакля. Надо что-то — так прямо и скажите, зачем запугивать и угрожать?

— Затем, чтобы лучше дошло! — сверкнула глазами Тамара. — Чтобы вы не встали в позу и не послали меня куда подальше. Я предпочитаю сразу обозначить… м-м-м… приоритеты, а уже потом переходить к делу.

— От такого, как вы выражаетесь, «обозначения приоритетов» инфаркт заработать можно! — упрекнул Михаил.

— Какой может быть инфаркт в ваши молодые годы?! — скривилась Тамара. — Немножко адреналина вам только на пользу…

«Смотря в какой ситуации», — подумал Михаил, но от словесной пикировки благоразумно воздержался. Перешел разговор в спокойную колею — и хорошо.

— Я, Михаил, хочу одного — наказать убийцу своего брата, — продолжила Тамара. — Вы, конечно, догадываетесь, кого я имею в виду?

— Нет, не догадываюсь.

— Неправда, — вздохнула Тамара. — Вы прекрасно догадываетесь. Вы только притворяетесь непонятливым. Ждете, чтобы я сама назвала имя… Хорошо, я назову. Я хочу вывести на чистую воду Анну, мою невестку, потому что это она убила своего мужа и моего брата…

Внутренние эмоциональные резервы Михаила были исчерпаны до дна, а пополниться еще не успели, поэтому он воспринял слова Тамары спокойно. Только подумал о том, знает ли она про них с Анной все, всмотрелся в колючие глаза и решил, что всего она, конечно же, не знает. Иначе бы не начинала этого разговора. Одно дело — склонять к предательству психоаналитика и совсем другое — любовника.

Один вывод повлек за собой другой. Что же это получается? Выходит, что слежку организовала не Тамара? Иначе бы она знала о том, что Анна сколько-то раз ночевала у Михаила. Они приезжали вместе на его «Лансере», а те, кто следит за машиной, наверное, должны фотографировать всех пассажиров. Или если не всех, то уж единственную пассажирку, которую объект регулярно возит к себе домой, — наверняка. Сфотографировать или, если под рукой нет фотоаппарата, то хотя бы внешность описать. Хватит и описания. Чтобы Тамара по описанию не узнала свою невестку? Да еще зная, что та в эти вечера бывает у Михаила на сеансах (Анна, скорее всего, Тамаре не докладывается, а вот водитель Юра — наверняка)? Нет, скорее всего, за Михаилом следит не Тамара, а кто-то другой. А кто тогда? Если связывать слежку с появлением в этом доме, то…

Неужели Анна?! Что за дом такой? Что за семейство? Каким недобрым ветром его сюда занесло? Нет, ветер был как раз добрый, потому что здесь он встретил Анну. Анна… Зачем ей следить за ним?

В сознании Михаила мысль о возможной виновности Анны никак не могла ужиться с уверенностью в том, что никакого преступления Анна не совершала. Но слежка…

Если все-таки Анна организовала слежку, то какие у нее могут быть мотивы? Ревность? Прямо так вот сразу и ревность? Навряд ли… Что же тогда? Бессознательное недоверие многое пережившего человека? Какой-то корыстный интерес? Параноидальная психопатия?

Любой психолог в поиске мотивов может зайти так же далеко, как и психиатр. Увы, чем больше вариантов, тем труднее выбрать из них самый подходящий. Да еще когда думать приходится в подобной обстановке.

— Я вам не родину предлагаю продать, а всего лишь помочь разоблачить убийцу, — процедила сквозь зубы Тамара, недовольная затянувшимся молчанием. — Это, между прочим, гражданский долг каждого порядочного человека.

— Гражданский… — повторил Михаил.

— Гражданский, — подтвердила Тамара. — А то смотрите, пойдут о вас слухи, что вы подворовываете у клиентов… Или вас такая слава не пугает? Можно устроить что-нибудь похуже. Например, что вы хотели изнасиловать Яну…

— Лучше уж тогда вас! — рассвирепел Михаил. — Это уж будет циничней некуда! Вы, Тамара, об уголовной ответственности за клевету слышали? Или нет?

— Слышала! — кивнула Тамара. — Только клевета — это когда публично и от своего имени. А слух пустить — это так, пикантные сплетни. Не докажете.

— И вы ничего не докажете!

Михаил вскочил на ноги, нагнулся за стоявшим на полу портфелем, постоял так секунд двадцать под ироничным взглядом Тамары и сел обратно. Портфель зачем-то положил на колени. Не иначе как сработало бессознательное — чтобы не подложили ничего ненароком, злодеи, с них станется.

Вначале, когда к старой угрозе добавилась новая, Михаилу захотелось послать Тамару ко всем чертям и уйти. Нельзя позволять вить из себя веревки. Нельзя идти на поводу у шантажистов. Им палец протяни — они всю руку оттяпают. Репутацию, конечно, надо беречь, но иногда попытки сохранить репутацию таким вот образом могут обернуться куда большим ущербом. Да и потом, в ответ на одни слухи можно распустить другие. Михаила Оболенского в Москве знают многие, и все — исключительно с хорошей стороны. Ну, может, бывшая жена считает, что она знает Михаила с плохой стороны, но она сильно ошибается… Короче говоря, мало кто поверит Тамариным наветам, особенно в отношении изнасилования горничной. Ну, делать психоаналитику Оболенскому больше нечего, как только горничных насиловать! Нет, ну какая же все-таки наглая тварь эта Тамара! Сидит, смотрит, улыбается, думает, что добилась своего… А ведь она добьется. Откажется он, придумает еще что-нибудь и в итоге подставит Анну по полной программе. Начало уже положено — мутная затея с накладными на бруфарин, теперь вот вербовка… Нет, лучше уж согласиться. Согласиться для того, чтобы быть в курсе происходящего, для того, чтобы иметь возможность действовать, для того, чтобы иметь возможность помочь Анне.

— Хорошо, Тамара, — Михаил старался говорить как обычно, но голос не то чтобы дрожал или срывался, а был каким-то чужим; волнение сказывалось. — Я согласен помочь, если, конечно, вы не потребуете от меня чего-нибудь такого…

— Душу бессмертную вам закладывать не придется! — хохотнула Тамара, хищно наклоняясь вперед. — И убивать никого не придется. Вам надо будет применить ваши способности, о которых я столько наслышана, разговорить мою невестку на тему совершенного ею убийства и записать этот разговор на диктофон!

— Но это же противозаконно! — возразил Михаил. — И потому такая запись не может фигурировать…

— Я возьму все на себя. Скажу, что это я сунула вам в портфель «жучок», а вы тут ни при чем. И дальнейшая судьба записи не должна вас интересовать. Сделайте то, о чем я прошу, и я вам этого никогда не забуду. Да, кстати, — видимо, сочтя, что дело сделано, Тамара расслабленно откинулась на спинку кресла, — я заплачу вам за труды. Назовите вашу цену!

Последняя фраза была сказана с таким вызывающим пренебрежением, что Михаил с трудом удержался от того, чтобы не ответить грубостью на высокомерное хамство. Вместо этого он посмотрел Тамаре в глаза и медленно, с чувством, толком и расстановкой сказал:

— У меня нет цены, потому что я уникален и неповторим. Цена есть у моих услуг, но то, к чему вы меня вынуждаете, к ним не относится. И я вообще не понимаю, как я смогу разговорить Анну на тему убийства. Если она его не совершала, то она не сможет ничего сказать. Если совершила — тем более ничего не скажет.

— Но вы же психолог и аналитик! — напомнила Тамара, всплескивая руками. — Вы же должны уметь подбирать к людям ключики! Вам же это несложно.

— Если бы так, — саркастически ответил Михаил, — тогда бы я в первую очередь подобрал ключик к вам, Тамара, и попытался объяснить всю недостойность вашего поведения и абсурдность ваших требований. Прошу прощения за прямоту, но я сказал то, что думаю.

— Слова, слова… — Тамара недовольно поморщилась. — А я-то думала, что мы с вами быстренько договоримся и начнем сеанс. Увы…

— Увы, я сейчас не могу заниматься анализом, — сказал Михаил. — Да и вы, насколько я понимаю, сегодня не в том состоянии, чтобы проводить сеанс. Давайте лучше спокойно все обсудим. Только без угроз и шантажа, договорились? Я не люблю, когда мне угрожают, тем более что угрозами многого не добиться. Договариваться всегда проще и действеннее…

Тамара молча слушала.

— Итак, у вас есть проблема, — продолжал Михаил, радуясь тому, что его не перебивают. — Вы подозреваете, что вашего брата могли убить…

— Не подозреваю, а уверена! И не исключаю, что как раз тем самым бруфарином, который я якобы заказала. Я почитала о нем и выяснила, что это — яд, который выключает сердце!

— Хорошо, пусть так. Тогда сразу такой вопрос — ваша уверенность чем-то подкреплена?

— Она подкреплена моим знанием жизни, — Тамара закатила глаза, словно досадуя на непонятливость Михаила. — Она подкреплена моим умением разбираться в людях. Эта дрянь не успела еще и порога переступить, как я поняла, что она способна на любую подлость! И вообще — кому могла быть выгодна смерть Макса? Только ей — наследнице бизнеса.

— Ясно, — резюмировал Михаил, — ничем ваша уверенность не подкреплена, то есть это просто предположение.

— Если бы у меня были какие-нибудь весомые улики, то я бы давно обратилась в полицию! Но пока улик нет, и поэтому я хотела попросить вас… Чему вы улыбаетесь? Разве я сказала что-то смешное?

— Нет, ничего, — Михаил усилием воли согнал с лица улыбку, вызванную словом «попросить» применительно к наглому шантажу. — Продолжайте, пожалуйста.

— Нет, это вы продолжайте, — Тамара взмахнула рукой, будто отгоняла назойливую муху. — Я уже все сказала.

«Какая тонкая игра! — восхитился Михаил. — Все просчитано на много ходов вперед и разыгрывается как по нотам! Что будет в конце? Осуждение Анны по ложному обвинению? Нет, состряпать ложное обвинение, которое без помех будет принято в суде, не так-то уж легко. Скорее всего, последним ходом в этой зловещей игре, ее итогом станет самоубийство раскаявшейся убийцы. Вполне и очень! Или же случайная гибель Анны, после которой сразу же всплывут улики…»

От страха за Анну перехватило дыхание. Михаил судорожно вдохнул, чувствуя, как грудь его изнутри колют множество тонких и острых игл, выдохнул, вдохнул еще, на этот раз вдох дался легче… Убийца не может наследовать имущество своей жертвы, так что завещание Велманского в отношении Анны потеряет силу, и все его имущество, включая и бизнес, достанется Тамаре. Именно так, и никак иначе! А на вид такая безобидная женщина… Недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся, ой недаром.

— Я попробую получить интересующую вас информацию, — сказал Михаил. — Но надо учитывать следующие моменты. Первое — это, скорее всего, будут всего лишь предпосылки, на основании которых можно сделать определенные выводы. Второе — мне понадобится некоторое время. И третье, самое главное, — я должен иметь всю информацию, которой вы располагаете. Это поможет мне быстрее добиться успеха…

«…То есть вывести на чистую воду не Анну, а тебя», — мысленно докончил он.

Свою покладистость следовало подкрепить соответствующим образом, чтобы усыпить подозрения, могущие возникнуть у Тамары.

— Только я очень прошу, Тамара, — Михаил умоляюще прижал обе руки к груди, позволив портфелю соскользнуть с колен на пол, и ощутил, как колотится в груди сердце (к стуку в ушах он уже привык и не замечал его), — оставьте в покое мою репутацию. Не надо ничего порочащего, запачкать легко, а отмыть трудно. Хорошо?

На слове «хорошо» очень удачно дрогнул голос. От ярости, но могло показаться, что с перепугу.

— Угол падения равен углу отражения, — ответила Тамара и пояснила: — Как вы относитесь ко мне, Михаил, точно так же я стану относиться к вам. Или мы союзники, или мы враги. Третьего не дано.

Внезапно в голову Михаила пришла мысль, вроде бы хорошая.

— У меня есть одно предложение, — сказал он. — Давайте сделаем графологическую экспертизу подписи на этом вашем заказе. У меня есть такая возможность. Можно договориться неофициально. Мне потребуется накладная…

— Могу дать только копию! — тоном, исключающим возражения, вставила Тамара.

— Хорошо, пусть будет копия, — согласился Михаил.

Какая, в сущности, разница? Главное же — линии, завитушки-финтифлюшки, характер почерка и все такое. Сойдет и копия.

— И еще будут нужны образцы вашего почерка, Тамара. Я уточню, что и в каком объеме…

— Зачем вам образцы моего почерка?! — раздраженно спросила Тамара. — Я же знаю, что я не подписывала эту бумажку! Какой смысл доказывать очевидное?!

— Для того чтобы экспертиза подтвердила, что это не ваша подпись.

— А-а, если так, то я согласна. А каким образом вы получите образец почерка Анны?

— Это очень просто, — пожал плечами Михаил. — Дам ей «домашнее задание», попрошу описать какие-нибудь впечатления или еще что-то в этом роде…

— Не говоря о том, для чего это надо, я надеюсь?

— Разумеется, Тамара! — тоном, в котором обида переходила в раздражение, ответил Михаил и порадовался своим актерским способностям. — Мы же договорились!

Договоренности надо чтить и блюсти. При условии, что в момент их заключения тебе не выкручивали руки в прямом или переносном смысле. Вынуждение с принуждением освобождают нарушившего уговор от моральной ответственности.

— Я на вас рассчитываю, — сказала Тамара и неожиданно разрыдалась, давая выход скопившимся эмоциям.

Практически мгновенно, как будто за дверью стояла (а может, и не как будто), появилась Яна и начала хлопотливо суетиться вокруг хозяйки. Михаил, находясь под впечатлением от разговора, присмотрелся к Яне и пришел к выводу, что даже на фоне длительного воздержания она не вызвала бы у него никакого сексуального интереса. Тощая, нескладная, вся словно составленная из острых углов, блеклая… И такую бледную немочь он, по Тамариной легенде, должен был насиловать… Боже мой, что творится в головах у некоторых людей!

— Галоперидол,[16] — негромко, можно сказать — едва слышно, констатировал Михаил, выехав из поселка.

Есть ситуации, при которых психоанализ бессилен. Тогда на помощь пациенту приходят нейролептики, основным, наиболее известным из которых является галоперидол. Михаил в сердцах немного преувеличил, но какое-нибудь успокаивающее Тамаре явно не помешало бы.

Увидев в зеркале синюю «Сонату», Михаил почувствовал прилив раздражения. Так и подмывало устроить водителю «Сонаты» подлянку — разогнаться как следует на пустом шоссе и внезапно притормозить. Можно будет познакомиться (пора бы уже) или просто узнать из протокола, как зовут водителя и кому принадлежит автомобиль.

Нетерпеливо дернулась левая нога, но Михаил подличать не стал. Во-первых, нечего совершать подлости и искушать судьбу искусственными авариями, а то следом, чего доброго, и в настоящую попадешь. В назидание, то есть в наказание. Во-вторых, было жаль свой автомобиль и жаль времени, которое уйдет на общение с дорожной полицией и страховыми компаниями. Разумеется, виноват будет водитель «Сонаты», разумеется, страховка подобный ущерб покроет полностью, но все равно приятного мало. А в-третьих, хотелось как можно быстрей домой. Релакс и бай-бай. Думать и действовать утром, утро вечера мудренее.

13

На встречу с экспертом Владимиром Кирилловичем (в быту просто Кирилычем) Михаил приехал в меланхолическом настроении, что было сразу же замечено. Кирилыч вообще был приметлив и памятлив. Место для встречи было не самым подходящим — огромный торговый центр. Михаил предпочитал более малолюдные места, но выбирать не приходилось, потому что Кирилыч по субботам, если, конечно, позволяла работа, устраивал себе банный день, а воскресенья посвящал семье — привозил невестку на шопинг, а сам тем делом «выгуливал» внуков, двух мальчиков младшего школьного возраста.

Беседовали в ресторанном дворике, набитом народом настолько, что многолюдье уже как-то и не замечалось. Когда вокруг много народу, это иногда раздражает. Когда же людей не просто много, а очень-очень много, то они превращаются в какой-то фон и перестают восприниматься по отдельности. Так что можно было считать, что разговор происходил в конфиденциальной обстановке. Для того чтобы внуки не мешали общению, Кирилыч дал им денег на новую порцию молочного коктейля, и те сразу же пристроились к длиннющей очереди в «Макдоналдс».

— Десять минут есть, — констатировал Кирилыч. — Давай, что там у тебя.

Михаил молча достал из портфеля пластиковый конверт, в котором лежали копии обеих накладных и сколотые скрепкой по два листы формата А4 — диктант и описание погоды за окном. Во избежание путаницы на каждом из образцов красной ручкой было написано «образец» и проставлены номера — первый и второй. Первым номером шла Анна, вторым — Тамара.

— «Я не обижаюсь, я человек робкий; но, однако же, вот меня и сумасшедшим сделали», — вслух прочел Кирилыч. — Списал с меня живописец портрет из случайности: «Все-таки ты, говорит, литератор». Я дался, он и выставил. Читаю: «Ступайте смотреть на это болезненное, близкое к помешательству лицо». Чехов, что ли?

— Достоевский, — улыбнулся Михаил, продиктовавший Анне у себя дома несколько абзацев из первого попавшегося в руки тома.

Анна писала диктант как прилежная школьница — сидела прямо, буквы выводила аккуратно, даже кончик языка от напряжения высунула. Выглядело все очень трогательно. Михаила вообще все трогало в Анне — и она сама, и ее огромная проблема, которую следовало решить во что бы то ни стало.

Главное — решить, прояснить все до конца, докопаться до истины, помочь Анне восстановить душевное равновесие, а там… А там события будут развиваться так, как им положено развиваться, но Михаил твердо знал одно — какой бы ни была правда, она не сможет повлиять на его отношение к любимой женщине, потому что не в правде дело, а в чувствах, которые ты испытываешь к человеку. Если даже допустить, что Анна избавилась от своего мужа… Нет, зачем допускать то, чего быть не могло. Когда мысли заходили слишком далеко, Михаил обрывал себя, напоминая, что ничего еще толком не выяснилось и вообще цыплят по осени считают. Истина была где-то далеко, а Анна рядом. Нежная, обворожительная, страстная, уже практически родная… «Практически» — потому что не так уж просто было Михаилу признать кого-то по-настоящему родным, да и опыт печальный имелся с бывшей женой. А кто обжегся на молоке, тот долго и суеверно дует на воду, и, вообще, не в определениях дело, а в чувствах, которые испытываешь к человеку.

С Анной было просто и хорошо, не просто хорошо, а просто и хорошо. Не надо было притворяться, думать о том, какое впечатление ты производишь, не надо было искать скрытый смысл в ее словах, жестах, взглядах… Проведенное вместе время, как дни, так и ночи, окончательно убедило Михаила в том, что им с Анной предначертано где-то там быть вместе. И они будут. Всенепременно будут!

В жизнь Михаила неожиданно вернулось давно позабытое чувство праздника. Откроешь глаза, увидишь спящую рядом женщину и радуешься. А если проснешься один, то вспомнишь о ней и обрадуешься не меньше. Каждый человек, сколько бы ему там ни исполнилось, в глубине души всегда остается ребенком, то есть сохраняет способность радоваться бытию каждой клеточкой своего тела. Надо только пробудить…

— Завтра с утречка и займусь, если обстоятельства позволят. Такое впечатление, что все четыре руки разные, — эксперт спрятал конверт в сумку, висевшую на спинке его стула. — Но это на первый взгляд, хотя с почерком вообще все сложно… Бывают, скажу я вам, такие подделки, которые и не отличишь.

— Нелогично, — улыбнулся Михаил. — Если подделка неотличима от оригинала, то как можно узнать, что это подделка?

— Так признаются потом, — хмыкнул Кирилыч. — Чистосердечно-вынужденно. А мне — втык! Как это вы работаете? С потолка заключения списываете? Из пальца высасываете?

— Признание — это еще не доказательство, — заметил Михаил.

— Да, признание не доказательство, — согласился Кирилыч, — но они же потом демонстрируют свое мастерство. Вот совсем недавно дочь владельца… — Кирилыч осекся, сработал профессиональный рефлекс, — скажем так, дочь одного крупного бизнесмена оспорила завещание отца, согласно которому все его состояние уходило второй жене, которая, кстати, была на двенадцать лет моложе дочери. Такие вот дочки-мачехи. Подпись, значит, поддельная, нотариус куплена с потрохами. Нотариусы, скажу я вам, — это отдельная песня, продажные через одного. Я эту подпись так изучал, что она мне ночами снилась, огнем по стене, как у библейского царя Валтасара. «Родная» получалась подпись, по всем статьям «родная», до последней черточки. Так и написал. А через две недели помощница нотариуса раскололась, и следом за ней и нотариус, которой уже некуда было деваться. Так вдова сначала в истерике билась и пугала народ своими высокопоставленными знакомцами, а потом, когда поняла, что истерики и угрозы не прокатят, села и спокойно изобразила на бумаге дюжину подписей своего покойного мужа. И все — как родные. Год с лишним руку набивала, отточила до автоматизма. Так-то вот, Михаил Александрович. А можно полюбопыствовать — у вас к этому почерку какой интерес?

