Уэллс Тауэр

Дверь в глазу

На побережье

Перевод В. Бабкова

Боб Манро проснулся ничком. Челюсть у него болела, орали утренние птицы, а в трусах наблюдался явный дискомфорт. Вчера он приехал поздно, спину ломило от долгого автобусного путешествия с севера, и он устроился на полу с поздним ужином из двух пачек крекеров. Теперь крекерные крошки были повсюду — под его голой грудью, в потных сгибах локтей, а самый крупный и подлый обломок застрял глубоко между ягодицами, словно кремневый наконечник угодившей туда стрелы. Вдобавок Боб обнаружил, что не может его достать. Во сне он придавил руки, и они онемели. Он попытался пошевелить ими, но это было все равно что пытаться двигать монету силой разума.

Проснувшись впервые в этом пустом доме, Боб ощутил, как день начинает давить на него. Лежа щекой на прохладном линолеуме, он содрогнулся и почувствовал, что где-то внизу, не так уж далеко спрятавшаяся в песчаной почве, к нему тянется смерть. Но шестеренки внутри него наконец повернулись и подняли на ноги. Боб прислонился к стене, пережидая наплыв головокружения, потом удалил из задницы крекер и направился на кухню. Открыл холодильник — оттуда пахнуло кисловатой затхлостью плохо отмытого термоса. В морозилке валялись сморщенные кубики льда, Боб отковырнул один и сунул в рот. У него был вкус стираного белья, и Боб выплюнул его в пыльную расселину между холодильником и плитой. За кухонной дверью был внутренний дворик, который Бобу полагалось привести в порядок. Сквозь трещины в камнях пробились чертополох и еще какие-то буйные сорняки. Древесные корни, выпершие наверх высокими буграми, накренили в разные стороны стол и стулья из заплесневелого белом пластика. Боба слегка замутило от этой картины и мысли о том, сколько здесь предстоит работы. Когда-то этим домом совместно владели его отец и дядя Рэндалл, который теперь, после смерти брата, не теряя времени, выставил дом на продажу. Шесть лет назад отца Боба убедили вложиться в эту недвижимость фактически не глядя, да и потом он приезжал сюда разве что разок-другой. Документы оформили так, что все тут же отошло к Рэндаллу, и Боб подозревал, что дядя, который был шестнадцатью годами моложе отца, рассчитывал на такой поворот событий с самого начала.

Рэндалл жил там же, где и Боб, в нескольких часах пути к северу Когда отец Боба лежал при смерти, Рэндалл обещал ему позаботиться о том, чтобы у племянника все было в ажуре. За несколько недель, протекших после похорон, Рэндалл частенько заглядывал к Бобу ради моральной поддержки, хотя сочувствие обычно приводило его точнехонько к ужину и не позволяло уходить, пока в холодильнике не иссякало пиво.

В обществе дяди Боб всегда чувствовал себя неуютно: на масляных волосах Рэндалла неизменно виднелись свежие бороздки от гребешка, а на зубах он носил скобки, и это под пятьдесят-то лет!

Боб не был особенно близок с отцом. И для него, как и для его жены Вики, стало сюрпризом то, что смерть отца вогнала Боба в какую-то сердитую апатию, смешанную с отвращением к труду и семейной жизни. Он заметно расклеился и в дополнение к нескольким мелким просчетам совершил три крупных промаха, последствия которых предстояло заглаживать еще долго. Во-первых, пришел на службу с тяжелого похмелья, допустил грубый недосмотр на строительстве, в котором принимал участие, и вскоре потерял работу. Во-вторых, через пару недель въехал задом в машину местного адвоката; в результате столкновения у пострадавшего появилось пощелкивание в нижней челюсти, и он убедил присяжных, что лечение травмы обойдется в тридцать восемь тысяч долларов. Это на две тысячи превосходило сумму оставленную Бобу отцом. Но хуже всего было то, что Боб попытался найти утешение от бед в обществе одинокой женщины, с которой познакомился на курсах для нарушителей правил дорожного движения. Их роман кончился через две недели, и никакого счастья в нем не было — только унылая возня в полуподвальной квартирке, насквозь провонявшей кошачьим мускусом.

Незадолго до завершения этой истории Боб с женой ехали в город, и Вики, подняв взгляд, заметила на ветровом стекле над бардачком призрачный отпечаток женской подошвы. Она сняла сандалию, убедилась в том, что след не принадлежит ей самой, и сообщила Бобу, что в их доме ему больше не место.

Месяц Боб провалялся на кушетке у дяди, а потом Рэндалл придумал отправить его на юг. «Поживешь там чуток в моем пляжном домике, — сказал он. — У тебя просто хреновая полоса. Пораскинешь умишком, а там, глядишь, и перемелется».

Боб не хотел ехать. Сначала Вики потребовала развода, однако потом начала смягчаться, и он был уверен, что со временем она пустит его обратно. Но Вики поддержала идею Рэндалла, и он решил, что в сложившейся ситуации лучше ей не перечить. К тому же со стороны Рэндалла это было великодушное предложение, хотя Боб не удивился, когда дядя, подбросивший его на автовокзал, вручил ему составленный загодя список заданий. Дом Рэндалла был малоприятным жилищем — шлакобетонный коттедж, покрытый облезшей розовой краской. Халтурно приклеенный светло-коричневый линолеум в гостиной оттопырился вдоль шва по всей длине комнаты. Деревянные панели на стенах за много лет покоробились от сырости и стали напоминать рельефную карту неприветливой горной страны. «Перешпак. гост.!» — указывалось в записке.

Прихожую без окон дядя, охотник-любитель, декорировал кое-какими из своих трофеев. Там было чучело броненосца. Голова аллигатора с выглядывающей из пасти оленьей мордой — юмор в духе Рэндалла. Лист фанеры с коллекцией сморщенных индюшачьих бородок. Над кухонной раковиной висело изображение пивной банки с автографом Рэндалла в нижнем правом углу. Выводя надпись «Будвайзер», он явно очень старался, но, чтобы влезли все буквы, ему пришлось сделать середину банки пошире, и от этого она смахивала на змею, проглотившую крысу.

В темном углу гостиной булькал аквариум. Он был огромен — длиной с гроб и фута три в глубину — и пуст, если не считать бутылочки из-под тоника для волос, разбухшего трупа летучей мыши и еще нескольких предметов, плавающих на поверхности воды. Сама вода была гнилая и мутная, цвета мха, но аэратор по-прежнему трудолюбиво прошивал ее зелеными нитями пузырьков. Боб выключил его. Потом надел шлепанцы и вышел наружу.

Он пересек окривевший дворик. Из-под ног прыскали крохотные ящерки. Ориентируясь на шум волн, Боб миновал группу сосен, лишенных веток и оттого похожих на привидения, и выбрался на дорогу, усыпанную устричными ракушками. Они так ярко блестели на утреннем солнце, что Боб невольно зажмурился.

Дом стоял на северной оконечности маленького островка, и, когда Рэндалл описывал его расположение, в душе у Боба ворохнулись радость и надежда. Он любил пляжи — за то, что прилив ежедневно окатывает песок, заново очищая его, за то, что люди обычно приходят на берег, чтобы с удовольствием отдохнуть. Но, поднявшись на холм недалеко от мостика, переброшенного через пролив, Боб с разочарованием увидел, что на этом островке нет и намека на нормальный пляж. Земля здесь встречалась с морем, образуя крутой грязевой обрыв, звенящий комарами и источающий отвратительный запах тухлятины. Как сказал ему вчера попутчик в автобусе, ближайший приличный пляж находился на другом острове за три мили от береговой линии и добраться туда на катере стоило двенадцать долларов. Все равно хорошо было бы окунуться, подумал Боб, но в этом конкретном месте ему пришлось бы вылезать из воды по грязи и идти домой запакощенным чуть ли не по пояс. Он повернулся и зашагал обратно.

Вскоре мимо него проехал желтый гольфмобиль с двумя блондинками.

— Здрасте, — сказала Бобу одна из них.

— Привет, — откликнулся он.

В этот момент на дорогу вылетел звон ударов металла о металл, а следом за ним — взбешенный мужской голос.

— Ах ты, зараза! — Голос принадлежал человеку фигура которого была почти скрыта поднятым капотом «Понтиака». — Сучье вымя, мать твою за ногу!

Блондинки повернулись в сторону сквернослова, неодобрительно поджав губы. Гольфмобиль за скулил и покатил быстрее, но ненамного.

Поток ругани набирал силу, и даже гомонившие вокруг птицы примолкли. Этот чудак злится еще и на собственную злость, подумал Боб. Ему захотелось подкрасться к машине и выбить отпиленную ручку метлы, которая подпирала крышку капота, но он этого не сделал, а просто подошел и остановился сзади.

— Але, друг, — сказал Боб. — Ты тут не один вообще-то.

Человек вынул из-под крышки голову и уставился на Боба. Его лицо состояло в основном из щек — остальные компоненты были мелкими и косоватыми, словно наляпанными наспех. В руке он держал монтировку.

— А ты что за хер с горы? — спросил он скорее озадаченно, чем враждебно.

— Я Боб, — сказал Боб. — Живу вон там.

— У Рэндалла Манро, что ли? Рэндалла я знаю. Делал кой-чего с его кошкой.

Боб прищурился.

— В смысле?

— Я Деррик Трит. Ветеринар.

— Ну да, с автомехаником тебя не перепутаешь, — сказал Боб.

— Я этот генератор три часа ставил. А теперь он, падла, не крутится ремнем.

Боб более или менее разбирался в машинах и, заглянув под капот, быстро сообразил, в чем дело. Деррик неправильно установил натяжитель, прежде чем завернуть шарнирный балт. Боб исправил ошибку, и ремень аккуратно лег в желобок блока. Но двигатель все равно не запускался, потому что аккумулятор был разряжен. Бобу пришлось сбросить шлепанцы, упереться в бампер «Понтиака» и толкать его вперед, чтобы Деррик мог завести мотор на ходу. Когда это наконец произошло, автомобиль вырвался у взмокшего Боба из-под носа и унесся, оставив на дороге с полным ртом выхлопных газов.

Развернувшись, Деррик подъехал к нему и затормозил. Он прибавил обороты на холостом ходу и сложил губы трубочкой, подражая вою мотора. Потом протянул в окошко деньги.

— Слышь, на. Пять долларов. Стой-ка, у меня вроде семь было.

— Не надо мне ничего.

— Да ладно, — сказал Деррик. — Без тебя я бы весь день мордовался.

— Подумаешь, завинтил один винт.

— Я-то своей тупой башкой в жизни бы не допер. Тогда хоть пойдем ко мне и глотнем чего-нибудь прохладительного.

— Спасибо, — сказал Боб, — но я хочу попробовать как-нибудь добраться до воды.

— Если ты выпьешь стаканчик, океан за это время не высохнет, — заметил Деррик.

— Все равно для меня рановато, — возразил Боб.

— Слушай, брат, уже половина первого, и сегодня суббота. Давай садись.

Боб понял, что отшить нового приятеля будет сложнее, чем починить его машину. Он пожал плечами и залез в салон.

Те же горе-мастера, которые строили коттедж Рэндалла, соорудили и коттедж Деррика, только линолеум в нем положили синий, а не коричневый. Но здесь, по крайней мере, чувствовалось, что в доме живут. Пахло свежим кофе, а с мебелью хозяева даже переборщили. В маленькую гостиную был втиснут гарнитур под старину, и в глазах рябило от заполонивших комнату резных фронтончиков, шишечек и кружавчиков.

В кресле у окна сидела женщина, читая журнал и посасывая сигарету. Она была недурна собой, но слишком много времени провела на солнце, так что вся с ног до головы стала почти бордового цвета, будто индюшиная бородка.

— Боб, это Клер, — сказал Деррик. — Клер, этот волшебник сотворил с нашей тачкой настоящее чудо. Взял ключик, повернул — хруп-хруп, и теперь она сама бегает, только держи.

Клер улыбнулась Бобу.

— Потрясающе, — сказала она и пожала ему руку, не обращая внимания на пятна от машинного масла. — Новичок здесь?

Боб признался, что да, и она сказала, что ей очень приятно. Потом добавила, чтобы он заходил в любое время, для него дверь всегда открыта и пусть он не стесняется.

Потом Боб пошел за Дерриком на кухню. Деррик вынул из холодильника две баночки из-под джема и водку в пластиковой бутылке.

— Эй, Куколка, тебе капнуть? — крикнул он в гостиную.

Клер ответила положительно, и Деррик достал третью баночку. Затем плеснул во все три шампанского и пригасил поднявшиеся пузырьки замороженной водкой, густой, как сироп.

— Клер называет это польским коктейлем, — сказал он, протягивая Бобу его порцию. — Ее семья родом из Польши, а они там ребята серьезные. Я если выпью таких парочку, утром башка разламывается, а она может их весь день метать, и хоть бы хны.

Они вернулись в гостиную, и Боб сел на тахту Деррик примостился на ручке кресла, обняв Клер за плечи.

— Чем занимаетесь, Боб? — спросила Клер.

— Да вроде как в бесплатном отпуске, — сказал Боб. Он глотнул из баночки, и по его животу разлился кисловатый жар. — Наверное, скоро опять буду плотничать, как раньше.

— Случилось что-нибудь? — спросила Клер.

— Дал маху с одной лестницей, и меня попросили на выход. Ну я и решил, что надо передохнуть и заодно обмозговать, что да как.

— Странно, — сказала Клер. — Из-за лестницы увольнять? Тоже мне, нашли повод.

Боб объяснил, что лестницу построить не так просто, что надо делать все ступеньки в точности одинаковой высоты — получится разница хоть в одну шестнадцатую дюйма, и люди будут спотыкаться.

— А я сам не знаю с чего взял и выпилил среднюю на шесть дюймов вместо восьми, какое-то затмение накатило. Потом старик, хозяин дома, приехал проверять работу. Спускался по этой лестнице, хлоп — и упал, свалился до самого низу да еще ногу сломал, тут явился адвокат с рулеткой, померил — и привет, в смысле — до свиданья.

— О чем я всегда и говорила, — сказала Клер. — Только в Америке человек может разбогатеть благодаря тому, что у него не хватает мозгов пройти по лестнице.

— Если честно, я не особо возражал, — сказал Боб. — Кость у него торчала так, что мороз по коже.

Клер поморщилась.

— Все равно.

Боб осушил баночку и поставил на стол.

— Ладно, спасибо, — сказал он. — Пожалуй, побегу.

— Слушай, да ты только пришел, — начал было Деррик, но в этот момент на кухне зазвонил телефон, и он отправился туда.

Клер окунула в свою баночку палец, а потом сунула его в рот. На тыльной стороне ладони у нее был шрам с рваным краем — розовый и нежный, он четко выделялся на коже цвета тушенки.

— Останьтесь, перекусите с нами, — сказала она. — В меню яичница и котлеты из лососины.

На пороге кухни появился Деррик с трубкой беспроводного телефона. Он говорил в нее громким, профессионально-уверенным голосом.

— Как-как? Вы хорошо посмотрели? Головку видно? Ага, понял. Красная или беловатая? Ну, это нормально. Похоже, дело на мази. Выезжаю. — Деррик вошел в гостиную. — Надо смотаться через мост, — сказал он. — Вытащить кое-что из лошадиной пиписьки.

— Что? — спросил Боб.

— Жеребенка, надеюсь.

Прежде чем уехать, Деррик показал Бобу, куда идти, чтобы спуститься к морю. Стало гораздо жарче, и расплывчатое солнце горело в сером небе, как прожектор за простыней. Боб прошел через пересохший палисадник и с треском продрался сквозь высоленные кусты. Потом пошлепал дальше, слегка одуревший после выпитого, чувствуя, как надвигается головная боль от перегрева. На верху цепочки крутых дюн он остановился и посмотрел на воду. Она лежала внизу зелеными и синими пластами, в разбросанных там и сям нашлепках ветряной ряби, похожая на гигантское медное блюдо. У подножия гряды был длинный и гладкий каменный язык, который выдавался в море.

Боб начал спускаться, но здесь склон тоже был крутой, и ему пришлось просто съехать по нему на пятой точке. По дороге он набрал в шорты песку, а между пальцами ног у него застряли пасмы прибрежных сорняков.

Он побрел по каменной косе. Ветерок развеял сырую духоту дня и осушил пот на лице и груди. Он глубоко вдохнул соленый воздух, наслаждаясь чистым, бодрящим покалыванием в легких. Потрогал длинную траву, колеблющуюся в воде, как женские волосы. Присел на корточки, чтобы получше разглядеть морских желудей, которые слепо загребали перистыми усиками невидимую добычу.

Недалеко от конца косы Боб чуть не ступил в наполненную приливом расщелину. Она была большая, как ванна, и такая глубокая, что он не различал дна. К ее краю прилепилась парочка малиновых морских звезд. Боб их выудил. Они были твердые и немножко колючие, но симпатичные. Боб подумал, что прибьет их куда-нибудь для красоты, и положил добычу в футболку, оттянув ее снизу. Уже собравшись двигаться дальше, он заметил в синей глуби бассейна еще кое-что — великолепную рыбу фунта четыре весом, почти такого же темно-синего цвета, как вода. Она просто висела там, мягко шевеля ярко-желтыми плавниками. Это была рыба не из тех, которых едят, а из тех, на которых смотрят, — в зоомагазине такие продаются за хорошие деньги. Боб положил звезды на камни. Потом склонился над бассейном и опустил туда руки. Рыба не шелохнулась даже тогда, когда он подвел под нее растопыренные пальцы, но стоило ему попытаться схватить ее, как она метнулась к дальнему краю расщелины и вновь замерла, вяло пошевеливая плавниками.

Боб пополз к рыбе, огибая бассейн с восточной стороны, чтобы не отбрасывать на него тень. Потом снова опустил руку в воду, но не стал сразу кидаться в атаку. Опершись на край расщелины левой рукой, он наклонился и дал струйке слюны вытечь изо рта. Белая бусина упала в воду: чудесная рыба оживилась. Поразмыслив минуту, она подплыла и съела слюну. Наверное, подумал Боб, рыба огалодала в этой дыре — так объяснялись ее апатичность и то, с какой охотой она теперь кружила у поверхности, дожидаясь, пока с неба упадет еще одна порция ланча. Боб опять плюнул, и жадная рыба проглотила угощение. Тогда он собрал из глубины горла роскошный шматок и опустил его к воде на тонкой ниточке. Рыба застыла в ожидании. Когда плевок достиг поверхности, Боб подвел ладонь под брюхо доверчивой рыбы, рванул и, к своему изумлению, выбросил ее наружу. Она запрыгала по камням, и Боба охватила паника. Он содрал с себя футболку, окунул в воду и, накинув на бьющуюся рыбу, сгреб ее в охапку. Затем со всех ног побежал к дюнам, прижимая к себе спеленутую рыбу, которая извивалась и колотила его по груди. Это было сильное, полное жизни ощущение, и у Боба мелькнуло в голове, что беременные женщины, возможно, чувствуют то же самое, когда у них в животе брыкается ребенок.

Боб рысцой пересек двор Деррика. Клер в купальнике сидела на бетонном крыльце. Она помахала ему, и он крикнул что-то в ответ, но не остановился. Он бежал со шлепанцами в руке и ругал острые ракушки под ногами.

Примчавшись домой, он пинком распахнул сетчатую дверь и вывалил рыбу в аквариум. Она опустилась вглубь, а потом медленно всплыла наверх, глядя на Боба невидящим глазом.

— Ну-ну. Так не пойдет, подруга, — с суровой жалостью сказал Боб.

Он сунул под нее руку и привел грязную воду в движение, прогоняя ее сквозь жабры. Скоро рыба опять зашевелилась. Тогда он вынул бутылочку из-под тоника и дохлую мышь и бросил их на пол. Рыба, потерявшая на камнях кусочек нежного хвоста, равнодушно подплыла к краю аквариума и принялась глодать укрепленный в углу столбик.

Взяв жестяной ковш, Боб, как половником, вычерпал им почти всю старую гнилую воду, оставив только чуть-чуть, чтобы рыба не задохнулась. Потом убрал оттуда остальной мусор — бутылочные крышки, голову куклы и два с лишним доллара мелочью. Потом он нашел на кухне большую кастрюлю и натаскал из моря чистой воды. Это заняло сорок пять минут — снова и снова лазить по дюнам с кастрюлей, которая все время норовила расплескаться, — но когда аквариум наконец оказался попон, Боб отступил от него и залюбовался, довольный.

Рыба плавала ровными кругами и, похоже, не обращала внимания на крошечных белых рачков, попавших в ее новое жилище вместе с морской водой.

Швы еле заметно подтекали, и Боб тщательно законопатил их герметиком, найденным под раковиной. Потом прогулялся в ближайший магазин и купил рыбьего корма двух сортов. Принеся корм домой, насыпал в аквариум по щепотке того и другого, чтобы проверить, какой понравится его рыбе больше.

Вечером Боб одолжил у Деррика и Клер раскладушку и поставил в гостиной. Взял лампу, приладил за аквариумом и включил. Ему не нравился этот дом, пропахший давно съеденной едой, звенящий насекомыми, которых заносило ветром в окна без сеток. Лежа в постели и дожидаясь сна, Боб смотрел, как его рыба, такая большая и безмятежная, парит в подсвеченной воде, и чувствовал, как в душу нисходит покой.

Некоторое время рыба медленно плавала вдаль стеклянных стенок и косила на Боба круглым глазом в золотом ободке. Потом вдруг замерла посреди аквариума, содрогнулась и стала выдувать изо рта полупрозрачный белесоватый пузырь. Боб сел на койке, завороженно глядя на нее. Пузырь дрожал в воде, но не лопался. Когда он вырос до размеров баскетбольного мяча, рыба скользнула внутрь и будто заснула.

Утром Боб вышел во дворик. Выглядело все это безнадежно. За то мизерное вознаграждение, которое туманно обещал Рэндалл, не стоило возиться даже с прополкой, а уж о том, чтобы вынимать плиты и мостить здесь все заново, как предлагала инструкция, и речи быть не могло. И все же он решил выдернуть пару сорняков, чтобы после обеда с чистой совестью сидеть на берегу и глазеть на волны.

Работая, он начал злиться — сначала на Рэндалла, который за шесть лет, прошедшие со времени покупки дома, разве что махнул метлой разок-другой, а потом и на себя — за то, что впервые с давних времен его вынудили заниматься таким идиотским делом. Боб вместе с товарищами построил пять домов, от фундамента до крыши. Он смастерил дом и для них с Вики, и когда она увидела его законченным, прямо-таки засияла от радости. Какая у них была замечательная, правильная жизнь! И до какого позора он докатился по своей же вине: ползает на четвереньках, точно животное, выдирая из земли колючки и какую-то дрянь с желтыми ягодами, от которых руки воняют гнилыми зубами, сверху печет солнце, а рядом нет никого, кто посочувствовал бы ему, исцарапанному с ног до головы, и принес попить чего-нибудь холодненького.

Когда сорняки были уничтожены, никакого удовлетворения это не принесло. Дворик сделался поопрятнее, зато бугры, образованные древесными корнями, так и лезли в глаза. Бобу стало обидно за потраченные зря усилия, и вопреки первоначальному намерению он принялся за плиты. Выворотив их и сложив в сторонке, он атаковал корни — молодые, посветлее, вытаскивал голыми руками, а самые толстые, сосновые, рубил ржавым топором Рэндалла. Это заняло едва ли не целый день, и под вечер, когда Боб закончил работу, все тело ломило, а лицо и руки прилично обгорели.

Боб пошел в дом и разболтал в воде из-под крана пакетик старого фруктового концентрата, но ему даже не удалось отбить ее сернистый привкус.

Потом он отправился на берег, прихватив кастрюлю. Деррик был у себя во дворе, и Боб пожалел, что не обошел его дом с другой стороны.

Увидев Боба, Деррик встал с кресла, в котором сидел, и призывно замахал. На нем были зеленый пластиковый козырек и самые куцые джинсовые шорты, какие Боб когда-либо видел на мужчине.

— Эй, дружище! — сказал Деррик. — Куда собрался?

— Хочу малость помочить ноги, — ответил Боб. — Весь день вкалывал, как негр.

— Чего делал?

— Говно убирал.

— Звучит оптимистично, — сказал Деррик. — А я встал в пять утра — накладывал кисетный шов свинье с выпадением прямой кишки. Кастрюля-то тебе зачем?

— Не знаю, — сказал Боб. — Думал, может, выловлю там какую-нибудь живность.

— Ясно. Погоди-ка. — Деррик зашел в дом и вынес туда выцветший зеленый сачок с алюминиевой ручкой. — Держи. Давай я с тобой пойду, не против?

Боб пожал плечами.

Они съехали по дюнам и выбрались на косу. Солнце было оранжевое и скользкое на вид, как консервированный персик.

Боб потрогал ногой мягкую воду.

— Я пошел, — сказал он, расстегивая ремень. Деррик отскребал с камня какое-то пятнышко и отреагировал не сразу.

— Куда? — спросил он. — Купаться?

— Да, — ответил Боб. Он сбросил шорты и побрел в море.

— Прямо так, без ничего?

Боб не ответил. Он окунулся в воду, густую и теплую, словно косметическое молочко, и поплыл. Даже когда он перестал двигаться, вода точно подталкивала его снизу, удерживая на поверхности.

— Ладно, — сказал Деррик. — Только не смейся, что у меня такой маленький перец.

Он тоже снял шорты. Боб скользнул глазами по жалкому кошельку для мелочи, который болтался у него между ног, и отвел взгляд. У него хватает своих проблем, а Деррик пусть сам разбирается со своими. И он погреб дальше.

Морское дно круто уходило вниз, и, отплыв на несколько футов, Боб уже не смог достать его ногами. Он нырнул в зеленую глубь и некоторое время парил в ласковой прохладе, куда не проникал солнечный жар. Хорошо было бы и вовсе остаться там, но как? Легкие были полны воздуха, и скоро он почувствовал, что его спина выступила из-под воды.

К берегу осторожно спускалась Клер в махровой юбке и купальном лифчике леопардовой расцветки. Она помахала Бобу.

— Назад, Клер! — крикнул Деррик. — Боб у нас нудист, он и меня подбил.

— Вижу, — отозвалась Клер.

Дерзко, как спортсменка, она одним движением избавилась от лифчика, потом скинула и юбку. Кожа на ее груди и округлых бедрах казалась нежной, новой и белой, как парафин. Боб поплыл прочь от косы, глядя на Клер и разгребая воду ободранными руками. Он видел, как она вошла в зеленоватые волны.

Это зрелище заставило его подумать о том, сколько миль лежит теперь между ним и его собственной женой и как трудно будет снова сократить это расстояние. Понадобится много разговоров, много сил — больше, чем на сотню двориков. Это была обескураживающая мысль, и под ее гнетом Боб снова ушел под воду.

Когда он выкарабкался на косу и стал надевать шорты, солнце клонилось к закату Деррик с Клер были еще далеко в море — их головы то исчезали за гребнями волн, то опять показывались в поле зрения.

Он подошел к яме среди скал и увидел, что последний прилив наполнил ее удивительными существами. Прямо у поверхности воды дрожала стайка пунцовых рыбешек. К скале приник маленький голубой осьминог, не больше детского кулачка, а неподалеку от него примостилась желтая улитка. Боб взял орудие, предложенное Дерриком. Рыбки легко ускользнули сквозь ячейки, но когда Боб напал на осьминога, тот запаниковал и прыгнул прямо в сачок. Боб посадил его в кастрюлю, а потом оторвал пальцами улитку.

Вскоре Деррик вылез из воды и подошел посмотреть улов.

— Карибский рифовый осьминог, — сказал он. — Вообще-то они водятся южнее, но на смене сезонов, когда море остывает, течение начинает шалить и подбрасывает этих чудиков сюда.

С запада надвигалась дымчатая грозовая пелена.

Клер тоже выбралась на камни, приседая, точно спринтер, чтобы сохранить равновесие и не поранить колени. Затем наклонилась и, обхватив пальцами свое темное бедро, провела по нему рукой, стряхивая серебристую водяную пленку. Боб смотрел, как она очищает таким же образом вторую ногу, и это было до того красиво, что у него запершило в горле. Деррик продолжал распространяться о течениях и морской фауне, и Боб кашлянул в кулак.

— Есть еще Харланс-ридж, небольшой подводный хребет вон там, примерно за милю от берега. Он отщепляет от Гольфстрима кусочек и направляет в нашу бухту, а вместе с ним сюда попадает много разной живности в течение всего года. Скаты-орляки, черепахи, морские ерши, всякие случайные твари, которых заносит бог весть откуда.

Клер положила руку на плечо мужа. Она слизнула капельки морской воды, которые блестели на ее верхней губе, покрытой выгоревшим белесым пушком.

— Помнишь ту корифену в прошлом году? — спросила она.

— Дорадо, — сказал Деррик. — Они живут на глубине, но эта угодила сюда, здоровенная — во! Мы ее сварили в кокосовом молоке. Знаешь, дружище, за много лет я слопал из этой дырки столько деликатесов — наверное, на тысячу долларов. Без шуток, тут же ямища ого-го какая. Недавно я с грузиком и леской в сорок футов… постой-ка…

Он умолк и взял у Боба сачок. На дальнем конце бассейна появился угорь цвета хаки, длиной дюймов в восемнадцать. Деррик на цыпочках подкрался к нему и поймал быстрым взмахом сачка.

— Ангвилла рострата, — сказал Деррик. — Американский угорь. Мелковат, правда, но можно зажарить на гриле.

— Нет-нет, — сказал Боб. — Дай сюда. Я хочу его оставить.

— Знаешь про них одну вещь? — продолжал Деррик, все еще не выпуская из рук добычу. — Эти угри и европейские — и те, и те рождаются в Саргассовом море. Одних Гольфстрим приносит сюда, а другие отправляются аж в Европу. Абсолютно одинаковые рыбы, зависит от того, где поймаешь.

Пока Деррик говорил, угорь перебрался через обруч и, быстро извиваясь, пополз к воде. Деррик кинулся за ним. Он вернул беглеца в сачок, но по ходу дела тот успел как следует цапнуть его за палец. Ругаясь, Деррик бросил угря в кастрюлю.

— Ты только что потерял права на этого стервеца, Боб, — сказал Деррик и сунул окровавленный палец в рот. — Теперь ему не миновать свидания с горячими угольями.

Но Боб подхватил кастрюлю и понес к дюнам.

Шло время, и жизнь Боба вошла в ровную колею: днями он работал, а вечерами, под настроение, болтал с соседями или, когда настроения не было, гулял по берегу. Он населил аквариум множеством новых обитателей: теперь в нем жили еще рак-отшельник, морские коньки, маленькая рыба-собака.

Однажды они с Дерриком сели в его «Понтиак», поехали на ближайший мол, забросили там донку, наживив ее шкварками, и наловили морских сомов.

Они привезли их в дом Рэндалла, и туда же пришла Клер. Увидев аквариум Боба, она невольно поднесла руку ко рту и сказала: прямо не верится, что он вытащил все это из моря. Потом взяла их улов, чтобы почистить. В детстве, призналась она, отец всегда заставлял ее чистить свежую рыбу. Тогда она ненавидела это занятие, а теперь стала находить в нем удовольствие.

Выйдя во дворик, Боб смотрел, как Клер прибивает сомов за головы к куску фанеры и окатывает их кипятком из чайника. Потом она делала складным ножом несколько надрезов, взяла специальные плоскогубцы и аккуратно сняла кожу целиком, обнажив снежно-белое мясо. Нарезала рыбу кубиками, обваляла их в панировке, заранее купленной в магазине, и высыпала в кипящее масло.

Они устроились на свежем воздухе и поужинали с картонных тарелок.

— А неплохо у тебя тут все получилось, — сказала Клер Бобу, оглядывая отремонтированный дворик. Она открыла уже четвертую банку пива, и в ее голосе было не слишком много теплоты. — Может, и у нас кое-что подлатаешь? Я думала застеклить парадную дверь, а еще хорошо бы вставить в крышу парочку дешевых окон. Хотя, будь мы поумнее, сожгли бы эту дрянь к чертовой матери и начали с нуля.

— Зачем так говорить, Клер? — возразил Деррик. — Мы нормально живем, а ты как скажешь что-нибудь…

— От правды не уйдешь, — сказала Клер.

У Боба не было никакого желания это слушать. Он снял с губы крошечную косточку и стрельнул ею в темноту.

— Я, может, сбегу через денек-другой, — сказал он. — Присмотрите за моим зоопарком, пока меня не будет?

На следующий вечер он отправился в поселок, который был на острове, чтобы позвонить из тамошнего магазина. На потолке таксофонной будки зудела большая галогеновая лампочка, и в ее желтом сиянии ошалело толклись мошки, похожие на облачко конфетти. Он заправил в щель горсть четвертаков. Подождал. Трубку снял мужчина.

— Привет, Рэндалл, — сказал Боб.

— Здорово, племяш, — ответил Рэндалл. — Как успехи?

— Средне, — сказал Боб. — Дворик твой я отремонтировал. Шкафчики подкрасил.

— Вот спасибо. Что бы я без тебя делал! У самого бы никогда руки не дошли, но, знаешь… в общем, ты молодец. — Наступила пауза, потом Рэндалл чихнул в телефон. — А как там стены?

— Стены хреново и лучше не станут, — сказал Боб. — Не потащу же я новые панели из магазина на своем горбу.

— Неужто нельзя кого-нибудь поймать, чтоб подбросил? Или взять пикапчик в прокат? — сказал Рэндалл. — А может, у них доставка есть. Черт, ну я не знаю, Боб, разберись как-нибудь.

— Что ты делаешь в моем доме? — спросил Боб. В ответ Рэндалл пробормотал что-то невнятное. Потом трубку взяла Вики и поздоровалась.

— Привет, Вик, — сказал он.

— Ну, как у тебя дела?

— Шикарно, — сказал Боб. — Нашел во дворе нефть. Теперь заливаюсь шампанским и справляю нужду в золотой унитаз. Нанял прислугу, чтобы кормили меня с ложечки черной икрой. Но вся эта роскошь мне малость поднадоела. Думаю, не пора ли вернуться.

— Хм, — сказала она. — Нам надо кое о чем поговорить.

Боб спросил, о чем, но Вики ответила не сразу. Она сказала, что любит его и что сильно о нем беспокоилась. Сказала, что он вел себя очень неразумно и что ей жаль его. Сказала, что ей было тяжело без него, но, как она ни старалась, пока ей не удалось придумать, ради чего она могла бы сейчас принять его обратно. Бесстрастным тоном адвоката она перечислила недостатки Боба. Это звучало так, словно она составила их длинный список заранее, с указанием дат и свидетелей, выделив жирным шрифтом самые важные места. Боб слушал и чувствовал, как у него холодеет внутри.

Он увидел, как из-за автомата с газировкой вышла мышь. Она ела талончик.

— Может, скажешь лучше, что Рэндалл делает в нашем доме? — прервал он жену. — Может, мы лучше это обсудим?

— А может, мы лучше ничего не будем обсуждать? — сказала она. — Мне спокойнее, когда я вообще про тебя забываю.

Боб вздохнул и принялся вяло, сбивчиво извиняться, но Вики не отвечала, и он догадался, что она отняла трубку от уха и держит ее на отлете, как бывало, когда звонила ее мать. Тогда он вернулся к своей предыдущей теме, где чувствовал себя более уверенно, и начал выразительно объяснять, что он делает с дядей, если тот будет лезть куда не надо.

— Слушай, напиши это все в открытке, а? — сказала она. — У меня сейчас макароны убегут. Ладно, всего хорошего. Не пропадай.

— Эй, постой, черт побери, — начал было Боб, но Вики повесила трубку раньше, чем он успел сказать то, что действительно хотел сказать.

Когда Боб возвращался домой, закат почти угас. Он миновал единственный бар в поселке и слышал, как там смеются мужчины и женщины. Повернул у торговой точки, под которую местные жители переоборудовали старый гараж, украсив его вместо вывески обычной доской с криво выжженными буквами. Пройдя мимо почты, он выбрался на дорогу к дому и зашагал в сгущающихся сумерках.

Он уже ложился спать, как вдруг пришел Деррик. Он открыл дверь без стука.

— Чтоб тебя! — вырвалось у Боба.

Деррик ввалился в дом на подгибающихся ногах. Шатаясь, довольно долго озирал комнату, прежде чем заметил Боба, сидящего на раскладушке.

— Вставай, — сказал Деррик. — Мы с тобой едем в город.

Боб вздохнул.

— Иди домой, орел, — сказал он. — Где Клер?

— Пошла она в жопу, — сказал Деррик. — Она меня обругала, понял? Она меня не уважает и говорит со мной не… неподобающе. Теперь мне на нее насрать. Давай, поехали на Кокосовый пляж и перетрахаем там все, что шевелится.

— Сядь, — сказал Боб. — Сейчас налью тебе выпить.

— Хорошая мысль, — согласился Деррик.

Боб пошел на кухню, наболтал в кувшине шипучки и налил в чашку. Когда он вернулся. Деррик лежал на полу, с присвистом посапывая во сне. Разбудить его Бобу не удалось. Тогда он повернул Деррика на бок, прикрыл одеялом, а сам лег на раскладушку.

Скоро его начало смаривать, но тут в дверь постучали. Потом она приоткрылась, и в комнату заглянула Клер.

— Он тут, дрыхнет без задних ног, — сказал Боб. — Я его тряс, но без толку.

Клер перешагнула порог.

— Да пусть спит, — сказала она. — Я тебе кое-что принесла.

Клер включила лампу. В руках у нее была стеклянная салатница, полная воды. На дне лежала какая-то бурая крапчатая штуковина. Это была продолговатая губка в колючих красноватых наростах — Бобу она показалась похожей на какашку человека, который ел рубины.

— Что это? — спросил он.

— Точно не знаю. По-моему, морской огурец. Сегодня нашла, — сказала Клер. — Страшный как смертный грех, правда? Может, если остальные рыбы его увидят, у них самооценка повысится. Возьмешь?

— Ага, — сказал Боб.

Она отодвинула крышку аквариума и вылила туда содержимое салатницы. Потом прошлепала к раскладушке Боба.

— Ты уже все на сегодня или еще способен к общению? — спросила она.

Он провел ладонью по впадине за ее коленом, потом убрал руку. Она опустилась на колени рядом с раскладушкой. Он сунул руку под ее волосы на затылке, взял за шею. Она издала мягкий, коротенький горловой звук.

— Хочешь, чтобы я легла к тебе? — спросила она.

— Да, но не надо, — сказал Боб.

— Почему?

Он не ответил. Нахмурившись, она подождала с минуту. Потом погасила лампу и улеглась на полу рядом с мужем.

Боб проснулся рано. Клер громко храпела. В комнате стоял густой дух перегара. Клер свернулась калачиком в объятиях Деррика и стиснула в кулаке его большой палец. Когда Боб пошевелился, ее глаза на мгновение открылись, потом опять закрылись.

Солнце едва вылезло из-за горизонта и пронизывало комнату косыми лучами. Боб глянул в ее дальний конец и понял, что с аквариумом не все в порядке. Там не было видно ни угря, ни фантастической рыбы с длинными желтыми плавниками. Он подошел и обнаружил, что все они плавают наверху одним толстым, бугристым слоем, посередине опустевшего аквариума парило слизнеподобное существо, принесенное Клер. Оно изгибалось и сокращалось, резвясь за стеклом в счастливом одиночестве.

Боб еле подавил позыв к рвоте. Он сжал руку в кулак и ударил в самый центр стекла. Но этого оказалось мало, и он нанес еще два удара, вложив в них весь вес. Резервуар качнулся назад, потом обратно — и грохнулся на пол с оглушительным мокрым хлопком. Стекло разлетелось вдребезги, и мертвые и умирающие твари хлынули по всей комнате.

Клер вскочила, когда волна достигла ее. Деррик спал, прижавшись щекой к полу; он набрал полный рот аквариумной воды, сел и отплевался, не успев толком открыть глаза. Потом увидел у себя на коленях рака и перевел на Клер с Бобом недоуменный взгляд — в нем читался вопрос, на который нелегко было дать разумный ответ.

— Кто-нибудь может мне сказать, что за херня здесь творится? — спросил он.

Боб попытался ответить, но у него в глотке пересохло до боли. Под его ногой застряла большая улитка. Он наклонился, поднял ее и сжимал в пальцах, пока раковина не хрустнула. Слизень лежал у плинтуса, запутавшись в комке волос и другого мусора.

— Клер, — наконец сказал Боб, тяжело дыша. — По-моему, твой слизняк убил всех моих рыб.

Он нагнулся и подчерпнул существо кофейной чашкой.

— Да это голотурия, морской огурец, — сказал Деррик. — Они же ядовитые, как последние суки. Нельзя сажать этих уродов вместе с другими рыбами. Слушай, так это ты его принесла, крошка?

— Ну да, вчера вечером, но я…

— Черт тебя подери, Клер, неужто нельзя было сначала показать его мне? Я бы тут же объяснил тебе, елки-палки..

— Ничего, — сказал Боб.

— Нет, брат, — сказал Деррик, глядя на усеявшие пол трупы. — Это не ничего, это облом. Полный облом — вот что это такое.

— Ох, Боб, мне так жалко, — сказала Клер. — У меня просто нет слов…

— Подумаешь, беда, — пробормотал Боб.

— Надо же, какая гадость, — сказала Клер. — Спусти его в туалет.

— Насыпь ему соли на хвост, — посоветовал Деррик. — Пусть ответит за все.

Но Боб почувствовал, что у него есть что-то общее с этим слизняком. Родись он в морских глубинах, подумал он, Бог вряд ли украсил бы его желто-голубыми плавниками, как чудесную мертвую рыбу у него под ногами, и вряд ли наделил бы его стройным телом, как у барракуды, акулы и других грациозных хищников. Нет — наверное, он был бы кем-то вроде этого морского огурца, созданного по образу и подобию экскрементов и про́клятого химической отрыжкой, убивающей все прекрасные создания, которым случится проплывать мимо.

— Нет, я выброшу его обратно в море.

Неся перед собой чашку, как дозорный — факел, Боб вышел через заднюю дверь. Клер с Дерриком двинулись следом, обсуждая подержанные аквариумы, которые продаются в Сент-Винсент-де-Поле, и то, как в понедельник они поедут туда и купят Бобу самый лучший, в пятьдесят галлонов, за свой счет.

— Обязательно, — сказала Клер. — А потом поедем в «Мир животных Дьюби» и наберем тебе таких шикарных зверюг, каких у тебя никогда не было.

— Ладно, посмотрим, — ответил Боб отрешенно.

Выйдя на конец скалистой косы, они с удивлением заметили вывернувший из-за южной стороны островка парусный катамаран. Проскользив по водорослям в устье букты, он вышел на чистую открытую воду. У руля сидел на корточках молодой капитан, довольный и самоуверенный, — локоть оттопырен, розовый кулак на широком бедре. На черной перепонке между корпусами сидела по-турецки его девушка, потягивая апельсиновый сок из бокала с короткой ножкой. Она была в желтой мужской рубашке на пуговицах с завязанными узлом полами, так что из-под нее виднелся белый купальник, ярко сверкающий в рассветных лучах. Оба поглядывали друг на дружку со счастливым видом юных заговорщиков, которым удалось улизнуть, избежав унылого уик-энда в кругу семьи. Обогнув косу, они церемонно помахали стоящей там троице, словно Боб, Деррик и Клер вышли туда исключительно ради того, чтобы пожелать обаятельной парочке доброго пути.

Клер и Деррик ответили им улыбками и помахали вслед. И Боб Манро тоже улыбался — даже когда отвел назад руку и длинным, свободным взмахом запустил слизняка в золотисто-голубое утреннее небо. Это был правильный, сильный бросок, и тварь вполне могла бы шлепнуться прямо на колени хорошенькой девушке, если бы порыв теплого ветра, налетевший с суши, не отогнал парусник еще дальше в море.

Убежище

Перевод В. Бабкова

Иногда, только иногда, обычно после пяти-шести порций коктейля, идея позвонить моему младшему брату начинает казаться разумной. Требуется немалое количество растворителя, чтобы смыть кое-какие темные пятна в нашем общем прошлом — например, память о том, как в мой девятый день рождения Стивен, тогда шестилетний, подкрался ко мне сзади на берегу пруда в парке Амстеда и толкнул в спину. Воды там было всего ничего, и я сделал несколько судорожных шагов, как корова на льду, а потом хлопнулся лицом вниз в грязную жижу. Мои друзья чуть не померли со смеху. Мать уложила Стивена к себе на колени и до красноты отшлепала по ногам твердой стороной щетки для волос, но в глазах моих гостей это лишь укрепило его репутацию маленького героя-комика, готового пострадать за свое искусство.

Или тот случай в одиннадцатом классе, когда я получил в школьной постановке «Бриолина» роль спутника девицы, которую играла некая Доди Кларк. Среди хаоса танцев и хулиганских разборок мы с ней изображали почти незаметную пару и обменивались разве что одной-двумя репликами. Доди была мышеподобная девочка со срезанным подбородком и крупными зубами, по-собачьи выдающимися вперед. Она меня совершенно не интересовала, и тем не менее, глядя на нас вместе, Стивен умудрился воспылать ревностью. Он пошел на штурм, бомбардируя Доди постерами, сувенирными ручками, наклейками и хрустальными безделушками, разбрасывающими по подоконнику радужные лучи. Натиск увенчался успехом, но, когда Доди наконец опасливо приоткрыла губы навстречу поцелую моего брата, его — как он сам признался мне годы спустя — вдруг парализовало. «Эти зубищи! Все равно что целоваться с песчаной акулой. Ей-богу, не пойму, зачем я тогда вообще к ней прилип». Но я-то знаю зачем, и он тоже: просто Стивену всегда была невыносима мысль, что мне может достаться хотя бы крошечное удовольствие, которого он не отведал первым.