— Сугубо профессиональный, — честно ответил Михаил.

— Посттравматическая амнезия?

— Вроде того, только по голове не били.

— Понимаю, — кивнул Кирилыч, — вы теми, кого по голове бьют, не занимаетесь, не ваш профиль.

— Почему? — удивился Михаил. — Очень даже занимаемся. Психология — дело такое, всеобъемлющее…

Денег за свои услуги Кирилыч не захотел.

— Деньги как-то неудобно, — сказал он, — это же дружеская услуга.

— Тогда чем я могу отблагодарить? — спросил Михаил, не любивший оставаться в долгу.

Быть должным — неудобно и неприятно. Создается некая зависимость от того, кто оказал тебе услугу. И неизвестно, что в итоге потребуют взамен. Лучше закрывать тему признательной благодарности сразу.

— Пузырек односолодового вискаря меня однозначно порадует, — скромно ответил эксперт, почесывая мясистый, с прожилками нос. — Люблю этот божественный напиток…

Вернувшиеся внуки тут же принялись обсуждать с дедом свои планы на ближайшее будущее. Один хотел поиграть в боулинг, другого манили игровые автоматы, и никто не хотел уступать. Дальнейшее общение с Кирилычем сделалось невозможным, да, собственно, тем для общения у них с Михаилом и не было, разве что только о погоде поговорить.

— Постараюсь, чтоб завтра, — повторил на прощанье Кирилыч. — Если эти гаврики меня сегодня не уморят…

Мужик сказал — мужик сделал. На следующий день в половине второго Михаил получил эсэмэску. «Все готово, звони, когда будет время». Деликатный Кирилыч понимал особенности работы психоаналитиков, это тебе не Илона. У Михаила как раз была «перемена», поэтому он тут же перезвонил.

— Все руки разные, — сообщил после обмена приветствиями эксперт. — Совсем.

— Ошибки быть не может? — спросил Михаил.

Вопрос мог показаться бесцеремонным, но Кирилыч сам вчера рассказал о том, как ошибся с подписью на завещании.

— Ложноположительные ответы в нашем деле возможны, — веско сказал Кирилыч. — А вот ложноотрицательных не бывает. Если руки не те, то они не те. Фшистко иначей, как говорят поляки. Все разное.

Жена у Кирилыча была житомирской полячкой. Кирилыч шутил, что она выпила столько его крови, что обрусела как минимум наполовину.

«Какой же я дурак! — упрекнул себя Михаил, закончив разговор. — Дурак и торопыга! Надо было взять образцы почерка у всех, кто постоянно бывает в доме, начиная с Яны и заканчивая Юрием! К любому делу надо подходить обстоятельно!»

Ничего страшного не случилось. Все равно в воскресенье снова придется встречаться с Кирилычем, чтобы передать обещанный вискарь. Можно привезти сразу три бутылки и новые образцы почерка. Но сколько-то времени будет потеряно… Честно говоря, Михаил был уверен, что в накладных расписывалась Тамара, и не сомневался, что экспертиза это выявит. А уж тогда можно было бы… Если бы да кабы. Теперь от былой уверенности не осталось и следа. Появилась другая уверенность — в том, что в накладной расписался кто-то из домашних. Логично, не так ли? Не охранник же от ворот прибежит расписываться!

Есть, конечно, вероятность, что обе накладные сфабрикованы и подписаны вообще кем-то посторонним, но для того, чтобы думать об этом, надо вначале разобраться со «своими». И вообще, детективам положено отрабатывать все версии, уточнять все факты, тянуть за все ниточки… Только так можно добраться до истины. А разве в психоанализе все не так? Так же, но тут знакомая сфера деятельности, а там незнакомая. А на незнакомых дорожках спотыкаться положено чаще.

Итак, кто там у нас, то есть у них? Горничная Яна, две домработницы — Света и Валя, Юрий, и еще к Тамаре регулярно ходит массажистка. Как ее зовут? Не то Олеся, не то Алиса… Пять человек.

Пять человек… И у каждого под благовидным предлогом надо взять образцы почерка. Хотя бы по одному образцу. И так, чтобы не вызвать подозрений у того, кто может что-то заподозрить. Взять просто и естественно… Просто и естественно будет устроить какое-нибудь небольшое психологическое тестирование. Такое, чтобы ответы не обводить кружочком, а вписывать от руки. И непременно — небольшое, чтобы ответы писались сразу, на глазах у Михаила. Сляпать подобную лабуду можно за полчаса, да простят Михаила деды-основоположники Фрейд и Юнг[17] за составление подобных, с позволения сказать, тестов. Но все ради благого дела, для того чтобы защитить любимую женщину. Святая цель.

Главная проблема не в том, как раздобыть образцы, а в том, как получить на это согласие Тамары. Ведь дать свой образец она согласилась вынужденно, ибо отказ однозначно указывал на то, что она каким-то образом причастна к подделке накладных. И то поначалу заартачилась, но потом, видимо, сообразила и сделала вид, что уступила доводам Михаила. Нет, на самом деле не все так просто…

— Здравствуйте, Михаил Александрович! — в кабинет влетела пациентка.

— Здравствуйте, Светлана Евгеньевна.

«Додумаю потом, — решил Михаил. — На следующей перемене».

— Хочется как-то разрешить ситуацию, но я уже понимаю, что должна развестись с ним как можно скорее. И с наименьшими потерями для моей психики, чтобы меня не доканало…

— А с мужем вы обсуждали развод?

— Обсуждала. Дважды. Он отвечал: «Ты не волнуйся, я все понял, все будет нормально», но ничего не меняется. Он не хочет ничего менять. Не может. Он слабый человек, несмотря на профессию и самопозиционирование. Майор полиции по определению не может быть слабаком, вот он и хорохорится. Но я все вижу. Хуже всего, что он пытается самоутверждаться, унижая меня. Я не хочу оставаться с ним и постоянно чувствовать себя униженной. Но в то же время боюсь. Это же крах всех моих надежд. Разбитые мечты. Вчера вечером я порвала и выбросила все наши свадебные фотографии. И стерла их и свадебное видео из моего ноута. Готовлюсь понемногу, а сама надеюсь — вдруг все еще можно поправить. Измучилась, переживаю, не понимаю, чего я хочу больше — уйти или остаться. Иногда мне кажется, что это не я сама хочу уйти, а что-то меня вынуждает. Или кто-то!

«Вынуждает! — ухватился за нужное слово Михаил. — Если нельзя принудить, то надо вынудить! Прикинусь дурачком и предложу взять образцы у персонала, да еще так, будто заведомо уверен в ее согласии. Не откажет, просто не сможет отказать. А если накладные подписывал кто-то из пятерых… Вопрос — как подписывал? Получив заказ? Или просто по просьбе Тамары? А если Тамара здесь действительно ни при чем? А если покойник имел роман, скажем, с Яной? Ну вкусы у него были такие? И вся эта затея — дело рук Яны? Или Юры? Может, он отравил хозяина, намереваясь жениться на его вдове? А что? Был настолько уверен в своей уникальной мужской неотразимости, что не сомневался в успехе? Самонадеянных людей много…»

— Вот именно, Михаил Александрович, много! Но таких самонадеянных, как мой Дима, надо еще поискать!

Михаил понял, что начал думать вслух, и ему стало неловко перед пациенткой. Нельзя отвлекаться во время сеанса, упустишь какую-то деталь, какой-то нюанс. И вообще, кажется, он что-то упустил из виду. Какую-то мелочь, без которой мозаика не сложится.

С обреченностью белки, по своей собственной воле запрыгнувшей в колесо и вынужденной теперь вращать его, Михаил слушал пациентку, постаравшись максимально вытеснить личное и сосредоточиться на профессиональном, и видел перед собой Анну. Видел как наяву. Пришлось больно ущипнуть себя за ляжку, чтобы отвлечься от этих подрагивающих ресниц, этих манящих губ, этих трепетных крыльев носа, этих ножек, расцелованных в каждый сливочный пальчик. Черт с ними, с деталями, — тут бы главного не упустить!

14

На следующий сеанс Михаил приехал с готовым тестом. Восемнадцать набранных мелким шрифтом вопросов на двух листах, под каждым вопросом — место для ответа. Вопросы самые разные — от «Считаете ли вы, что вам свойствен устойчивый страх или комплекс страхов? Если считаете, то укажите, какой именно» и до «Снятся ли вам пугающие сны? Какие именно?». Тестирование якобы было нужно Михаилу для докторской диссертации.

«Шутки шутками, а пора бы уже начинать работу», — подумал он, определившись с легендой. «Кандидат наук» звучит хорошо, а «доктор наук» — еще лучше.

Тамара к идее Михаила отнеслась прохладно, но и возражать не стала. Разговор велся по телефону, поэтому Михаил не видел выражения ее лица. Да и какая разница? Разрешила — и хорошо. Причем не только разрешила, но и согласилась перенести время сеанса на два часа раньше с таким расчетом, чтобы Михаил мог застать приходящую к ней массажистку.

Михаил приехал за полтора часа до сеанса (снова пришлось ломать и перекраивать график, но что поделать) и был встречен Анной, которой громко изложил свою просьбу — помочь набрать побольше материала для докторской. Сведущий человек, конечно же, сразу бы понял, что тесты представляют собой белиберду, негодную даже для студенческой курсовой работы, но все «объекты» были далеки от психологии. Вроде бы далеки, а там кто их знает… Пять лет назад, во время затеянного Илоной ремонта, плитку в их общей тогда квартире клала милая девушка, дипломированный психолог. Михаил узнал об этом случайно, во время разговора за чашкой чая. Удивился, не поверил, задал пару-тройку вопросов, убедился и спросил, что именно заставляет Раю (так звали девушку) зарабатывать на жизнь укладкой плитки. Причина оказалась простой — класть плитку выгоднее, чем работать психологом в самом начале карьеры, а Рая жила сегодняшним днем. Такие вот дела. Психологов нынче развелось много, куда ни посмотри — кругом они, родимые.

Подмигнув Михаилу (камера слежения, установленная в вестибюле, этого заметить не могла), Анна провела его на кухню, где как раз хозяйничали обе домработницы — Света и Валя, которая повар. Грудастая Света была молода, лет двадцать, от силы двадцать пять (обилие косметики затрудняет определение возраста), а улыбчивая Валя уже перевалила через «ягодный» женский возраст, в котором, согласно народной молве, «баба ягодка опять». Познакомив их с Михаилом, Анна попросила Валю сварить для него кофе, а сама ушла, чтобы не мешать «тестированию».

Света и Валя отнеслись к тестированию с академической серьезностью. Сели за стол подальше друг от друга и, совсем по-детски прикрываясь ладонями, ответили на все вопросы. Получив листы обратно, Михаил задал заранее заготовленный вопрос, выдав его за только что пришедший в голову:

— Скажите, пожалуйста, вот вы работаете здесь, семейная такая, можно сказать, работа…

Света переглянулась с Валей, и обе прыснули.

— Что вас в ней привлекает? — продолжал Михаил. — Чувствуете ли вы себя одной семьей или нет? И что вы почувствовали, узнав о смерти вашего хозяина, Максима Витальевича?

Он намеренно задал сразу несколько вопросов. Банальный прием, побуждающий к пространным, многословным ответам. А с учетом того, что отвечать станут двое, ответы будут взаимно дополняться. Совсем хорошо. Был, правда, риск, что Валя и Света не захотят отвечать вообще или будут сильно сдержанны в ответах, боясь, что все сказанное дойдет до хозяйских ушей, но на нет и суда нет. А попытка, как известно, не пытка.

— Привлекает то, что на работу ездить не надо и за квартиру платить, — первой ответила Валя. — Где работаю, там и живу, — красота!

— И экономия! — вставила Света.

— Экономия тоже, — согласилась Валя и пояснила Михаилу: — Мы же не москвички, у нас каждая копейка на счету. Я из Пензы, а Светка из Воронежа.

Вся Россия уверена, что москвичи денег не считают и куры у них эти деньги клевать отказываются. Расхожий стереотип, не имеющий под собой основания. Считают, да еще как. Но на эту тему Михаил распространяться не стал — сидел и слушал. Просидел так минут двадцать, узнал много всякого разного, вплоть до того, что горничная Яна, оказывается, делала аборт от водителя Юры, но ничего полезного не узнал. Ну, хоть образцами почерка разжился, да еще так тонко, так изящно. Никто и не понял истинных намерений Михаила, да и не поймет.

Поблагодарив женщин, Михаил попросил Валю сварить ему еще чашку кофе, а Свету отправил на поиски Яны. Та пришла с обычным своим деловитым видом, вся натянутая, как струна, готовая в любую секунду вскочить и нестись на хозяйский зов. На вопросы теста ответила, а вот устно общаться не пожелала, сославшись на то, что Тамара Витальевна любит, чтобы во время сеансов массажа Яна была под рукой. Воды там подать, или полотенце, или музыку включить-выключить.

Спустя минуту после ухода Яны (Михаил вторую чашку кофе допить не успел) на кухне появился Юра, захотевший перекусить. Был он угрюм, смотрел исподлобья, но Михаил тем не менее предложил ему пройти тестирование, объяснив, для чего оно нужно, и подчеркнув особо его анонимность и добровольность.

— Я вообще-то поесть пришел! — пробурчал Юра, демонстративно игнорируя протянутые ему Михаилом тесты.

— Не выделывайся, Юрка, — укорила его Валя, разбивая яйца в сковороду. — Человеку для дела надо, а от тебя не убудет. Там мало вопросов, пока яичница пожарится, успеешь ответить.

Слово «яичница» она произносила как «яишшница».

Юра соизволил взять листы. От предложенной Михаилом ручки отказался, достал из висевшей на поясе сумки свою — толстую и позолоченную. «Парень любит статусные вещи», — подумал Михаил, обратив внимание на «псевдошвейцарские» часы на волосатом Юрином запястье. О том, что часы были подделкой, говорили два обстоятельства — их чересчур блестящий вид (настоящая, неподдельная роскошь всегда немного сдержанна) и то, что водитель никак не мог таскать на руке пятьдесят тысяч евро. Не его, так сказать, «ценовой диапазон». При самом радужном раскладе он за эти пятьдесят тысяч никак не меньше года работать должен. Да и потом, к таким часам и прикид полагается соответствующий, а Юрины рубашка и джинсы были «безымянными» и недорогими, а от остроносых туфель на высоковатом каблуке, призванном хоть сколько-то компенсировать недостаток роста, так и веяло подпольными обувными цехами.

— Я в спецназе служил, — комментировал Юра, черкая ручкой. — Нас там то и дело тестировали. У меня показатели были самые высокие в роте. Как по физической подготовке, так и по психологической.

Юра поднял голову и недобро, с каким-то скрытым значением посмотрел на Михаила. Михаил в ответ улыбнулся. Юра дернул щекой и снова уткнулся в тест.

— Я вот этого всего не понимаю, — снова забубнил он. — Какие у меня могут быть страхи? Я ничего не боюсь и никогда не боялся. Это пусть те боятся, кто мне жить мешает. С такими у меня разговор короткий, не понял словом, огребешь по физиономии…

Михаил прекрасно понял, на что намекает Юра. На то, чтобы Михаил не мешал ему «очаровывать» Анну.

— Я — парень четкий, у меня слово с делом не расходится…

— Ты лучше не отвлекайся, — посоветовал Михаил. — А то ошибешься.

Более ясно при Свете и Вале он выразиться не мог, но Юра все прекрасно понял. Зло сверкнул глазками и ответил:

— Ошибаются те, кто меня недооценивает.

— Тебя недооценишь! — фыркнула от плиты Валя.

— Скоро ты там? — сварливо поинтересовался Юра.

— Готово уже, — Валя сняла сковородку с плиты, другой рукой подхватила деревянную подставку и направилась к Юре. — Ешь, спецназовец ты наш стройбатовский.

Михаил понял, что Юре по статусу тарелки не полагалось — чего ради лишнюю посуду мыть, пусть прямо из сковородки ест.

— Сама ты стройбатовская! — огрызнулся Юрий вместо того чтобы сказать «спасибо». — Чего лезешь в чужой базар?

— Хочу — и лезу! — с вызовом ответила Валя. — Сам же рассказывал, как два года лопатой махал, а человеку голову морочишь. Спецназовец! Скажи еще, что в кремлевском полку служил!

Ответа не последовало. Отодвинув от себя листы, Юрий жадно набросился на посыпанную мелко нарубленной зеленью глазунью. Задавать брутально-недоброжелательному «спецназовцу» дополнительные вопросы было бы неуместно, тем более что отвлечь его от процесса вряд ли бы удалось.

Михаил убрал листы в портфель, поблагодарил Валю за гостеприимство (кухня считалась ее епархией) и вышел на улицу. Потоптался на крыльце, полюбовался пейзажем — двумя рядами одинаковых домов — и подумал о том, что агрессивное поведение Юры более чем подозрительно. Водитель, мелкая сошка, а ведет себя так, словно он тут без пяти минут хозяин. Лез в машине с неуместными разговорами, сегодня вот угрожал. Чувствует за спиной такую поддержку, что никого не боится и ни с кем не считается? Чем это он так купил Тамару? Или так запугал? Надо бы во время сеанса осторожно затронуть тему зависимости — глядишь, что-то и всплывет… Подозрительный, очень подозрительный тип этот Юра. И явно непрост. Простоват, но далеко не прост. Не умен, но хитер, таких порой труднее раскусить, чем очень умных, ибо умные, в общем-то, предсказуемы, а вот хитрые — не очень.

Яна тоже странно ведет себя. Точнее, не странно, а подозрительно. Предана Тамаре? Да ладно, все знают, на чем стоит вассальная преданность — на деньгах. Тамара ей хорошо платит, вот Яна и старается. Старается настолько, что была готова обвинить Михаила в преступлении, которое он не совершал? А почему нет? Хотя здесь можно было бы обойтись и без Яны. Тамара же не в суд его собралась тащить, а слухи порочащие распространять. Язык — он без костей, наговорить можно все, что угодно, вплоть до того, что Михаил изнасиловал Юру. А что? По нынешним временам очень даже жизненно… А еще Михаил мог выкрасть банковские карты, загипнотизировать Тамару и внушить ей мысль завещать ему дом… Фантазия безгранична.

Ясно одно — все нити в этом доме сходятся к Тамаре. Она — паук, плетущий паутину, она — режиссер, дергающий за нити. Тамара отравила своего брата и теперь пытается избавиться от Анны. А Михаил ей понадобился не для психоанализа. Психоаналитик Тамаре даром не нужен, а за те деньги, что она платит, — и подавно. Это уже ясно. И собеседник-слушатель ей не нужен. Отгородившись от мира своим горем, Тамара стала абсолютно самодостаточной. Абсолютная самодостаточность есть не что иное, как пик эгоизма. Можно, конечно, поспорить о нюансах и оттенках, но смысл от этого не изменится. Тамара — центр своей собственной вселенной, где все подчинено ее желаниям. О, эта слабая женщина — боец, каких поискать! Михаил уже успел в этом убедиться.

«Стоп! — одернул себя Михаил. — Пора переключаться на нейтральные темы. Скоро сеанс, и Тамара не должна почувствовать какого-либо негатива». Тамара уверена, что он, убоявшись скандала, действует в ее интересах, так пусть и пребывает в этой уверенности.

Нейтральные так нейтральные. Михаил стал думать о том, насколько хорошо однообразие домов в поселке и хорошо ли оно вообще. С одной стороны, хорошо, когда каждый дом имеет свое лицо, чем-то отличается от остальных. С другой — отличия должны укладываться в рамки единого стиля, единой концепции. Только в этом случае разнообразие будет приятно глазу. А если рядом с дорическими колоннами стоит замок в стиле барокко, а напротив — какой-нибудь стеклометаллический хай-тек, то от созерцания такого разнообразия никакого удовольствия не получишь. А если еще и в одном строении разных стилей намешать, то тут вообще говорить нечего. Нет, однообразие все же лучше. Меньшее из зол.

За двадцать минут до начала сеанса с Тамарой Михаил вернулся обратно в дом, рассудив, что массажистке уже пора бы освободиться.

— А я вас ищу! — налетела на него в коридоре брюнетка в красной футболке и черных джинсах с низкой-пренизкой талией. — Тамара Витальевна сказала, что вы проводите научный опрос!

Что футболке, что джинсам полагалось бы быть на пару размеров больше. Но так они делали щедрость телес брюнетки поистине умопомрачительной. Не женщина, а квинтэссенция вожделения. Большие подернутые томной дымкой глаза, чувственные сочные губы и пряно-сладкий запах духов довершали впечатление. О благосостоянии свидетельствовали две золотые цепи на шее — поменьше с крестиком и помассивнее с кулоном в форме кельтского трикселя — и перстни на пальцах.

«Хороша массажистка! — подумал Михаил, без труда (ибо вариантов не было) догадавшись, кто перед ним. — А кулончик, интересно, она носит со смыслом или просто так? А если со смыслом, то с каким — как символ обретения гармонии с природой или как знак принадлежности к великой БДСМ-культуре?»

— Здравствуйте, Олеся, — сказал Михаил наугад, так и не вспомнив точного имени массажистки.

— Леся, — поправила брюнетка, игриво поводя бровями, — так по паспорту. А вы — Михаил Александрович?

— Просто Михаил.

— Чем проще — тем лучше! — сверкнула белозубой улыбкой брюнетка. — Где вы будете меня опрашивать?

— На кухне наверное, — предположил Михаил.

— На кухне так на кухне! — в голосе Леси Михаилу послышалось разочарование.

Кухня была пустой. Михаил сел на диван, думая, что Леся сядет напротив, но она села рядом с ним, да не просто рядом, а прижалась к нему жарким упругим бедром и задышала в ухо мятным ароматом. Интимность выглядела недвусмысленно, и Михаил порадовался тому, что они здесь одни. Впрочем, на людях Леся, скорее всего, не вела бы себя столь непосредственно. Михаилу Леся совершенно не нравилась, потому что он не выносил вульгарности, но близость ее щедрого тела не могла не пробудить бессознательных плотских инстинктов, которые Михаил тут же попытался подавить.

— Пожалуйста, ответьте на вопросы, — попросил он, выкладывая перед Лесей листы и ручку. — Пишите, что первым в голову придет.

Поведение Леси выглядело многообещающим. Не в смысле сексуального продолжения (боже упаси!), а в смысле перспективной беседы. Ушлая дамочка Леся, сразу видно. Про таких иногда говорят — пробу негде ставить. Явно все подмечает, все замечает, обо всем имеет свое мнение. При более сдержанном поведении можно было бы пригласить ее встретиться в неформальной обстановке и разговорить как следует. Но этот номер не пройдет — приглашение будет воспринято совсем в другом смысле, и если эти смыслы не подтвердятся полностью, Михаил наживет себе врага. Заклятого. Оно ему надо? Совсем не надо. Так что придется уложиться в десять минут и не ходить вокруг да около, а спрашивать в лоб, прямо.

Почерк у Леси был красивый, буковка к буковке. Наверное, занятия массажем способствуют формированию хорошего почерка, хотя, по идее, должно быть наоборот — с устатку руки должны трястись. Или почерк — это сугубо наследственное?

Закончив с вопросами, Леся прижалась к Михаилу еще теснее и проворковала:

— А вы ученый, да? Случайно не академик?

— До академика мне очень далеко, — ответил Михаил, открывая портфель.

Леся положила руку ему на плечо, и в этот момент на кухню вошла Анна.

Немая сцена получилась короткой и выразительной. Анна гневно сверкала глазами, Михаил покраснел, хотя, в общем-то, повода краснеть не было, а Леся попыталась было вступить с Анной в поединок взглядов, но почти сразу же сдалась и ушла, не сказав ни слова.

— Кобель! — свистящим шепотом сказала Анна, и по глазам ее было видно, что она еще многое хочет сказать, но не имеет сейчас возможности.

Припечатала, пригвоздила, заклеймила, развернулась и ушла. И в каждом стуке ее каблуков отдавалось эхом: «Кобель! Кобель! Кобель!» Грубо и очень несправедливо.

Михаил мысленно вспомнил бойкую Лесю недобрым словом, посочувствовал детективам, которым, наверное, часто приходится попадать в подобные переделки, и пошел к Тамаре. Пора было начинать сеанс…

— А я вчера листала первоисточники, — начала Тамара, даже не поинтересовавшись тем, получил ли Михаил образцы почерка у всех, у кого собирался их получить. — Ваши первоисточники, психоаналитические. Увлекательное, должна сказать вам, чтение.

— А что именно вы читали?

— Историю болезни этой… как ее?

— Доры,[18] — подсказал Михаил.

— Да-да, Доры! Нудновато написано и туманно, но интересные мысли попадаются. Скажите, а Фрейд в самом деле плотно сидел на коксе или это сплетни, пущенные конкурентами?

— У основоположников не бывает конкурентов, — улыбнулся Михаил. — Только последователи. Да, Тамара, у Фрейда в самом деле был интерес к кокаину, многолетний интерес. Но в те времена кокаин воспринимался не как наркотик, а как безвредный стимулятор — и интерес был не столько бытовой, сколько медицинский. Он писал статьи о кокаине, рекомендовал применять его как местное обезболивающее и средство от депрессии и неврозов. Правда, впоследствии Фрейд изменил свое мнение, уже не восхищался кокаином и заявил, что прекратил его принимать. Но, как бы то ни было, его научные труды рациональны, прием кокаина на них не сказался. С чем-то можно не согласиться, на что-то по мере развития науки стали смотреть иначе, но все, что писал Фрейд, написано по уму. Это подлинно научные труды, а не бред наркомана. Кстати, у меня к вам будет одна просьба, точнее, даже рекомендация. Можно?

— Можно, — разрешила Тамара.

— Никогда не читайте специальной литературы по психологии. И популярную читайте с великим разбором. Нахватавшись «по вершкам» бессвязных знаний, можно причинить себе вред.

— Интересно, чем? — Тамара склонила голову набок и слегка приподняла брови — выражение внимательного недоверия.

— Тем, что вам начнет казаться, что вы разбираетесь в предмете, хотя на самом деле это не так. Вы начнете оценивать мои действия с профессиональной точки зрения, во всяком случае, вам будет казаться, что это так, непременно попытаетесь заняться самолечением и в итоге, вместо того чтобы, образно говоря, подцепить занозу, то есть проблему, за кончик и вытянуть наружу, затолкаете ее еще глубже.

— А что вы посоветуете читать? — с оттенком вызова спросила Тамара.

— Читайте что-нибудь легкое, — улыбнулся Михаил, — читайте серьезное, но не читайте специальной литературы. Не только по психологии, но и по медицине тоже. Самодиагностика и самолечение есть не что иное, как один из самых мучительных видов самоубийства.

— Не буду! — пообещала Тамара. — Сегодня же соберу эти вредные книжки и велю Яне бросить их в топку!

— Я не шучу, — посуровел Михаил. — Это очень серьезно. Мне попадались пациенты, интересовавшиеся психоанализом, как им самим казалось, на серьезном уровне. Ох, и трудно было с ними. И им со мной тоже было нелегко…

Читала она… Открыла и закрыла, так ничего и не поняв. А может, просто запомнила название, увиденное в Сети. И еще запомнила про Фрейда и кокаин. Конечно, это же так интересно!

Нет, потребностью в психоанализе, желанием разобраться со своими комплексами и избавиться от них здесь и не пахнет. Обманом здесь пахнет, вот чем… Непонятно только одно, зачем ей понадобилось начинать знакомство с признаний в ненависти к уже покойному брату. Неужели сдуру ляпнула?

«Не сдуру!» — ответил внутренний голос. А ведь точно — не сдуру! Такие, как Тамара, вообще ничего сдуру не делают. Это она поспешила продемонстрировать свою «великую» откровенность и «абсолютную» искренность. Мол, если уж я сама об этом говорю, то как меня можно заподозрить? Тонкий расчет. У нее вообще куда ни взгляни — одни расчеты, и все тонкие. Жаль, конечно, что всю эту логику к делу не подошьешь и в полицию с одними домыслами на обратишься. Как бы что-то существенное найти-нащупать?

— О чем вы задумались? — вмешалась в мысли Михаила Тамара.

Ай, как нехорошо! Мало того что задумался о постороннем во время сеанса, да еще и пациентка это заметила.

— Подумал, что бы можно было порекомендовать вам для чтения, раз уж вы интересуетесь психологией, — соврал Михаил. — Так, чтобы и интересно, и безвредно.

— Придумали что-нибудь?

— Могу порекомендовать «Эрос и цивилизацию» Герберта Маркузе. Серьезное чтение для вдумчивых людей. И нисколько не повредит нашему общению, потому что не побуждает к самоанализу. А кругозор расширяет хорошо. Записать где-нибудь?

— Спасибо, я запомнила. А вы сами, Михаил, книг не пишете?

— Нет, только статьи иногда. А еще думаю, что неплохо было бы на досуге написать детектив. Так, для собственного удовольствия.

Это была почти чистая правда. Когда-нибудь, действительно на досуге, Михаил намеревался засесть за детектив. Только не написать его, а дописать то, что не дописал Чарльз Диккенс, которому смерть помешала закончить «Тайну Эдвина Друда».

— Да, — кивнула Тамара, — конечно. Вы знаете столько чужих тайн, что материала вам хватит на много детективов.

— Честно говоря, тайны мне пациенты особо не поверяют, — ответил Михаил. — Так, мыслями делятся, не более того.

Так оно на самом деле и было. Ни один бизнесмен из числа пациентов не поведал, какими правдами и неправдами сколачивал он стартовый капитал. Ни один высокопоставленный чиновник не рассказал, как добрался до своего кресла и скольких конкурентов столкнул вниз. Даже про любовников и любовниц особо не рассказывали пациенты, разве что упомянут мельком.

— А вот я полностью откровенна с вами! — во взгляде Тамары читалась затаенная гордость. — Говорю все, что думаю…

Слова прозвучали как программное заявление и как намек на то, что если от психоанализа не будет Тамаре пользы, то виноват в этом будет только Михаил, не сумевший правильно интерпретировать материал.

Бытует мнение, что тому, кто сделал своей профессией погружение в мысли других людей, сохранить хорошее мнение о человечестве вряд ли удастся. Столько всего услышишь, столько всего узнаешь, что поневоле начнешь трактовать поступки окружающих в минорном ключе, приписывать им не самые возвышенные мотивы. На самом деле это не совсем так. Чем дольше Михаил работал, тем больше удивлялся он тому, насколько разными могут быть люди. Тут уж не до обобщений.

После сеанса Михаила проводила до дверей Яна, Анну он не увидел, но помириться с ней удалось на удивление легко. Приехав домой, Михаил отправил ей эсэмэску: «Зря ты так» — и спустя десять минут получил ответ: «Извини. Взыграло. Забудем?» «Уже забыл», — написал Михаил и улыбнулся, подумав, что немая сцена выглядела очень комичной. Гоголь бы точно оценил.

15

— Вперед! Шагом марш! — скомандовала Анна, когда они с Михаилом вышли на улицу.

Впереди была забитая машинами проезжая часть, поэтому они повернули направо и пошли по Покровке в направлении Бульварного конца.

В промежутке между домами стояла бежевая «Нексия». Михаил едва удержался от того, чтобы кивнуть водителю, читавшему газету. Он уже так свыкся с тем, что за ним следят, что совершенно перестал раздражаться. Ездят за тобой поочередно две машины, проблем не создают, на жизнь и благосостояние не покушаются, так и пусть себе ездят. Рано или поздно тайное становится явным. На жизнь и благосостояние?!

В голову Михаила будто молния ударила. Должно быть, это и называется озарением. Михаил остановился и на несколько секунд ушел в себя, осмысливая то, до чего только что додумался.

Слежка? Почему именно слежка? И такая топорная — прямо по пятам? А если это не слежка, а охрана? Вредно мыслить стереотипами, надо смотреть шире, вникать в суть. Конечно же, это охрана! И тут уж гадать нечего насчет того, кто приставил ее к Михаилу. Не Илона же! Значит, все же есть поводы для беспокойства? Есть какая-то скрытая угроза?

О том, чтобы прекратить отношения с Анной, не могло быть и речи. Этот вариант Михаил не рассматривал вообще. И вообще, некоторый привкус опасности придает отношениям особую, пикантную, остроту. До сих пор любовь и секс в восприятии Михаила никогда не были связаны с чем-то опасным. Он не наставлял рогов ревнивым мужьям, не занимался сексом на краю какой-нибудь пропасти или хотя бы на подоконнике возле распахнутого окна, благоразумно не связывался с женщинами, чья добропорядочность внушала ему сомнения. И в результате, как ему начало казаться сейчас, существенно обделял себя. Чрезмерное благоразумие делает жизнь пресной.

— Ми, что с тобой? — Анна взяла Михаила под руку. — Тебе плохо?

— Мне замечательно! — ответил Михаил, выражая взглядом всю признательность, на которую только был способен. — Куда мы идем?

— До первого заведения, которое нам понравится! — объявила Анна. — А потом поедем к тебе. Имеем мы право на маленький праздник?

— Имеем, — не очень уверенно ответил Михаил.

Его профессиональная сущность не могла примириться с отменой сеанса без уважительной причины. Да еще таким бесцеремонным образом, когда пациентка влетает в кабинет, целует аналитика, заявляет, что хочет развлечься, и уводит его из офиса. С любимой женщиной хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные трубы дуть, но сеанс — это все же святое. Или когда-то было таким, или хотя бы казалось…

Анне понравилась таверна в итальянском стиле, по необъяснимой прихоти дизайнера украшенная черно-белыми фотографиями Нью-Йорка. Место было тихим и уютным в своей пустоте — Михаил с Анной оказались единственными посетителями. Вначале Михаил подумал, что виной тому вечер буднего дня, когда мало кто ходит по ресторанам, но, открыв меню и ознакомившись с ценами, узнал истинную причину. Цены в заведении были запредельными даже по московским меркам и центровым понятиям. Бокал обычного красного сухого, не какого-то там «Абсиса» или «Шато Монбуске», стоил здесь девятьсот девяносто рублей. В десяти рублях, недостающих до тысячи, сквозила утонченная издевка с претензией на демократичность. Остальные цены тоже были впечатляющими. Михаил застыл над меню, выбирая что-то подешевле, но Анна опередила его, заказав телятину с сушеными помидорами для Михаила и фаршированные артишоки для себя. Напитки, с учетом того что Михаил был за рулем, тоже были разными — вино и газированная вода.

— Судя по ценам, здесь должно быть дефлопэ с крутоном, но я его не нашел, — пошутил Михаил, когда официант отошел от их столика.

Официант соответствовал ценам — был величав, осанист и нетороплив, но вино принес быстро, буквально через минуту. Точнее, не принес, а прикатил на столике-тележке бутылку, продемонстрировал ее клиентам, открыл при помощи огромного медного штопора, продемонстрировал пробку, слил несколько капель в чашу, привезенную вместе с бутылкой, и налил вино в бокал Анны. Уходить не торопился, дождался, пока клиентка пригубит вино (Анна не удержалась от гримасы — настолько кислым оно оказалось) и только потом укатил столик обратно.

— Кислятина? — сочувственно спросил Михаил, когда официант исчез из поля зрения.

— Прелесть откровенно кислого вина в том, что его можно пить только не торопясь, маленькими глоточками, растягивая процесс, — ответила Анна. — Постепенно оно начинает нравится. То ли какие-то рецепторы от избытка кислого теряют чувствительность, то ли новые открываются. Правда, с бутылкой я что-то погорячилась, не осознала, что буду пить ее одна, хотя слышала, как ты заказывал воду. Это маразм, доктор?

— За нас! — вместо ответа, провозгласил Михаил, поднимая свой бокал.

— Ура! — крикнула Анна и легонько коснулась его бокала своим.

Михаилу нравилась сдержанность ее манер, прекрасно уживающаяся с абсолютной несдержанностью в сексе. Он очень не любил, когда чокались громко, напоказ.

— Скажи-ка, Ми, а не бывает крупных психоаналитических контор? — возвестила Анна, ставя бокал на скатерть. — Таких, как адвокатские бюро, например, у юристов. Чтобы много-много психоаналитиков в одном месте, на любой вкус?

«На любой вкус» слегка покоробило, но Михаил не стал заострять на этом внимания.

— Бывает, — с улыбкой ответил он и задал свой вопрос: — Ты что, собираешься открыть клинику психоанализа?

Анна — очень интересный человек. Просто интересные люди подобны лабиринту с множеством дверей, а у нее эти двери на каждом шагу, можно сказать — одна за другой. И за каждой дверью — новая Анна.

«А что ты хотел? — спросил внутренний голос. — Или тебе когда-нибудь нравились примитивно мыслящие женщины, которые „считываются“ с первого взгляда? С такими тебе было неинтересно…»

— Думаю об этом, — Анна вздохнула, давая понять, что думы ее ох как непросты. — Рано или поздно придется решать, куда вкладывать деньги. Мебель я не потяну, сурово там очень, даже брутально. А здесь мило, правда? Я обожаю столики в углу, особенно если сесть спиной к залу, то кажется, что вокруг никого нет.

— Здесь и так никого нет, — улыбнулся Михаил.

Словно подслушав их беседу, появился официант, желавший узнать, не нужно ли им чего. Узнав, что ничего не нужно, сообщил:

— Ваш заказ будет готов минут через сорок-сорок пять.

— Что так долго? — улыбнулась Анна. — Повар поехал за артишоками в супермаркет?

— Мы готовим, а не разогреваем, — важно ответил официант. — Потому и долго.

— Мы подождем, — улыбнулся Михаил. — Нам у вас нравится.

Официант удовлетворенно кивнул и ушел.

— А почему именно психоанализ? — спросил Михаил.

— Деньги куда-то надо вкладывать, — Анна снова вздохнула и поправила сползшую с плеча бретельку блузки. — А психоанализ — это перспективно, востребованно, стабильно, потому что пациенты ходят годами, доходно и не требует больших вложений — нужна только обстановка и реклама. Никакого сложного и дорогостоящего оборудования. И к тому же у меня есть близкий человек, который разбирается в психоанализе. Почему бы и нет?

— Это предложение? — поинтересовался Михаил.

— Да, — кивнула Анна. — Предварительное. То самое, которое бывает раз в жизни. Но не такое, от которого невозможно отказаться. Решай сам, но учти, что я буду счастлива, если ты его примешь.

— Не приму, — сразу же ответил Михаил.

— Ты бы хоть изобразил задумчивость на пару минут, а не рубил бы так сразу, — упрекнула Анна. — Не приму… Мы даже не оговаривали детали. Или ты не хочешь иметь со мной ничего общего?

— Общего хочу, бизнеса — нет.

— Но почему? — Анна подняла левую бровь и повела головой. — Ты мне не доверяешь?

— Доверяю. Но…

— Излагай все по порядку, — Анна указала на Михаила пальцем, словно беря его под прицел. — Выкладывай все свои мотивы и соображения! Я, честно говоря, не надеялась, что ты будешь прыгать от радости и петь песни, но и отказа не ожидала. Тем более такого — сразу и наотрез. Объяснись, пожалуйста, времени у нас много.

— Пожалуйста, — Михаил промочил горло глотком воды и начал: — Во-первых, я не собираюсь ничем руководить. Я — профессиональный психолог, а не профессиональный менеджер. Мне, если честно, хватает возни со своим индивидуальным предпринимательством. Совсем не хочется погрязать в отчетах, закупках, дрязгах между сотрудниками, жалобах пациентов и так далее. Два-три года — и одним неплохим, смею надеяться, специалистом станет меньше, а одним весьма и весьма посредственным менеджером больше. Кому от этого станет лучше? Никому. Так что твое предложение поступило не по адресу. Это во-первых…

— Есть еще и во-вторых? — краем рта усмехнулась Анна.

Смотрела она на Михаила немного исподлобья, как-то обиженно, с недовольством.

— Есть. Около трети всего, что я слышу во время сеансов, касается отношений между компаньонами и коллегами. Этого хватает для того, чтобы понимать неуместность совмещения личных отношений с рабочими. Рано или поздно возникнут какие-то трения, подозрения, взаимные претензии, и в результате не останется ничего — ни любви, ни дела. Нельзя работать вместе со своими, нельзя работать у своих, нельзя руководить своими и быть у них в подчинении. Любовь и бизнес несовместимы. Абсолютно! Точнее — совместимы, но ненадолго. Короче говоря, я тебя очень люблю и потому не хочу вступать с тобой в деловые отношения. Вот мое объяснение!

— Объяснение принято, — печально констатировала Анна. — Жаль, конечно, такая хорошая была идея. Но не могу с тобой не согласиться… то есть до конца я с тобой согласиться не могу, кое-что можно было бы и оспорить, но главное не в этом. Главное, что ты действительно этого не хочешь… Ладно, проехали, открою салон красоты или вот такой ресторанчик. Я же привыкла справляться со своими бедами самостоятельно.

То, что Анна сказала «бедами» вместо «проблемами», не ускользнуло от Михаила, но он не стал развивать тему, чтобы не нагнетать лишней напряженности.

Надо было менять тему, а Михаилу как раз было что сказать. Из такого, о чем не хотелось говорить на ходу.

— Эксперт не нашел сходства между почерками ваших работников и подписями на накладных.