Или весенний день, когда мне было шестнадцать, а Стивену тринадцать и он застал меня в своей спальне, где я слушал его записи. То, что в мои уши вливалась обожаемая им музыка, безнадежно осквернило ее, так что он собрал все диски, которые я успел прокрутить, и один за другим расколотил об угол письменного стола, а потом попросил меня показать, какие еще мне нравятся, чтобы разбить и их.

Или то зимнее утро, когда матери не было дома и я добрый час продержал Стивена на крыльце в одной пижаме, с удовлетворением глядя сквозь заиндевевшее стекло, как он, самозабвенно рыдая от ярости, колотит в запертую дверь. Не могу объяснить, зачем я все это делал, — внутри меня словно сидел маленький бесенок, для которого гнев брата всегда был сущим нектаром. Припадки Стивена, его вспышки экстатической ненависти напоминали порнографию навыворот, завораживали, как откровенные любовные сцены. Я все еще смеялся, когда после часовой пытки холодом впустил Стивена домой и в знак примирения налил ему кружку густого горячего какао. Он стиснул ее в розовых обмороженных пальцах, выпил, а потом схватил консервный нож, запустил в меня и глубоко рассек кожу под нижней губой. Теперь в моей утренней щетине белеет двухдюймовая скобка шрама — точно кривая ухмылка того самого бесенка.

Но полудюжины бокалов хватает, чтобы окрасить тягостные воспоминания о наших давних конфликтах в простые и грустные тона. При мысли о брате на глазах выступают слезы и меня переполняет горькое сожаление о тридцати девяти годах, за которые нам не удалось сблизиться.

Такая печаль овладела мной как-то вечером, в октябре, на пятом стаканчике ямайского рома. Я стоял в Арустукском округе штата Мэн на горе, которую недавно приобрел в собственность. В густых сумерках я забрался на вершину, вдыхая водянистую сладость люпина, папоротника и мха. Над головой в темнеющем небе пикировали на мошкару летучие мыши. Я провел в этом краю четыре месяца, но так и не охладел к его прелести.

Мы со Стивеном не общались с самой весны, но сегодня, когда закат за стесанными клыками Аппалачей еще тлел, я почувствовал, как трудно сладить со всей этой красотой в одиночку. Зима была на пороге, и мне захотелось услышать голос брата. Сеть здесь ловилась только с вершины, так что я набрал его номер сразу.

— Стивен Латтимор слушает, — ответил он тихо и напряженно, будто готовился в случае чего дать отпор.

Всего трех слов оказалось достаточно, чтобы в моем настроении появилась трещинка.

— Стивен? Это Мэтью.

— Мэтью, — повторил он таким тоном, каким больной мог бы сказать «рак», услышав диагноз врача. — У меня клиент.

Стивен зарабатывает на хлеб профессией музыкального терапевта.

— Ага, — сказал я. — У меня к тебе вопрос. Как ты относишься к горам?

Наступила осторожная пауза. С того конца линии доносились звуки насилия над тамбурином.

— Пускай стоят, — наконец ответил он. — А что?

— Да я тут одну купил, — сказал я. — Звоню тебе по сотовому с ее вершины.

— Поздравляю, — сказал Ставен. — Это случайно не Попокатепетль? Или ты открыл универмаг на Маттерхорне?

В минувшие годы я сколотил умеренный капиталец на недвижимости, и по причинам, которые остаются для меня не вполне ясными, это уязвляет моего брата. Его не назовешь истово верующим, но он считает себя глубоко порядочным человеком, умеющим приносить жертвы ради высших жизненных ценностей. Насколько мне известны его жизненные ценности, они сводятся к поеданию ящиками китайской лапши, сексу с некрасивой женщиной примерно раз в пятнадцать лет и надуванию щек перед людьми вроде меня — теми, кому удалось чего-то достичь и от кого не несет за милю шмотками из секонд-хенда.

Я люблю Стивена, потому что из родных у меня больше никого нет. Наш отец умер от сердечного приступа, когда мне было десять, а брату — семь. Мать убило спиртное, когда я еще учился в колледже, и примерно тогда же наши со Стивеном дорожки начали расходиться в разные стороны. Стивен вбил в голову, что ему суждено снискать лавры великого пианиста, и все время либо играл свои этюды, либо ныл, что зря этого не делает. Большого таланта у него не было, но фортепиано позволяло ему спрятаться от мира, который казался брату сложным и малоприятным и испытывал приблизительно те же чувства по отношению к нему.

В отличие от него я всегда принимал жизнь такой, как она есть, со всеми ее изъянами и несовершенствами, и считал, что если ты намерен чего-нибудь в ней добиться, то не надо изображать из себя снулую рыбу.

Я рано женился и повторял эту процедуру неоднократно. Первую сделку я заключил в восемнадцать. Теперь, в сорок два, у меня за плечами была парочка мирных разводов. Я жил и добра наживал в девяти американских городах.

Поздно ночью, когда покой не приходит и меня начинают точить сожаления о том, что моя активность стоила кое-каких традиционных житейских благ (длительной близости, потомства, привычного гнезда), я пускаюсь в астральное путешествие по сотням объектов недвижимости, прошедших через мои руки за все эти годы. Я размышляю о тех людях — пусть их немного, зато они мне благодарны, — которые сделали местом своего обитания или источником дохода постройки, чью скрытую ценность мне удалось распознать первым, и паника отступает. Тревога, сжимающая легкие, как шотландец волынку, ослабляет хватку, и я умиротворенно погружаюсь в сон.

Свою часть наследства Стивен истратил на музыкальное училище, решив стать композитором. Те его сочинения, которые я слышал, нагоняли тоску — такие хорошо слушать в машине с включенным двигателем и шлангом, проведенным в салон от выхлопной трубы, но напевать их под нос никто не станет. Когда выяснилось, что ни один оркестр не хочет ничего заказывать Стивену, он, как истинный художник, впал в депрессию и отправился в изгнание в Юджин, Орегон, чтобы полировать там свои опусы и добывать скудные средства к существованию, обучая умственно отсталых играть на губной гармошке с целью обретения психического здоровья.

Два года назад после конференции в Сиэтле я навестил брата и обнаружил, что он живет в убогой квартирке над свечным магазинчиком на пару с умирающей колли. Собака уже не могла сама справлять нужду, и Стивену приходилось сволакивать ее на травянистую обочину тротуара, а потом вручную опорожнять ей мочевой пузырь с помощью массажа — душераздирающее зрелище, особенно если вы смотрите, как этим занимается ваш единственный родственник.

Я сказал Стивену, что с деловой точки зрения ему следует подвергнуть несчастное животное эвтаназии. Из-за этого разгорелся жуткий скандал, хотя, по-моему, было совершенно очевидно, что если человек регулярно тискает у порога своего дома полудохлую псину, мало кому захочется брать у него уроки музыки или спрашивать, как излечиться от полоумия.

— У моей горы пока нет имени, — сказал ему я. — Слушай, а назову-ка я ее в твою честь! Пускай она будет ЛЫГОН-гора! — Семейная шутка — акроним, означающий «Лысый и говна нанюхался». Стивен начал терять волосы сразу после двадцати лет, а его вздернутый кверху нос придает лицу брезгливое выражение, как будто он все время страдает от дурного запаха.

Стивен испустил сухой смешок.

— Давай-давай. Ладно, пока.

— Стой. Я пришлю тебе фотки своей хижины. С электричеством от ветряной мельницы. Ты такого в жизни не видал. Приезжай, сам посмотришь.

— А как же Чарлстон? Как Аманда?

Я выплюнул на ладонь лаймовую корочку и подбросил вверх, чтобы проверить, не клюнут ли на нее летучие мыши. Они не клюнули.

— Без понятия.

— Шутишь? Что у вас стряслось? — В его голосе появилась профессиональная докторская солидность. Вопли насилуемого тамбурина на заднем плане стали затихать.

Я не стыжусь признаться, что переживал тогда не лучший период. Меня, как и множество других опытных и уважаемых людей, застали врасплох внезапные потрясения на чарлстонском рынке недвижимости. Мне пришлось занять некоторую сумму наличными у своей бывшей невесты, богатой женщины, которая не думала о деньгах, пока никто не трогал ее кошелька. У нас начались трения, и свадьба расстроилась. Последние свои средства я употребил на покупку холма, на чьей гордой вершине находился в настоящий момент. Четыреста акров плюс домик, почти достроенный стараниями моего замечательного соседа Джорджа Таббарда — кстати, он же и продал мне землю. Единственной неприятностью было то, что предстояло провести здесь год — но следующей осенью я планировал разбить участок на куски, распродать их, уклонившись от грабительского налога, который в этом штате драли с нерезидентов, и пуститься в новое житейское плавание с парусами, туго надутыми ветром прибыли, и загородным домиком в придачу.

— Ничего не стряслось, — ответил я. — Она была туговата на ухо, и из дырки у нее попахивало. Зато мне достался за гроши отличный ломоть девственной Америки. Так что валяй, приезжай.

— Мне сейчас не очень удобно, — сказал он. — Да и билет дорогой. И вообще, Мэтью, у меня клиент! Давай после поговорим.

— Плевать на билет, — сказал я. — Лети за мой счет. Приглашаю тебя в гости.

Честно говоря, я не собирался делать такое предложение. На банковском счете Стивена наверняка было больше денег, чем на моем, но его нытье всегда так меня бесило, что я просто не мог бороться с желанием немедленно хлопнуть его по башке мешком с дублонами. Тогда он сказал, что не может бросить Беатриче (колли была еще жива!). Ладно, сказал я, если он найдет заведение, где ее будут доить и кормить с ложечки, я оплачу и эти услуги. Он сказал, что подумает. Потом в трубке загрохотала маримба, и Стивен дал отбой.

Разговор со Стивеном выбил меня из колеи, и я пошел обратно, чувствуя глухое раздражение. Однако мне сразу стало веселее, когда я увидел на крыльце, пока наполовину состоящем из голых брусьев, своего соседа и приятеля Джорджа Таббарда. Он стоял на лестнице и приколачивал к балясине над дверью новую резную штуковину.

— Привет, кореш, — сказал он. — Я соскучился и изваял тебе еще одну безделушечку.

Конечно, он не был незваным гостем. Мы с ним чуть ли не каждый день вместе трудились над моим домом и чуть ли не каждый вечер вместе ужинали.

Джорджу давно перевалило за шестьдесят, но он был слеплен из того же теста, что и я. Его предки жили в этих краях с середины XIX века, а сам он имел за плечами пару-тройку жен, породил горстку наследников и вдоволь поскитался по белу свету, прежде чем уйти на покой и осесть здесь с десяток лет назад. Он построил мою хижину практически целиком и не выражал недовольства, получая от меня посильное вознаграждение, хотя в городе запросто мог бы зарабатывать вдвое больше. Но даже больше, чем его усилия, я ценил его компанию, действующую как мягкий наркотик. Он пил, шутил и готов был убивать целые вечера трепом о бабах, бензопилах и об особенностях ведения хозяйства в лесной глуши, словно в жизни просто не существовало других достойных обсуждения тем.

Пара взвизгов шуруповерта — и он зафиксировал свое творение, четырехфутовую гирлянду деревянных помпончиков вроде тех, какие можно увидеть над приборной панелью в машине мексиканского наркодилера. Первое из его изделий я встретил с радостью, однако в дальнейшем Джордж изукрасил своими резными фантазиями все карнизы и балки моего жилища. Он приносил очередную поделку примерно раз в три дня, и вскоре мой дом стал напоминать то, что люди дарят любовницам, отправляясь с ними на уикэнд в дешевый мотель. Но падать в обморок при виде такого великолепия здесь было некому, и я не видел в художественных экзерсисах Джорджа особенного вреда. Впрочем, иногда меня все же слегка пугала мысль, что я вынужден буду жить в кружевном аду, пока Джордж не переедет или не отдаст богу душу.

— Ну вот, — сказал он, отклоняясь назад, дабы полнее насладиться зрелищем. — Симпатичная получилась херовинка, не находишь?

— Я в экстазе, Джордж. Спасибо.

— Может, сыграем в нарды?

— Давай.

Я пошел внутрь и взял доску, ром и банку с оливками, которыми сегодня запасся в магазине. Джордж был безжалостным противником, а игра — шумным и бессмысленным занятием, но мы по многу часов кряду сидели на вечернем холодке, попивая ром, стуча лакированными фишками и сплевывая оливковые косточки за перила, где они беззвучно пропадали в темноте.

К моему удивлению, Стивен перезвонил и сказал, что готов приехать. Мы договорились о дате — через две недели.

До поселка Эйден, где находился аэропорт, было час двадцать минут езды, но, когда мы с Джорджем туда добрались, Стивен еще не прилетел.

Я зашел в сарай из гофрированного железа, который служил терминалом. Маленькая женщина в коричневой куртке-бомбер и с шаром седых волос на голове сидела около радиоприемника, читая местную газету. Я уже с десяток раз летал сюда и отсюда, но она ничем не показала, что узнала меня, — похоже, так было принято в здешних краях. Эта намеренная нелюбезность, пожалуй, имела кое-какой практический смысл. Возьмись пожимать руки каждому встречному-поперечному, и очень скоро у тебя появится такая тьма друзей, что едва высунешь нос из дому, как об этом услышит весь округ. И все же меня слегка угнетала необходимость жить среди приличных на вид людей с манерами портовых грузчиков.

— Мой брат должен был прилететь из Бангора в одиннадцать, — сказал я ей.

— Самолета еще нет, — ответила она.

— Я вижу. А где он?

— В Бангоре.

— И когда прилетит?

— Если б я знала, чего бы я, по-вашему, тут торчала?

Затем она вернулась к газете, положив конец разговору. На первой странице «Арусгукских вестей» была фотография мертвого чау-чау под заголовком «Загадочное животное найдено мертвым в Пайнмонте».

— Очень загадочное, — сказал я. — Тайна дохлой собаки.

— Здесь написано «неизвестного происхождения».

— Это собака, чау-чау, — сказал я.

— Неизвестного, — повторила женщина.

Надо было как-то убить время, и мы поехали на эйденскую лесопилку, где я наполнил кузов досками для обшивки веранды.

Потом вернулись в аэропорт. Самолета еще не было. Джордж не выдвигал никаких претензий, но ему, конечно, не нравилось, что он застрял здесь со мной. Я знал, что сегодня он собирался на охоту. Джордж был твердо намерен раздобыть оленя прежде, чем погода превратит любой выход на лесной промысел в сплошное мучение. В этих местах считалось, что набить морозильник мясом зверей и птиц, убитых собственными руками, — осенний ритуал, от которого не имеет права уклониться ни один уважающий себя мужчина, и на протяжении всего охотничьего сезона мы с Джорджем отправлялись в лес по два раза в неделю. Я практически в упор отстрелил голову ледащему гусю, но пока это была наша единственная добыча. На мое предложение купить в мясной лавке половину говяжьей туши или что-нибудь вроде того Джордж отреагировал так, словно я предложил ему что-то совершенно аморальное. Свежатина гораздо вкуснее покупной дряни, обиженно заявил он. Вдобавок, если твой морозильник опустошат похитители мяса, а такая перспектива вполне реальна для тех, кто живет на отшибе, ты не потеряешь кучу денег.

Чтобы поднять Джорджу настроение, я пригласил его на ланч за мой счет в эйденской таверне. Мы съели по гамбургеру и выпили по три порции виски с лимонным соком. Вслух Джордж не жаловался, хотя то и дело поднимал брови, глядя на часы, и испускал болезненные вздохи. Я тоже начинал злиться на Стивена за то, что он не предупредил меня о задержке рейса по телефону. Он был из тех, кто способен без малейших угрызений совести загубить вам целое утро, если это поможет ему сэкономить стоимость одного междугородного звонка.

Я был погружен в эти мрачные мысли, когда бармен спросил, не надо ли мне еще чего-нибудь.

— Да, текилу со сливками, — ответил я.

— Вы хотели сказать, калуа со сливками, — возразил он и был прав, но благодаря Стивену и той женщине в аэропорту я уже натерпелся унижений.

— Может, вы сделаете, что вас просят? — огрызнулся я, и он пошел за стойку.

Когда я проглотил ужасную смесь, бармен, ухмыляясь, предложил повторить за счет заведения.

Снова вернувшись в аэропорт, мы обнаружили, что самолет уже прилетел и улетел.

Сеял мелкий дождик. Стивен сидел у ворот, на краю канавы, примостившись на своей сумке и подперев подбородок кулаком. С тех пор как я видел его в последний раз, он успел похудеть еще сильнее, а под глазами были фиолетовые круги. Мокрые остатки волос, прилепившиеся к лысине, придавали ему жалкий вид. Его шерстяное пальто и вельветовые штаны в крупный рубчик давно отслужили свое и к тому же отвратительно сидели. Под порывами ветра одежда надувалась, как брезент на плохо упакованном грузе.

— Привет, — окликнул его я.

Он обжег меня взглядом.

— Какого черта, Мэтью? — сказал он. — Я всю ночь не спал, чтобы просидеть два часа в канаве? По-твоему, это нормально?

— Я приехал три часа назад, — объяснил я. — У меня на сегодня были планы, Стивен. А теперь Джордж набрался, у меня тоже глаза слипаются, и весь день псу под хвост.

— Очень хорошо, — сказал Стивен. — Я специально попросил задержать самолет, чтобы тебе напакостить.

— Я только говорю, дубина, что ты легко мог бы позвонить.

— Вот что, урод, — прошипел Стивен, — ты ведь знаешь, я телефонами не торгую. Это же ты у нас… предприниматель хренов. Я не знал, что тебе нужны специальные инструкции, чтобы не оставлять человека под дождем.

Я хотел сказать, что Стивену ничего не стоило подождать в домике из гофрированного железа, в компании седой женщины и приемника, но у меня забрезжило подозрение, что так оно и было. Скорее всего, он увидел оттуда, как я подъезжаю, и устроился в канаве с расчетом меня устыдить. Однако зрелище и вправду было печальное. Он дрожал, а щеки и лоб вспухли от укусов крупных морозостойких комаров, которые водились здесь в изобилии. В настоящий момент один из них насыщался на мочке его уха. Брюшко насекомого сверкало на холодном белом свету, как гранатовое зернышко, но я не стал его смахивать.

— А ты поплачь, Стивен, — посоветовал я. — Побесись как следует, авось полегчает.

Для примера я похныкал, и лицо брата посерело.

— Ладно, скотина, я улетаю. — Его голос был хриплым от ярости. — Поездочка удалась. Рад, что ты все такая же сволочь, Мэтью. Счастливо оставаться, козел.

Он вскинул на плечо сумку и ринулся на летное поле. Крошечная головка, хлюпающие ботинки — ни дать ни взять утенок, закативший истерику.

Старое удовлетворение захлестнуло меня волной. Я потрусил за Стивеном и сорвал сумку с его плеча. Когда брат обернулся, я крепко стиснул его в объятиях и поцеловал в лоб.

— Отвали, — сказал он.

— Это кто такой сердитый? — заворковал я. — Кто у нас такой сердитый малыш?

— Я, а ты подонок, — сказал он.

— Да-да, ясное дело. Ну давай. Лезь в машину.

— Отдай сумку, — сказал он. — Я уезжаю.

— Не идиотничай, — посмеиваясь, сказал я.

Подойдя к машине, я сдвинул переднее кресло, чтобы Стивен мог забраться назад. Когда Стивен увидел, что мы не одни, он перестал хвататься за сумку и угрожать, что уедет. Я познакомил его с Джорджем. Потом брат устроился на заднем сиденье, и мы покатили по дороге.

— Это ведь дедушкино ружье? — спросил Стивен. Сзади, в деревянной раме, лежала трехсотка «Уэзерби Магнум», которую я взял из дома нашего деда несколько лет назад. Это была прекрасная вещь с ложем из тигрового клена и стволом, отливающим синевой.

— Ага, — сказал я, ожидая обвинения в том, что умыкнул ружье без его ведома, и уже готовясь защищаться.

Стивен, наверное, не стрелял лет пятнадцать, но, честно говоря, прав на эту винтовку у него было больше, чем у меня. В детстве мы часто ходили с дедом на охоту, и Стивен всегда терпеливее выслеживал дичь и лучше стрелял, хотя и не хвастался этим передо мной. Но сейчас он не стал поднимать шум из-за ружья.

— Да, кстати, — сказал он немного погодя. — Общая сумма — восемьсот восемьдесят.

— Какая сумма? — спросил я.

— Восемьсот восемьдесят долларов, — повторил Стивен. — Цена билета плюс присмотр за Беатриче.

— Это ваша дочь? — спросил Джордж.

— Собака, — ответил Стивен.

— Джордж, — сказал я, — это собака, которая помнит, как убивали Кеннеди. Ты что, до сих пор прокачиваешь ей кишки, Стивен? Вообще-то не говори. Не хочу это заново представлять.

— Я хотел бы получить свои деньги, — сказал Стивен.

— Не гони волну, Стив. Тебе заплатят.

— Отлично. Когда?

— Господи ты боже мой, да заплачу я тебе, Стивен, — сказал я. — Просто сложилось так, что в данный конкретный момент я сижу за рулем автомобиля, неужто не видно?

— Видно, видно, — ответил Стивен. — Я только хочу сказать, что ни капли не удивлюсь, если приеду домой с пустыми руками.

— Черт бы тебя драл! — взвыл я. — Заткнись же ты наконец! Тебе что, залог выдать? Мои часы тебя устроят? — Я легонько тряхнул руль. — А может, лучше я возьму да врежусь в ближайшее дерево? Как тебе это понравится, дебил?

Джордж засмеялся с одышливым музыкальным присвистом.

— Рекомендую вам вылезти и подраться на обочине. Тогда будет ясно, кто из вас прав.

Я покраснел. Вынудить меня показать перед Джорджем эту идиотскую сторону моего характера… Мое отвращение к Стивену получило дополнительную подпитку.

— Извини, Джордж, — сказал я.

— Ладно, забудем, — сказал Ставен.

— Нет уж, Стив, давай решим эту проблему раз и навсегда, — возразил я. — Джордж, достань из бардачка мою чековую книжку, пожалуйста.

Джордж заполнил чек, а я подписал его прямо на рулевом колесе и отдал брату. Тот сложил его и спрятал в карман.

— Вуаля, — сказал Джордж. — Мир восстановлен.

Посрамленный в истории с чеком, Стивен обрушил на Джорджа град бессмысленных светских вопросов. Долго ли он тут живет? Целых десять лет? Поразительно — какой чудесный уголок страны для того, чтобы уйти на покой! А что, он здесь и вырос? До чего же ему повезло — не то что нам, которые провели детство в гнетущей атмосфере стандартного жилого пригорода! А в Сиракьюсе Джорджу доводилось бывать? Слыхал он о Нильсе Отерарде, биографе знаменитых музыкантов, который там преподает? Так вот, его книга о Гершвине…

— Эй, Ставен, — вмешался я, — ты ничего не сказал о моей новой машине.

— Во сколько она тебе обошлась?

— Лучшей тачки у меня никогда не было, — сказал я. — Движок вэ-восемь, пятилитровый. Сцепное устройство четвертого класса, намертво приварено к раме — буксировочная мощность три с половиной тонны. Полный привод, максимальная комплектация. Когда ляжет снег, все это окупится вдвое.

— Ты правда не собираешься возвращаться в Чарлстон? — спросил он.

— Пока нет. — Я услышал, как Стивен открыл крышку холодильничка, потом пшикнула банка с пивом. — Дай мне тоже, — попросил я.

— И мне, — сказал Джордж.

— За рулем? — спросил Стивен.

— Да, твою мать, за рулем! — сказал я.

— Не ори на меня, — сказал Стивен.

— Я не ору, — сказал я. — Просто хочу выпить пива.

— Елки-палки, — сказал Джордж. Повернувшись, он дотянулся до холодильничка, взял две банки и кинул одну мне на колени. — Теперь мы довольны?

— Да, — сказал я.

Прошла минута, и Стивен опять подал голос.

— Значит, у вас с Амандой правда все?

— Ага.

— Надо же, — сказал Стивен, — а я думал, ты от нее без ума.

Стивен никогда не скрывал неприязни к моей невесте. Аманда была ревностная прихожанка из консервативной семьи, и, когда они встретились в последний раз, у них завязался спор об Ираке. Дело было за ужином, и Стивен спровоцировал ее на заявление, что весь Ближний Восток давно пора разбомбить вдребезги. Он спросил, как эта тактика сочетается с «Не убий». Аманда ответила, что заповедь «Не убий» из Ветхого Завета, так что ее можно не считать.

В зеркальце над приборной доской я видел, как Стивен смотрит на меня с жалостью и нетерпением, явно надеясь услышать еще что-нибудь интересненькое о нашей размолвке. Я взял лежащий под рукой кулек с семечками и высыпал в рот хорошую порцию. Перемолов семечки зубами, выплюнул шелуху в окно.

— Честно говоря, — сказал я брату, — не вижу смысла в покупке автомобиля, у которого нет приваренного к раме сцепного устройства четвертого класса.

Наступило молчание. Мы ехали по унылым трассам, которые ветвились по высокогорной глухомани, а потом свернули на ребристый и колдобистый проселок, ведущий в наши с Джорджем земли. На его хребте между колеями росла высокая трава — она шуршала по днищу, как осенний дождь. Мы миновали симпатичный кедровый домишко Джорджа, я включил привод на четыре колеса, и мой «Додж», ворча, полез в гору.

Впереди показалась моя хижина. Я думал, что Стивен станет язвить по поводу ее кружевных декораций, но он не обронил ни слова.

Джордж отлучился по надобности. Я взял сумку Стивена и повел его в дом. Несмотря на внешнюю отделку в стиле позднего рококо, внутри он выглядел попросту недостроенным. Глядя, как Стивен озирается, я сам остро почувствовал убожество жилища. Под ногами были пыльные листы фанеры. Стены я не успел обшить панелями. Гипсокартон кончался в четырех футах от пола, и розовый изоляционный материал выглядывал из-под дымчатого пластикового покрытия, как труп, подготовленный к аутопсии. Посреди комнаты валялся матрас, на котором я спал.

— Когда будешь писать мне рождественскую открытку, можешь тоже что-нибудь приукрасить, — сказал я.

Он подошел к окну и поглядел на облетевшие деревья, покрывающие склоны долины путаной колючей проволокой. Затем обернулся и посмотрел на матрас.

— А где моя лежанка? — спросил он.

Я кивнул на скатанный спальный мешок в углу.

— Ты не говорил, что я буду жить в походных условиях.

— Если это ниже твоего достоинства, могу отвезти в мотель.

— Нет-нет, что ты! У тебя шикарно. Честно. Я ожидал чего-то вроде блочного шале с джакузи величиной с бассейн и гаражом на четыре машины. А тут так мило. Скромно.

Носком ботинка я отодвинул к стене горку опилок, и оттуда вывалился кусок серебряного припоя — дорогая штука. Я поднял его и сунул в карман.

— Когда приедешь в следующий раз, я разденусь и залезу в бочку, — сказал я. — Тогда ты действительно сможешь мной гордиться.

— Нет, я серьезно. Я бы за такое что хочешь отдал, — сказал он и, подняв руку, провел пальцами по гладкой стропилине. — Ей-богу, Мэтью, мне ведь через месяц уже сорок стукнет. А я снимаю двухкомнатную дыру без раковины в ванной.

— Все ту же?

— Ну да, — ответил он.

— Брось, — сказал я. — А как же квартирка в новом комплексе, к которой ты приценивался?

— Прицениваться-то приценивался, но потом этот ипотечный кризис… — сказал Стивен. — Просто не хочу, чтоб меня облапошили.

— Слушай, чудак, чего ты мне-то не позвонил? Они еще продаются?

— Уже нет.

— А дедовы деньги, твоя доля? Их хватит на первый взнос?

Он кивнул.

— Вот что, когда вернешься в Орегон, мы тебе что-нибудь найдем. Оглядись там, пришли мне какие есть предложения, я помогу разобраться. Мы тебе подыщем нормальную хату.

Стивен посмотрел на меня с опаской и сомнением, будто я предложил стакан с лимонадом и он не был уверен, что я туда не помочился.

Я хотел доделать крыльцо до темноты и сказал Стивену, что мы с Джорджем займемся этим, а он пока может взять выпивку и пойти на вершину — там подвешен гамак. Но Стивен сказал, что он с удовольствием помашет молотком часок-другой.

Мы разгрузили доски, и они с Джорджем принялись за работу, а я ушел в дом и начал промазывать светлые листы рифленой панели золотистой морилкой «Минвакс». Всякий раз, выглядывая наружу, я видел, как Стивен совершает надругательство над крыльцом. Забивая гвозди, он гнул каждый третий, а потом калечил покрытие, выдирая их гвоздодером. Я знал, что в эти вмятины будет просачиваться вода и дерево начнет гнить, но Стивен трудился в охотку, и я не стал его трогать.

Через закрытые окна было слышно, как Джордж со Стивеном болтают и смеются. Прожив здесь несколько месяцев, я привык к тишине, и теперь она мне даже нравилась. Но меня все равно согревали долетающие с крыльца голоса, хотя где-то в глубине души шевелилось подозрение, что они смеются надо мной.

Когда Джордж и Стивен приколотили все доски, наступили сумерки. Мы вместе отправились к крошечному пруду, который я сделал, запрудив ручей позади дома. Там мы сбросили одежду, плюхнулись в восхитительно черную воду и, фыркая, поплыли в разные стороны. «Ах, ах, ах, до чего ж хорошо!» — восклицал Стивен с таким животным упоением, что мне стало его жалко. Но это было прекрасно — небо и вода слились в единую апокалипсическую тьму, и мы парили в ней, пока не онемели, как настоящие мертвецы.

Вернувшись домой, я приготовил этак с галлон бефстроганов, посолив его по методу Джорджа — так круто, чтобы на глаза наворачивались слезы.

Благодаря удачному спазму Гольфстрима сюда пришло ночное тепло, и мы с комфортом поужинали на свежеобшитом крыльце. По ходу дела мы употребили две бутылки вина и полпинты джина. Когда настал черед кофе с коньяком и черничного пирога, который Джордж принес из своего дома, на крыльце было уже столько дружелюбия, что хоть топор вешай.

— Нет, ты глянь, — сказал Стивен, топая по одной из только что прибитых досок. — Черт возьми, я десять лет работаю с клиентами, и какой им с этого прок? Не знаю. Но постучи два часа молотком — и у тебя уже есть на чем стоять. Вот он, результат. Вот чем мне надо заниматься. Перееду-ка я сюда. Поселюсь на холме и буду кайфовать.

— Вообще-то я рад, что ты поднял эту тему, — сказал я. — Сколько там у тебя осталось от наследства?

Он жеманно пожал плечами.

— Ну-ну? Штук двадцать пять примерно?

— Пожалуй, — сказал он.

— Я почему спрашиваю, — сказал я, — потому что есть предложение.

— Угу.

— Я вот о чем: прикинь, сколько на свете людей вроде нас, вроде меня? Хотя бы приблизительно?

— Что значит «вроде нас»? — спросил Стивен.

И я стал разворачивать перед ним картину, которая давно маячила у меня в голове и казалась особенно привлекательной после обильно сдобренного выпивкой ужина, когда мое восхищение этой землей, звездным небом и огромными лягушками в моем пруду достигло максимума. Я думал о легионах наших грустных, начинающих полнеть собратьев, которые еженощно меряют шагами снятые внаем квартирки по всей Америке, от Спокейна до Чаттануги, и страстно мечтают о собственном укромном уголке. Я собирался протянуть им руку помощи. Идея была проста. Я даю на последних страницах мужских журналов рекламу о продаже одноакровых участков, строю несколько стандартных домиков, сам беру подряды на другие, ставлю тир, прокладываю трассы для мотосаней, добавляю маленький бар на вершине — и они повалят сюда толпой, наши новые друзья, захватив с собой пару миллиончиков на мою безбедную старость!

— Ну, не знаю, — промямлил Стивен, плеснув себе очередную щедрую порцию бренди.

— Чего ты не знаешь? — сказал я. — Давай свои двадцать пять штук, и я возьму тебя в долю. Получишь столько же, сколько остальные вкладчики за пятьдесят.

— Кто это — остальные? — спросил Стивен.

— Рей Лотон, — соврал я. — Лотон, Эд Хейз и Дэн Уэлш. Ты что, не въехал? Я могу взять тебя даже с двадцатью пятью. Вложишь свои двадцать пять и получишь равную долю со всеми.

— Звучит, конечно, здорово, — сказал Стивен. — Но мне с этими деньгами надо поосторожнее. Это ведь все мои сбережения.

— Черт возьми, Стивен, я хочу тебе кое-что объяснить. Я делаю на этом деньги, — сказал я. — Я беру землю и немного денег, а потом превращаю их в целую прорву денег. Понимаешь? Вот что я делаю, а я очень хорошо умею это делать. Все, чего я прошу, — это просто занять у тебя твои двадцать пять штук этак на месячишко, а взамен даю тебе шанс кардинально изменить всю свою жизнь.

— Не могу, — ответил он.

— Ладно, а сколько можешь? Десять? За полный пай? Десять тысяч можешь вложить?

— Послушай, Мэтью…

— Пять? Три? Две тысячи?

— Да постой…

— Как насчет восьми сотен или, к примеру, двух? На две ты можешь подняться. Или это тебя разорит?

— Две сотни будет в самый раз, — ответил Стивен. — Считай, что за эти деньги я твой.

— Пошел ты, — сказал я.

— Хватит, Мэтью, — вмешался Джордж. — Охолони.

— Я спокоен как никогда, — сказал я.

— А, по-моему, тебя несет, — возразил Джордж. — И вообще, нечего препираться попусту. Эта твоя затея с ранчо для придурков все равно не прокатит.

— Почему?

— Во-первых, округ никогда не позволит строиться на водосборной площади. Десятиакровая полоса…

— Я уже говорил с ними насчет допуска. Они запросто…

— А во-вторых, я переехал сюда не для того, чтобы жить в толпе раздолбаев.

— Извини, Джордж, но речь же не о твоей земле.

— Понятно, Мэтью, — сказал Джордж. — Я только говорю, что если ты накромсаешь этот холм на дольки и натащить сюда разных кретинов из Бостона, очень может статься, что как-нибудь вечерком, в межсезонье, я малость переберу пива и захочу наведаться в твою коммуну с канистрой керосина под мышкой.

Джордж вперился в меня неестественно свирепым взглядом, как актер на сцене захудалого театра.

— Зачем тебе керосин, Джордж? Вполне достаточно молотка с гвоздями, — сказал я, повернувшись и махнув рукой на резные финтифлюшки над входом. — Просто загляни сюда ночью и соверши рейд с лобзиком. Преврати все дома в гигантские кружевные салфетки, и их обитатели мигом разбегутся куда глаза глядят.

Я расхохотался и продолжал хохотать, пока живот не заболел, а на подбородке не задрожали слезы. Снова посмотрев на Джорджа, я увидел, что его губы сжаты в плотную маленькую черту. Он явно очень ценил свои ремесленные таланты. Мне стало неловко. Я еще держал в руке тарелку из-под пирога и вдруг неожиданно для себя самого швырнул ее в кусты. Раздался треск без утешительного звона разбитого фаянса.

— Зараза, — сказал я.

— Что? — спросил Стивен.

— Ничего, — ответил я. — Что за поганая жизнь!

Потом я ушел в хижину, лег на матрас и скоро заснул крепким и глубоким сном.

Я проснулся в начале четвертого. Пить хотелось, как отравленной крысе, но я лежал, парализованный опасением, что прошлепать к раковине — значит прогнать сон насовсем. Сердце колошматилось в груди. Я подумал о спектакле, который устроил на крыльце, и о хорошей толстой веревке с петлей — как она раскачивается, поскрипывая. Подумал об Аманде и о двух своих бывших женах. О своей первой машине, у которой заклинило двигатель, потому что я не прошел техосмотр, когда накатал сто тысяч миль. О том, как два дня назад проиграл Джорджу в криббидж тридцать долларов. О том, как после смерти отца по уже забытым мною причинам перестал носить исподнее и как-то в школе узнал о дырке на заду своих штанов благодаря холодной заклепке в стуле. Я подумал обо всех, кому задолжал деньги, и обо всех, кто задолжал мне. Я подумал о нас со Стивеном, и о детях, которых мы так до сих пор и не произвели, и о том, что если мне все же удастся запихнуть в кого-нибудь свой генетический материал — а вероятность этого неуклонно уменьшается, — то к моменту, когда наш малыш научится завязывать шнурки, его папаша превратится в краснорожего пятидесятилетнего полустарика и будет высасывать из своего отпрыска восторг и невинность с жадностью скитальца, нашедшего в пустыне апельсин.

Я хотел, чтобы встало солнце, хотел сварить кофе, отправиться в лес и выследить вожделенного Джорджева оленя, хотел вернуться к плетению из бессмысленных мелких действий той циновки, которой все труднее становилось прикрывать полную сожалений яму, притягивающую взгляд бессонными ночами. Но солнце не торопилось. И пестрые кадры в голове продолжали сменять друг друга до самого рассвета, а звуковой дорожкой для них служила утешительная музыка петли: скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип.

Я встал, как только в восточных окнах забрезжили первые розовые лучи. Воздух в хижине загустел от холода. На запасном матрасе Стивена не было. Я надел ботинки, джинсы и холщовую парку, налил в термос горячего кофе и поехал к домику Джорджа, отстоящему от моего на четверть мили.

У Джорджа горел свет. Сам он делал приседания, а Стивен пек вафли на завтрак. Счастливая парочка! На кухонном столе пыхтела кофеварка, и я со своим термосом в шотландскую клетку почувствовал себя лишним.

— Салют, — поздоровался я.

— А вот и он, — сказал Стивен.

Потом он объяснил, что спал у Джорджа на диване. Вчера они допоздна засиделись за нардами. Он сунул мне вафлю, излучая прямо-таки миссионерские благожелательность и великодушие.

— Ну что, Джордж, — сказал я, когда старик покончил с зарядкой. — Поедем постреляем?

Он потер искорку пирита в одном из печных камней.

— Можно. — И взглянул на Стивена. — Ты с нами, маленький братец?

— У меня для него ружья нет, — сказал я.

— Могу дать ему свою запасную тридцатку, — ответил Джордж.

— Не возражаю, — сказал Стивен.

Посовещавшись, мы выбрали местом назначения Пиджин-лейк — решили, что переплывем озеро, чтобы добраться до хвойного леса на дальнем берегу.

Мы поели, прицепили к моему «Доджу» прицеп с лодкой Джорджа и покатили по тряской дороге, окутанной белым туманом.

Мы спустили лодку на воду. Я сел на корме, подальше от брата, и мы понеслись вдоль берега на север, мимо бесконечных зарослей камыша и горбатых массивов розового гранита, облитых ярким рыжим солнцем и оттого похожих на рубленую солонину.

Джордж причалил в илистом закутке, где, по его словам, ему когда-то улыбалось счастье. Мы привязали лодку и отправились в лес.

Меня мучило тяжкое похмелье. Я чувствовал себя отсыревшим и нечистым; жизнь казалась конченой, и я не мог сосредоточиться ни на чем, кроме видения прохладной постели со свежими простынями и стакана ледяной газировки с лимоном.

Первым на след оленя напал Стивен: он заметил под молодой сосенкой, ободранной рогами самца до оранжевого мяса, кучку его испражнений. Придя в восторг от находки, он набрал горсть какашек и принес их Джорджу, а тот обнюхал темные комочки с такой жадностью, что на миг мне почудилось, будто он вот-вот их съест.

— Свеженькие, — сказал Стивен, который не охотился со старших классов школы.

— Наверное, почуял нас и удрал, — сказал Джордж. — Хороший глаз, Стив.

— Просто повезло, — возразил Стивен. — Бывает.

Потом Джордж нашел лабаз — помост из жердей, про который он знал, — и залез туда, а мы со Стивеном устроили засаду в чаще поблизости. Стонала гагара. Верещали белки.

— Эй, Мэтти, — сказал Стивен. — Я насчет вчерашнего вечера.

— Может, не будем? Я уже выкинул это из головы.

— Нет, правда. Насчет того, что ты говорил, — чтобы мне вложить сюда деньги. Надо бы обдумать, я так считаю.

— Как хочешь.

— Я в смысле, что необязательно же строить здесь мужской лагерь, а вообще. Купить клочок земли. Джордж говорил, он продал тебе по девяносто долларов за акр.

— Нормальная рыночная цена, — ответил я.

— Да, конечно, я не об этом. В смысле, я бы всего за штуку мог купить целых одиннадцать акров, и еще осталось бы на домик.

— Допустим, но что ты здесь будешь делать? Как же твоя работа?

— А ты что делаешь? Буду ходить на охоту. Рубить дрова. Работать руками. Восстанавливать гармонию души и тела, слыхал про такое? Я устал как собака, Мэтти. Я двадцать лет упираюсь рогом. Вкалываю без передышки и что имею? С месяц назад я заполнил анкету на сайте знакомств в Интернете. Там был вопрос: «Если бы вы были животным, то каким?» Я написал: «Шмелем, который пытается трахнуть мраморную статую». И это правда. Гудишь, жужжишь, стараешься, а в ответ — ни хрена. Все без толку.

— Люди, которым ты помог, вряд ли так думают, — сказал я.

— Я не про занятия, — пояснил Стивен. — С этим любой справится. Даешь им стандартные упражнения, и все. Нет, я про музыку. Это все, что я делаю, Мэтти, — сочиняю. Никуда не выхожу. Ни с кем не встречаюсь. Только сижу в своей занюханной дыре и пишу. Все эти двадцать лет я мог бы колоть себе героин, и результат был бы тот же, разве что у меня за плечами было бы побольше впечатлений.

— Тебе надо наладить связи, — сказал я. — Переехать куда-нибудь, хоть в Лос-Анджелес. Здесь, в глуши, ты не приживешься.

— Приживусь, — сказал он. — У меня уже получается. Знаешь, когда я в последний раз проводил день вдали от пианино? Просто общаясь с другими людьми? Когда я просто жил по-настоящему — как говорится, осязал ткань бытия?

Я приподнял ногу и длинно, с переливами выпустил газы.

— Тонко подмечено, — сказал Стивен. — Продолжай, пожалуйста.

Наступило молчание.

— Черт возьми, Стивен, — сказал я наконец, — положим, ты и правда решил сюда перебраться. Во-первых, одни стройматериалы…

— Тихо! Погоди, — прошептал он, навострив уши. Потом начал возиться с винтовкой, лежащей у него на коленях. Когда ему удалось дослать патрон в патронник, он поднял ружье к плечу и стал выцеливать что-то на дальнем краю поляны.

— Там никого нет, — сказал я.

Он пальнул и кинулся в подлесок. Я за ним не побежал. Голова разламывалась, и, если мой младший брат в первый же день умудрился завалить оленя, у меня не было никакого желания воспевать его подвиг. На шум прибежал Джордж. Он выскочил на поляну как раз тогда, когда Стивен вылез из кустов на другой стороне.

— Подстрелил кого-нибудь, маленький братец? — спросил Джордж.

— Вроде нет, — ответил Стивен.

— Ладно, хоть попытка была, — посочувствовал Джордж. — В другой раз.

И пошел обратно на свое место, не сказав мне ни слова.

К полудню Джордж вернулся с пустыми руками. Мы снова сели в лодку и поплыли через озеро. Туман испарился, и в пределах видимости не было больше ни одного суденышка. Денек выдался чудный. Над зеленой водной гладью шныряли ласточки. Березы блестели в темной хвойной массе, как нити накаливания. Безмятежное небо не пачкали самолеты. Я оставался равнодушным ко всей этой красоте, хотя мне было приятно сознавать, что она прет на тебя со всех сторон независимо от того, глух ты к ней или нет.

Джордж доставил нас в другую часть прибрежного леса, где мы три часа ждали, пока какой-нибудь съедобный представитель дикой природы высунет из зарослей нос и даст себя пристрелить, но так ничего и не дождались. Когда мы притащились обратно в заболоченную бухточку, где оставили лодку, солнце уже садилось. Глянув вдоль берега, я заметил нечто, поначалу принятое мной за скульптуру из плавника, но потом распознал коричневые зубцы лосиных рогов. Лось стоял на мелководье с наветренной стороны, опустив голову, — наверное, пил. До него было не меньше трехсот ярдов, слишком далеко, чтобы стрелять, но я все равно поднял ружье.

— Не вздумай, Мэтью, — сказал Джордж.

Я выстрелил дважды. Передние ноги лося подломились, и через мгновение я увидел, как дернулась его голова, когда до него донесся звук выстрела. Лось хотел было встать, но опять упал. Это выглядело так, будто очень старый человек пытается поставить тяжелую палатку. Она поднималась и падала, поднималась и падала — и наконец тот, кто с ней мучился, решил отказаться от борьбы.

Мы смотрели на распростертое животное в полном ошеломлении. Наконец Джордж повернулся ко мне и покачал головой.

— Чтоб мне сдохнуть, если я хоть раз в жизни видел такой сумасшедший выстрел, — сказал он.