Кирилыч не нашел сходства и снова напомнил, что ложноотрицательных результатов в этой сфере не бывает. Сказал, что уже почти привык к хорошим напиткам, и предложил без проблем и стеснения обращаться, если понадобится, еще.

— Ясно… — Анна пригубила вино. — Кто же тогда получал этот проклятый бруфарин? И был ли он вообще? А был ли мальчик? Мне тут недавно пришла в голову одна мысль… Я склонна подозревать, что Макс мог покончить жизнь самоубийством.

— Вот как? — сказать, что Михаил удивился, означало не сказать ничего.

— В последнее время у него были довольно крупные проблемы со здоровьем, — Анна зачем-то оглянулась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает их кто, но подслушивать было некому. — Я не в курсе деталей, потому что Макс со мной сокровенным не делился. Я вообще не вдавалась в эти дела. Знала, что у Макса часто давление поднимается, иногда сердце прихватывает, геморрой может обостриться. Вот и все. Макс был не из тех, кто лелеет свои болячки и с удовольствием обсуждает их с окружающими. Но то, что он консультировался в Онкоцентре, я знаю. Слышала, как он разговаривал с профессором по телефону накануне встречи.

— И что дальше?

— Я подумала: а вдруг Макс узнал, что он неизлечимо болен и дни его сочтены? Впереди — никаких перспектив, одни мучения. Кошмар, короче… Макс был волевым и решительным человеком, он мог захотеть свести счеты с жизнью, не дожидаясь кошмара. Бруфарин, в принципе, неплохо подходит для того, чтобы быстро уйти. Две столовые ложки в бокал с вином, — Анна выразительно посмотрела на свой бокал, — и всё. Экзитус леталис, смертельный исход.

Повисла пауза.

— Но при чем здесь накладные? — нарушил молчание Михаил.

Как ни напрягал он свой ум, но связи между возможным самоубийством и накладными, подписанными неизвестно кем, не нашел.

— А устроить проделку с накладными — это вполне в духе Макса, — краешками губ улыбнулась Анна. — Это же Макс, человек с весьма своеобразным чувством юмора, любитель издеваться и стравливать. Так ему веселее было бы уходить, зная, что после его смерти мы окончательно перегрыземся с Тамарой, зная, что одна из нас может оказаться на скамье подсудимых…

Михаил представил себе Анну на скамье подсудимых, растерянную, заплаканную, не понимающую, что происходит, потом представил ее стриженной наголо, одетой в черную тюремную одежду, с лопатой в руках (почему именно с лопатой, без помощи дедушки Фрейда не разобраться) и застонал от жалости к ней и гнева, направленного в адрес ее мужа. Был бы покойник жив, ему бы несдобровать… Ладно, все хорошо, что хорошо кончается.

— Теперь у нас есть все: преступник, мотив и способ, — подражая кому-то из виденных на экране следователей, сказал вслух Михаил. — Теперь мы можем обсудить это и спокойно жить дальше. Гештальт завершен! Впереди нас ждет только хорошее…

— Ты тоже думаешь, что так могло быть? — оживилась Анна. — Как психолог?

— Как психолог, я знаю, что может быть все, что только может быть, — туманно ответил Михаил. — Но если серьезно, то твоя версия видится мне вполне реалистичной. Надо бы уточнить кое-что. Где наблюдался Максим?

— В медицинском центре на Красной Пресне, название длинное, я никак не могу его запомнить. Я тоже там наблюдаюсь, но бываю крайне редко — раз в год к стоматологу загляну… А у Макса был свой лечащий врач — Андрей Алексеевич или Алексей Андреевич, точно не помню.

— Ты мне дай адрес и телефон центра, — попросил Михаил, — я попробую навести справки.

— Для этого мне надо оказаться дома, — улыбнулась Анна. — Я еще не в том возрасте, когда надо постоянно таскать с собой врачебные визитки.

— У тебя самый замечательный возраст, — прочувственно сказал Михаил, поднимая бокал. — За тебя!

В целом вечер прошел хорошо. Сложных тем больше не касались, разговаривали о чем в голову взбредет. Хорошему настроению способствовала вкусная еда — телятина оказалась выше всяких похвал, да и артишоки, судя по тому, что Анна уплетала их за обе щеки, были хороши.

— Артишоки — это афродизиак, — сказала Анна, слегка раскрасневшаяся от выпитого вина (в бутылке оставалось меньше трети), кладя на опустевшую тарелку нож и вилку. — Утонченный разврат немыслим без афродизиаков! Меня так и распирает от желания. Может, забьем на кофе?

— Забьем, — согласился Михаил, которого в некотором смысле тоже распирало от желания.

С официантом простились как с лучшим другом. Он усердно приглашал заходить еще, ему пообещали. Михаилу нравилось Аннина манера общения — ровная, дружелюбная со всеми, ведь одним из главных факторов, «проявляющих» человека, служит его отношение к тем, кто его обслуживает.

Неспешным шагом пошли обратно, к офису, где на стоянке Михаила дожидалась машина. Анна по-прежнему предпочитала не садиться за руль, а может, просто ей нравилось ехать рядом с Михаилом и целоваться с ним время от времени во время остановок на светофорах.

«Нексия» стояла там же, водитель вроде как дремал, надвинув на лицо козырек бейсболки. Ну зачем ему бейсболка в машине, да еще вечером? Странная привычка. Привычка или все-таки способ маскировки?

— Видишь слева машину? — спросил Михаил у Анны.

Анна повернула голову влево и сразу же обернулась к Михаилу.

— Только не говори, что это твоя новая тачка! — улыбнулась она.

— Там же сидит водитель, — Михаил улыбнулся в ответ. — Дело в том, что уже которую неделю за мной повсюду ездят два автомобиля, вот эта «Нексия» и синяя «Хендай Соната». Вот сейчас мы выедем со стоянки, и «Нексия» сразу же пристроится сзади.

— В самом деле? — удивилась Анна, и удивление ее было вполне убедительным в своей искренности. — А зачем?

— Вот и я не пойму — зачем, — во время движения трудно наблюдать за мимикой собеседника, потому что приходится смотреть вперед и под ноги. — То ли слежка, то ли охрана? И началось это вскоре после нашего знакомства…

Михаил многозначительно умолк.

— Думаешь, что это я? — рассмеялась Анна. — Ну, ты даешь! Удивил так удивил! Ми, что с тобой?! Зачем мне за тобой следить?! И от кого тебя надо охранять?! Клянусь тебе, что это не я!

Анна вела себя столь непосредственно, без малейших признаков притворства, что Михаил почти ей поверил. В отношении того, что следить ей за ним незачем, поверил полностью, а вот что касается охраны тут оставались кое-какие сомнения.

Сомнения оставались, но после столь категоричного ответа продолжать расспросы или намекать было неудобно.

— Почему ты? — смущенно промямлил Михаил. — Может, это Тамара?

— Тамара?! — еще больше удивилась Анна. — А ей зачем? Какой ей смысл за тобой следить? Слежка — удовольствие не из дешевых, даже на таких вот рыдванчиках, а Тамара, при всей ее обеспеченности, бережлива до скупости. За копейку она, может, и не удавится, а вот за рубль — точно. Выбрось из головы эту мысль!

Михаил кивнул, но выбрасывать, конечно же, ничего не стал. Просто отложил.

— Ты извини меня, Анна, — сказал он, когда они уже сидели в машине и пристегивались. — Я понимаю, что задаю неприятные, иногда болезненные, иногда глупые вопросы, но я задаю их не из праздного любопытства…

— А хоть бы и из любопытства, — Анна улыбнулась и подмигнула ему, — мы же с тобой уже не чужие друг другу, так что твое праздное любопытство я могу перенести. Так что ты хотел спросить?

— Я снова о наболевшем. Может, ты считаешь, что мне грозит опасность, и потому приставила ко мне сопровождение? И благородно умалчиваешь этот факт?

— Ми-и-и! — простонала Анна, закатывая глаза. — Ты невыносим в своей подозрительности! Я еще раз заявляю, что не имею к этому, как ты выразился, сопровождению никакого отношения! Чтоб мне с Тамарой местами поменяться, если я вру!

— Извини, — Михаил повернул ключ в замке зажигания. — Тема закрыта.

В этот вечер они целовались на каждой остановке. Михаил впервые в жизни почувствовал, как именно изнемогают от желания. Не томятся похотью, не думают, кого бы сейчас того-этого, а именно изнемогают, томятся сладкой истомой, и чем дальше, тем истома эта мучительнее и сладостней. Неописуемое в своей остроте чувство, которое можно испытывать лишь в присутствии объекта своего неимоверного вожделения, чтобы объект этот, как локоть из поговорки, был близок и в то же время недосягаем. Даже мысли безумные полезли в голову насчет того, что можно припарковаться где-то в укромном месте, не доезжая до дому, и заняться любовью, но Михаил собрал волю в кулак, и безумные мысли, убоявшись этого кулака, исчезли.

В душевую кабину залезли вместе и едва не разнесли ее вдребезги.

— Все хочу спросить, а удобно ли тебе без ванны? — сказала Анна, первой выйдя из кабины.

— У меня аквафобия, — признался Михаил. — Боязнь воды. Стойкая. Давняя. Скоро тридцать лет, как мы вместе, юбилей, можно сказать. Мне не совсем уютно возле водоемов…

«Не совсем уютно возле водоемов» было очень мягко сказано. Водоемов Михаил старательно избегал. Любых. Даже ванну не принимал, мылся только под душем. Если ехал по мосту, то непременно перестраивался в левый ряд, чтоб держаться от воды подальше. Две серьезные попытки избавиться от нее не увенчались успехом. Михаил понимал — почему.

— …И ванна мне без надобности.

«Это потому, что ты не умеешь плавать, — со всей серьезностью, свойственной семилетнему возрасту, сказала как-то раз дочь Оля. — Научись плавать — и перестанешь бояться воды». Михаил не стал обращать внимание дочери на противоречие — если боишься воды, не можешь войти в нее, то как научишься плавать? И о том, что плавать он умеет (такие навыки никогда не забываются), тоже не сказал. Тема была не из тех, которые хочется развивать.

Анна — молодец. Поняла, прочувствовала настроение Михаила и больше ничего спрашивать не стала. Увлекла в комнату, не дав толком вытереть ее и вытереться самому, где объявила:

— Сегодня у нас — скачки!

Сверкнула глазами сквозь вуаль упавших на лицо волос, откинула взмахом головы непокорные пряди и сильно, но не больно толкнула потянувшегося к ней Михаила, давая понять, что он должен лежать на спине и не рыпаться. Михаил с удовольствием подчинился, уже одно созерцание шелковистых волос, струящихся по обнаженным плечам Анны, и ее налитых грудей доставляло ему огромное удовольствие…

Когда все закончилось, Анна легла на бок, спиной к Михаилу, притянула его руку к своей груди, так, чтобы сосок уютно улегся в ладонь, и не отпускала долго-долго.

— Ты такой живой… теплый… — удовлетворенно констатировала Анна. — Ты потрясающий любовник, просто потрясающий… Скажи, а почему у тебя дома так холодно?

— Холодно? — удивился Михаил. — Разве? Я что-то не замечал, чтобы у меня было холодно. Выключить кондиционер?

— Нет, не надо. Я не о температуре, — Анна шевельнула плечом, — я об атмосфере. Странно, что у тебя нет никаких безделушек, вазочек, картин, памятных сувениров… Ты их прячешь?

— Я не люблю безделушки и сувениры, — после небольшой паузы ответил Михаил. — Мое отношение к вещам сугубо рациональное. Нужно — не нужно.

— Вот и я говорю — странно, — повторила Анна. — Ты такой живой, нежный, ласковый, а с виду такой рационалист. Не могу понять… Рационалисты любят совсем по-другому. У них — план. Там погладил, здесь полизал, намокла, значит, можно вставить. И делают они все без души. Я это сразу чувствую, когда с душой и когда там просто какой-то поршень ходит туда-сюда. Ты не такой, и в то же время у тебя даже магнитика на холодильнике нет, ни одного. Почему так?

— Потому что в глубине души я все же рационалист, — Михаил поцеловал Анну в плечо; после секса плечо было чуть солоноватым. — Законспирированный…

— Скорее законсервированный, — пошутила Анна, но больше вопросов не задавала.

Утром Михаил ехал на работу без сопровождения. Сначала он недоумевал, не видя позади ни «Нексии», ни «Сонаты», потом решил, что в слежку включилась третья машина, но вычислить ее не смог. Машины сзади постоянно менялись, и ни одну из них не получалось заподозрить в слежке.

16

Суббота выдалась крайне суматошной. Первый сюрприз преподнесли коммунальные службы, прокладывавшие вблизи от офиса какие-то трубы и случайно перебившие силовой кабель. Охранник сообщил удивленному Михаилу, что свет обещают не раньше четырнадцати часов. Мысленно посулив трудягам-недоумкам много всяких радостей, Михаил договорился с охранником, что тот станет провожать всех пациентов до офиса. В коридорах и на лестнице было темно, а толстый охранник не только внушал уверенность и спокойствие, но и имел мощный, прямо-таки ослепляющий фонарь.

— Все брошу, а провожу! — пообещал охранник, пряча в карман купюру с видами северного города Архангельска.

Срочная отмена сеансов обошлась бы Михаилу куда дороже.

Сам он добрался до офиса без провожатого, он бы и с закрытыми глазами мог туда дойти. По пути шарахнулся разок, когда увидел шагнувшую ему навстречу тень. Проклятые современные стекла, которые в темноте превращаются в зеркала. Нервишки, конечно, в последние дни расшатались, если так дальше пойдет, то скоро повсюду киллеры начнут мерещиться.

В офисе Михаил достал из ящика стола два фонарика (не забыв похвалить себя за предусмотрительность). Один положил на свой стол, чтобы был под рукой на всякий случай, а другой — на полочку в туалете, где не было окон — естественных источников освещения. Можно и так поработать, ничего страшного. Фонарики не сравнить с тем прожектором, которым вооружен охранник, но для небольших помещений большего и не требуется.

Второй сюрприз устроила первая из пациенток, молодая еще женщина, которая без всяких к тому предпосылок потеряла сознание посреди сеанса. Первая помощь, «Скорая помощь», отказ от госпитализации, небольшая истерика после отбытия бригады. Михаил подумал-подумал и решил, что в таком состоянии отпускать пациентку одну не стоит, и вызвал ее мужа. Вроде ничего особенного, а суета.

Третьим сюрпризом (в том, что он не заставит себя долго ждать, Михаил не сомневался, ибо бог любит троицу, и все это знают) стал звонок Илоны. Хорошо еще, что не приход, и хорошо, что в половине пятого, после ухода последнего субботнего пациента. Свет к тому времени так и не дали, но уже было все равно, потому что работа закончилась.

— Привет, воскресный папаша!

Словосочетание «воскресный папаша» не слишком нравилось Михаилу. Если уж начистоту, то совсем не нравилось. Глупое оно какое-то, во-первых, от слова «папаша» так и веет пренебрежением, а во-вторых, что означает слово «воскресный» применительно к отцовству? По воскресеньям ты отец, а по вторникам и субботам — нет? Видимо, впервые услышав от Илоны эти слова, Михаил как-то, гримасой или взглядом, дал понять, что они ему неприятны, вот и называли теперь его так постоянно. И если бы только это.

Михаил не спешил разводиться — общий ребенок, ответственность за семью, да и чувства к Илоне не сразу вдруг угасли. Он как мог пытался изменить ситуацию, продумывал свое поведение, уговаривал, объяснял. И все никак не мог понять, почему семейная жизнь дала трещину? Он же, несмотря на свою великую занятость, был неплохим мужем. Любящим, внимательным, снисходительным, терпеливым. Свои недостатки, конечно, имелись, куда же без них, но не такими уж они были грандиозными, чтобы перечеркивать все достоинства. А главное — любовь. Была же любовь! Взаимная!

Увы, несмотря на все попытки, ситуация не выправлялась. Илона начала закатывать скандалы настолько часто, что они стали привычными, доброе, хорошее, светлое исчезло совсем, а уж после того, как жена обозвала (причем не в пылу ссоры, а в довольно спокойном разговоре) Михаила тупым самовлюбленным уродом, не умеющим сделать женщину счастливой, ему стало ясно, что процесс необратим и хорошего ждать не стоит. Не умеешь сделать женщину счастливой, так не мешай ей искать счастья на стороне.

Семейная жизнь обманула ожидания, и развод тоже их обманул. Михаил собирался поддерживать с бывшей женой ровные, можно сказать, дружеские отношения, но Илона считала иначе. Упрекать, обвинять и тянуть деньги — вот ее стиль.

— Здравствуй, Илона, — еще и разговор, можно сказать, не начался, а раздражение уже накатило. — Что-то случилось?

— Ты еще помнишь, что у тебя есть дочь?

— Помню.

— И то, что на завтра у вас запланирована встреча, ты тоже помнишь?

— Представь себе — да.

— Все отменяется, потому что завтра мы с Олей едем на собеседование!

— Но…

— Но ты можешь увидеться с ней сегодня. Ты сейчас на работе, верно?

— Верно.

— Приезжай, как освободишься. Часик погуляете, а потом у меня к тебе будет разговор.

«Мне нужны деньги, — перевел Михаил. — Так уж и быть — разрешу тебе погулять с дочерью, чтобы ты был посговорчивее».

— Я, в принципе, уже освободился, — сказал он.

— Тогда ждем, — Илона отключилась.

Михаил запер офис, спустился со второго этажа на первый, пожелал охраннику спокойно додежурить, сел в машину и поехал в Токмаков переулок. Поехал не прямым путем, а дал небольшой крюк по опустевшим уже улочкам. Очень удобно и просто выявлять слежку на маленьких, коротких извилистых улочках с множеством перекрестков и сквозных переулков. Свернул, остановился — и жди, когда преследователь проедет мимо. Михаил сворачивал и останавливался раз пять, один раз даже в арку заехал, но никакого подозрительного автомобиля, такого, чтобы проехал мимо, а потом снова появился бы сзади, не заметил. Пропустить не мог — машин было мало, не ошибешься. Михаил уже начал привыкать к отсутствию слежки, но временами начинал подозревать, что слежка не прекратилась, а просто стала более изощренной, и начинал «поверяться». Шпионские игры на свежем воздухе.

Илона чудила — не захотела пускать бывшего мужа в квартиру. Не то чтобы не пригласила, а именно — не пустила. Открыла дверь, едва заметно кивнула в ответ на приветствие и закрыла. Михаил, привыкший к ее фокусам и выходкам, на сей раз немного опешил, а потом рассердился. Эмоции пришлось придержать, потому что дверь открылась снова и вышла Оля, а выяснять отношения при ребенке — последнее дело.

— Оленька, жду тебя через час, — проворковала Илона, демонстративно не замечая Михаила. — Не опаздывай.

— Что за собеседование у тебя завтра? — спросил Михаил в лифте.

— С учительницей английского, — дочь скорчила гримасу. — Какая-то супер-пупер-выпер-носительница языка.

— Носительница — это хорошо, — одобрил Михаил.

— Она очень дорого берет, — по-взрослому вздохнула дочь. — А мы теперь бедные и должны считать каждую копейку. Если она станет со мной заниматься, то придется чем-то пожертвовать. А чем?

В ясных детских глазенках таилось лукавство.

— Оля, вы с мамой далеко не бедные, — строго и веско сказал Михаил. — И каждую копейку считать вам не надо. А если что-то понадобится или что-то случится, то я всегда вам помогу.

Лифт остановился на первом этаже.

— У тебя, папа, свои интересы, а у нас с мамой — свои, — сказала Оля, когда они вышли. — Ты много тратишь на других женщин… Здравствуйте, Раиса Михайловна.

— Здравствуй, Оленька! — откликнулась консьержка. — Гулять? С папой?

А то не ясно, что гулять и с папой. Но люди просто обожают задавать глупые вопросы.

— Оля, это мама тебе сказала про других женщин? — спросил Михаил, когда они вышли на улицу.

— А разве это неправда? — мгновенно ушла в оборону дочь.

— Как бы тебе сказать? Разумеется, в моей жизни может появиться другая женщина, ведь мы с твоей мамой уже не живем вместе, но это не означает, что вы…

— Означает, папа, — Оля снова вздохнула. — Все мужчины, когда бросают женщин, сразу забывают о них. Это жизнь.

— Поедем или пешком? — спросил Михаил, хотя и так было ясно, что в погожий денек Оля захочет прогуляться.

Она очень любила ходить по улицам, присматриваться к домам, читать мемориальные таблички — городской ребенок. Вопрос же был задан для того, чтобы подчеркнуть лишний раз их равенство. Мы все решаем сообща и общаемся на равных. И темы обсуждаем на равных, даже самые сложные.

За обсуждением сами не заметили, как дошли до Садового кольца и свернули направо.

— Все дороги ведут на работу, — пошутила дочь, намекая на близость отцовского офиса. — Пап, а почему говорят, что все дороги ведут в Рим?

— Эта поговорка зародилась в Римской империи. Рим был столицей, и к нему вели все дороги. А может, и не все, но кто-то так сказал, а людям понравилось.

— А ты был в Риме?

— Был.

— Там хорошо?

— Я не понял, — честно признался Михаил. — Времени не хватило… За три дня не разберешься.

— Там от каждого камня так и веет стариной?

Оля была начитанным ребенком. Читала с четырех лет, читала все, что ни попадалось под руку. Понравившиеся обороты запоминала и употребляла с удовольствием и не всегда месту.

— Веет, — подтвердил Михаил.

— И город красивый?

— Очень.

— Как Венеция?

— Не знаю, Оль. Не был я в Венеции.

— Это потому что ты воды боишься, а там каналы? Да?

— Я не боюсь воды, — возразил Михаил. — Я ее пью, моюсь ею. Просто мне не совсем уютно возле водоемов…

Прогулялись немного, поели мороженого в кафе (формула детского счастья — по одному шарику ванильного, шоколадного, клубничного, ананасового и миндального плюс вишневый сок) и вернулись обратно, опоздав на семь минут. Михаил приготовился проститься с дочерью на пороге, но на этот раз его пригласили войти. Правда, не дальше прихожей.

— Мне нужно семьдесят тысяч, — известила Илона, отправив дочь мыть руки. — А лучше — сто. И как можно скорее.

Сложность характера бывшей супруги удивительным образом совмещалась с обескураживающей простотой. Взять и так вот, без предисловий, сказать, что ей срочно нужно семьдесят тысяч, как это похоже на Илону! Свои люди, чего стесняться.

— Зачем? — спросил Михаил.

Семьдесят тысяч — не мелкая сумма, во всяком случае для него. Вопрос, на взгляд Михаила, был более чем уместен. Илона же думала иначе.

— Я что, обязана отчитываться перед тобой за каждую копейку?! — возмутилась она. — Тебе не кажется, что этим вопросом ты меня унизил?

— Вопросом нельзя унизить, — резонно заметил Михаил. — Отчитываться ты ни перед кем не обязана, так же как я не обязан давать тебе деньги сверх оговоренного. Да еще такую солидную сумму. Вот я и спрашиваю — зачем. Согласись, что одно дело…

— Ты пока не дал мне ни копейки, а уже унизил и теперь добиваешь своим занудством! — перебила Илона. — Скажи без этого твоего вечного увиливания — ты можешь дать мне семьдесят тысяч? Или сто? Можешь?

— Если буду знать, что они нужны тебе для чего-то важного, — найду и сто. Но сначала скажи — зачем.

— Михаил! Тебе не кажется, что после развода ты не вправе так себя вести?! — Илона все набирала и набирала обороты, скоро сорвется в истерику. — Не вправе! Ты — мой бывший муж, отец моей несчастной дочери…

— Что-то с Олей? — встревожился Михаил. — Почему ты мне сразу…

— Мама, я помыла руки! — известила дочь.

— Иди поиграй! — распорядилась Илона и продолжила: — С Олей, слава богу, все в порядке! Она несчастная по определению, потому что ее отец — полное ничтожество!

Понизить голос она не догадалась. Или не захотела.

— Илона! — одернул ее Михаил, но безуспешно.

— Мой папаша тоже был полным ничтожеством, и я знаю, каково это — стыдиться своего отца!

— За что меня надо стыдиться? Что ты говоришь?

Хотелось прекратить разговор, но поступать так было нельзя. «Заведенная» Илона вполне может примчаться в понедельник в офис и устроить там «продолжение банкета» при ком-то из пациентов. Как это скажется на репутации, не хотелось даже думать. Один раз, можно сказать, повезло и пронесло, Илона «удачно» нарвалась на Анну, другой раз не повезет.

— За что?! — взвизгнула Илона. — И ты еще спрашиваешь за что?! После того как в ответ на мою просьбу втоптал меня в грязь?! Разве ты не знаешь, что люди в ответе за тех, кого они приручили?!

«При чем тут это „приручил — не приручил“? — удивился Михаил. — И когда это я успел втоптать в грязь?»

— Разве ты забыл, что я не просто твоя бывшая жена, но и мать твоего ребенка?! На панельных шлюх у тебя есть деньги, а для нас их нет?! Может, мне приехать и обслужить тебя, чтобы ты дал мне денег?!

— На панельных шлюх? — оторопело переспросил Михаил. — Илона, Оля может услышать…

— И пусть! — глаза у Илоны сделались безумными, лицо покраснело, шелковый халатик распахнулся на груди, руки уперлись в бока. — Оля уже знает, что ты променял нас на какую-то вульгарную потаскуху, которая как минимум два раза в неделю приходит к тебе на работу, а потом ты везешь ее к себе домой!

— Значит, это ты следила за мной! — догадался Михаил, пропустив мимо ушей «вульгарную потаскуху». — Зачем?

— Зачем?! — всплеснула руками Илона. — Ты еще спрашиваешь «зачем»?! Затем, чтобы наконец-то добиться справедливого дележа имущества! Нашего с тобой имущества, совместно нажитого!

Насчет «совместно нажитого» можно было поспорить. Заработки психоаналитика с хорошей репутацией и хорошей клиентурой просто смешно сравнивать с заработками дизайнера, работающего под настроение, «в свободном полете» и выдающего по одному проекту в год. Но какой смысл спорить — после драки кулаками не машут, то есть после развода не считаются.

— Но мы же все поделили, — напомнил Михаил, с трудом сдерживаясь. — Что еще нам делить? Квартиру, в которой я сейчас живу? Так я купил ее уже после развода.

— Ты мне своей квартирой глаза не отводи! — рассвирепела Илона. — Ишь ты, какой хитрый! Купил себе конуру у черта на куличках для отвода глаз…

В здравом уме однокомнатную квартиру в Свиблове в относительно новом доме, построенном всего восемь лет назад, «конурой у черта на куличках» не назовешь. Но где здравый ум и где Илона? Совершенно в разных местах. Вот где был ум Михаила в тот момент, когда он решил жениться на этой женщине?

— …и думаешь, что смог запудрить мне мозги?..

«Было бы что пудрить, — подумал Михаил, глядя на беснующуюся перед ним фурию. — Красотой тебя природа не обделила, а мозгов явно недодала. Сильно недодала. И кто бы мог подумать, что тебе придет в голову следить за мной?»

Это был уже четвертый сюрприз за сегодняшний день.

— Как будто я сама, своими глазами не видела документы!..

Единственным «документом», который видела Илона, была квитанция на оплату налога на имущество, присланная по почте Михаилу однажды осенью налоговой инспекцией. Михаил крайне удивился, потому что все, что ему полагалось, он уже оплатил. Пришлось ехать и выяснять. Оказалось, что кто-то перепутал фамилии при вводе данных в компьютерную базу и записал гражданина Обновленского, тоже Михаила и тоже Александровича, владельца трехкомнатной квартиры на Волгоградском проспекте, Оболенским. Ошибку исправили, и Михаил давно о ней забыл, а вот Илона, оказывается, помнила. Так вот почему она несколько раз заговаривала о какой-то утаенной недвижимости и неизвестных ей банковских вкладах Михаила! Воображение у Илоны работает отменно, столько всего навыдумывать на пустом месте сможет далеко не всякий.

Илона выкрикивала в лицо Михаилу что-то бессвязное, а он терпеливо ждал, когда она успокоится, и отчаянно стыдился того, что весь этот «цирковой концерт» слышит Оля. Когда же пронзительные вопли стихли, Михаил поинтересовался:

— Уж не на оплату ли частных детективов тебе нужны деньги?

— Да! — нисколько не смутившись, призналась Илона. — Это удовольствие оказалось не таким дешевым, как я думала! Все эти деньги ушли на тебя, так что не жмись!

Древнекитайский мудрец Мо-цзы, Сократ, Аристотель, Уильям Оккам, Френсис Бэкон и прочие выдающиеся мыслители были бы посрамлены, ввяжись они в спор с Илоной. Ее логика была непостижима, Михаилу нередко казалось, что она сама не понимает того, что говорит.

Деньги ушли на него — великолепно! Если бы Михаил был в шляпе, то сейчас он бы снял ее в знак восхищения! Мама дорогая!

— Скажи, а зачем понадобилось следить за мной? — Укрытое имущество и банковские счета, насколько я понимаю, ищутся иначе. Простой проверкой по базам, реестрам… или по чему еще там…

— Что я — дура?! — возмутилась Илона. — По базам! У тебя же все записано на подставных лиц! А так хоть можно отследить, где ты живешь на самом деле…

— Отследила? — ехидно спросил Михаил.

— Ты почуял слежку и поэтому демонстративно ездил только в Свиблово!

Ага, а потом поднимался на чердак, по проводам перебирался на крышу соседнего дома, спускался вниз и, никем не замеченный, уезжал на такси в свое настоящее жилище — какой-нибудь двухэтажный пентхаус на Арбате. Покойная мать в таких случаях восклицала: «Кино и немцы!» Экспрессивно и в то же время в рамках приличий.

— Я не дам тебе ни копейки сверх того, что должен давать ежемесячно, — твердо, даже жестко, сказал Михаил. — Извини, но взрослый человек должен сам оплачивать свои… развлечения.

— Как ты, например, оплачиваешь шлюх! — фыркнула Илона.

— А тебе-то что? — с вызовом спросил Михаил. — Кого хочу, того и оплачиваю. Мы с тобой в разводе, я тебе ничего не должен, деньги я даю для Оли. Кстати, если вдруг я узнаю, что Оля каким-то образом не получает…

— Не пугай! — оборвала бывшая жена. — Напрасно я с тобой об этом заговорила, вот чувствовала, что напрасно, а почему-то заговорила. Будь здоров, Мишутка!

«Не напрасно, — думал Михаил, спускаясь в лифте, — совсем не напрасно. Одной тайной в жизни стало меньше. А Илона-то хороша… А детективов она явно наняла самых дешевых, из тех, кто даже не считает нужным маскироваться. Или они нарочно себя так ведут? По принципу „товар лицом“? Заказывали слежку — вот она, и не говорите, что ее не было… Ладно, что было, то прошло. Тайное стало явным, и все-таки это было приключение. И ценный жизненный опыт».

Опыт всегда ценен, если его правильно осмыслить. Звонить Илоне с предложением части денег Михаил, разумеется, не стал. Ничего, перекрутится. Судя по обрывочным фразам Оли и кое-каким намекам самой Илоны, в спонсорах у бывшей супруги недостатка нет. Чего-чего, а влюблять в себя Илона определенно умеет. Да и вообще, нечего баловать, не в коня, как говорится, корм. Уж на что благородно повел он себя при разводе, а без упреков и подозрений не обошлось.

Неожиданно освободившееся воскресенье Михаил решил использовать для визита в медицинский центр, в котором наблюдались Анна и ее покойный муж. В воскресенье даже лучше. Во-первых, не придется отменять и переносить сеансы, а во-вторых, по выходным, когда нет начальства или оно представлено не в полном составе, сотрудники должны чувствовать себя более свободно.

Версия с самоубийством Максима Велманского по мере размышления над ней казалась Михаилу все более и более вероятной. Во всяком случае, предположения нуждались в проверке. А уж если они не подтвердятся, тогда можно полностью сосредотачиваться на Тамаре. Песок отсеян, в решете осталось только золото.

Перед сном Михаил поставил заряжаться аккумулятор от своей компактной «мыльницы», делавшей вполне неплохие снимки. Было время, когда он таскал фотоаппарат с собой повсюду, делая в день как минимум десять-пятнадцать фотографий. Нравилось останавливать мгновения щелчком затвора, пересматривать вечерами сегодняшнюю «добычу», отбирать лучшие, остальные стирать. Папка с фотографиями росла, росла, доросла до каких-то неимоверных размеров, и тут Михаил с удивлением обнаружил, что пересматривать старые фотографии совсем не хочется. Не нуждался он в подобной «рефлексии». А какой смысл фотографировать, если нет желания рассматривать фотографии? Папка с фотографиями была безжалостно удалена, а фотоаппарат «прописался» в глубине самой верхней полки одежного шкафа, откуда извлекался только перед отпуском, да и то в те времена, когда куда-то ездили всей семьей. Правила были такие — две недели в году Илона с Олей проводили на море, к которому Михаила и на пушечный выстрел нельзя было подтащить, и на две недели они старались куда-то выбираться втроем. Большей частью ездили в Европу, правда, однажды Илоне взбрело в голову «запастись здоровьем» и она купила путевки в белорусский пансионат. Соблазнилась дешевизной путевок и экологией. Экология не подкачала, место и впрямь было первозданное — леса, поля, никаких заводов, только одна птицефабрика. Михаил с дочерью остались довольны. Михаил тупо отсыпался и наслаждался бездельем, от которого под конец немного устал, что являлось безусловным показателем качественного отдыха. Оле нравилось бегать по траве, смотреть на коровок, лошадок, гусей, ребенок на лоне природы всегда найдет, чем заняться. Ну а Илона осталась недовольна первозданной ненавязчивостью белорусского сервиса и отсутствием «светской» жизни. Но — терпела, фыркала, ворчала, морщилась и терпела, потому что это была ее идея и пансионат выбирала тоже она.

Фотоаппарат мог понадобиться завтра для фотографирования какой-нибудь медицинской документации. Вдруг под рукой не окажется ксерокса или не разрешат копировать. Кто их знает, какие там порядки.

17

Знакомых у Михаила было много, и контакты в медицинском центре непременно нашлись бы, но лишней огласки не хотелось. Ознакомившись с сайтом учреждения, Михаил решил начать с «коллеги» психиатра и психотерапевта Марианны Альбертовны. Дело было деликатным и не очень-то законным, но Михаил придумал хороший, как ему казалось, предлог, который делал интерес обоснованным и невинным. Возможно, медик нашел бы предлог и получше, но Михаил был довольно далек от всего медицинского, за исключением психиатрии.

То, что с Марианной Альбертовной договориться не удастся, Михаилу стало ясно сразу. С первого же взгляда. Уж больно строго смотрела она из-под своих стильных, почти невесомых очков. Взгляд потомственной отличницы, человека, которому кажется, что он никогда не ошибается. Вдобавок в прямой посадке чувствовалась напряженная настороженность, а сцепленные в замок пальцы рук свидетельствовали о скрытой враждебности. Возможно, что Марианна Альбертовна по примеру некоторых своих коллег не жаловала психологов. Возможно, что с мужчиной, похожим на Михаила, у нее были связаны не самые лучшие воспоминания. Возможно, что кто-то сегодня с утра пораньше уже успел основательно испортить настроение Марианне Альбертовне и она никак не могла успокоиться…

Михаил оценил ситуацию как неперспективную, но все же решил попробовать. Вдруг повезет, да и вообще отступать было поздно — Марианна Альбертовна смотрела, не мигая, на Михаила и ждала. Визитную карточку его она положила не перед собой, а на край стола, да еще и «лицом» вниз. Тоже показатель, говорящий, прямо кричащий о том, что собеседник не испытывает желания общаться.

— У моей двоюродной сестры весной умер муж, — Михаил контролировал все — тон голоса, жесты, мимику, чтобы произвести наилучшее впечатление. — Ужасная трагедия. Он был старше, но жили они душа в душу. Сейчас сестра ждет ребенка, так вот получилось… От покойного мужа ребенок… Сестра очень волнуется. Скоро уже рожать…

Марианна Альбертовна сидела в той же позе и никак не реагировала — ни кивка, ни улыбки. Камбала плосколицая, статуя бесчувственная.

— Сейчас ей назначили консультацию генетика, — развивал тему Михаил, — подробностей я не знаю, да и не пойму я этих подробностей, если что. Только вот для консультации понадобились сведения о здоровье покойного мужа сестры, наследственность, чем болел, и так далее, но он не особо афишировал состояние своего здоровья и сестра толком ничего об этом сказать не может. А сведения нужны… Наблюдался он здесь, у вас. До самой своей кончины наблюдался. Я, конечно, понимаю, Марианна Альбертовна, что диагноз — это медицинская тайна и все такое, но у нас тупиковая ситуация… Генетик сказал, что запрос посылать бессмысленно, потому что официально подобную информацию предоставляют лишь по запросам из органов или суда, и посоветовал обратиться неофициально, через знакомых. Никаких подробностей не нужно, только бы узнать, чем он болел, его диагнозы. А то нам только причина смерти известна — острая сердечно-сосудистая недостаточность. Ну и вроде бы давление у него иногда поднималось, но генетику этой информации недостаточно. Сестра бы сама приехала, но в ее положении, сами понимаете, лучше дома сидеть… Вот мне и пришлось вас побеспокоить. Помогите, пожалуйста.

— Почему вы обратились именно ко мне? — механическим голосом, лишенных всяческих эмоций и оттенков, спросила Марианна Альбертовна. — Почему не к администрации?

— Я к вам обратился потому, что мы в каком-то смысле работаем в одной сфере, вы — психиатр, я — психолог. А к администрации, мне кажется, нет смысла обращаться, запрос потребуют. На мой взгляд, лучше вот так, не на начальственном, а на человеческом уровне.

Речь с дозированной печалью в голосе и взоре была отрепетирована перед зеркалом, поэтому все шло гладко. Смущало только отсутствие какой-либо реакции у собеседницы. «И это врач-психиатр? — ужаснулся про себя Михаил. — Да ее ж к людям близко подпускать нельзя, тем более к больным!»

— Информация о факте обращения гражданина за медицинской помощью, состоянии его здоровья, диагнозе его заболевания и иные сведения, полученные при его обследовании и лечении, составляют врачебную тайну, — отчеканила Марианна Альбертовна.

Употребление слова «гражданин» придало частной беседе нежелательный для Михаила официальный лад.

— Законом установлена уголовная, административная, дисциплинарная и гражданско-правовая ответственность за разглашение врачебной тайны. К сожалению, я ничем не могу вам помочь.

«К сожалению, я ничем не могу вам помочь! — ярился Михаил, идя по длинному коридору к лифтам. — Сожалеет она, как же! Если бы сожалела, то помогла бы!»

Походив по коридорам, Михаил сунулся к ревматологу, приветливой молодой женщине с дружелюбным, но усталым взглядом. Выслушав Михаила, ревматолог вздохнула, побарабанила пальцами по столу и сказала:

— Возьмите там, где наблюдается ваша сестра, заключение, где будет написано, что ей по таким-то и таким-то причинам показана консультация генетика и что для этой консультации необходимо знать, чем болел отец ребенка. Еще будет нужна нотариальная доверенность от нее на ваше имя, что вы уполномочены представлять ее интересы и получать сведения. У нотариусов есть такая форма. И не забудьте копию свидетельства о браке и свидетельство о смерти вашего зятя. Нотариально заверять не надо, достаточно ксерокопий. Со всеми этими документами придете к нашему главному врачу, напишете заявление и получите выписку из амбулаторной карты. Выписка готовится два рабочих дня.

— Это же столько времени! — ахнул Михаил.

— Иначе никак, — ревматолог сочувственно посмотрела на Михаила и развела руками.

Состояние, в каком Михаил возвращался к своей машине, прекрасно охарактеризовал Высоцкий: «Обидно мне, досадно мне, ну, ладно!»[19] Он уже достал из кармана ключи, но тут в голову пришла мысль. Не мытьем, так катаньем, и вообще лучше начинать не с кого попало, а с того, кто непосредственно владеет тем, что тебе нужно. Зачем усложнять? Чем короче цепочка, тем меньше вероятность срыва.

Признав, что детектив из него никудышный (все правильные мысли приходят в голову с опозданием), Михаил пошел обратно. Где хранится медицинская документация? В архиве. Значит, надо было сразу туда и идти. Только вот работает ли архив в воскресенье? А может, и работает.

— Скажите, пожалуйста, а где у вас находится архив? — спросил Михаил у первой же встреченной им женщины в белом халате.

— В подвале, — не поворачивая головы и не останавливаясь, буркнула та.

По всему, начиная с прайс-листа на сайте и заканчивая внутренней отделкой, учреждение претендовало на изысканную элитарность, но манеры у части персонала остались совковыми. И выглядела женщина не отчаянно пьющей санитаркой, а явным врачом, на худой конец, какой-нибудь старшей медсестрой.

Михаил спустился в подвал, совершенно не надеясь на то, что архив работает в воскресенье, но обитая дерматином дверь была приотворена. Михаил, преисполненный уверенности отчаявшегося человека, прошел по плохо освещенному коридору (здесь уже не было никакой гламурной изысканности — стены крашены зеленой масляной краской, на полу дешевый линолеум) и дошел до другой приотворенной двери с табличкой «Заведующая».