Лось лежал в ледяной воде глубиной с фут, и его надо было вытащить на твердую землю, чтобы освежевать. Мы со Стивеном прошлепали к нему и, присев на корточки, просунули ему под грудь веревку. Другой конец завели за дерево на берегу, чтобы использовать его как блок, а потом прицепили к корме нашей лодчонки. Джордж запустил мотор, а мы со Стивеном принялись тянуть веревку, стоя по щиколотки в реке. Когда нам удалось вытащить лося на берег, наши ладони были содраны в кровь, а ботинки полны воды.

Охотничьим ножом Джорджа я спустил лосю кровь через глотку, а потом сделал разрез от основания грудной клетки до нижней челюсти, обнажив пищевод и бледную ребристую трубку трахеи. Дух был силен. Он напоминал тот гнетущий, чуть солоноватый запах, который, казалось, все время витал около моей матери в летнюю пору, когда я был ребенком.

Джордж не переставал восхищаться моим нелепым выстрелом, обеспечившим нас обоих мясом на добрых полгода. Мои вчерашние выходки, похоже, были прощены. Он взял у меня нож и ловко вспорол лосю брюхо, следя за тем, чтобы не проткнуть кишки или желудок. Потом аккуратно вынул внутренности, отложив печень, почки и поджелудочную. Снять шкуру оказалось дьявольски трудно. Чтобы содрать ее, нам со Стивеном пришлось по очереди упираться животному в позвоночник и тянуть что есть силы, пока Джордж перепиливал соединительную ткань. Я видел, как горло Стивена время от времени сокращается в рвотном позыве. Но он хотел внести свою долю, и я был горд за него. Он собственноручно отпилил охотничьей пилой одну заднюю ногу и лопатку. Чтобы отнести ноги в лодку, мы подняли их на плечи, как гроб на похоронах. Кровь текла из мяса мне на рубашку, и я ощущал ее жуткое тепло.

Когда мы погрузили добычу в лодку и залезли в нее втроем, она чуть не затонула. Чтобы не черпнуть носом воды на обратном пути, меня как самого тяжелого посадили на корму управлять мотором. Стивен устроился посередине, так что наши колени почти соприкасались. Пыхтя голубым дымком и натужно ворча, движок стал потихоньку разгонять лодку. Выбравшись с мелководья на простор, я прибавил обороты, и мы понеслись по пологим волнам. За нами мчался пенистый водяной горб. Солнце на западе скатывалось к темной полосе леса. Рубчатая резиновая рукоять мотора дрожала у меня в руке. Ветер высушил влагу на моих щеках и взбил прозрачным облачком жидкие волосы Стивена. Вместе с отходами от лосиной туши я словно оставил позади бремя, которое угнетало меня с момента нашей встречи в аэропорту. Возвращение экспансивности моего лесного товарища, суровое испытание разделкой, честная трудовая усталость, налившая члены, удовлетворение безрассудным, но метким выстрелом, который будет кормить нас с Джорджем, пока не стает снег, — все это было здорово. Облегчение затягивало мусорную яму моих бед быстро и надежно, как механизированное брезентовое покрывало — плавательный бассейн.

И Стивен тоже ощущал это или, по крайней мере, кое-что. На его озабоченном лице появилась улыбка, знакомая мне по детским годам, — симметричный маленький серпик, рядом с которым я всегда выглядел на семейных фотографиях кислым и жалким. Нет смысла пытаться описать любовь, которую я еще способен чувствовать к брату, когда он так на меня смотрит, когда он перестает считать нанесенные мной обиды и упрекать себя за то, что не добился успеха в роли нового Джона Теша. Я никому не пожелал бы родственных отношений, подобных нашим, но у нас есть один простой дар: в редкие минуты счастья мы делим друг с другом радость так же страстно и искренне, как ненависть. Мы скользили по озеру в сгущающихся сумерках, и я видел, как приятно ему видеть меня довольным, видеть на моем лице увеличенное отражение своего собственного счастья. Мы оба молчали. Это и была наша любовь или лучшее, что она может произвести.

По широкой дуге я обогнул мысок на входе в бухту и дал приливу донести лодку до пристани, где поджидал нас мой верный четырехколесный коняга.

Перетащив лосятину в машину и тщательно отмыв лодку, мы поехали на холм. Когда мы добрались до моего дома, время ужина было давно позади и наши животы вопияли о пощаде.

Я спросил Джорджа и Стивена, не займутся ли они обработкой мяса, пока я буду готовить жаркое. Конечно, сказал Джордж, только прежде чем делать еще что-нибудь, он должен посидеть минутку-другую на сухом стуле и выпить два пива.

Они со Стивеном сели и стали прихлебывать из банок, а я подошел к кузову, почти доверху набитому бордовой плотью. Копаться в ней было противно, но я все же нащупал короткие ребра и отпилил вырезку, длинный сужающийся кусок, похожий на ободранного удава.

Я поднял ее и показал Джорджу. Он отсалютовал мне банкой.

— Ай, какая прелесть, — сказал он.

Я отнес мясо на крыльцо, нарезал его на куски в два дюйма толщиной и сдобрил их кошерной солью и крупным перцем. Потом развел огонь в жаровне, а Джордж со Стивеном взяли лист фанеры и козлы для пилки дров и организовали разделочный пункт в свете фар автомобиля.

Когда угли посерели, я кинул стейки на решетку. Через десять минут, когда посередке они были еще розовые и сочные, я разложил их по тарелкам с гарниром из желтого риса. Откупорил заначенную на торжественный случай бутылку бургундского и наполнил три бокала. Я уже хотел было звать народ на крыльцо, но тут заметил, что Джордж приостановился в своих трудах. На лице его появилась кислая мина. Он понюхал рукав, потом нож, потом груду мяса перед собой. Поморщился, еще раз понюхал и отступил.

— Елки-палки, да оно тухлое, — сказал он. Проворно подойдя к «Доджу», он вспрыгнул на откидной борт и стал по очереди подносить к лицу куски добычи. — С ума сойти! — крикнул он. — Оно все гниет. Там зараза какая-то. Что-то глубоко внутри.

Я подошел к фанерному столу и понюхал окорок, с которым он работал. Джордж был прав: я почувствовал кисловатый фекальный запах, хотя и очень слабый. Будто на мясо чуточку пролилось из кишки — но это был еще не повод выбрасывать провизию стоимостью в несколько тысяч долларов. Да и вообще я плохо представлял, как положено пахнуть свежей лосятине.

— Ну, может, малость с душком, — сказал я. — Но дичь — она и есть дичь, ей положено.

Стивен понюхал свои руки.

— Джордж прав. Оно отравленное. Фу!

— Это невозможно, — сказал я. — Три часа назад этот зверь еще дышал.

— Он был болен, — сказал Джордж. — Если бы ты его не прикончил, он подох бы сам через день-два.

— Чушь, — ответил я.

— Говорю тебе, оно отравлено, — повторил Джордж.

— Да пошли вы, — сказал я. — Оно было нормальное, когда мы его разделывали.

Джордж вынул из кармана платок, плюнул на него и стал яростно оттирать руки.

— А теперь ненормальное. Ему нужно было немного времени, чтобы начать гнить, но теперь ему хана, дружок. Черт возьми, я должен был догадаться раньше, когда мы снимали шкуру, а она не отдиралась. Какая-то инфекция сидела в нем, он еле держался на ногах. А как только помер, эту дрянь сразу разнесло по всей туше.

Стивен поглядел на стол, заваленный мясом, и на нас троих, стоящих вокруг. Потом засмеялся.

Я взошел на крыльцо и наклонился над дымящимся стейком. Он пах, как положено. Я потер соляную корочку и слизнул с пальца сок.

— На вкус все в порядке. — Я отрезал сочный розовый кубик и коснулся его языком. Стивен еще смеялся.

— Ты у нас чемпион, Мэтти, — еле выговорил он, задыхаясь. — Полный лес зверей, а ты расстреливаешь прокаженного. Давай вызывай бригаду химзащиты.

— С этим мясом все нормально, понял? — сказал я.

— Яд, — сказал Джордж.

Вдруг налетел порыв ветра. В лесу рухнула ветка. Стайка листьев метнулась мимо моих ног и улеглась под дверью. Потом ночь снова замерла. Я повернулся к тарелке и сунул вилку в рот.

Проводники важных энергий

Перевод В. Голышева

Телефон зазвонил поздно. Опять мачеха.

— Ты когда-нибудь думаешь о тех, кого к себе не подпускал? Я с удовольствием вернулась бы назад и проделала с ними все положенное, даже с самыми противными. С самыми плохими. Ты слушаешь?

— Да — сказал я. — Только не понимаю, что я должен делать с этой информацией.

— Да ладно. Просто я чувствую себя не очень желанной.

Я сказал ей, что ее желают многие.

— Ну, в лицо мне этого никто не говорит, — ответила она.

— Который сейчас час?

— Ничего особенного. Около трех. Значит, у тебя там два. Думала, ты не спишь.

— Я спал, Люси. Здесь четыре. Все спят.

— Я — нет. И папа твой тоже. Тут еще много признаков жизни.

— Мне надо спать, — сказал я. — Иди наверх. Ложись. Завтра буду в мастерской. Позвони, если хочешь.

— Никуда я не пойду, — сказала она, и послышалось туманное бульканье ее кальяна. — С Роджером то так, то сяк. На этой неделе каждый вечер вызывал ко мне полицию. Поэтому хожу и хожу, пока не уснет. Хожу столько, что мой зад превратился в совершенно другую вещь.

— Что ж ты мне не сказала?

— Я тебе сейчас говорю. Если хочешь, пришлю картинку.

Неприятности у отца начались лет десять назад — у него стала отказывать память. Он с нарастающей частотой терял бумажники и ключи. Потерял работу после того, как неоднократно оставлял подзащитных в зале и бродил по улицам, пытаясь вспомнить, который из автомобилей — его. Два года назад более или менее забыл меня, а месяц назад, прикорнув на двое суток, проснулся и не узнал мачеху. Вызвал полицию. Ей пришлось предъявить два удостоверения личности, чтобы не арестовали за проникновение в собственный дом.

Никто не мог дать внятного совета. Мы поинтересовались домами престарелых, но там были очереди на десять лет вперед — конечно, если вас не устраивал бедлам с многократно привлекавшимися за непристойное поведение.

Если не считать общения с моим отцом, Люси не работала. Жила на его сбережения. Отцу было всего шестьдесят лет, и во всех остальных отношениях он был вполне здоров. Мог поглощать наличные и неприятности еще четверть века по меньшей мере.

За окном раздался женский крик. Был четверг, вечер танцев в лесбийском баре по соседству. После танцев они обычно останавливались здесь и били друг дружку о западную стену нашего дома. Они разбивали друг дружке сердца по расписанию — всегда в этот темно-синий получас ночи. Иногда я высовывался из окна и упрощал им жизнь: кричал, чтобы могли объединиться против меня, общего врага. Но сейчас запер окно и снова улегся в постель.

— Слушай, — говорила Люси, — я думаю привезти его двадцатого. Врач сказал, ему может быть полезно посмотреть на Нью-Йорк и повидаться с тобой. Может быть, это встряхнет что-то в его голове.

Я услышал, как скребутся крысы в тонком перекрытии над кроватью.

— Люси, пожалуйста, не приезжай. Мне надо уехать по делу. Да он не помнит даже, как меня зовут.

— Нет, помнит, — сказала она. — Он про тебя спрашивал.

— Не может быть.

— Правда. Спрашивал. Вчера только. Слишком быстро выпил пиво, и ты бы только послушал его: «Бээррт, Бээрт, Бээрт».

Она не засмеялась, и я тоже.

— Не привози ты его ни хрена, — сказал я. — Что ты выдумала?

— Будь мягче, — сказала Люси и положила трубку.

Когда отец женился на Люси, мне было десять лет. Ему — сорок шесть. Ей — двадцать один; она была секретаршей в его юридической фирме и собиралась уйти, когда развернется ее актерская карьера. Ее внешность этому благоприятствовала. Она была хорошенькая, с худым большеглазым лицом того типа, вокруг которого японские аниматоры выстроили целую мифологию блуда. Мальчишкой, когда у меня еще усы не росли, я влюбился в нее по уши, и у меня была какая-то смутная уверенность, что с отцом она только временно, что он намерен когда-нибудь передать ее мне. Детали были не совсем ясны, но имелось предчувствие, что, когда мне исполнится лет шестнадцать, он вывезет меня на возвышенность в пустыне с видом на закат и объявит, что отдает мне Люси, а также свой «Форд Мустанг», ящик пива «Шлитц» и, может быть, кассету «Night Moves» Боба Сигера с его группой «Силвер буллет бэнд».

Года три они прожили душевно. Потом Люси встретила мужчину своих лет, писавшего музыку для телереклам, и уехала с ним в Квебек. Папа был в изумлении от своего горя — под пятьдесят, с седыми кустиками в ушах, он впервые узнал, что такое разбитое сердце. Это было единственное время, когда он очень старался стать моим другом. Он зазывал меня к себе в выходные. Говорил, что любовь — как ветрянка: надо переболеть ею пораньше, во взрослом возрасте от нее можно умереть. Час или два он изливал душу, а потом заставлял играть с собой в шахматы — по двадцать-тридцать партий за выходные, и я всегда проигрывал.

Только раз я его чуть не побил. Он напился коктейлей и ошибся, подставил ферзя под моего коня. Я взял фигуру, он залепил мне по губам. Я убежал в ванную и ударил себя несколько раз по лицу, чтобы остался хороший синяк. Когда я вышел, он не извинился — то есть не совсем. Но сказал, что даст мне все что угодно, если не пожалуюсь матери. Я сказал, что хочу компьютер и духовое ружье. Отец составил контракт на бланке своей фирмы, и я подписал. В тот день мы купили ружье. Я подстрелил красивую зеленую пеночку, потом гладил ее и похоронил у матери на лужайке. Потом подстрелил голубя и синицу и отдал ружье соседскому мальчишке.

Через четыре месяца Люси вернулась из Канады домой. Отец принял ее, не простив, после чего множество раз изменял ей, считая это своим долгом перед ними обоими. Он поместил ее в псевдо-тюдоровский особняк, где света не хватало даже для калькулятора на солнечных элементах. Люси впала в депрессию. Она винила свое тело и наказывала его голодными диетами и триатлоном. И в кульминации своего режима превратилась в новое существо с большой головой лемура, надетой на тело газели. Когда ее щеки зацвели поздними прыщами, она, угрожая самоубийством, заставила врача выписать ей какие-то сильнодействующие таблетки. Таблетки избавили от всех семи прыщей, но покрыли лицо от подбородка до волос тонкими малиновыми трещинками. Пришлось замазывать их таким количеством мазей и кремов, что можно было подумать, она потеет тавотом. Примерно в это время я перестал грезить о Люси, «Мустанге», тайных комнатах, переулках и об укромных лесочках.

Когда у отца стало плохо с головой, мне было за двадцать. Поначалу я думал, что отец не помнит, где я живу и что я окончил школу, — из-за углубившегося агрессивного равнодушия, с которым он всегда ко мне относился. Но оказалось, что ни один из десятка с лишним хороших неврологов не может понять, в чем дело. Это не был ни Альцгеймер, ни какая-либо из иных известных форм слабоумия.

В его памяти открылась течь и расширялась все больше — началось с недавних воспоминаний, а потом потекло из других отсеков. Спустя три года после первых симптомов он уже не мог вспомнить, что ему сказали час назад. Не мог работать, не мог найти дорогу домой из магазина, где всю жизнь покупал еду. Но способности извлечь что-то из глубин, пусть не с самого дна, не утратил. Несколько лет назад я рассказал матери, как он ударил меня из-за шахмат, — к тому времени он уже забывал мое имя. Но через несколько недель после этого я получил по почте экземпляр нашего старого контракта с чеком на 1200 долларов для приобретения компьютера и духового ружья — хотя у него хранились магазинные чеки на оба предмета.

В колледже я изучал физику, инженерное дело и промышленный дизайн. Я думал, что буду конструировать самолеты, но после окончания стал разрабатывать корпуса радиочасов в корпорации «Эмерсон». «Эмерсон» делала упор на округлость, вялость контуров, словно часы должны были ускользать от взгляда пользователя, как проскакивает в желудок лекарственное драже! Проработав шесть лет, я открыл собственное дело.

Можно сказать, что у меня был один настоящий успех — машина, которая плавила полиэтиленовые пакеты и разливала пластик по сменным формам (подставка для гольфового мяча, расческа, монтировка для велосипедных шин и т. д.). В списке экологических «зеленых подарков» в одном из главных журналов она заняла высокое место, после чего появилась в бортовых каталогах авиакомпаний и в интернет-магазинах. Я на ней не разбогател, но на плаву держался. Купил однокомнатную квартиру в Уэст-Вилледже, и на знакомых это производило впечатление, пока они не видели ее собственными глазами. Квартира представляла собой архитектурный аналог ошметков бисквитного теста — двадцать четыре квадратных метра бесполезных закутков и отнорков, оставшихся после того, как остальное здание было разделено на помещения, приспособленные для нормального житья.

В день, когда должна была приехать Люси с отцом, я зарезервировал стенд на выставке «Сервис и гостеприимство» в Уэстпорте, Коннектикут. Я отправился туда, чтобы продвинуть аппарат, который назвал «Айспрессо». В основе это был коммерческий кофейник с медной нагревательной спиралью на дне, так что вы могли налить свеже-заваренный чай в стакан, не растопив льда. Я надеялся продать патент за сотню тысяч и отбыть в Мексиканский залив, чтобы заткнуть пустоты в сердце понтонной лодкой и грудастой незнакомкой.

Весь день я варил и наливал в одноразовые стаканы «Эрл Грей» со льдом мужчинам в присборенных в поясе брюках. Свободную руку они держали в кармане, чтобы я не мог сунуть им свою карточку. После, на приеме, я постарался возместить уплаченное за стенд в бесплатном баре.

Потом вышел на танцевальную площадку и приблизился к молодой женщине.

— Пойдемте посмотрим на луну, — сказал я.

— Сейчас три часа, — сказала она.

Я пошел к поезду. Потянуло первым осенним холодком. Под стук колес я долго отогревался, нянча на коленях свой чайник.

Я получил сообщение от Люси: встретиться с ними в парке Вашингтон-сквер, где отец наблюдает за шахматами. Доехал на метро до Астор-плейс и под грузом нарастающего страха пошел налево.

Я не видел отца пятнадцать месяцев. Представлял себе, что он сидит на перилах, в сумерках, смотрит на роликобежцев, торговцев наркотиками и гитаристов, как Рип Ван Винкль, спустившийся с холмов, всклокоченный и, чего доброго, попахивающий пеленками.

Но он сидел за столиком и выглядел прекрасно, особенно в сравнении с партнером, толстым шахматным жуком, чье лицо имело зеленоватый цвет кровельной плитки. Он был пострижен и аккуратно причесан вокруг прогалинки над высоким лбом. На нем была чистая белая рубашка с вишневым галстуком, а поверх — пальто, которого я прежде не видел: по колено, цвета устрицы, замшевое с воротником черного меха — пальто на какого-нибудь царя Дикого Запада.

Я не сразу подошел к отцу. Остановился шагах в четырех и стал смотреть, как он играет. С такого расстояния нельзя было догадаться, что с ним неладно, хотя позиция была проигрышная: его король на нижней горизонтали зажат двумя слонами и конем. Отец поднял руки и сказал что-то жуку. Они долго и громко смеялись, словно старые друзья, и меня это обрадовало. Он всегда обожал незнакомых, относился к ним без опаски — один из его талантов. Мастер случайных встреч, он попытался бы заговорить на языке какаду, если бы тот приземлился рядом. Он пожал руку противнику, и они стали заново расставлять фигуры.

Пока не началась игра, я подошел к нему.

— Папа, — сказал я и сразу пожалел об этом.

Удовольствие сошло с его лица, и взгляд затуманился подозрительностью. Он слегка съежился, видимо, признав во мне не сына, а какую-то забытую личность, явившуюся из прошлого, чтобы приставать к нему.

— Папа, я Берт.

Он поднес палец к уху.

— Не слышу.

— Я Берт. Твой сын.

Эта новость вызвала у него знакомый тик — дрожащую антизевоту, которая нападала на него в моменты растерянности. Движение челюсти за сжатыми губами рождало иллюзию, что у него отсутствуют зубы.

— Да, да, рад тебя видеть, — сказал он.

Он протянул руку и скользнул пальцами по моему животу, словно желая убедиться, что я не привидение. Потом нервно оглянулся на жука, как будто важнее всего сейчас было не выдать постороннему тайну своего умственного угасания.

— Берт, Уэйд, — грубовато произнес он, показав на толстого, который скреб ворс на затылке грязным ногтем.

— Дуэйн, — сказал тот.

Я пожал ему руку — несмотря на холод, выделявшую лихорадочный жар. Он улыбнулся. Передний зуб был сколот наискось — маленькая серая гильотина.

— Уэйд за шахматной доской — убийца, — сказал отец. — Убийственный тактик. Но подожди, Берт, я вернусь из этой сечи со щитом.

— Вы настоящая акула, Роджер, — сказал Дуэйн. — Я только маленькая рыбка, откусываю по чуть-чуть, когда удается.

Отец сердито смотрел на доску. С его стороны стояли черные.

— Ну-ка, постойте, мои — белые.

— Угу, Родж. Вы прошлый раз играли белыми. Не думайте, что я забыл. У меня память, как стальной капкан.

— Будь по-вашему. Ударьте по часам.

В небе свирепо набухали грозовые тучи, но отец не обращал на них внимания. Он склонился над доской, повернув ко мне широкую спину в замше.

Я увидел мачеху возле сухого фонтана, где она наблюдала за молодыми людьми, снимавшими фильм. Я оставил свой чайник у ног отца и рысцой подбежал к ней.

С тех пор как я видел Люси последний раз, она постарела и выглядела еще более усталой. «Леди» — вот какое слово пришло мне на ум; в этом слове соединились редкие сухие волосы, печеночные пятна на щеках, звякающие браслеты и помада тревожно кораллового цвета, заползающая в тонкие, как волос, морщинки. Правый глаз у нее был красный и слезился. Мы обнялись. На ней была парчовая шаль и черная блузка, такая тонкая, что я почувствовал гусиную кожу на ее твердых руках.

— Давно он тебя тут держит? — спросил я.

— Три часа. Думаю, они с этим толстым скоро пойдут и заключат гражданский брак.

— Мы уходим. Я его утащу.

— Не надо. У меня только тело мерзнет. Он счастлив. Пусть поиграет.

Я показал на ее глаз.

— Ты выпила, Люси? Немного навеселе?

— Здоровенная иранская баба из моей волейбольной команды. Ткнула меня пальцем в глаз. Теперь все двоится.

Я посочувствовал ей. Люси пожала плечами.

— Пиво оттягивает.

Люси перевела взгляд на маленькую киногруппу. Эпизод строился на одном спецэффекте: худой парень в жилете из зерен, приклеенных к голой груди, должен был подвергнуться нападению голубей. Камеры были наготове, но голуби не желали сотрудничать. Много зерен падало на землю, и птицам незачем было склевывать с него.

К нам подошла девица с жидкими волосами, в заляпанных краской джинсах. На своей рубашке она написала маркером «Продюсер».

— Вы у нас в кадре. Не могли бы отойти? — сказала она, глядя на Люси так, словно была оскорблена ее косметикой и блестящей шалью.

— Да, приблизительно, — сказала Люси.

— Простите? — сказала девушка.

Могла начаться перепалка, но тут раздались крики отца, такие громкие и взволнованные, что я подумал, будто на него напали.

Мы побежали к нему, но это была ложная тревога. Он выиграл партию, только и всего. Когда мы подошли, он все еще был в экстазе от своей победы.

— О, господи! — восклицал он. — О, боже, до чего же это приятно!

— Да, Роджер, вы мне устроили темную, — сказал Дуэйн. — Ну что, еще одну? На десятку?

Но отец еще не вполне насладился моментом.

— К черту оргазмы, — размышлял он, наклонившись к столу. — Куда им до ладейного окончания? Ей-богу, Уэйд, отчего это? Отчего такая радость — обыграть кого-то в шахматы?

— Музыка, — сказал жук. — Искусство и всякое такое. Ну — по десятке?

Поднялся предгрозовой ветер, и отец посмотрел на кружащиеся в воздухе листья платана. Мех воротника шевелился под его подбородком.

— Как тебе его пальто? — спросила меня Люси. — Он увидел его в витрине «Барни». Тысяча восемьсот долларов.

Отец взглянул на нас и снова повернулся к Дуэйну.

— Фишер сказал: «Шахматы — это жизнь», — объявил отец.

Дуэйн провел языком под губой.

— Фишер много чего говорил, — ответил он. — Говорил, что у него в зубах живут маленькие евреи.

— Они лучше жизни. В мире не получается покакать и не испачкать бумажку — если улавливаете мою мысль, — сказал отец. — В смысле, ты можешь обставлять меня всю ночь, но кончилась игра, а у тебя все равно зуб сколот, и сопля на вороте, и голова полна мусора, не дает уснуть всю ночь…

— Эй, ебена мать, повежливей, — сказал Дуэйн.

Пошел дождь, серебристо застучал по сухим листьям наверху. Редкие зрители разошлись. Другие жуки подняли недовольные лица к небу, потом сложили свои доски и спрятали в длинные чехлы с молниями.

— Итальянский, — сказал отец. — Я бы сходил в итальянский.

— У нас еще расчетец, Роджер, — сказал Дуэйн.

Потери отца составили сорок долларов, но Дуэйн не выглядел довольным, даже когда клал бумажки в карман. Потом он подставил ладонь под дождь; от капель на сухой коже возникали пятна потемнее. Он покачал головой.

— Дождь нам ниспослан с неба, — сказал он. — Но хочется послать подальше и его, и небо за то, что устроили ебену мать на этом бульваре.

Отец обратил на Дуэйна строгий отеческий взгляд.

— Вижу в вас любителя телятины, — сказал он. — Когда вас последний раз угощали тарелкой горячей телятины?

— Уже и не помню, — сказал Дуэйн.

— Вы идете со мной, — сказал отец. — Мы вас приведем в порядок.

— Роджер… — начала было Люси.

— Ой-ой, — озабоченно произнес отец.

Он смотрел на правую туфлю. Шнурок развязался, и отец, щурясь, смотрел на нас с Люси, озадаченный и подавленный новой проблемой, масштаба которой, видимо, не мог охватить. Люси без колебаний опустилась на колени и завязала шнурок. Потом направилась в сторону Макдугал-стрит.

— Славная девушка, — сказал отец, наблюдая за тем, как перекатывается ее зад в джинсах. — Она в твоей школе учится?

Ресторан, который выбрала Люси, был оформлен под старину, в темном дереве; у бара стояли упитанные мужчины в пиджаках и орали друг другу под затихающее неистовство мандолин из динамиков.

— Тебе подходит, Родж? — спросила отца Люси.

Отец повернулся к Дуэйну и хлопнул его по мясистому плечу.

— Что скажете, Уэйд? Как аппетит, дружище? Ударим по телятине?

— Да будет так, — сказал Дуэйн.

Мэтр оценил нас — Дуэйна, отца в шикарной обивке в стиле вестерн, Люси с плачущим глазом — и отвел в заднюю темную комнату. Кроме нас там ужинала только хорошо одетая пожилая пара черных с замкнутым, виноватым выражением на лицах, как у людей, только что кончивших спорить.

— Пинью коладу, пожалуйста, — сказал Дуэйн раньше, чем мы сели.

— Сейчас подойдет ваш официант, — сказал мэтр.

— Пинья колада! Принесите две. Одну для него, одну для меня, — сказал отец.

— Пиво, — сказала Люси. — Самое холодное. И водку в прицепе.

Мэтр отбыл, дымясь. Отец посмотрел на мой чайный аппарат, стоявший между нашими стульями.

— Это что за штука? — спросил он.

Я объяснил.

— Торгуешь напитками?

— Я конструктор. Изобретатель. Ты же знаешь, отец.

Он буркнул:

— Поступай на юридический. Изменишь жизнь.

— Я и так ее изменяю.

Он посмотрел на меня. Я залопотал о том, какое это большое дело — быть рядовым в нескончаемой борьбе человечества за удобства, и как мелкие, незаметные изобретения — дистанционные замки, шариковые ручки, ватные палочки для ушей — формируют нашу жизнь в большей степени, чем музыка, книги и кино.

— Люди, которые занимаются тем же, чем я, папа, — мы проводники важных энергий, та порода, которая созидает страну, и …

Пришел официант: отец накинулся на коктейль, присосался к нему, будто это была кислородная маска.

— Ты должен мне помочь, — тихо сказала мне Люси.

— С чем?

— Не давай ему взять второй. Это, наверное, из-за лекарств. Недавно в «Ангус-Барне» он три раза брал вино. Ел жаркое руками. Ой, черт…

Люси залезла рукой под блузку, убрать какую-то жесткую нитку. Дуэйн следил за ней похотливым взглядом.

— Вам чем-нибудь помочь? — спросила его Люси.

— Безусловно, — сказал он. — Вы уже помогаете.

Люси взглянула на отца, который повернулся боком и наблюдал за столом негритянской пары — официант демонстрировал им бутылку белого вина.

— Вы посмотрите, — сказал отец. — Мы пришли раньше, а их уже обслуживают.

Я сказал:

— Нет. Они пришли раньше. И нас уже обслужили.

Он будто не услышал. Его захватила сцена за тем столом, где официант наливал соседу вино для пробы. Мужчина одобрил коротким кивком.

— Смотрите, они налили черному вино для дегустации, — сказал отец, недобро удивляясь выскочке-соседу, словно наблюдал за белкой, расправляющейся с крекером. — Ничего себе, а?

Меня это ошарашило. Отец был во многих отношениях грубым и неприятным человеком, но нелюбовь к чужой расе никогда не входила в число его хамств. Во времена адвокатской деятельности он гордился приверженностью к эгалитаризму и упорством в непопулярных делах, хотя мне казалось, что сражается он не столько из любви к справедливости, сколько ради удовольствия от самой драки. Он любил защищать в суде сенсационных злодеев и обычно добивался хорошего результата. Людей, которые держали пленников в землянках. Любителей пожилой плоти, вламывавшихся в квартиры. Парня, посмертно прославившегося долгими приключениями на электрическом стуле, — он убил женщину тормозной колодкой, а ее маленького ребенка оставил ползать по обочине сельской дороги. Отец с большим удовольствием рассказывал матери и мне о своих «ребятах», излагал подробности их дел, передавал последние слова жертв и т. д., чтобы утвердить себя как властелина всех знаний — хороших и безобразных. Мне, второкласснику, он внушал аксиомы наподобие такой: «Берт, бейся насмерть, если кто-то захочет засунуть тебя в свою машину. И так, и так, возможно, тебе конец, но — лучше до того, как на тебе начнут проверять свою изобретательность».

Впрочем, брался он и за более тихие дела — о дискриминации при найме на работу или аренде жилья, о компенсациях работникам. Хотя я всегда чувствовал что-то показное и зловредное в его борьбе за справедливость — легкий способ поставить себя над нами, остальными, — он выиграл много денег для тех, кто в них нуждался. И это, наверное, правда, что он своей работой сделал людям больше добра, чем сделаю я за всю жизнь в своей профессии. Сейчас оживленный расист огорчил меня не меньше, чем любая из предыдущих стадий его упадка.

За соседним столом возобновились трения, которые я уловил, только войдя.

— Это был не Монстро, Джудит, — отрезал мужчина. — Это был Монсоро[1]. Мы там ездили на велосипедах вдоль реки, а в гостинице протекала крыша, ты там съела свиную вырезку в тесте, и у тебя расстроился желудок. Монсоро. Кто когда слышал про город Монстро?

Отец покачал головой с наигранно грустным удовлетворением.

— Одеться они могут, а? — сказал он. — А ведут себя все равно одинаково.

Отец встал, и я испугался, что он подойдет к ним и прицепится, но он отправился в туалет.

— Ничего, что он там один? — спросил я у Люси.

— Слава богу, унитаз он еще узнаёт.

Дуэйн взял булочку из корзинки, разорвал пополам и притиснул к тарелке с оливковым маслом. Он жевал и смотрел на Люси.

— Я знаю, с кем вам надо встретиться.

— О, хорошо, — сказала Люси.

— Вы не слышали про такого — Аристида Фонтено? — спросил Дуэйн. — Лучший скульптор в Нью-Йорке. Мой друг. Я уверен, он захочет сделать статую вашего лица.

Люси вдохнула, намереваясь что-то сказать, но вместо этого подозвала официанта и попросила еще водки.

— Он ваш муж, — сказал Дуэйн, кивнув на уборную.

— Да, — сказала Люси.

— А ведет себя не так.

— Не понимаю, с какого бока это вас касается.

— Позвольте мне вот что сказать, — произнес Дуэйн с пьяненькой ухмылкой. — Если бы у меня была кто-нибудь такая симпатичная, как вы, я бы так себя вел, пока ничего не осталось бы.

Люси закрыла глаза и засмеялась, Дуэйн тоже засмеялся.

— Вы мне нравитесь, Дуэйн, — сказала она. — Пойдем в укромное помещение, — она хлопнула ладонью по столу. — Как думаете, у них тут есть укромное помещение?

— Люси, перестань, пожалуйста, — сказал я.

Отец вышел из туалета и двинулся к нам.

Люси закрыла половину лица ладонью и посмотрела на Дуэйна поврежденным глазом.

— А что? — сказала она. — Так он даже приятно выглядит.

— Поговорите со мной, Дуэйн, — сказала Люси, когда весь хлеб был съеден, и беседа увяла, и атмосфера установилась такая, будто незнакомые случайно оказались за одним столом в круизе. — Вы этим зарабатываете на жизнь? Играете на деньги в парке?

— Наверное. Если это можно назвать жизнью.

— А вы как называете, Дуэйн? — спросила она.

— Ну, игра — это наркозависимость с прибылью. В душе я музыкант.

Я спросил Дуэйна, какую музыку он играет, но раньше, чем он успел ответить, отец сдвинулся вперед на стуле и закхекал на полной громкости, как рассерженный мотор на холостых оборотах.

— Так, Уэйн, — хрипло сказал он.

— Да, Роджер?

Отец не ответил. Он молча шевелил губами, и я понял, что сказать ему нечего. Он просто не хотел, чтобы Люси и я говорили с Дуэйном — очевидно, считая его своим личным другом и не желая ни с кем делить. Я помнил о его всевдашней любви к незнакомцам и все-таки был озадачен внезапной страстью к жуку. Хотя, возможно, дело было вот в чем: он понимал, что отдаляется от меня и Люси. Он переживал это как страшное унижение и мог чувствовать себя свободно только с тем, с кем у него не было общего прошлого, которое надо забыть.

Мы наблюдали за тем, как он открывает и закрывает рот, потупясь, опустив плечи.

— Пол Морфи, — сказал он наконец, — партия в Парижской опере. Черные избрали защиту Филидора, я прав?

— Не могу знать, друг мой, — сказал Дуэйн.

Отец разочарованно поджал губы.

— Официант! — позвал он, гремя ледышками в стакане. — Здесь ситуация засухи.

— Папа, может быть, остановимся? — сказал я.

— Может быть, поцелуешь меня в жопу?

— В ответ на ваш вопрос, Берт, я духовик, — сказал Дуэйн, изобразив в воздухе каскад саксофонных рифов. Движение пальцев выглядело вполне профессионально. — И пою тоже. Вам знакомы записи Кенни Логгинса?

— Вы играли с Кенни Логгинсом? — удивилась Люси.

— Играл во время европейского турне. И мы с моей женой обогащали выступления его группы красивейшим бэк-вокалом. Посетили важнейшие города, останавливались в классных отелях, летали лучшими авиакомпаниями — «Куантас», «Вирджин Атлантик». Рад, что вы об этом заговорили. Это был счастливый отрезок жизни.

— Вы и сейчас женаты, Дуэйн? — спросила Люси.

— Хватит обо мне, — сказал Дуэйн, — на меня это удручающе действует.

— Ты тоже пел, Роджер, — сказала она. — Я уж и забыла, когда.

— Я пел? — сказал отец.

— Да, пел. По утрам. Часто пел по утрам.

Отец обеими руками схватил солонку и задумчиво провел ногтем большого пальца по дырчатой стеклянной головке.

— Что я пел? — спросил он, не поднимая глаз.

— Сэма Кука. Элвиса. Иногда Леонарда Коэна. У тебя неплохо получалась «Бархатная лягушка».

Отец посмотрел на нее, и я увидел, как мышцы вокруг его глаз на миг напряглись, а потом распустились.

— У тебя каша в голове, — сказал он.

Люси тоже на него посмотрела, потом повернулась к Дуэйну.

— А вы, Дуэйн? Может, вы споете? Спойте мне.

— Прямо здесь?

— Да. Спойте мне прямо здесь.

Дуэйн стал напевать коротенькую увертюру, и уже в этом гудении без слов слышно было мастерство — хрипловатый поставленный баритон шел свободно из глубины груди. Пара за соседним столом готова была разозлиться; они посмотрели на Дуэйна, но сдержались в нерешительности, подумав, вероятно, что он может быть знаменитостью, которой изменила удача на закате карьеры. А потом Дуэйн запел — я никогда не слышал этой старой песни. Пел он удивительно. Голос вольно гулял около мелодической линии, иногда улетая в фальцет. Он пел одновременно разными голосами — разудалый паровой орган. Вел яркий щегольской тенор, из-под него вступал громоздкий, мелодичный бас и вдруг выскакивало сопрано с безумными фиоритурами.

Удивительно было видеть, с каким удовольствием слушает его Люси. Она наклонила голову к плечу; на шее выступила красивая жилка. Лицо ее помолодело от застенчивой радости. Горло мне забило песком — я увидел в жене отца ту, кого вожделел много лет назад.

Только отец не разделял общей радости. Челюсти его свел обычный тик. Он сжал нож с такой силой, что побелели костяшки, и я испугался, что он разобьет им тарелку. Но как раз тут Дуэйн закончил торжественной фанфарой. Люси зааплодировала первой. Дуэйн повел ящеричными глазками из стороны в сторону.

— Обычная компенсация за выступление такого формата — пять долларов.

Люси рассмеялась.

— Я дам вам пять долларов, но до этого вы должны спеть мне еще одну песню.

Дуэйн пожал плечами.

— Вы ценовую политику человека втаптываете в грязь, но ладно. Попробуем.

— Хватит! — рявкнул отец. Он раздраженно водил взглядом по столу, словно что-то не туда положил и оно пряталось где-то на самом виду. — Хватит песен! Это ресторан, черт возьми, и, кстати, может мне кто-нибудь сказать, куда, к дьяволу, делась телятина?

— Замолчи, — сказала ему Люси. — Ты можешь заткнуться, Роджер? Хотя бы один раз?

У отца раздулись ноздри, и лицо исказила глумливо-презрительная гримаса. Приставив ладонь ко рту, он повернулся к Дуэйну.

— Я не знаю, кто эта женщина, — произнес он так громко, что услышали все в зале, — и не знаю, почему она со мной в моем доме. Но буду с вами откровенен. Думаю, я не прочь ее поиметь.

Дуэйн разразился лающим смехом, и вместе с ним — мужчины у бара и парень в бабочке-регате, задержавшийся у двери. Лицо у Люси было каменное. Совершенно спокойно она протянула руку через стол и вынула сигарету из пачки «Ньюпорта», которая лежала возле локтя Дуэйна. Потом встала и сорвала пальто со спинки отцова стула. Отец слегка подался вперед. Его вилка стукнулась о пустой бокал, и раздался высокий чистый звон, еще длившийся, когда она вышла за дверь.

Я заглотал свои ньокки с такой скоростью, что они образовали бейсбольный мяч в пищеводе, а отец и Дуэйн еще пыхтели и чмокали над скалопини. Меня разбирала злость из-за фарсового этого ужина, из-за впустую потраченного вечера, о котором отец завтра даже не вспомнит. Как только Люси вернется к тарелке застывших говяжьих щек, решил я, откланяюсь и уйду.

Но прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, а Люси не появлялась. Я встал. Ее не было в баре, и на тротуаре она не курила. Завербованная мною неразборчивая официантка не обнаружила ее и в дамской комнате.

— Между прочим, она ушла, — сказал я отцу.

Он нахмурился и заворчал, будто я зачитал ему огорчительный заголовок статьи на тему, не вполне ему понятную. Я позвонил Люси на мобильный. Он заиграл в брюках у отца.

Мы посидели еще минут двадцать за кофе. Ресторан уже наполнялся, и официант без нашей просьбы подал счет. Отец посмотрел на сложенную бумажку, но не развернул. Глаза у него были усталые и слезились от коктейля.

— Сто семьдесят пять, папа, — сказал я. — Да, кстати, спасибо.

— Я не могу заплатить, — сказал он.

— Почему?

— Бумажник в пальто.

Я вздохнул и сунул свою кредитную карточку в пластиковый кармашек.

Дождь перестал, но осенний холодок на улице сменился настоящей стужей. Отец в рубашке обхватил себя руками и втянул голову в ворот.

— Я посажу тебя в такси, — сказал я. — Ты в какой гостинице?

— Не знаю, — сказал он.

— Сукин сын! — завопил я. — Ты не знаешь?

Я схватил отца и вывернул его карманы в поисках ключа от номера или карточки. Он покорно терпел обыск, глядя на меня испуганными глазами.

— Это круто, — усмехнулся Дуэйн, неизвестно почему до сих пор не распрощавшийся с нами. — Так трясти родного папашу.

— Не встревайте, — огрызнулся я. — Теперь ее надо искать. Разорюсь на такси к чертовой матери, пока будем искать ее на улицах.

— Если не возражаете, — сказал Дуэйн, — в моем распоряжении имеется автомобиль. Я с удовольствием повожу вас, друзья.

— У вас машина, Дуэйн? — спросил я.

— У меня — да. Прямо за углом. Сейчас подгоню. Только одно затруднение. Там, где она оставлена, мне нужен двушник, чтобы ее вызволить.

— Чего он хочет? — спросил отец.

— Он хочет двадцать долларов.

— Так дай ему.

— Не думаю, что дам.

— Не валяй дурака, — сказал отец. — Уже поздно, я устал. Дай ему деньги.

Я дал Дуэйну двадцать, и он не спеша пошел прочь. Отец обнимал себя, машины гудели, мимо текла толпа пешеходов, и ветер трепал его редкие седые волосы.

— Да, хорошо сейчас залезть в машину, — сказал отец.

Я сказал:

— Машины нет. Он не вернется. Я выбросил из-за тебя двадцать долларов.

Отец качался взад-вперед и смотрел в ту сторону, куда ушел Дуэйн.

— Скажи, что ты сожалеешь, — сказал я ему.

Он щурился от ветра: лицо его было как кулак.

— О чем? — спросил он. — О двадцати долларах? О бумажке?

— Ну да. Начнем с нее. С двадцатки. Скажи, что сожалеешь о ней.

Отец посмотрел на тротуар, туда, где голубь клевал пластмассовый меч для тартинок. Он ухватил его клювом за лезвие, важно заковылял дальше и исчез за поворотом на Минетта-Лейн. Отец вздохнул и произнес что-то тихим, покаянным голосом.

— Что? Скажи еще раз, чтоб я слышал.

Он скорчил гримасу и чуть согнулся, как будто у него схватило живот.

— Слон, — сказал он и отвернулся.

— Слон, — повторил я.

— Слон на g-5 запирает черного коня перед ферзем.

Через несколько секунд подъехал старый белый «Мерседес». Из него на нас лукаво смотрело широкое зеленоватое лицо Дуэйна. Он наклонился вбок и распахнул переднюю дверь.

— Вы вернулись, — сказал я.

— Верно, — ответил Дуэйн.

Заднее сиденье было завалено газетами и спальным тряпьем. В салоне воняло мочой и грязным бельем. Мы с отцом втиснулись на переднее сиденье. В окно с нашей стороны задувал ветер, и, когда я перегнулся через отца, чтобы покрутить ручку, из двери выполз зазубренный стеклянный горизонт, а на колени отцу посыпались осколки.

— Да. Разбил какой-то мудак, — сказал Дуэйн.

Отец молчал. Зубы у него стучали, мокрая губа отвисла. Он выглядел до ужаса старым, расширенные глаза были пусты. Меня пронзила печаль, я мог бы обнять его или взять за руку, но Дуэйн нажал на газ, и машина рванулась через Хаустон-стрит. С тяжелым стуком мы переехали выбоину. От толчка закачались висюльки под зеркальцем — масленичные бусы, безделушки с перьями, спортивные медальоны. Отец смотрел на качающееся барахло, как младенец, зачарованный погремушкой над колыбелью. Он протянул руку, поймал миниатюрный автомобильный номер штата — Нью-Мексико и, нахмурясь, смотрел на выпуклую надпись «Очарованный край».

— Что это? — спросил он.

— Да какую-то ерунду подобрал на дороге, — объяснил Дуэйн.

— Нет, вот это слово здесь: «очарованный». Это что значит?

— Черт, — сказал Дуэйн. — Что такое «чары» знаете, Роджер?

— Конечно, — сказал отец.

— Ну вот, вроде того — как бы чары.

Отец привалился ко мне, разглядывая оранжевый брайль.

— Край чар, — сказал он.