Собравшись с духом (не так уж часто приходилось давать взятки, обычно получалось договариваться, как и положено психологу), Михаил зашел в кабинет заведующей архивом, которому больше подходило название «каморка», настолько он был мал, поздоровался, выложил на стол новенькую тысячерублевую купюру и вкратце изложил суть дела, то есть свою заготовку. Заведующая, полная, пенсионного возраста женщина, выслушала, не перебивая, вздохнула, упомянула о том, что сама родила двух детей, не консультируясь у генетиков, и попросила «обождать» в коридоре. Не «подождать», а именно «обождать». На купюру она не обратила никакого внимания. Вышла из кабинета следом за Михаилом, заперла дверь и, переваливаясь с ноги на ногу, ушла в глубь коридора, туда, откуда пахло старой бумагой.

На всякий случай Михаил запретил себе радоваться: а ну как сглазишь. Вернется сейчас заведующая и скажет, что не нашла карту. Дождемся результата, а потом уже можно будет веселиться. Делу — свое время, потехе — свое.

Заведующая вернулась быстро и с картой в руках. Открыла дверь, пропустила вперед Михаила (купюры на столе уже не было, успела прибрать на выходе), дала ему карту и сказала:

— Выписывайте, что вам надо, с собой не дам.

Снять копию на ксероксе, стоявшем слева от ее кресла на приставном столике, не предложила.

Начав листать карту с конца, Михаил сразу же наткнулся на то, что искал. Точнее — на то, что ожидал увидеть. Аденокарцинома тела и хвоста поджелудочной железы. Михаил удивился про себя тому, что у железы есть хвост и тело, наверное, голова тоже имеется. Четвертая стадия. Метастазы в легкие и печень. Запись датирована апрелем этого года.

— Вот теперь все ясно, — сказал Михаил не столько заведующей архивом, сколько себе самому и выразительно посмотрел на ксерокс.

— Только если один-два листочка, — сказала заведующая архивом. — У нашего завхоза бумаги не допросишься.

Михаил ограничился одним — ему, кроме диагноза, ничего другого не требовалось. Так, на всякий случай, как доказательство того, что он не высосал диагноз из пальца. Анна ему и так поверит, а вот Тамара…

Картина наконец-то начала складываться — добровольно уходя из жизни, чтобы избежать мучений, Максим Велманский решил попутно насолить жене и сестре, с которыми был не в самых лучших отношениях, и устроил такую каверзу с накладными. Сам же, вне всякого сомнения, бруфарином и отравился. И как точно выбрал время — воскресный обед в компании двух участниц его последнего «шоу»…

Оставалось только окончательно разобраться со злосчастными накладными, и тогда можно будет поставить точку в этом деле. Михаил расскажет все Тамаре с Анной, и пусть дальше они сами решают, как им быть и что им делать. А что им делать-то? Дождутся вступления в права наследования и разойдутся в разные стороны. Но уже не такими врагами, как сейчас, разойдутся и подозревать друг дружку в убийстве не станут, а разве этого мало? Возможно, даже видимость каких-то отношений сохранят…

Михаил сел в машину и первым делом позвонил Тамаре. Извинился, сослался на срочную консультацию и попросил отменить завтрашний сеанс. Рассказывать пока ничего не стал, сначала надо добиться полной ясности, а потом уже рассказывать. Тамара согласилась, но не преминула упрекнуть Михаила в том, что работает он с ней уже долго, а результатов никаких нет. Михаил заверил, что результаты непременно будут, и попрощался.

Долго… Над некоторыми проблемами годами приходится работать. Взять хотя бы комплекс Электры, так называется эдипов комплекс у девочек. Влечение к отцу, стремление заменить мать в ее отношениях с ним, а то и устранить… До страшного обычно не доходит. В процессе психосексуального развития ребенка происходит разрушение и гибель комплекса на пятом-шестом году жизни. Если же комплекс не разрушится, а будет сохранен в бессознательном, то он может заново проявиться в пубертатный период или позже. И серьезно осложнить жизнь. К Михаилу два года ходила на сеансы молодая (слегка за тридцать) симпатичная и успешная женщина, доцент кафедры фармакологии из Сеченовки. Проблем у нее было несколько, но главная заключалась как раз в комплексе Электры. Пациентка никак не могла найти подходящего спутника жизни, несмотря на то что пользовалась интересом у мужчин, потому что сравнивала всех кандидатов с покойным отцом, образ которого был идеализирован в ее сознании сверх всякой меры. Она очень хотела создать семью, иметь детей, но никак не могла определиться с выбором. Закономерно — никто из живых людей не в силах сравниться с идеалом, созданным в воображении. Идеал — на то и идеал, чтобы не иметь недостатков, а в реальности у человека всегда хоть несколько изъянов да найдется. Проблема осложнялась тем, что на самом деле пациентка при жизни отца испытывала недостаток внимания с его стороны и неосознанно стремилась выбирать тех мужчин, которые не спешили отвечать ей взаимностью. В народе подобная ситуация называется: «Куда ни кинь, всюду клин». Ничего, вроде бы справились с проблемой объединенными усилиями. Приглашения на свадьбу Михаилу пока не присылали, но психоаналитиков вообще не принято приглашать на такие торжества, и вообще не принято у нас афишировать свои походы на сеансы. Разве что в близком кругу. Даже знакомых направляют с оговоркой: «Хороший специалист, мой коллега у него лечился», а на самом-то деле никакого коллеги и в помине не было, тот, кто направил, на сеансы и ходил или ходит.

После Тамары Михаил сделал еще два звонка, перенося утренние понедельничные сеансы на вечер. Все прошло удачно, пациенты «вошли в положение», и теперь утро понедельника было в полном распоряжении Михаила. В офис надо приехать к двенадцати, «Юконаан» начинает работать с девяти, курьеры должны в это время получать заказы для доставки, до одиннадцати часов Михаил по любому управится, а за час доедет до офиса. Должен, во всяком случае, доехать.

«Хорошо было бы снова попасть на менеджера Ирину, — загадал Михаил, садясь утром в машину. — И человек приятный, и в теме уже немного».

Выезжая утром со двора, Михаил всякий раз вспоминал слежку и внутренне смеялся над тем, как городил разные версии, не подумав о самой вероятной, той, что лежала, можно сказать, на поверхности. И не заподозрил взбалмошную Илону, от которой можно было ожидать чего угодно. Не мог поверить в то, что она способна на такое? Скорее не мог поверить в то, что прагматичная до откровенной жадности Илона может оказаться способна на такие траты. Интересно, в какую сумму ей обошлась эта слежка? А наверное, в сто тысяч и обошлась. Что-то дешево, впрочем, за слежку такого уровня — в самый раз.

Пока Михаил ехал, на ясное небо успели набежать облака и начал накрапывать дождик. Осень напоминала о себе, пока еще очень робко, но уже напоминала.

Желание сбылось — Ирина сидела за своим столом и озабоченно смотрела на экран монитора, щелкая при этом мышью. Михаила сразу узнала, улыбнулась, поздоровалась, показала глазами на стул напротив и снова уткнулась в монитор. Михаил ответил на приветствие, сел, дождался, пока Ирина снова посмотрит на него, и положил на стол белый конверт.

— Здесь пять тысяч, — сказал он. — Это компенсация за время, которое вы потратите на то, чтобы устроить мне встречу с курьером или курьерами, которые доставляли вот эти заказы.

Поверх конверта легли копии накладных. Не те, которые сделала Михаилу Ирина, а копии настоящих накладных. Получив копии от Анны с Тамарой для почерковедческой экспертизы, Михаил отсканировал их и сохранил у себя цифровые варианты. На всякий случай, вдруг понадобится. Вот и понадобились.

— Я так и подумала, что никакой вы не водитель, — улыбнулась Ирина, беря накладные вместе с конвертом. — У вас взгляд та-а-акой проницательный… Такой бывает только у следователей.

— Я частный детектив, — поспешно сказал Михаил, не желая вводить девушку в очень большое заблуждение, хватит и того, в какое уже ввел. — Курьерам я тоже компенсирую трату времени. Только вы мне их найдите, пожалуйста. Ведь не может быть так, чтобы никаких данных…

— С курьерами все проще, — обнадежила Ирина, вставая из-за стола с накладными в руках; конверта уже не было, и куда он делся, Михаил не заметил. — Там своя бухгалтерия, и учет ведется по номерам накладных. Поскучайте минут пять…

— А можно я поскучаю в машине? — Михаил тоже встал. — Да и общаться с курьерами мне там удобнее. Серебристый «Мицубиси Лансер», седан…

— Давайте сначала определимся с курьерами, — ответила Ирина. — А то вдруг я никого не найду, а вы зря будете ждать. А «Лансер» ваш на стоянке или за воротами?

— На стоянке, прямо напротив входа.

Михаил снова сел, но скучать в отсутствие Ирины не стал — в той суматохе, что царила вокруг, скучать было невозможно. Кто-то общался по телефону, кто-то кричал через весь зал, кто-то бегал от стола к столу, в углу полная женщина с начальственной осанкой громким баритоном распекала сутулого мужчину в синем комбинезоне:

— Ты мне еще раз попробуй выйди в таком состоянии, так я тебе так выйду, что тебя отсюда унесут!

Уловить хоть какую-то логику в этой угрозе было невозможно, но сутулый явно боялся, потому что тряс головой и повторял:

— Чтоб я!.. Семеновна!.. Да разве… Никогда! Никогда!

Слева надрывалась девушка, очень похожая на куклу Барби:

— Виталя! — кричала она в трубку. — Я понимаю, что разница во времени! Я понимаю, что тебе некогда! Но если вы с Арменом до завтрашнего утра по нашему времени не найдете этот проклятый контейнер, то Роман Палыч прилетит к вам во Владик и лично вас отымеет! Он так и сказал! Или я завтра утром имею информацию, или заказываю ему билет! Выбирайте, что вам больше нравится!

Увлекшись созерцанием, Михаил не заметил, как вернулась Ирина.

— Оба здесь! — объявила она. — Дима и Виктор Иваныч. Я их уже отправила к вашей машине. Только вы их долго не задерживайте, а то в десять у курьеров — время «икс». Если после десяти Роман Палыч увидит курьера в офисе, то оштрафует.

«Бедный Роман Палыч, — посочувствовал незнакомому человеку Михаил. — И за курьерами следи, и во Владивосток летай… вот уж беспокойная жизнь!»

Поблагодарив Ирину, Михаил пообещал не задерживать курьеров больше, чем на пять минут, и поспешил на стоянку.

— Про специфику будешь Романпалычу объяснять! — неслось ему вслед. — Только потом не обижайся! Я тебя предупредила! Вы за этот контейнер лично ему будете должны.

Михаилу оставалось только порадоваться, что сам он ничего не должен Роману Палычу. Ну и заодно порадоваться отсутствию начальства. Непросто быть самому себе хозяином, но приятно.

Возле машины Михаила ждали курьеры. Бритоголовый Дима был молод, спортивен и прямо-таки излучал энергию, а пожилой Виктор Иванович был бледен и уныл. Он напоминал гриб опенок — большая голова на тощем кривом теле. Когда Михаил подошел ближе, ему ударил в нос резкий запах перегара, исходивший от Виктора Ивановича, поэтому планы пришлось изменить на ходу и разговаривать не в машине, как намеревался вначале, а возле нее.

Михаил представился и первым делом вручил курьерам по тысячерублевой купюре. «Сорю деньгами, — мысленно усмехнулся он. — Но вроде бы с пользой. Пока с пользой». А с другой стороны, как еще простимулировать чужую память и вызвать у человека, которого ты видишь первый раз в жизни, желание помочь тебе. С какой такой стати? А вот с какой!

— Нечаянная радость! — высказался Виктор Иванович, пряча купюру в нагрудный карман лоснящейся джинсовой куртки, которую давно надо было бы постирать, а лучше выбросить.

— Ира сказала нам, какие заказы вас интересуют, — деловито начал Дима. — Дмитровский район, поселок Северная Мечта, дом четырнадцать… Я там был тридцать первого мая…

— А я — первого июня! — встрял Виктор Иванович. — В День защиты детей. У меня вон два оболтуса, таких как Димка…

Дима несильно толкнул его локтем, выражая таким образом просьбу замолчать, и продолжил:

— Помню я этот заказ хорошо. Во-первых, мало кто заказывает бруфарин по одной банке, обычно хотя бы по три берут. И не только морилку, но и все другое — лаки, краски…

— Сашка-водитель тоже удивлялся, кому один фуфырик бруфа понадобился, — Виктор Иванович явно был из говорунов. — Его же, если как следует класть, на три доски не хватит. Я тоже удивлялся — сроду таких смешных заказов не бывало. Ну, лак еще бывает мастера заказывают…

— Иваныч! — одернул коллегу Дима. — Сейчас я говорю.

— Молчу! — Иваныч зажал рот ладонью и выпучил глаза.

— Во-вторых, название прикололо, — продолжил Дима. — Северная Мечта! Никогда не слыхал. Ну, и сама клиентка тоже запомнилась.

— Клиентка? — переспросил Михаил. — Женщина?

— Клиентка, — кивнул Дима. — Тетка в инвалидной коляске…

— Да-да, в коляске, — подтвердил Виктор Иванович. — Вся такая скукоженная и больная…

— Скукоженная?

— Ну да, — Виктор Иванович передернул тощими плечами, согнул пальцы так, что они стали похожими на птичьи когти, и вывернул руки ладонями кверху. — Даже расписаться в накладной не могла, я за нее расписался. Я еще удивился — деньги из кошелечка она ловко вынимала, а расписаться не смогла…

— Точно! — Дима снова кивнул. — Мне сказала, что она после массажа и не может ручку в руки взять. Я еще удивился тому, что такой понтовый дом в таком понтовом поселке, а прислуги нету и хозяйка сама выехала бруфарин получать.

— Может, у прислуги обеденный перерыв был? — предположил Виктор Иванович. — Я тоже удивился. И как, думаю, она не боится… А скупая тетка, кстати, ехали мы к ней в такую даль, а она расплатилась тики в таки, без округления. А Сашка так на чаевые рассчитывал, что вместе со мной пошел заказ отдавать, боялся, чтобы я все себе не забрал.

— Значит, и ваш водитель, Виктор Иванович, тоже видел женщину в инвалидной коляске?

Ой, Тамара, Тамара! Всех вокруг пальца обвела! Всем мозги запудрила! Впрочем, почему «всем»? Анна сразу ее заподозрила… И какая коварная придумка с двумя накладными! А вот на то, что кто-то побеседует с курьерами, она явно не рассчитывала. Или надеялась на то, что курьеры ее не запомнят? Или на то, что курьеров найти будет невозможно? Среди этой публики такая текучка… А вот же — и нашлись, и вспомнили.

— Видел! И костерил ее всю обратную дорогу за то, что чаевых не дала. А при выезде на Дмитровку у него колесо спустило, правое заднее…

Михаилу хватило ума и предусмотрительности для того, чтобы записать данные курьеров — фамилии, адреса, номера телефонов. Заодно записал и фамилию водителя Сашки, оказавшегося Санжаром Байрамканеевым.

Это был не просто успех. Это была победа. Михаил имел все основания гордиться собой. Попрощавшись с курьерами, Михаил сел в машину и сразу же позвонил Анне:

— У меня сегодня кофейно-круассановое настроение! — объявила ему Анна. — Сижу, пью кофе и думаю о тебе. И тут ты звонишь! Надеюсь, что у тебя хорошие новости? Не хочется говорить о плохом в такое чудесное утро.

— Новости хорошие, — ответил Михаил. — Только лучше я расскажу их не по телефону. Можешь сегодня вечером приехать ко мне? В офис или сразу домой? Я заканчиваю в девять…

— Лучше в офис, — сказала Анна. — Так как-то привычнее. И потом, мне очень нравится ехать вместе с тобой по вечерней Москве и целоваться на светофорах…

18

Разумеется, Михаил выложил новость сразу же, как только увидел Анну. Наверное, лучше было бы сделать это дома, может, даже стоило устроить нечто вроде торжественного ужина и за бутылкой вина, спокойно, не торопясь, смакуя каждую подробность и наслаждаясь производимым эффектом, рассказать обо всем. Но разве можно вытерпеть? Особенно если терпел целый день, хотя так и подмывало рассказать еще по телефону. Останавливало одно — беспокойство за Анну. Вдруг она сразу начнет выяснять отношения с Тамарой, а та, поняв, что ее разоблачили, решится на какой-нибудь отчаянный шаг. Например, отравит и Анну. Или, скажем, застрелит. Может же быть у Тамары оружие? Запросто… Поэтому Михаил хотел быть рядом с Анной в тот момент, когда она узнает, что бруфарин заказывала Тамара.

И правильно хотел, потому что реакция Анны была очень бурной. Сначала она рассмеялась надрывным истерическим смехом, который перешел в рыдания. Кое-как успокоившись (Михаил уже был готов вызывать «Скорую помощь»), Анна вскочила на ноги, сверкнула раскрасневшимися влажными глазами и заявила:

— Я еду домой!

— Прямо сейчас? — удивился Михаил. — Зачем? В таком состоянии?

— Я должна ехать домой! — упрямо повторила Анна. — Сейчас!

— Сейчас лучше всего поехать ко мне, — мягко возразил Михаил. — А завтра утром обратиться в полицию. Я поеду с тобой, расскажу все, что знаю, сообщу данные свидетелей. Пусть заводят дело…

— Пусть заводят, — согласилась Анна. — Но сейчас я должна вернуться домой! Если ты не можешь меня отвезти, то вызови мне такси!

Михаил посмотрел ей в глаза и понял, что отговаривать бесполезно. Не тот случай. По взгляду Анны, по складке на переносице, по тому, какими узкими вдруг стали ее сочные губы, по скупости жестов, по некоей ауре отстраненности, распространившейся вокруг нее, было ясно, что никаким доводам внимать она не станет.

— Тамара как с цепи сорвалась — вчера при Яне и Вале заявила, что боится жить со мной в одном доме. Было так неприятно. А Яна еще косила на меня взглядом и ухмылялась… Ненавижу!

— Поехали! — вздохнул Михаил.

Все это выглядело совершенно бессмысленно. Они приедут, будет бурная сцена, затем они уедут, потому что Анне больше нельзя оставаться в этом проклятом доме. Во всяком случае, до тех пор, пока там живет Тамара. Зачем ездить туда-сюда, да еще на ночь глядя. Не лучше ли сразу поехать к Михаилу, утром отправиться в полицию, написать заявление, и уже потом…

Михаил спохватился, что не освободил завтрашний день. А ведь ему явно будет не до работы! И как только раньше не сообразил! Пришлось попросить Анну подождать и обзвонить шестерых завтрашних пациентов. Седьмой пациентке можно было не звонить, потому что она сидела напротив.

Сидела как на иголках. Дергала головой, кусала губы, теребила сумочку, дважды доставала из нее мобильный и, так никому и не позвонив, убирала обратно. Попыталась оторвать пуговицу от своего синего кожаного пиджака, но пуговица не подалась, оказалась пришитой на совесть. Тогда Анна вытащила из подставки, стоявшей на столе Михаила, карандаш, с хрустом сломала его, отшвырнула в угол и снова принялась теребить сумочку.

— Что ты собираешься делать? — спросил Михаил, когда они вышли на улицу и подошли к его машине.

— Пока не знаю, — честно ответила Анна. — Но что-нибудь сделаю!

Дверцей она хлопнула так сильно, что Михаил вздрогнул.

— Извини, — сказала Анна в ответ на его недоуменный взгляд. — Нервы.

— Я понимаю. Может, все-таки поедем ко мне?

Анна отрицательно покачала головой и больше за всю дорогу не проронила ни слова. Лишь уже перед самым поселком огорошила неожиданным вопросом.

— Ми, давно хотела спросить, да все забывала. Напряженные отношения с матерью — это ваш любимый конфликт, правда?

— В каком смысле — любимый? — удивился Михаил.

— Ну, вы объясняете этим большинство проблем. А вот если взять сироту, который никогда в жизни не видел ни отца, ни матери. С кем у него конфликт? С детдомовской воспитательницей?

— С отсутствующей матерью, — ответил Михаил. — Воображение создает определенный образ… ну и так далее. А почему тебя вдруг заинтересовала эта тема?

— Я же сказала — давно хотела спросить, да все забывала, — в голосе Анны прорезались нотки раздражения. — А теперь вспомнила!

Окна первого этажа светились.

— Не спит! — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, констатировала Анна.

Михаил понимал, что будет неспокойно, но не представлял насколько.

Войдя в дом, Анна стрелой понеслась в Тамарины апартаменты. Михаил шел за ней (что ему еще оставалось делать?), но деликатно задержался в коридоре и слушал оттуда начало разговора, не видя лиц.

— Что случилось?! Почему ты врываешься ко мне?

— Тамара! Я все знаю!

— Что ты знаешь?! Ты пьяна?!

— Я знаю, что ты убила Максима! Ты заказала этот самый бруфарин! Сделала два заказа — один на свое имя, другой на мое! Решила меня подставить, да так, чтобы все думали, что это я тебя подставляю!

— Ты с ума сошла!

— Нет, не сошла!

— Сошла, потому что бредишь!

— Это не бред! У меня есть свидетель!

Анна выскочила в коридор, схватила Михаила за руку и втащила внутрь.

Тамара сидела в своем кресле. Должно быть, она читала, потому что на ее коленях лежала раскрытая книга. Дверь во «внутренние покои» была приоткрыта, и там мелькала чья-то тень, скорее всего Янина.

— Вы?! — вытаращилась на Михаила Тамара. — Вы-то здесь каким боком?! А-а-а, теперь понимаю… Наш пострел везде поспел…

— Поспел, — недружелюбно подтвердил Михаил. — Я сегодня был в офисе «Юконаан-энтерпрайз» и беседовал с курьерами, которые доставляли бруфарин. Оба они, говоря о женщине, получавшей заказы, описали вас, Тамара.

— Меня?! — удивилась Тамара. — Михаил, вы тоже бредите?! Или пошли на поводу у этой сучки?!

Последовал кивок в сторону Анны. Надо отдать Тамаре должное — владела она собой превосходно и удивление ее выглядело совершенно естественным. Настолько естественным, что если бы Михаил не был в курсе дела и не общался с курьерами, то мог бы поверить в то, что Тамара не понимает, о чем идет речь. В ней, несомненно, пропала великая актриса. И, как подозревал Михаил, неплохой шахматист.

Анна не выдержала и в ответ на оскорбление обложила Тамару матом, причем не просто обозвала непечатно, а выдала многоступенчатую композицию, яркую и образную.

Завязалась перепалка. Михаил попытался увести. Анну на кухню, но она все время вырывалась. На шум прибежала Света во фланелевом халате, накинутом на ночную рубашку, и выглянула из «внутренних покоев» Яна. Потом приехал наряд полиции — старший лейтенант и сержант. Оба молодые, уставшие и немногословные. Кто вызвал полицию, Михаил так и не понял.

Старший лейтенант начал с проверки документов. Потом он засел на кухне и побеседовал с участницами конфликта. Сначала с обеими сразу, а потом с каждой по отдельности. Михаил думал, что пригласят и его, но ошибся — у него только паспортные данные списали. Как только сотрудники полиции отбыли, Тамара заперлась у себя, а Анна потащила Михаила наверх, в свою спальню.

Спальня Михаилу понравилась, насколько ему вообще что-то могло нравиться в тот момент. Светло-оливковые стены, шторы и покрывало на двуспальной кровати на тон темнее, люстра и бра с плафонами в виде цветов орхидеи. Славная комната. Только вот широкая кровать с белой спинкой, инкрустированной позолоченными завитушками, слегка выбивалась из общего стиля.

Анна распахнула дверцы шкафов, выстроившихся в ряд вдоль ближней к двери стены, и начала лихорадочно собирать вещи.

— Я только самое необходимое, — бормотала она, — на первое время…

Михаил тоже не видел смысла в сборе всех вещей. Тамару на днях арестуют, убийцу, даже инвалида-колясочника, на свободе под подпиской о невыезде не оставят, и тогда Анне можно будет вернуться… Кольнуло беспокойством — а вдруг Тамара сбежит? «Сбежит — ну и хрен с ней! — подумал Михаил. — Пусть хоть всю жизнь бегает от полиции, лишь бы от нас подальше».

«Самого необходимого» оказалось неожиданно много — четыре больших чемодана, три сумки и десять здоровых пакетов, не уступавших сумкам в размерах. Михаил исправно таскал вниз все, что ему было велено, и грузил в машину. Забил багажник, заложил заднее сиденье и впервые в жизни ощутил, что, в сущности, ездит на маленькой, совершенно невместительной машине. «Развяжусь с ипотекой — куплю какой-нибудь „грузовик“, — подумал Михаил. — А пока придется обходиться».

Но места все же хватило, правда, пакет с косметикой Анне пришлось поставить в ноги, потому что сзади ему места уже не нашлось. Заведя машину, Михаил поглядел на часы — половина пятого, скоро светать начнет! Надо же, как быстро летит время.

Усталости, как ни странно, он не ощущал, и спать совершенно не хотелось. Анна тоже держалась молодцом, даже макияж перед выездом обновить успела и выглядела теперь превосходно, будто и не было этой нервной бессонной ночи.

— Ми, я так тебе благодарна! — сказала она, когда они покинули поселок. — Ты столько для меня сделал! Мне за всю жизнь теперь с тобой не расплатиться!

— Какие глупости! — возразил польщенный Михаил. — Для кого же мне что-то делать, как не для тебя? У меня, кроме тебя и дочери, никого на свете нет.

Давняя боль тут же отозвалась ноющей тоской. «Радуйся тому, что имеешь, и смирись с потерей», — одернул себя Михаил.

— А у меня нет никого, кроме тебя! — Анна нежно прикоснулась к бедру Михаила и тут же отдернула руку — когда машина несется со скоростью около ста километров в час, водителя лучше не отвлекать нежностями, даже на пустой дороге. — Но ты мне скоро кого-нибудь подаришь… Мальчика или девочку. Девочка у тебя уже есть, так что, наверное, лучше мальчика.

— И мальчика, и девочку, — пообещал Михаил, — и еще мальчика… Детей в семье должно быть много.

— Согласна, — кивнула Анна. — Как минимум двое. Я была единственным ребенком, и мне всегда хотелось братика или сестричку. А тебе хотелось братика или сестричку?

— А о чем с тобой говорил старлей? — сглотнув подступивший к горлу комок, Михаил перевел разговор на другую тему.

— О том, как я дошла до такой жизни, — усмехнулась Анна. — Законспектировал мою сбивчивую речь, пообещал сообщить начальству, оставил мне визитную карточку и велел явиться, чтобы написать заявление. Визитную карточку мне оставил и вообще смотрел на меня так… плотоядно.

— Мужчинам невозможно смотреть на тебя иначе! — улыбнулся Михаил. — Только плотоядно. Вот я тоже смотрю и думаю — так бы и съел тебя всю!

19

Михаила разбудил звонок в дверь, почти сразу же сменившийся громким требовательным стуком. «Кто бы это мог быть? — подумал Михаил. — В такую-то рань, да еще без звонка…»

Электронные часы, стоявшие на шкафу, показывали семь сорок пять. Они с Анной только-только уснули после бурных, но недолгих любовных игр. Михаил встал, стараясь шуметь как можно меньше, чтобы не разбудить спавшую рядом Анну, надел футболку и домашние спортивные штаны, тряхнул головой, окончательно прогоняя сон, и пошел открывать.

Михаил ожидал увидеть в глазке кого угодно, вплоть до вчерашнего старшего лейтенанта, которому приспичило срочно его допросить, но только не водителя Юру.

— Я привез вещи, которые забыла Анна! — сказал незваный гость, не то услышав шаги Михаила, не то заметив, как потемнело в глазке.

Михаил открыл дверь и тут же пожалел об этом. Никаких вещей у Юры не оказалось, но зато в правой руке он держал пистолет. И не просто держал, а направлял на Михаила. Михаил интуитивно почувствовал, что пистолет настоящий. Вроде бы «Макаров», но совершенно не разбиравшийся в оружии Михаил мог и ошибиться.

— Доброе утро! — приветливо, даже с улыбкой, сказал Юра. — Отойди-ка назад на три шага и не дергайся, а то шмальну. Я сегодня очень нервный.

Про нервы Юра мог бы и не уточнять — красные пятна на лице, подергивающаяся щека и раздувающиеся ноздри говорили сами за себя. А еще Михаилу показалось, что у Юры сужены зрачки, но всматриваться в глаза вооруженному человеку не хотелось. Глядеть в глаза — это бросать вызов. Ну его, от греха.

Михаил послушно отступил на три шага назад. Юра вошел, захлопнул дверь и, встав на секунду боком, задвинул засов, после чего качнул пистолетом кверху и уже совсем не приветливым тоном спросил:

— Где Анька?

Михаил ничего не ответил, только рефлекторно оглянулся в направлении комнаты. Фамильярное «Анька» он от сильного волнения пропустил мимо ушей, даже не задумавшись, с чего это вдруг Юра так называет Анну.

— В комнату! — приказал Юра, догадавшись о том, где находится Анна. — И без фокусов.

Чувствовалось, что настроен он решительно, так что Михаил от «фокусов» благоразумно воздержался, хотя так и подмывало броситься Юре в ноги, повалить на пол и попытаться отнять пистолет. «Как же права была мама, когда постоянно твердила, чтобы я не открывал дверь кому попало», — подумал Михаил с запоздалым раскаянием. Хорошие советы начинаешь ценить только после того, как пренебрежешь ими и попадешь в неприятную ситуацию.

Сейчас ситуация складывалась не просто неприятной, а чреватой фатальными последствиями. Что с дурака взять — распсихуется и нажмет на курок. Дурное дело нехитрое.

— Юра? — Анна приподнялась на локте, а затем села и потянула на себя одеяло, чтобы прикрыть наготу. — Ты зачем здесь?

Михаил попытался встать так, чтобы прикрыть Анну от Юриного взгляда и Юриного пистолета, но остановившийся у входа Юра ткнул стволом в левый угол дивана и велел:

— Сядь туда!

Михаил сел. Юра посмотрел на Анну, презрительно скривился и сказал:

— Права Тамарка — тварь ты! Сучка с мокрой дыркой! Зачем он тебе?

Оскорбления оскорбляют оскорбляющего, а не наоборот, потому что свидетельствуют (да что там свидетельствуют — вопиют!) о наличии у него определенных проблем.

— Не твое дело! — огрызнулась Анна.

— Мое! — насупился Юра. — Наше! Или это новый Максим Витальич? А?

— При чем здесь Максим?!

— При том самом! За него ты вынужденно замуж вышла, а с этим-то у тебя что? А со мной тогда что? Так не бывает!

— Значит, бывает как-то иначе! — запальчиво выкрикнула Анна, взмахивая рукой так, будто хотела что-то перечеркнуть. — Я голову сломала, думая об этом! Я, может, ночами не спала! Я устала к себе прислушиваться! Я не чувствую ничего! Совсем ничего! Как же меня все это достало! И не надо попрекать меня смертью моего мужа…

От элегантной молодой и немного высокомерной дамы, только что сидевшей на диване, не осталось ничего. Теперь там рыдала, размазывая ладонями по раскрасневшемуся лицу остатки плохо смытой косметики, простецкого вида женщина, совсем не красивая и уже не очень молодая, но вся такая любимая, что Михаил чуть было не задохнулся от жалости. Он бросился к ней, обнял, начал целовать, гладить по подрагивающей спине, осторожно собирать губами стекающие по лицу слезинки… В какой-то миг он поднял голову и встретился взглядом с Юрой. Взгляд у Юры был такой, словно он прикидывал — хватит ли на них с Анной одной пули или придется потратить две.

Михаил накинул на плечи Анны сползшее одеяло и, провожаемый Юриным взглядом, вернулся на свое место.

— Неинтересно любитесь, — ухмыльнулся Юра. — Ты, Миха, по-другому небось и не умеешь. Она с тобой кончила хоть разок по-настоящему?

Михаил предпочел оставить вопрос без ответа, только глазами сверкнул.

— Притворялась! — удовлетворенно констатировал Юра. — А со мной не притворялась — на стенку лезла от восторга! Что смотришь, Ань? Разве неправду говорю? И на стенку лезла, и обещала, что мы будем вместе. Избавимся от Максима Витальича и будем. А сама?

— Юра, я тебе все объясню!

— Объяснять ты умеешь! — похвалил Юра. — Только мне твоих объяснений не надо! Я все понял!

— Ты ничего не понял!

Михаилу показалось, что оба они говорят искренне. Да и какой смысл ломать комедию в подобной ситуации? Ровным счетом никакого. Ах, Анна, Анна… Неужели она все это время притворялась?..

— Да что тут понимать! — разозлился Юра. — Я же вижу! Ты же не со мной уехала, а с ним! Значит, с ним?! А говорила, что он — пешка! Что ты собираешься через него влиять на Тамару?..

«Пешка?! — ужаснулся Михаил, не веря своим ушам. — Влиять на Тамару?!»

— Как коляску инвалидную купить и втихаря привезти — так это Юра! Как «жучков» по дому наставить — тоже Юра! Как Валю отвлечь — Юра! Как Янку припугнуть — Юра! А как Юра все сделал, так можно его на … послать? Ошибаешься! Не выйдет!

Коляска?.. Получается, что это Анна дважды выезжала к курьерам, притворяясь Тамарой. Ну и дела…

— Колясочка-то в подвале стоит, в коробке из-под стиральной машины! Ты же сама сказала, что она еще может пригодиться. А на ней твои отпечаточки!

— Не пугай! — голос Анны сорвался на визг. — У меня тоже есть чем тебя пугать!

Пелена сползала-сползала с глаз да наконец-то вся и сползла. Прозрев, Михаил осознал происходящее, а заодно переосмыслил прошлое. Можно сказать — стал другим человеком. И все это в какие-то считанные секунды! Как ни странно, вслед за прозрением и переосмыслением пришло спокойствие. Холодное такое спокойствие, с примесью холодной же ярости человека, долго и успешно обманываемого кем-то из близких. Самым близким, как ему казалось, человеком.

В голову Михаила пришла одна мысль, и, кажется, хорошая, то есть перспективная. Надо же попытаться найти выход из сложившейся ситуации, пока она не стала фатально-летальной, то есть необратимой. «У меня тоже есть чем тебя пугать»? Отлично!

— Теперь-то я понял! — Михаил многозначительно посмотрел на Анну. — Вот что, оказывается, было на твоей флешке!

— Моей флешке? — недоуменно переспросила Анна, оборачиваясь к нему. — Какой моей флешке?

— Той самой, которую ты попросила положить в ячейку, — Михаил искусно разыграл ответное недоумение — зачем задаешь дурацкие вопросы, забыла, что ли? — Какого цвета она была, я сказать не могу, потому что ты дала ее мне в заклеенном конверте.

Подробности. Все дело в подробностях. Чем больше подробностей, тем больше шансов, что тебе поверят. Врать надо с подробностями.

— В конверте? — Анна никак не могла понять, в чем дело.

— Ну-ка, объясни, что это за флешка такая и зачем она тебе ее дала, — потребовал Юра.

«Клюнул, гад! — обрадовался Михаил. — Теперь главное — не торопиться и не переиграть».

— Анна попросила меня спрятать в моей банковской ячейке флешку, запечатанную в конверт, — начал объяснять он, намеренно смотря не на Юру, а на пистолет в его руке. — Что там было, я не знаю, но она сказала, что это ее страховка. И еще сказала… — Михаил бросил взгляд на Анну, нервно глотнул, передернул плечами и продолжил: — Еще она сказала, что если с ней что-то случится, то я должен отнести этот конверт в прокуратуру Московской области в Малый Кисельный переулок, дом пять, кажется? — Михаил снова посмотрел на Анну. — Кому надо было отдать конверт, я не помню, но там визитка приколота скрепкой. Савельев… Нет — Савин? Или Саватеев? И должность тоже не помню…

В прокуратуре Московской области работал одноклассник Михаила Дима Блинохватов. Сейчас, конечно, уже кому Дима, а кому и Дмитрий Петрович. Михаил как-то раз заезжал к нему на работу — передавал взнос на вечер встречи (Дима с младых ногтей любил все организовывать), оттого и адрес запомнил.

— Он врет! — взвизгнула Анна. — Он все врет!

Она потянулась к Михаилу, но Юра повернул пистолет влево и прикрикнул:

— Не рыпайся, курва!

Михаил осторожно сдвинулся влево и с опаской покосился на Анну. Та ответила ему взглядом, полным ненависти, и попыталась объясниться с Юрой.

— Юра! Он и вправду все врет! — Анна протянула к Юре обе руки, и одеяло, в которое она куталась, сползло с ее подрагивающих плеч. — Он все выдумал! Он врет! Врет! Врет!

«Как некрасиво оттопыривает она нижнюю губу, — подумал Михаил. — А когда морщит лоб, становится похожей на обезьяну».

— Не вру я! — возразил он. — Можем проехать в банк за конвертом. Это недалеко, на Алексеевской…

На проспекте Мира возле станции метро «Алексеевская» действительно находилось отделение «ВВВ-банка», в котором Михаил арендовал ячейку. Хранил там важные документы и запас наличных на черный день.

— Где на Алексеевской твой банк? — спросил Юра.

— Третий дом от метро, если двигаться в сторону центра. По той же стороне. «ВВВ-банк»…

Михаил старательно симулировал испуг, которого не было. Были только опасения. План может сорваться, а другого уже не придумать, да и Юра больше ничему не поверит. Опасения, были, а испуга не было. И голова хорошо соображала. «Если все закончится хорошо, смогу гордиться собой», — подумал Михаил.

— Можно одеться? — Михаил перевел взгляд с пистолета на Юру и по тому, как Юра смотрел на него, понял, что тот поверил. Рыбка заглотнула наживку, теперь надо осторожно тянуть за леску…

— Нет! — отрезал Юра. — Я поеду один, а вы останетесь здесь!

Тон его голоса не вызывал сомнений в том, что Анна с Михаилом действительно останутся в квартире Михаила, причем останутся надолго. До тех пор, пока соседи не учуют запах разложения и не вызовут полицию.

— А мы?

Михаил заострил внимание на проблеме не для себя, а для Анны, пусть поймет, чем все это закончится, и из противницы станет союзницей. Временной союзницей. Возврата к старому быть не может. В одну и ту же воду дважды не войти, и в отношениях между людьми ничего никогда исправлять не стоит, потому что в отношениях исправить ничего нельзя. Можно только ликвидировать последствия и строить заново. Если останется где строить и из чего.

— А вы останетесь здесь! — Юра, видимо, что-то сообразил, не совсем же он был дурак, и добавил: — Посидите здесь тихо, без фокусов, пока я не вернусь. Веревка у тебя есть?

— Н-найдется, — кивнул Михаил, прекрасно понимая, что никакой веревки не понадобится.

Юра тоже понимал это, поэтому не стал вдаваться в подробности или требовать, чтобы Михаил принес веревку. Вместо этого он спросил:

— Что надо, чтобы пустили к ячейке?

«А ты, оказывается, полный лох, — с оттенком превосходства подумал Михаил. — Элементарных вещей не знаешь». Оттенок превосходства пришлось тут же подавить, чтобы не отсвечивал в глазах и не настораживал Юру.

— Ключ, паспорт, иногда договор просят показать…

Про договор Михаил соврал, но должен же Юра чем-то заняться, пока он будет искать паспорт. Пусть косит одним глазом в договор (другой, разумеется, будет продолжать следить за Михаилом) и убеждается, что все — правда. Раз договор есть, значит, и ячейка существует, а раз ячейка существует, то и флешка в ней лежит. Совершенно неверная логическая цепочка, но люди именно такие и выстраивают. Если первое верно, то верно и второе, даже при отсутствии причинно-следственной связи между ними. Именно поэтому все шарлатаны, впаривающие людям «целебные» средства и «чудотворные» агрегаты, в свои объяснения непременно вставляют кусочек правды, чего-то такого, истинность чего не вызывает сомнений.

— Давай всё! — велел Юра и поменял дислокацию, переместившись влево от двери и отступив на шаг назад — когда за спиной стена, чувствуешь себя как-то увереннее. — И быстро!

Рассуждал он правильно — придет с ключом, паспортом, договором и будет впущен в хранилище. Кто похож на свою фотографию в паспорте? Да никто. Главное, чтобы совпадали пол, цвет кожи и возраст более-менее был бы одинаковым.

— С-сейчас! — Михаил никогда не заикался, но ему показалось, что сейчас симуляция заикания, пусть даже и неумелая, будет весьма к месту. — М-можно встать?

«Классно было бы обмочиться со страха, — подумал он. — Тогда бы уж Юра точно поверил в то, что я не способен ни на что, кроме как выполнять его приказы». Увы, чего-чего, а позывов к мочеиспусканию не было никаких.

— Встань, — разрешил Юра. — Но резких движений не делай. Я сначала выстрелю, а потом спрошу, чего ты хотел. Понял?

— Понял. Н-не надо стрелять, пожалуйста, — умоляюще попросил Михаил и краем глаза уловил презрительно-отстраненный взгляд Анны, которая успела снова задрапироваться в одеяло и сидела неподвижно, только головой вертела.

Михаил оценил траектории, встал и подошел к стоявшему справа от окна бюро, в котором хранился ноутбук, разные аксессуары — от наушников до внешних дисков — и документы. Откидная крышка бюро служила рабочим столом. Компактно и удобно, самое то для однокомнатной квартиры. А еще в задней стенке бюро был сделан квадратный вырез, как раз по размеру тревожной кнопки, установленной на стене. Такую маскировку придумал Михаил. Доступ практически мгновенный — откинул крышку да нажал, и притом абсолютно незаметный для посторонних. Как-то так и надо устанавливать подобные кнопки, а не на виду у всех.