Вниз через долину

Перевод В. Бабкова

Когда Джейн ушла от меня к Барри Крамеру, мне было по-настоящему паршиво, но вообще-то к тому времени, как она с ним связалась, наш брак давно висел на волоске. Мы только и делали что препирались или искали повод для очередной ссоры. Барри был ее инструктором по медитации — этим он занимался до того, как стал ездить по разным компаниям и развивать у их менеджеров коммуникационные навыки. Я пропускал мимо ушей советы приятелей и не возражал против визитов Джейн к Барри, потому что благодаря им она стала спокойнее и почти бросила привычку напиваться до горючих слез и ругать меня за годы, которые не могла вернуть назад. Как-то днем я явился домой и увидел в нашей залитой солнцем гостиной Джейн в одном лифчике и Барри с руками на ее голых плечах, и приятного в этом было мало.

Когда я вошел с нашей дочкой Мари, они оба аж подскочили, а потом понесли какую-то чушь насчет того, что это, мол, новые упражнения по системе шиацу. Я накинулся на Барри с куском гофры, которую принес, чтобы поставить в ванной под раковиной. Дочка от моих криков заплакала. Я кое-что разбил и пообещал, что дальше будет хуже, и тогда они ушли все вместе — Барри, Джейн и Мари.

Помню, как Джейн стояла на пороге нахмурившись, с охапкой вещей в руках, и сказала, что я еще пожалею о своем поведении.

И она не ошиблась: я и правда пожалел, но не сразу и не то чтобы очень. Джейн выкупила мою долю нашего дома за приличную цену. Я поселился за городом в небольшом домишке на шести акрах земли, с ручейком во дворе. Домик был бы вполне ничего, если бы не полчища черных ос, которые прогрызали дыры в стенной обшивке. Эти твари поднимали жуткий скрежет, и по выходным, когда тоска становилась совсем нестерпимой, я немного отвлекался от мрачных мыслей, опрыскивая их норки ядом.

Я вскопал огородик и привык к хмурой кошке, которая приходила сидеть в кукурузе. Я заставил себя искать новую любовь и некоторое время думал, что нашел ее в девице с работы. В постели она прямо таяла, но в обычной жизни тоже страдала депрессиями, которые были ей очень дороги. Она часто звонила мне и по два часа вздыхала по телефону, чтобы я оценил глубину ее чувств. Скоро я порвал с ней, а после начал скучать и ругать себя за то, что не хватило соображения хотя бы сфотографировать ее голую.

С Джейн я виделся каждый месяц, в день, когда приезжал забирать Мари. После того как Барри заставил ее сменить алкоголь на травяные настойки, она заметно похорошела. Ненависти я у нее больше не вызывал, и теперь она относилась ко мне с этаким кислым участием. «На днях, когда ты прошмыгнул у нас под окнами, я даже расстроилась, — сказала она как-то. — Зря ты это. Но уж если решил сделать шпионство своим хобби, тогда хотя бы глушитель на трубу поставь, а то такой грохот, точно рыцаря в латах по улице волокут».

Слава богу, почти все лето после того, как мы расстались, она провела далеко: сначала была на родине Барри в Мендосино, в Калифорнии, потом в Орегоне и Седоне, которая в Аризоне, а потом вернулась и опять уехала в какой-то горный приют, чтобы общаться с кедрами и сливаться с космическим сознанием.

Вдруг в сентябре, рано утром, звонит. Я уже не спал и слушал, как осы едят мой дом.

— У нас тут в ашраме чепе, — сказала Джейн. — Можешь приехать забрать Мари? И Барри тоже, если ты не против.

Сначала я завелся, испугавшись, что Мари покалечила себя, пока взрослые собирали нектар с цветов небесного блаженства, но Джейн сказала, что нет, все дело в Барри. Он свалился с крыши или еще откуда-то, и теперь ему надо домой, потому что из-за поврежденной лодыжки он не может принимать позы. Она объяснила, что Барри не в силах ни нажимать педаль в автомобиле, ни сидеть с ребенком, пока она на занятиях. Было бы здорово, сказала она, если бы я согласился помочь.

Я не люблю ездить на своей машине далеко за город, и вдобавок меня не вдохновляла перспектива долгого путешествия с Барри Крамером. Но Джейн хотела, чтобы мы снова могли делать друг другу одолжения, и это меня тронуло. Она вроде как протянула мне оливковую ветвь, и, хотя эта ветвь была больше похожа на ободранный сучок, я сказал — ладно.

Их приют был в западной части штата, часах в трех езды. Следуя указаниям Джейн, я долго петлял по второстепенным дорогам, а потом остановился и вылез в очень симпатичном местечке — широкий луг, заросший золотарником, сбегал к озерцу цвета новых синих джинсов, окаймленному густым темным лесом. Не так давно я читал в газетах о женщине, которая погибла примерно в этих краях при странных обстоятельствах. Она исчезла во время уик-энда, когда отдыхала здесь с мужем. Все выглядело так, будто он ее и убил, писали газеты, и его уже хотели арестовать, но тут один охотник застрелил черного медведя и нашел у него в брюхе кусочек шляпки этой дамы. Так что вдовцу, можно сказать, повезло.

На территории приюта я прошел мимо молодой мамаши, которая сидела на раскладном столике и кормила грудью младенца. Неподалеку висели на турнике вниз головой несколько детей. Парень, который мотыжил участок с гороховыми плетьми, сказал, что знает мою бывшую жену, и махнул на брезентовую хижину, где она жила.

Барри сидел на полу внутри, положив больную ногу на скамеечку. Он поднял на меня глаза. В бороде Барри стало больше седины, чем когда мы виделись в последний раз, но она его не портила. Подтянутый живот, гладкая кожа, волосы без единой проплешины — по всем статьям лучше меня.

— Здравствуйте, Эд, — сказал он.

Джейн не соврала насчет ноги. Выглядела она кошмарно: серая от голени до кончиков пальцев, а на самой лодыжке — громадный лиловый синяк в форме спиральной галактики.

Я подошел и пожал ему руку.

— Черт возьми, Барри, — сказал я, — надо было позвонить мне раньше, чем начнется гангрена.

Он посмотрел на свою ногу и сделал такой жест, словно отгонял дурной запах.

— Сильно растянул, вот и все. Ничего особенного. Надо просто ее не трогать, а дальше организм сам справится. Незадача в том, что я уже внес аванс за первый этап, и обратно его не отдадут. Может, вы думаете, что на деньги в таких местах всем плевать, но, поверьте мне, эти люди считают каждый цент.

Хлопнула дверь, и вошла Мари. Увидев меня, она прикрыла один глазок и понарошку сконфузилась. Потом протянула мне ручки, и я подхватил ее под мышки.

— Я играла с Джастином, и смотри, что у меня получилось, — сказала она и сунула мне под нос свое запястье. Кожа на нем была красная и липкая. — Обжог сумаха, — гордо пояснила она.

— Фу, — сказал я и поставил ее обратно. — Слушайте, Барри, я бы поздоровался с Джейн, если вы знаете, где она.

Я еще не говорил ей, что подал заявление на перевод в Хот-Спрингс, где открывался наш новый филиал. Если его примут, я получу повышение и под моим началом будут работать люди. Я хотел, чтобы она была в курсе.

Барри покачал головой.

— Боюсь, это невозможно, — сказал он. — У нее сеанс уединения.

— Да я только сунусь на секундочку и скалу: «Привет».

— Мне очень жаль, но сейчас к ней никого не пустят, даже меня. Доступ закрыт на тридцать шесть часов. Если хотите, оставьте записку.

Я подумал.

— Ладно, не надо. Тогда поехали, что ли.

Барри поднялся, опершись на старый металлический костыль со сложенным полотенцем вместо мягкой подушечки сверху. Я хотел взять его рюкзак, но он решил показать, какой он кремень, и заявил, что справится сам. Потом поковылял за мной по дорожке, останавливаясь через каждые пять шагов, чтобы поддернуть лямку.

У машины я открыл ему дверцу, однако он не сразу полез внутрь. Барри стоял, покачиваясь на костыле, и озирал небо, поля и упавшие деревья, которые начали приобретать цвет фруктового мороженого. Он почесывал закопченную бороду и дышал глубокими, жадными вздохами.

— Эх, как же я буду скучать по всему этому, — сказал он. — Настоящий чистый воздух. Слава богу, есть еще на земле что-то, к чему эти олухи не могут приляпать фирменное клеймо. Страсть как не хочется уезжать.

С дальнего конца озера взмыла стая диких гусей. Они построились неровным бумерангом и потянулись в сторону. Барри поднял Мари, чтобы ей было видно их над машиной. Одной рукой он обнял ее за плечи, а другой подхватил под коленки, а потом прижал мою дочь к своему животу, и мне тут же стало ясно, что он делал так много раз. Не спуская глаз с гусей, Мари рассеянно теребила ухо Барри облезшей ручонкой. Я наблюдал за ними, а они — за птицами, которые перекликались такими голосами, точно кто-то выдирал из старых половиц ржавые гвозди.

Я сдвинул переднее кресло, чтобы Барри мог залезть назад и расположиться. Сначала он сунул туда костыль и оперся им на сиденье, когда залезал в машину. На конце костыля не было резиновой пробки, он зацепился за виниловую обивку и прорвал дырочку в форме короны. Барри покосился на меня, проверяя, заметил ли я, а потом виновато вздрогнул.

— Ой, — сказал он, — Барри, Барри, какой же ты неуклюжий сукин сын!

Я перевел дух.

— Ерунда, — сказал я.

Он потрогал дырку пальцем.

— Знаете что? Мы вам купим такой наборчик. Ну, которые продают, видели? Заклеим, и порядок.

— Такую большую не заклеишь. Да ладно, забудьте.

Я хотел было подвинуть кресло обратно, но Барри положил на него руку.

— Эй-эй, постойте-ка, Эд.

— Чего?

— Не надо на меня сердиться. Мы это починим. Если сами не сможем, заедем в ремонт, за мой счет. Правда.

— Да никто не сердится, — ответил я. — Это все равно не тачка, а хлам. А за ремонт они столько возьмут, что дешевле новую купить. Ну все, уберите руку.

— Можно я вам хоть пару долларов дам? — И он полез за бумажником.

— Нет.

Я пристегнул Мари к переднему сиденью, и мы тронулись.

Скоро мы уже ехали вдоль хребта, который идет по границе штата. Впереди, у дороги, маячила высокая расщепленная скала. Она смахивала на воронью голову с приоткрытым клювом.

— Мари! Как, по-твоему, на что похожа вон та скала?

Мари подумала.

— На жопу, — ответила она и залилась смехом.

— Интересно, — сказал я. — А я что-то не замечаю.

— Кстати, знаете, что это такое? — встрял Барри с заднего сиденья. — Вообще-то это застывшая лава из спящего вулкана. Внешние слои осадков быстрее разрушаются под влиянием погоды, и остается что-то вроде слепка внутренности горы.

Вскоре Барри задремал. Он прислонился головой к окошку прямо у меня за спиной и с присвистом дышал сквозь густые усы. От него исходил смешанный запах мыла, пота и простокваши.

Когда Джейн связалась с Барри, я многих о нем расспрашивал. Я знал одну дамочку, которая когда-то с ним якшалась. Она сказала, что от него всегда странно пахло, и я был рад это слышать. Еще она сказала, что у него огромный банан, что до этого он делает дыхательные упражнения, а после идет на кухню и настругивает целую миску свекольного салата.

Я поглядел в зеркальце. Барри положил здоровую ногу на спинку кресла Мари. Штанина у него задралась, обнажив голень толщиной с олений окорок, так густо заросшую черным волосом, что на нем можно было подвесить зубочистку.

Я уже стал жалеть о том, что откликнулся на просьбу Джейн. В мыслях у меня был разброд. Вы не можете сидеть в одной машине с новым любовником вашей жены и не вспоминать о ней всяких мелочей, не трогать того, что лучше было бы не ворошить. Как ее живот прижимается к вашей пояснице холодным утром. Ее, намыленную под душем, — какое это скользкое чудо. Одну давнюю ночь, когда вы кувыркались в таком самозабвении, что сломали два четвертьдюймовых шурупа, на которых держалась кровать.

Но начните прокручивать все эти старые пленки, и очень скоро на экран вылезет Барри из Мендосино — его голые пегие ляжки в вашей постели, свечи и ароматическая курильница на тумбочке рядом. Вы видите, как он подцепляет своим большим пальцем с желтым ногтем кружевную резинку ее трусиков и стягивает их медленно, может быть, с каким-нибудь замечанием про цветок лотоса. Вам не хочется представлять вашу покорную бывшую спутницу жизни, ее разверстое подрагивание в предвкушении и Барри, вздыбившегося между ее раскинутых коленей и вывесившего язык, как маорийский божок, в отвратительной судороге. Вам не хочется погружаться в размышления о Порхающих Бабочках, или Нефритовом Стебле, или Вратах Небесной Обители, потому что вы слишком хорошо помните, как однажды — а вернее, далеко не один раз — вы приходили домой за полночь, изрядно нагрузившись алкоголем, и наваливались на спящую жену, бормоча: «Ну давай, мамочка, перепихнемся».

Меня слегка замутило. Я стряхнул с себя дрожь, протянул руку и потрепал Мари по макушке. Она начинала засыпать.

Мари вывернулась из-под руки.

— Не трогай меня, когда я сплю, — сказала она.

Мы уже выбрались на тощее шоссе местного значения, которое бежало вниз через долину. На западе был длинный уклон, и внизу, где горы сходили на нет, раскинулась скатерть фермерских полей, свежая и ярко-зеленая, как бильярдный стол.

Некоторое время все ехали не разговаривая. Мари играла со своими пальчиками и что-то бубнила под нос. Солнце снаружи быстро садилось, наливая тенью прогалины между холмами. Другие водители стали зажигать фары, и я тоже включил их, а заодно и печку. Мари поднесла ладошку к вентиляционному отверстию, чтобы почувствовать, как оттуда дует тепленьким.

По поводу тепла у нас с Джейн шла постоянная война. Дома она никогда не могла согреться. Даже когда на дворе была середина июля, она требовала закрыть окна и включить обогрев. Я не позволял ставить терморегулятор выше двадцати градусов, и тогда Джейн зажигала конфорки на плите и угрюмо стояла над ними, как пещерная женщина, охраняющая угольки. Часто первое, что я видел, вернувшись с работы, была Джейн у плиты — волосы спутаны, край старой футболки висит в опасной близости от пламени. Я орал на нее, но это не помогало. Дважды она подпаливала себе ночную рубашку, и нам приходилось сдирать ее и затаптывать огонь.

Винил сзади захрустел, и я услышал, как Барри принял сидячее положение и зевнул.

— Скажите, Барри, Джейн до сих пор пытается сжечь себя на кухне?

— Не замечал, — ответил он.

Я рассказал ему про те два случая.

— Это меня не удивляет. С кровообращением у нее беда.

— А как насчет салфеток — она все еще разбрасывает по постели комки сопливых салфеток, когда у нее насморк? Бывает, ляжешь, а они как захрустят! Меня прямо выворачивало. Она до сих пор так делает?

Барри испустил сухой смешок.

— Без комментариев.

— Чего-чего?

— Прошу прощенья, — сказал Барри. — Честно говоря, мне как-то неловко. Несправедливо обвинять ее за глаза, когда она не может себя защитить.

— Да я только чтобы разговор поддержать, — сказал я и замолчал.

Я так и не спросил у него о том, о чем мне действительно хотелось спросить: снится ли Джейн по-прежнему тот сон, который мучил ее на протяжении всей нашей семейной жизни. Еще с тех пор как она была девочкой, ее преследовал этот двуслойный кошмар. Ей снилось, что рядом с ее кроватью кто-то стоит. Потом она как будто просыпалась, но только затем, чтобы увидеть, что около кровати и впрямь стоит человек. И в этот момент ее охватывала жуткая паника. Иногда она спрыгивала с постели и бросалась бежать. Это было травмоопасно: она натыкалась на стены, а однажды прорвалась сквозь раздвижной сетчатый экран. Иногда она запутывалась в простынях и, стреноженная, с размаху падала ничком, а к утру у нее набухал синяк под глазом.

Меня эти ее кошмары пугали отчаянно. Джейн клялась, что они ничего не значат, что это вовсе не воспоминание о том, как кто-то изнасиловал ее, когда она была ребенком. Я хотел спросить у Барри, не поднимала ли она эту тему в процессе их совместных психоанализов, но у меня было опасение, что он обратит вопрос против меня и скажет, что в ее кошмарах виноват я.

Небо уже темнело, когда Мари наклонилась сидя и сделала странную вещь. Она опустила голову и ткнулась губами в набалдашник рычага коробки передач. Потом забрала набалдашник целиком в рот — для этого ей пришлось разинуть его до предела. Ниточка слюны скользнула вниз, поблескивая в зеленоватом свечении приборной доски. Я ждал, когда Мари выпрямится, но она не выпрямлялась. Похоже, заснула в таком положении. Я похлопал ее по спине.

— Эй, дочка, хватит, — сказал я.

В зеркальце заднего вида опять появилась голова Барри — лицо было темным на фоне света фар идущей за нами машины.

— Все в порядке, Эд, — сказал он. — Мы с Джейн разрешаем ей так сидеть во время долгих поездок. Вибрация ее успокаивает. Она говорит, что приятно чувствовать эту штуку зубами.

— Но это небезопасно, — возразил я. — Слышишь, дочь, перестань. — Я потянул Мари за плечо, но она не отпустила рычаг и даже не пошевелилась. Бывают такие дети — хоть положи их в бочонок и скати по лестнице, они все равно не проснутся. — Эй, Мари, солнышко!

Барри поерзал, будто хотел что-то сказать, но все-таки не сказал, но потом все-таки сказал.

— Извините, ради бога, Эд, но мне кажется, лучше было бы оставить ее как есть. Джейн ничего не имеет против. Это не вредно, правда.

Я посмотрел на Мари, скрючившуюся на рычаге, который дрожал у нее во рту. Она тихонько, сдавленно мычала. У меня мурашки поползли по коже. Я просунул руку ей под подбородок и оторвал от рычага. При этом ее зубы случайно прищемили губу, и в уголке рта выступила капелька крови. Сев прямо, Мари несколько раз моргнула, тронула ранку пальцем и заплакала.

— Вот видите, Эд, о чем я и говорил, если бы вы не…

— Барри, — сказал я, — это замечательно, что у вас есть свое мнение, но я был бы вам очень обязан, если бы вы оставили его при себе.

— Послушайте, Эд, только не надо на меня злиться, ладно? — ответил он.

Мари судорожно набирала в грудь воздуху, который — я знал — должен был выйти обратно с шумом.

— Я не злюсь, Барри. Просто избавьте меня от ваших долбаных нравоучений.

Мари включила долгий, низкий вой, за которым чувствовался значительный легочный потенциал. Через полминуты этот звук сменился хныканьем.

Барри выждал еще чуть-чуть, потом сказал:

— Она не поранилась?

— Нет, черт возьми, не поранилась. — Я потрепал Мари по спине. — Ну как, крохотуля, с тобой все нормально?

Она фыркнула, всхлипнула и помотала головой.

— Да брось, все же в порядке, детунчик. Все просто отлично. Барри, с ней все отлично. Подумаешь, прикусила губку, тоже трагедия.

— У нее кровь?

— Барри, я вас прошу, помолчите немножко! Неужто так трудно? — Я повернулся к Мари и вытер с ее щеки слезу. — Ну, лапуля, как бы нам тебя подсушить? Кушать хочешь? Может, молочный коктейль? Или конфетку?

— Нет, — ответила она, сделав это слово примерно шестнадцатисложным.

— Подумай как следует, черт побери, — сказал я. Мне сильно хотелось что-нибудь разбить. Я включил радио погромче и стукнул ладонью по середине рулевого колеса, но легонько, чтобы не загудел гудок.

Вслед за нами с гор сползал туман. В низких лучах фар мелькали смутные основания придорожных столбов. Перевалив через холм, мы вспугнули опоссума, который что-то грыз на шоссе. Он крутнулся вокруг своей оси, и его глаза блеснули плоским желтым блеском.

Барри задвигался, и его голова снова возникла между сиденьями.

— Эд, ничего, если я попрошу вас на секундочку приглушить это?

Я выполнил просьбу.

— Простите. Я только хотел кое-что сказать.

— Это нормально. Вы уже кое-что сказали.

— Нет, я хотел извиниться. Не стоило мне с вами спорить. Бывает так, знаете: понимаю, что не надо бы, а оно само вырывается.

— Ничего, — сказал я.

Барри кашлянул в руку.

— И еще вот что, Эд, я хочу, чтобы вы знали. Я действительно очень благодарен вам за то, что вы приехали и забрали меня оттуда. Я же понимаю, как это неудобно. В смысле, мы же с вами не то чтобы приятели или там что-нибудь такое, но я думаю, это правда хорошо, это правильно, чтобы мы с вами провели немного времени один на один.

— Да, это редкое удовольствие.

— Нравится нам или нет, но мы теперь в каком-то смысле семья, — продолжал он. — Нас теперь четверо, и я ужасно не хотел бы, чтобы мое присутствие воспринималось вами как угроза или еще в каком-нибудь…

— Я не воспринимаю вас как угрозу, Барри, — ответил ему я. — Просто вы мне не слишком нравитесь, вот и все.

Он умолк, потом испустил тяжелый вздох.

— Замечательно. Огромное вам спасибо, Эд.

Он грузно опустился назад на сиденье. Я снова громко включил радио и помчался в темноте дальше.

У подножия длинного спуска мы наткнулись на ресторанчик в виде охотничьего домика с неоном в окнах. Последние минут сорок Барри угрюмо молчал, что действовало мне на нервы не меньше его гнусавого, снисходительного голоса.

— Эй, на корме, — сказал я с наигранной бодростью. — Я бы глотнул кофейку. Как насчет подкрепиться?

— Можно, — буркнул Барри.

Я остановился. Мы с Мари зашагали через стоянку. В ночном воздухе был разлит запах жира — похоже, его источал металлический шкафчик рядом с кухонной дверью. Барри хромал сзади.

Когда он приплелся в зал, мы с Мари уже нашли три табурета у стойки. Ресторанчик был оформлен с душой. На его стенах, обитых сучковатыми сосновыми панелями, висела уйма всякой дряни: железный фермерский инструмент, вставленные в рамочки газетные отчеты о футбольных победах, пластинки с лицензиями и несколько жестяных оттисков старых рекламных картинок с красногубыми улыбающимися неграми. На свободные пятачки завсегдатаи понатыкали долларовых бумажек, подписанных маркером. Я на секунду отвлекся, и Мари тут же сорвала одну такую с квадратной колонны около своего табурета. Официантка это заметила. На ней было платье с высокой талией и круглым вырезом, обнажающим большую веснушчатую ложбину между грудями. Я забрал у Мари доллар и протянул ей.

— Откройте рот, и она у вас мигом пломбы стащит, — сказал я. — Пожалуйста, не зовите полицию.

Девушка рассмеялась, прикрыв рот горстью.

— Оставьте себе, — сказала она.

Я собрался было продолжить разговор с перспективой на будущее, но она уплыла прочь с подносом, а на ее месте появился Барри Крамер. Не глядя на меня, он сел рядом с Мари. Он заказал сандвич с сыром гриль, кольца лука и красное вино, которое ему подали в бутылочке с завинчивающейся крышкой. На стойке была тарелка с солеными крендельками, и в ожидании своей еды он принялся их щипать.

Постепенно зал наполнялся людьми, которые торопливо сбрасывали напряжение. Дамочки в костюмах из вискозы, по виду банковские операционистки, заливали в себя текилу и засасывали ее лаймом. Диджей в желтых солнечных очках врубил шарманку с ритмичной низкочастотной музыкой, а другой паренек выскочил на танцплощадку, и каждая часть его тела задергалась в отдельном брейк-дансе. Через некоторое время кассирши, подзуживая друг дружку, сползли с табуретов и отправились попытать счастья с танцором, но он огибал их, как дорожные конусы, целиком поглощенный собственными движениями.

Какой-то коротышка в розовой рубашке для гольфа пил у стойки пиво и смотрел телевизор, привинченный под потолком напротив. Ему едва ли давно исполнился двадцать один. Длинный нос и лобик в полдюйма, который еле умещался между бровями и вдовьим мыском, делали его похожим на грека, мрачного и уже здорово набравшегося. Вскоре к нему присоединилась крупная поджарая девица. Он на нее даже не взглянул в отличие от всех остальных. Ростом примерно в шесть футов два дюйма, она смахивала на обесцвеченную пергидролем жирафу в тесных джинсах и с большим количеством косметики, чем требуется девушке в ее возрасте. Она облокотилась на стойку, подперла кулаком щеку и сердито выдохнула в сторону коротышки. Тот по-прежнему хлебал пиво, прикидываясь, что не замечает ее.

— А я тебя дома жду, — сказала она.

— А я не дома, — ответил он, не спуская глаз с телевизора.

— Да я уж вижу, — сказала девица. Она взяла соломинку для коктейля и стала выковыривать ею грязь из-под ногтей.

Нам принесли еду. Я порезал Мари чизбургер на маленькие кусочки. Она брала их по очереди и сначала облизывала, а потом отправляла в рот. Раньше я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так ел. На десерт я заказал ей клинышек пирога. Она выковыряла оттуда две вишенки, а остальное отдала мне. Я разделался с пирогом в три приема. Было уже поздно, а до дома оставалось еще часа два скучного, изматывающего пути.

Барри никак не мог справиться со своей порцией. Он медленно возил сандвич в луже горчицы, потом откусывал от него и, прежде чем проглотить, жевал добрых десять минут. Он подслушал анекдот, который рассказывал маляр за три табурета от нас, и громко расхохотался на заключительной фразе. Он завороженно следил за тем, как бармен положил на край стойки пустую бутылку и ударил по горлышку ребром ладони, так что бутылка описала высокую дугу и плюхнулась в урну. После этого фокуса захлопали все, кроме молодой пары на отшибе.

Коротышке тоже принесли ужин. Девица попробовала откусить от его сандвича, и он толкнул тарелку ей.

— Обожрись, — сказал он.

— Какая муха тебя укусила, Луис?

— Никакая. Раз в жизни думал поесть, чтоб мне никто не совал лапы в тарелку, так нет, нате.

Мимо прошла официантка, и парень окликнул ее:

— Привет, Дженни. Твои сиськи сегодня прямо смеются.

— Зато внутри они плачут, — бросила она через плечо.

Высокая девица покосилась на официантку, потом снова на парня.

— Пошли к Чероки, — сказала она. — Дон с Лизой играют в карты.

— Ну и вали, — сказал он. — Заодно спроси у этого козла, когда он отдаст компрессорный шланг.

Он шлепнул на стойку банкноту и вышел со своим пивом. Девица закатила глаза, будто желая показать, что ей все равно, однако не успела дверь захлопнуться, как она встала и пошла следом.

Когда мы возвращались к машине, они еще были там, на стоянке. К этому времени дела у них заметно продвинулись. Она приперла своего малютку к синему пикапу, тыча пальцем ему в лицо, мотая волосами. Под их громкую ругань я подхватил Мари на руки и быстро понес дальше.

Пристегнув Мари, я подвинул переднее кресло вперед, чтобы Барри было удобнее, но он застыл ко мне спиной, не сводя взгляда с конфликтующей пары.

— Барри, вы едете или как?

Он не тронулся с места. Зрелище становилось все занимательнее. Барри смотрел, как парень пытается обойти свою массивную подругу и влезть в пикап, но та продолжает орать и загораживать дорогу. Тогда он толкнул ее в грудь, и она с размаху села на зад.

— Господи боже, — сказал Барри. — Нам с вами надо что-нибудь сделать.

— Что нам надо сделать, так это слинять отсюда и дать молодым людям решить свои проблемы с глазу на глаз.

Барри скорчил недовольную мину.

— Знаете, Эд, мне вас просто жалко. Честное слово.

Девица просидела на земле недолго. Через секунду она вскочила и замахнулась на коротыша длиннющей белой ручищей. Он дотянулся до ее щеки и врезал по ней. Раздался четкий хлопок, как от бейсбольного мяча, пойманного в рукавицу.

— Боже, — сказал Барри.

Он поскакал к ним на своем костыле. Я сел в машину и завел мотор, думая отвлечь его, но не тут-то было.

Примерно на расстоянии плевка от пары Барри остановился. Голубой свет фонаря обливал его ярким конусом. Увидев Барри, они перестали драться. Барри заговорил размеренным мендосинским говором, и сначала его калифорнийская магия, похоже, подействовала. Слушая лекцию, молодые супруги съежились и ушли в себя, как девятиклассники, которых выволокли сцепившимися из-под скамейки в раздевалке. Их робости хватило минуты на полторы, а потом парень рявкнул на Барри и замахнулся кулаком. Он метил в адамово яблоко, но не попал: Барри отскочил назад, прикрываясь растопыренной пятерней, в испуге за лицо.

Но он не ушел. Теперь у парня в руке была бутылка, и Барри поднял руки ладонями вперед — наверное, в голове у него прокручивался кинофильм, где он играл роль просветленного миротворца. В общем-то, мне даже хотелось, чтобы этот слабоумный гольфист наколол Барри на его собственный костыль, как балерину из музыкальной шкатулки. Однако я понимал, что, если Барри побьют, мне придется долго и упорно объясняться с Джейн, которая наверняка свалит всю вину на меня.

Я поднял Мари с переднего сиденья и пересадил на заднее. Потом быстро подъехал к ним, опустил окно и окликнул Барри по имени.

Парень окрысился на меня, приподнявшись на носках, словно адреналин разбудил дремлющую в нем способность к левитации:

— Тебе чего надо, урод?

Я улыбнулся ему.

— Ничего, сосунок, — ответил я. — Просто хочу забрать приятеля, чтобы он не мешал тебе мордовать подружку.

Парень швырнул бутылку в мою дверцу, и стекло брызнуло во все стороны. Мари закричала. Глаза мне застлал красный туман, и я выскочил из машины. Барри заступил мне дорогу, твердя: «Не надо, Эд, пожалуйста, не надо», но я обогнул его. Маленький грек ухмылялся с напускной лихостью, надеясь, видимо, что его зверская физиономия заставит меня забыть о четырех дюймах и шестидесяти фунтах, которые он мне уступает. В груди широко разевала пасть голодная ярость, и я знал, что ей не надо давать воли — достаточно будет врезать коротышке по носу разок-другой. Ну, может, еще снять с него ремень и вытянуть хорошенько.

Я стал в стойку и поднял руки, а потом оказался во сне. Мне снился ужин с родителями Джейн в их мемфисском доме. Снаружи лило как из ведра, в окнах трещали молнии. Я говорил с отцом Джейн. «Лучше мошенники, чем дураки, Эдвард, — бубнил он. — Лучше мошенники, чем дураки».

Я очнулся на спине с болью в челюсти. Коротышка лежал внизу, о плетясь вокруг меня каким-то сложным захватом из области боевых искусств, от которого я не мог освободиться. Его ноги стиснули под коленями обе мои. Предплечьем он сдавил мне горло, а свободным кулаком молотил по виску. Сопение, звуки ударов и короткие возгласы, сопровождающие нашу возню в грязи, перекрывались гнусавым клаксоном голоса Барри, зовущего на помощь, хотя ему только и надо было что поставить кончик костыля между ровными белыми зубами парня и нажать.

Этот маленький засранец полностью парализовал меня. Я не мог ни двинуться, ни вздохнуть. От боли и досады у меня выступили слезы. Похоже, мне не оставалось ничего, кроме как лежать смирно и ждать потери сознания, но вдруг — о чудо! — я взглянул вниз и увидел лицо парня в очень удобном месте, прямо около моих ребер. Я поднял локоть и опустил. Он слабо ругнулся. Я повторил, и этот новый удар ослабил мастерский захват. Он испустил вздох, и давление на мое горло стало меньше. На третьем ударе под моим локтем что-то тошнотворно подалось, как сустав сырой курицы под ножницами. Девица орала и била меня ногами, потом ее оттащили.

К этому моменту из ресторана высыпала кучка встревоженных граждан. Я скатился с парня и даже не услышал, чтобы он вздохнул.

Я сплюнул что-то горячее и густое, не миновавшее моего подбородка. Я попытался встать, но человек, которого я видел за стойкой, подошел и придержал меня за плечо. «Не дергайся», — сказал он. В руке у него была средних размеров алюминиевая бита.

Я сидел в грязи рядом с бампером. Барри в толпе не было, Мари тоже. Высокая девица подбежала к своему дружку, стала причитать над ним и баюкать ему голову. На него было трудно смотреть, так круто его щека уходила вниз от глаза.

Зуммер моей машины с незахлопнутой дверцей стих, и я сообразил, что какой-то добрый человек прикарманил мои ключи. Я хотел взглянуть, кто это, но бармен тронул ботинком мою ногу.

— Как насчет посидеть тихо, пока не приедут копы?

— Он ударил первый, — сказал я.

— А ты последний. И, похоже, не один раз. Так что не рыпайся.

Я не спорил. Честно говоря, мне вовсе не хотелось шевелиться. Я прилег, стараясь дышать медленно, потому что гортань точно набили горячими угольями. Закрыл глаза. Я чувствовал незнакомцев вокруг, в ушах стоял гул крови. Мне надо было подумать, что говорить полиции, решить, как поступить с Барри и Мари, если меня задержат на ночь, но все это казалось далеким-далеким.

Вместо этого вдруг вспомнились те ночи, когда Джейн снился ее кошмар. Иногда ее сон заражал и меня. Я просыпался с криком около нее, почти видя в нашей комнате того человека и зная, что лишь одна крошечная секунда отделяет мой затылок от молотка или топора. Она вскакивала, включала свет, заглядывала в шкафы и под кровать, и я тоже вставал и помогал ей, и не потому, что она меня попросила. Когда мы наконец снова забирались под одеяло, еще долго лежали в темноте, в полусне, чувствуя, как бьются наши сердца, и думая о тех местах в доме, куда мы не догадались заглянуть.

Леопард

Перевод М. Майоровой

Доброе утро.

Ты плохо спал сегодня. Не открывай глаза. Высунь язык и проведи им по верхней губе. Молишься, чтобы язвочка зажила. Надеешься, что за ночь все прошло.

Никаких изменений. Она все там же. Бугристая и шершавая, она кажется тебе огромной, хотя на самом деле не больше ластика на кончике карандаша. Твоя мама говорит, что это всего лишь грибковая инфекция, и не жалеет тебя так, как следовало бы.

На вкус она приятнее, чем на вид. Потрескавшийся коричневый бугорок расположился прямо под носом, во впадинке над верхней губой, и с виду напоминает маленький гамбургер. Вчера в столовой Джош Мохорн обнаружил это сходство при твоих друзьях. Это было мучительно неприятно, особенно если учесть, как сильно ты хочешь быть Джошем Мохорном.

Он повернулся к тебе и сказал:

— Эй, Янси, сделай одолжение.

— Какое? — спросил ты, воодушевленный этим редким проявлением внимания со стороны Джоша.

— Можешь пересесть вон туда? — спросил он, показывая на дальний конец стола. — Я не могу спокойно обедать, когда у меня перед глазами маячит твой поганый бургер.

Даже ты не мог не оценить столь удачной метафоры, незамедлительно повлекшей взрыв насмешек и выкриков: Бургер Кинг, Чизбургер, Биг-Маг — клички, которые будут преследовать тебя весь остаток дня и которыми тебя непременно встретят сегодня утром в школе. Тебе одиннадцать лет — возраст, когда нам и всему миру неотвратимо открывается наша истинная сущность. И так же как Мохорн неотвратимо становится футболистом и модником с волосами до плеч и в шикарных белых ботинках, ты неотвратимо становишься человеком-грибком.

Не ходи сегодня в школу. Притворись больным.

Твоя мама заглядывает в комнату, чтобы разбудить тебя. По дому она ходит в джинсах, заляпанных краской, и старых футболках с растянутыми рукавами, отчего иногда видны волосы под мышками. Но сегодня утром она собирается на работу, на ней голубая сатиновая блузка и обтягивающие белые слаксы — одежда, намекающая на другую жизнь.

— Я плохо себя чувствую, — говоришь ты.

— Живот болит?

— Да.

— О боже, — говорит она, — надеюсь, это не та зараза, которая сейчас гуляет.

— Не знаю, что это, — отвечаешь ты, тяжело дыша, — но болит сильно.

Она кладет руку тебе на лоб. Ладонь прохладная и сухая. Ты всегда восхищался ее руками — длинные тонкие пальцы и чистые остроконечные ногти, не нуждающиеся в полировке. На правом указательном пальце идеально ровное красное пятнышко, будто знак качества производителя. Ее рука перемещается со лба на грудь. Кожа у тебя скользкая от пота. Как обычно, ты спал в школьной одежде, в джинсах и ветровке, среди шуршащей кучи книг и журналов, разбросанных по кровати. В следующем году тебе исполнится двенадцать, но ты еще не разучился спать по восемь часов кряду здоровым беспробудным сном маленького ребенка. Ты бы и в деревянном ящике отлично выспался.

Мама проводит рукой по твоей груди, и тебе это неприятно. В последнее время на этом месте расплодились большие болезненные прыщи. Когда твоя мама прикасается к ним, они униженно пульсируют. Это место на теле вызывает у тебя тревогу, частично из-за истории, которую ты услышал в детстве от своего бебиситтера. Он сказал тебе, что у подростков на груди появляется что-то вроде родничка и ударом в эту точку можно убить. Теперь ты понимаешь, что твой бебиситтер любил приврать, в этом смысле он был почище тебя самого. Он рассказывал, что во Флориде живут клоуны-убийцы, которые всегда носят с собой кухонные ножи и гоняются с ними за грешниками. А еще про то, как делаются аборты — врачи якобы принимают роды, кладут ребенка в люльку и просто оставляют его там плакать, пока он не умрет. И все же ты до сих пор не уверен, что насчет родничка он соврал. Мысль об этом беспокоит тебя и заставляет увернуться от маминой руки.

— Так ты хочешь остаться сегодня дома?

Сглотни еще раз. Закрой глаза.

— Не знаю. Наверное.

— Ну хорошо.

Она целует тебя и встает, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о второй ярус кровати, заваленный старыми одеялами и коробками с мамиными вещами. И правильно делает, что осторожничает: недавно ты сам ударился так сильно, что в глазах блеснула яркая белая вспышка. Разъяренный, ты бросился на кровать со складным ножиком и нанес ей несколько крошечных, жалких порезов. Вон они, эти маленькие рубцы и царапинки — удручающее напоминание о бессмысленной, не принесшей никакого удовлетворения мести.

На полке за изголовьем стоит магнитофон, который ты получил от отца, когда тебе исполнилось десять. У тебя много кассет с любимыми песнями, которые ты записывал с радио, так что все они начинаются не с самого начала, но тебя это ничуть не огорчает. Ты бы послушал их сейчас, но с кухни доносятся шаги отчима. Он поднимает такой шум, гремя кастрюлями и неуклюже топая, что тебе кажется, будто он делает это нарочно. Ты не трогаешь магнитофон: пусть лучше он думает, что ты спишь.

Твоя мама живет с ним на участке в двадцать акров посреди густого леса. Отчим воображает себя кем-то вроде социалиста-первопроходца, и у него нет нормальной работы. Он слишком занят уходом за тремя большими садами и колкой дров для дровяной печи, которую мама купила, поддавшись его уговорам. Тяжелый физический труд он ценит превыше всего, и стоит тебе очутиться рядом, как он сует в твои руки метлу или охапку мокрой стираной одежды, или просит развести огонь, или отмыть раковину, или вырыть яму. «У меня есть для тебя работенка» — его коронная фраза, и иногда ты ее повторяешь его голосом, вызывая у мамы улыбку.

Ты трешь большим пальцем мягкое бледное пятно на предплечье, еще не успевшее восстановить естественный цвет после того, что случилось прошлым летом. Отчим велел тебе очистить от жимолости, кустарника и дикого плюща примерно акр земли, где он хотел построить сарай. Ты принялся за дело, а когда они с мамой ушли, облил эти джунгли растворителем для краски и поджег. Ты действовал очень аккуратно, держа шланг под рукой, и пламя не вырвалось из-под контроля. Один час пожара сэкономил тебе не меньше трех дней работы. Но через два дня из-за ядовитого дыма у тебя выскочила целая уйма волдырей на руках, шее и веках. Потом волдыри полопались и покрылись корочкой, превратившись в россыпь блестящих коричневых камушков. Врач сказал, что, если бы ты надышался этим дымом, мог бы и умереть. Услышав это, ты пожалел, что не сделал парочку глубоких вдохов: это не убило бы тебя, но ты с удовольствием полежал бы в кислородной палатке из-за работы, которую заставил тебя делать отчим.

Если ты отказываешься бросить все свои дела и выполнить очередное поручение отчима, это называется наглостью. «Меня достала твоя наглость», — говорит он, или: «Хватит с меня твоей наглости». Худощавый, в очках в тонкой оправе, он какой-то хрупкий на вид, но ни его субтильность, ни манера говорить, будто гангстер из старых голливудских фильмов, не уменьшают страха, который он у тебя вызывает. Пару раз он давал тебе затрещины, а недавно поругался с твоим отцом, который за тобой приехал. Он повалил отца на землю, схватил камень размером с футбольный мяч и замахнулся, будто хотел размозжить голову. Но потом отбросил камень в сторону и рассмеялся. Еще много лет, думая об отце, ты неизменно будешь видеть, как он лежит на траве, трусливо прикрывая голову руками, стараясь защититься от рокового удара. Ты считаешь дни, оставшиеся до шестнадцатилетия, так как неизвестно почему решил, что именно в этом возрасте сможешь вызвать отчима на бой.

В половине первого ты слышишь, как внизу скрипит и захлопывается входная дверь, а уже в следующий момент заводится садовый измельчитель. Он жужжит, словно огромный шершень. Отчим опять делает мульчу — удобрение, которое он, похоже, ценит больше еды и денег. Теперь можно спокойно выбраться из постели.

Ты идешь на кухню и готовишь себе большую порцию хлопьев с молоком. Берешь чашку и идешь в спальню матери с отчимом, где стоит единственный в доме телевизор.

По одному из молодежных каналов как раз показывают твой любимый сериал «Я мечтаю о Джинни». Главная героиня недовольна, потому что друзья майора Нельсона в качестве подарка на помолвку натащили к ней в дом творений какого-то полоумного гения — безобразные статуэтки, издающие утробное бульканье. Живот Барбары Иден невероятно волнует тебя, и ты лезешь к себе в трусы. В тот же миг ты слышишь, как смолкает измельчитель, выключаешь телевизор, бежишь на кухню и садишься за стол.

Входит отчим, внося с собой свежий запах овощей. На его блестящие руки и грудь налипли ошметки коры и листьев.

— Как здоровье? Лучше? — спрашивает он.

— Не совсем, — отвечаешь ты.

Он шлепает грубую руку тебе на лоб. От нее вкусно пахнет бензином.

— Что-то не чувствую жара.

— У меня только живот болит.

— Тошнит?

— Нет, — признаешься ты.

— Ты бы не пил молоко, если бы разболелся по-настоящему. А раз пьешь, значит, тебе все-таки лучше.

Ты плохо понимаешь, при чем тут молоко, но тебе не хочется спорить.

— У меня болит голова. Вот и решил что-нибудь съесть.

Он недоверчиво улыбается и хмыкает. В своих детских обманах ты обычно заходишь далеко, рассчитывая, что у взрослых есть дела поважнее, чем ловить мальчишку на вранье. Однако отчиму явно хватает свободного времени, чтобы обдумывать и подвергать сомнению все твои слова. Он готов несколько дней собирать доказательства того, что следы зубов на ручке, которую ты якобы не грыз, принадлежат именно тебе.

Твоя ненависть к отчиму упорна и безгранична, но это только потому, что твой мирок еще мал и ты приписываешь отчиму слишком большую роль в твоей жизни. То, что отчим питает к тебе такую же стойкую и неумолимую неприязнь, как и ты к нему, лишь доказывает, что твоя мать вышла замуж за мелочного и злобного ребенка.

— Тебе надо подышать свежим воздухом. Сходи-ка принеси почту, — говорит отчим.

Это нечестно. До почтового ящика минут пятнадцать ходьбы по избитой колдобинами гравийной дороге, а ведь, насколько отчиму известно, ты болен.

— Зачем? Мама заберет, когда поедет домой обедать.

— Давай-давай, — говорит он. — Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

— Вообще-то у меня еще немного кружится голова.

— Готов поспорить на тройную порцию мороженого, что ты выживешь.

Ты отправляешься в путь босиком. Изрытая кротовыми норками лужайка под ногами кажется плюшевой. Стоит жаркий осенний день. Небо такое чистое, что деревья выглядят ненастоящими, словно бутафорский телевизионный реквизит на фоне голубой ширмы. Летние мозоли у тебя на подошвах уже сошли, и по колючему гравию дорожки ты шагаешь, чуть подпрыгивая и растопырив локти, как птица, которая собирается взлететь. Тебе больно идти, и ты винишь в этом отчима, а потому через каждую пару шагов поднимаешь горсть гравия и бросаешь в лес, надеясь, что возмещение этих потерь обойдется ему в немалую сумму.

Ты проходишь мимо поленницы и курятника, потом мимо рощицы, где когда-то построил вокруг ствола дуба отличный шалаш. Он был сооружен из обструганных упавших веток и присыпан сверху сосновой хвоей. Однажды сюда забрел мальчишка, живущий по ту сторону леса, и вы с ним повздорили. На следующий день от шалаша остались только поломанные ветки, разбросанные по поляне, да втоптанные в грязь орехи кешью и банановые чипсы — незавидное богатство из твоего тайничка. Ты рассказал об этом вандализме отчиму, и воскресным утром, когда мальчик с семьей отправились в церковь, вы вдвоем пересекли лес, проникли на их участок и разгромили дорогой покупной домик на дереве. Отчим сорвал жестяную крышу и с помощью монтировки расправился с лестницей, а ты разбил камнями оконные стекла, и оба вы одинаково упивались своим могуществом, словно двое дикарей из жестокого, но справедливого племени.

Ты открываешь почтовый ящик. Он набит журналами, счетами, каталогами и рекламными проспектами продовольственных магазинов. При виде кроваво-красной говядины на фотографиях мясных рядов болячка на твоей губе начинает ныть. Всего почты фунтов на пятнадцать — скользкий груз, который больным таскать противопоказано.

Вдруг твое внимание привлекает листок на самом верху этой груды. Это объявление — отпечатанный на ксероксе черно-белый снимок кого-то, похожего на леопарда, крупное слово ПОТЕРЯЛСЯ и номер телефона. По шее у тебя пробегает холодок. Ты поворачиваешься и смотришь в лес, однако ничего не можешь там разглядеть. Листва еще не опала, и уже шагов за двадцать ничего не видно. Ты снова переводишь глаза на объявление. Леопард выглядит тощим и совсем не страшным, но сердце твое бьется сильнее при мысли о том, что он может быть где-то поблизости — бродит в сосновом буреломе неподалеку от твоего дома, неслышно ступая пятнистыми лапами по корням деревьев, сухим иголкам и засыпанным жухлыми листьями старым пивным банкам и склянкам от лекарств, которыми беззаботно засоряли природу прежние обитатели этих мест. Теперь, с появлением леопарда, эти леса кажутся тебе гораздо более интересными.

Издалека снова доносится вой измельчителя — звук удивительно тупой и бесцеремонный, грубое оскорбление всему тихо дышащему, звенящему лесу. Если леопард где-то здесь, его, несомненно, возмутит такое осквернение лесной тишины, виновник которого — твой отчим. Леопарду не составит труда незаметно подкрасться к нему, схватить и утащить, не оставив и следа.

Уже почти час дня, и мама вот-вот должна вернуться на обед. Тебе не хочется быть дома наедине с отчимом. Ты все еще злишься, что из-за него пошел за почтой, хотя ты болен и тебе положено отдыхать. Еще несколько шагов, и план сам приходит на ум. Беспорядочно рассыпая почту, ты внимательно следишь, чтобы все выглядело так, будто ее уронили случайно. Потом медленно ложишься ничком, раскинув ноги и руки, в позе человека, упавшего в обморок. Когда твоя мама свернет на дорогу, она увидит тебя, и, возможно, ей придется резко затормозить, но ты лежишь слишком далеко, и задавить тебя по неосмотрительности она никак не может. Испуганная, вся в слезах, она подбежит к тебе и начнет расспрашивать, как же это отчим заставил тебя идти за почтой.

Не шевелись. Не обращай внимания на прилипшую к щеке гальку. Только не испорти впечатления. В конце концов, она ведь может и не поверить. Она и так уже почти согласна с твоим отчимом, который называет тебя маленьким мошенником, не способным и рта раскрыть, чтобы не соврать.

Сзади по твоей ноге ползет какое-то насекомое — скорее всего, безобидный черный муравей. Время идет, и энтузиазм, вызванный идеей, которая сначала показалась тебе гениальной, понемногу разъедается стыдом. Ты решаешь подождать, пока по автостраде промчатся еще десять машин, а если твоя мама за это время не приедет, встать и пойти домой.

Мимо катит уже шестая машина, и вдруг ты слышишь, как она резко тормозит, подает назад и съезжает на вашу аллею. Машина точно не мамина: у этой двигатель мощнее, он мягче ворчит. Возможно, это опять почтальон или просто кто-то разворачивается. Замри.

Дверца открывается, и от волнения язык горячо вспухает у тебя во рту. Лежишь с закрытыми глазами. Хруст гравия под жесткими подошвами. Кто-то склоняется над тобой.

— Эй, парень! — Голос мужской, высокий и взволнованный. Тебя трясут за плечо. — Давай, дружище, очнись!

Мужчина прерывисто дышит. Ты вздрагиваешь, чувствуя на шее теплые пальцы, нащупывающие пульс. Теперь можно открыть глаза — и не забудь потрепетать веками, как делают актеры в фильмах, очнувшись после обморока. Первое, во что упирается твой взгляд, — блестящий кожаный, а может, пластиковый ботинок, который переходит в серую штанину, такую чистую и отутюженную, будто ее отлили из стали. Ты видишь ремень с черным пистолетом в кобуре, а потом, выше, металлический значок на чистой серой рубашке. Этот человек молод, на широком рыхловатом лице, обрамленном светлыми и еще довольно жиденькими бакенбардами, выпуклые глаза.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — говорит он. — Давай просто успокоимся.

Если кому и надо успокоиться, так это полицейскому, а не тебе. Его большая голова поворачивается в воротнике: оценивая твое состояние, он косит на тебя внимательным глазом, как петух, выслеживающий жука.

— Ну как ты? — спрашивает он. — Тебе больно? Кровь есть?

— Кажется, нет.

— Живешь здесь?

— Да. Все нормально, — отвечаешь ты и садишься.

Полицейский кладет руку тебе на плечо.

— Погоди, — говорит он и трет глаза. — Ну и напугал же ты меня, приятель. Гляжу — ты лежишь, а вокруг эта почта валяется. Ох, черт возьми. Я уж решил, в тебя выстрелили из машины или кто-то сбил и уехал. Смотри, — он показывает на расстегнутую кобуру с пистолетом наготове. На вид он такой молодой и нервный, что ему вообще не стоило бы доверять оружие.

Он снова спрашивает, как ты себя чувствуешь и бывали ли у тебя обмороки раньше.

— Нет. Все в порядке. В любом случае спасибо и вообще.

Начинаешь собирать почту, надеясь, что он сядет в свой патрульный автомобиль с невыключенным двигателем и уедет. Твоя мама может появиться с минуты на минуту. Остается не так много времени, чтобы забежать за ближайший поворот, подальше от автострады, и разыграть тот же спектакль.

Полицейский берет тебя за руку.

— Идем. Лезь в машину, там прохладно.

Собрав с помощью полицейского все конверты и каталоги, ты садишься на пассажирское место. Он включает кондиционер и направляет все вентиляционные дырочки в твою сторону. Потом прибавляет обороты. Приятный холодный ветерок с легким ароматом лекарств, как в приемной у стоматолога, овевает твое лицо. У мамы нет вещей, которые пахли бы так свежо и чисто.

Рядом торчит дробовик в металлическом держателе. На заднем сиденье лежат и другие полицейские атрибуты: большой черный фонарь и блокнот в кожаной обложке, как у военных. Почему-то эти предметы кажутся тебе более реальными и пугающими, чем дробовик, который выглядит не совсем настоящим из-за того, что ты много раз видел в фильмах его точные копии.

— Как ты? — спрашивает он тебя. — Голова не кружится?

— Нет. Все нормально.

— Что это у тебя здесь? — спрашивает он, показывая на своей губе то самое злосчастное место.

— Это просто грибок. Он у меня давно.

Полицейский смотрит на тебя долгим взглядом. Его ноздри неприязненно расширяются. Потом он берет в руки рацию.

— Алло, двести пятый. Можете отменить вызов на Роджерс-роуд. У мальчишки малость закружилась голова, и он упал в обморок. Сейчас уже все тип-топ, — сообщает он, подмигивая тебе, хотя ты не очень хорошо понимаешь зачем.

Тебе становится ясно, что ты чуть-чуть презираешь его за то, что он так легко позволил себя одурачить. А он продолжает говорить.

— Сегодня мне кофе не понадобится. Теперь, когда я увидел, как ты тут лежишь без движения, я весь день буду на взводе. В смысле, я уж думал, у нас на совести еще одна смерть ребенка.

Ты настораживаешься при словах «еще одна». Прошлой весной на площадке для гольфа нашли Саманту Мили, девятилетнюю девочку из твоей школы: она висела на клене голая, удушенная бельевой веревкой. За пару недель до этого ты встречал ее на автобусной остановке. Саманта — маленькая бесстрашная озорница с заразительным хрипловатым смехом. В тот день, к великому огорчению ее старшего брата, она пыталась стащить штаны с каких-то мальчишек и забавы ради громко ругалась. Она была восхитительна.

Ты еще ни разу в жизни не целовался, но уже думаешь о сексе. Ребята всего на два года старше тебя уже начали им заниматься. Когда ты узнал, что человек, задушивший Саманту, перед этим ее изнасиловал, первое, что пришло тебе в голову, было: «По крайней мере, она не умерла девственницей» — мысль, которой ты не мог бы поделиться даже с самыми испорченными из друзей.

Ты чувствуешь настоятельную потребность заговорить хоть о чем-нибудь, лишь бы не думать об убийстве Саманты Мили. Ты показываешь полицейскому объявление про леопарда.

— Вы слышали об этом? — спрашиваешь ты. — Где-то здесь бродит леопард.

Он берет листок в руки и рассматривает.

— Кто-то держал его дома.

— Не знаю, кто станет держать у себя такого зверюгу, но одно могу сказать точно: это опасные люди.

— Наркобароны, — говоришь ты.

— Возможно. А может, байкеры. Ей-богу, все в этих краях меняется. Уже ни в чем не разберешься. Раньше это был славный тихий городок, а теперь — одно из тех мест, где может случиться все что угодно.

Он возвращает тебе листок. Ты тянешься к двери.

— Спасибо, — говоришь ты полицейскому. — Мне пора идти. Отец, наверное, уже заждался.

Ты дергаешь ручку, но дверь заперта.

— Ну нет, приятель, никуда ты не пойдешь, — говорит он с суровой заботливостью, от которой тебе становится не по себе. — Я довезу тебя до дома. Вдруг ты снова кувырнешься, расшибешь голову? Тогда у меня будут большие неприятности.

Он включает скорость, и машина едет вперед. Те колючие ветки, что подлиннее, с визгливым скрежетом чиркают о машину, и тебе неловко, что на ней останутся следы.

— Спасибо, — говоришь ты полицейскому, как только в поле зрения появляется твой дом. — Спасибо, что подвезли и вообще.

Он поворачивает к садовому измельчителю, возле которого спиной к вам стоит твой отчим.

— Это твой отец? — спрашивает он. — Пожалуй, надо с ним поговорить.

Ты не хочешь этого, но ничего не можешь поделать.

Вместе с полицейским вы идете по лужайке к отчиму. Лужайка заросла сорняками, которые разбрасывают семена, если их тронешь. Вокруг блестящих ботинок полицейского взрываются маленькие облачка, оседая в отворотах его брюк.

Отчим продолжает засыпать в измельчитель листья, хотя вы уже в трех шагах от него. Наконец поворачивается и смотрит прищурившись — на полицейского, потом на тебя. С него градом льется пот, и волосы на его голой груди слиплись десятками черных завитков. Он выключает измельчитель. Вид у него враждебный и озадаченный.

— Вы кто? — спрашивает он.

— Полицейский Берендс, сэр. Я проезжал мимо и нашел вашего сына лежащим на земле. Ну и напугал же он меня!

— Хм. — Отчим поворачивается к тебе. Глаза у него по-прежнему чуть сужены. — И что ты делал, лежа на земле?

— Не знаю, — отвечаешь ты. — У меня закружилась голова, а потом я уже очнулся. Наверное, потерял сознание.

— Вся почта была разбросана, а он лежал лицом вниз, — говорит полицейский. — Не знаю, что именно с ним случилось, но он здорово меня напугал. Я думал, в него стреляли.

— А может, ты просто присел и уснул? — спрашивает отчим после некоторого размышления. — Наверняка так оно и было.

— Никуда я не садился, — говоришь ты. Это в его духе — сомневаться в правдивости твоей истории, даже когда ее подтверждает представитель закона. — Я упал.

Отчим берет тебя за подбородок большим и указательным пальцами и поворачивает твое лицо то так, то сяк, словно это вещь, которую он собирается купить.

— Надо же, как ты аккуратно упал, — говорит он. — Обычно, когда теряют сознание, падают всем весом. А на тебе ни царапинки.

— Я не знаю, как я упал. Я не видел.

— Ладно. Иди в дом, — говорит отчим.

Но ты не двигаешься. Не хочешь. Солнце прячется за облако. Что-то должно произойти. Ты не знаешь, что именно, но ты чувствуешь это и стоишь с почтой в руках, почесывая острым уголком журнала подбородок в том месте, где наконец-то пробился один-единственный драгоценный волосок.

— А как повезло, что я вовремя его нашел, — говорит полицейский. Похоже, он пытается выудить из твоего отчима слова благодарности или рукопожатие, и тебе становится его жалко. — Вдруг кто-нибудь свернул бы на скорости и переехал его? Так что все еще удачно закончилось.

— Ага, очень удачно, — отвечает ему отчим и, повернувшись к тебе, говорит: — Иди в дом и жди мать.

Но ты стоишь неподвижно. Вдруг из леса, с той стороны, где натянута бельевая веревка, доносятся треск сломанной ветки и шорох, словно кто-то тяжело ступает в тени деревьев. Ты начинаешь дышать быстро и неглубоко. Закрываешь глаза. Представляешь его — леопарда, как он большими скачками пересекает лужайку и его лопатки поднимаются и опускаются при каждом скачке.

— Эй, — говорит отчим, легонько хлопая тебя по щеке. — Что с тобой? Опять отключаешься?

Не отвечай. Прислушивайся. Замри.

Дверь в глазу

Перевод 3. Гульдиной и Е. Колябиной

Дочь решила напугать меня уже в вечер моего приезда.

Я еще не закончил есть суп, когда взволнованная Шарлотта вошла на кухню с пачкой фотографий, запакованных в полиэтиленовый пакет, чтобы даже наводнение не причинило им вреда. И что это за снимки, что их нужно было так беречь? Мертвый чернокожий парень лет восемнадцати с пулевым отверстием в груди, лежащий на земле напротив дома Шарлотты.

— Видишь, папа? Прямо в грудь. Видишь, у него кровь капает изо рта? Это потому, что он был совсем свежим, когда я его нашла.

— И что с того? — спросил я. — Мертвец. Я его знаю? Что, мало ужасов вокруг, я должен и на него смотреть?

Но дочь была так взволнована, что заставила меня пересмотреть все фотографии до единой, пока мы не дошли до снимков, на которых подъехавшие полицейские и «скорая» загородили от Шарлотты место действия.

— Дальше все кадры испорчены, — грустно сказала она. — Ничего не видно. Они все перекрыли — я даже не видела, как наступило окоченение.

— Ты и так увидела слишком много, Шарлотта, — сказал я. — Ты вообще не должна была этого видеть, а еще и мне показала. Нечего сказать, теплая встреча.

Она постучала стопкой фотографий по столу, чтобы они легли ровно. Потом убрала в пакет.

— Я просто хочу сказать, что это не Потсвилл. Здесь нужно быть осторожным.

— Я не боюсь здесь жить. Я кое-чего повидал в жизни. И в переделках побывать успел.

Если я чего-то и боялся, так это взрослой дочери, которая, обнаружив труп, первым делом хватается за фотоаппарат. Но я промолчал. Шарлотта — одинокая женщина, хотя когда-то была замужем. Мы устроили ей шикарную дурацкую свадьбу с фраками, белым лимузином и мужиком с волынкой. Брак продержался десять месяцев. После развода Шарлотта стала посещать одно учебное заведение за другим, коллекционируя дипломы; последний, кажется, относился к здравоохранению. Замуж она больше не вышла. Сейчас ей сорок один. Лицо еще довольно симпатичное, но что касается остального, то она превратилась в одну из тех женщин, что таскают на себе изрядный груз.

— Пап, прости, но ты такой наивный, — сказала она. — Подобные вещи происходят по всему городу, и никогда не знаешь, где это случится в следующий раз. Здесь опасно.

— И что? Мне весь день дома сидеть и трястись над своей жизнью?

— Конечно, нет. Есть много хороших мест, куда можно поехать. Например, Минц-центр на Нашвилл-стрит. Там всякие игры есть, в карты можно поиграть, даже завтраком кормят, наверное, и бесплатно.

— Я подумаю об этом. А девушки там хорошенькие?

— Думаю, они там старенькие.

— Ничего страшного. Приударю за кем-нибудь, заведу милую подружку.

— Да неужели? Почитываешь самоучители по знакомству с девушками? Или разрабатываешь собственный метод?

— Черт, нет! Нет у меня никакого метода. Я просто стараюсь быть милым и приятным. Может, и тебе стоит попробовать?

Дочь отвернулась и принялась ковырять что-то на своей большой белой руке. Шарлотте не нравилось, когда я говорил о женщинах. Она и сюда меня притащила из-за любовной истории. Я познакомился с испанкой в Потсвилле. И моя дочь решила, что дело зашло слишком далеко. И что с того? Моя жена умерла семь лет назад, я совсем один.

Я снова принялся за еду, а Шарлотта заткнула уши и забормотала что-то под нос, уставившись на колени.

— Что с тобой, дорогая?

— Да все ты со своим супом! Всем говоришь не чавкать, а я, сколько бы ни старалась, не смогла бы чавкать так громко, как ты!

— Ладно, я понял. Перехожу к десерту.

— На десерт ореховое мороженое.

— А шоколад у нас есть?

— Кажется, да.

— Тогда сделай мне с шоколадом.

Она взяла мою тарелку и шумно протопала на кухню. В этом доме все звуки казались слишком громкими и непривычными; хотя Шарлотта переехала сюда два года назад, мебели по-прежнему было мало, а ковры она так и не постелила.

Дополнительный шум доносился из открытого окна, с той стороны улицы. На балкончике второго этажа, к которому вела открытая лестница, стоял мужчина и колотил в дверь. Я снял с тормоза свое кресло и развернул, чтобы видеть происходящее. Мужчина еще побарабанил в дверь, но ответа не последовало. К тому моменту, как вернулась Шарлотта, мужчина пришел в такое отчаяние, что принялся колотить по водосточной трубе на углу дома. Это вспугнуло стайку зеленых птичек на проводах. Они с хриплыми криками поднялись в воздух. Очевидно, мужчина проделывал это не в первый раз, потому что водосточная труба была помятой, погнутой и искореженной, как растоптанная сигарета.

Шарлотта поставила передо мной мороженое.

— Посмотри на этого мужчину, — сказал я, указывая ложкой. — Похоже, у него большие неприятности с женой. Стоит, барабанит как дурак, а она его не впускает.

Шарлотта усмехнулась.

— А, между прочим, она ему не жена. Наша соседка, — произнесла моя дочь важно и презрительно, — шлюха.

— Шарлотта, — воскликнул я, — что сделала тебе эта женщина, чтобы ты за глаза ее так обзывала?!

— Я ее не обзываю, а говорю правду. Она спит с мужчинами за деньги. Посмотри. Клиенты входят и выходят круглые сутки.

Как бы в доказательство ее слов, дверь дома приоткрылась. Мужчина перестал шуметь и проскользнул внутрь. На улице снова стало тихо, и зеленые птички вернулись на провода.

На следующий день Шарлотта уехала на занятия, а я остался дома. Поехать в Минц-центр я не мог. Такое путешествие мне не под силу. Шарлотта даже не позвонила, как собиралась, домовладельцу, чтобы на лестнице сделали съезд для моего кресла. Честно говоря, не так уж мне и нужно кресло. Я пользуюсь им в основном для того, чтобы беречь силы. Проще оставаться в кресле, чем вставать и переходить на другое место, где я все равно сяду.

Я веду дневник. Но пишу только о погоде, и то немного. «Тепло, ясно», — обычно этим и ограничиваюсь. И рисую небо акварельными красками. Небольшой рисунок, размером с игральную карту. Раньше я больше писал в дневнике, но однажды перечитал и понял, что пишу о своей жизни, будто журналист в дешевой газете, — только о неприятностях: как я поссорился с женой, сколько денег дал дочери или как я сидел в ресторане, а у женщины рядом случился припадок и она упала со стула. Так что я перестал помногу писать и теперь только отмечал погоду и зарисовывал небо. Не слишком похоже на дневник, зато записи веду регулярно.

Около полудня я выбрался на крыльцо с набором акварели. Солнце светило в лицо, я ел бутерброд с салями и горчицей, который мне оставила Шарлотта. Потом взялся за дело. Небо в тот день было особенное. Там наверху столько всего происходило, что пришлось сделать три зарисовки, чтобы охватить всю картину. Над проводами все было просто — чистое голубое небо. Но вдали, над Миссисипи, надвигалось что-то темно-зеленое, и сверкали молнии: пришлось подумать и хорошенько потрудиться, чтобы правильно это изобразить. Третий фрагмент — место перехода, где клочья туч врываются в голубое небо.

Я, должно быть, рисовал не меньше часа. За это время женщину, жившую на втором этаже дома напротив, успели посетить трое мужчин. Первый был черный, с большой бородой и в шляпе, как у вьетнамских крестьян. Наверное, женщине не понравилась его наружность, шляпа или еще что-то, потому что она заставила его минут десять колотить по водосточной трубе, прежде чем открыла. Второй был белый парень в мешковатых шортах и с толстыми розовыми икрами. Его она вовсе не пустила. Это означало, что женщина, вероятно, была не так проста. Кого попало она не примет. И у нее свои принципы. Третьим был полицейский в форме, ему не пришлось ждать ни минуты. Я разволновался: думал, что сейчас он выведет проститутку в наручниках и я наконец-то ее увижу. Но нет, через пятнадцать минут сукин сын вышел, сел в свою машину и уехал как ни в чем не бывало. Будь я законопослушным человеком, я записал бы номер машины, позвонил в участок и сообщил. Но, черт их знает, может, там весь участок этим занимается, и, если я позвоню, будут неприятности.

Но все равно мне было любопытно, что это за женщина. Каждый раз, когда приезжал посетитель, дверь приоткрывалась, и мужчина проскальзывал внутрь, а ее я не видел. Я даже руки ее не мог разглядеть, и это очень меня разочаровывало. Это как смотреть на ветер: видно лишь то, что он колышет.

Когда полицейский уехал, я подождал немного, но больше никто не появился, так что я вернулся в дом и лег вздремнуть.

Под вечер приехала Шарлотта. Мы заказали ужин в каком-то китайском ресторанчике, а потом Шарлотта сказала, что пойдет на урок танцев. Чтобы меня чем-то занять, она взяла в прокате фильм «Поющие в терновнике», который я уже видел.

Шарлотта уехала на танцы, а я не знал, чем заняться. Я позвонил Софии, подруге из Потсвилла, но ее не оказалось дома.

В пятнадцать минут десятого я лег спать. Я уснул, и мне приснилась история из прошлого. Мне снилась Клаудия Месснер, распутная девчонка из школы. Однажды она сказала, что хочет целоваться со мной на кладбище, и я согласился. Мы пошли на кладбище. Она выбрала большое красивое надгробие, и мы целовались, сидя на нем. Ее губы были на вкус, как леденцы с ежевикой. И она целовала меня взасос.

Через некоторое время приехал парень на машине. Он крикнул:

— Эй, вы, здесь нельзя целоваться!

— Тебе-то какое дело? — грубо ответил я.

— Мне все равно, — сказал парень. — Но это могила моего дяди, тетя увидела, как вы тут целуетесь, и теперь с ума сходит. Послала меня, чтобы я велел вам убираться.

Мы с Клаудией ушли оттуда и пошли в небольшой лесок, возле самого шоссе. Там мы лежали на траве и целовались, пока у нас не заболели губы. Мне было приятно это воспоминание.

Но я не успел досмотреть сон до конца, потому что дочь вернулась с танцев, просунула голову в дверь и сказала:

— Пап, я дома, — как говорила, когда была ребенком.

В комнате было темно, и образ Клаудии все еще витал у меня в голове.

— Привет, Шарлотта, — ответил я. — Познакомься с Клаудией, она лежит рядом со мной на кровати.

Шарлотта ничего не сказала. Она включила яркий свет, посмотрела, как я моргаю и щурюсь, и снова его выключила.

Вся первая неделя моей жизни у Шарлотты походила на первый день. По утрам дочь уходила на учебу и оставляла мне бутерброд.

Делать мне было нечего. Рисовать да выглядывать женщину в доме напротив — вот и все мои занятия. Второе способствовало первому. Я так хотел увидеть эту женщину, что часами просиживал на пороге, занимаясь акварелью. Я рисовал уже не только кусочки неба, но и все, что видел вокруг: всякие сложные железки на столбах (в этом сыром городишке нельзя проложить провода под землей), маленькие домики, огромную яму на дороге, которую жители района забили мусором, метлу, торчащую оттуда, чтобы предупредить водителей. Я рисовал большую дохлую крысу в дренажной канаве: она так раздулась, что сквозь шерсть просвечивала кожа. Неподалеку кружились грифы, не обращая на тушку никакого внимания, как бы говоря: «Да, мы питаемся всякой гадостью, но всему есть предел».

Не знаю, как эта женщина справлялась с таким количеством работы. Мужчины приходили и уходили в любое время суток, но за три дня наблюдений я так ее и не увидел. Мне оставалось только пялиться на дверь, стекло которой было занавешено бежевой тряпкой, мое сердце от этого билось сильнее, и поднималась температура.

Как она выглядела? Была ли она счастлива? Некоторые мужчины приносили с собой пакеты. Может быть, отдается за каких-нибудь цыплят и банки с фасолью, потому что ей стыдно встретить соседей в супермаркете. Весь день я смотрел, как люди ходят туда-сюда по улице, выходят из своих домов и возвращаются обратно. Только я и эта женщина, которую я не мог увидеть, только мы двое торчали дома. Как бы нелепо это ни звучало, я чувствовал между нами какую-то связь.

Четвертый день моего пребывания у Шарлотты оказался субботой, и дочь сказала, что хочет приготовить мне вкусный ужин из последних крабов в этом сезоне. Она уехала за покупками.

Я сидел на крыльце, когда началось нечто странное, — я не мог поверить своим глазам. Кто-то пытался поджечь дом этой женщины. Я раньше не видел этого человека. Белый, в куртке с блестящим изображением Эмпайр-стейт-билдинг. Как и все, он постучал по водосточной трубе, но это не подействовало, тогда он достал зажигалку и поднес пламя к двери.

Мне следовало бы закричать или позвонить в полицию, но я снова оказался трусом. Если вызывать полицию в такой ситуации, могут и твой дом поджечь. Меня охватила паника, я почувствовал кислый привкус во рту, но по-прежнему сидел на месте, смотрел и ничего не делал.

Мужчина постоял так немного, но у него ничего не вышло. Наконец он бросил свои попытки и убежал, оставив на двери длинные пятна копоти.

Я стал свидетелем преступления и обязан был что-то предпринять. Въехал в дом, поискал какую-нибудь бумагу, взял письмо, которое прислали Шарлотте из газовой компании, и написал на обратной стороне конверта: «Здравствуйте. Меня зовут Алберт Прайс. Я ваш новый сосед из дома 4903. Я видел, как кто-то пытался поджечь вашу дверь в середине дня во вторник. Я могу его описать». И написал номер телефона дочери.

Потом встал с кресла, взял трость и вышел на улицу, сразу попав в поток сильного ветра. Я перешел дорогу, это было не так уж трудно, но лестница оказалась для меня настоящим испытанием. Я поднялся наверх, тяжело дыша.

Я собирался оставить записку в двери и сразу же уйти, но, как только добрался до нужной квартиры, понял, что мне не хочется быстро уходить. Я столько раз видел, как люди испытывают здесь свою судьбу, что меня тянуло постучать, как тянет игрока к рулетке. Так и крутанул бы.

Я постучал. Тишина. Снова постучал, на этот раз сильнее. Я был готов развернуться и уйти, когда в квартире послышались шаги. Дверь приоткрылась. Из образовавшейся щели на меня смотрел большой карий глаз. Карий глаз, в котором была какая-то любопытная неправильность. Расширенный бесформенный зрачок. Он чернел в центре радужки, как замочная скважина.

— Ну? — Я услышал тихий голос хозяйки квартиры. — Что вам нужно?

Вопрос застал меня врасплох. Я не знал, что сказать. Мне все еще было тяжело дышать.

— Я здесь живу. — Я махнул рукой в сторону дома дочери. — Черт, простите. Вот, это вам, — я протянул записку.

Она посмотрела на нее безо всякого интереса.

— Вам плохо? Может, стакан воды или еще чего-нибудь?

— Честно говоря, я бы не отказался, — признался я.

Она открыла дверь. Я оглянулся, чтобы проверить, нет ли кого на улице, но там лишь собака спала у канавы.

Я вошел в квартиру женщины, за которой наблюдал несколько дней, и впервые смог рассмотреть хозяйку.

Она вовсе не была похожа на проститутку, как я представлял. Это была пожилая женщина — моложе меня, но все равно слишком старая для подобной профессии. Седые волосы были стянуты в тугой пучок на затылке, совсем как у истовой протестантки. Гладкая кожа, высокие скулы, никаких кокетливых подвязок, кружев или пеньюаров — чистая белая футболка с V-образным вырезом и синяя джинсовая юбка, открывавшая взгляду весьма привлекательные ножки. Я не знал, что и думать.

За дверью оказался небольшой коридор и снова ступеньки, на преодоление которых мне пришлось потратить немало времени.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — спросила она. — Надеюсь, вы не собираетесь терять тут сознание. У меня сегодня очень много дел.

— Нет, не собираюсь. Хотя стакан воды не помешал бы.

Она пошла на кухню и открыла кран.

В квартире было темно и прохладно, как в подвале; комната была всего одна с кроватью посередине и дверью, ведущей в крошечную кухню. На столе я увидел пожелтевшую от старости швейную машинку. Кровать была накрыта одеялом, посередине виднелась небольшая вмятина; очевидно, там хозяйка ложилась поспать или принимала клиента. На подоконнике рос помидор в горшке, с одной из веток свешивался большой красный плод.

Она принесла стакан воды, я осушил его в два глотка.

— Еще воды? — спросила она.

— Да, пожалуйста.

Она снова наполнила стакан.

— Слушайте, я всего лишь хотел сказать, что меня зовут Алберт Прайс. Я ваш сосед, живу через улицу.

— Знаю, что живете. Каждый день сидите на крыльце, словно боитесь, что кто-то его украдет.

— Извините за беспокойство, но здесь только что был человек. У него была зажигалка. Он пытался поджечь вашу дверь.

Из ее груди вырвался звук, похожий на кудахтанье.

— Это Лоренс. Он считает, я ему что-то должна, но я ему ничего не должна.

— Может, и так, но он мог вам навредить.

— Пусть только попробует.

— Так он уже попробовал! — настаивал я. — Он пытался поджечь ваш дом.

Она слегка прикрыла глаза и покачала головой.

— Лоренс любит пошуметь. Но он это не всерьез.

Она закурила, выпустила струйку дыма и часть втянула через нос.

— Сколько вам лет, Алберт?

— Восемьдесят три, — ответил я.

Она удивленно вскинула брови.

— И вы проделали весь этот путь, только чтобы сказать мне об этом? — она прислонилась спиной к стене и скрестила руки на груди. — Только чтобы рассказать о Лоренсе? Я действительно больше ничего не могу для вас сделать?

Мне надо было подумать. Я никогда в жизни не пользовался услугами проститутки, кроме того раза, в Германии, когда мои приятели затащили в казарму местную девчонку. Сомневаюсь, что ей было больше пятнадцати, а мы, воспользовавшись случаем, оприходовали ее со всех сторон.

Но сейчас передо мной стояла взрослая женщина. Я представил, как буду целовать ее, прикасаться руками к ее коже, и мне в голову пришла мысль, что, возможно, это будет последняя женщина, к которой я вообще прикоснусь. Интересно, каково это — закрыть счет женщин в своей жизни?

Мое дыхание было самым громким звуком в комнате. Я чувствовал, что сейчас упаду.

— Можно, я присяду на вашу кровать? — спросил я.

— Не возражаю.

— Как вас зовут, мисс? — Я едва слышал, что говорю, так сильно стучало сердце.

Она погладила пальцами горло и посмотрела на меня полуприкрытыми глазами.

— Кэрол, — ответила наконец.

Я потянулся к столу, чтобы поставить стакан. Руки дрожали так сильно, что по комнате разнеслось стеклянное дребезжание, когда его дно коснулось столешницы.

— Красивое имя, — заметил я, хотя на самом деле так не думал.

— Спасибо, — кивнула она.

Я видел, что под футболкой у нее нет лифчика.

— Ладно, Кэрол. Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне? Я просто хочу полежать рядом с тобой. Сколько это будет стоить?

От изумления у нее появился второй подбородок.

— Что за хрень ты несешь, Алберт?

— Мне много не надо. Я всего лишь хочу здесь полежать. У меня с собой двадцать долларов. Я дам их тебе. Двадцать долларов за «просто полежать». Мне кажется, очень выгодная сделка.

И тут Кэрол начала смеяться, весело, звонко; это был на редкость приятный звук. Не помню, когда в последний раз кто-то так смеялся над моими словами.

Успокоившись, она сказала:

— Погоди-ка, Алберт. Ты думаешь, что я шлюха?

Я ничего не сказал, и на нее напал новый приступ смеха.

— Шлюха, — выдавила она. — Гленда умрет со смеху, когда я ей расскажу.

— Что?

— Ты хотел заплатить мне за то, чтобы я полежала рядом с тобой. — Она вытерла глаза. — Тебе повезло, что у меня легкий характер, Алберт. Предложи ты такое кому другому — оказался бы в полном дерьме.

— Если не хочешь, дело твое, — сказал я, начиная злиться. — Только, пожалуйста, не надо считать меня идиотом. Я же видел, как сюда приходили мужчины.

— Алберт, ты ни хрена не понял. Я не торгую своим телом.

— Не торгуешь?

— Да нет же! Я продаю наркотики.

— О господи. — Это все, что я мог сказать.

— Черт возьми, да вся улица об этом знает. Ко мне все приходят за товаром. Я продаю даже тем, кто живет в большом доме на углу, за высоким железным забором.

Я закрыл лицо руками.

— Господи. Извини.

— Ничего, — улыбнулась она. — Ты просто не так понял.

— О господи, — повторил я.

— Не переживай. Теперь ты все знаешь, Алберт. Итак, тебе чего-нибудь нужно? У меня есть снотворное, болеутоляющее, успокоительное и таблетки, чтобы поднять настроение. Их привозят из Мексики. В аптеке дороже выйдет.

— Не надо мне ничего. Я выпил воды, все в порядке.

— У меня еще слабая травка есть. Улучшает аппетит. Если хочешь задержаться в этом мире, тебе стоит набрать вес. Наш город не для худышек. Здесь выживают крупные ребята.

Я задумался над ее словами.

— Ты говоришь о марихуане?

— Ага.

— Ну, тогда я вот что тебе скажу. Я куплю у тебя марихуану.

— Косяк?

— Конечно, — кивнул я. — Косяк. Почему бы и нет.

— Да ладно тебе, Алберт. Что такое один жалкий косяк? Мне ведь счета надо оплачивать.

— У меня всего двадцатка. На это можно купить косяк?

Я вытащил банкноту из кармана.

— Что-нибудь придумаем, — сказала Кэрол, забирая у меня деньги.

Потом она сунула руку под матрас, достала пластиковый контейнер, полный пакетиков марихуаны, и отсыпала немного из одного пакетика. Села на стул рядом с кроватью и, так как бумаги для самокруток у нее не было, высыпала содержимое обычной сигареты и принялась набивать травку в опустевшую трубочку.

— Можно тебя кое о чем спросить? — обратился я к ней.

— Все зависит от того, о чем ты хочешь спросить.

— Что случилось с твоим глазом?

— Я им плохо вижу. Различаю свет, тень и больше ничего.

— Понятно, но что с ним все-таки случилось?

Она притихла.

— Травма головы, — ответила Кэрол погодя. — Отслоение сетчатки.

— И отчего же она отслоилась?

— Если честно, от пули, — вздохнула Кэрол. — Двадцать второго калибра. Муж выстрелил в меня. Во всяком случае, мне так сказали.

Она протянула мне косяк. Плотно набитый косяк за двадцать долларов.

— После тебя, Кэрол.

Она пожала плечами.

— Только слегка затянусь.

Она прикурила от спички и хорошенько затянулась.

— Что значит — «так сказали»? Ты не думаешь, что он в тебя выстрелил?

— Если честно, с таким же успехом я сама могла выстрелить. Помню, что в какой-то момент я точно держала в руке пистолет.

— Для человека, подучившего пулю в голову, ты выглядишь замечательно.

— Когда это только произошло, я выглядела совсем не замечательно. Глаз раздулся, как баскетбольный мяч. Знаешь, что творилось в больнице? Я сидела вот так, кровь текла здесь и здесь, и получался идеальный крест. Все медсестры и санитары прибежали посмотреть на него, словно это было какое-то божественное чудо. Но тогда в больнице я о Боге не думала и сейчас не думаю.

Она передала мне косяк. Я затянулся.

— О чем ты думала в тот момент? — спросил я, когда откашлялся.

— Я была немного не в себе и очень хотела узнать, каково это — получить пулю в голову. Что ты чувствуешь, когда к твоему лицу на большой скорости прикасается такая маленькая штучка. Если бы она летела медленно, ничего бы не случилось. Все дело в скорости.

В комнате стало очень тихо.

— Знаешь, а ведь это забавно, что ты получила пулю в голову.

Кэрол прищурилась.

— Да, это охренеть как весело.

— Да нет, я хочу сказать: забавно — мы с тобой вроде как друзья по несчастью, Кэрол. В меня тоже стреляли.

— Не врешь?

— Не вру. В Германии. Во время войны. Вот, посмотри.

Я оттянул воротник, чтобы Кэрол посмотрела на след от моей раны. Это ее явно заинтересовало. Она наклонилась и пару раз нежно провела пальцами по шраму. Потом вернула воротник на место и расправила его.

— В тебя стреляли немцы?

— Нет, — я покачал головой. — Это был мой сержант. В самом конце войны. У нас почти ничего не осталось — ни артиллерии, ни тяжелого вооружения, но он почему-то гнал нас через Эльбу, где в то время шли основные бои. Я сказал, что мы будем полными идиотами, если сунемся туда без поддержки артиллерии, и я подчиняться его приказу не собираюсь. И тут он в меня стреляет. Я говорю: «Господи, я еще жив?» Когда вышел из госпиталя, Трумэн уже успел сбросить бомбы на японцев.

Кэрол улыбнулась. Оказалось, что у нее очень белые и ровные зубы.

— Ты человек верующий, Алберт?

Я попытался подумать над ее словами, но мысли упорно разбегались. Травка успела изрядно поработать над моей головой. Я пожал плечами. Прикосновение рубашки к коже ощущалось совершенно по-новому, так что я пожал плечами еще раз, чтобы проверить.

— Конечно, — наконец ответил я на вопрос Кэрол. — Бог — отличный парень. Он мне нравится.

И я снова услышал прекрасный смех Кэрол.

— Ты была права насчет этой травки, — сказал я спустя пару минут. — От нее действительно ужасно хочется есть.

— Ты голоден?

— О да, — ответил я.

— На меня не смотри, — сказала Кэрол. — Некогда мне сейчас готовить. У меня сегодня рабочий день.

— А как насчет него?

— Насчет чего?

— Насчет помидора. Мы могли бы его съесть. На вид спелый.

— Ты хочешь съесть мой помидор?

— Да.

Она подошла к окну, сорвала помидор с куста и протянула мне.

— А ты не будешь?

— Нет. Потом где-нибудь в городе перекушу.

Я впился зубами в помидор. Изумительный вкус, с сильным ароматом зелени. В нем было столько сока, что Кэрол остановила меня и пошла за полотенцем. Сок тек по подбородку. Я чувствовал, как намокает и тяжелеет борода, но мне было все равно.

Я почти доел помидор, когда Кэрол позвала меня к открытому окну. Шарлотта только что вернулась домой. Она стояла на крыльце рядом с моим пустым креслом, держа в руках бумажный пакет, и высматривала меня на улице.

— Это твоя дочь?

— Да, это она, — ответил я.

Шарлотта начала звать меня, причем так громко, словно у нее был невидимый мегафон.

Кэрол будто не слышала ее. Она держала в руках то, что осталось от нашего косяка.

— Еще хочешь? — спросила она.

— Нет, спасибо.

Она облизнула пальцы, покрутила косяк в пальцах, потом сунула его в рот и проглотила.

Шарлотта снова принялась звать меня.

— Не собираешься сообщить ей, где ты? — поинтересовалась Кэрол.

Я положил руки на подоконник и подставил голову полуденному солнцу. Ветер обдувал мокрые губы и подбородок.

— Эй! — крикнул я дочери. — Эй, Шарлотта, посмотри сюда!

Дикая Америка

Перевод К. Артамоновой

Позвякивание колокольчика на ошейнике кота разбудило Джейси. Кот что-то принес ей: это был птенец голубя, которого он выкрал из гнезда, изрядно потрепал и уложил на ее наволочку. Птенец был розовый, полупрозрачный, с малиновыми щеками и бледно-лиловыми овалами вокруг глаз. Он был похож на обваренный ластик, который мечтает однажды превратиться в проститутку. Джейси вскрикнула, подскочила и выбежала в ванную, захлопнув за собой дверь, чтобы кот не вышел из комнаты. Она надеялась, что он съест птицу раньше, чем придется снова на нее посмотреть.

Полдвенадцатого. Мать будет пересчитывать таблетки в своей аптеке до восьми вечера. А значит, Джейси придется провести день с двоюродной сестрой Майей, которая жила у них эту неделю. Четыре дня назад Майя приехала в Шарлотт из своего горного поселка, чтобы повидаться с родственниками перед отбытием в бесплатную государственную школу для лучших молодых танцоров штата.

Джейси казалось, что Майя здесь уже слишком долго. В детстве они с радостью проводили вместе почти каждое лето. Вдвоем стойко переносили все напасти детского летнего лагеря, вылавливали тритонов из горных озер и воровали шоколад и губную помаду из магазинов по всему Шарлотту, а чуть позже — вино и обезболивающие из запасов несчастной матери Майи. Они отрабатывали друг на дружке первые поцелуи, просто чтобы попрактиковаться, а одним летом — тогда Джейси было десять — они съели засохшие корки с коленей друг друга, чтобы скрепить уговор когда-нибудь поселиться со своими семьями в одном доме на побережье Южной Каролины.

Но союз, заключенный на «корковом» обеде, потерял силу, когда половое созревание провело разграничительную черту в судьбах девочек. За три недели до шестнадцатилетия Майя выглядела как длинноногий высоченный богомол и была подающей надежды балериной с королевской осанкой, а Джейси все еще ходила с прыщавым лбом и подбородком, и ее фигура смахивала на банку с солеными огурцами. Майя вздыхала по Рудольфу Нуриеву и часто жаловалась, как трудно любить умершего человека. О будущей профессии она говорила языком нью-йоркской критики: «Так сложно установить равновесие между точностью и выразительностью», — для Джейси подобные разговоры были столь же непостижимы, как брачные песни китов. Майя берегла бесценные суставы в коленях и щиколотках, повторяя: «Я никогда не прощу себя, если придется вернуться в модельный бизнес», — к тому времени она снялась для рекламных проспектов местной сети универмагов.

Правда, Джейси тоже не была обделена талантами. Она пела сильным уверенным контральто, никогда не фальшивя. Как-то на шкальном концерте она исполнила гимн «Земляничное вино» с такой тоской и страстью, что учительница физкультуры, седовласая горгулья, которую волновало только то, что «мышцы работают путем сокращений», утирала слезы. Ну и что? При этом Джейси не кричала на каждом углу, что скоро весь Манхэттен или Нашвилл будет мечтать только о том, чтобы послушать ее. Нет, она собиралась спокойно работать в фармацевтике или физиотерапии и петь только иногда дома — если вдруг будущий муж будет неплохо играть на гитаре. И если Майе суждено было воспарить над колючими зарослями жизни, то Джейси не стыдилась стать честным маленьким валуном, катящимся прямо по колючкам.

Возможно, это были последние летние каникулы, которые кузины проводили вместе, но, несмотря на это, Майя до обидного мало общалась с Джейси. Майя уже отвергла такие общие занятия, как: покататься на коньках в торговом центре, посмотреть кино, сходить на тайную пивную вечеринку у соседей через два дома, пробежаться по магазинам и поглядеть, как волонтерская пожарная команда подожгла заброшенный дом и потом залила его из шланга.

Казалось, Майя считает все развлечения Шарлотта невыносимой провинциальной скукотищей — а ведь в ее родном городке, еще меньшем, чем Шарлотт, не было вообще ничего, кроме железной дороги, пары десятков деревенских жителей, рабочих и нескольких собак. Ну что поделаешь с таким человеком? С ней и поговорить-то не о чем, пусть уж скорее наступит понедельник, и она уедет в свою танцевальную школу — так решила Джейси, спускаясь на первый этаж.

На нагретой солнцем душной веранде Джейси улеглась на кушетку. Ей нравился затхлый запах теплого покрывала.

Джейси решила пролежать на нем до тех пор, пока не приедет отец и не повезет ее ужинать. Раз в две недели он приезжал навестить ее из города Саутерн-Пайнс, где жил с женой. Джейси еще не до конца оправилась от пяти лет бурной ненависти, которую испытывала к отцу после развода родителей. В самый сложный период их отношений, два года назад, Джейси даже пыталась заколоть тихого отца пилкой для ногтей. История получила огласку, и по сей день дальние родственники считали Джейси обузой семьи, девочкой с нездоровой психикой, которой суждено прожить несчастную жизнь в бедности, — хотя Джейси хорошо училась и два года подряд попадала в престижный список школьных отличников. И на отца она больше не нападала. Когда ненависть перестает быть развлечением, она начинает утомлять — и теперь у Джейси не было на нее сил. Да и на самом деле отец не сделал ничего плохого, разве что женился на рослой хриплоголосой женщине, которая постоянно ходила в рейтузах, очень подходящих ее армейской манере держаться.

Джейси ждала сегодняшней встречи с отцом. Она надеялась уговорить его поехать в ресторан «Кроудэдди», тогда можно было бы заказать любимого цыпленка под соусом каюн.

Джейси включила телевизор. Показывали гольф, опять гольф, сериал «Мамина семья» и программу «Дикая Америка». Ведущий Марти Стауффер в своей обычной манере трогал голыми руками какие-то отвратительные и вместе с тем любопытные «дары природы» — на этот раз перед ним была горка из свежесодранной бархатистой кожи с рогов лося. В ней виднелись сосуды. Все вместе было похоже на клочки ковра, на котором недавно кого-то зарезали.

— Хорошо же ты устроилась, уютно так, — сказала Майя, выйдя на веранду в четверть двенадцатого. Она была одета в новом стиле: вся закутанная в полупрозрачные шарфики и шали, как певица Стиви Никс. В одной руке у нее был носовой платок, в другой пачка сигарет «Vantage». Майя курила не таясь. И никто не делал ей замечаний, потому что в ее профессии сигарету считали чем-то вроде витаминки. Майя зевнула и стала зачесывать волосы в пучок. Волосы были густые и спускались ниже талии — она часто жаловалась, как с ними тяжело, и тут же заявляла, что собирается пожертвовать их фирме, которая делает парики для раковых больных. На самом деле то, что волосы Майи до сих пор ни разу не загорелись, было чудом — если учесть, как небрежно она их закалывала, оставляя свободные прядки, которые постоянно находились в опасной близости к тлеющему концу ее сигареты.

— У меня в постели мертвая птица, — сказала Джейси, не отрывая взгляда от экрана.

Майя вопросительно посмотрела на нее:

— Такого выражения я раньше не слышала — это что-то новое? И что оно значит?

— Что у меня в постели мертвая птица.

— Правда? Прямо сейчас?

— Да.

— Какая птица?

— Грязная, — ответила Джейси. — Гадкий мокрый птенец.

— Можно посмотреть?

— Нет, — сказала Джейси.

— Почему нет?

— Потому что Пушок заперт там в комнате. Я не выпущу его, пока он не съест птенца.

— Ах ты умничка.

— Иногда бываю, — сказала Джейси.

Майя смутилась. Она усмехнулась каким-то сдавленным неловким смешком. Джейси с удовольствием отметила, что Майя почувствовала укол ее безразличия.

Словно от внезапного приступа простуды, Майя разразилась духовой сюитой чихов.

— Прошу прощения, — сказала она. — Отчего-то у меня здесь появляется насморк.

Джейси прощелкала все каналы и вернулась к Стауфферу, все еще ощупывающему кошмарный бархат.

— Попробуй не дышать, — сказала она.

— М-м-м, хорошо, — ответила Майя. — Так ты просто оставила ее там? Птицу?

— Да.

— Могу выбросить ее, если хочешь. Я не боюсь мертвых животных.

— Пусть Пушок с ней разбирается, — сказала Джейси.

Внезапная мягкость Майи заставила Джейси почувствовать себя глупой малолеткой.

— Есть будешь?

Майя ответила, что она не против перекусить, и Джейси отправилась на кухню изобретать сытный гурманский завтрак на двоих. Она взбила вилкой яйца с чеддером и отковыряла масляным ножом заиндевелый брусок стейка, вмерзший в лед на дне морозилки. С грохотом бросив его на сковородку, Джейси стала обжаривать его на сильном огне, пока мясо не начало сворачиваться и дымиться. Тогда она щедро залила его красным вином из открытой бутылки.

— О боже, — застонала Майя, нагнувшись над своей тарелкой, хотя кусочек говядины, который она отправила в рот, был не больше фишки домино. — Джейс, я никогда ничего вкуснее не ела.

— Еще много осталось, — сказала Джейси, смакуя пробный кусок.

— Ой, лучше я не буду больше, — сказала Майя, чем могла бы обидеть Джейси, если бы не призналась смущенно, что, хотя она очень любит говядину, ей после такого пиршества не слезть с «фаянсового друга».

Джейси с аппетитом доела стейк, а Майя позавтракала в итоге овсяными хлебцами, слегка смазанными маслом из кешью, — эту еду она специально привезла с собой из дома.

Следующие сорок пять минут девочки пролежали на кушетке, обсуждая, как лучшие подружки, поведение своих одиноких матерей и недостатки своих отцов и их жен. Они говорили о рок-н-ролле, шампуне и новой безобразной модели ведерок для охлаждения вина, которые продавались в крупнейших магазинах города. Потом Майя взглянула на медные карманные часы, которые в то время ей очень нравились.

Она сказала:

— О, черт. Джейс, как думаешь, тетя Джун не будет против, если я позвоню в Чарльстон? Мне надо. Я могу оставить ей несколько баксов.

— А кто у тебя в Чарльстоне?

— Да парень один, Дуг, — Майя объяснила, что он тоже модель, прошлой весной они вместе снимались на морском побережье для рекламы спортивного магазина в Миртл-Бич.

Майя сунула руку в гватемальскую сумку, с которой не расставалась, и вынула фотографию загорелого молодого человека с ожерельем из ракушек каури на шее, стоящего на пляже. Белые, словно ненатуральные, зубы, большие водянистые глаза, как у мула, выглядывающие из-под темных, взъерошенных, жестких от морской соли волос. Он был так красив, что Джейси перевернула фотографию — хотела убедиться, что она не вырезана из журнала.

— Это твой бойфренд? — спросила Джейси.

— Ну, он именно так считает, — сказала Майя. — Он несколько раз приезжал повидаться со мной. В августе хочет взять меня с собой на фестиваль «Горящий человек». Он постоянно рассказывает мне, что в Неваде можно жениться в шестнадцать лет. Не знаю, сколько раз я говорила ему «нет» — он будто не понимает. Привязался — не отделаешься.

Джейси все еще сжимала фото в руках:

— Блин, Майя… Некоторые ноги бы себе поотрубали, если бы им за это такого красавчика дали.

— Он хорошенький, но туповатый, — вздохнула Майя. — Я как-то сказала ему, что хотела бы попасть в отряд миротворцев в Суринаме, а он спросил, остались ли еще тигры в Африке.

Джейси подумала, что Майя сама виновата в этой глупой ситуации. Скакового жеребца оценивают не по тому, насколько хорошо он понимает по-французски. Но она промолчала, потому что сама не знала, где находится Суринам. Если бы ей пришлось угадывать, она сказала бы, что это место как-то связано с войной во Вьетнаме.

Майя бросила взгляд на Джейси.

— По правде говоря, я не из-за этого его отшила. Тут кое-что другое.

— Что?

— Это секрет. Поклянись, что никому не скажешь.

— Да, конечно, — сказала Джейси.

— Никому на свете. Даже этой, как ее, — Дане.

— Мы больше не дружим.

— Даже в дневнике у себя этого не пиши. Если тетя Джун узнает, мне мозг вынесут.

— Блин, да не узнает никто. Может, скажешь наконец?

Секрет заключался в том, что Майя завела интрижку с Робертом Петтигрю, ассистентом режиссера из Губернаторской школы зрелищных искусств, куда Майя собиралась ехать на следующей неделе. Она познакомилась с Петтигрю прошлой весной на конкурсе в Ленуаре. Потом они переписывались, и, судя по его письмам, он был чутким заботливым человеком, который, несмотря на разницу в возрасте, мог — по выражению Майи — «понять ее как никто другой».

— Сколько ему?

— Недавно исполнилось тридцать пять, — ответила Майя.

— Боже мой! Ты сказала — тридцать пять? — завопила Джейси.

Лицо Майи напряглось и потемнело. Она пошла за сигаретами.

— Забудь. Глупо было рассказывать это тебе.

— Послушай, Майя. Я не собираюсь тебя выдавать, но ведь — сама подумай — тридцать пять.

— Думай что хочешь, мне плевать, — резко ответила Майя. — Это наше с Робертом дело, и, пока мне он интересен, все остальные пусть не суются. Возраст — лишь цифры. А в нашем случае мы оба стары душой.

— Это вряд ли.

Майя вздохнула:

— Я люблю его, Джейси.

На это нечего было ответить. Отцу Джейси было всего тридцать семь.

— Он открывает такие тайники в моей душе, — продолжала Майя, — будто знает обо мне то, чего я сама о себе не знаю.

Стараясь скрыть отвращение, Джейси так сжала зубы, что верхние клыки заскрежетали по нижним.

— Господи, вы уже, ну…

Джейси не могла подобрать подходящее слово к тому, когда молоденькая девушка стонет под тридцатипятилетним лейтенантом от искусства.

— Были любовниками?

«Были любовниками» — клыки снова скрипнули. Где она это слышала? В голове промелькнуло воспоминание о тех двух, которые укрылись за цветущим кустарником и занимались этим на глазах у лебедей.

— Так что? — спросила Джейси.

— Роберт хочет дождаться Дня благодарения, когда мне исполнится шестнадцать.

— Подожди подольше, мой тебе совет. Ты сумасшедшая, если можешь бросить Дуга. — Джейси посмотрела на фото, приглаживая волосы пальцами. — Суринам. Я бы не отказалась от него, даже если он не мог бы найти Землю на глобусе.

Майя засмеялась в чашку с чаем — раздался гулкий булькающий звук.

— Да забирай его, Джейс. Мне даже по телефону говорить с ним противно. Я ведь знаю, каково это — говорить с таким человеком, как Роберт. А разговаривая с Дугом, я чувствую себя такой одинокой. Он что-то говорит, а для меня это только звук. Как шум моря в ракушке.

— Море! Обожаю этот звук! Такой успокаивающий!

— Ну, тогда вы отлично подойдете друг другу.

— Да, только я ему не понравлюсь, — сказала Джейси.

— Поверь мне, Джейси, он о такой, как ты, и мечтать не мог.

— Да уж, конечно.

— А почему нет? Ты красивая. Ты сексуальная. Я бы миллион долларов заплатила за то, чтобы у меня были такие же глаза и милые веснушки. Я тебе скажу вот что: ты легко могла бы найти себе кого-нибудь получше. Он даже твои шутки не сможет понять. Тебе будет с ним скучно.

— Не будет, — сказала Джейси.

— Тогда ты с ним поедешь. Четыре дня с Дугом сведут меня с ума. Честное слово.

— Да хоть сейчас.

Майя засмеялась заливистым смехом.

— Фантастика. Ты очень меня выручишь.

— Нет, я серьезно! — сказала Джейси. Она уже сидела на кушетке, скрестив ноги и выпрямив спину, ее почти трясло от восторга. — Я готова.

— Хорошо, хорошо. Язык не проглоти. В любом случае мне надо ему позвонить. Так как ты считаешь, тетя Джун не будет против?

У Джейси помутилось в голове.

— Черт, да нет же! — сказала она, срываясь с места, чтобы принести беспроводной телефон.

Майю заметно раздражало то, как близко Джейси придвинулась к ней, когда она звонила в Чарльстон. Но Джейси даже не думала отойти — она временно лишилась рассудка, представляя себе беспечную поездку по холмам Невады в машине Дуга, юноши с глазами мула. Она хотела увидеть, с помощью каких хитростей и уловок Майя собирается провернуть это дело. Сперва немножко его расстроить, а потом, когда наступит подходящий момент, предложить в качестве замены Джейси — вот какой трюк ей надо было проделать. Как в том эпизоде «Индианы Джонса», когда Джонс крадет золотого идола с чувствительного к весу постамента и ловко подменяет его мешком с песком. Подобный деликатный маневр под силу только такой, как Майя, с ее непостижимой грацией взрослой женщины.

К своему разочарованию, Джейси едва могла расслышать неясное поскрипывание голоса Дуга в трубке. Она пожалела, что не додумалась взять отводную трубку в своей комнате.

Майе хватило мудрости не сразу заговорить о Джейси, а сначала убаюкать Дуга ничего не значащей болтовней. Она рассказала о том, как клещ укусил ее в колено. Потом она решила поговорить о каком-то неизвестном Джейси диджее по имени Нау-энд-Лейтер. Затем Майя принялась обсуждать с Дугом фотосессию для праздничных рекламных буклетов компании «Белк Леггетт». Теперь, как казалось Джейси, пора было перейти к главной теме — ее поездке на «Горящего человека». Но разговор затянулся еще на семь (возможно, недешевых) минут дружеской болтовни, прежде чем Майя наконец сказала:

— Я же говорила тебе, растяпа, я не дома. Я в пригороде Шарлотта, у тети Джун и кузины Джейси.

Услышав свое имя, Джейси подумала, с возбуждением и ужасом, что Майя сейчас передаст ей трубку. Что она может сказать такому парню? Глядя безумными глазами на Майю, она замотала головой — Майя бросила на нее беспокойный взгляд и продолжила разговор. Хотя Майя гораздо лучше разбиралась в таких вещах, Джейси решила, что может сейчас дать ей наставление. Она легонько похлопала Майю по колену.

— Что? — прошептала Майя.

— Слушай, скажи просто, что я веселая, — сказала Джейси.

— Что?

Джейси сглотнула.

— Просто скажи ему, что я веселая и горячая.

Майя кивнула.

— Да, Дуг. У меня тут сообщение от моей кузины. Да. Она просит меня передать тебе, что она веселая и горячая.

Джейси почувствовала, что ее сейчас вырвет.

— Конечно, она так и сказала, глупенький. — Майя прикрыла трубку рукой. — Он передает тебе: «Очень мило».

Несколько секунд Джейси в ступоре смотрела на кузину. Выйдя с веранды, она с трудом удержалась от того, чтобы не броситься бежать.

Наверху, в спальне Джейси, кот Пушок так ничего и не сделал с птицей. Она по-прежнему лежала на подушке, а он сидел возле нее, ссутулившись и изготовившись наслаждаться своим торжеством день напролет. Джейси со злостью распахнула окно. Кровь пульсировала в щеках. Хотелось разнести что-нибудь в клочья. Она услышала, как Майя положила трубку, и ее дыхание слегка выровнялось.

Джейси взяла телефон и позвонила на домашний номер Линдера Баттонса.

Джейси целовалась с Баттонсом десять дней назад. Это произошло совершенно случайно, и Джейси решила не разговаривать с ним до тех пор, пока не начнутся школьные занятия — да и тогда, может быть, не стоило бы. Линдер был коротышкой. Ребята называли его Малышом Баттонсом — обычно за спиной, но иногда и в лицо. До восьмого класса он учился на дому. У него были очень разнородные интересы, он хорошо играл на тромбоне и в то же время рисковал превратиться в торчка. Он водился и с чудаками из марширующего оркестра, и с теми хиппи, которые еще только начинали восхождение к титулу главных школьных наркоманов и целыми днями пинали сокс. Чистоплотным его назвать было сложно. У него постоянно слезились глаза, а в уголке рта так часто залипал кусочек еды, что казалось, будто он клал его на ночь в блюдце, стоящее возле кровати, а утром запихивал обратно. Однажды за ланчем кто-то из друзей Баттонса прошелся электробритвой по его голове, из грязных волос получился шарик, настолько хорошо умащенный натуральным салом, что не разваливался, даже когда им играли вместо сокса.

Но у Джейси, которая сошлась с Баттонсом тем вечером в городе, были смягчающие обстоятельства. В тот день Джейси и ее лучшая подруга Эйлин Гатч забрались на огромную магнолию, с которой по высоте могла тягаться только церковь «Новая жизнь». Они успели выпить по три бутылки сливочного эля каждая, когда на них обрушился теплый проливной дождь. Гатч побежала домой. А нетрезвой, размякшей Джейси нужно было еще два часа ждать, когда мать заберет ее из города. И вот она одиноко бродила по мокрым улицам, блестевшим именно так, как они блестят в романтических фильмах о лете — фильмах, в которых порой очень хочется очутиться.

Обойдя крытую стоянку, она встретила Малыша Баттонса, который неожиданно вывалился из-за куста навстречу. Они не дружили, но два года подряд пересекались на школьных собраниях и уроках английского. Его футболка была в чем-то изгваздана, на лбу красовалась красная шишка. Он пояснил, что совсем недавно набил ее обо что-то, когда практиковал забаву под названием «Элеватор», или «Классика Шарлотта»: ты дышишь настолько глубоко и часто, что вызываешь гипервентиляцию легких, а твой друг толкает тебя в грудную клетку, ты теряешь сознание и испытываешь легкий кайф. Товарищ Линдера по «Классике» тоже смылся, когда пошел дождь.

Джейси, расчувствовавшись от пива и сладости дождливого вечера, взяла Линдера за руку и повела в планетарий. Не в основной зал, где надо было платить четыре доллара, чтобы посмотреть, как проектор рассыпает по небу созвездия, а в старое, безлюдное место под названием «Солнечная система Коперника» на втором этаже, давно позабытое всеми. Здесь можно было нажать на зеленый ромбик на стене, и тогда свет приглушался, в потолке начинали скрипеть и грохотать какие-то невидимые механизмы, и в течение пяти минут планеты Солнечной системы — резиновые мячики, раскрашенные флуоресцентными красками фирмы «Дэй-Гло», — кружились вокруг желтой лампы, представлявшей собой Солнце.

Они с Баттонсом пролежали там полтора часа и нажали на ромбик восемнадцать раз. Их нежности уже стали угрожающими, но ничего непоправимого не произошло. В какой-то момент Малыш Баттонс прервал настойчивые действия, чтобы спросить Джейси, девственница ли она, — она не знала точного ответа на этот вопрос. Дело было вот в чем: прошлым летом, когда они с классом поехали в Теннесси и на ночь разбили лагерь, она оказалась в одной палатке с мальчиком из Нью-Джерси, которому тоже было тринадцать. Он стал к ней приставать. Казалось, что любвеобильный скунс Пепе ле Пю из «Приключений мультяшек» сошел с экрана и воплотился в том мальчике — такими комичными были его заигрывания. Но каким-то удивительным образом они привели к тому, что Джейси впервые по-настоящему поцеловалась и впервые оказалась почти совсем раздетой наедине с мальчиком. По техническим причинам она не полностью «отдалась инстинктам», как называла этот процесс Эйлин Патч. Если Джейси нужно было бы подвести какие-то итоги этому опыту, она сказала бы, что «отдалась инстинктам» на сорок процентов. Поэтому там, в планетарии, она прошептала Малышу Баттонсу: «Не совсем», — и это признание настолько взволновало его, что он задышал так, будто его ждет очередная «Классика Шарлотта».

На следующий день после интерлюдии в «Солнечной системе» Линдер Баттонс звонил ей три раза, а еще через день — четыре. Джейси ему не перезванивала. До сегодняшнего утра Джейси невысоко ценила внимание такого вшивого коротышки, как Линдер. Но теперь, под одной крышей с невыносимой кузиной, Джейси приуныла. Она подумала, что было бы неплохо найти кого-то, кого угодно, кто пришел бы и уделил ей немного внимания — и неважно, сколько крошек скопилось в уголке его рта.

— Джейси? — писклявый голос Линдера в трубке походил на звук, который издает казу.

— Да, Линдер.

— Вау! Не могу поверить, что ты позвонила мне, — прогнусавил он. — Я успел оставить тебе всего-то пять тысяч сообщений.

— Извини.

— Могла бы хоть сказать мне, что ты дома. Я уж думал, тебя убили.

— Ну да. Меня и правда убили — так, слегка. Послушай, а что ты сегодня делаешь?

— Да ничего важного. Играю на тромбоне, — он подул в него разок в качестве доказательства. — Еще я пообещал сестре помочь испечь печенье, когда она в плохом настроении, ей всегда хочется что-нибудь приготовить. А потом, может быть, поиграю в мини-боулинг с Джошем Гарскисом и еще несколькими пацанами.

— У меня есть идея. Забей на все это, — выпалила Джейси. — Приходи ко мне, я хочу устроить день кино.

— К тебе домой? — подозрительно переспросил Линдер. Казалось, он почуял ловушку.

— Да, Линдер, ко мне домой.

— А твои родители там?

— Нет. Родителей нет. Мамы не будет весь день. Она на работе.

— Хм, понятно, а какое кино ты имеешь в виду?

— Так, ну, у меня есть «Челюсти», «Тернер и Хуч» и «Экскалибур» вроде, а еще какой-то фильм, который я не знаю. Название стерлось с кассеты.

— А как ты думаешь, это хороший фильм?

Джейси вздохнула.

— Черт, Линдер, да не знаю я! Но он уже так давно здесь стоит, наверное, хороший. Так что, придешь или нет?

Он сказал, что будет через час.

Чтобы добраться до дома Джейси, затерявшегося в россыпи кирпичных одноэтажек на окраине города, в двух шагах от муниципального леса, Малышу Баттонсу надо было проехать на своем мопеде восемь миль. Джейси побежала на первый этаж, как только услышала рев двигателя в начале улицы. Когда она открыла входную дверь, Линдер уже поставил «Пач» на подножку и изучал небольшую вмятину на его голубом крыле.

— Что случилось? — спросила Джейси.

— Да вот что. Я чуть не попал в аварию, пока сюда ехал. Кто-то кинул в меня банкой из-под лимонада на улице Пини Маунтин.

— Да ладно! Ты не поранился?

— He-а, это была просто пустая банка, но все-таки я чуть не въехал в дерево. Вот урод! Ему повезло, что я торопился сюда, а то проследил бы, где он живет, и как-нибудь перерезал ему провода.

Честно говоря, Джейси могла понять, почему кому-то захотелось бросить в Малыша Баттонса банкой. Внешним видом он напрашивался на это. Сейчас на голове у него не было привычного вороньего гнезда. Напротив, его зачесанные назад волосы были намазаны таким количеством геля для укладки, что походили на свежеукатанный асфальт. На нем была рубашка из блестящей ткани, больше подходящая для ночного клуба, и черные джинсы в облипочку, сужавшиеся к мокасинам с перышками — в стиле альпийских сутенеров. С одной стороны, Джейси была польщена, что Баттонс старался принарядиться, но, с другой, по внешнему виду можно было оценить силу и специфичность его страсти, на которую Джейси не могла ответить. К тому же ей стало неловко за то, как она сама была одета: самодельные шорты из старых джинсов и фирменная футболка сотрудника бакалейного отдела из супермаркета «Харрис Титер», в котором она подрабатывала.

— Чего ты такой нарядный, Линдер?

— Тебе не нравится?

— Нет, нравится. Просто ты так серьезно к этому подошел…

Баттонс печально разглядывал землю у себя под ногами.

— Это все моя сестра Джина. Я сказал ей, что собираюсь к тебе, и она заставила меня вырядиться в это дерьмо. Я выгляжу как придурок, да?

Джейси рассмеялась.

— Нет, Линдер, ты хорошо выглядишь. Мило. Очень даже мило.

— Это ты хорошо выглядишь, — сказал Малыш Баттонс, медленно подходя к Джейси. Прищурившись, он посмотрел ей в лицо, от этого взгляда она смутилась. От него пахло чистотой. — Так странно, что я здесь с тобой.

— Да?

— Да. Странно и здорово, — сказал он.

Джейси стоило большого труда не отшатнуться, когда он обнял ее и быстро поцеловал в щеку. Баттонс безнаказанно задержал ее в своих объятиях, вздыхая и звучно сглатывая у нее над ухом и водя рукой по складочкам кожи, где застежка от лифчика врезалась в спину Джейси.

— Ну все уже, Линдер, — сказала Джейси.

Он отстранился и стал нервно ощупывать свои волосы. Затем каким-то чудаковатым припадочным движением провел запястьем по молнии на джинсах и дернул бедрами.

— Прости, — сказал он.

— Да нет, все отлично, — ответила Джейси. — Просто я не ожидала, что ты меня так сожмешь.

Линдер похрустел суставами пальцев.

— В общем, я думаю, нам надо посмотреть «Челюсти», если у тебя именно «Челюсти-1», — сказал он. — Мне нравится, когда они там ночью в лодке.

Но Джейси теперь была не уверена, что правильно поступила, уготовив себе вечер на кушетке с Линдером Баттонсом. Старые садовые качели в этом случае подошли бы больше. Прежде чем оказаться с Линдером на кушетке, она хотела посидеть с ним на открытом воздухе и рассмотреть при дневном свете лицо человека, который целовал ее в темноте планетария.

Джейси замешкалась, косясь на зеленый коттедж на противоположной стороне улицы с таким интересом, будто еще вчера вечером его там не было.

— Джейси?

— Что, Линдер?

— Мы пойдем в дом?

— Да, сейчас, — ответила Джейси, не представляя, что же ей делать.

И в этот момент на крыльце появилась Майя. Она сменила цыганские шали на футболку, тапочки и голубые хлопковые шорты, которые мало чем отличались от трусов.

Глядя на кузину, Джейси вдруг вспомнила теорему доказательства равенства треугольников, в которой фигурировали треугольники под названием «равнобедренные».

Она была обижена на Майю за телефонный звонок и еще долго не смогла бы ей этого простить, хотя и поблагодарила про себя за то, что она не ухмыльнулась или не приподняла бровь при виде облачения Линдера.

Майя, очаровательная лицемерка, снова была невозможно мила и благовоспитанна. Она сказала, что хочет прогуляться. Может быть, Джейси хотела бы, чтобы она принесла березового пива или кексов из маленького магазинчика в конце улицы?

Теперь Джейси подумала, что поход в магазин — как раз то, что ей нужно, это позволит оттянуть момент, когда они с Баттонсом усядутся в полутемной каморке смотреть «Челюсти». Джейси предложила, чтобы они вместе пошли в магазин купить все для «киносалата» — попкорна, хлопьев из сухого завтрака и конфет M&M’s, заправленных растопленным маслом.

Баттонс предложил Джейси поехать с ним на мопеде. Джейси отказалась. Она была решительно против того, чтобы подсаживаться к кому-то. У нее был хороший знакомый Рики Мерфи, который прошлой весной поехал так с кем-то на скутере, соскользнул и расшиб голову о тротуарный бордюр.

Пока они шли к магазину по улице Смитфилд, Майя не говорила ни о Нуриеве, ни о работе модели, ни о своем собственном величии. Вместо этого она расписывала достоинства Джейси, ее певческий голос и то, как быстро она пробегает пятидесятиярдовую дистанцию (как порой случается среди полных людей, Джейси была на редкость быстроногой), и то, как в лагере для девочек, где они проводили в детстве лето, Джейси перехитрила группу протестантских методистов, которые первыми записались в очередь на прокат каноэ, напомнив им, что в Судный день последний будет первым и кроткие станут властителями земли. Методисты сложили весла, и кузины весь день катались по озеру. Джейси не могла не растаять от подобной похвалы. Поразительно, как Майе удавалось сделать так, что ненавидеть ее долго было просто невозможно.

Оказалось, что магазин был закрыт без объяснения причины — тогда Майя предложила всем вместе пойти в лес.

— Потому что смотрите, что у меня есть, — сказала она и вытащила из кармана крошечных шортов измятую папиросу с марихуаной. Разве есть лучший способ провести день, добавила она, чем прибалдеть среди деревьев?

Линдер сказал, что смотреть «Челюсти» под кайфом будет нереально смешно. Джейси не могла не согласиться.

Муниципальный лес был царством дубов и виргинских сосен, почерневших от контролируемых выжиганий, в котором молодая поросль уже была атакована глицинией и пятилистным диким виноградом. В поисках укромного местечка компания сошла с широких, усыпанных гравием дорожек, по которым цокали прокатные лошади, и отправилась в чащу секретными тропами, заросшими колючим дерном. Джейси и Майя часто бродили там раньше, в детстве, и теперь Майя вела их старыми тайными путями. Как здорово, думала Джейси, что у Майи сохранилась память об этом месте, хотя последний раз они были здесь три года назад и теперь их дружба не была такой, как прежде.

Похоже, Линдер не имел ничего против грязи, налепившейся на его тирольские сабо, или непокорных прядок, вырвавшихся из лакового шлема и свободно раскачивающихся у лица. Рядом с ним идти было нельзя, потому что он лупил подлесок палкой, которую подобрал по дороге.

Но их путь продлился дольше, чем должен был. Казалось, Майя позабыла о косячке — она увлеклась демонстрацией грандиозных познаний, объясняя Джейси и Малышу Баттонсу, как распознать копытень, ягоды бузины, вешенки и сассафрас. Она нашла челюсть оленя, выкрутила из нее бурые коренные зубы и взяла с собой как сувениры на память об этом дне.

Джейси плелась позади, то и дело теряя из виду Линдера и Майю, пропадавших за кустами. Ее раздражало то, как Баттонс старался очаровать Майю, рассказывая в подробностях о собственных приключениях на природе: о том, как глубоко уходят в почву корни сосны, о пирите и изготовлении наконечников для стрел и о том, как можно приручить ворону при помощи терпения и хлебных крошек.

Джейси уже почти пришла в бешенство, когда они добрались до места привала — края обрыва, с которого были видны и главная дорога, и рыжевато-бурая река в лощине. Восковые листья рододендронов отгораживали это место от тропы толстой стеной. Бегуны и наездники проносились мимо, не замечая подростков. Их не видел никто, пока на дорожке не появился моложавый мужчина с непослушными волосами, в старой спортивной куртке. Он остановился и взглянул на них сквозь кусты. Затем приподнял воображаемую шляпу и неторопливо направился к устью реки. Они наблюдали за тем, как мужчина снял куртку, рубашку и ботинки и уселся, скрестив ноги, будто йог, на серовато-коричневый камень, похожий на большой остров посреди реки.

Майя вытащила сигарету из кармана.

— Тебе понравится, — говорила она Линдеру, облизывая и сжимая пальцами косяк, прежде чем поджечь. — Только слегка дает в голову. А физически почти никак не действует.

— Мы будем курить его или только трепаться о нем? — огрызнулась Джейси, которая дважды курила марихуану — и ничего не почувствовала.

— Чего ты кидаешься? — спросила Майя.

— Да ничего. Жарко. Ноги зудят. — Джейси стала яростно чесать икры.

— У меня тоже так бывает, — сказала Майя. — Обычно — когда я не занимаюсь спортом какое-то время.

— Я занимаюсь спортом, — пробурчала Джейси. — Хожу на плавание четыре раза в неделю.

— Ужас, — сказала Майя. Она отдала косячок и тонкий спичечный коробок Линдеру.

— Когда плаваешь, выделяется галлон пота в час, — сказал Линдер. — У меня брат работает в бассейне Общественного центра. Они там постоянно с химикатами возятся, чтобы состав не менялся. Держи, Джейси.

Она взяла косячок, осторожно набрала в рот дыма и передала косячок Майе — та затянулась и улеглась в тени рододендронов. Она подняла ослабшие руки к небу и стала принюхиваться к воздуху с видом знатока.

— Знаете, что я люблю? — спросила она. — Я люблю этот запах, прекрасный запах гнили. Растения вбирали солнечный свет и дождевую воду много лет — и теперь листья и упавшие деревья гниют, снова превращаясь в землю, и отдают воздуху обратно всю свою энергию. Можно сказать, что мы чувствуем запах лета, которое было пять, десять или даже сто лет назад, вся эта энергия возвращается. Не могу объяснить. Грустно, но и красиво.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Линдер.

— Знаете, что еще я люблю? — спросила Майя.

— «Читос»? — предложила Джейси, стараясь порвать чары лесной чувственности, которые начала ткать Майя.

— «Прингле», — сказал Линдер Баттонс. — Чипсы «Прингле» — это выгнутые параболоиды.

Что бы там еще ни любила Майя, она забыла об этом, когда мужчина без рубашки в устье реки повернул ручку на маленьком радиоприемнике, и невнятные звуки мягкого «прохладного» джаза, какой обычно играют в казино, разнеслись по лесу. Музыка заставила Майю подняться. Она гладила руками воздух и покачивала бедрами.

— Вставай, Джейси. Потанцуй со мной.

— Ну уж нет.

— Ладно, вонючка. Линдер! Вставай! Иди сюда. У тебя нет выбора.

Радостный и взволнованный Линдер позволил Майе поднять себя с места. Она скользила перед ним, а он пошатывался вслед за ней, изображая что-то вроде боя с тенью, голова его безвольно болталась, а глаза бегали — он не мог выбрать, на какую часть Майи ему приятнее всего смотреть. Началась следующая мелодия — вальс. Майя притянула Линдера к себе, закружила по краю обрыва. Линдер улыбался как идиот. Он положил руки на голые бока Майи между майкой и шортами и не убирал их.

Джейси чувствовала, как злость поднимается из глубин на поверхность — словно пар над раскаленным шоссе. Ей удалось сдержаться, когда Майя в первый раз откинула Линдера назад по примеру танцевальных пар на конкурсах, но на второй раз ярость выплеснулась из нее.

— Отлично! — заорала она. — Ты показала свои гребаные танцы. Достала уже, Майя. Может, сядешь и успокоишься?

Линдер и Майя остановились, но не отпустили друг друга. Майя обнажила ровные зубы в недоуменной полуулыбке.

— Господи, да что с тобой такое? — спросила она. — Я предложила тебе потанцевать — ты отказалась. Что теперь тебя не устраивает?

— Все меня устраивает, — ответила Джейси, поднимаясь. — Танцуйте сколько влезет. А вообще, почему бы вам не отойти куда-нибудь и не трахнуться? Тут же кустов просто завались, выбирайте любой.

Ошарашенная Майя сделала резкий вдох и отдернула руки от плеч Линдера. Линдер захихикал.

Джейси продолжала:

— Да ты же хочешь этого, Линдер? Она точно не против. Она еще та шлюха. Представляешь, у нее в Чарльстоне парень, и она старается не дать ему, потому что собирается дать другому мужику, своему учителю, что ли, но с ним она пока не может трахаться, потому что он гребаный старик и это противозаконно, пусть даже она сама этого хочет.

Майя стояла с потрясенным и оскорбленным видом — казалось, что в каркасе, на котором держалось ее лицо, лопнуло главное крепление. Она так широко открыла рот, что в него мог бы влезть мандарин целиком.

Какой бы звук Майя ни собиралась сейчас издать, Джейси не хотела его слышать. Она рванулась в кусты и бежала до устья реки — только там начала плакать. Горячие слезы хлынули из глаз. Но, испугавшись, что Майя и Баттонс могут увидеть ее со своего насеста, Джейси задушила рыдания и ополоснула липкое лицо речной водой.

Ей больше всего хотелось вернуться в послеполуденную темноту дома, смотреть телевизор и есть крекеры с чеддером и колечками маринованных огурцов. Но чтобы выбраться из леса, надо было пройти мимо того места, где прятались Майя и Линдер. Она подумала, что нельзя уйти домой у них на глазах и что нужно сохранить хоть немного достоинства, поэтому принялась бродить вдоль реки, надеясь, что выглядит отвлеченной и расслабленной. Она прошла по течению и обратно. Спихнула в воду несколько камешков. Погладила лишайник и присела на корточки, чтобы рассмотреть речного рака, — все это ее нисколько не успокоило.

Почти дойдя до обрыва, она остановилась посмотреть на полуголого мужчину на каменном островке. Его радио по-прежнему играло, и он лежал с закрытыми глазами, довольный, будто кот, который нежится на солнышке. Она увидела, как он поднес ко рту зеленую бутылку с пивом, осушил ее и пустил по реке. Бутылка неуклюже покрутилась в маленьком водовороте, а потом поплыла вниз по течению, окруженная клубками бежевой пены. Затем он на ощупь вытащил еще бутылку из тех, что позвякивали в заводи у него под рукой, открыл и отхлебнул — все это не открывая глаз. Таким, как он, можно было только восхищаться — для хорошего настроения ему хватало горячего камня, пива и дешевого приемника.

Джейси подумала, что не прочь поговорить с ним, хотя бы просто сказать «Привет», но он все так же неподвижно жарился на солнце. Минуты шли, и Джейси чувствовала на себе взгляд Майи и Линдера, которые следили за тем, как она с дурацким видом слоняется по берегу.

— Эй! — окликнула она мужчину.

Он поднял голову, чтобы посмотреть на нее, — мышцы булыжниками проступили у него на животе.

— Да, сейчас, — сказал он, зевая.

Он чавкнул, поморгал и подложил кулаки под затылок, чтобы не приходилось напрягать кишки, глядя на нее.

— Что такое?

— У вас ведь осталось еще такое пиво? — спросила Джейси.

Мужчина пристально оглядел тропинку. Потом посмотрел на бутылки, охлаждающиеся в реке, и почесал голову.

— Ну пожалуйста, — сказала Джейси. — Я пить хочу, умираю. Дайте одно. Я могу заплатить.

Он сел с недовольным видом, но потом кивнул и усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Давай.

Джейси осторожно пошла к островку по камням, покрытым замшей из водорослей. Когда она добралась туда, мужчина уже вытащил пиво из воды и откупорил.

— Оно не холодное, но рот не обожжешь, — сказал он.

У мужчины был мягкий голос.

Джейси сделала два жадных, торопливых глотка, а потом стала разглядывать бутылку с большим интересом. Смущение разгорячило ее жаром более глубоким, чем тепло от солнца.

— «Хайнекен», — сказал она. — Лучшее пиво, какое только есть, по-моему.

Мужчина ничего не ответил, только забавно хмыкнул носом.

— Вообще-то я пришла сюда не для того, чтобы лезть к вам с разговорами, — сказала Джейси. Она сунула палец в карман и выудила пару пожеванных купюр. — Вот. У меня есть два доллара. Хватит?

— Да забудь, — сказал он. — Присядь, если хочешь.

Джейси села, вытянув вперед крепкие розоватые ноги и скрестив в районе щиколоток — так они смотрелись лучше всего. Она сделала еще один большой глоток пива, и не смогла удержаться — ужасная булькающая отрыжка вышла из нее.

— На здоровье, — сказал мужчина, глянув на нее через плечо теплыми серыми глазами, от которых расходились веселые стрелки морщинок.

Его светлые волосы подвытерлись спереди, обнажив веснушчатый череп, но это было заметно только с очень близкого расстояния. Гораздо больше бросалось в глаза состояние его правой руки. Ближе к плечу она была покрыта шрамами. Безобразный рубец извивался по внутренней стороне бицепса и доходил почти до запястья. Черные волосы, толстые и блестящие, там и сям пробивались через шрам, как остатки хирургических нитей. На этой руке были сделаны три татуировки: женщины, изображенные с неожиданно хорошим вкусом — ни одна из них не была голой или в непристойном виде. На плече — наколота дама средних лет в больших полузатемненных очках, она сидела напряженно, будто школьница за партой, распущенные волосы разделял прямой пробор. Вторая женщина — на предплечье — улыбалась сидевшей у нее на руках маленькой собачке с ушами летучей мыши. Третья, одетая в капри, на фоне заходящего солнца ловила рыбу в прибое.

Только разглядев татуировки как следует, Джейси заметила, что женщина везде одна и та же.

— Ты где-то здесь живешь? — спросил мужчина.

— Недалеко отсюда, — быстро и нервно ответила Джейси. — Здесь такая скукотища. Я бы хотела жить в городе.

— Да, в городе неплохо, если тебе нравятся банкиры и африканские дикари, — сказал мужчина.

Он вытряхнул сигарету из зеленой пачки и предложил Джейси — она взяла. Джейси облокотилась на валун, обхватив его рукой, и закурила. Обрыв был позади нее. Она надеялась, что Майе и Линдеру хорошо ее видно: волосы, спадающие на спину, блестящие на солнце, пиво, которое она так отважно раздобыла, и восхитительный табачный дым, поднимающийся над ее рукой.

— Я Стюарт Куик, — сказал мужчина. — А тебя как зовут?

Джейси назвалась именем матери — Джун.

— Надо же, мне нравится, — сказал он. — Девушку, на которой я собирался жениться, звали Августа.

— Почему не женился?

Куик приподнял верхнюю губу над зубами и, дружелюбно прищурившись, стал вглядываться в прошлое.

— Не знаю. Страх, глупость, деньги, ее бывший и самая жуткая бородавка, какую ты только можешь себе вообразить, вот здесь, — сказал Куик, показав место на стыке правой ноздри и щеки. — Она была размером с мяч для гольфа.

Джейси засмеялась, прикрыв ладонью рот, чтобы не показывать брекеты.

— Сколько тебе, Джун? — спросил он.

— Угадай. — Она пустила пустую бутылку по реке, как делал Куик.

— Сорок пять, — сказал он, вручая ей еще одну.

— Прекрати, — сказала Джейси. — Мне восемнадцать.

— Какое совпадение, — сказал он. — Мне тоже восемнадцать.

Потом он стал расспрашивать Джейси: как давно она живет здесь, что читала в школе, собирается ли поступать в колледж, что будет там изучать.

Джейси врала ему — как ей казалось, умно и находчиво. Она заявила, что поступает в Эмори и будет изучать медицину, хотя какую-то часть ее тянуло в Нью-Йорк, где одна школа, чье название вылетело из головы, предлагала ей бесплатно учиться актерскому мастерству и вокалу.

На все, что она говорила, Стюарт Куик улыбался, кивал и говорил ей, как разумно она поступает и какой она должна быть талантливой, если перед ней открыты столь замечательные перспективы.

Потом он посмотрел наверх, на густые зеленые заросли дуба, сосны и камедного дерева.

— Твои приятели все еще там? — спросил Стюарт. — Может, им спуститься и потрепаться с нами?

Джейси не понравился такой поворот в разговоре. Ей было обидно думать, что Куик не чувствует того, что чувствует она: особенную, интимную атмосферу между ними, сидящими вот так вдвоем на теплом камне.

— Не, — сказала Джейси. — Это черствые люди. Лучше бы мне больше не видеть их сегодня. Слушай, можно я спрошу у тебя кое-что, Стюарт?

— Давай.

— Кто это у тебя на руке? — спросила она. — Она симпатичная. Это ведь одна и та же женщина, да?

Куик осмотрел свои татуировки, поворачивая руку с таким усилием, что его нижняя губа выпятилась и влажно заблестела.

— Да, это моя мать. Эта рука ее.

— Что значит — «ее»? — Джейси представила покореженную конечность с торчащими редкими волосками, приделанную к той ухоженной женщине, и захихикала в бутылку.

— Что у меня не было бы этой руки, если бы не она.

— У тебя не было бы всего тебя, если бы не она, — сказала Джейси, расслабившись и осмелев от пива.

— Да я не о том. Если бы не она, я потерял бы эту руку, — сказал Стюарт Куик.

Солнце закатилось за деревья, и свет начал распадаться на отдельные пятна.

— На войне? — спросила Джейси.

— Да нет, — сказал Стюарт Куик. — Не на войне, а на гребаной автомойке. Хочешь, расскажу?

Джейси ответила, что хочет.

— Ну, у меня был босс. Один такой мерзавец сотни маленьких засранцев стоит. Короче, однажды у нас была нехилая очередь из тачек, они сигналили как сумасшедшие, и этот тип заорал на меня, чтобы я принес чистые полотенца из стиральной машины. Я не об обычных машинах говорю. Эти крутятся в десять раз быстрее, чем та, что стоит у тебя дома. В общем, он вопит: «Принеси полотенца! Чтоб тебя, принеси им полотенца, Стью!» Я иду к машине. Открываю и сую руку, но барабан еще не остановился — и что он делает? — отрывает мне руку, выворачивает локоть и рвет все в клочья.

— Офигеть! Правда, что ли? — сказала Джейси.

— Да, я даже не мог понять, что произошло — такой был шок. Я просто вышел на парковку средь бела дня, а там толпа народу, которым нужно помыть свои «Мерседесы» и прочую хрень после работы. Они выглядывают и видят парня, который тащит за собой собственную руку по бетону, как игрушечный кораблик, — она висит на клочке кожи. Врачи сказали: «Черт с ней, отрежем». Но моя мать пришла, накатила на них, подняла крик. Заставила пришить руку обратно. Они сказали, что в этом нет смысла. Она сказала: «Да мне плевать, если она почернеет и будет гнить. Вы пришьете моему сыну руку обратно. Если не приживется, отрезать успеете. Но сейчас пришейте эту чертову штуковину».

Куик приподнял руку и посмотрел на нее отстраненным, оценивающим взглядом, словно это была какая-то диковинка, которую он нашел в магазине, восхитился ею, но купить — денег не хватило.

— Прямо чудо какое-то, — сказала Джейси.

— Довольно паршивое чудо, — сказал он. — Кость болит безумно почти все время. К тому же я почти ничего не чувствую этой рукой.

— Хреново, — сказала Джейси.

Теперь Куик трогал большим пальцем остальные пальцы на своей искалеченной руке, один за другим, внимательно следя за этим действом и улыбаясь с растерянно-изумленным видом.

— Не знаю. Начинаешь радоваться тому, что у тебя есть, мне кажется. И еще, когда не чувствуешь какую-то часть своего тела, — это даже любопытно. Как будто в тебе два человека.

— Хотя бы не скучно, — сказала Джейси. — По-моему, смотрится круто и впечатление производит — эти шрамы и все такое.

Куик рассмеялся. Он открыл еще одно пиво и, отдав его Джейси, улегся на бок возле нее — его голова оказалась на уровне ее коленей, и она чувствовала, как его дыхание высушивает пот на ее коже.

— Давай меняться? — сказал он. — Ты берешь эту руку, а я, ну не знаю. Может, эту ногу.

Джейси смутилась.

— Зачем тебе моя дурацкая толстая нога? — сказала она.

— Врешь, — сказал Куик. — Товар первого сорта. В прекрасном состоянии, только вот тут какая-то фигня.

Куик положил свою больную руку на икру Джейси. Вторую руку он поднес ко рту, облизал большой палец и стал медленно тереть им по кругу коричневое пятно на левой ноге Джейси, прямо под коленкой. Несколько секунд она позволяла ему делать это. Потом высвободила ногу из его хватки. Блестящие разводы, которые Стюарт Куик оставил на ней, насторожили Джейси, но она побоялась обидеть его, стерев их.

— Это родимое пятно, — пробормотала она.

Когда Джейси была ребенком, мама учила ее различать лево и право по этой отметине.

— Когда я была маленькой, оно было в форме рыбки. До сих пор чем-то похоже.

Она еще немного отхлебнула из бутылки и стала наблюдать, как малюсенький красный жук протискивается в щель в камне.

Куик сел. Взял у нее пиво, прихватил ее подбородок большим и указательным пальцами и легонько поцеловал в губы. Потом отстранился и посмотрел на нее, расплываясь в улыбке.

— Все нормально, Джун? — спросил он. — Мне показалось, что ты этого хотела.

Ее губы покалывало от щетины Куика — необычное ощущение. Она подумала, не выглядят ли они после этого по-другому — может, они изуродованы или, наоборот, теперь они красивее и эффектнее. Ей очень хотелось потрогать свои губы, но она не стала делать этого, испугавшись, что взрослый мужчина может усмотреть в этом упрек за непрошенный дар.

— Да нет, — сказала Джейси. — Хотела. То есть я рада, что ты так сделал.

Куик облегченно выдохнул — громко и резко, будто выпустил пар.

— Черт побери, ты издеваешься? — воскликнул он. — Сейчас же лето. Вот в чем дело. Таким должен быть летний день.

— Знаю, — сказала Джейси. — Жаль, что мало от этого дня осталось.

— Да ничего подобного, — сказал Куик. — Еще много времени впереди.

Куик окунул голову в поток и смочил шею речной водой.

— У меня появилась идея, Джун.

— Какая?

— Чтобы устроить себе идеальный день, нам нужно поехать к Тайному озеру и поплавать там. Я только что вспомнил, что сегодня суббота. Там будет группа выступать. И пивом там торгуют. Вот где я должен быть.

— Может быть, не знаю, — сказала Джейси. — Мне нужно кое с кем встретиться в семь.

Куик посмотрел на часы.

— Ну, у нас сейчас сколько? Четыре. Но тебе решать, — сказал он. — Я предлагаю поехать всего на часок или около того. Я и не собирался надолго.

Красный жучок растерянно ползал по кругу в тени щиколотки Джейси. Она усадила его в узкое каноэ из ивового листа и положила лист на воду. Волна перенесла его через водоворот, и вскоре оно скрылось из виду. Тогда Джейси обернулась посмотреть на обрыв и увидела только листья.

— Думаю, — сказала она. — Думаю, будет прикольно.

Куик живо натянул рубашку и упаковал радио. Потом повел Джейси через речку и дальше по тропинке — не той, по которой она пришла. Через пятнадцать минут они добрались до начала тропы, где была припаркована машина Куика, двухдверная «Мицубиси Лансер». Было видно, что он старался ее усовершенствовать, насколько мог: тонированные стекла, хромированные колесные диски и большое антикрыло, прикрепленное к багажнику за дополнительную плату.

Куик открыл Джейси дверцу. Джейси замешкалась.

— Только на час? Обещаешь? — сказала она.

— Без вопросов, — ответил Куик.

Она села.

Куик бросил свои вещи на заднее сиденье. Вставил ключ зажигания и опустил стекла, но не завел двигатель.

— Эй, иди сюда, — сказал он Джейси.

— Что? — сказала она.

— Давай иди сюда, Джун.

Она не пошевелилась. Куик перегнулся через ручной тормоз и прижал губы к губам Джейси, совсем не так нежно, как в первый раз. Он просунул язык между ее зубами, впился искалеченной рукой в ее шорты и стал до боли сильно тискать ее — словно отчаянно пытался разбудить свои безжизненные нервы и почувствовать что-нибудь.

К горлу Джейси начала подкатывать тошнота. Джейси была уверена, что либо ее сейчас вырвет, либо она закричит — и то и другое казалось ей невыносимым унижением перед взрослым мужчиной.

Она пыталась нащупать дверную ручку, когда вдруг Куик резко отвернулся от нее, схватился за руль и потер ладонью глаз, будто в него что-то попало. Он пробурчал под нос что-то, Джейси не расслышала.

В голове Джейси промелькнула мысль, что Куик сейчас откроет дверь и уведет ее обратно в лес, но он завел машину, выехал на дорогу и дружелюбно похлопал Джейси по коленке.

— Как ты, Джун? Как настроение?

— Нормально, все в порядке, — ответила Джейси. — О, черт, вообще-то слушай, Стюарт! Я только сейчас подумала. Мы можем здесь повернуть быстренько? Мне нужно на секунду зайти домой. Хочу взять купальник.

— Что за глупости, зачем он тебе? — сказал Стюарт.

— А как же? Я хочу поплавать. Ты же сказал, что мы будем купаться.

— Можешь купаться в том, в чем есть, — сказал Стюарт. — Это тихое местечко. Там никто не обратит на тебя внимание. Это не важно.

— Для меня важно, — выпалила Джейси. — Я не собираюсь весь день ходить в мокрых, холодных шортах. Мне нужен купальник.

Куик замолчал. Джейси слышала, как он дышит через нос. Потом он рассмеялся — сухо, отрывисто, без тени радости.

— Ну ладно, сестричка, — сказал он. — Как скажешь.

Машина сбавила скорость и повернула.

Сердце Джейси бешено колотилось. Она чувствовала его пульсацию даже не столько в груди, сколько в подбородке, за который ее схватил Куик, под своими джинсовыми шортами, в губах и в том месте на ноге, где его жесткий палец пытался стереть родимое пятно. Она не знала, что делать, когда окажется дома, но ей казалось, что, как только за ней закроется входная дверь, идея появится.

«Лансер» Куика проехал мимо дома Фенхагенсов, во дворе которого малыши-близнецы боролись в надувном бассейне. Следующим был дом Маклуренсов. Их сын-подросток жег сорняки в канаве сбоку от лужайки. При дневном свете огня не было видно — только полосу колышущегося воздуха.

— Вот здесь, — сказала Джейси.

Они плавно повернули. Куик подкатил к дому. Серебристый «Бьюик» отца Джейси стоял на подъездной дорожке — на три часа раньше, чем договаривались, — но, когда она увидела его, она не почувствовала облегчения.

— Эй! — сказал Стюарт. — А это кто?

Отец Джейси ходил по лужайке, обрывая засохшие лепестки на розах, которые сам же посадил много лет назад. Он обернулся на шорох шин по гравию и, не успев еще разглядеть свою дочь за темным стеклом, неловко помахал рукой, роняя коричневые лепестки.

Как только Джейси увидела отца, страх покинул ее и его место занял ледяной стыд. Вот стоял отец, — ему еще не было сорока, но он уже был лыс, как яблоко, — озаренный непостижимой улыбкой толстого мальчика. Его лицо, опухшее от солнечного ожога, рдело на фоне темной зелени розовых кустов. На нем были дешевые резиновые шлепанцы, которые Джейси терпеть не могла, и черная футболка, на которой распыленной краской были нарисованы головы воющих волков, — ее уменьшенная копия лежала на дне шкафа Джейси с необорванным ценником. Изношенные серые носки обессилено сползали по его толстым щиколоткам, а над ними — до боли знакомые ноги, семейное проклятье, передавшееся Джейси: кривые бетонные столбы, которые не переделаешь, даже если будешь всю жизнь заниматься спортом.

Непоправимое унижение, которое она испытала, обрушилось на нее неожиданно, и она не могла объяснить его причину. Но ею овладело невыразимое, острое чувство, что отец не совсем отдельный человек, а часть ее самой, причина розовости и квадратности и неизлечимой ранимости, которую она всеми силами скрывала от мира. Что бы привлекательное ни нашел в ней Стюарт Куик, оно не затмит ассоциацию с этим флегматичным радостным толстяком, который шел к Джейси по бермудской траве, — она была в этом уверена.

Джейси открыла дверцу.

— Ты вернешься? — спросил Куик с нажимом.

Она не ответила.

— Вот ты где, — сказал отец. — Где ты была, Джейс? Я тебя уже час жду.

— Я-то в чем виновата? — зашипела Джейси. — Ты сказал — в семь.

— Да, — сказал отец. — Я пытался дозвониться. Я раньше освободился. И подумал, что перед ужином мы могли бы съездить в аквапарк.

Он посмотрел через плечо Джейси на «Мицубиси», любимую игрушку Стюарта Куика, — она стояла с невыключенным двигателем.

— Кто это, Джейси? С кем ты?

Позади нее открылась дверца машины, и Куик окликнул ее по имени матери. Джейси рванула к дому. Ей пришлось обогнуть мопед Линдера, чтобы выбежать на дорожку, выложенную кирпичом. Линдер с Майей могли вернуться с минуты на минуту, и тогда сегодняшнее торжество позора достигнет апогея.

Джейси вбежала в дом, поднялась по застеленной ковром лестнице в спальню и обнаружила, что там ее ждет маленькая приятная новость. После нескольких часов заточения кот все же разделался с птенцом голубя, хотя на розовую лапку и изломанный треугольник голого крылышка его аппетита не хватило, и они остались лежать на одеяле. Когда запыхавшаяся Джейси вбежала в комнату, кот, дремавший на подоконнике, спрыгнул с него и вскочил на кровать. Он нахохлился возле останков птицы, враждебно глядя на Джейси. Но вскоре расслабился, поняв, что она не представляет для него угрозы, и доел добычу.

Аттракцион

Перевод В. Кобенковой и Е. Шульги

Уже стемнело. Солнце ушло за апельсиновые рощи, уступив место сверкающей палитре ярмарочных аттракционов. Слепящие красные огни чертова колеса, белые и синие огни колеса обозрения, зеленое мерцание «Орбиты», рассеянный свет желтых и фиолетовых ламп «Летающих кресел» смешиваются, и небо светится бурым цветом. Цаплями в дренажном канале неподалеку овладела паника. Чтобы спрятаться, они перебираются к дубу, который растет рядом с забитым сеном загоном для «Самой маленькой лошади в мире». Дерево будто приходит в движение от того, что белые цапли в беспокойстве то и дело складывают и расправляют во всю длину крылья.

Тень наползает на киоск с китайскими пельменями. Флоридская ящерица, вскарабкавшись на баллон с пропаном рядом с окошком киоска, соскальзывает и сползает по эмалевому боку баллона на пятно въевшейся ржавчины. Ящерица трется о ржавчину брюшком, от чего ей становится тепло, и ее шкурка цвета молодой листвы становится цвета листвы опавшей.

Ее возню замечает семилетний Генри Лемонс — он подходит и, сложив ладони лодочкой, снимает ящерицу.

— Что у тебя там? — встав за спиной у Генри, спрашивает десятилетний Рэнди Клотч.

Мальчики только сегодня познакомились. У Джима Лемонса, отца Генри, и Шейлы Клотч, матери Рэнди, здесь было назначено свидание вслепую. Джим Лемонс — специалист по маркетингу в фирме в Нортон-Бич, в двух милях езды отсюда. Сестра Шейлы, Дестини Клотч, работает в справочной службе — она и устроила свидание.

Совместный вечер проходит очень хорошо — слишком хорошо для Генри и Рэнди, которые сорок минут уже слоняются по аллеям, наблюдая, как их родители раз за разом поднимаются на колесе обозрения. Они видят волосы матери Рэнди — до того светлые, что отливают белым, — и желтую бейсболку, которую Джим Лемонс надел, чтобы скрыть залысины.

Генри прижимает ящерицу к груди.

— Ничего. Просто ящерка.

— Да ну? Хамелеон? Какого цвета? — спрашивает Рэнди. — Дай сюда.

Генри бережно приоткрывает кулак. До чего милая ящерка! Уголки ее рта, хотя у нее и губ-то нет, приподнимаются в хитрой тонкой ухмылке, словно ей нравится находиться в плену у Генри. Грудка часто пульсирует, мягко касаясь грязных складок на большом пальце мальчика. Единственное, что выдает ее тревогу, — цвет шкурки становится все бледнее. Может показаться, что она просто зеленая, но Генри Лемонс, поднеся ящерицу близко к глазам, видит, что кожа у нее не однотонная, а состоит из мозаики крошечных желтых и синих чешуек.

— Никакого, — отвечает он Рэнди.

— Фигня, дай сюда, — говорит тот и хлопает Генри по зажатому кулаку.

— Не фигня, ты, жиртрест! Убери руку. Это мое.

Рэнди Клотч краснеет. При своих ста семидесяти фунтах он самый толстый десятилетний мальчик на всей ярмарке Индиан-Ривер, а возможно, и самый толстый десятилетний мальчик во всем округе Индиан-Ривер. Руки — как кегли для боулинга. Грудь колышется при ходьбе. На ноге тяжелый синий гипс. Две недели назад, когда он долбил по газетному автомату, пытаясь вытрясти монету, автомат упал на него и сломал кость под самой коленкой.

Рэнди привык к насмешкам по поводу веса, но со стороны Генри было нечестно смеяться над ним именно сейчас, когда он в гипсе. Что было еще обиднее толстяку Рэнди, так это то, каким красавцем был Генри. Худенький, с темными блестящими глазами, как у жеребенка. Его очарование лишало взрослых дара речи. Рэнди Клотчу хочется ударить Генри Лемонса, но красота Генри излучает такую силу, что удерживает Рэнди. Такая же нерешительность охватывает его всякий раз, когда он, бросаясь камнями в автомобили, едущие по широкому шоссе неподалеку от своего дома, вдруг видит, что среди них проезжает совсем новенькая дорогая машина.

— А я дам тебе за нее два билета, — предлагает Рэнди Клотч, делая вид, что пропустил оскорбление мимо ушей.

Генри говорит, что на два билета ни на чем не прокатиться. Даже на тряском шетландском пони вокруг колышка стоит три. А еще объясняет, что билеты во влажной руке Рэнди и так, по сути, его, Генри, потому что если бы отец Генри не накупил на две полусотенные билетов им обоим — Рэнди и его маме, — у него не было бы билетов вообще.

Рэнди хватает мальчика за запястье и сжимает его кулак, чтобы раздавить зажатую в руке ящерицу. Генри издает такой пронзительный звук, что Рэнди невольно отпускает его, и Генри бросается наутек. Он проносится мимо «Безумного чаепития» — его крик тонет в звуках «Огненного шара», — мимо «Настоящей гориллы» и «Пиратской шхуны». Он ныряет в проход между «Экстримом за пять центов» и «Поездом призраков», через колоннаду туалетных кабинок для служебного пользования. И вот он уже в трейлерном парке, где свет внезапно пропадает, если не считать оранжевых бликов на подножках неподвижных фургонов, слабо различимых в дизельном смоге.

Генри выжидает в темноте, прислонившись к решетке радиатора, облепленной высохшими насекомыми, и смотрит, как вращается колесо обозрения. Отца он не видит, но знает, что он вон на том медленно вертящемся круге. Он решает подождать, пока колесо не обернется сорок раз — сорок, выбирает Генри, потому что столько лет его отцу. Досчитав до восемнадцати оборотов, сбивается со счета и начинает заново. Ящерица царапает ладонь. Досчитав до двадцати двух, Генри замечает, что кто-то наблюдает за ним из столба темноты между сортирами. Поняв, что мальчик заметил его, человек подходит к Генри. Тот пугается: вдруг это хозяин трейлера, к которому он прислонился, вдруг хочет поймать Генри за то, что он ошивается здесь, где нельзя гулять даже с оранжевыми билетами в кармане.

Человек спрашивает, чего ему здесь нужно, и Генри рассказывает, что за ним гоняется Рэнди Клотч. Тот кивает, точно знаком с Рэнди Клотчем, точно из-за какого-то зигзага времени он сам пострадал от рук Рэнди, когда был маленьким. Он говорит, что здесь Рэнди их не найдет, а если и найдет, то он с ним разберется. Генри усмехается, ему бы даже хотелось, чтобы Рэнди забрел сюда — посмотреть, что из этого выйдет. Человек закуривает. С беспокойством на лице он оглядывается на ярмарку. Потом говорит Генри, что если так подумать, лучше бы им спрятаться на время, пока все не успокоится. Теперь Генри начинает волноваться и спрашивает, точно ли все будет в порядке. Да, отвечает человек, он знает одно место — и отводит Генри в крайнюю уборную, положив твердую, теплую и надежную, как грелка, руку мальчику на спину.

Туалетная кабинка из желтого пластика, фирмы «Ханипот». Человек захлопывает дверцу.

— Ну вот, теперь все в порядке, — говорит он и закрывает дверцу на задвижку.

Пластиковая дверца покоробилась от жары и старости. Косой квадрат коричневого света пробивается под дверцу. В полутьме Генри видит пряжку на ремне: серебряный диск с круглым синим камнем посередине.

Ящерица выскальзывает из разжавшейся ладони Генри и убегает через щель под дверцей. Снаружи она устраивается в ямке в песке, еще хранившем тепло солнечных лучей.

Теплые, влажные ночи вроде сегодняшней не нравятся Леону Депэйни, механику «Пиратской шхуны». Леон — здоровяк: голова размером с пожарный гидрант и ладони — каждая с блюдо. Ночная жара раздражает покрасневшие от псориаза руки, и он сидит в своей будке, толстым, как дранка, ногтем расчесывая красные пятна так, что на черную металлическую консоль сыплется шелуха. Ему шестьдесят три, он пережил три инфаркта и теперь не пьет — только пиво. Ностальгируя, он время от времени собирает чешуйки отмершей кожи в дорожку, прикидывая, сколько бы это сейчас стоило, будь оно кокаином.

Молодой человек по имени Джефф Парк стоит у ограды, разглядывая рукописную табличку «Требуется помощник».

Вид Джеффа Парка Леону не нравится: не нравятся его парусиновые туфли и прядь волос, спадающая на глаз. Леон предпочитает нанимать людей в стесненных обстоятельствах, бегущих от судебных распоряжений на солнечные пляжи к прохлаждающимся там бездельникам. Его помощник с «Пиратской шхуны» скорее такого типа: тощий детина по имени Эллис, все скалится, себе на уме, и Леону не приходится ломать голову, что же он за птица. Вот и сейчас Эллис должен оттирать блевотину с пола аттракциона, но, воспользовавшись прибытием Джеффа, он откладывает швабру и усаживается пообедать говяжьим супом, который глотает холодным прямо из жестяной банки.

Команде Леона этим вечером как раз недостает одного человека, после того как другой его помощник отлучился помочиться, да так и не вернулся. Леону нужно нанять нового работника, пока они снова не тронутся в путь через два дня, разобрав аттракционы.

— Эй, приятель, ищешь работу? — Голос здоровяка звучит так, будто работает на бензине.

— Да, наверное, — отзывается Джефф. — Сколько платишь?

Здоровяк окидывает его взглядом. Своей рукой он мог бы запросто обхватить руку Джеффа дважды.

— Не боишься грязной работы? Таскать можешь?

— Пойдет. Спрашиваю, сколько платишь?

— Восемьдесят баксов в неделю, без выходных. — Он смотрит, как тот отреагирует на такую мизерную плату.

— Годится, — отвечает Джефф, и Леон понимает, что парня совсем прижало. Должен был поторговаться до ста пятидесяти.

— Есть будешь?

Молодой человек кивнул.

Здоровяк порылся в кармане и достал десятидолларовую купюру.

Джефф смотрит на деньги.

— Серьезно?

— В пятницу она ко мне вернется, — говорит Леон и перечисляет еще несколько сумм, которые вычтет из его зарплаты: тридцатка за рубашку и шляпу, пятнадцать за удостоверение, сорок в неделю за койку в трейлере.

Джефф Парк только моргает. Его пятнадцать секунд как наняли, а он уже задолжал здоровяку восемьдесят пять баксов.

Эллис отбрасывает сигарету и сбегает с верхней палубы, чтобы взглянуть на новичка. Это высокий малый тридцати с небольшим лет, но лицо его похоже на бумажный пакет, смятый грязной рукой.

— Тебя как звать? — спрашивает Эллис.

— Парте, — отвечает за него Леон.

— Нет, — поправляет Джефф, — Парк. Без «эс» и с «ка» на конце.

— Типа как идти в парк, — говорит Эллис.

— Ну да.

— Неплохо, мне нравится.

— А зачем идти в парк, когда и здесь полно девочек, а? — гремит из будки Леон и смеется, от чего дорожка из шелухи рассыпается.

Когда Шейла Клотч сходит с колеса, ей кажется, что, может быть, она уже немножко влюблена в Джима Лемонса. Они пару раз целовались там, наверху, и на большой высоте, над сеткой ярмарочных огней это казалось ей чем-то серьезным. Он был осторожен с ее телом, не то что бывший муж, который хватал ее так, словно пытался вырвать путевку туда, где никогда больше не придется прикасаться к женскому телу. Джим Лемонс не такой. Это ей пришлось положить его руку себе на бедро, сам бы он ни за что этого не сделал. Ей нравятся его застенчивость, его очки, его руки — мускулистые, но почти без волос. Ей хотелось бы пригласить его к себе, усадить детей за Нинтендо, а самим посидеть на крошечном бетонном балкончике, потягивая дорогой голубой ликер, который у нее припасен. А если смешать его с энергетиком, наутро не будет никакого похмелья.

Рэнди, ее сын, ждет у входа, один, корябая гипс. По его виду мать понимает, что они с Генри Лемонсом поцапались.

— Да что за черт, тебе десять, ему семь, ты должен был присматривать за ним.

— Он назвал меня жиртрестом, мам! — ноет Рэнди Клотч.

— Я тебя еще не так назову, — шипит она. — Ему семь, и ты позволил ему убежать.

Через двадцать минут Джим Лемонс находит сына в одной из аллей, где человек в галстуке-бабочке демонстрирует ему фокус с таинственным исчезновением платка.

Генри не особо распространяется о том, что произошло в уборной, но говорит достаточно. Джим не верит ему до конца. Он знает, Генри — отпетый врунишка, а красота сделала его коварным и злопамятным, как какую-нибудь кинозвезду. Когда Генри приходит к Джиму, из банки с мелочью всегда пропадают горстки монет. В последний раз Генри уверял, что из стока раковины высунула хвост гремучая змея, и просился обратно к матери. Все выходные он не желал отказаться от своей выдумки, даже после того, как отец его за это отшлепал. Джим и сейчас подозревает, что сын все сочинил, чтобы испортить ему свидание. Но у Генри пропала одна туфля и трусы, от чего вся история начинает нехорошо попахивать правдой.

Джим подводит Генри к полицейскому, который дежурит в будке, наблюдая за порядком. Приезжают еще полицейские. Патрульный говорит Джиму Лемонсу, что им с сыном придется проехать в город, в участок, чтобы записать показания и провести осмотр.

Генри не плачет, даже не собирается, но из глаз Шейлы Клотч слезы так и льются, словно она пробуется на роль. Тушь течет прямо по шее. Она долго и крепко сжимает Джима в объятиях. Ее вытравленные волосы отдают горелой пластмассой, от нее разит джином, который они пили на колесе, пополам с лимонадом.

— Джим, я поеду с вами в участок, — говорит она. — Я побуду с тобой. Я хочу поехать.

А Джим хочет, чтобы Шейла исчезла прежде, чем полицейские заметят, как она набралась.

— Не думаю, что это потребуется, — говорит Джим официальным тоном.

Он оставляет ее и направляется к ожидающему патрульному, который советует им с Генри ехать в его машине. Джим Лемонс понимает: полицейский беспокоится, что отец может сделать что-то с уликами, которые остались на мальчике, — но он так подавлен событиями этого вечера, что даже не обижается.

Патрульная машина покидает парк аттракционов, проезжает мимо стоянки, к окружной дороге, где звезды отвоевывают у ярмарки небо себе обратно.

— Как ты, индеец? — спрашивает Джим Лемонс у Генри, который напевает под нос мелодию из телесериала.

— Нормально, — отвечает Генри бесцветным голосом, лишая Джима возможности утешиться, утешая его.

Джим Лемонс старается не думать, что мог пережить Генри там, в туалете. Чтобы отвлечься, он концентрируется на том, что давно должен был позвонить бывшей жене. Расставание их было не из легких. Она потратила кучу денег на адвокатов, чтобы Джим не мог видеться с Генри больше двух дней в месяц. Когда он разрешил Генри посмотреть «Гарри Поттера», она потребовала у родительского координатора вдвое сократить это время ввиду его безответственности. Джим Лемонс боится, что месяцы, может, годы пройдут, прежде чем он вновь увидится с сыном. Вот так он и запомнит Генри перед долгой разлукой: одной туфли нет, глаза бессмысленные, как пятицентовики.

Он почесывает шею. Небольшая красная вмятина, там, где Шейла Клотч прижималась к нему большой серьгой, зудит.

Вот как Джефф Парк оказался на аттракционах.

В пятьдесят восемь лет мать Джеффа познакомилась с кем-то по компьютеру и переехала к нему во Флориду, в Мельбурн, в большой дом с видом на пляж. Джефф был в Финиксе, отдыхал на каникулах, и мать зазвала его к себе на неделю-другую.

В Мельбурне жизнь пришлась ему по вкусу: целая маленькая трехкомнатная квартира для него одного и внизу, вдоль пляжа, целых пять баров, где женщины расхаживали в купальниках. В саду на заднем дворе мамин новый муж вырастил чудесное дерево: апельсин, мандарин, сацума, кумкват и грейпфрут, привитые на лимонное дерево, на каждой ветви — свои плоды. По утрам Джефф выходил и набирал фруктов, из которых потом давил сок, густой и теплый от солнца.

Матери тоже было хорошо в этом доме. В бассейне она согнала пятнадцать паундов. Она стала не такой дерганой и больше не бесилась, если Джефф обыгрывал ее в криббидж, в который они каждый день играли после обеда. Джефф задержался у нее на четыре месяца и решил, что может позволить себе задержаться и еще на четыре, а то и больше.

Мамин новый муж, Дэвид, был человеком неразговорчивым и не часто общался с Джеффом Парком. Окулист на пенсии, на исходе седьмого десятка, он все время проводил в оранжерее, где выращивал пионы для выставок, тяжелые и красные, как сердце теленка.

День сменял другой день, а мужчины так и не обменивались ни словом. Но на прошлой неделе он как-то пришел в комнату к Джеффу и обратился к нему.

— Джеффри, ты не мог бы оказать мне одну услугу? — С этими словами он поставил на его тумбочку банку с полировочным воском.

И три часа рассерженный Джефф провел под жарким солнцем на белой бетонной площадке у входа, натирая воском стариковский «Вольво» и фургончик «Ауди», подаренный его матери.

Сегодня Джефф отдыхал на террасе, читал журнал, и тут подъехал Дэвид на пикапе «Шевроле» и вручил Джеффу еще банку воска. Как он объяснил, машина принадлежит его знакомому из вокального квартета, у которого больные руки.

— Вы хотите, чтобы я натер тачку вашего приятеля? — уточнил Джефф.

— Верно.

Джефф посмеялся и снова погрузился в чтение. Сказал: «Мило», — на что старик залепил ему не слабую пощечину. После чего в ход пошли ноги, и на кирпичном полу террасы случилась потасовка. Седой джентльмен исторгал слюну и ненависть, скопившуюся за четыре месяца. Джефф уложил Дэвида на лопатки и придавил его жилистые руки коленями. Он не хотел бить Дэвида, надеясь, что через минуту-другую горячка отпустит отчима, но из того по-прежнему валил дым, он весь побагровел, пытаясь высвободиться.

Мать выбежала и причитала у бассейна. Джефф сказал старику, что сейчас уйдет — и с террасы, и из этого дома от греха подальше. Дэвид закрыл глаза и кивнул. А когда Джефф отпустил руки отчима, тот дернулся, пытаясь укусить Джеффа за яйца. Но промахнулся, и его челюсти сомкнулись на внутренней стороне бедра Джеффа как раз там, где задрались шорты. Прокусил до крови. В тот момент Джефф и решил врезать старику, много раз врезать.

Когда все было кончено, темная кровь лилась из уха старика, а у Джеффа в ноге была дырка. Джефф Парк поднялся, собрал вещи в сумку и вышел, пройдя мимо матери через оранжерею, где как раз включились распылители.

Детектив останавливается у «Шхуны», узнать, где находились этим вечером в пятнадцать минут седьмого Леон и Джефф Парк. Леон отвечает, что он был прямо здесь, сидел на своем месте, где его видели не менее сотни поганцев. Джефф Парк говорит, что шел по обочине трассы № 1 из Мельбурна.

— Не самое убедительное алиби, — со смешком замечает детектив.

— Чего? Что случилось? — спрашивает Джефф Парк.

— Ну, все равно мы все выясним, когда вернемся, чтобы взять у вас всех образцы крови и волос, — говорит детектив.

Он списывает данные из водительских прав Джеффа и удаляется купить рогалик.

Когда полицейский ушел, из моторного отделения выбрался Эллис.

— Где тебя черти носили? — спрашивает Леон.

— Подрегулировал затвор, — отвечает Эллис.

Леон рассказывает про полицейского и пробы ДНК, Эллис сплевывает на землю.

— Точно какая-то дрянь стряслась, — говорит. — Без судебного ордера они не могут брать твои волосы.

— Мои могут взять, — говорит Джефф Парк. — Я ничего не делал.

Эллис ухмыляется.

— А хоть и сделал.

Очередь у входа на «Пиратскую шхуну» растет, среди посетителей — Шейла Клотч и ее пухлый сын. У Шейлы напудренное до белизны лицо, белые волосы, на ней белые джинсы и белый топ на бретельках. Кажется, что ребенок, с его синим гипсом, оранжевой рубашкой, розовыми щеками и черными волосами, вытянул все краски из матери.

— Не хочу на эту тупую лодку, — говорит Рэнди. — Домой хочу.

— И славно. У нас билетов только на один раз.

Шейла в плохом настроении. Все мысли ее занимает Джим Лемонс. Она уже трижды помолилась за Джима и его мальчика и все равно не может избавиться от мысли: как жаль, что он уехал на полицейской машине и увез с собой билетов на сорок долларов.

Она дает последние три билета Джеффу Парку.

— К сожалению, вход стоит четыре.

— Проходите, мэм, — говорит Эллис, отмахиваясь от ее билетов.

Шейла благодарит, и они занимают места.

— Здесь я — король, — говорит Эллис.

— То есть? — не понимает Джефф Парк.

— Если подходит телка при размерах, пропускай бесплатно. Тебе же лучше. Мужик, я тут стольких баб поимел. Единственная выгода он нашей чертовой работки.

Запускается двигатель. Они стоят на верхней палубе, глядя, как развиваются волосы Шейлы Клотч на раскачивающемся корабле.

— Блондинка до мозга костей, — говорит Эллис. — Так бы и съел ее ребенка целиком, чтобы узнать, каково на вкус то место, откуда он вылез.

Прошел слух, что полиция разыскивает мужчину, который завел ребенка в кабинку туалета, и возле «Пиратской шхуны» начались разговоры о преступлении и наказании.

— Эй, Парте! — кричит здоровяк новенькому. — Ты бы в каком штате хотел, чтобы тебя приговорили к смертной казни?

Джефф Парк не знает.

— Дэлавер. В Делавэре ты можешь сам выбрать, каким способом тебя прикончат, а значит, можешь выбрать повешение.

— И что?

— Вот что. Если не получится с первого раза — останешься парализованным или еще что, — но им придется тебя отпустить. Так написано в Билле о правах. Что-то мне не приходилось слышать, чтобы такое случалось после смертельной инъекции, а вот на виселице у тебя есть шанс. Останешься не в лучшей форме, но шанс есть.

Горожанам уже больше не на что смотреть в этом городе. Здесь есть чудный пятиэтажный небоскреб, но под ним открылся провал. Здесь одно время тренировалась бейсбольная команда из высшей лиги, но уже много лет как игроки переехали в Санта-Фе, где посуше. Все, на что осталось любоваться, — цитрусовые сады и зеленая пустыня моря.

Как голодны до всего сегодняшние посетители ярмарки! Все занимает их. Эллис забирается на самый верх арматуры «Шхуны» поменять лампочку, опершись на верхушку балочной конструкции на высоте шестьдесят футов, его кроссовка чуть не соскальзывает с болтов, на которых он стоит, и толпа в один голос кричит: «Осторожнее!»

Когда один паренек замечает татуировки Леона — пара кривых пятерок и смазанная свастика, где татуировщик наконец правильно нашел угол, — «Шхуна» на время обретает популярность среди подростков, восторгающихся видом страшных наколок здоровяка.

Посетителям и киоскерам нравится глазеть на Гэри — он заправляет «Зиппером», аттракционом, который имеет форму овала, как цепь бензопилы, только вместо зубьев — вращающиеся автомобильчики. Запустив двигатель, Гэри становится под самую карусель и, увиливая от машин, собирает мелочь и сигареты, которые так и сыплются из них. Машина уже в опасной близости от него, но Гэри знает интервал и чувствует напор воздуха, когда машина близко. Он двигается со странной грацией, что-то восточное есть в том, как он наклоняется и выпрямляется, словно на ветру, будто в призрачном сне. Леон не сомневался, что, не будь Гэри умственно отсталым, он срубил бы немало денег на сцене в Вегасе, но он здесь, звезда и любимец работников ярмарки.

Дождь. Толпа набивается под узкие навесы над будками и постепенно расходится. Джефф Парк перекатывает монетку по пальцам. Эллис в восторге от трюка и просит Джеффа научить его.

Здоровяку не нравится, с каким воодушевлением Эллис принимает новичка. Леон знает, что не за горами дни, когда он станет слишком стар для работы с тяжелым железом, которая случается каждые две недели, когда аттракцион переезжает на новое место. Его лидерство под угрозой, а союз двух молодых людей сулит бунт.

— Хочешь, я покажу фокус? — спрашивает Леон у Джеффа Парка.

— Да, давай.

Леон достает сигарету изо рта и стряхивает длинный столбик пепла ему на плечо.

— Раз — и ты пепельница.

Женщина у ворот «Шхуны» стоит и смотрит в пустоту.

— Вперед, леди, — приветствует ее Эллис. — Давайте сделаем из вас пирата!

Лицо женщины похоже на очищенное яблоко — такое же бледное и безжизненное.

— Что это за аттракцион? — спрашивает она Джеффа Парка, который только теперь понимает, что она слепая.

— Это лодка. Садишься в нее, и она раскачивается.

— Она переворачивается вниз головой?

— Нет, но раскачивается быстро.

— Но не переворачивается?

— Нет.

— Хорошо, тогда я хочу попробовать.

Она сжимает руку Джеффа и они, прижавшись друг к другу, словно любовники, поднимаются на платформу. При каждом шаге ее нога застывает в воздухе в ожидании какого-то предательства внизу, на земле. Джефф берет ее за рыхлую талию и усаживает на скамейку.

Поездка начинается, и Джефф внимательно следит за слепой, готовый дать команду «стоп», если женщина начнет паниковать, но она спокойна. Мужчина рядом с ней истошно орет, когда лодка оказывается в невесомости на пике высоты. Но слепая улыбается, будто она только что вспомнила ответ на давно терзавший ее вопрос.

«Шхуна» останавливается, и Джефф помогает женщине спуститься на платформу. Она не перестает смеяться. «Спасибо! Большое вам спасибо!» — повторяет она, и Джефф Парк радуется, что работает на «Пиратской шхуне», аттракционе, доставляющем людям радость, подобно насосам, достающим из недр земли нефть.

Когда публика расходится и огни гаснут, рабочие с ярмарки садятся в автобус, который привезет их к стоянке с трейлерами. Окна будто с катарактой — в пелене синей копоти. Сидячих мест нет. Над лобовым стеклом надпись: «Палм-Бич Тур».

В купе Эллиса есть свободная койка, она осталась после другого, сбежавшего вчера члена команды «Пирата».

— Или можешь перекантоваться у мексиканцев. Только они по-любому обчистят тебя до нитки.

Джефф остается у Эллиса. Воздух в купе влажный и спертый. Но Джефф настолько устал, что возможность поспать для него — такая же роскошь, как секс или еда. Он заползает на верхнюю полку и прижимается щекой к резиновому матрасу, на котором остались следы от слюны.

Кровать скрипит и трясется, пока Эллис на скорую руку удовлетворяет себя на нижней полке. Когда он кончает, ему хочется поговорить.

— Похоже, ты не собираешься сбегать, Парк? — спрашивает он Джеффа.

— Вроде нет, — отвечает тот. — Просто стоишь, и тебе за это платят.

— Будешь на моей стороне, когда нужно будет убрать этого гада. — Рука Эллиса появляется в щели между матрасом и стеной. Один из его пальцев посинел до второго сустава. — Леон, сука, уронил на него балку и ржал. Я думал, что потерял его. Если бы он прибил кого-нибудь из нас, то не сильно бы расстроился.

Джефф обещает быть настороже.

— Не хочу тебя обижать, но ты даже не знаешь, чего нужно остерегаться. Мне придется за тобой присматривать. Я беру на себя верхотуру, на следующей стоянке или на двух, а ты — поможешь, когда сможешь. Никто здесь не выживает в одиночку. Тебе нужен партнер.

— Конечно, — отвечает Джефф.

Он вспоминает о восьмидесяти пяти долларах, которые задолжал здоровяку, и у него возникает неприятное ощущение, что теперь он задолжал и Эллису.

Рабочий день на аттракционах длится шестнадцать часов, поэтому ночью трейлеры наполнены голосами и воплями людей, которые стараются немного пожить между полночью и рассветом.

В 2.20 ночи, по часам Парка, кто-то пинком открывает дверь соседнего купе.

— Какого хрена? — орет мужчина.

Ответа нет, только грохот. Джефф ногами чувствует, как прогибается жестяная стена купе.

В 4.10 на койке в соседнем купе слышится женский голос:

— Рон, засранец, ты понимаешь, что ты сожрал мое сердце? Проглотил его, скотина, вытащил прямо из моей груди. — Сдавленные всхлипы. — Господи, Рон, почему же я так сильно люблю тебя? Больше тебя я люблю только своих детей. Да нет же, какого черта, я люблю тебя больше, чем своих детей.

— Может, заткнешься, Сюзанна? Ты запутала меня.

Рыдания прекращаются, и Сюзанна отвечает:

— Ты сам себя запутал.

В 10 утра на ярмарочной площади все работники выстраиваются в очередь за бесплатной едой, любезно предоставленной местными пожарными, которые не знали, что делать с восьмьюдесятью фунтами жареной курятины, оставшимися со вчерашнего дня. Куриные грудки лежат в морозильнике пожарного депо. Дают только темное мясо — ножка с бедром.

У конца буфетной стойки — местный детектив. Прежде чем жены пожарных подадут десерт — рулет из нуги, орехов и карамели, — детектив просит всех мужчин в очереди поднять рубахи и проверяет пряжки их ремней. Он фотографирует их лица, чтобы потом показать снимки Генри Лемонсу.

Джефф Парк ест курицу в одиночестве, в сельскохозяйственном павильоне, где пахнет овсом и расстроенными желудками выставочного скота.

Рядом — клетки с кроликами, Джефф сует палец в загон, где сидит большой серый заяц. Заяц тычется в него розовым носом и внезапно кусает. Когда Джефф одергивает палец, на подушечке появляется капля крови. «Я — калифорнийский голландец, участвую в мясных соревнованиях», — написано на клетке.

Джефф слышит, как кто-то льет воду из шланга в конце павильона. Мальчик четырнадцати лет стоит напротив черного лоснящегося быка, держа синее ведро с мыльной пеной. Он льет ее на спину животного, и вода бледными каплями стекает на землю, как глазурь на торте. Потом он обдает быка водой из шланга и гребнем проводит по бокам, сливая воду в опилки. Гребень оставляет следы, после которых шкура быка блестит, будто свежая смола.

Только расчесав один бок быка, мальчик поворачивается и замечает Джеффа. Мальчика зовут Чед. Он хорошо сложен и пышет здоровьем, Джеффу он нравится.

— Классный бык, — говорит он.

— Бычок, — поправляет Чед.

— Какая разница?

— Бычок, потому что ему отрезали яйца. Хочешь его купить?

— Сколько?

— Я удивлюсь, если он уйдет меньше чем за тысячу двести.

— Вы продаете его на мясо?

— Да, на конкурс.

— Странно, зачем тогда вся эта возня, прихорашивания, если его всего лишь пустят на мясо?

— Ты когда-нибудь тоже станешь просто мясом, но ты же причесываешься по утрам, — отвечает он. — Ну, или хотя бы должен причесываться.

Мальчик берет ведро и исчезает за спиной животного.

Джефф Парк садится на тюк сена рядом с детским зоопарком, в котором гусь преследует карликовую свинку. Просидев так совсем чуть-чуть, он замечает Эллиса, стоящего на противоположной стороне площадки.

Эллис нагибается, чтобы почесать свинке нос, и та признательно хрюкает.

— Я как-то свежевал свинью, в детстве, когда жил в Кентукки, — говорит он, усаживаясь на скамейку. — Кабана. Я сам его расчленил — окорока, лопатки, бока и прочее. Оленя, белку. Да я могу освежевать кого угодно, — он качает головой. — И никто здесь об этом не знает. Никто здесь не знает обо мне ничего.

Джефф Парк говорит, что чувствует то же самое.

Эллис улыбается.

— Ты такой же, как я. Тихоня. Сам по себе. Это хорошо.

— Наверное.

Эллис хлопает по скамейке рядом с собой.

— Иди сюда, — говорит он. Джефф подходит, но не садится. — Ты будто расстроен из-за чего-то. Будто о чем-то долго думаешь.

— Да нет, просто устал, наверное.

— Хе-хе — ухмыляется Эллис. — Не нужно мне врать. Ты не просто устал. Я же вижу.

Юный скотовод неспешно проходит мимо, ведя за собой лоснящегося быка. Эллис оборачивается. Его пристальный взгляд неприятно удивляет Парка, голова Эллиса слегка покачивается, будто он хочет уловить каждое движение мальчика, словно собирается записать на пленку. В голове у Джеффа вдруг возникает картинка: Эллис запирается в туалете с мальчишкой. Он вспоминает, что не видел его сегодня в очереди за курицей и десертом, значит, его не фотографировали. Нужно будет сказать о нем детективу. Но надо подумать, как рассказать о своей догадке так, чтобы она не звучала нелепо и подозрение не пало на него: Джефф оставляет эту идею и идет к «Шхуне».

Днем народу поубавилось.

Леон сидит в своей будке и сочиняет сказки:

— Мне сказали, у меня рак лопатки и, чтобы это исправить, нужно десять штук. Вместо этого я напился ржаным виски, и мой друган порезал меня резаком. Он вырезал из меня эту фиолетовую штуковину, и с тех пор у меня все отлично.

— Вы видели тот фильм со Стивом Мартином, где дело происходит в цирке? У меня там была маленькая роль. Короче, однажды он пришел ко мне, ну, Стив Мартин, и попросил купить ему лимонаду, да побыстрее, иначе меня лишат работы. Знаешь, что я сделал? Я развернулся и как следует врезал засранцу.

Эллис смеется, а Джефф сидит на верхней палубе, повернувшись к ним спиной. Он думает о своей комнате в Мельбурне. Рана на бедре пульсирует, он не перестает думать о микробах, занесенных гадким человеческим ртом.

— Парк дуется на нас, — говорит Эллис здоровяку. — Похоже, он нас больше не любит.

— Эллис, мне не хочется разговаривать, — отвечает Джефф. — В чем проблема?

— Да, черт возьми, проблема. С тобой скучно.

Из своей будки Эллис указывает на перегоревшую лампочку в кольце, над ухмыляющимся лицом пирата.

— Парк, давай-ка лезь туда, — говорит он, отдавая Джеффу лампочку.

Парк смотрит вверх: пятьдесят футов по выдвижной лестнице, которая привязана к мачте размахрившейся нейлоновой веревкой. От одного ее вида у него подкосились ноги.

— Я думал… Эллис, я думал, что верхотурой занимаешься ты, — сказал Джефф.

— Я передумал.

Джефф взбирается по лестнице с лампочкой в зубах. Некоторых ступенек недостает, у него дрожат руки. Он почти добрался до верха, и тут внезапный порыв ветра качнул лестницу. «Ох!» — невольно вырвалось у него. Лампочка падает и разбивается.

— Три доллара, — кричит здоровяк. — Эти штуки на деревьях не растут!

В будний вечер вы можете купить за десять долларов специальный желтый билет и кататься сколько влезет. Пятнадцатилетняя девочка катается на «Шхуне» девять раз подряд. Тепло, и она потеет в пушистом оранжевом свитере. Она без конца сосет фосфоресцирующие конфеты, которые продают на ярмарке. Каждый раз, когда Джефф проверяет, крепко ли пристегнут ее ремень безопасности, он замечает слабый зеленый свет, мерцающий за ее белыми зубами, свет одновременно и покоя и скорби, свет из окна одинокого дома на пустынной улице. Ему кажется, он светит для него.

— Я — Кэти, — говорит она, собираясь прокатиться в десятый раз. — Я так много раз тебя видела, что решила представиться.

Он называет свое имя.

— Не понимаю, как ты можешь столько кататься на этой штуковине. Меня бы вырвало после первого же раза.

— Ты стоишь тут весь вечер и ни разу не прокатился?

— Нет.

Она сверкнула зеленым языком.

— Это самое дурацкое, что я слышала за сегодня. Слушай, можешь оказать мне услугу?

— Какую?

— Можешь сделать так, чтобы в этот раз она ехала очень долго?

— Попробую.

Поездка началась. Кэти смотрит на него с раскачивающейся шхуны, а он смотрит в ее по-летнему зеленый рот.

Когда лодка останавливается, она убегает смотреть, как жонглируют топориками в «Деревне прошлого», но через двадцать минут возвращается.

— Помнишь меня? — спрашивает она Джеффа и в знак приветствия сует свои пальчики в его руку.

— Не-а, — ухмыляется он.

— Ой, да прекрати. Конечно, помнишь.

Пока места заполняются, он успевает поболтать с ней.

— Ты знаешь какие-нибудь секреты? — спрашивает Кэти.

— Да.

— Я говорю про ярмарочные. Например, можешь научить меня, как выиграть в играх?

— Для начала — не связывайся с ними.

— Да ладно тебе, не будь занудой. Неужели ты не знаешь их секреты?

— Знаю, но тебе рассказать не могу.

— Почему?

— Не знаю. Меня скормят русалкам. — Неподалеку в стеклянном ящике со светящейся водой извиваются три красотки в лифчиках, с рыбьими хвостами.

— Так вот о чем ты мечтаешь!

Когда шхуна останавливается, девочка зовет его.

— Слушай, тебя хоть иногда отсюда выпускают или весь вечер тут стоишь?

— У меня будет получасовой перерыв в девять. А что?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Мог бы побросать и выиграть для меня какую-нибудь безделушку.

— Конечно, — ответил Джефф.

— Может, вон там, где нужно подбрасывать монетку?

— Хорошо.

— А сейчас продолжим, включай эту штуковину, подними меня высоко-высоко.

Наступает вечер, и Гэри с «Зиппера» подбирает конверт. Квадрат свернутого целлофана летит к нему во тьме. Катания окончены, он идет в свою будку и распечатывает конверт, в котором, к своему большому удивлению, обнаруживает крошечную горстку коричневого героина. На полу он находит кусок фольги, испачканный остатками острого хот-дога, и складывает его в квадрат. Потом сгибает фольгу и на одну сторону насыпает наркотик, держа снизу зажигалку. Горстка медленно плавится, оставляя дымящий след. Гэри втягивает дым носом, плотно сжав губы; пахнет уксусом и вяленым мясом.

Пассажиры ждут. Он выходит и запирает их в кабинах. Включает механизм и лезет под аттракцион, чтобы собрать очередную порцию падающих с неба подарков. Но теперь Гэри чувствует не только движение вращающихся кабинок «Зиппера», но и все кренящуюся площадь ярмарки и под ней — мощное, но чуть заметное вращение планеты. Он входит в земное вращение, но теряет ритм аттракциона и перестает чувствовать обдувающий кожу ветер. Железный угловатый нос здоровенной, похожей на бочку кабины ударяет Гэри по затылку. Машина протаскивает его несколько секунд, а потом роняет в песок.

Джефф Парк идет в туалет, стоящий недалеко от оркестровой раковины. В жестяном квадрате, заменяющем зеркало, на него смотрит незнакомое лицо. Его щеки черны от грязи. В глазах нездоровый блеск.

Он подходит к автомату и звонит матери за ее счет.

— Не съездишь в Нортон-Бич? — спрашивает он.

Потом рассказывает о ярмарке и о том, что хочет вернуться домой.

— Похоже, там можно подзаработать.

— Нет. Приезжай и забери меня домой.

— У Дэвида сломано ребро, — говорит она, — ты не один в этом виноват, я знаю. По мне, так вы оба дикари. Если бы я не была такой бесхарактерной, то давно отправила бы вас обоих к чертям и попросила оставить меня, старую каргу, в одиночестве. Но что поделать, такая уж я трусиха.

— Пожалуйста, приезжай и забери меня отсюда.

— Это невозможно. Я не могу привезти тебя обратно.

— Ты можешь прислать мне немного денег?

— Ты вытащил из моей сумочки пятьдесят долларов.

— Сорок.

— О, прошу прощения!

— Просто садись в машину.

Недолгое молчание. Она вздыхает.

— Слушай, извини, но сейчас не самое удачное время. Хэндерсоны будут тут через час, и я готовлю артишоки. Позвони мне через два-три дня, мы все и обсудим. Но мне кажется, тебе это полезно, правда. По-моему, это неплохо, чтобы тебя припекло.

Молодой репортер из «Нортон-Бич Интеплидженсер» вместо того, чтобы освещать заплыв резиновых уточек в соревнованиях Будущих фермеров Америки, решает заняться историей о проломленном черепе смотрителя с аттракциона «Зиппер». Гэри в коме и нескоро из нее выйдет. Он, чуть старше Джеффа Парка, останавливается у «Пирата», чтобы поговорить с теми, кто знал Гэри лично. Концом шариковой ручки он тыкает в Леона и Джеффа, которые наотрез отказываются говорить.

Но Эллис с удовольствием беседует с парнем:

— Гэри был крайне великодушным человеком. Это была его главная черта.

Репортер записывает эти слова и смотрит на Эллиса с коварной улыбкой.

— А знаете, какую историю хочет толкнуть начальство ярмарки? Несколько лет назад Гэри отсидел в исправительной колонии за то, что тронул четырехлетнего ребенка. — Он закуривает, наслаждаясь знанием мрачного секрета. — Они, естественно, хотят пришить ему и новое дельце, которое случилось накануне. Но лично мне кажется, что-то здесь не чисто.

Он глубоко затягивается и оглядывается на «Летающие кресла», будто и с ними что-то не так, а потом направляется на площадку, где бросают мяч в корзину. Репортер довольно сносно забрасывает три из пяти, несмотря на то что кольца сделаны в форме фасоли.

В сельскохозяйственном павильоне начинается конкурс на лучшего бычка-кастрата. Чед пришел туда со своим черным бычком. На нем ярко-зеленый жилет и бабочка, как и на шестерых участниках, стоящих рядом; все они гладят своих животных по животам кривыми палочками.

Судит Гораций Тейт, человек с добрым красным лицом, в полосатой рубашке, плотно обтягивающей немаленький живот. По его команде участники начинают водить животных по крупу спокойным маршем.

После трех кругов Тейт стряхивает опилки со своей ковбойской шляпы и говорит в микрофон:

— Я оценивал в этом конкурсе по всем параметрам, мне важно было, чтобы у быка было длинное, крупное тело, чтобы он хорошо ходил и, конечно же, важна мускулатура. Все эти молодые люди привели сюда замечательных животных, но я думаю, что отдам первый приз… Домино, черному брангусу Чеда. Чед, не хочешь сказать пару слов о том, как ты воспитывал Домино?

На самом деле у Домино слегка саблистые суставы, но лучший белый бык шароле, будто высеченный из мыла, принадлежит вертлявому мальчишке с прыщавым лицом и в незаправленной рубашке, который, по мнению Тейта, совсем не делает чести Будущим фермерам страны.

Чед выглядит напуганным.

Он говорит в микрофон почти шепотом:

— Он поздно стал набирать вес. Я приучал его к узде.

Пока Чед бормочет, обращаясь к пустым трибунам, Гораций Тейт чистит пряжку своего ремня манжетой рубахи. Он гордился этой пряжкой — серебряный овал с бирюзовой луной в центре. Его дочь сделала ее, когда была в старших классах. Сейчас она живет в Санта-Фе, и он уже много лет не получает от нее ни строчки. Тейт волнуется о ней, но эта пряжка успокаивает его и дает надежду на то, что с дочерью все хорошо.

Конкурс закончился. Чед ушел со своей синей ленточкой. Парень с бугристыми щеками и белым быком ушел с благодарностью за аккуратное ведение журнала.

Тейт приехал сюда на неделю. В двух часах езды отсюда, недалеко от Киссими, у него есть маленькое ранчо, где он содержит около трех десятков тощего рогатого скота и стадо альпаков, которых его жена не разрешает продавать. В молодости он участвовал в родео, а потом в автомобильных гонках, где его привлекала сумасшедшая скорость. Поэтому к бессмысленным скоростям ярмарочных аттракционов он был совершенно равнодушен. Вглядываясь в танцующий горизонт ярмарки, он думает о том, сколько земли переместить и сколько говядины перевезти можно было бы с таким количеством топлива и стали. Он помнит также о вчерашней ночи, о мальчике в «Ханипоте» и ощущает приятную боль, будто его грудь скребут ювелирным напильником. Он хотел было прогуляться, но переборол это чувство.

Вместо этого Тейт решает прокатиться на одном из аттракционов, который ему действительно нравится: «Скалолаз» — линейка сцепленных между собой длинных кресел, повисших в воздухе. Кресла, прикрепленные огромной гидравлической рукой к вращающейся стальной перекладине, парят высоко в воздухе. Этот благородный аттракцион был разработан великодушным инженером, который, безусловно, с уважением относился к человеческому страху. Ты лежишь на животе, а под тобой пустота. Ни один из аттракционов не имитирует птичий полет лучше. Тебя бросает вниз, а через секунду ты взмываешь над ярмаркой. Тейт беспомощно хихикает, а ночной воздух ударяет в него, как нелепая добрая шутка.

— Извиняю тебя, засранец, — говорит какая-то байкерша Джеффу Парку. На ней дорогие сапоги со шпорами и бахромой. Джефф Парк наступил ей на ногу, спеша поскорее увидеть девочку Кэти.

Он уже недалеко. И откуда вдруг такое большое желание увидеть девчонку, с которой не проговорил и пяти минут? Он и сам не понимает почему, но Кэти и ее зеленые зубки стали первой что-то значащей вещью с тех пор, как на террасе на него напал старик. Никакого полового желания, скорее головокружительная нежность. Он представляет ее спальню, убранную, наполненную девчачьими запахами в доме далеко отсюда. От этих мыслей рот его наполняется слюной.

Но она не ждет его у «Орлянки». Там стоят только две пожилые женщины, кидающие монеты за поощрительные призы в виде матовых пивных стаканов, пожелтелых футболок, кофейных кружек с непонятными надписями вроде «Дедушка Сульфур». Когда смотритель отворачивается, Джефф наступает на три монетки в десять центов и незаметно подтягивает к себе ногой.

Проходит пятнадцать минут, но Кэти не появляется. Джефф чувствует себя так, будто его обокрали. Он не находит ее и на «Золотоискателе», где за пять долларов вам предлагают покопаться в искусственной грязи и найти заранее сунутые в нее недрагоценные камни. Нет ее ни на «Циклоне», ни на «Громовой стреле», ни на «Сюрпризе», ни на «Огненном шаре» и «Звездолете-2000», даже у туалетов в «Деревне прошлого» он ее не находит.

На часах уже десять, когда Джефф замечает оранжевый свитер Кэти среди толпы кривляющихся посетителей у клетки с бенгальским тигром; она смотрит, как огромная кошка кругами ходит по клетке, ступая большими лапами. Джефф окликает ее. Но она не слышит, она смеется вместе с девочкой, стоящей рядом. Джефф быстро подходит, кладет руку ей на плечо и резко разворачивает к себе так, что ее голова откидывается назад. Люди обернулись. Ее рот широко и мило раскрыт, но свет в нем погас.

Все разорили, все пожгли

Перевод В. Голышева

Только начала жизнь входить в домашнюю колею, как кто-то напустил драконов и гниль на жито из-за Северного моря. Все мы знали кто. Последние лет десять норвежский монах-перебежчик Наддод был большим колдуном по части драконов и гнили и наводил пагубу на любого, кто выложит сколько-нибудь серебра. По слухам, Наддод орудовал в монастыре на острове Линдисфарне, по которому мы прошлись прошлой осенью после месяца жатвы по ходу операции грабежа и устрашения в Нортумбрии. А теперь злые ветры выли с запада, обжигали землю, вырывали траву из почвы. Лосось покрылся язвами, кузнечики жадными трескучими стаями вцепились в пшеницу.

Я старался об этом не думать. Три долгих месяца мы грабили берега Нортумбрии, и вот я вернулся к моей женщине Пиле и думал, что в эти бесконечные летние дни наш дом очень похож на рай. Дом мы построили вместе, Пила и я. Это была очень приятная хижина из прутьев и глины, на красивом участке равнины, где в землю врезался широкий голубой фьорд. Летними вечерами мы с моей молодой женой, напившись картофельного вина, сидели перед домом и смотрели, как солнце прошивает на горизонте свою оранжевую юбку. В такие часы бывает хорошее, смирное чувство, что боги прямо сейчас создали это место, а потом спохватились, и придумали тебя, и посадили здесь, чтобы радовался.

Я и радовался, и получал удовольствие, и на полатях полеживал с Пилой, хотя знал, к чему это, когда слушал вой ветра за стенами. К тому, что какие-то личности за три недели морем от нас портят нам лето и, похоже, их надо за это отодрать.

Конечно, Дьярф Светловолосый выпустил жало еще до того, как его жена заметила драконские ветры, дувшие с берега на материк. Он был начальником на нашем корабле и одержим войной. Страсть его к битвам была и пугающей, и заразительной. Однажды он сколотил шайку франкских рабов и повел их на юг, убивать и увечить соотечественников. Четыре дня они всласть пограбили, а потом до рабов дошло, что они творят, и настроение у них враз переменилось. Дьярф с боями шел вверх по долине Рейна, без труда пробиваясь сквозь квелые ополчения детей и крестьян, но тут рабы его нагнали. Те, кто был с ним, рассказывают, что он осатанел, сделался прямо берсерком и парой боевых топоров лущил их ряды, как кукурузный початок, а когда топоры сломались, схватил чью-то отрубленную ногу и принялся глушить ею словно дубиной. Робкие провинциалы ужаснулись, отступили и открыли ему широкий проход к кораблю.

Дьярф был из Хедебю-Шлезвига на фьорде Сли, паршивого каменистого места, где жители получают жгучее удовольствие от мрачных сторон жизни. У них привычка: если им не понравится с виду младенец, вылезший из живота, — они бросают его в море и ждут следующего. Дьярф сам родился с коликами, и только по милости приливов и благодаря собственной цепкости его принесло к дальнему берегу, когда отец хотел сплавить его с земли.

С тех пор он сводил счеты. Я был с ним в поисково-истребительной операции против Людовика Благочестивого и собственными глазами видел, как он шел по плечам солдат, кося черепа по дороге. В том же походе у нас кончилась еда, и Дьярф придумал бросить наших покойников на костер и поужинать вчерашней бараниной, когда у них лопнули животы. Он один в них копался, если не считать сумасшедшего араба, рассеивателя чар. Он залезал к ним в животы и выгребал пережеванную пищу куском сосновой коры. «Бакланы, — говорил он нам, и отсветы костра бегали по его лицу. — Еда есть еда. Если бы этим ребятам не обрезали нити, они сказали бы вам то же самое».

И вот Дьярф, у которого жена была сварливой бабой с рыбьим ротиком и не особенно большой приманкой, чтобы сидеть дома, агитировал снова вскочить на корабль и навести порядок в Нортумбрии. Мой друг Гнут, живший за каменной мореной на краю нашего пшеничного поля, спустился однажды с холма и признался, что тоже об этом подумывает. Он, как и я, был не особенно падок до войны. Он был помешан на кораблях. Он от хижины до сральника ходил бы на веслах, если бы кто изобрел корабль, чтобы мог плавать по дерну. Жена его давно преставилась, умерла от дурного молока, и теперь, когда ее не стало, та часть Гнута, которой было покойно на месте, которое под ним не двигается, тоже захирела и умерла.

Пила увидела, как он спускается к нам, и нахмурилась. «И гадать не надо, чего он хочет», — сказала она и ушла обратно в дом. Гнут не торопясь спустился по вересковому склону и остановился у пары стульев из пней, которые мы поставили наверху, чтобы любоваться приятным видом. Фьорд блестел, как разлитое серебро, иногда между волн высовывалась голова тюленя.

Шерстяная одежда Гнута заскорузла от грязи, немытые длинные волосы так отяжелели от жира, что даже крепкому ветру трудно было их пошевелить. На усах — хорошая корка соплей, зрелище не самое красивое, однако жил он один, любоваться на это было некому. Он вырвал стебель вереска и жевал его сладкий корень.

— Дьярф еще до тебя не добрался? — спросил он.

— Еще нет, но я не беспокоюсь, он не забудет.

Он вынул стебель из зубов, на секунду засунул в ухо и бросил.

— Ты поедешь?

— Нет, не поеду, пока не услышу деталей.

— А я точно поеду. Вчера ночью прилетела гидра и разогнала овец Рольфа Хьердала. Мы не можем терпеть это блядство. Затронута наша гордость, вот что затронуто.

— Слушай, Гнут, когда это ты сделался таким ретивым мудозвоном? Не помню, чтобы ты был таким гордым и чувствительным до того, как Аструд отправилась в хорошее место. Да и с Линдисфарна, скорее всего, нечего взять. Если не помнишь, в прошлый набег мы ограбили их догола, и вряд ли за это время они так разжились, что стоит туда плыть.

Лучше бы Гнут прямо признался, что жизнь у него одинокая и несчастная, а не корчил из себя заядлого вояку. На него поглядеть — и сразу понятно, что почти все дни он думает о том, чтобы войти в воду и не оглянуться. Вовсе не воевать ему хотелось. Хотелось на корабль, и с компанией. Вообще-то я не так был против дела, но хотел подольше помиловаться с Пилой. Она, наверное, даже сама не знала, как она мне нравится, и я надеялся поосновательнее полежать с ней до месяца сенокоса и, может, сделать нам маленькую обезьянку.

Но шли дни, и погода все больше портилась. Пила следила за небом, и грусть в ней набухала, как всегда, когда мне предстояло уплыть. Иные дни она меня ругала, а иные — обнимала меня и плакала.

И как-то поздно ночью, ближе к рассвету, выпал град. Он налетел вдруг, со скрежетом, какой бывает, когда киль заскребет по камням. Мы сидели, укрывшись овчинами, и я шепотом говорил ей успокоительные слова, чтобы заглушить этот шум.

Солнце еще не поднялось, когда пришел Дьярф и постучался. Я встал, прошел по полу, мокрому от холодной росы. Дьярф стоял перед дверью в кольчуге, со щитом и дышал так, будто бежал всю дорогу. Он бросил к моим ногам горсть града.

— День настал, — сказал он с шальной ухмылкой. — Надо отправляться.

Конечно, я мог сказать ему: «Спасибо, обойдусь», — но если ты отказался от одного дела, будь доволен, если позовут когда в торговую охрану на слабое жалованье. Мне надо было думать и о нас с Пилой, и о малышах, которых можем произвести. Но ей все равно не хотелось об этом слышать. Когда я опять залез в постель, она укрылась с головой, чтобы я подумал, что она сердится, а не плачет.

Когда мы отчалили, по небу неслись низкие тучи. Нас было тридцать на борту. Гнут греб со мною на носу, а сзади сидело много других, с которыми мне уже случалось плавать. Кое-кто из их родных пришел провожать. Эрл Стендер испортил всю музыку — он махал сыну, а тот стоял на берегу и махал в ответ. Он был маленький, лет четырех-пяти, если не меньше, стоял без штанов и держал на кожаном поводке молочного поросенка. Кое-кто на корабле был немногим старше — буйные малолетки, такие не сведущие в жизни, что руку тебе пожать или ножом пырнуть — им все одно.

Гнут был сам не свой от радости. Он смеялся, пел, сильно работал веслом — я только руки держал на рукояти для вида. Я уже скучал по Пиле. Смотрел на берег — искал ее рыжие волосы. Она не пришла провожать на берег — от злости и печали, что я ухожу, не вылезла из постели. Но я все равно ее искал; земля с каждым гребком удалялась. Если Гнут и понимал мое огорчение, то не сказал. Он толкал меня локтем, шутил и без умолку, весело, надоедливо болтал о чем-то, словно это мы вдвоем устроили себе отдельную прогулку.

Дьярф стоял по обыкновению на носу, с красной рожей. Хорошее настроение с него не сходило. Шлезвигские без всякого повода могут запеть, их страсть к музыке может сравниться только с безобразием их пения. Он орал балладу часами, кодла малолетних костогрызов подвывала ему и никому не давала покоя.

Через три дня солнце пробилось сквозь грязные тучи и разлило по морю стальной блеск. Оно запекло соль на нашей одежде, все высохли и повеселели. У меня копошилась мысль, что, если Наддод такой сильный, как мы думали, это плавание было бы хорошим поводом вызвать бурю и утопить нас, как котят. Но погода держалась, море было спокойным и сонным.

Тут темнело по вечерам раньше, чем дома, и спать под открытым небом без ночного солнца было легче. Мы с Гнутом спали, где гребли, и ползали друг по другу, поудобнее устраиваясь на скамье. Однажды ночью я проснулся: Гнут спал крепким сном, лопотал, пускал слюни и грубо обнимал меня. Я пробовал его оторвать, но он был здоровенный, и его жесткие руки держали меня крепко, словно приросли ко мне. Я его ткнул и заорал, но верзила не хотел просыпаться, поэтому я немного поизвивался, чтобы хватка была не такая крепкая, ребра не трещали, — и опять уснул.

После я рассказал ему, что было.

— Все это брехня какая-то, — сказал он, и его широкое лицо сделалось красным.

— Хорошо бы, если так, — я сказал. — Но у меня синяки, могу показать. Слушай, если я когда попрошусь к тебе в подружки, сделай милость, не напоминай мне про эту ночь.

Он совсем расстроился.

— Иди к черту, Харальд. Ты не остроумный. Никто не считает тебя остроумным.

— Извини, — сказал я. — Похоже, ты сильно отвык иметь около себя тело ночью.

Он на секунду остановил весло.

— Ну, отвык — и что?

С попутным ветром, надувавшим наши паруса, мы шли быстро, и остров показался на шесть дней раньше. Первым его заметил один из костогрызов и, когда заметил, дал всем знать протяжным, противным боевым кличем. Он вытащил меч и начал писать им восьмерки над головой так, что все вокруг отпрянули к планширам. Парень был сволочной, с лицом стервятника, и прыщей больше, чем волосков в бороде. Я видел его там, у нас. У него к ремню были привязаны три отрубленных почернелых больших пальца.

Хокон Гокстад посмотрел на него с кормы злым взглядом. За спиной у Хокона было больше походов и набегов, чем у всех у нас вместе взятых. Он был старый, с больными костями и сидел за рулем: во-первых, он чувствовал приливные течения по тому, как кровь двигалась у него в руках, а во-вторых, его старые руки плохо годились для гребли.

— Опусти свою жопу на скамью, молодой человек, — сказал Хокон парню. — Отсюда дотуда нам двенадцать часов ходу.

Парень покраснел. Опустил меч. Посмотрел на дружков — узнать, унизили ли его перед ними и, если унизили, что надо делать. Вся команда на него глядела. Даже Дьярф прервал свою песню. Другой парень на его скамье шепнул что-то и отскочил в сторону, а этот взялся за весло, гребля и болтовня возобновились.

Можно сказать, что эти люди на Линдисфарне были глупы: поселились на маленьком островке без высоких скал, без порядочной естественной защиты и так близко к нам, и к шведам, и к норвежцам, что никак нельзя было нам, чтобы не сделать на них набег время от времени и не пограбить. Но, когда мы вошли в голубой заливчик, все притихли. Даже костогрызы бросили лапать друг друга и стали смотреть.

На острове раскинулись поля фиолетового чертополоха, и, когда дул ветер, они дергались и шли волнами, как шкура какого-то сказочного животного во сне. Склоны были покрыты широкими красными заплатами полевых цветов. Вдоль берега росли яблони, и было что-то печальное в том, как низко гнулись ветви от тяжести плодов. Мы видели человека, двигавшегося к группе зеленых домиков; за ним шел нагруженный осел. На дальнем холме вырисовывались очертания монастыря, все еще без крыши, после того как мы сожгли его в прошлый раз. Это было красивое строение, и я надеялся, что там еще найдется интересная пожива, когда мы сойдем с корабля и разворотим его.

Мы собрались на берегу; Дьярф уже был в пене. Он сделал несколько приседаний, встал перед нами и принял несколько поз, скрипя суставами и разминая затекшие мышцы. Потом он закрыл глаза и молча сказал молитву. Глаза его еще были закрыты, когда показался человек в длинной рясе, пробиравшийся сквозь чертополох.

Хокон Гокстад держал палец во рту, там, где у него не было зуба. Он вынул палец и сплюнул через дыру. Он кивнул на холм, откуда спускался к нам человек.

— Ишь, сукин сын, какой храбрый, — сказал он.

Человек подошел прямо к Дьярфу. Он остановился перед ним и откинул капюшон. Жидкие волосы на его черепе, наверное, были желтыми до того, как стали белыми. Он был старый, морщины на лице как будто прорезаны острием кинжала.

— Наддод, — сказал Дьярф, слегка кивнув. — Думаю, ты ожидал нас.

— Никак не ожидал, — сказал Наддод. Он поднес руку к грубому деревянному кресту на груди. — Не буду любезничать с тобой и делать вид, что это чересчур приятная неожиданность. По правде, тут мало чего осталось грабить, так что это немного загадочно.

— Угу, — сказал Дьярф. — Ничего не можешь рассказать нам про бурю с градом, про саранчу и всякое такое говно и про то, откуда чертовы драконы прилетают, так что у всех жены писаются от страха. Ни о чем таком ты не знаешь.

Наддод поднял вверх ладони и благочестиво улыбнулся.

— Нет, очень жаль, но я не знаю. Мы, да, наслали обезьянью оспу на испанский гарнизон в Мач-Уэнлоке, но в вашу сторону, честно, ничего.

Дьярф переменил тон, заговорил громко и дружелюбно.

— Ну, уже кое-что. — Он повернулся к нам и поднял руки. — Ребята, неприятно вам это сообщать, но кто-то тут сильно гадит. Старина Наддод говорит, что не он, но, как только он скажет, кто, черт возьми, стоит за нашими неприятностями, мы погрузимся и двинем дальше.

— Да. — Наддоду было не по себе, и я видел, что он похолодел. — Если будете проходить через Мерсию, я знаю, что у них там какой-то Этельрик. По слухам, очень сильный ворожей. Знаешь, эта прошлогодняя вспышка проказы…

Дьярф ухмылялся и кивал, но у Наддода сделался вдруг больной вид.

У Дьярфа на поясе висел ножик, и как другие курят трубку или жуют семена, так Дьярф постоянно правил свой ножик. Лезвие было сточено, как ноготь мизинца. Этой штукой можно было побрить задницу фее. И пока Наддод говорил, Дьярф вынул ножик и аккуратно провел им сверху вниз по его животу.

При виде крови, лившейся на белые ракушки, все сгрудились вокруг, повыхватывали мечи и завопили. Дьярф был вне себя от возбуждения, прыгал на месте и кричал, чтобы все замолкли и смотрели, что он будет делать.

Наддод еще не умер. Много его внутренностей вывалилось, но он еще дышал. Но не кричал, ничего такого, надо отдать ему должное.

Дьярф присел на корточки, перевернул Наддода на живот и поставил ногу ему на крестец.

Гнут стоял рядом со мной. Он вздохнул и закрыл рукой глаза.

— Господи, он делает кровяного орла?

— Да, — я сказал. — Похоже на то.

Дьярф поднял ладонь, чтобы все замолчали.

— Я знаю, большинство бывалых такое видели, но для вас, молодежь, это может быть в новинку.

Костогрызы неуверенно засмеялись.

— Это мы называем кровяным орлом, и, если вы постоите минуту спокойно, увидите — впечатление будет необыкновенное.

Люди расступились, чтобы освободить Дьярфу место для работы. Он наставил конец меча на спину Наддоду сбоку от хребта. Нажал на меч и стал осторожно проламывать сталью ребра по одному за раз, пока не сделал разрез чуть побольше пяди. Потом остановился, утер пот со лба и сделал параллельный надрез с другой стороны от хребта. Он повозился в них руками и вынул наружу оба легких. Наддод дышал и пыхтел, и легкие хлопали наподобие пары крыльев. Мне самому пришлось отвернуться. Это было скверное зрелище.

Молодые ржали, а Дьярф стоял перед ними и дирижировал аплодисментами. Потом по его команде они похватали осадное снаряжение и гурьбой повалили на холм.

Не пошли только Гнут, Хокон, Эрл Стендер и я. Эрл смотрел, как ватага поднимается к монастырю, и, убедившись, что никто не оглядывается, подошел к умирающему Наддоду и сильно ударил его по голове обухом топора.

Мы немного успокоились, когда легкие перестали трепетать. Эрл вздохнул и перекрестился. Он сказал похоронную молитву, и смысл ее был такой: он не знает, чего хотел Бог от этого человека, но Он огорчен, что Его скромного слугу отправили наверх раньше времени, да еще по такому дурацкому поводу. Эрл сказал, что не знает этого человека, но тот, наверное, заслуживает лучшего, когда будет здесь в следующий раз.

— Столько проплыть ради этой глупости и стада овец, которых придется стричь дома, — проворчал Хокон.

Гнут улыбнулся и, прищурясь, посмотрел на небо.

— Мать моя, день-то какой хороший! Пошли наверх, может, наскребем чего-нибудь поесть.

Мы пошли к маленькому поселку на холме. Дальше, где стоял монастырь, молодежь гуляла вовсю. Они выволокли полдюжины монахов, повесили на дереве и дерево подожгли.

Руки у нас занемели и были в мозолях от гребли. Мы остановились у колодца посреди деревни, чтобы смочить ладони и попить. К нашему удивлению, из-за ясеней выскочил тот парень с большими пальцами на поясе; он тащил за собой какого-то несчастного полумертвого крестьянина. Он подошел к нам и уронил своего пленника на пыльную дорогу.

— Ничего себе, — сказал он нам. — Хорошие из вас вожаки, если стоите тут и смотрите, как другие работают.

— Ты, говнецо, — сказал Хокон и тыльной стороной ладони ударил парня по губам.

Пленник, лежавший в пыли, посмотрел снизу и усмехнулся. Парень покраснел. Он вынул кинжал из ножен на бедре и ткнул Хокона в живот. Стало тихо. Хокон смотрел на багровое пятно, расплывавшееся по рубашке. Вид у него был очень раздосадованный.

Когда парень сообразил, что он натворил, лицо у него сделалось беспокойное, как у ребенка, когда тот заранее дуется, надеясь избежать порки. Он еще хлопотал лицом, когда Хокон одним хрустким ударом расколол ему лоб посередине.

Хокон вытер меч и снова посмотрел на свой живот.

— Сукин сын, — сказал он, потрогав рану мизинцем. — Глубокая. Кажется, плохо мое дело.

— Ерунда, — сказал Гнут. — Надо тебя положить и зашить.

Эрл, человек мягкосердечный, подошел к тому, которого приволок парень. Он посадил его спиной к колодцу и дал попить из ведра.

Из дома за дорогой вышел старый высохший крестьянин. Он посмотрел на дым, поднимавшийся над монастырем и стелившийся над заливом. Он кивнул нам. Мы подошли.

— Здравствуйте, — сказал он.

Я пожелал ему доброго дня.

Он, прищурясь, посмотрел на мое лицо.

— Что-то не нравится? — спросил я.

— Извиняюсь, — сказал он. — Просто подумал, лицо знакомое.

— Может быть. Я проходил тут прошлой осенью.

— Ага, — сказал он. — Жарко было. Не понимаю, зачем вам опять сюда понадобилось. В прошлый набег вы убрали все до нитки.

— А мы сами не совсем понимаем. Приплыли повидать вашего человека Наддода. Похоже, не тот, кто был нужен, но с ним разделались, к сожалению.

Крестьянин вздохнул.

— Мне это как до заячьей губы. С нас десятину собирали на их содержание. Без него, думаю, обойдемся. Так чем займетесь? Будете грабить?

— Зачем? Разве у вас осталось, что грабить?

— У меня? Да нет. Печка вот хорошая, но вряд ли вы потащите ее на корабль.

— Думаю, у тебя не припрятаны в земле монеты или еще что?

— Мать честная, хорошо бы, если так. Если бы были припрятаны, я бы по-другому зажил.

— Да, конечно. Думаю, если бы и были, ты бы вряд ли признался.

Он засмеялся.

— Ты правильно сказал, мой друг. Но, видно, вам надо меня убить или мне поверить — и так, и так вам от этого никакой выгоды. — Он показал на Хокона, который опирался на Гнута и выглядел довольно слабым. — Вижу, у вашего друга неприятность. Если не хотите смотреть, как он у вас умирает, может, в дом его внесете? У меня дочка чертовски хорошая швея.

У крестьянина, которого звали Брюс, был уютный домик. Мы вошли гуськом. Его дочь стояла у печи. Когда мы появились в дверях, она тихонько вскрикнула от испуга. У нее были густые черные волосы и белое, как сахар, лицо — красивая девушка. Такая красивая, что не сразу и заметишь, что у нее нет руки. Мы все остановились и уставились на нее. А Гнут — тот прямо остолбенел. Это было видно.

Он побелел, глаза его расширились — можно подумать, перед ним была дикая собака, а не красивая женщина. Он прогреб обеими пятернями волосы и облизнул корку на губах. Потом кивнул и хмуро сказал:

— Здравствуй.

Брюс сказал:

— Мэри, у этого человека получилась дыра в животе. Я сказал, что мы попробуем его полечить.

Мэри посмотрела на Хокона.

— Ага, — сказала она. Она подняла на нем рубашку и осмотрела рану. — Воды, — велела она Эрлу, наблюдавшему за ними.

Эрл пошел к колодцу, а Гнут с завистью смотрел ему вслед. Потом откашлялся.

— Я хочу пособить, — сказал он.

Мэри отправила его в угол к мешочку с луком и велела нарезать. Брюс растопил печь. Мэри поставила воду и насыпала в нее овсяной крупы.

Хокон, совсем бледный, взобрался на стол и лежал неподвижно.

— Мне что-то не хочется овсянки, — сказал он.

— Ты не беспокойся насчет каши, — сказал Брюс. — Каша только для того, чтобы в ней ехал лук.

Гнут поглядывал на Мэри и трудился над луком. Он очень усердствовал — резал и резал, а когда все порезал, принялся резать резаное.

В конце концов Мэри обернулась и сказала ему:

— Спасибо, достаточно.

Гнут положил нож.

Когда каша поспела, Мэри бросила в нее несколько горстей лука и подошла с варевом к Хокону. Он смотрел на нее опасливо, но, когда она поднесла ему ложку, раскрыл рот, как птенец, пожевал и проглотил.

— Не очень-то вкусно, — сказал он, но все-таки продолжал есть.

Он ел, а потом произошло странное. Мэри снова подняла на Хоконе рубашку, поднесла лицо к ране и понюхала. Выждала немного и сделала то же самое еще раз.

— Это еще что такое? — спросил я.

— Это надо при такой ране, — сказал Брюс. — Проверить, нет ли у него овсяной болезни.

— Нет у него овсяной болезни, — сказал я. — По крайней мере, до сих пор не было. У него живот пропорот — вот что у него есть. Давайте зашивайте его.

— Это было бы бесполезно, если бы из раны пахло луком. Тогда это овсяная болезнь, и ему конец.

Хокон посмотрел на нас.

— Говоришь, кишки пропороты? Не верится, что так плохо.

Мэри еще раз понюхала. Рана не пахла луком. Она обмыла Хокона горячей водой и зашила дыру с тугими морщинами. Хокон потрогал швы и, удовлетворенный, потерял сознание. Мы впятером стояли вокруг, и никто не знал, что сказать.

— Ты это, — неожиданно спросил Гнут, — ты родилась такая?

— Какая? — спросила Мэри.

— Не с двумя руками. Ты такой появилась на свет?

— Хороший вопрос ты задал моей дочери, сэр, — сказал Брюс. — Это ваши люди такой ее сделали.

Гнут сказал:

— А… — Потом повторил это еще раз, и тут уже никто не нашелся, что сказать.

Тогда заговорила Мэри.

— Это не вы сделали, — сказала она. — Но того, кто это сделал, думаю, я хотела бы его убить.

Гнут сказал, что, если она согласится назвать ему, кто это сделал, он счел бы за честь, если бы она позволила ему вступиться за нее.

Я сказал:

— Хочу выпить. Эрл, что у тебя в бурдюке?

Он не ответил. Бурдюк висел у него на плече, и он приложил к нему обе ладони, как бы защищая.

— Я спросил, что у тебя есть выпить?

— Немного водки из корнеплодов, к твоему сведению, Харальд. Но ее должно мне хватить на обратную дорогу. Я не могу мокнуть, да еще когда нет чем согреться.

Гнут обрадовался случаю возвысить голос.

— Эрл, ты сукин сын. Мы три недели были в море, неизвестно ради чего. Хокон может умереть, а ты даже не догадываешься налить людям немного вкусного. Я отродясь не слышал о такой низости.

Тогда Эрл откупорил свой бурдюк, и мы приняли. Водка была сладкая и крепкая, мы пили, смеялись и совсем разошлись.

Хокон очнулся. После пережитого испытания он расчувствовался и произнес тост за своего красивого лекаря и за чудесный день и сказал, как он доволен тем, что сможет увидеть его конец.

Брюс и Мэри успокоились, и мы болтали как старые друзья. Мэри рассказала неприличную историю об аптекаре, который жил неподалеку. Она тоже развеселилась и, кажется, была совсем не против того, что Гнут стоит очень близко к ней. Глядя на нас, никто бы не подумал, что из-за наших у девушки не хватает руки, — и, может быть, из-за наших поэтому же никто не спросил, куда делась жена Брюса.

В скором времени мы услышали, что кто-то шумит у колодца. С Гнутом и Эрлом я вышел наружу. Дьярф разделся до пояса, и его лицо, руки и штаны выглядели примерно так, как вы себе представляете. Он таскал из колодца ведра с холодной водой, окатывал себя и кричал от удовольствия. С его текла розовая водянистая кровь. Он увидел нас и подошел.

— Ух, — сказал он, отряхивая волосы. С минуту он побегал на месте, поежился, потом выпрямился. — Ну и порезвились, я скажу. Добра там — кот наплакал, но порезвились от души, черт возьми.

Он помассировал себе бедра и несколько раз сплюнул.

Потом спросил:

— А вы тут много убили?

— Нет, — сказал я. — Хокон убил этого маленького, забыл, как его звать, он там лежит, а так нет — больше отдыхали.

— Хм. А там что? — Он показал на дом Брюса. — Кто там живет? Вы их убили?

— Не убили, — сказал Эрл. — Они тут помогли Хокона залатать и вообще. Видно, хорошие люди.

— Никто их не убивает, — сказал Гнут.

— Так что, все наши там, в монастыре? — спросил я.

— Ну, большинство. Молодые люди поспорили из-за какой-то дряни и стали резать друг друга. Назад грести будет трудновато. Думаю, теперь только о ветре молиться.

В небе клубился коричневый дым, и вдали слышны были крики людей.

— Значит, тут такое дело, — сказал Дьярф. — Тут заночуем и, если погода выстоит, завтра махнем в Мерсию, попробуем разобраться с этим разъебаем Этельриком.

— Не знаю, — сказал Эрл.

— Не пойдет, — сказал я. — И так понапрасну мозоли набили. У меня жена дома, и солому скирдовать надо. Будь я неладен, если повезу тебя в Мерсию.

Дьярф скрипнул зубами. Он посмотрел на Гнута.

— И ты тоже?

Гнут кивнул.

— Серьезно? Бунт?

— Нет, — ответил Гнут. — Мы просто говорим, что…

— Называй это как хочешь, курва, — гаркнул Дьярф. — Вы, сукины дети, срываете мне операцию?

— Слушай, Дьярф, — сказал я. — Никто никому ничего не делает. Просто нам надо домой.

Он орал и храпел. Потом побежал на нас с поднятым мечом, и Гнуту пришлось быстро стать сзади и взять его медвежьим захватом. Я подошел, зажал ему рот ладонью, другой рукой защемил нос, и он понемногу стал остывать. Мы отпустили его. Он стоял, пыхтел, уставясь на нас; мы вынули ножи и прочее, и в конце концов он убрал меч и взял себя в руки.

— Так, ладно, вас понял, — сказал он. — Ясно. Возвращаемся. А, забыл сказать. Олафсен нашел заначку филейного мяса и приготовит для всех оставшихся. Должно быть вкусно.

Он повернулся и пошлепал обратно к заливу.

Гнут на пир не пошел. Он сказал, что должен остаться у Брюса и Мэри, присмотреть за Хоконом. Брехня, конечно, учитывая, что Хокон сам спустился с холма и набил свое раненое брюхо девятью увесистыми бифштексами. Когда сумерки стали чернеть, а Гнута нет как нет, я пошел наверх к Брюсу, узнать, что с ним. Гнут сидел на дуплистом бревне и кидал камешки в траву.

— Она едет со мной.

— Мэри?

Он торжественно кивнул.

— Я ее с собой беру, чтобы она была мне женой. Она там, разговаривает об этом с Брюсом.

— Это добровольное согласие или затея типа похищения?

Гнут посмотрел на залив, будто не слышал вопроса.

— Она едет со мной.

Я поразмыслил над этой новостью.

— А ты уверен, что складно придумал — везти ее, чтобы жила среди наших людей, принимая все во внимание?

Он замолчал.

— Любой, кто тронет ее или скажет про нее нехорошо, — это будет что-то особенное, что я с ним сделаю.

Мы сидели и смотрели на искры, взлетавшие над костром на берегу. Теплый вечерний ветер доносил запахи цветов и древесного дыма, и мной овладело спокойствие.

Мы вошли в дом Брюса, где горела только одна сальная свеча. Мэри стояла у окна, положив свою единственную руку на грудь.

Брюс был разгорячен. Когда мы вошли, он преградил нам дорогу.

— Уходите из моего дома, — сказал он. — Вы не можете забрать ее, у меня только она и осталась.

У Гнута вид был не очень радостный, но он оттолкнул Брюса и сшиб, так что тот сел на пол. Я подошел и положил руку на плечо старого крестьянина, который трясся от ярости.

Мэри не протянула руку Гнуту, но она не стала возражать, когда он обхватил ее и повел к двери. На отца посмотрела несчастным взглядом, но шла не упираясь. С одной-то рукой что она могла сделать? И какому еще мужчине она понадобилась бы?

Когда они шли к двери, Брюс схватил со стола шило и кинулся за Гнутом. Я встал перед ним и разбил стул о его лицо, но он все равно шел, цеплялся за мой меч — он готов был воспользоваться чем угодно, чтобы не дать дочери уйти. Мне пришлось его удержать и воткнуть нож ему в щеку. Я держал там нож, как мундштук у лошади, и он больше не хотел идти за ними. Когда я от него отошел, он тихо плакал. Я пошел к двери, а он что-то бросил в меня и сшиб свечу.

И вы можете подумать, это хорошо, что Гнут нашел женщину, которая даст ему любить ее и, если даже сама не совсем полюбит, по крайней мере, потом почувствует что-то похожее на любовь. Но что вы скажете о возвратном плавании, когда ветер улегся и мы добирались до дома целых пять недель? Гнут, по-моему, ни словом ни с кем не перемолвился, только все время держал Мэри рядом с собой, стараясь успокоить ее и оградить от нас, своих друзей. Он избегал смотреть мне в глаза, весь во власти страха, какой бывает, когда ты завладел чем-то, что тебе никак нельзя потерять.

После этого набега жизнь изменилась. Мне казалось, что у всех у нас разгульное, легкое время жизни подходит к концу и нас ждут невзгоды.

Вскорости после нашего возвращения к Дьярфу через рану в ноге вполз червь, и ему пришлось отказаться от походов.

Гнут с Мэри теперь только крестьянствовали, и я виделся с ним редко. Чтобы просто за кувшином посидеть, надо было нудно договариваться за две недели. А когда собирались, он и шутил немного, и смеялся, но видно было, что голова у него занята другим. Он получил, что хотел, но, кажется, был не очень этим счастлив, а только все время тревожился.

Я тогда не очень понимал, что переживает Гнут, но, когда у нас с Пилой родились двойняшки и образовалась семья, я почувствовал, как ужасна может быть любовь. Тебе хотелось бы ненавидеть этих людей — жену и детей, — потому что знаешь, как может обойтись с ними мир, потому что ты сам творил это с другими. Это сумасшествие, но ты прилепляешься к ним всем, что в тебе есть, а на остальное закрываешь глаза. И все равно — просыпаешься по ночам и лежишь, прислушиваясь, не заскрипят, не заплещут ли весла, не звякнет ли сталь, не зашумят ли люди, гребущие к твоему дому.

Примечания

1

Городок и замок на Луаре.

Content

Уэллс Тауэр
Дверь в глазу

На побережье

Убежище

Проводники важных энергий

Вниз через долину

Леопард

Дверь в глазу

Дикая Америка

Аттракцион

Все разорили, все пожгли

Примечания