Все получилось наилучшим образом — Михаилу даже руку глубоко просовывать не пришлось, потому что удалось нажать на кнопку папкой, в которой хранились документы. Юре блокировала обзор спина Михаила, поэтому он кнопки не увидел. К тому же в бюро было темновато и черный корпус кнопки сливался с темно-коричневой задней стенкой. Положив папку на бюро, Михаил открыл ее, достал договор, пролистал прозрачные файлы, извлек из бокового кармашка ключ от ячейки, отложил договор с ключом в сторону, заглянул в верхнюю часть бюро, закрыл откидную крышку, нагнулся, распахнул дверцы нижней части и заглянул туда…

— Чего суетишься? — поинтересовался Юра.

Спокойно так поинтересовался, без надрыва и нетерпения. Это хорошо, пусть расслабится немного, пусть почувствует себя победителем. Цыплят по осени считают.

— Куда-то паспорт дел… — Михаил потер рукою лоб, словно стимулируя память. — Я обычно его с собой не ношу, только права… Но, может, он в портфеле? Я пройду в прихожую за портфелем?

— Сядь на место! — распорядился Юра и, когда Михаил вернулся на свое место, посмотрел на Анну. — Принеси-ка его портфель и дай мне!

Анна не спешила подчиняться.

— Делай, что говорю! — прикрикнул Юра.

Анна фыркнула, встала, придерживая одной рукой одеяло, принесла из прихожей портфель Михаила, отдала его Юре и, не дожидаясь следующего окрика, села на диван. Михаил, очень боявшийся того, что, расхрабрившись от отчаяния, Анна может напасть на Юру и попытаться завладеть оружием, с облегчением вздохнул.

— Все будет хорошо! — хохотнул в ответ на вздох Юра.

Левой рукой он открыл портфель и принялся рыться в нем, небрежно выбрасывая наружу содержимое — бумаги, печать индивидуального предпринимателя Оболенского Михаила Александровича, калькулятор, ключи от офиса, початую пачку бумажных салфеток…

«Минуты три уже прошло, — мысленно констатировал Михаил. — Это хорошо».

Разумеется, никакого паспорта Юра в портфеле не нашел. Да и не мог найти, потому что паспорта, внутренний и заграничный, Михаил держал отдельно от всех прочих документов. Непонятно почему, но сложилась такая привычка, и он ей следовал. Паспорта лежали в бюро, в большом кожаном бумажнике, который Михаил брал с собой в поездки. Но Юре знать об этом не полагалось.

— Где паспорт?! — рявкнул Юра, отшвыривая портфель.

Михаил, как мог, изобразил величайшую растерянность — и головой потряс, и руками развел, и на Анну зачем-то посмотрел, как будто она могла знать, где его паспорт, а в конце концов робко предположил:

— Может, он в кармане пиджака? Или в куртке?

— Ищи скорей! — потребовал Юра и грязно выругался.

Михаил засуетился, открыл шкаф и начал искать. Разумеется, у него от страха дрожали руки, разумеется, пиджаки падали с вешалок и их приходилось поднимать, разумеется, Михаил добросовестно проверял все карманы, мало ли куда он мог сунуть паспорт… Закончив «проверять» джинсовую куртку, принесенную Анной из прихожей (Михаила Юра по-прежнему из комнаты не выпускал), Михаил на несколько секунд замер, словно вспоминая, а потом подошел к полкам с книгами и начал лихорадочно искать паспорт там.

Он искал до тех пор, пока в дверь не позвонили. Три требовательных коротких звонка, один длинный, а затем громкий, еще более требовательный стук.

— Кто это? — растерянно спросил Юра, выглядывая в коридор, как будто мог увидеть сквозь дверь тех, кто за ней стоял.

— Полиция! — Михаил плавно обернулся, посмотрел Юре в глаза и заставил себя улыбнуться. — Ты откроешь или я сам?

Юра ничего не ответил, только пистолет поднял повыше.

Стук повторился.

— За соучастие ты получишь немного, особенно если я подтвержу на суде, что она тебя шантажировала, — сказал Михаил. — А если начнешь стрельбу, то тебя, скорее всего, сразу же шлепнут. Хреновая перспектива, правда, Юр?

— Отдай мне пистолет! — Анна вскочила и бросилась к Юре. — Я убью его!

Юра ударил ее ногой в живот (Михаила это нисколько не покоробило), оттолкнул, подбежал к окну и распахнул его. Михаил подумал, что Юра хочет покончить с собой (ну не Карлсон же он, чтобы так вот с шестого этажа улететь), но тот всего лишь выбросил в окно пистолет, а затем обернулся к Михаилу и каким-то угасшим, тихим голосом сказал:

— Открывай, чего там…

«У меня показатели были самые высокие в роте, — вспомнил Михаил Юрино бахвальство. — Как по физической подготовке, так и по психологической». Хорош «спецназовец» — лицо бледное, руки дрожат, щека дергается. Не повезло Анне с подельником. Гнилой орешек.

«Оно и к лучшему, — сказал внутренний голос. — Только Рэмбо тебе еще не хватало».

— Это да, — вслух ответил Михаил и, стараясь не выпускать из поля зрения скрючившуюся на полу Анну, поспешил к двери.

20

В следующий раз Михаил увидел Анну и Юру во время суда. Он думал, что увидится с ними и раньше, потому что в представлении дилетантов следствие неразрывно связано с очными ставками, но оказалось, что никаких очных ставок не требуется. И вопреки ожиданиям встреч со следователем было всего три — одна длинная, во время которой Михаил рассказал все, что мог рассказать, и две короткие, посвященные уточнениям.

Анну Михаил в первый момент не узнал, настолько она изменилась. Похудела, осунулась, черты лица заострились, стали какими-то хищными, и вообще, Михаила не оставляло впечатление, что на скамье подсудимых сидит какая-то другая женщина, не Анна, а ее тезка-однофамилица. И одета она была неряшливо — в растянуто-бесформенный свитер и грязноватые джинсы. Михаил так и не понял, что руководило Анной — безразличие или стремление разжалобить судей. Наверное, все же безразличие, потому что на вопросы она, в отличие от Юры, отвечала односложно и совершенно не «давила на жалость».

А вот Юра давил, да еще как! Сразу чувствовалось, что даром времени в тюрьме не терял, все продумал. Действовал якобы не по расчету, а по великой любви. Увидел Анну, полюбил с первого взгляда и попал под ее влияние. Уговаривал-де развестись с мужем, но Анна не согласилась, сказав, что привыкла к богатой жизни, а в случае развода останется с голой задницей. Юра страдал, а Анна иногда одаривала его своей благосклонностью, морочила голову туманными обещаниями и настолько заморочила, что бедный Юра не понимал, что творит. Да и что там было понимать? Ну, велела хозяйка-любовница тайком ото всех купить и привезти инвалидное кресло-коляску — что с того? Ну, интересовалась тем, с кем встречается ее муж — дело-то житейское, все жены интересуются. «То да се, вот и все», — как говорила дочь Оля. А уж про то, что Анна собирается отравить своего мужа, Юра и подумать не мог. Как можно человека жизни лишить? И ничего ему Анна не обещала, кроме своей любви. Он верил, надеялся, даже ремонт в своей квартирке собирался начать, чтобы жить там с любимой. А к Михаилу явился в припадке ревности, оружием угрожал в шутку, а боевые патроны просто забыл вытащить. Короче говоря, нет за ним никаких грехов, кроме излишней доверчивости, незаконного хранения и ношения огнестрельного оружия и угрозы убийством, которая, в сущности, и угрозой-то не была, а так, попугать…

Тело Максима Велманского после проведения эксгумации было направлено на повторную экспертизу. В тканях обнаружили остатки метаболитов бруфарина (бесследно ничто не проходит). Анна созналась в убийстве мужа. Кроме того, у нее в спальне при обыске нашли пистолет итальянский марки Beretta, с отпечатками ее пальцев, на который не было разрешения, и две упаковки однопроцентного раствора морфина гидрохлорида — двадцать ампул. На коробочках с ампулами не было вообще ничьих отпечатков пальцев. Анна утверждала, что морфий не ее, что ей кто-то подбросил ампулы.

То, что Анна не кололась, Михаил знал точно. Он непременно заметил бы, заподозрил. Скорее всего, морфий она припасла для Тамары, которую с учетом ее болей в спине и постоянных инъекций разных препаратов вполне можно было бы выставить наркоманкой, погибшей от передоза.

Оглашения приговора Михаил дожидаться не стал, ушел раньше, но от Тамары узнал, что Анна получила десять лет, а Юра, самым серьезным обвинением против которого было незаконное хранение и ношение огнестрельного оружия (от соучастия в убийстве все-таки удалось отвертеться), лишился свободы на три года.

Все, что оставил Максим Велманский, унаследовала Тамара. По закону убийца не наследует имущество жертвы.

И до суда, и после Михаил много думал обо всей этой истории. Вспоминал, анализировал, пытался понять, где допустил ошибку, как позволил водить себя за нос, да еще столь успешно.

Человеку свойственно сомневаться. Сомневался и Михаил. Иногда.

Но эти сомнения не успевали оформиться в нечто большее, потому что достаточно было вспомнить любую из ночей, проведенных с Анной, чтобы понять — так притворяться невозможно. При всей своей сексуальной искушенности Михаил никогда не имел дела с представительницами древнейшей профессии. Поэтому он не представлял, насколько далеко может заходить притворство в постели и сколь достоверна и убедительна может быть купленная на несколько часов любовь. Полностью раскрепощаясь в сексе, Михаил считал, что в нем должны раскрепощаться все, иначе и быть не может, потому что секс — это откровенность, обнажение не только тела, но и чувств. Притворство, конечно, возможно, но оно легко распознается…

А вот же, не распознал.

И не заметил того, что просто обязан был заметить. Как профессионал. Профессионал должен четко фиксировать все несостыковки, все противоречия, потому что они свидетельствуют о неискренности пациентов, о том, что не стоит делать каких-либо выводов, основываясь на их словах. Интуиция тоже не подсказывала Михаилу, что он топчется на одном месте, топчется без смысла и без пользы, только время даром теряет. А что может сделать интуиция, когда мозги, образно говоря, отключены? Или затуманены, что одно и то же.

Психоаналитик пытался добраться до вытесненных воспоминаний своей пациентки. Мужчина, переживший огромную потерю, пытался найти в любимой женщине то, что давно и безуспешно искал. Мужчине, кажется, везло больше, чем психоаналитику. Возможно, потому, что он четко представлял, что он ищет. В дураках остались оба. Обоим не повезло.

Теперь же, постфактум, когда уже ничего нельзя было изменить, умные мысли приходили друг за дружкой. Одна умнее другой.

Вот, например. Нецензурные слова Анна употребляла редко и только на пике эмоций. Однажды обложила многосложной, витиеватой словесной конструкцией Михаила, когда он, желая разнообразить любовные игры, в неподходящий момент перешел от фрикций к поцелуям. Брань придала сексу оттенок некоего бесстыдства, предельного раскрепощения, окончательного растворения друг в друге, когда уже стесняться совершенно нечего. Они и не стеснялись, но на вербальном уровне все же сохраняли какой-то условный этикет, полный эвфемизмов и аллегорий. Куда там китайцам с их «нефритовыми стержнями» и «яшмовыми вазами»! Только для одного Анниного лона Михаил придумал два десятка ласковых эпитетов, и этот список постоянно пополнялся. Помня о том, что пережила Анна и сколько раз говорила она о своем неприятии грубого животного секса, Михаил, преисполненный любви и нежности, старался изо всех сил, стремясь стать для нее идеальным партнером. Он и предположить не мог, что в глубине души Анна порой скучает по грубому животному сексу. Обруганный, обескураженный и слегка (чего уж скрывать) обиженный, он прервал свои страстные лобзания и вернулся к прерванному процессу, но завершил его не с обычной своей предупредительностью, а яростно, чрезвычайно мощно, не считаясь ни с чем, кроме сладостного сокращения мышц, закончившегося серией залпов. Придя в себя, сразу же начал раскаиваться и подбирать слова для извинений, но в этот момент Анна открыла глаза, посмотрела на покрасневшего от смущения Михаила с благодарной признательностью и сказала: «Спасибо! Было так замечательно!» В Михаиле, пусть и не совсем к месту, психолог возобладал над любовником и начал задавать вопросы. Анна призналась, что, несмотря на все неприятие грубого секса, ей нередко хочется, чтобы ее, выражаясь словами Джулса из «Криминального чтива», «трахнули как суку». Не обязательно в коленно-локтевой позе, но грубость и животные инстинкты непременно должны быть. Поскольку Анна не была фригидной и не имела проблем в сексе (во всяком случае, Михаил ничего такого не заметил), на такой двойственности ее сексуальных предпочтений Михаил не стал заострять внимания. А надо было заострить! Надо было задуматься о том, как может грубый секс нравиться Анне, женщине, чья сексуальная жизнь началась с насилия. Если бы Михаил своевременно задумался, то смог бы заподозрить неладное, заподозрить, что вся история с изнасилованием была выдумкой, призванной «обозначить проблему» и обосновать необходимость обращения к психоаналитику. А еще разжалобить этого самого психоаналитика, который в отношении Анны так хорошо и быстро все понимал, просто на лету схватывал, что не записал ни одного сеанса с целью последующего анализа.

Некоторые сеансы требуют переосмысления, повторной проработки, и без записи здесь не обойтись. Делать пометки в блокноте во время сеансов не рекомендуется. Подобное «конспектирование» настораживает пациента, отвлекает, короче говоря, не способствует контакту. Люди исподволь начинают следить за действиями аналитика, думать, почему он записал что-то именно сейчас, а не двумя минутами раньше, когда речь шла о чем-то более важном… И так далее. Диктофон в этом смысле куда удобнее, только знать о нем пациентам не надо. Так им спокойнее.

По отношению к диктофонным записям Михаил соблюдал определенный этикет — уничтожал сразу после того, как переставал в них нуждаться. Если хотел оставить какой-то материал на будущее для научных целей, то набивал его в ворде без указания данных пациента и прочей конфиденциальной информации. Имена заменял инициалами, убирал названия городов и фирм, опускал некоторые фразы, которые могли так или иначе «вывести» на пациентов. Диктофонные записи хранил не в офисе, а дома. Не только пущей сохранности ради, но и потому что работал с ними дома, в свободное время. Если запись длится час, то на ее прослушивание с детальным анализом уйдет не менее трех часов.

То, что иногда настораживало, Михаил интерпретировал неправильно, списывал на сопротивление. Психоанализу в той или иной мере сопротивляются все пациенты. Казалось бы, парадокс — пациент добровольно обращается к психоаналитику, просит помощи, тратит на лечение свое силы, время и деньги, всячески демонстрирует заинтересованность в успехе и… на протяжении всего цикла упорно сопротивляется лечению. На самом деле в сопротивлении пациента нет ничего парадоксального. Он действует в интересах своей болезни. У каждого свои резоны — кто-то «убегает» в свою болезнь, свыкается с ней, кто-то шантажирует болезнью близких или как-то иначе извлекает из нее выгоду. «И хочется, и колется» — говорят о подобных ситуациях в народе. С одной стороны, надо бы избавиться от болезни, а с другой — она дает кое-какие преимущества. Подобное раздвоение крайне отрицательно сказывается на психике, иначе и быть не может.

Но в данном конкретном случае не было сопротивления пациента, а было противостояние хитрого противника, коварного в своем обольстительном очаровании. Увидеть мало, надо еще и правильно объяснить.

Все было так искренне, так замечательно, так естественно! А на самом деле психоаналитик превратился в марионетку, управляемую искусным кукловодом, послушной игрушкой в чужих руках, умелых и нежных.

— Ты мог бы догадаться об Анниной причастности к убийству раньше, если бы не нарушил одно из главных планов психоанализа и не вступил бы в связь с пациенткой! — строго сказал Михаил своему отражению в зеркале. — Больше так никогда не делай!

Отражение повертело головой, давая возможность Михаилу оценить, насколько ровно подстрижена борода, и подмигнуло.

— Никогда! — еще строже повторил Михаил.

Отражение кивнуло и улыбнулось. Несмотря ни на что, настроение было хорошим.

«Надо будет попытаться купить у Тамары ту самую палисандровую шкатулку, — подумал Михаил, — и поставить ее в офисе в качестве напоминания, чтобы всегда была перед глазами». Сеансы с Тамарой продолжались, она сама захотела их продолжить, так что шанс заполучить шкатулку Пандоры у Михаила был.

Если вдуматься, то Михаил ничего не потерял, а просто избавился от наваждения. Избавление от наваждения нельзя считать потерей. Вдобавок Михаил провел исследовательскую работу, подтвердившую запрет на всякого рода личные отношения между пациентом и аналитиком. Запреты пишутся не для того, чтобы их нарушали, но ведь можно же проверить их правильность. В целях расширения личного опыта.

«Не зная, что такое жизнь, можно ли считать, что знаешь смерть?» — вспомнились вроде бы совершенно не к месту слова Конфуция, но Михаил знал, что все всегда вспоминается к месту, поэтому отбрасывать изречение в сторону не стал, а задумался над ним.

Все верно — не зная, что такое жизнь, нельзя считать, что знаешь смерть, а не узнав, что такое предательство, нельзя пытаться оценить верность. Что есть все наши неудачи, как не подготовка к грядущим победам? «Misfortunes tell us what fortune is»[20] — говорят англичане. Не вкусив горького, не узнаешь и сладкого.

Михаил, изрядно поживший и многое переживший, искренне верил в светлое будущее. Если не верить, то и жить незачем.

Примечания

1

Из оды «На смерть князя Мещерского» (1779) Г. Р. Державина.

2

Фуриями в Древнем Риме назывались три богини мщения (древние греки называли их эриниями). Драматург Эсхил изобразил их отвратительными старухами со змеями вместо волос и налитыми кровью глазами.

3

Ultima ratio regum — последний довод королей (лат.).

4

Ф. М. Достоевский. Идиот.

5

Ухтомский Алексей Алексеевич (1875–1942) — выдающийся российский физиолог, академик Академии наук СССР. Окончил Петербургский университет и работал там же на кафедре физиологии человека и животных, которой заведовал с 1922 по 1942 год. Исследовал проблемы физиологии нервной системы, возможности использования психоанализа. В 1928-м опубликовал книгу «Психоанализ и физиологическая теория поведения».

6

И. А. Бунин. «Печаль ресниц, сияющих и черных…»

7

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — английский политик, философ, историк, основоположник эмпиризма, учения, считающего чувственный опыт единственным источником знаний.

8

Ф. М. Достоевский. Игрок.

9

Синдром эмоционального выгорания — состояние, проявляющееся нарастающим эмоциональным истощением в виде безразличия к своим обязанностям и своей работе, негативным отношением к клиентам и коллегам, чувством собственной профессиональной несостоятельности и неудовлетворенности своей работой. Развитию этого синдрома способствуют однообразный или напряженный ритм работы, эмоциональные перегрузки, отсутствие должного вознаграждения (как материального, так и психологического), что приводит к обесцениванию работы.

10

Кюретка — хирургический инструмент в виде острой или тупой металлической петли, предназначенный для выскабливания мягких тканей.

11

Ф. М. Достоевский. Преступление и наказание.

12

Фраза монтера Мечникова из известного сатирического романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев».

13

Мария Николаевна Ермолова (1853–1928) — знаменитая актриса, о которой К. С. Станиславский говорил, что она величайшая из виденных им актеров. Заслуженная артистка Императорских театров (1902). В 1935 году ее именем назван Московский драматический театр.

14

Согласно древнегреческим мифам, Пандора, первая женщина на Земле, открыла ларец, в котором хранились беды, и выпустила их в мир.

15

А. Н. Апухтин. Неоконченная повесть.

16

Галоперидол — нейролептик, производное бутирофенона. Оказывает нейролептическое, антипсихотическое, успокаивающее, противорвотное действие. Устраняет стойкие изменения личности, бред, галлюцинации, мании, усиливает интерес к окружающему миру, снижает тонус полых органов, моторику и секрецию желудочно-кишечного тракта, устраняет спазм сосудов.

17

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психиатр, основатель одного из направлений глубинной психологии — аналитической психологии. Был одним из ближайших соратников Фрейда до тех пор, пока не пришел к выводам, не совпадающим с положениями Фрейда по целому ряду вопросов. Так, например, Юнг трактовал либидо как психическую энергию вообще и отрицал сексуальную этиологию неврозов.

18

«История болезни Доры» (полное название: «Фрагмент анализа истерии (История болезни Доры)» — широко известная книга Зигмунда Фрейда.

19

В. Высоцкий. Невидимка.

20

«Несчастья говорят нам о том, что такое счастье» (англ.).

Content

Андрей Шляхов
ПСИХОАНАЛИТИК
ШКАТУЛКА ПАНДОРЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания