Виктор Поротников

Владимир Храбрый. Герой Куликовской битвы

Часть первая

Глава первая. МОР

Был год 1364-й…

В ту пору летописец записал в своем труде: «Увы, увы!.. Опять пришла беда на Русскую землю, новый страшный мор обрушился на города и веси. Началось сие бедствие в Муроме и Нижнем Новгороде. В то же лето моровое поветрие перекинулось к Плещееву озеру и ко всем Поволжским городам. Люди умирали во множестве и в Ростове, и в Твери, и в Рязани, и во Владимире… В Москве каждый день погребали до ста пятидесяти душ. От сего мора обезлюдели Переяславль-Залесский, Дмитров, Суздаль, Стародуб… И бысть скорбь по всей земле Русской, ибо деревни опустели, поля травою заросли, многие доселе людные места обратились в пустоши. Тяжко и горестно излагать о сем, бывала ли где-либо столь жуткая напасть?..»

…В Москве траурно гудят колокола. Возле белокаменного Архангельского собора, устремившего в хмурое декабрьское небо золоченые кресты и купола, толпится небогатый московский люд. Вся местная знать собралась под высокими гулкими сводами храма, люди стоят со скорбными лицами, с зажженными свечами в руках. Хор монахинь протяжно и заунывно оглашает тяжелую давящую тишину пением заупокойной стихиры «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть…»

Идет отпевание великой княгини Александры Васильевны, безвременно скончавшейся от тяжкого недуга.

Заупокойную литургию служит сам митрополит Алексей, семидесятилетний старец с длинной седой бородой. Усопшая княгиня при жизни пользовалась особым расположением митрополита Алексея, который удостоился столь высокого церковного сана благодаря стараниям ее мужа великого князя Ивана Красного. Супруг Александры Васильевны умер пять лет тому назад, и прах его ныне покоится в одном из боковых приделов Архангельского собора рядом с погребениями его отца и двух братьев.

После смерти Ивана Красного великим московским князем стал девятилетний Дмитрий Иванович, коему ныне исполнилось четырнадцать лет.

В толпе простонародья звучат негромкие голоса, люди делятся друг с другом невеселыми новостями, топчась на месте и поеживаясь на холодном ветру.

— Слыхал, сосед? — молвит плечистый бородач в длинном овчинном тулупе, обращаясь к низкорослому мужичку в шубе из собачьих шкур, с высоким меховым колпаком на голове. — Купец Абросим помер вчерась повечеру.

— Да ну?! — изумленно воскликнул мужичок в колпаке. — Он же был здоровенный детина!

— Истинно тебе говорю, — продолжил бородач, издав печальный вздох. — У него железа вспухла на шее, потом его в сильный жар бросило. Так он промаялся с утра до ночи, а на другой день его кровавый кашель стал мучить. Лекарь вечером пришел к нему, а бедняга Абросим уже отдал Богу душу.

— Жена моя так же помирала, — вступил в разговор оружейник Онфим, известный своим мастерством всему московскому Посаду. — Сначала у нее какая-то шишка появилась на бедре, затем ломота-огневица ее скрутила. Два дня она, сердешная, в жару металась. Потом кровь у нее хлынула изо рта… — Онфим скорбно покачал головой в лохматой шапке. — Лекарь, как увидел кровотечение, даже подходить к моей Авдотьице отказался. Иди, говорит, за священником, мол, я тут уже бессилен. Так женушка моя и скончалась спустя час после ухода лекаря.

— Боярские жены говорят, что великая княгиня иначе помирала, — делилась слухами вездесущая торговка Арефия. Ее голова была повязана темным траурным платком, поверх которого возвышалась темно-красная парчовая шапка с меховой опушкой. — Когда челядинки обмывали тело усопшей великой княгини, то они не увидели на нем ни красных пятен, ни распухших желез. Хворала великая княгиня дней семь или восемь, причем не было у нее ни жара, ни кровавого кашля. Наоборот, сильный озноб ее одолевал. Дело вроде бы на поправку пошло, но заснула однажды великая княгиня и не проснулась. — Арефия всхлипнула и осенила свой лоб крестным знамением.

Едва Арефия умолкла, как несколько человек заговорили разом, обсуждая признаки моровой язвы, вот уже полгода косившей народ в Москве и ее окрестностях. Действительно, эта неведомая хворь, поражая людей, проявлялась по-разному. Кто-то из больных метался в сильном жару, а на кого-то наваливался озноб. У одних на теле выступали шишки и язвы, у других тело оставалось чистым. К кому-то смерть приходила вместе с кровавым кашлем, а иные умирали от судорог либо в сыром поту, либо в крупной дрожи.

Делясь впечатлениями от всего увиденного и услышанного, ремесленники и торговцы не забыли упомянуть и о том, что все лекари-иноземцы разбежались из Москвы, а местные врачеватели совершенно бессильны перед этим ужасным моровым поветрием.

— Князь Дмитрий запретил хоронить умерших от мора в стенах Москвы, всех покойников вывозят за город, — вставил каменщик Гурьян, опасливо понизив голос. — Однако ж прах своего младшего брата князь Дмитрий захоронил в усыпальнице Архангельского собора. Там же, как видно, будет погребена и мать князя Дмитрия.

— А нам-то что от этого? — пожал широкими плечами оружейник Онфим. — Нас, серьмяжников, все едино в сей собор не пускают. Туда вход открыт токмо князьям да боярам.

— Так ведь князья-бояре и по Москве шастают, вот в чем дело, — тем же опасливым голосом заметил сивоусый Гурьян. — Я считаю, привилегии могут быть лишь у живых, а мертвецам они ни к чему. Иначе эту страшную заразу нам будет не искоренить вовек!

Никто не возразил Гурьяну, никто не одобрил сказанное им. Толпа вдруг заволновалась и раздалась в стороны, образовав широкий проход.

По этому живому коридору к главным вратам Архангельского собора быстрым шагом прошествовали пятеро гридней в одинаковых темно-синих полушубках, в желтых сапогах и в голубых шапках, отороченных рыжим лисьим мехом. За гриднями проследовал юный отрок лет одиннадцати в бордовом атласном опашне, подбитом мехом, в красных сапожках с загнутыми носками, в красной княжеской шапке с собольей опушкой. За юным княжичем поспешала молодая статная женщина в длинном лиловом платье до пят, поверх которого была наброшена теплая, расшитая узорами ферезея с длинными откидными рукавами. Голова женщины была укутана темным покрывалом и покрыта круглой бархатной шапочкой с опушкой из меха горностая.

— Кто это такие? — прошептал Гурьян, слегка толкнув локтем оружейника Онфима. — Не иначе, какая-то боярыня с сыном?

— Это княжич Владимир, двоюродный брат князя Дмитрия, — тихо ответил оружейник, наклонившись к самому уху Гурьяна. — За ним следом идет его мать, вдовствующая княгиня Мария Ивановна. По завещанию Ивана Красного, княжичу Владимиру достался в удел град Серпухов, что на Наре-реке. От Москвы до Серпухова верст восемьдесят, не меньше. Дороги нынче шибко снегом замело, потому, видать, княжич Владимир с матушкой и припозднились.

Гроб с телом почившей великой княгини был установлен на двух скамьях в среднем нефе храма напротив Царских врат. Покойница лежала с бледным открытым лицом, голова ее была обращена к востоку, а ноги — в сторону алтаря. На аналое, слева от гроба с усопшей княгиней, стояла икона Богородицы в позолоченном окладе. Рядом на круглом бронзовом столике-кануне стояло большое серебряное блюдо с кутьей, взваром из риса и пшеницы с изюмом. В эту густую поминальную кашу была воткнута горящая восковая свеча.

Хор монахинь уже пропел до конца заупокойные стихиры, когда княжич Владимир и его мать вошли в храм и, стараясь не топать сапогами, направились к одинокой фигуре молодого князя Дмитрия в длинном черном плаще, застывшего с поникшей головой в двух шагах от гроба.

Бояре, их жены и дети, игумены и игуменьи, монахи и монахини, дружинники княжеские и боярские, вельможи из княжеской свиты и вся княжеская чадь столпились в боковых нефах, на хорах и в центральном нефе, между четырьмя массивными каменными столпами, на которых покоился огромный главный купол храма, расписанный изнутри звездами и крылатыми ангелами. Бледный свет холодного декабрьского солнца проливался в узкие окна каменного центрального барабана, образуя над головами множества людей некое подобие таинственного сияния, пронизанного сладковатым ароматом ладана.

Дружинники, монахи и боярские жены почтительно расступились, освободив узкий проход для княгини Марии Ивановны и ее сына. Площадка перед Царскими вратами была обнесена невысоким ограждением из витых медных прутьев. Доступ на эту площадку, где был установлен гроб с телом великой княгини, на время заупокойной литургии был воспрещен всем, кроме князя Дмитрия, который стоял у изголовья почившей матери, то и дело утирая слезы с глаз.

Имовитые бояре Вельяминовы, родные братья усопшей великой княгини, — их было четыре брата, — посторонились, не смея задержать княжича Владимира и его мать, видя их намерение занять место рядом с князем Дмитрием. Братьям Вельяминовым было ведомо, что князь Дмитрий еще два дня тому назад послал гонца в Серпухов, с той поры нетерпеливо ожидая приезда двоюродного братца и его матери.

— Прости, брате, что с опозданием прибыл я на твой зов, — негромко проговорил княжич Владимир, обнявшись с Дмитрием. — Гонец твой угодил в метель, поэтому заплутал малость. Лишь вчера в полдень добрался он до Серпухова со скорбной вестью.

Дмитрий молча кивал головой, давая понять Владимиру, что он с пониманием относится к этому непредвиденному обстоятельству, а потому не сердится на него.

Княгиня Мария Ивановна прижала к себе Дмитрия, не сдерживая своих рыданий.

Юный русоголовый послушник в длинной серой рясе из свиты митрополита протянул зажженные свечи княжичу Владимиру и его матери. Владимир взял свечу с печалью на челе, он выглядел уставшим после долгой езды верхом. Мария Ивановна роняла горькие слезы, которые градом катились по ее обветренным щекам, ее рука, принявшая тонкую свечку, заметно дрожала.

Между тем митрополит Алексей громко и нараспев читал Евангельские блаженства, чередуя их с краткими прошениями к Господу о милости к усопшей великой княгине. Толстую Библию держал перед митрополитом один из дьяконов, в то время как другой дьякон аккуратно переворачивал страницы.

После чтения Евангельских блаженств митрополит Алексей прочел чуть осипшим от долгого напряжения голосом особую молитву, именуемую Разрешительной. Смысл этой молитвы в том, что ею священник как бы освобождает умершего от бывших на нем запрещений и епитимий за грехи, в которых он успел раскаяться. Эту заключительную молитву владыка Алексей прочел, приблизившись к смертному одру усопшей великой княгини.

Едва митрополит умолк и отошел к иконостасу, как все присутствующие на заупокойном молебне стали гасить свечи и длинной-длинной чередой потянулись ко гробу для прощания с почившей великой княгиней.

В толпе знати слышались женские горестные вздохи и рыдания. Мужчины подавленно молчали. Лишь боярин Михайло Угрин обронил со скорбью в голосе: «Ах, горе, горе! И трех месяцев не минуло, как схоронил князь Дмитрий младшего брата. И вот, выпала Дмитрию еще более тяжкая стезя — родную мать погребать…»

* * *

На заупокойной трапезе по правую руку от Дмитрия восседали княжич Владимир и его мать, по левую руку от него сидела вдовствующая княгиня Мария Александровна, доводившаяся Дмитрию и Владимиру теткой. Когда в Москве княжил Симеон Гордый, тогда Мария Александровна считалась великой княгиней, так как она являлась его женой. Симеон Гордый умер одиннадцать лет тому назад во время чумного поветрия, пришедшего в Москву вместе с купеческими караванами из Пскова и Новгорода. Тогда же умер и младший брат Симеона, Андрей Иванович, отец княжича Владимира.

Для княгини Марии Александровны тот чумной год оказался вдвойне горек, поскольку она потеряла не только мужа, но и двоих малолетних сыновей. Симеон Гордый скончался, оставив жену беременной. Родив очередного сына, уже будучи вдовой, Мария Александровна пестовала и лелеяла этого ребенка, надеясь, что он со временем станет правителем, достойным славы своего грозного отца. Увы, надежды Марии Александровны рассыпались в прах, ибо последний отпрыск Симеона Гордого умер от болезни, не дожив и до трех лет.

Вокняжившийся в Москве Иван Красный, средний брат Симеона Гордого, оказывал вдовствующей Марии Александровне почет и уважение. По завещанию Симеона Гордого во владение Марии Александровны перешли города Можайск и Коломна, не считая тридцати сел, разбросанных по берегам Москвы-реки.

Схоронив своего последнего сына, Мария Александровна осталась одинокой горлицей на сухой ветке, у пустого гнезда. Она добровольно уступила Ивану Красному град Коломну и все села вокруг него. Когда скончался Иван Красный, то Марии Александровне пришлось отказаться и от Можайска в пользу своего племянника Дмитрия, ставшего великим московским князем. Мария Александровна пошла на это под давлением братьев Вельяминовых, старший из которых Василий Вельяминов и по сей день состоит тысяцким в Москве, то есть возглавляет городское ополчение, являясь правой рукой князя Дмитрия.

Мария Александровна происходила из тверского великокняжеского рода, ее отец, дядя и дед приняли в разные годы мученическую смерть в Орде. Соперничество между Москвой и Тверью за преобладающее главенство на Руси тянется много-много лет. Было время, когда Тверь была богаче и сильнее Москвы. Однако начиная с правления Ивана Калиты Москва заняла первенствующее положение среди русских княжеств. Иван Калита был хитер и изворотлив, он часто ездил в Орду, задабривая своей угодливостью и дарами хана Узбека. При Калите татары разорили только Тверь, но не тронули прочие русские города. После того ужасного погрома Тверь до сих пор не может оправиться, хотя прошло уже почти сорок лет. Давно отошли в мир иной Иван Калита и хан Узбек… Нет в живых уже и сыновей Узбековых. И сыновья Ивана Калиты тоже умерли один за другим. Прибрал злой рок и внуков Ивана Калиты, скосила их чума и моровая язва. Из всего мужского Калитина рода в живых оставались покуда четырнадцатилетний Дмитрий, сын Ивана Красного, и одиннадцатилетний Владимир, сын Андрея Ивановича.

В разгар тризны в гриднице появились трое дружинников, одетых по-дорожному, они привели коротконогого довольно тучного вельможу с черными волосами до плеч, с прямым благородным носом, с большими красивыми глазами, темными, как маслины. Вельможа был одет во фряжские одежды из добротного гентского сукна. На нем была черная куртка-котарди, напоминавшая рыцарскую «рубашку», надеваемую под доспехи. Рукава у этой куртки были лишь до локтя, причем их обшлага свисали почти до колен. Эти обшлага назывались «языками», поскольку изнутри они были красного цвета. Из-под куртки торчал нижний край замшевого жакета, к которому крепились завязками на бедрах облегающие штаны из мягкой шерстяной ткани. Такой жакет фряги и франки называют жипоном. На ногах у вельможи были подбитые мехом полусапоги с загнутыми голенищами и очень узким носком.

— Вот, княже, — один из гридней грубо толкнул в спину черноволосого коротышку, так что тот упал на колени, — мы настигли его на Коломенской дороге. Он едва не улизнул за Оку, в земли Рязанского княжества.

— Это было при нем, — добавил другой дружинник, положив на стол перед князем Дмитрием кинжал в ножнах, кожаный кошель с деньгами, образок с ликом Богородицы, две пары перчаток, круглое бронзовое зеркало на тонкой ручке и небольшой ларец из красного дерева.

Все это гридень вынул из холщового мешка.

Третий дружинник молча швырнул на пол рукавицы, парчовую круглую шапку с длинным белым пером и фиолетовую мантию с рукавами, подбитую беличьим мехом. Это все было снято с пленника в теремных сенях.

— Ну, здравствуй, мэтр Джакомо! — промолвил князь Дмитрий посреди воцарившейся тишины. — Куда же ты поспешал в такую пургу? Неужели к рязанскому князю Олегу восхотел переметнуться? Али мало я тебе платил за твое лекарское искусство? А может, ты обиду на меня затаил? Отвечай честь по чести!

Джакомо с кряхтеньем поднялся с колен и, отвесив поклон, промолвил:

— Прости, княже. Совестно мне стало глядеть тебе в очи, ибо черная смерть гуляет по Москве, а я не в силах справиться с этой бедой. Вот я и решил…

— Сбежать от меня ко князю Олегу Рязанскому. Так? — вставил Дмитрий, холодно взирая на лекаря.

— Нет, княже, в Рязани я не собирался задерживаться, ведь там тоже мор свирепствует, — ответил Джакомо. — Я хотел добраться до Крыма Донским степным шляхом. По слухам, там нет никакого черного мора.

Лекарь-фряг хорошо говорил по-русски, хотя в его речи был заметен иноземный акцент.

— Мэтр Джакомо, ты лечил от тяжкого недуга моего младшего брата и не вылечил, — суровым голосом произнес Дмитрий. — Потом ты взялся врачевать мою больную мать, которую в конце концов тоже пришлось отпевать и погребать. Взяв с меня немалые деньги, ты все же не спас от смерти ни мою мать, ни моего брата Ивана. Мало того, ты еще и решился сбежать из Москвы с деньгами, заработанными на чужой беде. — Дмитрий поднялся со стула и продолжил, повысив голос: — Я подозреваю, мэтр Джакомо, что ты, скорее всего, не лекарь, а шарлатан. За свое шарлатанство ты заплатишь сполна! Эй, стража, схватить этого негодяя! — Дмитрий ткнул пальцем в побледневшего толстяка Джакомо. — Сей же час уложить его в гроб и живьем закопать в землю!

Плечистые гридни схватили Джакомо за руки и поволокли его к выходу из гридницы. Бедный лекарь упирался и со слезами в голосе умолял князя Дмитрия о пощаде, в сильнейшем волнении перемежая русскую речь с итальянскими словами. Джакомо был родом из Генуи.

Князь Дмитрий остался глух к этим мольбам.

Гридни выволокли Джакомо из пиршественного зала, и вскоре его жалобные вопли затерялись в теремных переходах.

Знатные гости, сидящие за длинными столами, молча переглядывались между собой, по лицам старших дружинников и боярских жен было видно, что никто из них не ожидал от юного московского князя такой жестокости. Всем было ведомо, как сильно любил свою мать князь Дмитрий, как безутешно он горевал, потеряв ее навсегда, поэтому никто из бояр не осмелился вступиться за лекаря Джакомо.

Глава вторая. Клятва

На другой день с утра Владимир пришел в покои своего двоюродного брата и застал его в рассерженном состоянии.

— Что случилось, брат? — несмело спросил Владимир, присев на скамью у окна, стеклянные квадратные ячейки которого были покрыты снаружи морозными ледяными узорами.

Дмитрий метался по просторной светлице, опрокидывая стулья и в сердцах стуча кулаком по массивным дубовым столбам, поддерживавшим балки потолочных перекрытий.

— Тебе же ведомо, братец, что я вчера осудил на смерть лекаря Джакомо. — Дмитрий замер на месте, обернувшись к Владимиру. — Так вот, нынче утром я узнаю от челядинцев, что негодяй Джакомо жив-здоров! Этого горе-лекаря укрыл в своем тереме мой дядя Василий Вельяминов, презрев мой приказ! Каково, а? — По устам Дмитрия промелькнула гневная усмешка. — Зарывается тысяцкий. Ох, зарывается! Ну, я ему сейчас растолкую что к чему! Я уже послал к дядюшке слугу с повелением немедля явиться ко мне.

— Остерегись, брат, ссориться с тысяцким Вельяминовым, ведь он тебе родня и опора трону твоему, — предостерег Владимир Дмитрия. — Плюнь ты на этого лекаришку! На кой он тебе сдался?..

— Нет-нет, — Дмитрий упрямо тряхнул густыми темно-русыми волосами, — тысяцкого нужно поставить на место, братец. Я — князь, внук Ивана Калиты! Все мои повеления должны выполняться неукоснительно! Я уже давно подметил, что тысяцкий слишком много власти себе взял. Пора урезонить дядюшку!

За дверью послышались чьи-то торопливые приближающиеся шаги.

Дмитрий поставил на ножки опрокинутый набок буковый стул с высокой резной спинкой, поспешно усевшись на него и нагнав на себя надменный вид.

Низкая дверь, скрипнув, отворилась. В светлицу вступил молодой челядинец в длинном теплом зипуне и войлочных поршнях, усыпанных снегом. Стащив с кудлатой русой головы заячий треух, слуга отвесил юному князю низкий поклон.

— Ну, где тысяцкий? — нетерпеливо бросил ему Дмитрий. — Видел ты его?

— Видел, господине, — глядя в пол, ответил челядинец. — Тысяцкий велел передать тебе, княже, что ему сейчас видеться с тобой недосуг. Дела его важные отвлекают.

— И когда же тысяцкий пожалует ко мне? — нахмурившись, поинтересовался Дмитрий.

— Он сказал, как освободится от дел, так сразу и поспешит к тебе, господине, — сказал челядинец, по-прежнему не смея поднять глаз.

— Ступай! — раздраженно бросил слуге Дмитрий.

Челядинец вновь поклонился и мигом исчез за дверью.

Дмитрий несколько секунд сидел не двигаясь. На его лице застыла мина угрюмой задумчивости. Затем, стряхнув с себя оцепенение, Дмитрий взглянул на Владимира и с мрачной ухмылкой произнес:

— Дядюшка-то мой по уши в делах! И дела-то у него такие важные, что в сравнении с ними мое повеление ему немедля прийти сюда — пустой звук!

Дабы отвлечь Дмитрия от мрачных мыслей, Владимир предложил ему сыграть с ним в тавлеи. Так на Руси назывались шахматы. Эта настольная игра была завезена на Русь арабскими и персидскими купцами еще во времена княгини Ольги.

Дмитрий достал с полки шахматную доску, разделенную на черно-белые квадраты, и берестяную шкатулку с шахматными фигурками, искусно вырезанными из слоновой кости. Эти шахматы были некогда подарены Ивану Калите ордынским ханом Узбеком.

Расставляя на доске черные фигурки, доставшиеся ему по жребию, Дмитрий продолжал хмурить свои густые брови и нервно покусывать нижнюю губу. Его продолжала донимать досада, вызванная дерзким неповиновением ему тысяцкого Василия Вельяминова.

Мастерству игры в тавлеи Дмитрия обучил митрополит Алексей, являвшийся его духовником и попечителем. Владимир научился играть в тавлеи благодаря послушнику Ларгию, приставленному к нему воспитателем. Ларгий преподавал Владимиру греческую и славянскую грамоту, учил его счету, раскрывал перед ним основы древнегреческой философии и христианской морали. Ларгий был родом из Трапезунда, поэтому его родным языком был греческий. Путешествуя по свету, Ларгий однажды угодил в рабство к татарам. Из неволи его выкупил митрополит Алексей, случайно увидев на невольничьем рынке в Сарае, столице Золотой Орды. С той поры Ларгий поселился в Москве, быстро освоив русский язык. Поначалу Ларгий состоял в дружине Ивана Красного, но спустя какое-то время он удалился в Богоявленский монастырь, увлекшись переписыванием книг.

Митрополит Алексей опекал и княжича Владимира. Именно по настоянию владыки Алексея послушник Ларгий стал наставником Владимира, едва тому исполнилось шесть лет.

Обычно Дмитрий редко проигрывал, сражаясь в тавлеи даже с опытными взрослыми игроками. Однако на этот раз Дмитрий никак не мог сосредоточиться, поэтому он сначала потерял двух «пешцев» и «всадника», а затем и вовсе проморгал самую сильную фигуру — «воеводу».

Владимир же уверенно двигал по черно-белым клеткам доски свои белые фигуры, создавая все более явную угрозу для черного «князя». Владимир то и дело объявлял шах, вклинившись своими «всадниками» и «лучниками» в расстроенные порядки черных фигур. Уйдя в глухую защиту, совершенно ему не свойственную, Дмитрий так и не сумел выправить положение. Его черный «князь» метался по доске, уворачиваясь от грозного белого «воеводы» и белых «всадников».

Наконец, Владимир сделал решающий ход в этой партии, громко объявив:

— Извини, брат, но сия битва окончена. Мат!

— Вижу, — угрюмо пробурчал Дмитрий и сильным щелчком сбил с доски своего черного «князя». — Повезло тебе, братец, что я зазевался в самом начале.

— Может, еще сразимся, брат? — сказал Владимир, не скрывая своего удовольствия от столь быстрой победы.

— Давай, — без колебаний ответил Дмитрий, — но теперь «белое воинство», чур, мое.

— Конечно, твое, — согласился Владимир. — Так и по правилам игры должно быть.

Братья принялись заново выстраивать костяные фигурки на шахматной доске.

Едва Дмитрий успел сделать первый ход, как в светлицу ввалился Федька Свибл, сын боярина Андрея Кропотки. Федька был на год моложе Дмитрия и входил в круг его ближайших друзей. Поскольку Федька с малолетства заметно пришепетывал, поэтому к нему и прилепилось прозвище Свибл, то есть «шепелявый».

Мать Федьки была восточных кровей, поэтому от нее ему передались темные вьющиеся волосы, смуглый цвет лица, густые черные брови и темно-карие, слегка зауженные глаза с длинными изогнутыми ресницами.

— Князьям-братьям мое почтение! — промолвил Федька, повесив на прибитые к стене оленьи рога свою шубу, подбитую лисьим мехом, и бобровую шапку.

У Федьки, пришедшего с мороза, щеки пылали ярким румянцем.

— Здравствуй, друже, — отозвался Дмитрий. — Чем порадуешь?

— Ныне дюже морозно, — сказал Федька, подсев к столу, за которым сидели Дмитрий и Владимир, — а это есть великое благо. Лекари молвят, что мороз всякую заразу убивает, стало быть, мор скоро пойдет на убыль.

— Этих лекарей послушать, так во всем-то они сведущи, — сердито обронил Дмитрий, глядя на доску с черно-белыми фигурами. — А сами дохнут как мухи вместе со своими больными или того хуже — стараются улизнуть куда подальше, страшась моровой язвы как огня.

— Все под Богом ходим, — пожал плечами Федька, — что лекари, что обычные люди. Смерть всех одинаково косит.

— Да, смерть косит всех без разбору, — с тягостным вздохом обронил Дмитрий, и взгляд его вдруг стал печальным и замкнутым. Он снова ощутил на своих плечах тяжесть свалившегося на него горя.

Владимир выразительным взглядом дал понять Федьке: мол, не упоминай при Дмитрии слово «смерть», говори о чем угодно, только не об этом!

Федька пошмыгал носом и поведал о том, что их общего знакомого боярича Иванко, сына Боримира Смолятича, вчера лошадь лягнула да так сильно, что сломала ему правую ногу.

— Иванко-дурень хотел сесть верхом на кобылу, но подошел к ней со стороны хвоста, — с усмешкой промолвил Федька. — Кобылица оказалась норовистая и врезала Иванко копытом.

— Не повезло Иванко, что и говорить, — вставил Владимир, дабы поддержать разговор. Он двинул вперед одного из своих черных «всадников», слегка пристукнув им по доске.

— Ничего, — пробурчал Дмитрий, облокотившись на край стола, — наперед будет Иванко наука. Лошадь не корова, к ней особый подход надобен.

Неожиданно прибежал челядинец в длинной белой рубахе и в льняных портах, заправленных в стоптанные яловые сапоги без каблуков.

— Господине, боярин Василий Вельяминов пожаловал, — сообщил слуга, отвесив Дмитрию поклон.

— Все-таки соизволил прийти ко мне мой занятой дядюшка, — встрепенулся Дмитрий с недобрым блеском в глазах. Он махнул рукой челядинцу: — Ладно, пусть войдет.

Владимир и Федька Свибл поднялись было со своих мест, собираясь удалиться из светлицы. Однако Дмитрий властным голосом повелел им остаться.

— Вы мои ближайшие друзья, — сказал Дмитрий. — От вас мне таить нечего. К тому же вам будет полезно узреть, сколь высоко вознесся наш тысяцкий в своем властолюбии.

Владимир и Федька незаметно переглянулись: им и так было ведомо, что слово Василия Вельяминова есть закон для всякого московлянина, будь то боярин, купец или ремесленник. Даже митрополит Алексей — и тот вынужден считаться с Василием Вельяминовым и тремя его братьями.

* * *

Василию Вельяминову перевалило за пятьдесят, это был сильный дородный мужчина, привыкший к беспрекословному повиновению. Должность тысяцкого Василий Вельяминов получил, можно сказать, по наследству от своего отца, который тоже был московским тысяцким в княжение Ивана Калиты.

Иван Красный, заняв московский стол, поставил было тысяцким не Василия Вельяминова, а боярина Алексея Босоволкова. Однако спустя два года Алексей Босоволков был убит при загадочных обстоятельствах. Его мертвое тело было найдено на городской вечевой площади ранним февральским утром. Иван Красный затеял расследование, и вскоре выяснилось, что нити этого злодеяния тянутся к братьям Вельяминовым и к боярину Михайле Угрину, на дочери которого был женат Василий Вельяминов.

Московский люд был возмущен таким самоуправством братьев Вельяминовых, сожалея об убитом Алексее Босоволкове, который не на словах, а на деле радел о купцах и ремесленниках. Опасаясь, что горячие посадские головы отомстят им кровью за кровь, двое из братьев Вельяминовых уехали тогда в Коломну, а Василий Вельяминов с тестем Михайлой Угриным подались в Рязань. Целый год не показывались в Москве братья Вельяминовы, кроме самого младшего из них Юрия, по прозвищу Грунок, который никуда не уезжал. По возвращении в Москву Василий Вельяминов сумел каким-то образом повлиять на Ивана Красного, добившись для себя должности тысяцкого. Следом за Василием Вельяминовым объявились в Москве его тесть и его братья.

После внезапной кончины Ивана Красного Василий Вельяминов, по сути дела, взял бразды правления в свои руки на правах родства с юным князем Дмитрием. Мать Дмитрия доводилась родной сестрой братьям Вельяминовым. Под началом Василия Вельяминова московская рать трижды ходила походом против нижегородских князей, которым на какое-то время удалось взять главенство на Руси, выпросив в Орде ярлык на великое Владимирское княжение.

С той поры, как над Северо-Восточной Русью утвердилось иго золотоордынских ханов, среди русских князей началась борьба за владение ярлыком, дающим право одному из них занимать высокий владимирский стол. Утвердившийся во Владимире князь имел право собирать ежегодную дань для Орды, отправляя ее со своими людьми в Сарай. Кроме этого, всем удельным князьям приходилось также время от времени выпрашивать у хана в Орде ярлык на владение своим отчим уделом. Так, тверские князья грызлись между собой ради главенства в Твери. Из-за этого же враждовали друг с другом рязанские князья. И ростовские князья по этой же причине точили нож друг на друга. Не все ладно было и у нижегородских князей, готовых любыми средствами возыметь первенство в Нижнем Новгороде. Так же дело обстояло и в Ярославском княжестве, и в Муромском, и в Белозерском…

Эти межкняжеские свары были на руку золотоордынским ханам, которые сами же их разжигали, торгуя ярлыками и ссоря князей друг с другом.

Начиная с Ивана Калиты, московские князья на протяжении многих лет удерживали за собой великое Владимирское княжение. Успех нижегородского князя Дмитрия Константиновича был недолгим. Не прошло и года, как ярлык на владимирский стол оказался у юного московского князя Дмитрия благодаря стараниям Василия Вельяминова.

Представ перед князем Дмитрием, Василий Вельяминов слегка поклонился, прижав к широкой груди свою правую руку, унизанную перстнями с драгоценными каменьями. Шубу, шапку и рукавицы тысяцкий снял с себя и оставил в помещении теремной стражи по своей давней привычке.

— Здрав будь, пресветлый князь! — сказал Василий Вельяминов, пригладив свою подернутую сединой темно-русую бороду.

— Ты почто мой приказ нарушил, боярин? — не отвечая на приветствие, ледяным голосом произнес Дмитрий. При этом он даже не взглянул на тысяцкого, уперев свой хмурый взор в шахматные фигурки. — Как посмел ты оставить в живых лекаря Джакомо? Иль не князь я более? Иль ты у нас теперь на Москве главный верховод? Отвечай!

Добродушная мина на одутловатом лице тысяцкого мигом сменилась выражением плохо скрываемого раздражения.

— Негоже ты поступаешь, племяш, вот так сдуру отправляя на казнь нашего лучшего лекаря, — тоном отеческого назидания проговорил Василий Вельяминов. — Да еще в присутствии всей знати! Что о тебе бояре подумают? Опасение в них может зародиться: мол, сегодня Джакомо по сути дела ни за что на казнь угодил, а завтра любой из них без суда головы лишиться может. Не дело это, племяш.

— Не тебе меня учить, боярин! — Дмитрий надменно приподнял подбородок, его глаза сверкнули недобрым блеском. — У меня своя голова на плечах! Джакомо повинен в шарлатанстве, во лжи и алчности. Я помню, как он похвалялся перед моим отцом, едва прибыв в Москву: мол, ему не составит труда излечить любой недуг.

— Так ведь Джакомо до сего бедствия и впрямь многих людей вылечил, — вставил тысяцкий. — Вспомни, княже, к нему многие приходили: кто с зубной болью, кто с вывихом, кто с грыжей… Джакомо и роды принимал, и от поноса лечил, и рваные раны зашивал. Чего токмо на него ни сваливалось, со всяким недугом он справлялся.

— Не спорю, кости вправлять и зубы лечить Джакомо большой мастак, однако с моровой язвой он не совладал, — чеканя слова, продолжил Дмитрий. — Мою мать Джакомо на ноги не поставил, моего меньшого брата от смерти не спас. А ведь я ему щедро серебра отсыпал! Обманул, выходит, меня Джакомо. За это негодяй и должен понести наказание!

Василий Вельяминов продолжал заступаться за Джакомо, делая упор на то, что свалившееся на русские земли моровое поветрие есть кара Господня за грехи людские.

— Многие священники о том говорят, племяш, — молвил тысяцкий, то разводя руками, то засовывая пальцы за кушак. На нем была длинная темная свитка ниже колен из дорогой парчовой ткани, из-под которой виднелись желтые татарские сапоги-гутулы, удобные для верховой езды.

Василий Вельяминов пешком ходить не любил, предпочитая везде и всюду ездить верхом. У него были самые лучшие лошади в Москве, коих ему доставляли из Орды, с Кавказа, с берегов Дуная и из прочих дальних стран.

— Довольно, дядя! — Дмитрий решительно встал со стула. — Отдай мне Джакомо, ибо гроб для него уже сколочен. Мое решение твердо! Джакомо должен умереть!

Василий Вельяминов окинул Дмитрия с головы до ног неприветливым взглядом и промолвил, теребя свой толстый нос:

— До сих пор бояре и народ московский моим решениям внимали, княже. Пусть так и будет впредь. Ты еще не дорос до самостоятельных решений, племяш. В тебе говорит скорбь по умершей матери и злоба твоя против Джакомо…

— Замолчь, боярин! — гневно воскликнул Дмитрий. — Я — великий князь! Ты не смеешь мне перечить, наглец!..

— Ты получил великое Владимирское княжение благодаря мне, племяш, — медленно вымолвил тысяцкий, исподлобья взирая на Дмитрия, который напоминал сейчас волчонка, оскалившего клыки на матерого волка. — Без меня ты не одолел бы нижегородских князей и не замирился бы с рязанским князем Олегом. Ты под моим крылом сидишь, племяш, лишь благодаря этому стол отцовский у тебя не отняли соседние князья. А посему умерь-ка свой норов, дружок. И не забывай, кому ты обязан своим теперешним высоким положением! — Василий Вельяминов помолчал и добавил уже более миролюбиво: — Я не меньше твоего скорблю по твоей матери, племяш. Однако и в скорби своей я не забегаю наперед разума, не рублю с плеча. Предать смерти Джакомо легко, но этим горю не поможешь.

Отвесив прощальный поклон, тысяцкий направился к двери, его сапоги слегка поскрипывали при каждом шаге. Взявшись за дверное кольцо, Василий Вельяминов обернулся и бросил Дмитрию:

— Князь должен быть милосердным, племяш. Твой покойный отец таким и был, за это люд московский его любил и почитал.

Перешагнув через высокий порог, тысяцкий вышел из светлицы, плотно притворив за собой дверь.

* * *

Едва Василий Вельяминов скрылся за дверью, Дмитрий выскочил из-за стола, отшвырнув стул. Его лицо покрылось красными пятнами, в глазах плясали огоньки еле сдерживаемого гнева.

— Видали, как вызывающе держится предо мной тысяцкий! — возмущался Дмитрий, обращаясь к Владимиру и к Федьке Свиблу. — Дядюшка мой считает меня дитятей неразумным, а себя мнит эдаким мудрецом и славным воителем. Оказывается, я по уши в долгу перед ним. Его послушать, так не видать бы мне княжеского трона, кабы он не порадел за меня! Вот надменный злыдень!

— Тебе шах, брат, — сказал Владимир, сделав очередной ход. Он начинал атаку на белого «князя».

— Отстань, не до игры мне! — рявкнул Дмитрий на Владимира, резким движением руки смахнув с доски шахматные фигурки. — Ты что, не видел, как тысяцкий унизил меня? Не слышал, как он разговаривал со мной? Иль тебе сие безразлично, братец?

Владимир растерянно хлопал глазами, ему еще не доводилось видеть Дмитрия в таком взвинченном состоянии.

— Бог с тобой, брат! — пробормотал Владимир. — Я душой и сердцем на твоей стороне. Мне тоже не нравится, что дядя твой совсем уж не считается с тобой. Ты — князь, поэтому тысяцкий обязан тебе подчиняться.

— И я готов пойти за тобой в огонь и воду! — пылко вставил Федька Свибл, приблизившись к Дмитрию и взяв его за руку. — Токмо до поры до времени и тебе и нам придется подчиняться твоему властолюбивому дяде. Ведь Василий Вельяминов ныне верховодит и городовой ратью, и княжеской дружиной, и боярской думой.

— Да, до поры до времени придется… — в мрачном раздумье проговорил Дмитрий, прохаживаясь по светлице взад-вперед.

В свои четырнадцать лет Дмитрий выглядел на все шестнадцать, поскольку он был широкоплеч и статен, у него была крепкая шея и большие сильные ладони. Дмитрий был облачен в белую длинную рубаху, опоясанную узорным кушаком. Сквозь льняную ткань рубахи проступали крутые мускулы на его широкой груди и на плечах.

Темно-русые волосы Дмитрия, подстриженные «в кружок», закрывали ему затылок, уши и виски, свешиваясь спереди до середины лба.

Неожиданно Дмитрий снял с полки большую резную шкатулку, достал из нее медный пузырек с чернилами, гусиное заостренное перо и чистый лист плотной бумаги.

— Коль ты и впрямь предан мне, братец, — обратился Дмитрий к Владимиру, — давай заключим с тобой договор на будущее, в коем ты поклянешься мне блюсти мой трон и стоять вместе со мной против любых моих недругов. А ты, Федор, — Дмитрий указал бояричу на стул, — садись и пиши.

Владимир и Федька, подбиравшие с полу шахматные фигурки, недоумевающе переглянулись. Затем Федька уселся за стол и развернул перед собой бумажный лист, придавив верхний его край медной чернильницей. Перед этом Федька подвернул до локтя длинные рукава своей объяровой темно-синей рубахи с узорами из золотых ниток на груди и вокруг ворота.

Владимир высыпал в берестяную коробку подобранные с полу костяные черно-белые фигурки и тоже сел к столу напротив Федьки.

— Чего писать-то? — Федька обернулся на Дмитрия, который продолжал отмерять неторопливыми шагами светлицу, скрестив руки на груди.

— Напиши заглавие сей грамоте — «Клятвенный договор московского князя Дмитрия Ивановича с его двоюродным братом Владимиром Андреевичем», — после недолгой паузы промолвил Дмитрий, остановившись рядом с Федькой и чуть наклонившись над его плечом. — Токмо не торопись, пиши без ошибок.

Макая перо в чернила, Федька старательно вывел заглавие большими буквами. Его круглое смуглое лицо стало серьезным.

Посерьезнел и Владимир, не спускавший глаз со своего старшего двоюродного брата.

Дмитрий начал диктовать текст договора. Он знал, как оформляются такие договоры, поскольку видел подобные бумаги с княжескими печатями в канцелярии своего отца, который при жизни заключил клятвенные соглашения с несколькими удельными князьями, зависимыми от Москвы. Федька быстро и аккуратно записывал все, что говорил ему Дмитрий. Проявляя усердие, Федька при этом склонил набок свою кудрявую голову и высунул между губами кончик языка.

Наконец договор был написан.

— Прочти сие вслух и ежели согласен со всем здесь изложенным, тогда поставь внизу свою подпись, — сказал Дмитрий, протянув Владимиру почти полностью исписанный лист. — Коль с чем-то не согласен, братец, сразу скажи об этом.

Владимир с шелестом развернул бумагу и, пропустив заглавие, стал читать.

В договоре было написано следующее: «Клянусь Богом быть заодно со своим старшим братаничем Дмитрием Ивановичем, князем московским, делить с ним все ратные труды, держать под ним княжение великое честно и грозно. Клянусь не искать под Дмитрием удела московского, ибо удел сей должен наследоваться непременно его сыновьями. Всякий выморочный удел в Московской земле и в Великом княжестве Владимирском да поступит во владение Дмитрия Ивановича без раздела с родичами. Враги Дмитрия Ивановича есть мои враги, друзья его есть мои друзья. В сем присягаю перед Богом и Святой Троицей. Аз есмь князь серпуховской Владимир Андреевич.

Клянусь Богородицей быть вместо отца моему младшему братаничу Владимиру Андреевичу, наделять его городами, селами и земельными угодьями в награду за честную службу. А коли по моей воле кто-то из бояр моих будет отправлен в поход или в дальний гарнизон, то и воеводам Владимира Андреевича надлежит выступить туда же без промедления; а кто ослушается, того предать смерти. И коль я сам выйду из Москвы против врага, то и брату моему Владимиру со мною быть. Также оставляю за собой право творить суд и расправу над боярами моего младшего братанича, кои будут замешаны в злом умысле против меня. В моей же воле будет назначать любого из бояр Владимира Андреевича на воеводство в города, иль на верховодство войском, иль на посольское дело. Так сказано и решено мною, Дмитрием Ивановичем, великим князем московским.

Сей клятвенный договор составлен в лето 6 873-е декабря 17-го дня».

Прочитав грамоту, Владимир без колебаний поставил под текстом договора свою подпись.

Рядом с ним расписался и Дмитрий.

Затем братья достали свои княжеские бронзовые печати, обмазали их чернилами и оставили два круглых печатных оттиска под своими подписями.

На бронзовой печати Дмитрия был изображен Георгий Победоносец в воинском облачении, с копьем в руке, верхом на коне. Это был тогдашний герб Москвы. Святой Георгий на этом гербе еще не поражает гигантского змея своим копьем. Пробитый копьем змей появится на гербе Москвы лишь при Иване Третьем, когда Русь сбросит наконец иго Золотой Орды.

На печати Владимира были изображены шлем и два перекрещенных копья.

Глава третья. Остей

При Иване Красном в Москве объявился знатный литовец Валимунт, сын Ольгерда. Валимунт еще в детские годы прошел обряд крещения, получив христианское имя Федор. Повздорив со своими братьями, лишившими его княжеского удела, Валимунт поступил на службу к московскому князю. Вместе с Валимунтом приехали в Москву его семья, дружинники и слуги.

Среди слуг и дружинников Валимунта было несколько язычников, но все остальные были христианами православного толка, как и русичи.

Ринда, жена Валимунта, тоже была язычницей. У Ринды был твердый и неукротимый нрав, поэтому она не позволила мужу крестить в купели свою дочь Рагану. Валимунт кое-как уговорил жену, чтобы та разрешила повесить крест на шею их старшему сыну Астису. Ринда была из прибалтийского племени жемайтов, которые вот уже больше ста лет ведут непримиримую борьбу с немецкими крестоносцами. Под предлогом искоренения язычества и насаждения христианства немцы поголовно истребили народ куршей и обратили в рабство доблестных пруссов. Жемайты, объединившись с литовцами и земгалами, сумели отстоять свои земли от посягательств крестоносцев. Но сбросить немцев в Балтийское море жемайты и их союзники все же не смогли.

Немецкие крестоносцы создали на землях пруссов Тевтонский орден, а во владениях эстов немецкие и датские рыцари образовали орден Меченосцев, со временем преобразовавшийся в Ливонский орден. Рыцари-монахи, чувствуя за собой поддержку католического Рима, не прекращали своих попыток завоевать Литву и поработить вольнолюбивых жемайтов. С крестом и мечом приходили немцы на земли прибалтийских язычников, повсюду сея смерть и разрушения.

Потому-то Ринда, дочь жемайтийского князя Мовколда, с юных лет недолюбливала христиан, своими глазами видя зверства крестоносцев над непокорными жемайтами и литовцами.

Старший сын Валимунта получил при крещении христианское имя Александр. Однако родные и друзья продолжали называть его прежним языческим именем Астис. Русичи переиначили литовское имя Астис на свой лад, называя Валимунтова сына Остеем.

Остей был одногодком с Дмитрием и входил в круг его ближайших друзей.

Дмитрий доверял Остею, поэтому он тоже заключил с ним клятвенный договор, скрепленный подписями и печатями. Поскольку Остей пока еще не имел своей княжеской печати, так как у него не было княжеского удела, поэтому он приложил к грамоте печать своего отца, не сказав тому ни слова об этом. Дмитрий велел Остею держать в тайне заключенный между ними письменный договор.

Остей видел, как несправедливо обошлись с его отцом ближайшие родственники, отняв у него земли и города в пинском Полесье. Потому-то Остей принял для себя решение верно служить князю Дмитрию, дабы получить от него со временем княжеский удел на Руси.

Дмитрий знал, что Василий Вельяминов подыскивает ему невесту среди дочерей московской знати. До Дмитрия доходили слухи, что братья Василия Вельяминова сговариваются о том, чтобы определить в невесты своему высокородному племяннику одну из своих дочерей, невзирая на запрет Церкви венчать двоюродных братьев и сестер. Это намерение братьев Вельяминовых имело одну-единственную цель — окончательно прибрать к рукам московский княжеский трон. Тимофей Вельяминов, почти не таясь, разглагольствует повсюду о том, что от «несмышленого» князя Дмитрия требуется лишь его мужское семя для оплодотворения той невесты, какую ему выберут они, братья Вельяминовы.

Дмитрий решил предпринять самостоятельные поиски невесты для себя, родня которой в будущем могла бы стать опорой для него в его противостоянии с братьями Вельяминовыми. Прознав, что у одного из тверских князей подрастает пригожая дочь, Дмитрий надумал посвататься к ней, рассудив, что ему более пристало сочетаться браком с княжной из рода Рюриковичей, нежели с московской боярышней.

Свой замысел Дмитрий решил осуществить втайне от Василия Вельяминова и его братьев. С этой целью Дмитрий взял в союзницы свою тетку Марию Александровну, вдову Симеона Гордого. Мария Александровна доводилась родной сестрой тверскому князю Владимиру Александровичу, к дочери которого имел намерение посвататься Дмитрий. У Марии Александровны были весьма натянутые отношения с Василием Вельяминовым, который какое-то время досаждал ей своими непристойными домогательствами. Получив резкий отпор от Марии Александровны, Василий Вельяминов принялся интриговать против нее, стараясь лишить ее завещанных покойным Симеоном Гордым земель и волостей. Братья Василия Вельяминова говорили прямо в лицо Марии Александровне, чтобы она убиралась из Москвы обратно в Тверь.

Мария Александровна в душе люто ненавидела братьев Вельяминовых, поэтому она охотно согласилась помогать Дмитрию в его тайном замысле. Она даже подсказала Дмитрию, как устроить смотрины тверской княжны, усыпив при этом бдительность Василия Вельяминова и его братьев. Мария Александровна велела Дмитрию пустить слушок, будто он замыслил соединить браком Остея и тверскую княжну Марию Владимировну. Дмитрий так и сделал, наговорив своим боярам, будто этим браком он хочет крепче привязать Остея к себе. Мол, коль пустит Остей корни на Руси, то обратно в Литву уже не уедет.

Василий Вельяминов нашел сей замысел племянника Дмитрия разумным и не стал чинить препятствий Марии Александровне и Остею, когда те в конце декабря выехали санным путем из Москвы в Тверь. Василию Вельяминову было невдомек, что хитрец Дмитрий обвел его вокруг пальца, поручив своей тетке Марии Александровне под видом сватовства Остея к тверской княжне обговорить с князем Владимиром Александровичем условия бракосочетания его дочери с ним, Дмитрием, князем московским.

Глава четвертая. Тверские обиды

В Твери, как и в Москве, свирепствовало моровое поветрие. Приехавшие в Тверь Мария Александровна и Остей угодили на похороны великого тверского князя Всеволода Александровича и его супруги Софии Георгиевны.

Княжеский стол в Твери занял Василий Михайлович, родной дядя Марии Александровны, до сего времени княживший в Кашине. Тверские бояре и духовенство присягнули на верность Василию Михайловичу, за которым было старшинство среди местных князей. Почти все племянники Василия Михайловича признали его главенство. Лишь Михаил Александрович, родной брат Марии Александровны, отказался присягать Василию Михайловичу, сославшись на то, что в Орде еще не подтвердили право его дяди занимать тверской стол.

Тверские бояре шептались между собой, предчувствуя новую распрю между дядей и племянником. Такое уже было несколько лет тому назад. Тогда ныне покойный Всеволод Александрович, съездив в Орду, сумел добыть для себя ярлык на великое Тверское княжение в нарушение древнего славянского обычая, по которому старшинство в роду всегда оставалось за дядьями, а не за племянниками. Василию Михайловичу пришлось подчиниться воле золотоордынского хана, которому не было никакого дела до русских родовых обычаев. В Орде смотрели на дары, которые привозили русские князья. Исходя из этого наиболее богатый и щедрый князь занимал более высокое положение по сравнению с прочими князьями.

По родовому укладу Василий Михайлович имел больше прав на тверской стол, но он был беднее своего племянника Всеволода Александровича, поэтому был вынужден признать его старшинство, ибо у того имелся ханский ярлык.

Ныне черная смерть, косившая тверичан, позволила Василию Михайловичу на какое-то время восстановить свои попранные права, освободив для него тверской великокняжеский трон.

Василий Михайлович радушно встретил Марию Александровну и княжича Остея, поскольку в своем противостоянии с ретивыми племянниками он неизменно опирался на поддержку из Москвы. Сын Василия Михайловича Михаил был женат на московской княжне Василисе, дочери покойного Симеона Гордого. Мария Александровна не стала раскрывать перед Василием Михайловичем потайной замысел Дмитрия, дабы об этом не прознал вездесущий Василий Вельяминов. У Василия Михайловича не было тайн от своего сына и снохи, а те частенько наведывались в Москву по разным делам. Мария Александровна сказала Василию Михайловичу, будто цель ее приезда в Тверь — это поиски невесты для Остея.

Зато при встрече с братом Владимиром Александровичем Мария Александровна повела себя иначе, намекнув ему, что Остей приехал с нею лишь для отвода глаз, мол, дочерью его заинтересовался сам Дмитрий Иванович, князь московский. Владимир Александрович от этого известия слегка опешил, по его лицу было видно, что ему льстит внимание юного московского князя к его дочери.

Владимир Александрович уже собрался было обсудить с Марией Александровной условия помолвки своей дочери с юным Дмитрием. Однако этому помешал Михаил Александрович, присутствовавший при разговоре.

— Одумайся, брат! — заговорил Михаил, порывисто схватив Владимира за руку. — Вспомни, сколько зла претерпели тверичане от московлян! Вспомни нашего деда Михаила Ярославича, оклеветанного в Орде московским князем Юрием Даниловичем и четвертованного татарами. Вспомни, как наша родня унижалась перед Юрием-негодяем, выпрашивая у него останки Михаила Ярославича. Ибо Юрий перевез их из Сарая в Москву с намерением содрать за них богатый выкуп с тверичан.

Вспомни и о том, брат, как Иван Калита, брат Юрия Даниловича, навел на Тверь татарскую рать и московские полки, после того как тверичане перебили баскаков Щелкана и его самого сожгли живьем в тереме. Наконец, брат, вспомни нашего отца и брата Федора, убитых в Орде ханом Узбеком по навету того же Ивана Калиты. — Голос Михаила Александровича слегка дрожал от волнения и гнева. — Господь покарал потомство Ивана Калиты ранней смертью от чумы, то есть воздаяние свыше за грехи и злодеяния. Гнев Господень продолжает довлеть над московским княжеским домом: смерть уже скосила мать князя Дмитрия и его младшего брата. Скоро кара небесная постигнет и сей последний отросток из проклятого Калитина рода! Так что, брат, пожалей свою дочь и не выдавай ее замуж за мальчишку Дмитрия.

Владимир Александрович пребывал в растерянности и в тягостном раздумье. Что и говорить, после всех козней московских князей от былого могущества Твери почти ничего не осталось. Иван Калита даже вечевой колокол увез из Твери в Москву.

Благодаря своему податливому нраву Владимир Александрович находился под влиянием Михаила Александровича, несмотря на то, что тот был гораздо моложе его. Вот и на этот раз Михаил Александрович сумел убедить брата в пагубности всей этой брачной затеи. Упомянув про своих старших князей-родичей, погубленных в Орде происками Юрия Даниловича и Ивана Калиты, Михаил Александрович не преминул напомнить брату о неудачном замужестве их сестры Марии Александровны, оставшейся вдовой и схоронившей всех своих детей.

Этот довод Михаила Александровича окончательно убедил слабовольного Владимира Александровича в том, что над родом Ивана Калиты висит Божье проклятие. Владимир Александрович заявил Марии Александровне, что он намерен искать жениха для своей единственной дочери где угодно, только не в Москве.

Глава пятая. «Великая замятня»

Сто двадцать лет минуло с той поры, как Золотая Орда распространила свою власть над разрозненными русскими княжествами. Татары намеренно поощряли вражду в среде русских князей, дабы не позволить им собрать свои силы воедино. Поначалу дань для Орды собирали с Руси конные татарские отряды во главе с особыми чиновниками — баскаками. Однако после ряда восстаний среди русского населения баскачество было упразднено. Подавлять частые восстания русских данников для властей Золотой Орды выходило слишком накладно.

В Орде приняли разумное решение: пусть ежегодную дань собирают и привозят сами русичи, а ответственность за это будет лежать на великом князе владимирском. Если князь владимирский кое-что утаит для себя при этих сборах, то Орде и тут будет выгода: не на нее обратится озлобление прочих русских князей, но на держателя великого стола владимирского.

Своего расцвета Золотая Орда достигла при хане Узбеке, который в крепкой узде держал степные татарские улусы и земли данников, чеканил золотую монету и вел торговлю с Западом и Востоком. При Узбеке было окончательно уничтожено шаманство и в Золотой Орде утвердился ислам. Большое войско Узбека успешно воевало на Кавказе с Хулагидами, а в Средней Азии — с потомками Чагатая.

Современники называли Узбека «государем, султаном, ильханом, великим шахиншахом, столпом дома Чингисхана».

После смерти Узбека Золотая Орда стала клониться к упадку, разъедаемая внутренними неурядицами.

Хану Узбеку наследовал его сын Джанибек, нарушивший завещание отца и убивший своего старшего брата Тинибека.

При хане Джанибеке в Золотую Орду из Китая была занесена чума, распространившаяся отсюда в Греции, Сирии и Египте, а корабли генуэзцев завезли ее в страны Европы. Джанибек правил пятнадцать лет, все это время он вел войны на востоке и на западе. Убил Джанибека его сын Бердибек, занявший ханский трон. По приказу Бердибека были также убиты и двенадцать его братьев, самому младшему из которых было всего восемь месяцев.

Арабский хронист Абулгази так написал о Бердибеке в своем труде: «Убив отца и своих родных братьев, Бердибек не успокоился на этом. Безжалостный от природы, он принялся истреблять близких и дальних родственников одного за другим, не пощадив ни зрелых мужчин, ни женщин, ни детей, всех предал смерти, желая упрочить свою власть».

Двухлетнее правление Бердибека запомнилось современникам нескончаемой чередой кровавых убийств. Таким образом были истреблены все до одного царевичи из рода Узбека. Ордынские эмиры составили заговор и зарезали Бердибека прямо в спальне, устав от его бессмысленной жестокости.

После смерти Бердибека в Золотой Орде открывается полоса непрерывных дворцовых переворотов, сопровождавшихся казнями и убийствами. Отголоски этой внутренней ордынской междоусобицы попали и на страницы русских летописей. Летописцы назвали этот период в истории Золотой Орды «великой замятней».

Убийство в Орде хана Бердибека совпало по времени со смертью в Москве Ивана Красного и с вокняжением его девятилетнего сына Дмитрия. Бердибека сменил на ханском троне некто Кульна, пробывший у власти всего шесть месяцев и пять дней. Затем Кульна был убит неким Наврусом, продержавшимся на троне целый год и убитым одним из своих приближенных по имени Хызр, который в русских летописях значится как Хидырь.

Было так заведено, что всякий новый хан Золотой Орды при восшествии на трон заново распределяет ярлыки среди русских князей, принимая от них подарки. И в случае смерти великого владимирского князя решение о том, кому из Рюриковичей занять это место, опять-таки принимается в Орде.

Поскольку со времен Ивана Калиты высокий владимирский стол неизменно наследовали московские князья, после смерти Ивана Красного никто из князей не посмел претендовать на великое княжение, полагая, что преемником покойного Ивана Ивановича станет его сын Дмитрий. Однако хан Кульна, сменивший Бердибека, не пожелал сажать на высокий владимирский стол девятилетнего мальчика, отдав ярлык на великое княжение суздальскому князю Дмитрию Константиновичу, коему в ту пору было тридцать шесть лет. Обрадованный Дмитрий Константинович едва доехал из Орды до дому, как получил известие о смерти Кульны.

Пришлось Дмитрию Константиновичу отправить в Сарай своих послов, чтобы те выпросили для него ярлык на великое княжение у хана Навруса, убившего Кульну. Наврус соблазнился щедрыми дарами суздальского князя и оставил ему заветный ярлык, дающий старшинство над всеми русскими князьями.

Тщеславный Дмитрий Константинович тешил себя помыслами о том, чтобы со временем кто-то из его сыновей унаследовал великое Владимирское княжение, вырвав эту честь у московского княжеского дома. Однако в Сарае случился очередной дворцовый переворот и воцарившийся там хан Хидырь, убийца Навруса, передал ярлык на владимирский стол юному московскому князю. Следует признать, что к такому решению склонили Хидыря льстивые речи Василия Вельяминова и богатые подарки московского посольства. Приглянулся Хидырю и юный Дмитрий, не по годам рассудительный и вполне сносно изъясняющийся на татарском языке.

Разгневанный Дмитрий Константинович отказался уступить владимирский стол отроку Дмитрию, благо что хан Хидырь к тому времени уже пал от руки своего сына Тимура-Ходжи. А того в свою очередь убил некий Амурат, занявший ханский престол.

И вновь послы из Москвы и Суздаля обивают пороги ханского дворца в Сарае, кланяясь хану Амурату и одаривая его подарками. После довольно долгого раздумья Амурат отдал ярлык на Владимирское княжение московскому князю, рассудив, что ему будет легче помыкать отроком, нежели зрелым мужем.

Дмитрий Константинович пришел в ярость от ханского решения. Он отказался исполнить ханскую волю в надежде, что и этот ордынский властелин недолго просидит на троне. Пришлось московской рати силой изгнать Дмитрия Константиновича из Владимира. Там, в древнем белокаменном Успенском соборе, юный князь Дмитрий прошел обряд восшествия на великое княжество Владимирское. Это было летом 1362 года.

* * *

На следующий год во Владимир прибыл ордынский посол, который привез князю Дмитрию еще один ярлык на великое княжение. Как выяснилось, в Орде с прошлого года более не существовало единой власти. Хан Амурат продолжал сидеть в Сарае, но ему были подвластны лишь земли к востоку от Волги, так называемый «луговой берег». Степи к западу от Волги со всеми кочевьями на них именовались ныне Мамаевой Ордой, по имени темника Мамая.

Мамай обрел силу при Бердибеке, выгодно женившись на ханской сестре и став гурленем — ханским зятем. Мамай недолго пребывал в тени. Не подчинившись Амурату, пришедшему из Синей Орды, он своей волей поставил ханом подвернувшегося под руку принца из Батыева рода по имени Абдуллах. Владения Абдуллаха, за спиной которого стоял Мамай, простирались от Волги до Крыма, от реки Воронеж до предгорий Кавказа. Этот-то Абдуллах и отправил во Владимир своего посла с великим ярлыком для московского князя.

Дмитрий, вняв советам своих бояр, принял и этот великий ярлык.

Прознавший об этом Амурат рассердился столь сильно, что отменил свое прежнее решение и вернул Дмитрию Константиновичу право на великий стол.

Опять пришлось московским воеводам седлать коней и собирать полки, чтобы в очередной раз выбить Дмитрия Константиновича и его дружину из Владимира. Всего-то двенадцать дней просидел Дмитрий Константинович на владимирском столе, после чего пришлось ему бежать в Суздаль, свою вотчину. Тягаться на равных с московской ратью Дмитрий Константинович не мог. Осажденный московлянами в Суздале, он запросил мира, отказавшись от Амуратова ярлыка.

Князь Дмитрий по совету Василия Вельяминова отослал побежденного Дмитрия Константиновича в Нижний Новгород, веля ему находиться там под опекой старшего брата. Почти год прожил в Нижнем Дмитрий Константинович, смирив свою гордыню. Затем ему было позволено вернуться на княжение в Суздаль.

Глава шестая. Встреча в бережце

В пору морового поветрия в Нижнем Новгороде скончался тамошний князь Андрей Константинович, старший брат Дмитрия Константиновича. По родовому обычаю на нижегородский стол должен был перейти из Суздаля Дмитрий Константинович. Однако младший из Константиновичей, князь Борис, съездил в Орду и привез оттуда ханское разрешение взять под свою руку Нижний Новгород. Коренной удел Бориса Константиновича находился в Городце, всего в сорока верстах от Нижнего Новгорода вверх по течению Волги. Борис-честолюбец полагал, что Нижний и Городец — одна вотчина и править ею должен один хозяин. Заняв нижегородский стол, князь Борис углубил крепостные рвы вокруг города и велел свозить камень для постройки новой городской стены. Старая деревянная стена Нижнего уже изрядно обветшала.

Вскоре на Русь пришло известие, что хан Амурат убит неким Азиз-шейхом, который утвердился на троне в Сарае. Азиз-шейх и одарил Бориса Константиновича правом на нижегородский стол. Более того, Азиз-шейх не забыл и про Дмитрия Константиновича, прислав ему ярлык на великое владимирское княжение.

На сей раз Дмитрий Константинович сему ордынскому дару не обрадовался. Дважды лишившись великого стола, он не собирался снова затевать распрю с Москвой, понимая, что никто из князей его не поддержит, а воля очередного хана-выскочки никакой силы не имеет. Поразмыслив, Дмитрий Константинович обратился за помощью к Москве. Через своего гонца он передал, что отказывается от ханского ярлыка в пользу московского князя, но просит рассудить его с младшим братом, не по обычаю захватившим Нижний Новгород.

Юный московский князь и его боярский совет решили уважить просьбу Дмитрия Константиновича. Митрополит Алексей снарядил в Нижний Новгород посольство из священников во главе с суздальским епископом. Посольству было велено воздействовать на Бориса Константиновича пастырским словом и отвратить его от разжигания братоубийственной войны. Однако князь Борис выслушал святых отцов и отправил их восвояси, не пожелав уступить нижегородский стол старшему брату.

Тогда митрополит отправляет в Нижний Новгород послом Сергия Радонежского, игумена затерянной в лесах Троицкой обители. Отшельническая жизнь и подвижническое служение Господу наделили Сергия неким ореолом святости. Молва о нем разошлась по всей Русской земле.

Самонадеянный Борис Константинович даже не пожелал разговаривать со старцем-игуменом в темной пропыленной рясе, подпоясанной лыковой веревкой. Мол, не к лицу ему, светлому князю, с бродячим монахом беседовать и нравоучения из его уст выслушивать. Пусть проваливает Сергий туда, откуда пришел!

И тут случилось такое, чего Борис Константинович, объятый гордыней, никак не мог предвидеть. Игумен Сергий затворил все церкви в Нижнем Новгороде, запретив церковные службы до особого распоряжения митрополита Алексея и московского князя Дмитрия Ивановича. В городе поднялся ропот, ибо стало невозможно ни младенца окрестить, ни молодых обвенчать, ни покойника отпеть… Люд нижегородский огромной толпой подвалил ко княжеским хоромам, пожелав переведаться с Борисом Константиновичем. Горожане потребовали от князя Бориса, чтобы он встретился со своим старшим братом для полюбовного разрешения возникшей меж ними ссоры. Иначе нижегородцы сами откроют ворота полкам Дмитрия Константиновича и московского князя, которые, по слухам, уже недалече.

Борису Константиновичу волей-неволей пришлось покориться народному вечу. Выехав со своими ближними боярами из Нижнего Новгорода, князь Борис двинулся на запад по левобережью Оки. Добравшись до села Бережца, лежавшего немного выше устья Клязьмы-реки, Борис и его свита стали здесь ждать приближения московско-суздальской рати. Борис никак не мог взять в толк, как получилось, что два вчерашних недруга, два Дмитрия, объединились против него! Он-то рассчитывал совладать со старшим братом без вмешательства Москвы.

* * *

В свои пятнадцать лет князь Дмитрий впервые оказался в роли третейского судьи, примиряя друг с другом двух братьев Константиновичей, старшему из которых уже перевалило за сорок, а младшему недавно исполнилось двадцать пять. Являясь великим владимирским князем, юный Дмитрий обладал правом разрешать любые межкняжеские тяжбы.

Борис Константинович отказался от посягательств на Нижний Новгород, согласившись удалиться в Городец и признав над собой старшинство Дмитрия Константиновича. Также братья Константиновичи присягнули на верность московскому князю, выразив готовность ходить в полной его воле.

Пришлось князю Дмитрию сотворить суд и над князьями, подстрекавшими Бориса Константиновича к неповиновению Москве и старшему брату. Этих подстрекателей было двое: стародубский князь Иван Федорович и князь галицкий Дмитрий Иванович. Обоих лишили княжеских столов и сослали в Великий Устюг, лежащий на реке Сухоне, в далеком лесистом краю.

Был год 1365-й.

Глава седьмая. Тверская княжна

В этом же году умер от морового поветрия Владимир Александрович, племянник тверского князя Василия Михайловича. До самой своей кончины Владимир Александрович держал свой стол в удельном граде Зубцове, расположенном верстах в шестидесяти от Твери выше по течению Волги. Поскольку у Владимира Александровича не было сыновей, а была только дочь, его удел перешел во владение к родному брату Андрею Александровичу.

Княгиня Анастасия Федоровна, вдова покойного, вместе с дочерью приехали в село Марьино, что под Москвой, где почти безвыездно проживала Мария Александровна, вдова Симеона Гордого. Прошлогодняя поездка Марии Александровны в Тверь, когда она пыталась негласно сосватать дочь Владимира Александровича за юного московского князя, все-таки сыграла свою роль. Анастасия Федоровна привезла свою двенадцатилетнюю дочь в Марьино с намерением осуществить ее помолвку с пятнадцатилетним московским князем.

Анастасия Федоровна совершила эту поездку втайне от родных братьев своего покойного мужа, зная их враждебное отношение к московскому княжескому дому.

Мария Александровна со всеми предосторожностями, дабы не привлечь внимание братьев Вельяминовых, поставила князя Дмитрия в известность о том, что тверская княжна пребывает у нее в Марьино.

Вокруг Марьино стояли дремучие леса, полные всякой дичи.

Князь Дмитрий под видом того, что он отправился на охоту, однажды наведался в гости к своей тетке. В малочисленную свиту Дмитрия входили его друзья и слуги, умеющие держать язык за зубами.

Встреча Дмитрия с тверской княжной Марией произошла на теремной террасе, вознесенной на столбах на уровень второго яруса и укрытой тесовой кровлей. Лето ныне выдалось нестерпимо знойное, поэтому Мария Александровна велела челядинцам накрыть на стол не в душной трапезной, а на свежем воздухе, в тени от крон высоких вишневых деревьев.

Таким образом, смотрины происходили под видом завтрака. Кроме тверской княжны и Дмитрия за столом также находились Мария Александровна, Анастасия Федоровна и трое друзей юного московского князя. Это были княжич Остей да бояричи Федька Свибл и Федька Беклемиш.

Двенадцатилетняя тверская княжна прекрасно сознавала, что все это застолье затеяно неспроста и эти знатные отроки в богатых одеждах приехали сюда не просто так. Не зная, как подавить свое смущение, княжна Мария сидела, потупив очи и почти не притрагиваясь к яствам. Несмотря на жару, мать нарядила ее в длинное златотканое платье византийского покроя. В этом роскошном, несколько тяжеловатом наряде юная княжна смотрелась значительно старше своих лет. Темно-русые волосы княжны были заплетены в длинную косу, чело ее было украшено диадемой с подвесками из серебра и жемчуга.

С нарумяненными щеками и с подведенными сурьмой глазами княжна выглядела как кукла. Черты ее лица не блистали красотой и мягкой женственностью линий. У княжны были тяжелые, чуть выступающие скулы, крупный нос, большой рот, низкие густые брови и невысокий, заметно скошенный лоб. Лицо ее было схоже с дождевой каплей, зацепившейся за лист дерева и готовой вот-вот сорваться вниз: оно имело форму сильно вытянутого овала, зауженного вверху и расширяющегося книзу. Толстые губы княжны, даже растянутые в улыбке, не придавали привлекательности ее лицу, поскольку между ними при этом становились видны ее кривые неровные зубы. Голос у княжны был неуверенный и сиплый, ей приходилось то и дело прокашливаться, чтобы в ее невнятном бормотании князь Дмитрий мог расслышать хоть какой-то смысл. Вопросы княжне задавали ее мать и Мария Александровна, всячески старавшиеся разговорить эту изнывающую под румянами девочку. Княжна сознавала, что она некрасива, и от этого делалась еще более замкнутой.

Дмитрий тоже говорил мало и почти не улыбался. Лишь для приличия отведав квасу и черничного пирога, он стал собираться в путь.

Догнав племянника в полутемном теремном переходе, Мария Александровна негромко обратилась к нему:

— Что же ты заспешил, свет мой? И не потрапезничал толком? Куда тебе в такую жару ехать?

— Извини, тетушка, — ответил Дмитрий, не поднимая глаз. — Дел у меня много в Москве. И не токмо там…

— Молви прямо, голубь мой: не приглянулась тебе тверская невеста? — Мария Александровна взяла Дмитрия за руку.

— Тебе лгать не стану, тетушка, — ответил Дмитрий со вздохом. — Совсем не по сердцу мне эта княжна. Я бы лучше на тебе женился, чем на ней.

— Лестно мне слышать такое из твоих уст, племяш, — коротко рассмеялась Мария Александровна, не выпуская ладонь Дмитрия из своих рук. — Токмо мне ведь уже тридцать шесть лет да и родня мы с тобой, хоть и не кровная.

— Ты и десять лет назад красотой блистала, и ныне от тебя глаз не оторвать, тетушка, — проговорил Дмитрий, сдерживая волнение. — Это всякий скажет, кто видел тебя и знает.

— Что толку-то, племяш, — печально обронила Мария Александровна. — Краса у меня есть, а счастья нет. Живу, как кукушка, без мужа и без детей. — Она вдруг прижала ладонь Дмитрия к своей груди и прошептала: — Вот, ношу траур по супругу своему и по детям, в церковь хожу и на исповедь, а самой иногда так мужских объятий хочется, хоть на стену лезь!

У Дмитрия от неожиданности вспыхнули жаром уши и щеки, когда он ощутил на своих губах горячий и страстный поцелуй своей красивой тетки.

— Будь смелее со мной, племяш, — шепнула Мария Александровна на ухо Дмитрию. — Тогда ласки мои дождем на тебя осыплются. Недаром говорят: у перезрелого яблока сок слаще меда, а вдовушка в постели порой милее молодицы…

Дмитрий привлек к себе Марию Александровну, крепко обхватив ее за талию. В свои пятнадцать лет он был выше ее на полголовы.

— Приезжай негласно ко мне в Москву, — тихо проговорил Дмитрий. — За речкой Яузой у меня есть сельцо, место тихое и неприметное. Там нам никто не помешает.

— Лучше ты ко мне наведывайся, голубь мой, — негромко проронила Мария Александровна. Ее большие прекрасные глаза таинственно блестели в душном полумраке. — Сам видишь, я посреди чащи живу, здесь нету ни глаз, ни ушей любопытных. Челядинцы мои — люди надежные. Дома будешь говорить, что поохотиться едешь, ты ведь частенько в этих краях оленей гоняешь. Никто ничего не заподозрит.

— Будь по-твоему, — кивнул Дмитрий, вновь запечатлев поцелуй на сочных устах Марии Александровны.

Глава восьмая. Пожар

На полсвета хватит злобы у князя Михаила Александровича, что держит свой стол в городке Микулине неподалеку от Твери. Трагичная судьба деда, отца и старшего брата, убитых в Орде из-за происков Москвы, не давала покоя мстительному Михаилу Александровичу. Потомки хитрого Ивана Калиты надолго утвердили за собой высокий владимирский стол, богатея через это и прибирая к рукам соседние земли. Тридцатилетний Михаил Александрович пребывал в самом цвету мужественности. Ему было горько и досадно коротать свои дни в захудалом Микулине, на мелководной речке Шоше. Честолюбивый микулинский князь был из породы тех людей, которые в погоне за призраком ускользающей славы способны наломать дров и пойти на любые крайности. Внук и сын достославных князей, Михаил Александрович с детства испытал унизительные скитания по чужим углам, он болезненно переживал закат когда-то могучей и богатой Твери.

Внешность Михаила Александровича не могла не притягивать взгляд, он был статен и красив, уродившись в дедову породу, люди робели от одного его властного взгляда. Ему бы на тверском столе сидеть, а не в микулинской глухомани! Родная сестра Мария, вдова Симеона Гордого, в Москве великой княгиней величается. Ульяна, другая сестра, — тоже великая княгиня, будучи замужем за литовским князем Ольгердом. Сильно уязвляло гордого Михаила Александровича его нынешнее прозябание в Микулине, в народе уже и поговорка сложилась: мол, на Шоше кто поплоше… В былые времена в Микулин-град, затерянный в лесах, тверские князья ссылали своих родичей, провинившихся в чем-либо.

Покуда моровое поветрие свирепствовало на Руси, Михаил Александрович жил надеждой, что злой недуг скосит юного московского князя, покуда еще бездетного, и таким образом появится возможность для возрождения былого величия Тверского княжества. Однако моровая язва постепенно сошла на нет, а московский князь-отрок как владел великим столом владимирским, так и владеет им по сию пору. Даже гневные окрики из Орды ныне ему не указ! Хан Азиз пожаловал было великим ярлыком суздальского князя, но тот отказался от сего дара в пользу Москвы, ища у нее подмоги в своей склоке с младшим братом из-за Нижнего Новгорода. Такое положение вещей выводило из себя гневливого Михаила Александровича. «Сопляк-отрок московский вершит судьбы князей, кои ему в отцы годятся!» — злобствовал он, метаясь по своему тесному бревенчатому терему.

Михаил Александрович втайне от своих приближенных даже стал Сатане молиться, желая зла юному Дмитрию.

И вот в один из знойных августовских дней пришла в тихий сонный Микулин ошеломительная весть: в Москве пожар случился, да такой, что за несколько часов от города и посада одни головешки остались. Одних только церквей сгорело тринадцать! Без кола и без двора остался весь люд московский: купцы, бояре, священники, черные люди — все на пепелище оказались. Стон и плач стоят ныне в уделе московского князя! Только-только черноризцы отпели умерших от мора, а теперь вот надо отпевать тех московлян, что в пламени погибли.

Путники и торговцы, пробиравшиеся из сгоревшей Москвы через Волок Ламский и Шошу кто в Тверь, кто в Торжок, живописали московское пожарище такими словами, что горожане микулинские в ужасе за голову хватались.

А князь микулинский мало того что обрадовался этому известию, он собрал бояр своих и закатил пир по такому случаю. «Выходит, дошли до Сатаны мои молитвы! — с довольным видом молвил своим приближенным Михаил Александрович. — Получается, кара Сатанинская на деле-то пострашнее кары Господней! Пусть-ка попечалится сопляк Дмитрий, пусть покручинится, глядя на черное пожарище! Небось теперь ему будет не до чужих склок и распрей, поди и у бояр его гордыни-то поубавится!»

В Городец-на-Волге известие о московском пожарище привез один местный купец, потерявший в этом бедствии весь свой товар. Княжеские люди мигом доставили этого торговца пред очи Бориса Константиновича, который учинил ему дотошный расспрос. Вызнав все подробности московской беды, Борис Константинович щедро отсыпал серебра сему очевидцу.

В этот же день на обедне в храме Борис Константинович принялся одаривать всех прихожан и нищих деньгами, собственноручно вынимая их из кошеля, привешенного к поясу. Люди в толпе недоумевающе перешептывались, ибо скаредность Бориса Константиновича всем была хорошо известна.

— Чему дивиться, други, — прозвучал чей-то голос в людской толчее. — У московского князя град весь выгорел, а сие для нашего князя великая радость! Обида и злость Борису Константиновичу весь свет заслонили, печаль его снедает, что не удержался он в Нижнем Новгороде. И повинен в сем князь московский!

Глава девятая. Дело брачное и дело бранное

Большой совет собрался в княжеском сельце Кудрино, что на Яузе-реке. В просторной горнице загородного княжьего терема расселись по лавкам длиннобородые бояре и воеводы, главы купеческих братчин, кончанские старосты, княжеские тиуны и огнищане… Среди степенных седовласых мужей, облаченных в длинные одежды из парчи и бархата, сверкающих золотом украшений, несколько необычно смотрелся юный князь Дмитрий в обычной льняной рубахе белого цвета с красным оплечьем, с серебряной витой гривной на шее и с золотой диадемой на слегка вьющихся темно-русых волосах.

Также довольно необычно смотрелась в этом мужском собрании единственная женщина, облаченная в темное траурное платье до пят, с черным покрывалом на голове, из-под которого у нее на лбу виднелся еле заметной узкой полоской край белого платка. Это была вдовствующая княгиня Мария Александровна, которой князь Дмитрий оказал честь, пригласив ее на это совещание и усадив на стул по правую руку от себя. Слева от княжеского трона на другом стуле восседал двоюродный брат московского князя двенадцатилетний Владимир, князь серпуховской.

На этом совете решались наиважнейшие насущные заботы, первой и главной из которых было возрождение из пепла града Москвы и обеспечение погорельцев провиантом. Предстояло до первого снега выстроить дома и надворные постройки, обеспечить крышей над головой двадцать тысяч семей. Поскольку у многих бояр и купцов сгорело не только все имущество, но и хлебные закрома, продовольственная проблема стояла очень остро.

И наконец, предстояло решить, что делать с остатками бревенчатых стен и башен Москвы, которые не сгорели полностью, но тоже сильно пострадали от огня.

Князь Дмитрий сам накануне осмотрел городскую стену, вернее то, что от нее осталось. Теперь он излагал перед советом свое мнение.

— Три башни сгорели дотла, шесть башен обгорели почти наполовину, — хмуро молвил юный князь. — Городская стена сильно повреждена пожаром на всем ее протяжении. Местами срубы выгорели полностью с внутренней стороны, так что вся забутовка из земли и булыжников вывалилась наружу. Там, где огонь не подпалил стену, бревна срубов осели и расползлись от сильнейшего жара, часть деревянных заборолов просто превратились в труху, на них даже подниматься опасно, ибо все грозит обрушиться в любой момент. Полагаю, бояре, сию стену нужно сносить и на ее месте возводить новую… из камня.

Дмитрий умолк и оглядел бородатые лица собравшихся знатных мужей. В помещении было довольно сумрачно, поскольку небольшие оконца пропускали совсем мало света. Это сентябрьское утро выдалось довольно пасмурным, предвещая непогоду. Дмитрию было не разобрать выражение лиц кое-кого из своих советников, рассевшихся по темным углам, зато он прекрасно слышал их изумленные голоса и перешептывания.

Самые властные и решительные из бояр не стали молчать. Они принялись возражать своему юному князю.

Первым заговорил Василий Вельяминов — как тысяцкий, он имел на это полное право.

— Княже, твоя забота об укреплении Москвы понятна и похвальна, — сказал тысяцкий, — но сие дело нам сейчас не потянуть, ибо сначала надо помочь людям жилье возвести. Храмы восстановить нужно, хлеб где-то закупить… Да мало ли дел неотложных!

— Верные слова! — поддержал тысяцкого его тесть Михайло Угрин. — У нас не токмо в хлебе нужда, многие люди остались без теплой одежды и обуви, а ведь холода не за горами. Лошадей не хватает даже на то, чтобы бревна из лесу подвозить, а ведь для доставки камня коней потребуется еще больше. Да и где взять добротный камень для строительства стен?

Бояре одобрительно загалдели, соглашаясь с тестем тысяцкого. Не дело замышляет князь! Не разумеет он всех трудностей!

— Мой дед Иван Калита добывал камень-известняк за устьем Протвы у села Мячково, когда возводил в Москве каменные храмы, — повысил голос Дмитрий. Он поднял правую руку, призывая к тишине. — Эти каменоломни так и прозываются Мячковскими. Вот откуда можно будет возить каменные плиты. Понимаю, что путь туда не близок, не меньше полусотни верст, но все прочие каменоломни расположены еще дальше. Камень удобнее всего свозить на санях по льду Москвы-реки, то есть в зимнюю пору. Стало быть, у погорельцев будет время на то, чтобы новые дома поставить. До первого снега, думаю, все с этим управятся. Заодно снесем старую деревянную стену и подготовим место для закладки новой каменной стены.

Настаивая на строительстве каменных укреплений, Дмитрий упомянул и о том, что в этом намерении его поддерживает митрополит Алексей, который не пришел на совет, поскольку неожиданно занемог. Дмитрий передал совету слова митрополита. «Конечно, нужно ставить заново терема, амбары, клети, бани, конюшни… И возводить все это надо не откладывая! — сказал владыка Алексей навестившему его Дмитрию. — Но чтобы возрожденный город не стал добычей врагов, его необходимо как можно скорее обнести каменной стеной. В былые времена бревенчатые стены Москвы трижды сгорали от пожара внутри града. Пришла пора поставить несгораемые стены и башни. Дабы Москва стояла неприступно, как Рим и Царьград!»

Как было издавна заведено на подобных советах знати, все решилось путем открытого голосования. В результате мнение князя Дмитрия возобладало над мнениями противников столь поспешного возведения каменной стены вокруг Москвы. Причем сторонники князя Дмитрия взяли верх в этом голосовании перевесом всего в два голоса.

Сразу после совещания у князя братья Вельяминовы собрались в усадьбе Тимофея Вельяминова, расположенной в верховьях речки Неглинки.

Василия Вельяминова возмущало то, что князь Дмитрий слишком часто стал вступать с ним в спор, настаивая на своем. Тысяцкий чувствовал, что Дмитрий уже тяготится его опекой, не желает внимать его советам.

— Это митрополит Алексей подталкивает Дмитрия к тому, чтобы он вышел из-под твоей воли, — молвил брату Василию Тимофей Вельяминов. — Старый хрыч сам желает быть главным и единственным советником при Дмитрии.

— Что и говорить, владыка Алексей в речах вельми смыслен, ему ничего не стоит убедить Дмитрия в чем угодно, — заметил Федор Воронец, третий по старшинству из братьев Вельяминовых. Свое прозвище Федор получил за иссиня-черный цвет волос и бороды.

— Это верно, — проворчал Василий Вельяминов, — тягаться в красноречии с митрополитом Алексеем никому из бояр не под силу. Благодаря этому владыка Алексей имеет сильное влияние на Дмитрия. К тому же митрополит является духовным отцом нашего несмышленого князя, который ростом вытянулся и уже возомнил себя взрослым мужем!

— Складно сегодня говорил на совете князь Дмитрий, токмо словеса его отдавали ладаном из митрополичьих палат, — сердито промолвил Тимофей Вельяминов. — Выживший из ума старик возжелал на месте Москвы Третий Рим увидеть, а князек наш безусый и рад-радешенек подсобить ему в этом! А о том не подумал князь Дмитрий, сколь рабочих рук на это дело потребуется, сколь денег на сие начинание отвалить придется. И где взять столько каменщиков искусных, ведь не храм возводить придется, а стену с башнями почти в две версты длиной! Воистину бредовая затея!

— Конечно, проще и разумнее было бы возвести новую деревянную стену, да и дешевле гораздо, — согласился с братом Тимофеем Василий Вельяминов. — Однако, настаивая на своем, Дмитрий перехитрил меня. Он ведь не зря пригласил на совет княгиню Марию Александровну и своего братца Владимира. В результате их-то голоса и дали Дмитрию перевес надо мной и моими сторонниками. — Тысяцкий негромко чертыхнулся. — Желторотый Владимир так и глядит в рот Дмитрию, а тот и рад этому! Вдовушка Симеонова тоже во всем Дмитрию поддакивает да самолюбие его тешит. Ненавидит она меня в душе, потому и мстит мне, толкая Дмитрия к неприятию моих советов.

— Мария Александровна красотою лепа, вот Дмитрий к ней и тянется, — вставил Юрий Грунок, самый младший из братьев Вельяминовых. — Опять же княгиня Мария была близкой подругой покойной Дмитриевой матери, а сие тоже кое-что значит. Ведь и мать Дмитрия некогда тоже в думе боярской заседала.

— Сестра наша Александра Васильевна по праву занимала место в думе боярской, как мать князя Дмитрия, — проговорил Василий Вельяминов, строго взглянув на Юрия. — А вдова Симеона пришла сегодня на совет не по праву, но по прихоти мальчишки Дмитрия. Разумеешь разницу, брат?

— Что ж, князь Дмитрий волен звать на совет кого пожелает, — пожал плечами Юрий Грунок. — Этого ему запретить никто не может.

— В том-то и дело! — пробурчал Василий Вельяминов, раздраженно барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — Коль так будет и впредь, то племянничек наш всякий раз над нами верх брать будет. А его новые любимцы со временем вытеснят из боярской думы всех наших единомышленников.

— Что же делать, брат? — промолвил Федор Воронец, взглянув на Василия Вельяминова.

— Опутать надо Дмитрия твоей дочерью, — ответил тысяцкий, многозначительно выгнув густую бровь. — Кристина твоя — девица бойкая и пригожая, коль Дмитрий влюбится в нее по уши, то она сможет вертеть им, как захочет. И нам от этого будет благо!

— Верно молвишь, брат! — поддержал Василия Тимофей Вельяминов, подсев поближе к нему. — Надо покумекать, как и где свести вместе Кристинку и Дмитрия. Эх, раньше нам следовало бы это сделать! Чего мы тянули? — досадливо вырвалось у Тимофея.

— Раньше у Дмитрия возраст был не тот, опять же мор по Москве гулял, — сказал Василий Вельяминов. — Зато теперь и Дмитрий для брака созрел, и Кристина ныне в самом соку.

— А не будет ли помехой то, что дочь моя на год старше Дмитрия? — выразил некоторое сомнение Федор Воронец.

— Об этом не тревожься, брат, — махнул рукой Василий Вельяминов. — Была бы невеста хороша собой, а все прочее неважно!

* * *

В эту же пору на Рязанское княжество совершила набег орда татарского царевича Тагая, державшего свою ставку в Мордовской земле. Тагай разорил и сжег Рязань, взяв богатую добычу и полон, но при отходе татар настигла рать рязанского князя Олега, вместе с которым действовали дружины пронского и козельского князей.

Битва развернулась возле Шишовского леса. Татар было гораздо больше, чем русичей, но застигнутые врасплох ордынцы были наголову разбиты.

«И бысть брань зело люта и сеча зла, — сообщает об этой битве Никоновская летопись, — много воев пало с той и с другой стороны; первыми не выдержали татары и обратились вспять, бросая копья и стяги, покидав обозы с награбленным добром. Сам хан Тагай был ранен и с трудом смог ускакать в сопровождении нескольких телохранителей. Гнались за ним рязанцы, но настичь не смогли…»

Весть об этой победе русских дружин над татарами широко разнеслась по Руси.

Князь Олег, возгордившись после столь громкого успеха, отважился на дело подлое и коварное. Воспользовавшись тем, что от Москвы остались обгорелые руины, рязанский князь вторгся со своим войском в пределы Московского княжества. Олегом двигала месть, поскольку московляне в княжение Ивана Красного отвоевали у рязанцев Новый Городок в устье реки Протвы и три волости за рекой Окой. Впрочем, Иваном Красным в свое время тоже двигала месть, ведь Олег отбил у московлян город Лопасню в год смерти Симеона Гордого. Эта вражда между Москвой и Рязанью тянулась еще со времен князя Даниила, сына Александра Невского, захватившего у рязанцев Коломну.

Рязанцы опустошили несколько деревень в окрестностях Серпухова, затем вышли к Протве и взяли в осаду городок Перемышль. По реке Протве в ту пору проходил юго-западный рубеж Московского княжества.

Князь Дмитрий не имел времени для сбора большой рати, поэтому он призвал на помощь суздальского князя Дмитрия Константиновича, памятуя о том, что всего три месяца тому назад тот тоже обращался к нему за подмогой. Суздальский князь отплатил добром за добро, выступив вместе с московскими полками против рязанцев.

Олег Рязанский был разбит соединенной московско-суздальской ратью и бежал за Оку в свои пределы. Правда, Перемышль рязанцы все же успели разорить.

Отпраздновать эту победу Дмитрий Константинович пригласил московского князя к себе в Суздаль. Во время этого застолья юный князь Дмитрий впервые увидел младшую дочь суздальского князя Евдокию, которая поднесла ему заздравную чашу с греческим вином. Евдокии было пятнадцать лет, как и Дмитрию.

О дальнейшем московляне, побывавшие на том пиру, рассказывали по-разному. Люди из окружения братьев Вельяминовых распускали слух, будто княжна Евдокия опоила князя Дмитрия вином, куда было подмешано приворотное зелье. Иначе как объяснить то, что уже на другой день свершилась помолвка между Дмитрием и Евдокией. Братья Вельяминовы упрекали суздальского князя в хитром расчете. Мол, он намеренно привез младшую дочь из Нижнего Новгорода в Суздаль, выгадав возможность, чтобы свести ее лицом к лицу со своим московским тезкой. Не одолев московского князя в открытом противостоянии, расчетливый Дмитрий Константинович решил возвыситься через родство с ним.

Люди, облеченные доверием юного князя Дмитрия, утверждали, что дивный образ суздальской княжны однажды явился ему во сне. Этот девичий лик запал Дмитрию в сердце, лишив его покоя. Увидев княжну Евдокию в пиршественном зале, Дмитрий от волнения едва не лишился дара речи. Его сон неожиданно воплотился наяву! Потому-то Дмитрий столь поспешно попросил у суздальского князя руки его младшей дочери. По обычаю, сначала надлежало заслать сватов к отцу невесты, лишь после этого можно было совершить предсвадебную помолвку. В случае с Дмитрием и Евдокией сватовство и помолвка свершились в один день.

Глава десятая. Свадьба в коломне

Едва задули холодные зимние ветры и выпал первый снег, московский князь перебрался со своей дружиной и челядью из сельца Кудрино в город Коломну, расположенный при впадении Москвы-реки в Оку. Сюда же в середине зимы прибыл длинный санный поезд из Суздаля, сопровождаемый множеством верховых. Это приехала суздальская княжна Евдокия со всей своей родней.

В ту пору московский летописец записал в своем труде: «Той же зимой месяца января в 18-й день женился великий князь Дмитрий Иванович, появ у великого суздальского князя Дмитрия Константиновича дщерь его Евдокию, а свадьба бысть в Коломне…»

Наступил год 1366-й.

Москва уже почти полностью отстроилась, на холмах между Москвой-рекой и Неглинкой выросли терема из гладко оструганных сосновых бревен, высокие частоколы из белых осиновых и березовых кольев отгородили друг от друга заново возведенные боярские дворища. Новенькие тесовые крыши и маковки теснились вокруг белокаменных храмов, очищенных от копоти и побеленных известью. Еще стучали топоры и визжали пилы на Подоле и в Зарядье, где продолжали строить дома и амбары, еще тянулись к Москве обозы с бревнами, ибо много дел еще предстояло завершить, но главное к началу зимы было сделано — у людей имелось теплое прочное жилье.

Люд московский пребывал в приподнятом настроении — от вида бело-розовых и бело-голубых плит известняка, которые изо дня в день подвозили на санях смерды к подошве Боровицкого холма.

Беспрерывно тянулись обозы с камнем, и целая гора известняковых глыб росла на глазах. Камень доставляли по накатанному зимнику и в стужу, и в метель, и в оттепель. С утра до вечера по всему городу разносился перестук молотков и звон тесал, вгрызающихся в камень. Это трудились каменщики, созванные в Москву из Суздаля, Пскова и Новгорода. Гладко обтесанные каменные блоки с помощью воротов и подъемных механизмов мастера-строители плотно подгоняли один к другому, скрепляя их вязким раствором. Основание длинной белокаменной стены протянулось вдоль низкого берега Москвы-реки и по крутому берегу Неглинки, тут и там высились пузатые остовы возводимых каменных башен, окруженных строительными лесами. Москва превращалась в белокаменную крепость!

На свадебном застолье в Коломне шли разговоры и пересуды о возводимых из камня московских стенах и башнях. Гости, приехавшие на свадьбу, с невольным уважением поглядывали на юного московского князя. Кто бы мог подумать, что в пятнадцатилетнем отроке окажется столь зрелый ум и такая сильная воля! Всем было ведомо, что среди бояр московских нашлось немало таких, кто не желал тратить огромные деньги из казны на каменное строительство, ведь Москву надо было из пепелища поднимать! Но все же юный князь Дмитрий настоял на своем, уломал-таки всех колеблющихся и недовольных в своем окружении.

Присутствовали на свадьбе и братья Вельяминовы. Все они сидели на почетных местах, поскольку доводились родней московскому князю. Однако особой радости от происходящего братья Вельяминовы не испытывали, ибо не удалось им осуществить свой замысел, женить Дмитрия на двоюродной сестре Кристине.

Василий Вельяминов в последнее время ходил мрачнее тучи. Должность тысяцкого обязывала Василия Вельяминова постоянно находиться в Москве, дабы неустанно следить за возведением каменной стены, улаживать споры между посадскими людьми и купцами, вникать во все затруднения, которые сваливаются на головы горожан. По этой причине Василию Вельяминову удавалось нечасто наведываться в Коломну, а между тем в окружении князя Дмитрия возрастало влияние «пришлых» бояр, то есть прибывших на службу к московскому князю со стороны. Эти «пришлые» бояре понемногу оттесняли родовитых московских вельмож от княжеского трона.

Среди новых советников князя Дмитрия особенно выделялись двое: литовец Федор Ольгердович, чей сын Остей состоял чашником при московском князе, и воевода Дмитрий Михайлович, по прозвищу Боброк, женатый на родной сестре московского князя. Воевода Боброк тоже принадлежал к литовской династии Гедеминовичей, являясь сыном князя Кориада Гедеминовича, получившего в крещении имя Михаил. Свое прозвище Дмитрий Боброк получил по названию речки на Волыни, где когда-то была его вотчина.

— Литовцы так и вьются вокруг князя нашего, как мухи над медом! — ворчал Василий Вельяминов. — В боярской думе скоро плюнуть будет некуда — попадешь в литовца! Разве было такое при Симеоне Гордом?

— Москва крепнет и богатеет, а это и привлекает сюда удальцов и честолюбцев из Гедеминова гнезда, — молвил брату Тимофей Вельяминов, поставленный Дмитрием тысяцким в Коломне. — Уж лучше литовцев на службу брать, чем крещеных татар.

Тимофей втихомолку поведал Василию о том, что Дмитрий взял на службу еще одного ордынского бея, по имени Черкиз. Мол, этот Черкиз-бей принял веру Христову вместе со всеми своими людьми, получив от московского князя в кормление несколько волостей на реке Пахре.

— Те земли были выморочными, ибо их владельцы-бояре умерли во время недавнего мора, — жаловался брату Тимофей. — Я хотел было прикупить эти луга и села, хорошую цену давал, но князь не пошел на сделку со мной, предпочтя уступить эти земли Черкиз-бею. Вот и служи князю верой и правдой!

Василий Вельяминов перед началом свадебного пира сообщил князю Дмитрию, что его новые хоромы в Москве полностью готовы. «Мебель расставлена, ковры расстелены, печи в светлицах протоплены, — отчитался тысяцкий. — Можно въезжать хоть сегодня, княже».

Однако Дмитрий не спешил уезжать из Коломны, ему здесь нравилось. Город стоит на высоком холме, окруженный рвами и валами. Вокруг лежат леса и болотистые низины. Бывало, и отец Дмитрия подолгу жил в Коломне. Это ведь был удельный град Ивана Красного до его вокняжения в Москве.

По распоряжению Дмитрия Василий Вельяминов сразу после свадебных торжеств отправился обратно в Москву, прихватив с собой богатое приданое суздальской княжны. Дмитрий повелел тысяцкому убрать эти богатства в его сокровищницу.

Уезжая из Коломны, Василий Вельяминов посоветовал братьям Тимофею и Федору Воронцу не терять времени даром, делая все для того, чтобы опутать дочерью Федора серпуховского князя Владимира.

— Сей орленок со временем высоко взлететь может, помяните мое слово, — сказал братьям Василий Вельяминов. — Может статься, что Владимир и на московский стол вспорхнет! Ведь князь Дмитрий не вечен. И поздоровее его князья до срока в могилу сходили: кто от болезни, кто от меча вражеского, а кто и от яду… В жизни князей случается всякое. Поэтому будет лучше, ежели Владимир Андреевич станет нашим близким родственником. Благо он теперь в том возрасте, когда в юнцах пробуждается тяга к девичьим прелестям. А наша Кристина — ягода спелая. На нее всякий молодец облизнется!

Глава одиннадцатая. Борис константинович

Присутствовал на свадьбе в Коломне и младший брат отца невесты. Борис Константинович хоть и сидел на застолье с приветливым лицом, однако в душе у него копилась злоба против старшего брата, который отныне обретал сильную опору в лице своего зятя. Борис Константинович жил надеждой, что ему со временем удастся-таки прибрать к рукам Нижний Новгород, нужно лишь дождаться размирья между его старшим братом и московским князем. Теперь с этой надеждой Борису Константиновичу пришлось распрощаться.

Борис Константинович считал, что суздальские Рюриковичи знатнее и славнее по своим предкам Рюриковичей московских, а посему им надлежит стоять во главе Руси. Род Ивана Калиты происходит от младшего сына Александра Невского, и его возвышение связано с интригами московских князей, с милостью к ним ордынских ханов, но никак не со старинным родовым правом. Слабоволие его старшего брата, смирившегося с главенствующим положением Москвы, выводило из себя честолюбивого Бориса Константиновича, который мириться с этим не собирался. К неповиновению Москве подталкивала Бориса Константиновича и его жена Агриппина, дочь литовского князя Ольгерда.

На обратном пути из Коломны в свой поволжский удел Борис Константинович проезжал мимо Москвы, недавно заново отстроенной после пожара. Его поразил вид возводимой белокаменной стены, которая уже полукольцом охватила город, раскинувшийся на холмах над Москвой-рекой.

Прибыв в Городец-на-Волге, Борис Константинович после совета с женой и с ближними боярами решил действовать. Первым делом он отправил верного человека в Орду, дабы известить Мамая о строительной деятельности юного московского князя, который всю ордынскую дань тратит на свои нужды. Гонцом Бориса Константиновича к Мамаю стал литовец Вилкул, выдвинутый на это дело Агриппиной Ольгердовной.

Этой же зимой Борис Константинович наведался в Микулин к тамошнему князю Михаилу Александровичу, который доводился ему родней, поскольку был женат на его родной сестре Евдокии Константиновне. Михаил Александрович был объят еще большей злобой против московского княжеского дома, поэтому известие о том, что отрок-князь московский обносит свой стольный град каменной стеной, пробудило и в нем желание противодействовать возвышению Москвы по мере сил. Два князя заключили между собой тайный союз, вознамерившись объединить свои усилия в противостоянии Москве. При этом Борис Константинович собирался опереться на помощь из Орды, метя на нижегородский стол, а Михаил Александрович рассчитывал на поддержку Ольгерда, намереваясь согнать с тверского стола своего дядю Василия Михайловича.

«Надо покончить с мальчишкой Дмитрием, покуда он не возмужал и не наплодил наследников, — молвил Михаил Александрович с грозным блеском в глазах. — Коль нам удастся натравить на Москву татар и литовцев, тогда с подлым Калитиным родом будет покончено навсегда! Иначе повзрослевший московский князь рано или поздно с нами покончит. Он уже в столь юные годы во всем проявляет волчью хватку, совсем как его дед Иван Калита!»

Борис Константинович был полностью согласен со своим свояком, который, как и он, не желал прозябать в безвестности, имея столь родовитых предков-князей.

Глава двенадцатая. Постылая невеста

— Ну вот, братец, ныне тебе исполнилось тринадцать лет, пора и о женитьбе подумать, — сказал Дмитрий, потрепав Владимира по плечу. — Чего ты глаза вытаращил? Я-то женат уже, а моя Дуня вот-вот ребеночком разродится. Получается, скоро я отцом стану.

— Ты-то в пятнадцать лет под венец пошел, брат, — возразил Владимир. — Чего же мне спешить с этим делом? Я и учение-то книжное еще не завершил. Ларгий молвит, что не овладел я покуда ни греческой грамотой, ни латинской. По-славянски и то пишу с ошибками!..

— Для женитьбы большой учености не надо, братец, — сказал Дмитрий. — Ты — князь, поэтому тебе наследник нужен. Чем раньше он у тебя появится, тем лучше. И митрополит Алексей о том же говорит.

— Да Бог с тобой, брат! — Владимир вскочил со стула. — У меня и невесты на примете нету. И вообще…

— Невесту я тебе уже подыскал, братец. — Дмитрий мягко, но властно усадил Владимира обратно на стул. — Зовут ее Мария, ей тоже тринадцать лет, она из рода тверских Мономашичей. Отец ее умер от морового поветрия два года тому назад, а недавно и мать ее скончалась от неизлечимой хвори.

— А-а, ведаю, о ком ты говоришь, брат! — закивал головой Владимир, с недовольным прищуром взглянув на Дмитрия. — Эта тверская княжна уже второй год живет в Марьино у твоей тетки Марии Александровны. Ее ведь поначалу за тебя сватали, брат. Однако эта невеста тверская не приглянулась тебе, и ты не стал на ней жениться, выбрав себе суженую покрасивее! Остей рассказывал мне о сей тверской княжне, мол, зубы у нее кривые, нос безобразный и выглядит она мужиковато… Остей же ездил с тобой в Марьино на смотрины, брат. Не нужна мне такая невеста! — Владимир фыркнул и обиженно откинулся на спинку стула.

Этот разговор происходил в московском тереме Дмитрия, в светлице на втором ярусе, где хранились книги и различные бумажные свитки. Дмитрий любил здесь уединяться, читая что-нибудь интересное или сочиняя послание кому-нибудь. Для письма тут имелось все необходимое: гусиные перья, чистая бумага, черные и красные чернила. Имелись и круглые свинцовые печати с отверстиями для шнурка, эти вислые печатные штампы обычно подвешивались снизу к бумажному свитку.

Зная любовь Дмитрия к книжному чтению, его друзья и родственники часто дарили ему книги на русском и на греческом языке. Дмитрий неплохо читал по-гречески, поднаторев в ромейской грамоте благодаря митрополиту Алексею. Вот и на этот раз Дмитрий привел Владимира в свою библиотеку, желая показать ему новые книги.

Просмотр книг завершился самым неожиданным образом. Владимиру просто стало не до этого, поскольку его рассердила настойчивость Дмитрия, возжелавшего выдать за него тверскую княжну Марию.

— Скажи, брат, ты за этим и вызвал меня из Серпухова? — негодовал Владимир, захлопнув толстый фолиант в кожаном переплете с переводом на русский язык сочинений древнегреческого писателя Плутарха. — Твой гонец сказал мне, что ты зовешь меня в Москву по весьма важному делу. Это и есть твое важное дело?

— Не кипятись, братец, — примирительно произнес Дмитрий. — Выбор суженой тоже дело важное. Однако призвал я тебя сюда совсем не за этим. — Дмитрий тяжело вздохнул. — Вчера из Твери прибыли Василий Михайлович с племянником Еремеем Константиновичем с жалобой на тверского епископа, который неправедно рассудил их с микулинским князем Михаилом Александровичем.

Растолковывая Владимиру суть этой межкняжеской распри, Дмитрий вышел из-за стола и, по своей привычке, принялся расхаживать по светлице от дверей до глухой стены с полками и обратно. На нем была длинная светло-бежевая рубаха, расшитая серебристыми витыми узорами, стянутая на талии поясом. Довольно длинные волосы Дмитрия были скреплены на лбу узкой повязкой из мягкой кожи.

Владимир внимательно слушал Дмитрия, пересев от стола на скамью у бревенчатой стены, завешанной медвежьей шкурой.

В городке Вертязине, что лежит на Волге-реке близ Твери, недавно умер тамошний князь Симеон, старший брат Еремея Константиновича. Перед смертью Симеон завещал свой удел не родному брату Еремею, как полагалось по дедовскому обычаю, а микулинскому князю, состоявшему с ним в двоюродном родстве. Будучи старшим среди нынешних тверских князей, Василий Михайлович вступился за Еремея, вынеся это дело на суд тверского епископа. Тверской владыка неожиданно выступил на стороне микулинского князя, передав Вертязин в его владение. Василий Михайлович и Еремей Константинович не смирились с таким решением епископа, вознамерившись искать правды у митрополита и у великого московского князя.

Помимо этого, Василий Михайлович выражал опасение по поводу военных приготовлений микулинского князя, который возвел бревенчатую крепость в Старице, выше Твери по течению Волги. От Старицы до Твери рукой подать. Это говорит о том, что Михаил Александрович собирается силой перебраться на тверской стол. Василий Михайлович просил московского князя помочь ему изгнать ратников микулинского князя из Старицы.

— Ныне войной сильно запахло, братец, — мрачно подвел итог Дмитрий, присев на скамью рядом с Владимиром. — Враждовать с микулинским князем дело опасное и непредсказуемое, ибо у него за спиной стоит Ольгерд, его родственник. Мне сейчас важнее достроить крепостную стену в Москве, нежели враждовать с Михаилом Александровичем. Однако и допустить, чтобы Михаил Александрович сел князем в Твери, изгнав оттуда своего дядю, тоже никак нельзя. Василий Михайлович — давний и верный союзник Москвы, а микулинский князь нам враждебен.

— Что же делать, брат? — спросил Владимир.

— Надо замирить Василия Михайловича и Михаила Александровича, не доводя дело до кровопролития, — ответил Дмитрий. — Я надеюсь на то, что слово митрополита Алексея вынудит микулинского князя отказаться от Вертязина в пользу Еремея Константиновича.

— Не думаю, что Михаил Александрович подчинится решению митрополита, — с сомнением покачал головой Владимир. — Он же упрямец и честолюбец, каких поискать!

— Поживем — увидим, — коротко обронил Дмитрий.

Тверские князья-просители били челом митрополиту у него на подворье в присутствии Дмитрия и Владимира. Митрополит Алексей вынес порицание тверскому епископу, который нарушил старинный закон о наследовании уделов. Поскольку тверской владыка не приехал в Москву, чтобы держать ответ перед митрополитом, на его имя была составлена грамота, где в письменной форме отменялось его судебное решение и было вынесено новое постановление о передаче Вертязина Еремею Константиновичу. Эта грамота была скреплена подписью и печатью митрополита.

С этой важной бумагой в руках Василий Михайлович и его племянник Еремей Константинович выехали из Москвы в Тверь. Оба пребывали в воинственном настроении, чувствуя за собой ратную силу Москвы, готовую протянуть им руку помощи, если у них дойдет до вооруженной распри с микулинским князем.

* * *

Видя упрямое нежелание Владимира сочетаться браком с тверской княжной Марией, Дмитрий обратился за помощью в этом деликатном деле к своей тетке Марии Александровне. Та живо смекнула, какими доводами можно сломить упрямство Владимира, в котором помимо вспыльчивости и горячности уже в эти годы был заметен возвышенный образ мыслей. В беседе с Владимиром Мария Александровна сделала упор на то, что не братья Вельяминовы и прочие бояре, а именно он есть и будет впредь главной опорой Дмитрия, князя московского. Со слов Марии Александровны выходило, что не подвернись Дмитрию суздальская княжна, ему поневоле пришлось бы взять в жены княжну тверскую.

— Ведь Дмитрий заинтересован в мирном соседстве с Тверью, — молвила Мария Александровна, глядя в глаза Владимиру. — Вместе с тем Дмитрию позарез нужен как союзник и суздальский князь, который в отцы ему годится. Дмитрий потому и женился столь поспешно на Евдокии, поскольку ему хотелось окончательно замириться с ее надменным отцом. Любовь занимает важное место в жизни всякого человека, но для князя благополучие его вотчины важнее влечений сердца. Князья зачастую женятся, преследуя выгоду для своего княжества. Так всегда было.

Мария Александровна напомнила Владимиру про письменный клятвенный договор с Дмитрием, по которому он обязан честно и грозно укреплять власть московского князя, быть с ним заодно во всех делах.

Владимир возразил было Марии Александровне, мол, по его мнению, в договоре сказано про дела государственные и ратные, но отнюдь не про женитьбу.

— Придет время, и ты послужишь князю Дмитрию мечом, — продолжила свои убеждения Мария Александровна, разговаривая с Владимиром как со взрослым, — ныне же ты принесешь большую выгоду своему двоюродному брату, коль женишься на тверской княжне. Пойми, Владимир, токмо родственные связи могут уничтожить давнюю вражду между Москвой и Тверью. Это прекрасно сознавал великий князь Симеон Иванович, в свое время высватавший меня у моего старшего брата Всеволода Александровича. По этой же причине Симеонова дочь от первого брака вышла замуж за сына нынешнего тверского князя Василия Михайловича. Исходя из этой же истины, твой брат Дмитрий сватает за тебя тверскую княжну Марию, мою родную племянницу. Смирись же, Владимир, уступи Дмитрию, ибо лишь в единстве ваша сила!

И Владимир смирился, вняв доводам Марии Александровны, к которой он всегда питал искреннюю симпатию, преклоняясь перед ее умом и красотой.

Узнав от своей красивой тетки, что та сосватала ей в женихи серпуховского князя Владимира, княжна Мария не смогла сдержать бурной радости. Женитьба Дмитрия на дочери суздальского князя посеяла в душе тверской княжны страх остаться вековечной невестой, забытой всеми бедной родственницей под крылом у доброй Симеоновой вдовы. Мария Александровна собрала свою взволнованную племянницу в путь и сама поехала вместе с ней по пыльной июльской дороге мимо Москвы в сторону Серпухова, где была намечена свадьба.

Вместе с обозом Марии Александровны двигался и конный отряд юного серпуховского князя, который возвращался к себе домой.

«Ох и удружил мне брат Дмитрий! — мысленно терзался Владимир, трясясь в седле. — Навязал-таки постылую невесту на мою шею, век бы ее не видать!»

Глава тринадцатая. Слухи из твери

Рано утром, когда только-только начало светать, Владимир пробудился оттого, что кто-то пощекотал ему щеку. Открыв сонные глаза, Владимир увидел княжну Марию, стоящую на коленях подле его ложа. Княжна была в длинной исподней сорочице из отбеленного льна, ее длинные темно-русые волосы были распущены по плечам. На толстых губах княжны трепетала глуповато-лукавая улыбка, ее бледно-серые, чуть выпуклые глаза светились нескрываемой радостью.

— Утро доброе, любый мой! — прошептала княжна, ласково касаясь кончиками пальцев лица Владимира. — Как тебе спалось-почивалось?

— Спал как убитый, — пробурчал Владимир, отодвинувшись от края постели. — Ты чего поднялась в такую рань?

Мария с виноватым видом пожала плечами, промолвив в ответ:

— Я привыкла вставать рано. Меня к этому матушка приучила. Она всегда говорила мне: мол, кто рано встает — тому Бог подает.

— Что именно подает? — спросил Владимир, приподнявшись на локте.

— Удачу, счастье — что угодно, — с самым серьезным видом ответила Мария, которая была очень набожной. — Господь не любит злых и ленивых, а еще жадных и завистливых. Утренняя молитва самая действенная, поэтому, проснувшись, первым делом нужно преклонить колени перед иконой и помолиться. — Княжна присела на край постели, не спуская с Владимира своего влюбленного взгляда.

До венчания в храме княжна Мария и Владимир ночевали в разных помещениях, поскольку им надлежало соблюдать приличие. Спальня Марии находилась за стенкой, поэтому ей ничего не стоило проникнуть в опочивальню своего жениха хоть ночью, хоть на рассвете. Венчание Владимира и Марии было назначено на осень, ибо так постановила Мария Ивановна, мать Владимира. Невеста ей не приглянулась, поэтому между Марией Ивановной и Марией Александровной из-за этого испортились отношения. Мария Ивановна уже наметила в невесты сыну красавицу Кристину, дочь боярина Федора Воронца. Ее не смущало то, что боярышня Кристина на четыре года старше Владимира. Марию Ивановну пленяла в Кристине ее неотразимая внешняя прелесть.

Марии Александровне пришлось очень постараться, чтобы убедить Марию Ивановну не противиться браку Владимира с тверской княжной. Уступив натиску волевой вдовы Симеона, Мария Ивановна все же сумела настоять на отсрочке свадебных торжеств до осени. Этим она тешила свое самолюбие, желая хоть чем-то досадить Марии Александровне и стоявшему у нее за спиной Дмитрию.

Еще до появления в Серпухове тверской княжны Марии Федор Воронец дважды приезжал сюда с дочерью. Между Федором Воронцом и Марией Ивановной завязались обоюдные взаимоотношения, направленные к совершенно определенной цели — соединить брачными узами Владимира и Кристину. Казалось бы, к этому не было никаких препятствий. И вдруг все разом изменилось. Между Владимиром и Кристиной встала некрасивая тверская княжна.

Владимира все раздражало в навязанной ему постылой невесте: и то, как она разговаривает, и то, как она смеется, и то, как она пытается острить… Фигура у тверской княжны была крепко сбитая и угловатая, ее движения были неловкими, она могла споткнуться на ровном месте или потерять равновесие, спускаясь вниз по лестнице с верхнего теремного яруса на нижний. Влюбившись во Владимира сразу и по уши, Мария взяла себе за привычку, оставаясь с ним наедине, лезть к нему с объятиями и поцелуями, при этом в ее неумелых ласках было больше жеманства, нежели глубокой чувственности. Природа властно влекла Марию к вкушению запретного плода, по этой причине она тайком проникала в опочивальню к Владимиру ночью или на рассвете, являя ему то свою нагую грудь, то обнажая перед ним свои полные ноги… Если бы Владимир захотел, то он мог бы запросто лишить тверскую княжну девственности, ибо она сама забиралась к нему под одеяло. Но в нем не просыпалось плотского влечения к Марии, так как от нее постоянно исходил тяжелый запах пота. Мария быстро возбуждалась, буквально вспыхивая огнем изнутри, при этом ее кожа источала обильный пот с отвратительным запахом.

Одежда, которую носила тверская княжна, тоже смердила неприятным зловонием, поскольку пот впитывался в нее, словно гнилостное испарение. Марии было достаточно один раз надеть на себя новое платье, чтобы сразу же пропитать его своим зловонным потом. Где бы ни появлялась тверская княжна, за ней неизменно тянулся шлейф неприятного запаха, и на это обращали внимание все, кроме нее самой. Крупный нос Марии обладал очень слабой чувствительностью, вернее, он легко различал ароматы благовоний и весенних цветов, но совершенно не чувствовал запаха потной одежды и несвежего белья.

Мария Александровна безвыездно жила в Серпухове, по сути дела став полновластной хозяйкой в княжеском тереме. Она не скрывала от Марии Ивановны того, что намерена отравлять ей жизнь своим присутствием до тех пор, пока княжна Мария не соединится законным браком с Владимиром.

Из Твери между тем приходили неутешительные вести. Василий Михайлович с племянником Еремеем Константиновичем по возвращении из Москвы в Тверь с грамотой митрополита на руках учинили настоящий самосуд над тверским епископом и над сторонниками Михаила Александровича среди тверской знати. Слуги и дружинники двух этих мстительных князей творили дикие бесчинства, грабя дворы неугодных бояр и купцов, насилуя их жен и дочерей, расхищая имущество и даже продав кое-кого в рабство.

Покарав своих недругов в Твери, Василий Михайлович и Еремей Константинович отправились наводить свои порядки в Вертязин, который достался им по решению митрополита. И тут-то нашла коса на камень. Ратники Михаила Александровича заперли городские ворота, встретив непрошеных гостей стрелами. Простояв под стенами Вертязина больше недели, Василий Михайлович с племянником Еремеем обратились за военной помощью к Москве.

Московский князь без промедления отправил к Вертязину пять тысяч воинов, которые по пути туда разграбили окрестности Микулина, нагрузив обозы всяким крестьянским добром. В результате московская рать взяла Вертязин приступом, после чего разграбила городок подчистую. Михаила Александровича в Вертязине не оказалось, не было его и в Микулине. Со слов пленных микулинских ратников выходило, что их князь ушел в Литву, к Ольгерду.

В Москве этому нисколько не удивились, ибо Ольгерд Гедеминович вторым браком был женат на Ульяне Александровне, родной сестре Михаила Александровича.

Великий князь Гедемин перед смертью поделил Литовское княжество между старшими сыновьями Ольгердом и Кейстутом. Ольгерду достались восточные земли, Кейстуту — западные, пограничные с поляками и немцами. Братья крепко стояли друг за друга: идет Кейстут против немцев — помогает ему Ольгерд; затевается распря у Ольгерда с кем-то из русских князей — рядом всегда оказывается Кейстут.

Давняя опасность, исходящая от немецких крестоносцев, захвативших Пруссию и земли куршей, объединила разрозненные литовские племена в единое сильное княжество. Непрерывная война с Тевтонским орденом сплотила литовцев и жемайтов, привила им вкус к дальним походам. Литовцы без труда прибрали к рукам юго-западную Русь, опустошенную Батыевым нашествием. Знатные литовцы выучили русский язык, стали одеваться в русские одежды, брать в жены русских женщин, давать своим детям русские имена. Славянская речь звучала во всех уголках Литовского княжества, договоры и духовные завещания князья литовские составляли на русском языке. Сам Ольгерд пятерых сыновей от первой жены назвал православными именами.

В своих грамотах Ольгерд называл свое княжество Литовско-Русским, поскольку большую часть его населения составляли не литовцы, а славяне. Ольгерд любил рядиться в одежды эдакого освободителя русских земель от татарского ига и от засилья немецких крестоносцев. Воюя на юге с татарами, а на северо-западе с немцами, Ольгерд и впрямь добился немалых успехов. Он отвоевал у поляков Волынь, а у ордынцев отнял Киев и Подолию. Было время, когда во Пскове сидел князем Андрей, сын Ольгерда, по просьбе самих же псковичан, изнемогающих под натиском Ливонского ордена. Приглашали и новгородцы к себе на стол кого-нибудь из сыновей Ольгерда, когда у них назревала война с ливонцами.

Прочно утвердившись в Полоцке, Витебске и Торопце, Ольгерд усиливал давление на Смоленское княжество, стоявшее барьером между Литовским княжеством и владениями Москвы. Литовцы упрямо цеплялись за городок Ржеву, расположенный в верховьях Волги. От Ржевы было совсем недалеко до Торжка и Волока Ламского, ключевых городов на большом торговом пути с новгородского севера на приокский юг. Хотелось Ольгерду взять под свой контроль и Волжский речной путь, поэтому ему была выгодна вражда между Москвой и Тверью, поскольку последняя все больше тяготела к Литве, не имея сил одолеть один на один окрепшее Московское княжество.

В ноябре по первому морозцу в Тверь неожиданно нагрянул Михаил Александрович с литовскими полками. Его противники вели себя беспечно. Василий Михайлович пребывал в Кашине, а Еремей Константинович — в Вертязине. При этом их жены и дети находились в Твери, поэтому они сразу угодили в заложники к разозленному Михаилу Александровичу. Растерявшийся Василий Михайлович выслал навстречу литовскому войску, идущему на Кашин, своих бояр с просьбой о мире. Запросил пощады и Еремей Константинович, глядя на дядю. Михаил Александрович замирился с обоими, принудив своего дядю отказаться от прав на тверской стол. Василию Михайловичу был оставлен его прежний удел Кашин. Еремей же лишился княжеского стола в Вертязине и был переведен во Ржеву, которая находилась под властью литовцев.

Разобидевшийся Еремей при первой же возможности ускакал из Ржевы в Москву, пылая ненавистью к Михаилу Александровичу. В Москве советники Дмитрия понимали, что на этот раз победить Михаила Александровича будет очень нелегко, поскольку он опирается на литовскую ратную силу. У него под рукой Тверь, Вертязин, Микулин, Зубцов и Старица. То есть и собственно тверское войско может собраться в немалом числе.

— Война с Тверью нам не нужна, ибо крепостная стена Москвы еще не достроена полностью, — сказал на совете Дмитрий. — Денег из казны на это строительство утекает очень много. Ежели еще и войну затеем, тогда и вовсе без денег останемся.

Митрополит Алексей предложил призвать Михаила Александровича в Москву, дабы рассудить его с обиженными родичами мирным путем, как это было в случае с суздальскими князьями.

Было составлено письмо к Михаилу Александровичу, в котором говорилось, что московский князь не желает враждовать с ним, поэтому приглашает его в свой стольный град для полюбовного разбирательства вновь возникших разногласий. При этом Михаилу Александровичу давались гарантии неприкосновенности.

В Москве мало кто верил, что гордый Михаил Александрович откликнется на это приглашение. Однако тот все-таки решился прибыть в Москву, подкупленный обещанием митрополита провести разбирательство не в узком княжеском кругу, но «на миру и по всей правде». Иными словами, митрополит должен был стать третейским судьей в споре между Михаилом Александровичем и московским князем, и на этом суде должны присутствовать как бояре московские, так и бояре тверские.

Глава четырнадцатая. Право и правда

Той же порой, когда Михаил Александрович силой утвердился в Твери, состоялось венчание в Серпухове Владимира и тверской княжны Марии. Молодых венчал местный иерей, еле стоящий на ногах от дряхлости. Сей обряд происходил в ветхой деревянной церквушке, приткнувшейся на взгорье близ бревенчатого княжеского терема, обнесенного тыном. Серпухов и городом-то было сложно назвать, с виду это была просто большая деревня, раскинувшаяся на Красной горке над сонной рекой Нарой при впадении в нее журчащей речки Серпейки.

Улочки Серпухова напоминали извилистые тропы, где с трудом могли разъехаться двое саней. Добротных домов в Серпухове было совсем мало, поскольку богатых бояр здесь не было, а купцы тут не селились из-за близости беспокойного Окского порубежья.

Спустя несколько дней после венчания Владимир уехал в Москву, куда его вызвал князь Дмитрий. Владимиру непременно надо было присутствовать на встрече его двоюродного брата с честолюбивым Михаилом Александровичем. Вместе с Владимиром отправилась в Москву и Мария Александровна, на которую возлагались немалые надежды в деле замирения ее беспокойного брата с московским князем.

Встреча Михаила Александровича и тверских бояр с юным Дмитрием и его приближенными состоялась на подворье Чудова монастыря, заново отстроенного после недавнего пожара и пахнущего свежеотесанными сосновыми бревнами. Две княжеские свиты расселись на скамьях вдоль стен напротив друг друга в просторной монастырской трапезной. Дмитрий и Михаил Александрович уселись на стулья с высокими спинками, между ними расположился в кресле с подлокотниками митрополит Алексей, одетый в длинную темную ризу, с высокой митрой на голове из черного бархата. Поверх ризы на груди митрополита висел большой серебряный крест. Правая рука седобородого Алексея сжимала посох с медным навершием в виде полумесяца, уложенного рогами вниз.

Михаил Александрович был облачен в длинное платно из фиолетовой узорной ткани. Это княжеское одеяние имело узкие рукава, благодаря клиньям, вшитым в боковые швы, платно заметно расширялось книзу. По краю подола и по вороту платно было отделано багряной каймой. Широкий пояс на тверском князе сверкал золотом и драгоценными каменьями, на груди у него лежала золотая цепь. На ногах были красные сапоги с загнутыми носками и с тисненым передом.

Мужественное красивое лицо тверского князя носило печать надменной задумчивости, его длинные волосы были тщательно расчесаны на прямой пробор, усы и короткая борода были аккуратно подстрижены. Взгляд его пронзительных темно-синих глаз то окидывал убранство скромно обставленной трапезной, то пробегал по лицам московских бояр, которые не смели встречаться взглядом с этим гордым и решительным человеком.

Рядом с могучим и широкоплечим Михаилом Александровичем юный московский князь смотрелся как-то невзрачно и совсем не мужественно. Да и одет был князь Дмитрий в обычное корзно, под которым виднелись белая льняная рубаха с узорным поясом и льняные порты, заправленные в желтые яловые сапоги. Ни драгоценного ожерелья, ни золотой диадемы, ни дорогих перстней на Дмитрии не было.

Среди приближенных князя Дмитрия находилась и Мария Александровна, сестра тверского князя. Она сидела на отдельной скамье рядом с Владимиром и Остеем. На этой же скамье сидел и отец Остея, литовский князь Федор Ольгердович.

Дмитрию хотелось, чтобы Михаил Александрович непременно обратил внимание на Федора Ольгердовича. Дмитрий знал, что тверской князь ищет подмоги против Москвы у Ольгерда. Так пусть он видит, что и на стороне московского князя тоже есть литовские князья!

Это заседание открыл митрополит Алексей, произнесший длинную речь, в которой он призвал Дмитрия и Михаила Александровича, позабыв обиды, сплотить свои силы для противодействия Орде, которая слабеет год от года. Со слов митрополита выходило, что русским князьям нужно воспользоваться ордынской «замятней» и, не тратя сил на междоусобицы, постараться сбросить ненавистное татарское иго.

Поддерживая митрополита, Дмитрий тоже высказался за то, чтобы прекратить всяческие усобицы, поскольку рознь между русскими князьями на руку литовцам и Орде.

Выслушав владыку Алексея и князя Дмитрия, Михаил Александрович заметил, мол, он вообще-то приехал в Москву, чтобы урядиться миром со своими родичами, кои не желают видеть его на тверском столе.

— Кабы не помощь из Москвы, — молвил Михаил Александрович, — то родичи мои не осмелились бы подняться на меня и моих сторонников, не вынудили бы меня уехать за подмогой в Литву.

Здесь же, на совете, присутствовал и Еремей Константинович, который вскочил со своего места, не дав договорить Михаилу Александровичу.

— Ты первым начал точить нож на дядю своего Василия Михайловича, злыдень! — выкрикнул князь Еремей. — Твои люди укрепили валами и стенами городок Старицу на волжском плесе вблизи от Твери. Понятно, с какой целью сие было сделано! Ты собирался из Старицы внезапно нагрянуть в Тверь, дабы изгнать оттуда своего дядю. И Вертязин ты тоже прибрал к рукам, негодяй!..

— Вертязин мне достался по завещанию твоего брата, — вскипел Михаил Александрович, обратив свой рассерженный взор на Еремея Константиновича. — Когда ты оспорил завещание своего покойного брата, то нас с тобой рассудил тверской епископ, отдавший мне право на владение Вертязином. Праведный суд епископа не устроил ни тебя, ни нашего дядю, поэтому вы оба помчались в Москву, где неправедным судом митрополита сумели добиться права на Вертязинский удел. — Михаил Александрович криво усмехнулся. — Хорошо творить неправедные дела, сидя на митрополичьей кафедре. Хорошо обвинять и судить всех неугодных князей, занимая великокняжеский владимирский стол.

Сказанное Михаилом Александровичем было встречено одобрительным гулом его боярской свиты. Сюда приехали те из тверских бояр, которые особенно сильно пострадали от бесчинств людей Василия Михайловича и Еремея Константиновича. Они обвиняли в алчности и различных злодеяниях не столько родичей Михаила Александровича, сколько их московских покровителей.

«Московский князь желает видеть Тверь слабой и покорной, поэтому он и сталкивает лбами наших князей! — возмущались тверские вельможи. — А митрополит помогает в этом князю Дмитрию, вмешиваясь во внутренние дела тверичей. Очевидно, что князь Дмитрий хочет подмять под себя всю Русь! Дмитрию мало того, что вся ордынская дань оседает у него в казне, ему нужна также безусловная покорность всех соседних великих и удельных князей!»

Не молчали и московские бояре, заявлявшие, что Михаил Александрович захватил тверской стол самоуправно, а не по отчине и не по дедине. По старинному родовому укладу преимущественное право владеть Тверью остается у Василия Михайловича, родного дяди Михаила Александровича. Если уж говорить о справедливости, то пусть Михаил Александрович владеет Вертязином, но уступит Тверь своему дяде.

Не соглашаясь с этими доводами московских вельмож, Михаил Александрович сказал им, что ныне мало кто соблюдает старинный родовой уклад, по которому брат наследует брату и у дяди есть преимущество перед племянником. В Смоленске, Рязани, Пронске и в других уделах княжеские столы передаются не от брата к брату, а от отца к сыну. Это же случилось и в Москве, ведь князь Дмитрий унаследовал трон от своего родителя Ивана Красного.

Московские бояре чуть ли не хором стали возражать Михаилу Александровичу, говоря ему, что по роковому стечению обстоятельств родные братья Ивана Красного умерли от чумы еще задолго до кончины его самого. Потому-то сын Ивана Красного и сел на московский стол, так как за ним осталось старшинство в роду Ивана Калиты.

— А каково тверским князьям мириться с тем, что Калитин род взял главенство над Русью не по родовому старшинству, но по милости ордынских ханов? — задал вопрос Михаил Александрович. — Что на это скажете, умники московские?

Это был самый больной вопрос и самая неразрешимая проблема во взаимоотношениях между Москвой и Тверью.

Поскольку ни Дмитрий, ни его советники не смогли сразу и внятно дать ответ Михаилу Александровичу, слово опять взял митрополит Алексей.

Седобородый владыка заговорил о том, что как бы ни был плох для тверичан Иван Калита, однако при нем Русь почти тридцать лет наслаждалась покоем. Татарские баскаки не тревожили русские земли своими набегами. При Симеоне Гордом тверичане были избавлены от уплаты ордынской дани. Симеон Гордый выговорил в Орде такое послабление для Твери, взяв в жены тверскую княжну Марию Александровну. Иван Красный сильно враждовал с Рязанью. Он мог бы разорить Рязанское княжество дотла, но не опустился до низкой и безжалостной мести, понимая, что Рязань есть щит от степных набегов для всей Руси.

— Такие благотворные плоды приносит решительность, согласуемая с трезвой умеренностью и милосердием; все это просматривается в делах и поступках московских князей, начиная с Ивана Калиты, — молвил митрополит Алексей, обращаясь к тверскому князю и его боярам. — Великому князю нельзя в своих действиях опираться токмо на старинный родовой обычай. Одной рукой ему приходится держать древнее родовое право, а другой рукой — правду, суть которой заключается в силе, потесняющей, когда надо, и закон. — Помолчав и задумчиво пошевелив лохматыми бровями, владыка Алексей назидательно добавил: — Все Мономашичи одинаково знатны: хоть тверские, хоть суздальские, хоть московские. Все они ростки одного славного рода, начало которому положил Всеволод Большое Гнездо.

Глава пятнадцатая. Разлад

Переговоры с тверским посольством длились не один день, все это время спорам и взаимным обвинениям не виделось конца. Московские и тверские бояре, в запале теряя чувство меры, порой начинали сыпать оскорблениями и вставать на дыбы друг перед другом. Тяжких обид у тверичей было гораздо больше, чем у московлян. Спор о выморочном Вертязинском уделе и о правах на тверской стол как-то незаметно перетекал в свирепую перебранку между тверичами и московлянами, которые под спудом гнева и раздражения начинали ворошить далекое прошлое, извлекая на свет неприглядные делишки давно умерших князей. В конце концов все зашло в неразрешимый тупик. Ни одна из сторон ни в чем не хотела уступать.

И тогда тысяцкий Василий Вельяминов предложил князю Дмитрию пленить Михаила Александровича и всю его свиту. «Дело сие, конечно, подлое, — признал тысяцкий, — зато весьма полезное для Москвы. В Твери опять вокняжится дружественный нам Василий Михайлович. Ольгерд же лишится ценного союзника».

Многие из советников Дмитрия согласились с Василием Вельяминовым. На этом фоне голоса тех бояр, кто выступил против подлого замысла тысяцкого, прозвучали разрозненно и несмело.

Дмитрий взял время на раздумье. Ему хотелось услышать мнение своих друзей. С некоторых пор Дмитрий стал совещаться по разным важным вопросам не только с боярской думой, но и со своими друзьями, называя их «младшим советом» или «молодшей дружиной».

В тот декабрьский вечер друзья Дмитрия, как обычно, собрались в его любимой светлице за длинным столом, застеленным белой скатертью. Никто из них, кроме Владимира и Остея, не имел доступа на заседания в Чудовом монастыре. Обо всем происходящем на переговорах с тверским посольством сверстники Дмитрия узнавали от него самого.

На этот раз Дмитрий опять не сообщил ничего нового и обнадеживающего, договориться с Михаилом Александровичем никак не удавалось, ибо его требования раз от раза все возрастали.

— Михаил Александрович не желает смириться с тем, что Тверь уже далеко не ровня Москве, — молвил Дмитрий, сидя во главе стола. — Наши уступки он одобряет, но сам ни в чем уступать не хочет. В общем, переговоры с тверским посольством завязли намертво, как телега в осенней грязи. — Дмитрий сделал долгую паузу, окинув взглядом лица друзей, устремленные на него. Затем он негромко произнес: — Сегодня Василий Вельяминов дал мне совет, как вернее покончить со всем этим. И не просто покончить, но и извлечь выгоду из этого.

Сидевшие по краям стола подростки насторожились. По глазам Дмитрия они поняли, что сейчас услышат нечто очень важное и секретное.

— Ну-ну? — заерзал на стуле нетерпеливый Федька Беклемиш. — Что там измыслил наш тысяцкий?

— Наверняка что-нибудь коварное, — усмехнулся румяный Федька Свибл, переглянувшись с Остеем.

— Не томи, брат, — сказал Владимир. — Чую, неспроста ты собрал нас здесь!

Чувствуя все возрастающее внутреннее напряжение, Дмитрий слегка прокашлялся в кулак, потом вымолвил:

— Тысяцкий Вельяминов предлагает посадить Михаила Александровича в поруб и всех его людей тоже. В Твери сядет князем Василий Михайлович. А Еремей Константинович вернется в свой Вертязин. Таким образом, сия тяжба завершится в нашу пользу.

В светлице на несколько долгих мгновений водворилась томительная тишина, которая была нарушена Дмитрием.

— Что скажете, други? — спросил он. — Последовать мне совету тысяцкого или нет?

Первым высказался боярич Костя по прозвищу Шея. Он одобрил совет Василия Вельяминова, добавив от себя, что лучше всего лишить Михаила Александровича жизни.

— Незачем его в порубе томить! — сказал Костя, решительным жестом проведя ребром ладони по своей тонкой длинной шее.

— Убивать Михаила Александровича не следует, — проговорил Федька Свибл, — но взять его под стражу — это дело верное.

С Федькой Свиблом согласились Остей и Федька Беклемиш.

После некоторых колебаний их мнение поддержал боярич Иванко Хромец.

— А ты что скажешь, братец? — Дмитрий взглянул на хмурого Владимира.

— Я считаю, что тысяцкий толкает тебя на гнусное дело, — ответил Владимир, подняв глаза на Дмитрия. — Не уподобляйся Иуде, брат. Отпусти Михаила Александровича с миром, ведь ему была обещана неприкосновенность.

— Не мной была обещана, а митрополитом, — раздраженно бросил Дмитрий.

— Какая разница, брат! — промолвил Владимир, поднявшись со стула. — Всякий посол неприкосновенен, сие общеизвестно.

— Михаил Александрович — враг Москве! — Остей дернул Владимира за рукав атласной рубахи, вновь усадив его на стул. — Пусть он посидит какое-то время под замком, не мешая Дмитрию достраивать каменную стену. Порой и Иван Калита совершал клятвопреступления ради блага своего княжества.

— Неприглядные дела Ивана Калиты ныне отрыгаются Дмитрию в упреках тех же тверичей, — огрызнулся Владимир, бросив холодный взгляд на Остея. — Ежели Дмитрий желает сплотить все русские княжества вокруг Москвы, то ему для этого понадобится не токмо сильное войско и богатая казна, но и честное имя, не запятнанное гнусными поступками.

— Один недостойный поступок, полагаю, не повредит моему честному имени, — промолвил Дмитрий, по тону и лицу которого можно было понять, что в нем уже созрела решимость пленить Михаила Александровича. — Будем голосовать, други мои. Как вы проголосуете, так я и поступлю. Пусть те из вас, кто за то, чтобы посадить тверское посольство в застенок, поднимут руку.

Над столом поднялось пять рук. Не поднял руку лишь Владимир.

— Кто против этого? — опять спросил Дмитрий.

Поднялась всего одна рука. Это Владимир проголосовал не как большинство.

— Почто ты идешь мне наперекор, братец? — недобрым голосом обратился Дмитрий к Владимиру. — Иль ты забыл заключенный между нами договор? По этому договору ты обязан быть со мной заодно во всех делах!

— Во всех честных делах, брат, — сделал поправку Владимир. — Я христианские заповеди нарушать не собираюсь. В договоре сказано, что я обязуюсь держать под тобой княжение великое «честно и грозно». Мне жаль, брат, что ты решил последовать дурному совету.

— Ступай отсель! — ледяным голосом произнес Дмитрий, не глядя на Владимира. — Завтра поутру отправляйся обратно в Серпухов, и чтобы без моего ведома ни ногой оттуда!

Не проронив ни слова, Владимир вышел из-за стола и удалился из светлицы, провожаемый недоумевающими взглядами четверых бояричей и княжича Остея.

* * *

Приехав в Серпухов, Владимир без утайки поведал матери и своему наставнику Ларгию причину своей размолвки с князем Дмитрием, который в раздражении прогнал его с глаз долой. Мария Ивановна, выслушав сына, напомнила ему одну притчу, в которой говорится о том, как подружился мужик с медведем и что в конце концов из этой дружбы вышло.

— Так и тебе, сынок, не следует показывать свой неуступчивый норов, водя дружбу с московским князем, — сказала Мария Ивановна. — Ведь ты находишься в полной зависимости от своего могущественного двоюродного брата, который волен возвысить тебя и, наоборот, может смешать тебя с грязью. Впредь будь осмотрительнее и не выказывай неповиновения тому, кто наделил тебя уделом княжеским.

Послушник Ларгий отнесся к поступку Владимира с одобрением и пониманием. Он сказал ему, оставшись с ним наедине, что истинный друг не станет опускаться до подлости, желая угодить своему покровителю.

— Со временем Дмитрий поймет, что угождать всегда легче, чем сказать правду в глаза, — заметил Ларгий Владимиру. — Угодливых льстецов вокруг Дмитрия всегда будет много, но настоящих друзей среди них не будет ни одного. Не единожды угодив впросак, следуя дурным советам, Дмитрий лишь тогда поймет, в чем разница между истинной и показной дружбой. Не уразумев сию мудрость, Дмитрию не стать по-настоящему великим князем!

Часть вторая

Глава первая. «Что посеешь, то и пожнешь!»

Зиму и весну Владимир безвыездно прожил в Серпухове. В начале лета через Серпухов проезжали в сторону Тарусы Остей и его отец Федор Ольгердович. Они ехали на смотрины к тарусскому князю, у которого была дочь на выданье. Тарусскую княжну высватал для Остея тысяцкий Василий Вельяминов, выполняя поручение князя Дмитрия. Остей втихомолку поведал Владимиру, мол, ему совсем не в радость это сватовство, ибо, по слухам, тарусская невеста не блещет красотой. Однако идти против воли Дмитрия Остей не может, так как иначе ему не видать княжеского удела на Руси.

От Остея же Владимир узнал и все последние московские события, коих свершилось немало за прошедшие полгода.

Как выяснилось, жизнь плененного Михаила Александровича едва не оборвалась по совету того же Василия Вельяминова. От смерти его избавило внезапное появление в Москве ордынских послов, которые заступились за Михаила Александровича, потребовав его освобождения. Князю Дмитрию пришлось волей-неволей подчиниться татарским послам и даже одарить их богатыми дарами, дабы не навлечь на себя гнев Мамая.

Освобожденный из неволи Михаил Александрович вновь согнал с тверского стола своего дядю Василия Михайловича, опираясь на поддержку литовцев, засевших во Ржеве. От безысходной печали и перенесенных унижений Василий Михайлович разболелся и вскоре умер, сыновья погребли его в Кашине. Еремей Константинович в очередной раз лишился Вертязина и, гонимый Михаилом Александровичем, прибежал в Москву вместе с женой и детьми.

Едва отбыли восвояси ордынские послы, князь Дмитрий сразу же стал готовить войско к походу на Тверь. Благо теперь руки у Дмитрия были развязаны: строительство московской белокаменной стены было закончено. Дмитрий собирался привлечь в этот поход всех князей, союзных Москве, в том числе и тарусского князя. В былые времена расположенная на Оке Таруса тяготела к Рязани, но в правление Ивана Красного тарусские князья перешли под покровительство Москвы.

Федору Ольгердовичу и его сыну Остею предстояло после смотрин тарусской невесты поспешать в Калугу и Медынь, дабы передать тамошним князьям повеление московского князя собирать ратных людей для выступления на Тверь.

Еще Владимир узнал от Остея, что отношения между Дмитрием и его теткой Марией Александровной вконец испортились. Вдова Симеона Гордого была возмущена вероломством своего племянника, пленившего и едва не убившего ее родного брата. Мария Александровна разругалась с Дмитрием и с Василием Вельяминовым, удалилась в свое село Марьино и более не появлялась в Москве. Не стало прежней доверительности в общении у Дмитрия и с митрополитом Алексеем, который был неприятно поражен и раздосадован тем, как легко московский князь пошел на подлое дело. Из-за этого митрополит Алексей сам оказался в некрасивом положении, ведь Михаил Александрович пожаловал в Москву, приняв от него заверения в неприкосновенности. Таким образом, позор клятвопреступления лег и на владыку Алексея.

«Ну вот, брат Дмитрий, что посеешь, то и пожнешь! — с горечью подумал Владимир, узнав от Остея все новости. — Подлые поступки и помыслы до добра не доводят. Надеюсь, ныне ты осознал это и впредь не станешь следовать плохим советам!»

Глава вторая. Поход на ржеву

Владимир смотрел на Дмитрия и не узнавал его: не было в нем былой открытости и приветливости. Взгляд был чужим, выражение лица было холодным. Даже обнимая Владимира после долгой разлуки, Дмитрий оставался хмурым и замкнутым. «Не захворал ли он?» — промелькнуло в голове у Владимира.

Дмитрий послал в Серпухов гонца с повелением к своему младшему двоюродному брату спешно прибыть в Москву с дружиной. И вот Владимир перед Дмитрием.

— Михаил, собака, отказался платить ордынский выход, послов моих плетьми отстегал и босыми назад отправил, — мрачно промолвил Дмитрий, жестом указав Владимиру на стул. Они были одни в светлице. — Старшего из сыновей покойного Василия Михайловича Михаил ограбил, а Еремея Константиновича и вовсе изгнал из его вотчины. Обнаглел Михайло-стервец, грозит мне карой Господней и литовскими копьями! — Дмитрий достал с полки свиток из плотной бумаги и раздраженно швырнул на стол: — Прочти, братец.

Владимир взял письмо, с шелестом развернул и быстро пробежал глазами ровные строчки, написанные фиолетовыми чернилами, с красными заглавными буквами в начале каждого абзаца. Михаил Александрович писал московскому князю, что отныне мира между ними не будет никогда, что отныне их должен рассудить не митрополит, но меч. «Ты — юнец безмозглый, ходящий на поводу у своих бояр, кои лишь на подлости горазды! — такими словами честил Дмитрия рассерженный Михаил Александрович. — По стопам деда своего идти вознамерился, выскочка хренов. Хочешь попирать ногами честь и совесть, радея лишь о возвышении Москвы над прочими княжествами. Запомни же, Иудин сын, с высокого стола больнее падать. А ну, как насмерть расшибешься!»

— Урезонить надо наглеца Михаила, — сказал Дмитрий, усевшись за стол напротив Владимира. — Нужно скинуть его с тверского стола и загнать куда-нибудь в моложские леса, иначе хлопот с ним не оберешься!

Владимир слегка покивал головой, сворачивая письмо в трубку. Он не стал напоминать Дмитрию, по какой причине Михаил Александрович так взъярился на него, не стал упрекать его в недомыслии, видя, что у того и так от забот голова идет кругом. Возможно, Дмитрий и сам уже осознал, что зря последовал совету Василия Вельяминова. Во всяком случае, в присутствии Владимира Дмитрий разговаривал с тысяцким сквозь зубы.

Перед тем как остаться с Владимиром наедине, Дмитрий отдал несколько распоряжений тысяцкому, велев ему «не тянуть вола за хвост, но действовать побыстрее». Василий Вельяминов вышел из покоев Дмитрия с весьма недовольным лицом.

— Я поведу основное войско прямиком на Тверь, — продолжил Дмитрий, взяв бумажный свиток из рук Владимира. — Тебе же, братец, предстоит выбить литовцев из Ржевы. Возьмешь под свое начало пять сотен конников и пеший владимирский полк. Воеводой при тебе будет Микула Вельяминов. Он-то и привел пешую владимирскую рать к Москве.

Микула Вельяминов был младшим из сыновей московского тысяцкого Василия Вельяминова. Он пользовался доверием Дмитрия, который назначил его владимирским тысяцким. Микула был на два года старше Дмитрия. Два старших брата Микулы, Иван и Полиевкт, были слишком заносчивы в общении, поэтому оба в круг ближних друзей Дмитрия не входили.

— Михаил Александрович потому так дерзит мне, поскольку чует за своей спиной литовскую ратную силу, — молвил Дмитрий, хмуря свои густые брови. — Дабы литовцы не подоспели к нему на подмогу, нужно взять Ржеву еще до подхода московских полков к Твери. Важное дело тебе поручаю, братец.

— Велико ли войско литовцев во Ржеве? — спросил Владимир.

— Не ведаю. — Дмитрий пожал плечами. — Но вряд ли их там много, ибо городок сей невелик.

— Что ж, коль литовцы не выйдут на сечу в поле, значит стану брать Ржеву приступом, — решительно проговорил Владимир. — Когда мне выступать, брат?

— Дерзай, братец! — произнес Дмитрий с суровыми нотками в голосе. — Тебе уже пятнадцать стукнуло. В твои годы пращур наш Владимир Мономах совершил свой первый самостоятельный поход. Тебя назвали в честь Владимира Мономаха, так будь же достойным сего славного имени во всех ратных делах своих. Завтра на рассвете поведешь войско на Ржеву. Пойдешь окольными путями, дабы литовцы не проведали до поры до времени, какая опасность на них надвигается!

* * *

В ночь перед выступлением в поход Владимиру не спалось. Шутка ли, ему впервые придется самому войском верховодить! В прошлом Владимир уже участвовал в походах. Правда, тогда он был еще совсем юнцом. Это было в ту пору, когда бояре московские во главе с Василием Вельяминовым затеяли распрю с суздальским князем Дмитрием Константиновичем из-за владимирского великого стола. Московское войско дважды выходило против суздальцев, оба раза одержав над ними уверенную победу. Тогда всеми ратными делами заправляли братья Вельяминовы, а князей-отроков Дмитрия и Владимира они брали с собой на войну, дабы московляне видели, ради кого затевается свара с суздальским князем. Ныне восемнадцатилетний Дмитрий сам объявляет войну Михаилу Александровичу и сам же поведет полки на Тверь.

Этот поход на Ржеву принес Владимиру сплошные огорчения и разочарования. Перед самым выступлением войска из Москвы Владимир вдруг узнал, что кроме Микулы Вельяминова при нем будут еще два воеводы: Дмитрий Минин и Акинф Шуба. Оказывается, на этом настоял Василий Вельяминов, который сильно сомневался в том, что юному Владимиру по плечу верховодить воинством.

На первом же переходе от Москвы до Звенигорода бородатые и седоусые Дмитрий Минин и Акинф Шуба дали понять Владимиру, что хоть московский князь и поставил его во главе войска, идущего на Ржеву, но истинная власть над ратью находится у них в руках. При этом Акинф Шуба недвусмысленно намекнул Владимиру, мол, и основным московским войском будет верховодить не князь Дмитрий, а тысяцкий Василий Вельяминов.

— Я не одну собаку на ратном деле съел, княжич, — сказал Владимиру Акинф Шуба, желая расположить его к себе своей откровенностью. — Ты наверняка ловок и отважен, однако ратного опыта у тебя нету. А литовцы — враг дюже опасный! Потому-то тысяцкий и уповает в сем походе на меня и Дмитрия Минина, не в обиду тебе будет сказано, княжич.

Владимир на словах согласился с Акинфом Шубой, но в сердце у него засела заноза обиды. Получается, что ни его, ни Дмитрия бояре московские до сих пор за зрелых мужей не считают.

«Вот лизоблюды бородатые! — терзался мысленным негодованием Владимир. — Водрузили нам с Дмитрием на голову шапки княжеские, печати княжеские нам вручили, княжон нам в жены дали, слугами нас окружили. Мол, гордитесь и властвуйте, молодцы! А на деле-то выходит, что ни у меня, ни у Дмитрия настоящей власти нету!»

Городок Ржева был основан славянами-кривичами в незапамятные времена, еще до возникновения державы Рюриковичей. Изначально это было поселение на холме над Волгой-рекой при впадении в нее болотистой речки Ржевы. Места в верховьях Волги были дремучие, здесь густо росли сосны, ели, ольха и осина. Немало вокруг было и топей, заросших камышом и чахлыми деревцами.

С распадом Киевской Руси на удельные земли Ржева на какое-то время оказалась во владениях смоленских князей. Возвысившееся при Всеволоде Большое Гнездо Владимиро-Суздальское княжество отняло Ржеву у Смоленска. Смоленские Мономашичи не раз пытались отвоевать Ржеву обратно, но все их попытки закончились неудачей.

Монголо-татарское иго принесло Северо-Восточной Руси не только разорение, но и дальнейшее дробление земель на уделы. В результате этого дробления Ржева вошла в состав великого Тверского княжества, занимавшего земли в верховьях Волги. Усилившееся Литовское княжество, захватившее юго-западную Русь, упорно пыталось прибрать к рукам и Ржеву, близ которой соединялись два речных торговых пути: по Волге-реке и по Западной Двине. Покуда тверские князья были сильны, им всякий раз удавалось отбрасывать литовцев от Ржевы. Но после опустошения Твери ханом Узбеком здешние князья утратили могущество, увязнув в междоусобных склоках. Нуждаясь в литовцах как в союзниках против московских князей, тверские князья порой позволяли им держать свой гарнизон во Ржеве.

Московские князья всегда были резко против присутствия литовцев в верховьях Волги. От Ржевы было рукой подать до Волока Ламского, а через этот городок проходил важный торговый путь, соединявший Москву с Новгородом и поволжскими городами.

В прошлом московские полки дважды помогали тверскому князю Василию Михайловичу изгонять литовцев из Ржевы. Василий Михайлович был настроен дружественно к Москве, в отличие от своих племянников Всеволода и Михаила Александровичей, которые сами приглашали литовцев занять Ржеву.

Вот и на этот раз, собираясь воевать с Тверью, молодой московский князь сразу вспомнил про засевших во Ржеве литовцев.

Оказавшись во владениях Тверского княжества, Дмитрий Минин и Акинф Шуба занялись безудержным грабежом выселков и деревень, разбросанных по берегам речки Вазузы, впадавшей в Волгу. Оба уже и не помышляли о скрытном и стремительном продвижении ко Ржеве, одолеваемые алчностью. Владимир был неприятно поражен тем, что два умудреных годами воеводы так легко отвлеклись от главной цели похода, разыскивая по лесам тверских смердов, их семьи, скот и лошадей.

В результате литовцы во Ржеве загодя прознали о том, что на них надвигается рать из Москвы, и успели приготовиться к отпору.

После трех неудачных штурмов Дмитрий Минин и Акинф Шуба взяли Ржеву в плотную осаду, благо ратников у них было втрое больше, чем людей в осажденном литовском отряде. Все советы Владимира, предлагавшего различные возможности скрытного проникновения во Ржеву под покровом ночи, они напрочь отвергали. Даже осаждая Ржеву, Дмитрий Минин и Акинф Шуба продолжали заниматься разграблением сельской округи. Они надолго отлучались от осажденного города со своими конными дружинниками, стремясь разграбить тверские волости близ Зубцова и под Старицей. Осада Ржевы затягивалась, но это двоих главных воевод нисколько не беспокоило.

Когда у литовцев закончились съестные припасы, они просто погрузились на суда и в предрассветном тумане ушли из Ржевы вверх по Волге. Всех местных жителей литовцы забрали с собой, обратив их в рабство. Акинф Шуба оставил в опустевшей Ржеве три сотни владимирских ратников во главе с воеводой Нечаем.

Через неделю рать Дмитрия Минина и Акинфа Шубы соединилась под Тверью с основным московским войском.

Тверь была взята московлянами после непродолжительной осады, но Михаила Александровича там не оказалось. Он вместе с семьей успел загодя уйти в Литву к Ольгерду.

Глава третья. Ольгерд

Самым загадочным и непредсказуемым из литовских великих князей, без сомнения, был Ольгерд, сын Гедимина. Из русских летописей и польско-немецких хроник становится известно, что Ольгерд был очень неприхотлив и обладал немалой физической силой, он никогда не пил вино и был не падок на женщин. Ольгерд свободно разговаривал на нескольких языках, в том числе на русском и немецком. Смыслом всей жизни Ольгерда была война и расширение территории Литовского княжества. Вражду к немцам Ольгерд получил в наследство от своего отца, погибшего при осаде немецкой крепости Баербург. Отвоевав у Золотой Орды Подолию и киево-черниговские земли, Ольгерд до конца дней своих был вынужден противостоять татарам, которые пытались всеми средствами ослабить Литовское княжество.

Ольгерд хотел включить в состав Литовского княжества все русские земли, шаг за шагом продвигаясь на восток и усиливая давление на Смоленск и Новгород. Главным противником Ольгерда на этом направлении была Москва. Ольгерду порой приходилось очень туго, поскольку после принятия им православия на Литву ополчились Польша и немецкие крестоносцы, за спиной у которых стоял папа римский. Христиане-католики натравливали на Ольгерда его родных и сводных братьев, желая перетянуть Литву в лоно Римской Церкви.

Первым браком Ольгерд был женат на витебской княжне Марии Ярославне. Благодаря этому брачному союзу Ольгерд и принял крещение по православному обряду. Мария Ярославна родила Ольгерду пятерых сыновей. После смерти Марии Ярославны Ольгерд пошел под венец с тверской княжной Ульяной Александровной. Второй брак Ольгерда был скорее по расчету, нежели по любви. Опираясь на Тверь, владения которой граничили с землями Литовского княжества, Ольгерд намеревался со временем сокрушить Москву и завоевать Новгород.

Ольгерд был выдающимся полководцем, свои военные приготовления он всегда держал в глубокой тайне. По словам летописца, никто не знал — ни свои, ни чужие, — куда и когда Ольгерд замышляет поход. Потому-то войско Ольгерда всегда сваливалось на противника как снег на голову. Сам Ольгерд был отважным и умелым воином, не робевшим вступать в единоборство с лучшими вражескими богатырями, неизменно выходя победителем из таких поединков.

Недруги называли Ольгерда «седым волком» за его умение тихо, по-звериному выводить свои полки к месту решительной битвы. Ольгерд приравнивал неожиданность нападения к наполовину выигранной сече. Недаром на стяге Ольгерда был изображен волк.

Михаил Александрович чуть ли не на коленях умолял Ольгерда выступить против Москвы. О том же упрашивала литовского князя его жена Ульяна Александровна, радевшая за брата. Ольгерд по своему обыкновению не говорил ничего определенного и обнадеживающего своему шурину. Ему нужно было все обдумать одному, без советников. И самостоятельно принять решение. Михаил Александрович был горяч и нетерпелив, в делах часто рубил с плеча. Ольгерд был не таков, он привык действовать хладнокровно и наверняка.

Глава четвертая. Мария Александровна

Люди тысяцкого Василия Вельяминова схватили в Твери слугу вдовствующей княгини Марии Александровны. После сурового допроса сей схваченный слуга сознался в том, что его госпожа тайно и спешно отправила его в Тверь, дабы предупредить Михаила Александровича об угрозе вторжения московской рати. Предупрежденный сестрой Михаил Александрович без промедления поспешил в Литву вместе с семьей и приближенными.

Василий Вельяминов настоял на том, чтобы Мария Александровна была привлечена ко княжескому суду за измену. Поскольку совет из ближних бояр поддержал тысяцкого, Дмитрию ничего не оставалось, как послать в Марьино своих гридней, чтобы те под стражей доставили Марию Александровну в Москву.

«Кабы не вмешательство твоей тетки, которая привыкла всюду совать свой нос, то наглец Михайло Александрович не ускользнул бы от нас! — нашептывал Дмитрию Василий Вельяминов. — Сидел бы теперь этот злыдень в порубе вместе с женой и детьми. А у тебя, племяш, одной заботой было бы меньше. За нанесенный тебе вред, по моему разумению, Марию Александровну нужно постричь в монахини, отняв у нее все достояние, коим она владеет по завещанию Симеона Гордого».

Дмитрий понимал, что окончательное слово, от которого будет зависеть судьба Марии Александровны, остается за ним. Это сильно угнетало его, поскольку, несмотря ни на что, он не питал к красивой Симеоновой вдове никаких недобрых чувств. В душе Дмитрий был даже готов оправдать и простить Марию Александровну, понимая, что ею двигали христианская добродетель и вполне объяснимое желание спасти от гибели родного брата. Тем более что из пяти братьев Марии Александровны ныне в живых оставался лишь Михаил. Все прочие ее братья умерли от моровой язвы, кроме старшего — Федора Александровича, убитого в Орде.

Лето прошло. Наступила осень. Дождей было мало.

Снег укрыл поля в конце октября и пролежал без оттепелей до ноябрьских холодов.

* * *

Бояре собрались в гриднице великокняжеского терема — уже в который раз! — дабы продолжить суд над Марией Александровной. Время для судебных разбирательств всякий раз выбирал тысяцкий Василий Вельяминов, выступавший главным обвинителем. Все это тянулось уже больше месяца с той поры, как московское войско вернулось домой из похода на Тверь. Сторонники тысяцкого среди московских бояр, настроенные непримиримо к Марии Александровне, уже растратили все свое красноречие, стараясь убедить князя Дмитрия осудить Симеонову вдову на заточение в одном из дальних женских монастырей.

Дмитрий никак не решался сурово наказать свою тетку, которую рьяно защищали митрополит Алексей и те из бояр, кому в прошлом Мария Александровна сделала добро.

Вот и на этот раз Василий Вельяминов и его единомышленники расселись на скамьях по одну сторону гридницы, а митрополит Алексей со своими сторонниками расположились у противоположной стены просторного покоя. На небольшом возвышении, застеленном восточными коврами, восседал Дмитрий на троне из мореного дуба.

На нем была длинная княжеская багряница, расшитая золотыми нитками, его густоволосая голова была увенчана золотой диадемой с рубинами и сапфирами. Золотой жезл — символ власти — лежал на коленях у Дмитрия.

Мария Александровна пришла на суд в своем неизменном длинном темном платье, с черным покрывалом на голове. Для нее был поставлен стул посреди гридницы, она сидела лицом к Дмитрию. Как всегда, Мария Александровна была спокойна и невозмутима. Ее прямой стан, горделивый подбородок, прямой взгляд — все говорило о том, что в ней нет раскаяния за содеянное, что виноватой она себя не считает. И если все же ей суждено понести наказание по воле князя Дмитрия, то о пощаде она просить не станет.

За узкими окнами гридницы валил снег.

По широким скрипучим половицам расторопно скользили челядинцы в длинных белых рубахах, подносившие дрова к двум большим печам, во чреве которых гудело сильное пламя. Чадили масляные светильники на высоких бронзовых подставках; пахло копотью и кислым дымом сгорающих осиновых поленьев.

Как обычно, первым взял слово Василий Вельяминов, собираясь в очередной раз выплеснуть на Марию Александровну череду обвинений в измене и всю свою неприязнь к ней. Однако обвинительная речь тысяцкого была прервана самым неожиданным образом.

В гридницу вбежал Остей, глава княжеской молодшей дружины.

— Гонец к тебе, княже, — выпалил Остей, стащив с головы шапку и отвесив поклон.

— Откуда гонец? — встрепенулся Дмитрий, вцепившись пальцами в подлокотники трона.

— С западного порубежья, — ответил Остей, комкая шапку в руках. — Беда, князь. Ольгерд идет на нас войной!

— Где гонец? — нетерпеливо воскликнул Дмитрий. — Веди его сюда. Живо!

Остей опрометью выскочил за дверь. Не прошло и минуты, как гонец уже стоял перед Дмитрием, устало переминаясь с ноги на ногу. Это был совсем юный воин, облаченный в теплые темно-коричневые порты, заправленные в сапоги с меховым подкладом. Поверх льняной рубахи на нем был надет короткий полушубок, удобный для верховой езды. Шапка у гонца была красного цвета, с загнутым верхом и с опушкой из беличьего меха. На поясе у гонца висел кинжал, за плечами виднелись лук и колчан со стрелами.

Обнажив голову, гонец низко поклонился московскому князю.

— Говори, с чем приехал! — сказал Дмитрий.

— Прислал меня сюда можайский воевода Симон Селиваныч, княже, — по-девичьи тонким голосом проговорил посланец. — Литовская рать надвигается со стороны Смоленска. Уже пали Холхола и Оболенск. Литовцы приближаются к Можайску. Войско у Ольгерда несметное!

У Дмитрия напряглись скулы и помрачнели глаза. От Можайска до Москвы всего семьдесят верст! Конные полки литовцев смогут преодолеть это расстояние за два дня, пехота — за три дня!

— Бояре, надо спешно собирать ратных людей, слать гонцов в Суздаль, Дмитров, Коломну и Переяславль-Залесский, — волнуясь, заговорил Дмитрий. — Нужно упредить Ольгерда, не дать ему подступить к Москве!

Судилище над Марией Александровной неожиданно превратилось в военный совет.

Василий Вельяминов успокаивал Дмитрия, говоря ему, что Можайск укреплен добротно, взять его с ходу литовцам не удастся. Ольгерд непременно увязнет под Можайском хотя бы на неделю. За это время к Москве подтянутся полки из ближних и дальних волостей.

Тысяцкий обещал Дмитрию предоставить княжеским гонцам своих самых резвых лошадей, кои скачут быстрее ветра. «За три-четыре дня соберем сильное воинство и разобьем Ольгерда!» — уверенно молвил он.

Литовцы и впрямь задержались под Можайском на несколько дней, пытаясь взять город приступом. Жители Можайска заранее облили водой валы и стены, поэтому воины Ольгерда при всей своей многочисленности не смогли вскарабкаться по ледяной круче на деревянные крепостные стрельницы. Обойдя Можайск стороной, литовское войско устремилось к Москве.

К тому времени московская рать уже собралась во всеоружии. Едва подошли полки из Дмитрова и Коломны, трубы заиграли сигнал к выступлению в поход. Во главе московского воинства были поставлены воеводы Дмитрий Минин и Акинф Шуба, так распорядился Василий Вельяминов. Сам тысяцкий собирался выступить за ними следом, дождавшись ратных отрядов из Переяславля-Залесского, Юрьева и Тарусы.

Дмитрий выразил было опасение, мол, зачем дробить силы, не лучше ли собрать все войска воедино и лишь тогда двинуться на Ольгерда. Василий Вельяминов заверил племянника, что теперь главное — это преградить путь Ольгерду, не допустить его к Москве.

«Наше передовое войско остановит литовцев близ Звенигорода или на Рузе-реке, не ввязываясь с ними в большое сражение, — сказал тысяцкий. — А решительная сеча с Ольгердом развернется тогда, когда под нашими стягами соберутся отряды из всех союзных градов».

Василий Вельяминов полагал, что Ольгерд вовсе не стремится осаждать Москву, что он норовит пограбить западные волости Московского княжества и с богатой добычей уйти восвояси. В прошлом такое случалось не единожды.

Вскоре до Москвы докатилось страшное известие: в сече на реке Тростне, к северу от Рузы, литовцы наголову разбили русскую рать. Дмитрий Минин и Акинф Шуба сложили голову в битве. Уцелевшие русские ратники из передового полка прибывали в Москву, кто пеший, кто конный, объятые смятением и растерявшие оружие. По их словам, под стягами Ольгерда находились не только литовцы и жемайты, но и дружины смоленского и брянского князей.

* * *

Над Москвой бурыми и сизыми клубами поднимался густой дым, заволакивая свет солнца, расползаясь в голубых небесах гигантским зловещим шлейфом. Это горели деревянные пригороды — Посад, Загородье и Заречье, — подожженные самими же посадскими. Московские воеводы решили пересидеть беду за каменными стенами, не желая вторично испытывать судьбу в сражении с Ольгердом. Дабы не оставлять литовцам готовое жилье и строительный материал для осадных приспособлений, было решено на военном совете сжечь все дома и постройки, раскинувшиеся вокруг каменного Кромника.

Извещенные через глашатаев о столь суровых и неожиданных мерах противодействия вражескому вторжению, жители посадов спешно грузили на сани самое ценное имущество и уходили вместе с женами и детьми кто на юг, в Коломну, кто на север, в Переяславль-Залесский, кто в дальние лесные деревни… Многие посадские укрылись за белокаменной стеной Кромника, видя, что и митрополит, и лепшие бояре, и княжеская семья не уходят из Москвы, собираясь выдерживать литовскую осаду.

Ноябрь выдался холодный и снежный. Москва-река, Неглинка и Яуза покрылись толстым льдом, поверх которого выпал снег глубиной почти до колена.

Пожары охватили Москву со всех сторон, ветер далеко разносил запах гари и темные клочья пепла. Особенно сильно полыхали дома в Зарядье и Занеглименье, поскольку застройка там была скученная и почти все жилища были укрыты соломой.

Многие из московлян в тот ветреный ноябрьский день поднимались на каменную стену Кромника, желая поглазеть на буйство огненной стихии, с треском и гулом пожиравшей московские посады. Лица у мужчин и женщин были хмурые и задумчиво-серьезные; тут и там слышались горестные вздохи и недовольные сетования на действия московских воевод, которые сначала прозевали литовское вторжение, потом проиграли битву Ольгерду на подступах к Москве. Полки из Ростова, Суздаля и Стародуба так и не подошли. Владимирское ополчение повернуло обратно с полпути, узнав о разгроме московской рати на реке Тростне. Тревога и беспокойство одолевали купцов и ремесленный люд. Смогут ли князь Дмитрий и тысяцкий Василий Вельяминов оборонить Кромник от литовцев с имеющимся у них войском?

Владимир, поднявшийся на башню близ Фроловских ворот, неожиданно столкнулся на верхней смотровой площадке с боярышней Кристиной, дочерью Федора Воронца. Кристина была не одна. Тут же толкались возле узких бойниц, взволнованно переговариваясь, еще три юные боярышни и младший брат Кристины.

Кристина негромко ойкнула, когда Владимир, топая сапогами по деревянным ступеням, стремительно вынырнул из широкого квадратного проема в дубовом полу.

Владимир поприветствовал Кристину, слегка поклонившись ей. Он был в желтом нагольном полушубке, в яловых сапогах и в лихо заломленной собольей шапке с красным парчовым верхом.

Кристина зарделась, ответив на приветствие Владимира и отвесив ему поклон. Она выглядела красиво и нарядно в своей длинной темной душегрее с воротником из черно-бурой лисы. Ее изящная головка была плотно повязана белым платом и увенчана круглой бархатной шапочкой с опушкой из куньего меха. Владимир уже не казался Кристине нескладным отроком, за прошедший год он сильно вытянулся, став выше ее ростом. Изменился и голос Владимира, в нем явственно звучали властные и мужественные нотки.

Владимир первым заговорил с Кристиной, признавшись ей, что он несказанно рад этой внезапной встрече с ней. Кристина покраснела еще сильнее, не смея признаться, что и ей эта встреча в радость. Ее смущение и неловкость объяснялись присутствием подруг-боярышень и младшего брата Елисея. Впрочем, пятнадцатилетний Елисей живо сообразил, что Владимира и Кристину нужно оставить одних. Он недвусмысленно намекнул троим боярышням, что им пора бы спуститься с башни и заглянуть на торжище, куда они изначально и собирались пойти.

Подруги Кристины, поняв намек ее брата, поспешили удалиться с верхней площадки башни. Спускаясь вниз по крутым дощатым ступеням, девушки то испуганно вскрикивали, то заливались смехом, ненароком наступая на волочившиеся по лестничному спуску длинные подолы своих шуб. К тому же во чреве круглой каменной башни было довольно темно, свет туда проникал лишь через узкие щели-бойницы в стенах. Если бы не расторопный Елисей, вовремя подававший руку каждой из троих боярышень, то какая-нибудь из них непременно оступилась бы и расшиблась на этом неудобном спуске.

Живя в Москве, Владимир имел возможность несколько раз издали видеть Кристину на городских улицах и на торговой площади. Подойти к ней Владимир не решался, поскольку вокруг было много посторонних глаз. К тому же подле Кристины всегда находились либо ее служанки, либо кто-нибудь из родственников.

По воле случая оказавшись на вершине башни наедине с Кристиной, Владимир в порыве откровенности признался ей в том, как тягостно ему живется с нелюбимой женой, как часто он вспоминает ее, Кристину.

— Ты одна — свет очей моих! — воскликнул Владимир, стиснув пальцы Кристины в своих руках. — Мучениям моим не видно конца, оттого что я прозябаю в разлуке с тобой, лада моя.

Кристина решила действовать так, как ей советовал ее отец. Федор Воронец убедил свою дочь-красавицу в том, что супружескую пару всякому человеку подбирает Бог, живущий на небесах. Коль Владимир не равнодушен к Кристине — значит, это Господь заронил ему в сердце искру любви к ней. Стало быть, Божьим провидением Владимир предназначен в мужья Кристине, и никакая другая девица прав на него не имеет. Тверская княжна Мария не уживется с Владимиром, как бы того ни желали князь Дмитрий и его тетка Мария Александровна, уверял дочь Федор Воронец.

Признание Владимира только укрепило Кристину в ее намерении бороться за него, чтобы в конце концов пойти с ним под венец. Отдавшись страстным лобзаниям Владимира, Кристина горячим шепотом заверила его, что и она страдает по нему, что любит его безмерно. Мысли Владимира и вовсе смешались от сладостного волнения, когда из уст Кристины вырвалось признание, что она готова отдаться ему, что она лелеет свою невинность только для него.

На продуваемой студеным ветром Фроловской башне, на ее круглой вершине, обнесенной каменными зубцами, Владимир и Кристина договорились приложить все усилия к тому, чтобы соединиться в законном браке. Кристина надоумила Владимира, как ему вести себя в постели с тверской княжной, дабы та не забеременела. Как правило, Церковь не препятствовала князьям давать развод бесплодным женам.

Едва догорели московские посады, как под стенами белокаменного Кромника объявились конные и пешие полчища Ольгерда. Разбив становища за Москвой-рекой и за Неглинкой, литовцы рассыпались по округе в поисках поживы. Однако подмосковные деревни были пусты, а от пригородов Москвы остались лишь черные пепелища. Во всей округе не было ни одного смерда, ни единой копны сена. По санным следам на снегу было видно, что местные селяне ушли — кто на юг вдоль Москвы-реки, кто в сторону Дмитрова и Переяславля-Залесского, кто в приклязьменские леса.

Такая война не нравилась Ольгерду. Долгие осады он не выносил, поскольку это было чревато голодом и упадком дисциплины в его собственном войске. Потому-то Ольгерд и предпочитал застигать врага врасплох. Решимость московского князя стоять крепко против литовцев за каменными укреплениями своего града озадачила и рассердила Ольгерда. Бросить своих воинов на штурм каменных московских стен и башен Ольгерд не решился. К такому развитию событий он был не готов. После трехдневного бездействия Ольгерд вступил в переговоры с князем Дмитрием.

Чувствуя себя победителем, Ольгерд выставил Дмитрию следующие условия. Дабы получить мир от литовского князя, Дмитрий был обязан выплатить тому отступное мехами и златом-серебром, а также московский князь должен был вернуть Михаилу Александровичу имущество, вывезенное его войском из Твери и Микулина. Кроме этого, Дмитрий должен был признать за Михаилом Александровичем право занимать тверской стол и не принимать у себя его недругов.

Поскольку провизии в Кромнике было мало, а людей в его стенах набилось очень много, Дмитрий решил не упорствовать и откупиться от Ольгерда. Не доверяя злопамятному Михаилу Александровичу, Дмитрий не пустил на переговоры с Ольгердом ни своего брата Владимира, ни Василия Вельяминова, никого из бояр своих.

К удивлению Ольгерда, на встречу с ним прибыла Мария Александровна, у которой имелись все полномочия для принятия окончательных условий мирного соглашения с литовским князем.

Благодаря гибкому уму и умению очаровать собеседника Марии Александровне удалось убедить Ольгерда снизить почти вдвое размер отступной выплаты для московского князя. Также Мария Александровна столковалась со своим братом Михаилом Александровичем, уговорив его не выдвигать заведомо неприемлемых требований князю Дмитрию и не подталкивать Ольгерда к непримиримой вражде с Москвой.

Глава пятая. Приворотное зелье

Тверская княжна Мария любила Владимира пылко и страстно. Когда Владимир уходил с дружиной из Серпухова в тверской поход, то его юная жена обливалась слезами, не желая его отпускать. Мария была очень ревнивой и мнительной, она верила в сны и различные приметы, часто ходила к гадалкам. Вот и перед уходом Владимира на войну Марии приснился какой-то нехороший сон, предвещающий недоброе ей и ее супругу. Потому-то Мария с рыданиями так упорно висла на шее у Владимира, не позволяя ему сесть в седло. Владимиру с трудом удалось вырваться из объятий своей истеричной и нелюбимой супруги.

Вернувшегося в Серпухов Владимира Мария встречала бурно и радостно, с глазами, полными слез. Эта четырехмесячная разлука с любимым человеком извела Марию мучительной тревогой дальше некуда. Слух о нашествии Ольгерда и об осаде Москвы литовцами докатился до Серпухова вместе со смердами-беженцами, нахлынувшими сюда с берегов Москвы-реки. Мария денно и нощно на коленях молилась перед иконой Богородицы, моля Царицу Небесную отвратить от Владимира литовские стрелы и копья.

Такое поведение тверской княжны произвело неизгладимое впечатление на мать Владимира, которая изменила свое отношение к ней. Холодок недоверия и неприязни между свекровью и снохой постепенно улетучился. Две Марии стали тянуться одна к другой, объятые беспокойством за одного одинаково дорогого им человека.

По этой причине Мария Ивановна без особой радости выслушала признание сына, поведавшего ей о своих скрытных встречах в Москве с боярышней Кристиной. А когда Владимир открыл матери свой тайный замысел, направленный на то, чтобы объявить тверскую княжну бесплодной и дать ей развод, это Марии Ивановне и вовсе не понравилось. Она сказала сыну, что такой поступок сродни подлости и оскорбляет Господа, пред ликом которого Владимир и Мария венчались в храме.

«В то время, покуда ты миловался с Кристиной в Москве, твоя жена хранила верность тебе, ежедневно молясь о твоем благополучии пред образами! — недовольно выговаривала сыну Мария Ивановна. — Ты пленился красотой Кристины, но ведь она старше тебя на четыре года. И будет ли Кристина верна тебе, коль ты сойдешься с ней? Она привыкла к мужскому вниманию, и оно ей в радость. Подумай, сын мой, прежде чем порвать с княжной Марией. Князь Дмитрий это вряд ли одобрит».

Упоминание матерью князя Дмитрия рассердило Владимира, еще больше укрепив его в намерении поскорее избавиться от постылой тверской княжны.

«Себе-то Дмитрий выбрал невесту по сердцу, а мне он навязал в жены сущую кикимору, от которой воняет за версту! — мысленно злился Владимир. — Дмитрий за выгодой гонится, к тверскому столу подступиться хочет, до моих чувств ему дела нету! Не хочу я на поводу у Дмитрия ходить! Служить ему я готов, но в делах сердечных волен поступать по-своему. Я и сам князь!»

С первых же дней по возвращении в Серпухов Владимир принялся осуществлять то, что ему присоветовала Кристина, желавшая разлучить его с тверской княжной. Среди челядинок княгини Марии Ивановны была статная и красивая девица по имени Прокуда. Эту смазливую и бойкую челядинку Владимир негласно приблизил к себе, время от времени деля с нею ложе. Прознавшая об этом Мария Ивановна не стала пенять сыну на эту греховную связь, понимая, что он уже вошел в тот возраст, когда Природа настойчиво требует своего. В постели с женой у Владимира явно что-то не ладилось, поскольку по ночам из их спальни порой доносились то рыдания тверской княжны, то ее гневная перепалка с супругом, то грохот опрокидываемых стульев… Однажды Владимир вышел к утренней трапезе с расцарапанной щекой, а его жена и вовсе не стала завтракать в то утро, запершись в своей светелке.

Все попытки Марии Ивановны деликатно выведать причину этих ссор ни к чему не привели. Владимир угрюмо отмалчивался, а княжна Мария всякий раз, давясь слезами, заверяла свекровь, что у нее все хорошо в отношениях с Владимиром. Мол, не нужно обращать внимания на их размолвки, такое у многих супружеских пар случается.

Как-то раз княжна Мария, по своему обыкновению, била поклоны перед иконой Богородицы, шепча молитвы вперемежку с просьбами. Тверская княжна просила Царицу Небесную, чтобы та отвратила Владимира с греховного пути, повлияла на его разум. «Пусть Владимир перестанет совокупляться со мной непристойным образом, — молила княжна, сложив ладони одну к другой. — Пусть он не изливает свое семя мне в рот и тем более в задний проход, ибо это грех содомский! Я очень хочу зачать ребенка от Владимира, а он этого не хочет. Внуши ему иные мысли, Матерь Христова. Пусть Владимир возлюбит меня так же сильно, как я люблю его!»

Княжна Мария не догадывалась, что за дверью светлицы притаилась ее свекровь, умевшая бесшумно передвигаться по теремным покоям. Таким образом, Марии Ивановне открылась истинная причина ночных скандалов между Владимиром и его женой.

Будучи благовоспитанной христианкой, Мария Ивановна была возмущена до глубины души таким поведением своего сына. Ей сразу стал понятен коварный умысел Владимира, все ухищрения которого в супружеской опочивальне были нацелены на то, чтобы тверская княжна не смогла забеременеть. С бесплодной женой можно расстаться без помех, у всякого князя и боярина есть такое право.

Мария Ивановна решила действовать тем же коварным способом, желая разрушить замысел своего сына. Ей казалось, что Владимир подпал под воздействие чар боярышни Кристины, которая и завлекает его в свои сети. За спиной у Кристины стоят ее отец и ее дядья Вельяминовы, которые всегда были жадны до власти. Бояре Вельяминовы были бы рады втереться в доверие к Владимиру через родство с ним.

Наведавшись в гости к местной ведунье, Мария Ивановна уговорила ее приготовить сильное приворотное зелье. Этот колдовской любовный напиток Мария Ивановна собиралась тайком подлить в питье своему сыну, дабы таким способом зажечь в его сердце сильную страсть к тверской княжне.

В это же время вдруг примчался гонец из Москвы с повелением Владимиру во главе дружины двигаться в Новгород. Ливонские рыцари грозят новгородцам войной, поэтому князь Дмитрий шлет войско к Ильмень-озеру согласно договору о взаимопомощи, заключенному с Новгородом еще его отцом.

Так и не отведав приворотного зелья — у Марии Ивановны просто не было возможности неприметно подсунуть его сыну, — Владимир стал собираться в дальнюю дорогу. Очередная долгая разлука с женой его ничуть не огорчала. Наоборот, Владимир радовался этому походу, ведь в Москве его ожидала встреча с красавицей Кристиной.

Нежданно-негаданно в Серпухове объявился родной брат Марии Ивановны, Прокл Иванович. Лишенный московским князем стола галицкого, Прокл Иванович три года мыкался в городке Устюге. Имея нужду во всем и оставшись без слуг, Прокл Иванович прибыл в Серпухов, уповая на то, что сестра и племянник замолвят за него слово перед московским князем, который вернет ему галицкий удел. В прошлом Прокл Иванович плел интриги против московского князя, найдя себе покровителя в лице городецкого князя Бориса Константиновича, силой отнявшего Нижний Новгород у своего старшего брата. Не имея сил, чтобы тягаться с Москвой, Борис Константинович был вынужден уступить нижегородский стол своему старшему брату. Угодил под горячую руку московского князя и Прокл Иванович, лишившись Галича.

Мария Ивановна, по доброте душевной, уговорила Владимира, чтобы тот при встрече с Дмитрием выпросил у него прощение для Прокла Ивановича. «Сынок, твою просьбу Дмитрий без внимания не оставит, — сказала Мария Ивановна. — Пусть Дмитрий вернет твоего дядю в Галич или пусть позволит ему остаться в Серпухове».

Владимир хоть и сильно недолюбливал Прокла Ивановича за его недобрый нрав и гнусные делишки, однако он не посмел отказать матери в этой просьбе. Да и Прокл Иванович ныне представлял из себя жалкое зрелище, растеряв в скитаниях свою спесь и чванливость. По возрасту годясь Владимиру в отцы, Прокл Иванович тем не менее гнул перед ним спину, как слуга перед господином.

Дмитрий внял просьбе Владимира, позволив Проклу Ивановичу пожить в Серпухове до поры до времени. Об этом московский князь сообщил Марии Ивановне и ее брату через своего гонца.

* * *

С великокняжеским гонцом Мария Ивановна разговаривала в присутствии брата, который волновался еще сильнее нее. У гонца при себе не было письма, волю московского князя ему было велено передать изустно. После привезенного гонцом известия у Марии Ивановны отлегло от сердца. Стало быть, ей не придется выставлять за порог родного брата, не придется попирать одну из основных христианских заповедей. Негоже христианину или христианке отталкивать от себя молящего о помощи.

Прокл Иванович на радостях едва не прослезился. Он крепко обнял и облобызал смутившегося гонца, назвав его «спасителем» и «счастливым вестником». Падкий на хмельное питье Прокл Иванович тут же попросил сестру, чтобы она отдала распоряжение челядинкам выставить на стол угощение для московского вестника. «Да вели своим холопкам, сестра, чтоб они про медовуху не забыли! — добавил при этом развеселившийся Прокл Иванович. — Пировать будем! Опрокинем по кубку за здоровье великого князя Дмитрия Ивановича!»

Прокл Иванович был старше своей сестры всего на два года, ему недавно исполнилось сорок лет. Свою жену и двоих детей Прокл Иванович схоронил во время морового поветрия. Жениться вторично Прокл Иванович не спешил, по своей натуре он был бабником, а холостяцкая жизнь лишь способствовала его фривольным похождениям. Даже находясь в изгнании в захолустном Устюге, Прокл Иванович и там ухитрялся творить плотские грехи с замужними женщинами и молодыми вдовами.

Ни особой красотой, ни мужественностью Прокл Иванович не выделялся. Ростом он был невысок, телом был довольно хлипок, короткие ноги его заметно косолапили. За это сестра дала ему прозвище Медведко. Свои пепельно-русые волосы Прокл Иванович подстригал в кружок, усы и борода у него были жидкие. Льстивая угодливость и мстительная озлобленность удивительным образом уживались в душе этого человека. Прокл Иванович был жаден, труслив и злопамятен. Друзей у него никогда не было, зато недругов всегда хватало.

Внешне Прокл Иванович имел мало сходства со своей сестрой. У Марии Ивановны лицо было овальное, с высоким лбом, с мягко закругленным подбородком, с широко поставленными большими глазами, с красиво очерченным ртом. А у ее брата лицо было вытянутое, с низким лбом, с заостренным подбородком, с непропорционально крупным носом, с тонкими губами и с близко посаженными к носу глазами.

Голос у Прокла Ивановича чаще всего был вкрадчивый и слащавый, его бегающие глазки никогда не смотрели прямо. Улыбка придавала благодушие лицу Прокла Ивановича, но то была лишь маска, за которой скрывалась двуличная натура этого князя.

Покуда Мария Ивановна бегала в помещения слуг, отдавая им необходимые указания, Прокл Иванович в это время отыскал в ее покоях две маленькие серебряные чарки и небольшой медный сосуд с хмельным медом. Вернувшаяся Мария Ивановна увидела, как ее брат и великокняжеский гонец, сидя за столом, что-то по-приятельски обсуждают, давясь смехом. Узрев на столе две серебряные чарки и медный сосуд с чеканными узорами в восточном стиле, Мария Ивановна переменилась в лице.

— Вы что же, выпили хмельной мед из этого кувшинчика? — дрогнувшим голосом воскликнула Мария Ивановна.

Прокл Иванович поднял на сестру блестящие глаза и с развязной улыбкой обронил:

— Ну выпили! И что с того? Тут было-то по три глотка на брата! — Прокл Иванович небрежно встряхнул изящный медный сосуд и со стуком опустил его на середину стола. — С этого даже гусь не захмелеет. Верно я говорю?

Прокл Иванович со смехом хлопнул гонца по плечу, тот согласно закивал лохматой головой, растянув рот в широкой улыбке.

Резко развернувшись, Мария Ивановна удалилась в соседнее помещение, затворив за собой дверь. Она была объята смятением и негодованием на брата, который, сам того не ведая, выпил приворотное зелье и угостил этим питьем совершенно постороннего человека. Теперь, если верить волховице, Прокл Иванович должен воспылать страстью к жене своего племянника, встретившись с ней одним-единственным взглядом. Великокняжескому гонцу такое не грозит, поскольку он сегодня же ускачет обратно в Москву, не увидев супругу Владимира даже краем глаза.

Кое-как взяв себя в руки, Мария Ивановна первым делом велела гонцу отправляться в обратный путь, сунув ему две серебряные монеты. Не слушая возражений брата, Мария Ивановна приказала старшей из своих служанок проводить гонца на конюшню, чтобы он сам выбрал свежую лошадь. Дорога до Москвы была не близкая, а конь, на котором гонец приехал в Серпухов, еще не успел восстановить свои силы.

Глава шестая. Благие намерения

Мария Александровна не скрывала своего удивления, когда к ней в Марьино приехала посреди зимы Мария Ивановна.

Две вдовствующие княгини расположились в жарко натопленной светлице для беседы с глазу на глаз. Нежданная гостья поведала хозяйке Марьинской загородной усадьбы, что она прибыла к ней по важному делу.

— Признаюсь, душа моя, не приглянулась мне поначалу твоя племянница, сосватанная тобой моему сыну, — молвила Мария Ивановна, сидя в кресле с подлокотниками напротив вдовы Симеона Гордого. — Не стану скрывать, в ту пору сердце мое лежало к боярышне Кристине, дочери Федора Воронца. Ныне же мое отношение к твоей племяннице переменилось, ибо я узнала ее с самой лучшей стороны. Уверена, сыну моему именно такая жена и под стать. К сожалению, Владимир продолжает заглядываться на Кристину и даже помышляет соединиться с нею законным браком. — Мария Ивановна печально вздохнула, поправив на своей груди золотое ожерелье.

После непродолжительной паузы Мария Ивановна рассказала своей собеседнице о том, что ее сын задумал развестись со своей женой, объявив ее бесплодной. Не утаила Мария Ивановна и того, что именно предпринимает Владимир для достижения своей цели.

— Чего же ты хочешь от меня, голубушка? — спросила Мария Александровна, внимательно выслушав свою гостью.

— Я хочу, чтобы ты сосватала для Кристины какого-нибудь знатного жениха, — волнуясь, ответила Мария Ивановна. — Лучше всего это сделать именно сейчас, покуда Владимир пребывает в Новгороде. В этом деликатном деле я могу уповать лишь на тебя, душа моя. Прости меня за то, что я так долго не встречалась с тобой, что не звала тебя к себе в гости. Сначала меня терзала обида, а потом жег стыд за то, что я плохо о тебе думала. — Мария Ивановна тяжело вздохнула, опустив глаза.

— Я рада, что ты навестила меня, — приветливым голосом промолвила Мария Александровна. — Постараюсь помочь тебе, милая. Но предупреждаю сразу: выдать Кристину замуж будет очень непросто, ибо эта девица шибко привередлива. Без помощи князя Дмитрия в этом деле никак не обойтись. Токмо князь Дмитрий может повлиять на отца Кристины.

Хлопоты Марии Александровны упали на благодатную почву. Дмитрий загорелся желанием сочетать браком Кристину и Остея, сына Федора Ольгердовича. Родня Кристины была настроена против Остея и его отца-литовца, памятуя недавние события Ольгердова вторжения. Вот тут-то Дмитрию опять пригодилось умение Марии Александровны находить подход к людям, воздействуя на них своим умом и обаянием. Федор Воронец дал-таки свое согласие на брак Кристины с Остеем Федоровичем. Дабы возвысить Остея в глазах родственников Кристины, Дмитрий отдал ему во владение Можайск.

Дмитрий, не терпевший в любых делах долгих отлагательств, сделал все, чтобы свадьба Остея и Кристины свершилась уже на третий день после помолвки. Свадебные торжества происходили в Москве. Затем Остей и Кристина уехали в Можайск.

Мария Ивановна была очень рада всему случившемуся. У нее восстановились прежние доверительные отношения с Марией Александровной. В ней зародилась уверенность, что теперь-то супружескому союзу ее сына с племянницей Марии Александровны ничто не грозит. Красавица Кристина не просто вышла замуж, но и перебралась из Москвы в Можайск.

Возвращаясь обратно в Серпухов после трехнедельной отлучки, Мария Ивановна не подозревала о том, что дома ее ожидает напасть, которой она сильнее всего страшилась.

* * *

Духовник Марии Ивановны пресвитер Стахий был человеком лично ей преданным. По этой причине Стахий перебрался из московского Чудова монастыря во Владычный монастырь под Серпуховом, желая быть поближе к Марии Ивановне.

От Стахия Мария Ивановна и узнала ужасную новость сразу по возвращении из Москвы в Серпухов. Встретившись с матерью Владимира в стенах Владычного монастыря, Стахий рассказал ей, что на днях приходила к нему на исповедь ее сноха Мария, сознавшаяся в тяжком грехе. Оказывается, Прокл Иванович соблазнил Марию и та забеременела от него. Теперь Мария терзается стыдом и отчаянием, не зная, что предпринять и как отделаться от Прокла Ивановича, который продолжает донимать ее своими домогательствами.

После услышанного из уст Стахия у Марии Ивановны подкосились ноги, она опустилась на стул с поникшими плечами и бессильно упавшими на колени руками. Не верить Стахию Мария Ивановна не могла. И все же ей не хотелось ему верить! Ей казалось, что произошло нечто невозможное, чего никак не должно было случиться!

Внезапно Марию Ивановну пронзила мысль: «Приворотное зелье!» Ее душа мгновенно затрепетала, как сухой лист осины на осеннем ветру. Ведь это она принесла это колдовское питье в свой терем, собираясь из благих намерений напоить им Владимира. Однако злой рок распорядился иначе! Выходит, недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад…

Очнувшись от мрачных раздумий, Мария Ивановна решительно поднялась со стула и, торопливо распрощавшись со Стахием, устремилась вон из его тесной холодной кельи на монастырский заснеженный двор. Там ее дожидались гридни, спешившиеся с коней, и крытый возок на ясеневых полозьях, запряженный тройкой серых длинногривых лошадей.

Весь двухверстный путь от Владычного монастыря до Серпухова Мария Ивановна проделала, толком не понимая, что с ней творится: она заливалась слезами от жалости к снохе Марии и в то же время проклинала себя за то, что приобрела у ведуньи приворотное зелье, угодившее в конце концов не в те руки. Марии Ивановне казалось, что это злой рок привел Прокла Ивановича к ней в дом. Ведь у нее же было недоброе предчувствие, когда он прибыл в Серпухов униженным просителем. Разве мало неприятностей доставил ей брат в недалеком прошлом и в детские годы! Ей надо было гнать его в шею!

Наконец думы Марии Ивановны перескочили на ключницу Домну. Почему она недоглядела? Где она была, когда негодяй Прокл тискал жену Владимира, задирая на ней платье? Как могла Домна допустить такое?!

«Я велю слугам отхлестать Домну розгами! — злилась Мария Ивановна, ломая себе пальцы. — Я оттаскаю ее за волосы! Эта мерзавка будет у меня в рубище ходить и свинарник чистить!»

Приехав домой, Мария Ивановна кинулась разыскивать ключницу. Объятая гневом, она сердито покрикивала на служанок, которые испуганно уступали ей дорогу в тесных теремных переходах, вжимаясь в стену. И вот — перед Марией Ивановной низкая буковая дверь, ведущая в комнату ключницы. Княгиня рывком отворяет ее, вступает в полутемное помещение без окон, озаренное желтым светом небольшой масляной лампы. Сделав два шага, Мария Ивановна, остолбенев, замирает на месте. В углу на широкой кровати в недвусмысленной позе лежат нагие мужчина и женщина. Напуганные скрипом дверных петель и этим внезапным вторжением княгини, двое на постели прекращают свое занятие. Мужчина соскакивает на пол, стыдливо прикрывая одной рукой свой вздыбленный половой член, а другой рукой нащупывая на скамье свою одежду. Голая женщина на ложе, издав негромкий вскрик, сжимается в комок, стараясь спрятаться под одеялом, но у нее это никак не получается, поскольку ее руки сильно трясутся.

С презрительной усмешкой Мария Ивановна произнесла:

— Чего вы так переполошились? Сейчас я уйду, и вы сможете продолжить свое совокупление. Братец, ты надеваешь порты задом наперед. А ты, Домна, можешь не прятаться от меня под одеялом. Через полчаса я жду вас обоих в своих покоях наверху.

Шагая к лестнице, ведущей на второй ярус терема, Мария Ивановна прошла по живому коридору из расступившейся челяди. До ее слуха донесся злорадный шепот юных челядинок, которым частенько доставалось от строгой и придирчивой Домны. Предчувствуя неизбежную опалу ключницы, служанки не скрывали своей радости.

Озлобленная и рассеянная Мария Ивановна сбросила с себя лисью шубу и шапку с меховой опушкой, сбросила прямо на пол. Руки ее судорожно хватались за деревянные колонны, подпиравшие потолок, за спинки стульев, ноги волочились по полу, враз обессилевшие. Резким движением сорвав с головы платок, Мария Ивановна швырнула его на сундук, стоящий у бревенчатой стены. Горячие слезы заволакивали ей глаза, но Мария Ивановна с настойчивым упорством утирала их то пальцами, то тыльной стороной ладони. Ей нельзя плакать сейчас! Она должна держаться перед братом и ключницей с надменным спокойствием!

Услышав шаги за дверью, Мария Ивановна села на стул спиной к окнам, в которые проливался яркий свет полуденного февральского солнца.

Вошедшие в светлицу Прокл Иванович и Домна выглядели как побитые. Они склонились перед Марией Ивановной в низком поклоне, а ключница при этом еще и упала на колени. Оба жалобными голосами умоляли Марию Ивановну не гневаться на них, дать им возможность загладить свою вину.

— А в чем ваша вина, знаете? — спросила Мария Ивановна.

Переглянувшись друг с другом, Домна и Прокл Иванович растерянно потупились и замолчали.

— Что же вы притихли, греховодники? — чуть повысила голос Мария Ивановна.

— Прости, сестра, — выдавил из себя Прокл Иванович. — Бес меня попутал, так бы я на Домну и не взглянул бы. Она сама меня завлекала, хмельным медом угощая. Во хмелю-то я совсем дурной делаюсь, не смыслю, что творю…

Домна слегка вздрогнула, ее полноватое лицо залилось стыдливым румянцем. Поджав губы, она смотрела в пол, не смея возразить своему любовнику, хотя было видно, что слова Прокла Ивановича задели ее за живое.

— А чем моя сноха тебя завлекала, брат? — холодно поинтересовалась Мария Ивановна. — Ты ведь и с ней переспал, разве нет?

— Ну, было разок, сестра. — Прокл Иванович виновато вздохнул, не зная, куда деть свои руки. — Улыбалась мне Машуня зазывающе, вот я и соблазнился ею. Чай, я не железный.

— Врешь, не так все было, — сердито вставила Домна, уколов Прокла Ивановича осуждающим взглядом из-под опущенных ресниц. — Ты сам подкарауливал княжну Марию то в теремных покоях, то во дворе. Сам льнул к ней с разговорами непристойными!

— Цыть, холопка! — Прокл Иванович замахнулся на ключницу. — Как ты смеешь винить меня в непристойных домогательствах! Тебе за это язык отрезать нужно!

— Оставь Домну в покое, брат, — сказала Мария Ивановна. — Даже если сноха моя сама тебя в постель затащила, в чем я сильно сомневаюсь, даже в этом случае вина за прелюбодеяние лежит на тебе, а не на ней. Ибо ты — взрослый муж, а сноха моя — девица шестнадцатилетняя. Чуешь разницу?

— Каюсь, сестра, — простонал Прокл Иванович. — Признаю вину свою. Сам не пойму, как такое случилось. Ты уж не говори ничего Владимиру, не расстраивай его.

— Заварил ты кашу, брат, — звенящим голосом промолвила Мария Ивановна. — Не знаю, как расхлебывать ее станешь. Забеременела от тебя сноха моя. Сама она в этом созналась.

Домна, услышав это, злорадно усмехнулась.

— Пусть Машуня к знахаркам сходит, когда срок подойдет, они плод из нее вытравят, — чуть подавшись к сестре, торопливо заговорил Прокл Иванович. — Это дело верное!

— Может, лучше твой срамной отросток отрезать под корень, а? — гневно проговорила Мария Ивановна, с неприязнью взирая на брата. — Дабы ты не совал его куда не следует!

Прокл Иванович испуганно захлопал глазами. Домна вновь усмехнулась, не скрывая своего злорадства.

— Помилосердствуй, сестра, — дрожащим голосом протянул Прокл Иванович. — Я же раскаялся и повинился…

— Что мне твое раскаяние, недоумок! — проворчала Мария Ивановна. — Вина твоя тяжела и неизбывна. Ты не токмо меня, но и сына моего оскорбил, жену его к блуду принудив. Коль прознает об этом Владимир, то не сносить тебе головы, дурень.

— И впрямь я дурень! — Прокл Иванович побледнел и затрясся. — Что же делать, сестра? Поговори с Машуней, пусть она скажет Владимиру, что от него понесла. Выручи меня, сестра! Век Бога за тебя молить стану!

— Хорошо, со снохой я побеседую, — как бы в раздумье проговорила Мария Ивановна. — Спасу твою безмозглую головушку, брат. Но и тебе придется немного пострадать за содеянный грех, уж не обессудь.

Прокл Иванович невольно напрягся, вопросительно взглянув на сестру. Глаза его беспокойно забегали.

— Придется тебе, братец, несколько месяцев пожить среди монахов во Владычном монастыре, — непреклонным тоном продолжила Мария Ивановна. — Покаешься в грехах своих перед пресвитером Стахием и под его присмотром станешь нести свой покаянный крест, будешь ходить в рясе, спать на жестком ложе, вкушать грубую пищу и каждодневно молиться о спасении души своей. Уразумел?

Прокл Иванович молча кивнул. Беспокойство на его бледном лице сменилось глубоким унынием, словно ему только что объявили смертный приговор.

— И ты, греховодница, собирайся в путь, — обратилась Мария Ивановна к ключнице. — Нынче же поедешь в Боровск, в тамошний женский монастырь. Дам тебе провожатых, они договорятся с игуменьей, которая определит тебя в послушницы. За то, что ты, презрев мой наказ, недоглядела за моей снохой и сама спуталась с моим похотливым братом, будешь три года в монастыре поклоны бить.

С горестными всхлипываниями полногрудая Домна повалилась на пол перед Марией Ивановной, выказывая ей свое полное раскаяние и покорность.

— Убирайтесь с глаз моих! — хмуро обронила Мария Ивановна.

Глава седьмая. Прокл Иванович

Пребывание в стенах монастыря стало для Прокла Ивановича тяжелым испытанием. Как всякий слабовольный человек, он был рабом своих прихотей и различных слабостей, на преодоление которых у него никогда не хватало ни желания, ни настойчивости. Любая неудача или жизненная неурядица мгновенно повергали Прокла Ивановича в тягостное слезливое уныние. К самосовершенствованию он никогда не стремился и на монахов смотрел как на людей, тронувшихся рассудком. Он не мог понять, как можно добровольно отказаться от всех мирских благ и удовольствий, затвориться в монастыре и посвятить свою жизнь служению Господу.

И вот с Проклом Ивановичем случилось то, что ему не могло привидеться и в страшном сне: он сам очутился среди монахов, по сути дела став одним из них. Для Прокла Ивановича потянулись безрадостные дни, похожие один на другой, и томительные долгие ночи, когда ему от тоски хотелось выть волком. Внутренний монастырский устав со множеством различных запретов стал для него теми невидимыми цепями, которые опутали его мысли и желания. Перед ним в монастырской трапезной ставили скудную пищу, часто без соли, а Проклу Ивановичу хотелось отведать вина и горячего мясного жаркого. Его заставляли заучивать псалмы и молитвы, но все это никак не укладывалось в его голове, ибо в ней витали образы голых дев. Посты и ночные бдения стали для Прокла Ивановича сущим наказанием, поскольку его изнеженный организм был слишком слаб для таких испытаний.

Пресвитер Стахий выговорил у игумена кое-какие послабления для Прокла Ивановича, видя, что тот от недоедания и душевного расстройства еле таскает ноги.

Первые два месяца проживания в монастыре стали для Прокла Ивановича самыми трудными.

С наступлением весны случился и некий душевный подъем у Прокла Ивановича. Он уже не рыдал по ночам, не отлынивал от работ в монастыре, без раздражения выслушивал порицания и нравоучения из уст престарелого игумена Власия. Свыкся он и с монашеской одеждой из грубой ткани, которую теперь был вынужден носить.

Едва сошел снег с полей и задули теплые летние ветры, как до Серпухова и до Владычного монастыря докатились слухи о походах московской рати на Брянск и Смоленск. Таким образом князь Дмитрий мстил тамошним князьям за их поддержку Ольгерда, осаждавшего Москву в прошлую осень. Пограбив брянские и смоленские земли, московские полки обрушились на Тверское княжество.

Разбитый в сражении Михаил Александрович спасся бегством в Литву. На тверской стол московские воеводы посадили Михаила Васильевича, двоюродного брата Михаила Александровича.

На этот раз Ольгерд выступил в поход безо всяких раздумий и колебаний. Той же промозглой ноябрьской порой, как и год тому назад, литовцы и их союзники подступили к Москве. Князь Дмитрий, разослав повсюду верных бояр собирать войска, сам остался держать оборону в осажденном литовцами белокаменном Кромнике.

Прокл Иванович, прознавший, что Ольгердовы полчища опустошают владения московского князя, нигде не встречая сопротивления, решился на отчаянный шаг. Он решил бежать из монастыря и примкнуть к Ольгерду, полагая, что литовский князь рано или поздно примучит Дмитрия и разделит его земли между своими союзниками. Прокл Иванович надеялся, что Ольгерд поможет ему вновь вокняжиться в Галиче Мерском, где княжили его предки.

Перед тем как скрыться из Владычной обители, Прокл Иванович написал письмо своему племяннику Владимиру, в котором он сознавался, что обрюхатил его жену. Подлый и мстительный от природы Прокл Иванович тем самым хотел позлить Владимира и досадить своей сестре, негодуя на нее за то, что она спровадила его в монастырь. Аскетичный дух монастыря и общение с монахами ничуть не подействовали на Прокла Ивановича в лучшую сторону. Наоборот, в его темной душе образовался осадок злости, который не давал ему покоя, принуждая к мести.

О бегстве своего брата к Ольгерду Мария Ивановна узнала от пресвитера Стахия. Выяснилось, что Прокл Иванович напросился в лес на заготовку дров. Покуда монахи-лесорубы распиливали поваленные сосны, Прокл Иванович незаметно выпряг из саней самую крепкую из лошадей, сел на нее верхом и был таков. Смерды, доставлявшие в монастырь рожь, молоко и яйца, видели одинокого всадника в черной рясе, который держал путь в сторону Москвы.

Стахий же вручил Марии Ивановне письмо, адресованное ее сыну от Прокла Ивановича. Владимир к тому времени уже вернулся из Новгорода. Однако его не было в Серпухове. По приказу Дмитрия Владимир уехал за Оку, дабы призвать против Ольгерда пронского и рязанского князей. У тех тоже имелись давние счеты с литовцами.

Движимая любопытством и недобрым предчувствием Мария Ивановна вскрыла послание брата. Самые худшие ее опасения подтвердились, слог письма был вызывающе-непристойным.

«Здравствуй, племянничек! — писал Прокл Иванович. — Неприветливо ты встретил меня в своем доме, словно я чужой тебе человек. Отец твой покойный тоже недолюбливал меня, видать, передав тебе по наследству свою неприязнь ко мне. Надеюсь, батюшка твой горит в аду. Ну и поделом ему! После твоего отъезда в Новгород, племяш, я лишь поманил пальцем твою юную женушку, и она — эта похотливая свинка! — с радостью отдалась мне. Раздвигая передо мной свои белые стегна, Машуня явила мне свое розовое лоно, которое я старательно вспахал и засеял своим мужским оралом. Твоя грудастая сучка, племяш, сладко повизгивала, насаживаясь на мой мощный жезл. У нее весьма крупный сикиль и красивая маленькая родинка в правом паху. Еще у нее имеются два родимых пятнышка на спине, как раз между лопаток. Как видишь, племяш, я хорошо разглядел твою супругу, совокупляясь с нею в разных позах.

Читая сие послание, племяш, ты будешь скрежетать зубами от бессильной ярости. Мне же весьма лестно сознавать, что твоя жена произведет на свет ребенка от моего семени. Наверняка ты захочешь поквитаться со мной, племянничек. Что ж, это твое право. Ищи меня в стане Ольгерда, который ныне осаждает Москву. Литовский князь явно не по зубам твоему двоюродному братцу, который помыкает тобой как хочет. Ты смешон и жалок, племяш! Бог даст, мы еще свидимся с тобой. Быть может, к тому времени ты приползешь просителем ко мне!»

Читая бесстыдное письмо брата, Мария Ивановна едва не задохнулась от переполняющего ее гнева. Она была готова своими руками убить ненавистного Прошку!

Открыв печную заслонку, Мария Ивановна швырнула бумажный свиток в огонь.

«Отныне у меня нет брата! — подумала княгиня, с нахмуренным видом отходя от печи, в которой гудело пламя. — Да, похоже, никогда и не было. О Матерь Божья, и как токмо земля носит такого гнусного мерзавца! Неужели Господь не покарает этого негодяя за все его прегрешения?»

Глава восьмая. Первенец

В ту же пору, когда войско Ольгерда стояло под Москвой, жена Владимира Мария родила сына. Владимир назвал своего первенца Андреем, в честь отца.

Крестины младенца совпали с другим радостным событием. Ольгерд, прознав, что к Москве с разных сторон приближаются волоцкая и можайская рати, владимиро-суздальские полки, дружины рязанского и пронского князей, тарусские и ростовские ратники, решил не искушать судьбу на поле бранном. Литовский князь предложил московскому князю заключить вечный мир. Дмитрий согласился лишь на перемирие, и то на полгода. Ольгерда устроил и такой исход.

К негодованию Михаила Александровича, литовцы спешно ушли от стен Москвы, побросав немало награбленного добра. Зима в этом году выдалась необычайно мягкая. Ростепель случилась посреди декабря, снег повсюду превратился в звенящие ручьи, обнажились поля и луга, раскисли дороги. Сани вязли в грязи и лужах. Литовцам приходилось запрягать лошадей в телеги, а сани бросать.

Уходя в свои пределы, Ольгерд удержал за собой Ржеву, оставив там отряд литовских воинов.

Несчастный городок Ржева: и года не проходит, чтоб не перешла она из рук в руки. Московляне и тверичи грызутся из-за нее яростно, но не менее упорно цепляется за Ржеву и Ольгерд, не желавший уходить с верховьев Волги.

О втором походе Ольгерда на Москву летописец отозвался так: «Простояв под Москвой восемь дней, князь литовский замирился с князем Дмитрием, урядившись с ним не воевать до Петрова дня. После чего ушли литовцы в свою страну, попленив русичей бесчисленно, и угнав много скота, и добра немало взяв по деревням, и оставив впусте весь край от Можайска до Москвы… А чего из награбленного литовцы не смогли с собой увезти из-за распутицы, то было брошено ими на дорогах…»

Мария Ивановна не винила свою сноху в том, что у той дошло до греха с ее бесстыдным братом. Наивная Мария Ивановна возлагала всю вину за случившееся на себя одну. Она полагала, что ее юная сноха потому не устояла перед домогательствами Прокла Ивановича, поскольку тот околдовал ее взглядом, выпив приворотного зелья. Мария Ивановна строго-настрого наказала своей снохе хранить в тайне то, как и кем был зачат ее первенец.

Желая убедить Владимира в том, что его жена забеременела именно от него, Мария Ивановна напомнила ему про так называемую Ярилину ночь. В ту ночь Владимир лишил девственности свою юную супругу, а Мария Ивановна сама вынесла из амбара льняную простынь с пятнами крови на ней. По старинному обычаю, самая первая интимная связь между молодыми супругами должна происходить в амбаре, на снопах пшеницы. По окончании этого почти священного действа именно свекровь входила к молодым, чтобы забрать с их постели окровавленную простынь как доказательство целомудренности снохи.

«Тогда-то твое семя и пролилось в чрево твоей жены, сынок, — заверила Владимира Мария Ивановна. — И семя это породило прекрасный росток — твоего сына!»

Когда Владимир с недоумением заметил матери, что в таком случае его жена ходила беременной аж десять месяцев, то на это Мария Ивановна заявила не моргнув глазом: мол, не все младенцы появляются на свет через девять месяцев. Бывает, что дети рождаются через семь месяцев, а в редких случаях — и через десять месяцев.

Владимир поверил матери, поскольку с детства привык ей доверять.

Глава девятая. Мамай

Разочаровавшись во всесилии Ольгерда, Михаил Александрович обратил свой взор на юг. Едва растаял снег, как он устремился в донские степи к юртам Мамаевой Орды.

К тому времени темник Мамай, по сути дела, стал полновластным хозяином Золотой Орды, хотя в Сарае сидел царевич Тулунбек, пришедший из Синей Орды. Захватить Сарай Мамаю никак не удавалось, так как ему приходилось постоянно метаться со своим буйным конным войском между Кавказом и Доном, а также наведываться в Крым, повсюду подавляя мятежи кочевой знати, которая не желала платить налоги и сражаться под знаменами часто сменяющихся ханов.

Этот период кровавых междоусобиц и грызни за ханский трон тянется уже второй десяток лет. Уже не осталось никого из потомков великого хана Узбека, погибли в этой замятне и все боковые отпрыски Батыева рода по мужской линии. Ныне за трон Золотой Орды сражаются друг с другом царевичи из Синей Орды или же совсем безродные выскочки, имеющие за спиной хоть какую-то военную силу.

Мамай особо и не рвался в Сарай, поскольку его конному воинству было тесно на городских улицах и на пыльных площадях, забитых торговцами всех мастей. Мамай облюбовал для себя излучину Дона, в этом месте проходит торговый путь с Волги к Азовскому морю и на Кавказ. Здесь Мамай обычно проводил зиму со своими туменами, обозами и стадами. Летом ставка Мамая находилась либо на Кубани, либо в устье Дона.

Мамай повсюду возил за собой Мухаммеда-Булака, рожденного ханской наложницей от внучатого племянника Узбека. Объявив великим ханом Мухаммеда-Булака, Мамай управлял Золотой Ордой от его имени. Мамая нисколько не смущало то, что ханский трон в Сарае занимает Тулунбек, перед этим изгнавший своего предшественника Хасана. Мамай был уверен, что Тулунбек долго не усидит на троне, поскольку большого войска у него нет и он полностью зависит от походных эмиров. Тулунбек издает свои указы и облагает податями население Сарая, однако все степные улусы покорны воле Мамая, имеющего несметное войско.

Перед тем как провозгласить великим ханом Мухаммеда-Булака, Мамай приказал своим нукерам зарезать Абдуллаха, другого своего ставленника, который вдруг пожелал выйти из-под его опеки. Слуги Мамая, убив Абдуллаха, распространили слух о том, будто молодой хан скончался от порчи, насланной на него врагами. Абдуллаху не было и тридцати лет, когда он расстался с жизнью.

Вместе с Михаилом Александровичем в ставку Мамая приехал и Прокл Иванович, который после отступления Ольгерда от стен Москвы оказался в отчаянном положении. Надежды Прокла Ивановича на то, что Ольгерд разобьет московского князя и вернет ему галицкий удел, пошли прахом. Проклу Ивановичу волей-неволей пришлось поступить на службу к Михаилу Александровичу, который сумел в очередной раз захватить тверской стол.

Вручив свои дары Мамаю, Михаил Александрович стал выпрашивать для себя ярлык на великое владимирское княжение. При этом из уст Михаила Александровича так и сыпались обвинения в адрес московского князя. Мол, совсем обнаглел князь Дмитрий, ибо дань в Орду он не отсылает, обнес Москву каменными стенами, князей соседних родовых уделов лишает, литовскому князю вечного мира не дал, а союзникам Ольгердовым мечом грозит.

«Меня князь Дмитрий пригласил в Москву на переговоры, кои завершились тем, что я вместе с боярами своими в темнице оказался!» — с негодованием добавил Михаил Александрович.

Упомянул тверской князь и о том, что из неволи ему удалось выйти лишь благодаря вмешательству Мамаевых послов, прибывших в Москву.

Мамай внимал Михаилу Александровичу с благосклонной миной на своем скуластом плосконосом лице. Узкие черные глаза Мамая внимательно вглядывались в статного и красивого тверского князя. Было видно, что кланяться Михаил Александрович не любит и выпрашивать подачки не привык. Неприятно ему находиться в татарском становище в качестве просителя, и пошел он на это единственно из лютой ненависти к московскому князю.

— А ты о чем хочешь просить меня? — обратился Мамай к Проклу Ивановичу, стоящему рядом с тверским князем со смиренно прижатыми к груди ладонями. — Ты князь или боярин?

Аудиенция происходила в просторной юрте из белого войлока. Мамай восседал на небольшом возвышении, сложив ноги калачиком. На нем был роскошный шелковый халат с яркими разноцветными узорами, с широкими рукавами до локтя. Его гладко выбритая голова была покрыта круглой шапочкой темно-красного цвета. На шее у Мамая висело ожерелье из драгоценных камней, пальцы его были унизаны золотыми перстнями. За широким поясом Мамая торчал кинжал.

Посреди юрты были сложены подарки, привезенные двумя князьями-просителями с целью расположить к себе всесильного золотоордынского темника. Тут были связки куньих, лисьих и беличьих мехов, добротно сработанная стальная кольчуга, украшения из серебра и речного жемчуга, чеканные блюда и чаши, ларцы с серебряными монетами.

Узкоглазые приближенные Мамая сидели вдоль закругленных стен шатра, упираясь спинами в легкие каркасы из сколоченных крест-накрест длинных реек. Эти каркасы и изогнутые тонкие жерди, установленные по кругу, являлись основанием степного жилища, на которое укладывался войлочный покров.

Когда кривоногий толмач в стеганом чапане заговорил с Проклом Ивановичем, переведя ему на русский вопросы Мамая, то у того от растерянности поначалу отнялся язык. Михаил Александрович сердито зыркнул на Прокла Ивановича, мол, не стой истуканом, отвечай Мамаю! Иначе нам обоим не поздоровится!

— Я состою в свойстве с князем Дмитрием, государь, — промолвил Прокл Иванович, не смея поднять глаза на Мамая. — Моя родная сестра была замужем за родным дядей Дмитрия, который умер от чумы лет пятнадцать назад. Сестра моя жива и поныне. Она и сын ее Владимир пользуются благосклонностью Дмитрия. Меня же Дмитрий лишил стола галицкого, хотя удел сей мне достался по родовому праву. — Прокл Иванович облизал пересохшие от волнения губы и продолжил, по-прежнему глядя себе под ноги: — Прибыл я сюда, светлый хан, дабы рассказать тебе о беззакониях, творимых московским князем. И еще хочу получить из рук твоих ярлык на владение Галичем Мерским.

Темные раскосые глаза Мамая метнулись в одну сторону, потом в другую, словно быстрые молнии; по лицам своих мурз и эмиров Мамай видел, что все они единодушно стоят за то, чтобы осадить зарвавшегося князя Дмитрия, отнять у него владимирский стол.

— Будешь ли ты исправно доставлять дань в мою ставку, коль я вручу тебе Белое владимирское княжение? — Мамай взглянул на Михаила Александровича. Услышав из уст тверского князя утвердительный ответ, Мамай милостиво добавил: — Ты мне по сердцу, Михайло-князь, дам тебе ярлык на великий стол. Будешь первым князем на Руси! Сможешь посчитаться с Дмитрием за все свои обиды.

Михаил Александрович отвесил поклон Мамаю.

Прокл Иванович от радости упал на колени, уткнувшись лбом в мягкий ворсистый ковер, когда толмач объявил ему волю Мамая.

— Получишь и ты, князь, ярлык на владение Галичем, — сказал низкорослый толмач.

Глава десятая. Сары-Ходжа

Михаил Александрович возвратился домой в сопровождении ордынского посла. Этим послом стал эмир Сары-Ходжа, входивший в ближайшее окружение темника Мамая. Сары-Ходжа был коварен и изворотлив. Прежде чем сблизиться с Мамаем, он успел послужить нескольким золотоордынским ханам и даже поспособствовал убийству двоих из них. Кровавая неразбериха вокруг ханского трона в Сарае вынудила Сары-Ходжу примкнуть к Мамаю, могущество которого стремительно возрастало.

Сары-Ходжа владел обширными пастбищами в междуречье Дона и Волги, на которых паслись несметные стада скота и табуны лошадей. В подвластный Сары-Ходже улус входило больше двадцати кочевий, которые могли выставить около десяти тысяч всадников. Мамай доверял Сары-Ходже многие важные дела, в том числе и посольские поручения.

Отправляя Сары-Ходжу на Русь вместе с тверским князем, Мамай велел ему взять с собой отряд конницы, дабы защитить Михаила Александровича от возможных враждебных действий со стороны московского князя. На этом же настаивал и сам Михаил Александрович, не забывший, как московляне применяли ратную силу в споре с суздальскими князьями за владимирский стол. Мамай уполномочил Сары-Ходжу присутствовать при обряде восхождения Михаила Александровича на великое княжение Владимирское, дабы все было честь по чести. Сары-Ходжа должен был проследить, чтобы все прочие князья присягнули новому великому князю. И прежде всего это был должен сделать московский князь.

Добравшись до Твери, Сары-Ходжа первым делом известил Дмитрия Московского, что ему надлежит прибыть во Владимир и склонить голову перед Михаилом Александровичем, получившим ярлык из рук Мамая. Приглашались во Владимир и остальные русские князья.

Прознав о приготовлениях Михаила Александровича к восшествию на владимирский стол, Дмитрий повелел боярам, купцам и черным людям по всем градам, зависимым от Москвы, целовать крест на верность ему, князю московскому. Дмитрий бросил клич для сбора рати, дабы не допустить Михаила Александровича и людей его во Владимир.

Ордынский гонец, вернувшийся из Москвы, привез Сары-Ходже горделивый ответ Дмитрия: «К ярлыку не поеду, Михаила на княжение Владимирское не пущу, а тебе, посол, путь свободен. Езжай, куда хочешь!»

Грозные слова Дмитрия были подкреплены выступлением московской рати, вставшей заслоном на нерльском водном пути. Это была самая удобная дорога из Твери до Владимира. Близ Переяславля-Залесского находился волок, по которому можно было перетащить суда из Нерли Волжской в Нерль Клязьменскую. На этом волоке московские полки и разбили свой стан.

Раздосадованный Михаил Александрович, поняв, что во Владимир ему не пробиться, ринулся с войском на Бежецк, где сидел наместник московского князя. Бежецк и волости вокруг него лежали в верховьях реки Мологи к северу от Тверского княжества.

Сары-Ходжа отправился в Москву, желая своими глазами узреть ее каменные стены и молодого князя Дмитрия, осмелившегося открыто воспротивиться воле Мамая. Прежде такого никогда не бывало, чтобы кто-то из русских князей посмел на равных разговаривать с Ордой!

* * *

— Ты чего с застолья ушел, брат? — Дмитрий взирал на Владимира, прислонившись плечом к массивной дубовой колонне, подпиравшей потолочную балку. — Иль тебе разносолы мои не по вкусу?

Сидевший на скамье Владимир ответил, не глядя на Дмитрия:

— Надоело мне смотреть, как ты стелешься и заискиваешь перед послом Мамаевым. Ты ведь великий князь, а не холоп! Противно мне стало, брат, слушать твои угодливые речи, вот я и ушел с пира. Не кланялся я татарам допреж — и впредь не стану им кланяться! А ты давай умасливай Сары-Ходжу, вейся вьюном перед ним, расточай ему похвалы, может, он и замолвит за тебя словечко перед Мамаем. — Владимир криво усмехнулся.

— Та-ак, вот оно в чем дело! — проговорил Дмитрий, отделившись от колонны и прохаживаясь по светлице от стены до стены. Его голос зазвучал с насмешливо-язвительными нотками. — Братанич мой брезгует сидеть за одним столом с татарскими вельможами, а мое гостеприимство он резко осуждает. По-твоему, мне не следовало Сары-Ходжу и на порог пускать, так, что ли?

— Не нужно перегибать палку, брат, рассыпаясь в любезностях перед Мамаевыми послами, — раздраженно произнес Владимир. — Сары-Ходжа не просто так к тебе приехал, он хочет, чтобы ты склонил голову перед тверским князем, в руках у которого ныне ханский ярлык. Ты проявил твердость, преградив путь Михаилу Александровичу во Владимир. Так будь же и в общении с Сары-Ходжой столь же неприступен, брат. — У Владимира вырвался досадливый жест. — Чего ты обхаживаешь Сары-Ходжу, как девицу красную! Чего ты гнешься перед ним, как ива на ветру! Ей-богу, смотреть противно!

— Ты просто дальше своего носа не видишь, братец, — с тяжелым вздохом проговорил Дмитрий, опустившись на скамью рядом с Владимиром. — Это с тверским князем я могу не церемониться, ибо знаю, что воинство у него невелико. За Мамаем же стоит силища грозная! Доводить дело до войны с Ордой пока еще рано, брат. Сначала нужно Тверь покорить и разбить Ольгерда. Ведь эти два злыдня могут выгадать время и ударить мне в спину. Потому-то я и принимаю в своем тереме Сары-Ходжу как дорогого гостя. Потому и улыбаюсь ему льстиво, так как надеюсь с его помощью отнять ханский ярлык у Михаила Александровича. Смекаешь, братец? — Дмитрий слегка толкнул своим плечом крепкое плечо Владимира.

— А, по-моему, брат, Василий Вельяминов дал тебе верный совет: взять в заложники Сары-Ходжу и всю его свиту, — заметил Владимир после недолгой паузы. — При таком раскладе Мамай не станет с тобой воевать, покуда не вызволит из плена своих послов. Ты мог бы, пользуясь этим, покончить с тверским князем.

— Тысяцкий, когда во хмелю, имеет привычку говорить не думая, — сказал на это Дмитрий, взъерошив пятерней свои густые вьющиеся волосы. — Повторяю, ссориться с Мамаем я не стану, не приспело еще время к этому. Нету еще того единства между русскими княжествами, о каком мечтал Симеон Гордый.

Дмитрию удалось-таки уговорить Владимира вернуться в пиршественный зал, поскольку его место рядом с хозяином застолья не должно пустовать. Ордынские послы должны видеть и сознавать, что двоюродный брат московского князя един с ним в делах и помыслах. Пусть Сары-Ходжа запомнит Владимира таким, каков он есть: немногословным, не падким на хмельное питье, не расточающим льстивых речей. Пусть Сары-Ходжа видит, что в свои семнадцать лет Владимир является правой рукой Дмитрия. Пусть замкнутое лицо Владимира подскажет Сары-Ходже, что не все имовитые русичи на этом пиру рады встрече с послами Мамая.

Поздним вечером в Москву примчался гонец из Серпухова с печальным известием. Внезапно захворав, скончалась Мария, жена Владимира.

Был июль 1370 года.

Глава одиннадцатая. Месть и торжество

Разорив Бежецк, Михаил Александрович на этом не успокоился. Осмелев от безнаказанности, тверской князь завладел Угличем, Ярославлем и Костромой. Из всех этих городов были изгнаны московские наместники, а на их место посажены тверские воеводы. Где бы ни появлялся Михаил Александрович со своим войском, повсюду его слуги объявляли волю Мамая и показывали ханский ярлык, дающий право их господину владеть великим владимирским столом. Кроме того, в войске Михаила Александровича находились три сотни конных татар под началом мурзы Сейдербека. Это были воины из отряда Сары-Ходжи.

Уходя в Москву, Сары-Ходжа взял с собой лишь семерых беев, дабы показать Дмитрию свои мирные намерения.

Михаил Александрович не мог взять в толк, почему Сары-Ходжа так надолго задержался в Москве. А когда стало известно, что Сары-Ходжа из Москвы отправился прямиком в Орду, то Михаил Александрович и вовсе не знал, что подумать. По договоренности с ним, Сары-Ходжа должен был запугать Дмитрия гневом Мамая и принудить его убрать московские полки с нерльского волока. После этого Сары-Ходжа собирался выехать во Владимир и там ожидать Михаила Александровича.

Мурза Сейдербек, усмехаясь, заметил Михаилу Александровичу: мол, не иначе московский князь одарил алчного Сары-Ходжу столь щедрыми дарами, что тот предпочел уехать с ними в Орду, дабы ни с кем не делиться. Нукеры из отряда Сейдербека по закону имели право на определенную долю от любой прибыли, какую мог получить Сары-Ходжа в этой поездке на Русь.

Жадность Сары-Ходжи покоробила Михаила Александровича, ведь теперь расплачиваться с его людьми предстояло ему. По сути дела, Сары-Ходжа предал Михаила, подкупленный московским князем.

Из Костромы Михаил Александрович устремился к Галичу, взяв и этот город под свою руку.

Для Прокла Ивановича наступило время радости и торжества. В благодарность за верную службу Михаил Александрович даровал ему галицкий стол.

Собрав на вече галицких бояр и черный люд, Прокл Иванович костил бранными словами московского князя, называя его «гнусным выродком» и «расхитителем чужих уделов».

— Однако есть на свете справедливость, что ни говори, — разглагольствовал Прокл Иванович, красуясь на бревенчатом помосте перед людской притихшей толпой. — Даже властителей Орды возмутило наглое самоуправство московского птенчика! Темник Мамай и хан Мухаммед-Булак передали ярлык на княжение Владимирское славному тверскому князю Михаилу Александровичу. Не забыли государи ордынские и про меня, — Прокл Иванович самодовольно ударил себя кулаком в грудь, — вручив мне сей ярлык на владение Галичем. Отныне я над вами князь и господин, люди добрые!

Вынув из кожаной сумки бумажный свиток с большой ханской тамгой, висящей на красном шнурке, Прокл Иванович с торжествующим видом потряс им над головой.

В толпе раздались редкие приветственные выкрики, большинство же галичан встретили смену власти в настороженном молчании. Люди видели, что Прокл Иванович утвердился в Галиче, опираясь на татарских конников и дружину тверского князя, поэтому ничего хорошего от этого галичане не ждали.

Первым делом Прокл Иванович повелел отрубить голову боярину Фатьяну Свирину, присланному из Москвы для управления Галичем. Были также казнены тридцать гридней Фатьяна Свирина и его четырнадцатилетний сын. Супруга казненного боярина после всего увиденного тронулась рассудком. Прокл Иванович отдал безумную боярыню татарам, которые скопом надругались над несчастной, после чего прикончили ее стрелами. Пятнадцатилетнюю дочь Фатьяна Свирина Прокл Иванович сделал своей наложницей.

Следуя за тверским князем через поволжские города, Прокл Иванович сумел набрать себе дружину из разного отребья, охочего до грабежа и разбоев. В основном это были беглые холопы и смерды, на чьих руках была кровь их господ. Примкнули к Проклу Ивановичу и несколько боярских сыновей, лишенные наследства за различные преступления.

Нашлись и среди галичан желающие поступить на службу к Проклу Ивановичу, среди них было мало порядочных людей. Смену власти в Галиче приветствовали прежде всего те, кто был по уши в долгах или был не в ладах с законом. Прокл Иванович выпустил из темницы всех преступников, зачислив их в свою дружину. Затем он своим указом избавил от долговых обязательств тех галичан, кто мыкался в кабале у местных купцов и ростовщиков.

При попустительстве Прокла Ивановича татары мурзы Сейдербека разграбили дома самых богатых горожан, сотворив при этом насилие над многими женщинами. Тех галицких бояр и купцов, которые пытались вступиться за своих жен и дочерей, степняки изрубили саблями.

Также были опустошены жилища тех галичан, которые в свое время не выступили против московского князя, как это сделал Прокл Иванович.

После трехдневного пребывания в Галиче Михаил Александрович со своим войском вернулся обратно на Волгу. Вместе с ним ушел из Галича и татарский отряд Сейдербека.

Михаил Александрович до осени задержался в Костроме. Сюда к нему съехались все князья, некогда лишенные уделов Дмитрием Московским. Эти князья-изгои рассчитывали на то, что Михаил Александрович вернет им родовые вотчины и защитит их от московлян, которые давно уже в делах своих не считаются с древним родовым правом.

Прибыли к Михаилу Александровичу и послы из Новгорода, желая заключить с ним союзный договор, по которому тверской князь был обязан выступить на помощь новгородцам, если у тех дойдет до войны с ливонцами. Подобные договоры в прежние времена заключали с Новгородом все московские князья начиная с Ивана Калиты. И Дмитрий был связан с новгородцами таким договором, отняв ярлык на Владимирское княжение у суздальских князей. Поскольку ныне ханским ярлыком владеет Михаил Александрович, бояре новгородские пришли бить ему челом, разорвав договор с московским князем.

Михаил Александрович с превеликой радостью заключил с новгородцами союз, изъявив готовность «стоять крепко за их обычаи и вольности против любого недруга».

Глава двенадцатая. Литовские послы

На этом заседании вельможного совета тон задавали братья Вельяминовы. Споры и рассуждения седоусых московских бояр касались прибытия Ольгердовых послов, которых ожидали в Москве со дня на день. Боярам уже была известна цель приезда литовского посольства. Об этом им поведал городецкий князь Борис Константинович, которому литовский князь поручил быть посредником на этих переговорах. Такой чести Борис Константинович удостоился по причине своего родства с Ольгердом, ведь он был женат на его дочери.

Ольгерд хотел продлить перемирие с Москвой еще на полгода, а также им двигало желание убедить московского князя не затевать войну с Михаилом Александровичем из-за поволжских городов, откуда тверичами были изгнаны московские наместники.

Бояре пребывали в легком замешательстве, поскольку Дмитрия не было в Москве. Он уехал в Орду, намереваясь выпросить у Мамая ярлык на великое княжение Владимирское. От этой поездки Дмитрия отговаривали все его советники, но двадцатилетний князь все же поступил по-своему. Дмитрий повез в Орду большую дань, надеясь этим задобрить Мамая и расположить его к себе.

Михаил Александрович тоже отправил в ставку Мамая собранный им «ордынский выход», поручив его охрану в пути своему шестнадцатилетнему сыну Ивану. Дары тверского князя, конечно, были гораздо скромнее даров московского посольства. На этом и построил свой расчет князь Дмитрий, увидевший на примере Сары-Ходжи, сколь алчна золотоордынская знать. Понимал Дмитрий и то, что рискует головой, отправляясь к Мамаю, но иного выхода для себя он не видел.

На время своего отсутствия в Москве бразды верховной власти Дмитрий доверил двоюродному брату Владимиру. Дмитрий взял слово с Владимира, что он не затеет войну ни с Тверью, ни с Рязанью, ни с Ольгердом, покуда будет сидеть на московском столе.

Ни разу в жизни Владимир не был облечен такой полнотой власти, как теперь. На этом заседании в нем вдруг пробудилось осознание того, что выполнить наказ Дмитрия — его долг. Василий Вельяминов и Федор Воронец, а также Михайло Угрин настаивали на том, чтобы выбить тверских наместников из поволжских городов. По их мнению, случай для этого выпал весьма удобный. Ольгерд к войне сейчас не готов, потому-то он и хочет продлить перемирие с Москвой. А без Ольгердовой подмоги тверской князь против московской рати не устоит!

Большинство бояр соглашались с мнением братьев Вельяминовых и их тестя.

На возражение Владимира, что Дмитрий запретил ему исполчать рать на кого бы то ни было, Василий Вельяминов раздраженно промолвил:

— Пора бы тебе, княже, своим разумом жить. Дмитрия поди и в живых-то уже нету!

— Вот именно! — добавил Федор Воронец. — Ведь три месяца уже минуло, а от Дмитрия ни слуху ни духу.

— Чего тут гадать, други, — хмуро обронил Михайло Угрин. — Не иначе посекли татары послов наших и Дмитрия не пощадили. Мамаю ведь ныне Тверь милее Москвы!

Восседающий на троне Владимир вспыхнул и опустил глаза, потрясенный тем, с какой легкостью и уверенностью эти люди говорят о том, о чем ему, Владимиру, даже подумать страшно. Такое молвят вслух ближайшие Дмитриевы советники!

«Как сие понимать? — мысленно терзался Владимир. — Ужели этим вельможам Дмитрий стал в тягость, и они намеренно спровадили его в Орду, желая его смерти! К чему тысяцкий и его брат велят мне промышлять самому? Они хоронят Дмитрия до срока и меня прочат на его место! Какая подлость! Нет, ходить на поводу у братьев Вельяминовых я не стану!»

Подняв голову, Владимир твердым голосом объявил, что распускает совет до прибытия Ольгердовых послов.

— Я еще должен потолковать с Борисом Константиновичем, — сказал Владимир. — Ступайте, бояре.

Василий Вельяминов пожелал присутствовать при разговоре Владимира с городецким князем, сославшись на свое право тысяцкого быть в курсе всех государственных дел. Владимир не посмел отказать Василию Вельяминову, хотя в душе ему сильно этого хотелось.

Внешний облик Бориса Константиновича был приятен для глаз. Он был высок и статен, все части его тела были крепки и налиты силой. Не было ни малейшего изъяна и в чертах его лица, озаренного лучистым светом больших голубых глаз. Темно-русая густая шевелюра Бориса Константиновича была подстрижена в кружок, по тогдашней моде. У него имелись усы и небольшая бородка.

До этого Владимир встречался с Борисом Константиновичем лишь однажды, на свадьбе у Дмитрия и Евдокии. Тогда Владимиру было всего тринадцать лет, а ныне ему исполнилось восемнадцать.

Присутствие Василия Вельяминова смущало Бориса Константиновича, которому хотелось поговорить с Владимиром без свидетелей. Борису Константиновичу не терпелось сбросить с нижегородского стола своего старшего брата, доводившегося тестем Дмитрию. Отпуская пространные намеки на то, что Дмитрий, возможно, не вернется из Орды, городецкий князь как бы между прочим замечал Владимиру, мол, если судьба дарует ему стол московский, глупо отказываться от него в пользу малолетних сыновей Дмитрия. Если же Владимир опасается, что кто-то из московских бояр не захочет допустить его к трону, значит, этих вельмож надо устранить ядом или кинжалом. Борис Константинович был готов помочь Владимиру прочно утвердиться в Москве, но при условии, что и тот в свою очередь поможет ему сесть на нижегородский стол.

Свободно владея греческим языком и зная, что и Владимир неплохо на нем изъясняется, Борис Константинович все недвусмысленные акценты в своей речи озвучил по-гречески, дабы Василий Вельяминов ничего не понял. Борис Константинович полагал, что тысяцкий является преданным сторонником Дмитрия, который поручил ему приглядывать за Владимиром. Городецкий князь ничего не знал о спорах и разногласиях, которые случались в последнее время между Дмитрием и Василием Вельяминовым почти по любому поводу.

Владимир тоже по-гречески дал понять Борису Константиновичу, что на московский стол он не претендует и раньше времени хоронить Дмитрия не собирается. Коль худшее все же случится и брат его не вернется живым из Орды, тогда ему, Владимиру, придется блюсти Московское княжество до возмужания старшего из племянников.

— Звучит сие благородно, князь, — с досадливой усмешкой отреагировал на это Борис Константинович. — Однако ты забудешь о благочестии, когда не сыновьям Дмитрия, а тебе самому выпадет на долю спасать от развала Московское княжество.

— Надеюсь, этого не случится, — сказал Владимир, не пожелав продолжать эту беседу с городецким князем.

Владимир дивился тому, что Борис Константинович, внешне такой красивый, одолеваем помыслами о низложении родного брата с нижегородского стола. Владимиру казалось верхом несправедливости то, что люди с красивой внешностью порой творят неприглядные дела, не задумываясь о том, что тем самым они бросают тень на божественную природу красоты.

Ночью, лежа без сна в постели, Владимир думал о прошлом, оно представлялось ему смутным и пустым — мысли его расплывались и таяли в пламени тревожных нахлынувших чувств. Поначалу Владимир не принимал всерьез разговоры Дмитрия о необходимости его поездки к Мамаю, все это звучало как-то вскользь и между делом. Так прошли осень и зима. Весной Евдокия родила Дмитрию второго сына. И почти сразу после этого Дмитрий объявил своим приближенным, что он отправляется на Дон, в ставку Мамая. Владимира Дмитрий поставил блюстителем своего трона и княжества, втайне от всех вручив ему свое письменное завещание на случай худшего исхода.

Тогда-то Владимир догадался, почему Дмитрий не поехал в Орду раньше. Он хотел, чтобы Евдокия спокойно доносила свое второе дитя и разродилась в срок. Увещевания Василия Вельяминова и ближних бояр не подействовали на Дмитрия, как и слезы супруги. Лишь митрополит Алексей был согласен с Дмитрием в том, что не расположив к себе Мамая, ему не одолеть тверского князя.

Владимиру запомнились слова Василия Вельяминова, брошенные в сердцах Дмитрию при прощании с ним. «Не дань ты повезешь к Мамаю, княже, а свою неразумную голову!» — сказал тысяцкий.

* * *

Литовских послов было трое, старшего из них звали Рукелем. Послы свободно изъяснялись по-русски. Они и одеты были на русский манер. На них были длинные белые рубахи с узорами из красных ниток по вороту и на груди, подпоясанные широкими кушаками. Старший из послов красовался в опашне, наброшенном на плечи поверх рубахи. Распашной опашень обычно носили внакидку — «на опашь», отсюда его название. Опашень на знатном литовце был из легкой шелковой ткани, с зауженными на запястьях рукавами. Полы опашня свешивались ниже колен, воротника у него не было.

Двое других послов надели поверх рубах шелковые распашные зипуны длиной до колена, с длинными узкими рукавами. Зипуны имели съемные воротники-ожерелья.

Светловолосые головы послов были увенчаны конусовидными колпаками из бархата, которые они дружно сняли, отвесив поклон сидящему на троне Владимиру.

По лицам Ольгердовых посланцев было видно, что они совсем не ожидали увидеть на московском троне Владимира Андреевича. Как выяснилось, в окружении Ольгерда никто ничего не слышал об отъезде Дмитрия Ивановича в Орду. Белобрысый бородатый Рукель заговорил было о том, что, если Владимир Андреевич не уполномочен заключать договоры с Литвой, тогда переговоры можно отложить до возвращения князя Дмитрия из Орды.

Василий Вельяминов, поднявшись со своего места, заверил послов, что в отсрочке переговоров нет никакой нужды.

— Князь Владимир отнюдь не кукла на троне, но полновластный властелин! — со значением произнес тысяцкий.

Рукель заулыбался и перешел к делу, ради которого он и прибыл в Москву. Литовец изложил Владимиру и боярскому совету просьбу Ольгерда о продлении перемирия. Также литовский князь был готов выступить посредником в деле примирения Москвы с Тверью.

По лицам московских бояр Владимир видел, что те согласны продлить перемирие с Ольгердом, но о примирении с Тверью никто из них не желает и думать. Сам Владимир был настроен еще более воинственно, он не желал перемирия с литовским князем. Владимир был уверен в том, что коварный Ольгерд с легкостью может нарушить любой договор, когда тверскому князю станет грозить поражение от московской рати. Однако Владимир ничем не выдал своей неприязни к Ольгердовым послам. Наоборот, он отдал распоряжение Василию Вельяминову и Федору Ольгердовичу, чтобы те вкупе с литовскими послами составили текст перемирной грамоты.

В этот же день состоялся пир в ознаменование продленного перемирия между Москвой и Литвой. На этом застолье подвыпивший Рукель стал сватать за Владимира одну из Ольгердовых дочерей, уже достигшую возраста невесты. Сватовство Рукеля горячо поддержал Борис Константинович, уже женатый на старшей из дочерей литовского князя.

Владимир наотрез отказался обсуждать с Рукелем его брачное предложение. Он даже сердито цыкнул на тех московских бояр, которые принялись уговаривать его породниться с Ольгердом. Владимир не мог забыть, как литовцы в недалеком прошлом дважды осаждали Москву, разорив все села на многие версты вокруг. В душе Владимир горел желанием расквитаться с Ольгердом за эти жестокие опустошения Московской земли, когда истечет срок перемирия. Владимир считал Ольгерда злейшим врагом Москвы, с которым всегда нужно держать ухо востро. Для него родство с Ольгердом — затея совершенно неприемлемая! В родственниках у Ольгерда состоят Михаил Александрович и Борис Константинович — оба спят и видят, как бы раздробить и ослабить Московское княжество!

Вокруг Владимира шумело разгульное пиршество, звучал смех и громкие здравицы; на другом конце длинного стола кучка захмелевших бояр затянула песню о былинном богатыре Добрыне Никитиче…

«Дмитрий непременно вернется из Орды, — думал Владимир, не притрагиваясь к вину. — Господь не допустит его гибели! Ведь еще столько дел не сделано! Дмитрий обязательно вернется в Москву, и тогда все его недруги затрепещут от страха. И Ольгерд затрепещет!»

Глава тринадцатая. Альдона

На четвертый день после отъезда из Москвы литовских послов пришло известие о том, что на переправе через Оку какие-то купцы видели московского князя Дмитрия и его свиту, которые едут из Орды домой. Этот слух внес некоторое смятение в умы московских бояр, многие среди которых уже не чаяли увидеть Дмитрия живым, свыкнувшись с мыслью, что московский стол на какое-то время достанется Владимиру Андреевичу.

Растерявшийся Василий Вельяминов, чуть ли не открыто твердивший повсюду о гибели Дмитрия в Орде, спешно выслал к Оке своих конных слуг, повелев им все точно выяснить и доложить ему. Скорее всего, уверял своих братьев Василий Вельяминов, купцы приняли за Дмитрия Ивановича похожего на него человека. Вполне возможно, что это и впрямь возвращается из Орды московское посольство, но живого Дмитрия среди послов быть не может.

«Мамай не настолько глуп, чтобы отпускать Дмитрия живым после всех его дерзких действий, после того, как он обнес Москву каменными стенами и девять лет не платил дань в Орду, пряча «ордынский выход» в свою казну!» — так говорил Василий Вельяминов своим друзьям и родственникам, которые привыкли верить ему, в прошлом не раз убедившись в его прозорливости.

Челядинцы тысяцкого, не жалея коней, умчались в сторону Коломны, через которую пролегал единственный прямой путь от окского порубежья до Москвы. На Коломенской дороге расторопные слуги тысяцкого столкнулись с посольским караваном, во главе которого ехал тот, кого их господин уже считал мертвецом.

Владимир, узнавший от слуг тысяцкого, что Дмитрий жив и едет в Москву с ханским ярлыком, на радостях едва не прослезился.

Поспешив в покои княгини Евдокии, чтобы обрадовать и ее столь ошеломительной вестью, Владимир столкнулся в теремном переходе с двумя своими старшими дружинниками, которые неотступно находились при нем. Оба приехали в Москву из Серпухова вместе с Владимиром.

— Слыхали, други? Дмитрий-то жив-здоров, скоро будет в Москве! — задержался подле своих телохранителей Владимир, сияя от счастья. — Не с пустыми руками едет Дмитрий в Москву, но с ярлыком на великое княжение!

Один из дружинников, по имени Ян Волосожар, рыжеусый и огненноволосый, за что и получил такое прозвище, невесело хмыкнул:

— Чему ты радуешься, княже? Теперь ты сойдешь с высокого московского стола и вернешься в свой захудалый Серпухов.

Другой дружинник, которого звали Афанасием Рыло, проговорил с теми же невеселыми нотками в голосе:

— Лучше бы Дмитрий сложил голову в Орде. Обидно нам смотреть на то, как он тобой помыкает, княже. А ведь ты тоже внук Ивана Калиты! У тебя тоже есть право на московский стол!

— Верные слова! — понизив голос, обронил Ян Волосожар. Глаза его сверкнули, как острые клинки ножей. — Не уступал бы ты Дмитрию стол московский, княже. Сговорись с Василием Вельяминовым, а уж он-то сделает так, что Дмитрий не доедет до Москвы. Сторонников у тысяцкого много среди местной знати, все эти люди горой за тебя встанут. Решайся, князь!

— Другого такого момента не будет, княже, — поддержал рыжебородого Яна Афанасий Рыло, хрипло дыша прямо в лицо Владимиру. — Прикончив Дмитрия, ты обретешь не токмо московский стол, но и княжение Владимирское. Ведь и ханский ярлык тоже тебе достанется! Сразу двух зайцев за уши ухватишь!

— Вот что, бояре! — холодно произнес Владимир, решительно оттолкнув от себя обоих дружинников. — Сказанное вами сейчас я не слышал, и даже не помышляйте впредь молвить мне такое! Через кровь брата я не переступлю, ибо не хочу пятнать себя грехом Каиновым!

Оба дружинника, переглянувшись с досадливым раздражением, опустили в пол свои дерзкие очи. По их лицам было видно, что они не сильны в библейской мифологии и ради выгоды готовы переступить через любую из христианских заповедей.

Продолжив свой путь по теремным покоям, Владимир вдруг вспомнил своего воспитателя Ларгия, который как-то сказал ему, что все люди честны и благочестивы лишь на ученической скамье и перед лицом священника, а в обыденной ситуации всяк гонится за своей выгодой и тянет одеяло на себя. Выходит, что все в этом мире основано на выгоде. Ради нее князья строят козни друг против друга, бояре отваживаются на подлость, желая возвысить своего князя над соседними князьями, брат идет на брата, дядья — на племянников. Церковь и праведники вроде Сергия Радонежского несут людям свет веры Христовой, основанной на евангельском призыве «возлюби ближнего своего…», но все усилия праведников и церковных иерархов тонут в пучине злобы и вражды, царящих среди людей испокон веку.

«Оказывается, двое самых верных моих бояр ради выгоды готовы пойти на тяжкий грех, — размышлял Владимир, невольно замедлив шаг. — Они толкают меня на братоубийство ради стола московского! А я-то считал их добропорядочными людьми! Стало быть, преданность гридней и челяди во многом зиждится на выгоде. Не станет выгоды — и дружинники мои покинут меня, а может, и воткнут нож мне в спину, исполняя чью-нибудь злую волю».

Владимир застыл на месте, потрясенный этим своим открытием. Значит, в этом вся суть людской природы! Выгода и честолюбие властвуют над душами людей, подавляя в них голос совести и страх Божьего возмездия. Циничный смысл собственного умозаключения совершенно ошеломил Владимира. И все-таки что-то подсказывало ему, что порядочных и некорыстолюбивых людей в мире тоже хватает. Есть они и в окружении Дмитрия. Прежде всего, сам Дмитрий не способен на подлые дела.

И тут Владимиру вспомнилось, как Дмитрий нарушил крестное целование, посадив в темницу Михаила Александровича и его свиту. Как это понимать? Чем это объяснить? Слабоволием Дмитрия, уступившего воле Василия Вельяминова, или в душе Дмитрия, как в глубоком омуте, таятся страсти и порывы, о которых никто пока не догадывается? Не уничтожит ли Дмитрий его, Владимира, последовав совету кого-нибудь из бояр своих? Разве такого не может быть?

Мысль эта показалась Владимиру дикой, даже безнравственной. И все же она — эта мысль — никак не шла из головы Владимира. Это глубоко взволновало его и сильно расстроило. От этих раздумий Владимиру становилось не по себе еще и потому, что посетили они его так внезапно, он оказался к ним совершенно не подготовлен.

* * *

Стоял август, душный и жаркий. Наступило время сбора урожая, смерды вовсю трудились на полях, убирая хлеба. По сельским дорогам, поднимая пыль, катились возы, груженные золотистыми пшеничными снопами и тугими вязанками скошенного льна.

Дубовый княжеский терем, возвышаясь на склоне Боровицкого холма, был облит розоватым сиянием клонившегося к закату солнца. В распахнутые окна теремного покоя врывался теплый ветерок, напоенный ароматом яблоневой листвы. Из сада долетал птичий щебет.

За столом сидели двое: Дмитрий и Владимир.

Дмитрий быстро пробегал глазами текст перемирной грамоты, развернув широкий бумажный свиток. По лицу Дмитрия было видно, что новый договор с Ольгердом устраивает его во всех отношениях.

— Дивлюсь я, брат, как это тебе удалось убедить литовских послов принять такие невыгодные для Ольгерда условия перемирия, — промолвил Дмитрий, дочитав грамоту до конца. Он с улыбкой взглянул на Владимира. — Ты же этим договором связал руки Ольгерду. Мало того, этот договор неизбежно настроит против Ольгерда Михаила Александровича. Ведь тут сказано, что тверской князь обязан до зимы отозвать своих наместников из поволжских городов. — Дмитрий ткнул пальцем в текст договора. Затем он процитировал вслух: — «А ежели воеводы тверские по доброй воле не уедут из великокняжеских волостей, то московский князь имеет право изгнать их силой. Ежели в сроки перемирия между Литвой и Москвой Михаил Александрович опять станет грабить владения великокняжеские, то рать московская будет вправе выступить на него. Князь же Ольгерд и брат его Кейстут не должны вступаться за тверского князя».

Сворачивая грамоту в тугую трубку, Дмитрий вновь осыпал похвалами Владимира.

— Моей особой заслуги в этом деле нет, говоря по чести, — сказал Владимир, отхлебнув душистого квасу из медного кубка. — Митрополит Алексей составлял сей договор, он же увещевал литовских послов принять все его условия. Ты же знаешь, брат, владыка Алексей в красноречии вельми силен. Я сам чуть не ахнул, прочитав перемирную грамоту перед тем, как поставить в ней свою подпись.

— Почто же грамота сия скреплена не моей княжеской печатью, а печатью митрополита? — спросил Дмитрий.

— Рассуди сам, брат, — после некоторого замешательства ответил Владимир. — Ты был в Орде, известий от тебя никаких не поступало. Литовцы выразили сомнение в том, что ты вернешься живым от Мамая, поэтому они не захотели видеть твою печать на договоре. Потому-то митрополит Алексей скрепил перемирную грамоту своей печатью.

— Что ж, мудрое решение, — заметил Дмитрий. — Как здоровье у владыки Алексея?

— Неважно, — с печальным вздохом проговорил Владимир, — хвори его донимают. Ведь владыке уже далеко за семьдесят.

— То, что ты достойно встретил литовских послов и заключил с ними выгодное для нас перемирие, это весьма похвально, брат, — заговорил Дмитрий, поглядывая на Владимира и слегка качая головой. — Однако от женитьбы на дочери Ольгерда ты отказался зря. Родственные узы с Ольгердом нам в нынешнее время были бы весьма кстати.

— Кому это — нам? — хмуро поинтересовался Владимир.

Дмитрий удивленно приподнял брови:

— Тебе и мне. Кому же еще?

— Коль ты забыл, брат, так я тебе напомню, что Ольгерд дважды стоял со своей ратью под Москвой, — жестко произнес Владимир. — От тех литовских разорений немало сел близ Москвы впусте стоят. Во многих местах поля сорняками заросли, поскольку множество смердов литовцы в полон угнали. С Ольгердом воевать надо, а не в родственники к нему набиваться!

— Не всякие трудности сподручно мечом решать, брат, — назидательно обронил Дмитрий, наливая из кувшина холодного квасу в свою чашу. — Порой и хитрость применять нужно, и трезвый расчет. Вспомни-ка нашего деда Ивана Калиту. Он без сражений и походов казну свою обогатил и поднял Москву выше Твери, Рязани и Суздаля!

— По твоей милости, брат, я уже женился однажды на тверской невесте, — с обидой и горечью промолвил Владимир. — Ты в ту пору тоже твердил мне о своем намерении замириться с Тверью без войны. Что из этого вышло, ты сам ведаешь. А посему даже не упоминай при мне об Ольгердовой дочери.

— Ладно, братец, — пробормотал Дмитрий, скрывая досаду, — что было, то прошло. Давай потолкуем о чем-нибудь другом.

Владимир стал расспрашивать Дмитрия о Мамае. Каков он с виду? Разумеет ли русскую речь? Падок ли на злато? Как Дмитрию удалось втереться в доверие к Мамаю и выпросить у него заветный ярлык?..

Рассказывая Владимиру подробности своих встреч с Мамаем, с его женами и эмирами, Дмитрий преобразился. Голос его зазвучал как-то по-особенному, словно в нем внезапно пробудились дремавшие доселе некие могучие силы, — перед Владимиром сидел совершенно другой человек: уверенный в себе, познавший выгоду подкупа, лести и интриг. Описывая внешность Мамая, его привычки и манеру держаться, Дмитрий презрительно кривил губы.

— Лицо у Мамая желтое и сморщенное, как печеное яблоко, — молвил Дмитрий. — Бороденка у него жидкая, как у козла. Он сутул и хром на одну ногу, ростом невелик. По-русски Мамай не разумеет, зато он говорит по-персидски и знает язык фрягов. Все людские пороки Мамай совокупно держит в своем сердце. Он жесток и подозрителен, падок на злато и красивых женщин, обид не прощает никому, своих эмиров и беев держит в страхе, но и сам их боится. Я напустил льстивой патоки в поганые уши Мамая, выказал ему свою щедрость и покорность, тем и расположил его к себе…

Дмитрий признался Владимиру, что он пресмыкался перед Мамаем точно так же, как некогда их дед Иван Калита угодливо склонялся перед ордынским ханом Узбеком. Это принесло Дмитрию свои плоды: Мамай не только вручил ему ярлык на княжение Владимирское, но и выдал ему княжича Ивана, сына тверского князя. Мамая оскорбило то, что Михаил Александрович прислал ему неподобающе жалкие дары, а сын его держался слишком независимо перед татарскими вельможами.

— Теперь Михаил Александрович у меня в руках, — посмеивался Дмитрий, — ведь сын его находится у меня в заложниках.

— Как ты намерен поступить с княжичем Иваном? — поинтересовался Владимир у Дмитрия.

— Я еще не решил, брат, — ответил Дмитрий. — Хочу посмотреть, как поведет себя Михаил Александрович, оставшийся без Мамаевой поддержки.

Вместе с Дмитрием в Москву прибыл его старый знакомец эмир Сары-Ходжа, которому было велено Мамаем наведаться к Михаилу Александровичу с повелением, чтобы тот признал главенство московского князя и вернул ему захваченные поволжские города.

Не скрывая своего торжества, Дмитрий также поведал Владимиру о том, что он заключил с Мамаем тайный союз против Ольгерда.

— Мамай обещал прислать войско, чтобы совместно с московской ратью выбить литовцев из верхнеокских городов, — сказал Дмитрий, по устам которого промелькнула слегка вызывающая усмешка. — Вот так-то, братец. Станем загребать жар чужими руками!

— К верхнеокским городам Олег Рязанский руку тянет, ведь в прошлом те земли принадлежали рязанским Ольговичам, — заметил Владимир. — Олегу не понравится…

— Плевать на Олега! — перебил Владимира Дмитрий, небрежно махнув рукой. — Чем он может грозить нам? Вот поставлю Тверь на колени — тогда доберусь и до Рязани. Мамай поможет мне в этом!

Владимир незаметно окинул Дмитрия настороженным взглядом. Да, Дмитрий сильно изменился после этой поездки к Мамаю! Таким грубым и заносчивым он не был раньше. Владимиру было неприятно видеть, как Дмитрий старается показать ему, что тверской и рязанский князья для него теперь ничего не значат, что Ольгерд ему отныне не страшен, поскольку Мамаевы полчища готовы сражаться на стороне Москвы.

Через несколько дней Дмитрий опять заговорил с Владимиром об Ольгердовой дочери, проча ее ему в жены. Владимир, недоумевая, спросил у Дмитрия, к чему это сватовство, если он уже сговорился с Мамаем о совместном походе против Ольгерда. В ответ Владимир услышал, что Дмитрий тем самым хочет усыпить бдительность Ольгерда, чтобы вернее ударить тому в спину. К тому же Дмитрий особо не доверяет обещаниям Мамая. «Этот желтолицый плюгавый уродец может запросто не сдержать свое слово, — вымолвил Дмитрий с нескрываемой неприязнью в голосе. — Мамай полагает, что может играть со мной, как кот с мышкой. Но я сам обведу Мамая вокруг пальца, ибо вижу насквозь его поганую душонку!»

Владимир посетовал на то, что Дмитрий совершенно не считается с его чувствами, преследуя лишь свои цели и затевая далеко идущие интриги.

— Можешь не тревожиться, братец, — заметил на это Дмитрий. — Я разговаривал с купцами, которые побывали в Вильно и своими глазами видели Ольгердову дочь. Альдона прелестна лицом и телом! У нее лишь один недостаток: она поклоняется языческим богам. Однако сие дело поправимое.

Вскоре к Ольгерду отправились московские послы во главе с Федором Ольгердовичем с совершенно определенной целью. Дмитрий, не считаясь с желаниями Владимира, упрямо действовал исходя из своих потаенных помыслов и устремлений.

В день, когда литовская невеста прибыла в Москву, боярин Афанасий Рыло сказал Владимиру, видя его безрадостное лицо:

— Не послушал ты моего совета, князь. Не взял под себя стол московский. Вот и терпи теперь прихоти Дмитрия, который водит тебя как бычка на веревке. Сегодня ты нужен Дмитрию — он и умасливает тебя. Завтра станешь не нужен — Дмитрий сошлет тебя в далекий Устюг.

Владимир угрюмо промолчал, не зная, что возразить своему старшему дружиннику.

Литовская невеста произвела на Владимира приятное впечатление. Ей было всего четырнадцать лет. Альдона была белокожа и белокура, при этом у нее были темные брови и ресницы, что придавало особую привлекательность ее миловидному лицу. Литовская княжна была стройна и довольно высока ростом, длинное, до пят, платье не могло скрыть округлые формы ее прелестной фигуры. Было совершенно очевидно, что со временем Альдона превратится в очаровательную женщину, статную и гибкую. По-русски Альдона говорила с сильным акцентом, поэтому при первой встрече с Владимиром она в основном молчала, стыдливо опуская свои прекрасные темно-синие глаза.

Ольгерд отвалил за дочерью щедрое приданое, которое едва уместилось на двадцати возах.

Дмитрий со своей стороны тоже преподнес Владимиру щедрый подарок ко дню свадьбы. Во владение Владимира перешел недавно возведенный терем напротив Успенского собора. Теперь Владимир располагал собственным подворьем в Москве, где он мог подолгу жить, ничем не стесняя своего двоюродного брата.

Кроме этого, Дмитрий заключил с Владимиром новый клятвенный договор, предав забвению их первое письменное соглашение десятилетней давности. По новому соглашению Владимир брал на себя обязательство не искать для себя ни Московского княжения, ни великого владимирского стола. Причем в этой клятвенной грамоте особо подчеркивалось, что Владимир не станет искать сих столов не только под Дмитрием, но и под детьми его. Владимир также был обязан всегда и во всем стоять за Дмитрия, почитая его вместо отца. Дмитрий же выговорил себе право судить и наказывать бояр Владимировых, если те станут творить козни против московского князя.

За верную службу Дмитрий придал к владениям Владимира град Боровск и двадцать деревень. Еще Владимир получил право на треть податных доходов со всего Московского княжества.

Новый клятвенный договор с Дмитрием не просто возвысил Владимира, он сделал его богаче любого из московских бояр. Теперь Владимир имел возможность обогатить своих серпуховских бояр и мог набрать большую дружину. До сей поры под стягом Владимира находилось всего полсотни дружинников. Любой из братьев Вельяминовых имел втрое больше гридней.

Перед тем как войти в терем Владимира его законной женой, Альдона прошла обряд крещения в белокаменном Успенском соборе, возведенном еще при Иване Калите. При крещении Альдона, дочь Ольгерда, получила христианское имя Елена.

В те благодатные дни уходящего лета все население Москвы жило радостными надеждами на установление долгого прочного мира с Литвой. Ведь вчерашние соперники ныне связаны узами родства. Дмитрий ныне стал Ольгерду сватом, а Владимир — зятем. Сыновья Ольгерда от второго брака — теперь шурины Владимиру. Пусть и не кровное это родство, но все равно самое ближнее.

У Владимира же неспокойно было на сердце, ибо ему были известны тайные помыслы Дмитрия, сговорившегося с Мамаем против Ольгерда. На венчании в храме и на свадебном пиру Владимир не смел заглянуть в глаза юной дочери Ольгерда, чувствуя себя злодеем, обманом завлекшим литовскую княжну в ловушку.

Глава четырнадцатая. Распри и раздоры

Еще не выветрился хмель в головах московских бояр после пиршества, ознаменовавшего скрепление брачных уз между двоюродным братом московского князя и дочерью Ольгерда, как пришло известие о появлении Мамаевой конницы в верховьях Оки. Татары взяли в осаду город Мценск, когда-то отнятый литовцами у рязанцев. Таким образом, Мамай сдержал-таки слово, данное Дмитрию. Воеводы московские быстро оседлали коней, исполчили рать и двинулись на соединение с Мамаевым войском.

Дмитрий в этом походе не участвовал, доверив главенство над московскими полками Василию Вельяминову. Владимира вместе с юной женой Дмитрий спровадил в Серпухов. Нанося Ольгерду подлый удар в спину, Дмитрий старался при этом хотя бы отчасти обелить себя и Владимира.

Набег Мамаевой орды на верхнеокские города не стал для Ольгерда таким уж потрясающим известием, татары и в былые годы совершали сюда грабительские наскоки. Литовского князя навело на недобрые подозрения то, что в этом деле участвовало и московское войско. Татары истребили литовские гарнизоны в Белеве, Новосиле и Мценске, передав эти города московлянам. Рано или поздно все тайное становится явным. Ольгердовы лазутчики, проникавшие в Москву под видом купцов и странствующих монахов, со временем прознали от местных бояр и их чади о тайном сговоре Дмитрия Ивановича с Мамаем. У Дмитрия не хватало сил, чтобы выбить литовцев с Верхней Оки, вот Мамай и помог ему в этом.

Эмир Сары-Ходжа, живя в Москве, и вовсе открыто говорит всем и каждому: мол, Ольгерд слишком много русских земель под себя подмял, Мамаю сие не по душе. Мамай давно собирался осадить Ольгерда, а ныне он это сделал!

Едва зарядили осенние дожди, Мамаева конница отхлынула с верховьев Оки обратно в привольные донские степи.

Окрыленные успехом московские воеводы от Оки двинулись на северо-запад, выбив литовцев из маленького городка Березуйска, расположенного на границе между смоленскими землями и Московским княжеством. Литовцы захватили Березуйск во время второго похода Ольгерда на Москву. От Березуйска московская рать устремилась на Ржеву, где тоже засели литовцы. С ходу взять Ржеву не удалось, поэтому московские полки взяли город в осаду.

Осажденные во Ржеве литовцы отправили гонцов с мольбой о помощи в Вильно и в Тверь. Первым откликнулся на их призыв Михаил Александрович, благо от Ржевы до Твери путь недалекий. Тверское войско обрушилось на Дмитров, лежащий в одном дневном переходе от Москвы. Это был один из коренных уделов Московского княжества. Тверичи опустошили села вокруг Дмитрова, сожгли городские посады, угнали в неволю множество смердов. Взяв с дмитровцев откуп в виде серебра, Михаил Александрович не стал штурмовать город, убравшись обратно за Волгу с разбойничьей поспешностью.

У Дмитрия под рукой не было достаточно войск для немедленного выступления против тверской рати. Поэтому Михаил Александрович ушел в свои пределы с крупной добычей, безнаказанно разграбив окрестности Дмитрова.

К началу зимы московские воеводы наконец взяли Ржеву. Они собрались было воевать с тверским князем, который после похода на Дмитров поднялся вверх по реке Тверце, захватил Торжок, выгнав оттуда новгородского посадника и посадив на его место своего боярина. Однако в это самое время загремел оружием рязанский князь Олег, который потребовал у московского князя возвращения Лопасни. Из-за этого городка на Оке у рязанцев с московлянами идет давняя вражда. Изначально Лопасня принадлежала рязанцам, но Симеон Гордый включил ее в состав Московского княжества. Когда в Москве вокняжился Иван Красный, то Олег Рязанский дерзким налетом отбил Лопасню обратно. Незадолго до своей смерти Иван Красный силой отнял Лопасню у рязанцев. Олег вновь отбил Лопасню, когда на московский стол только-только сел Дмитрий, сын Ивана Красного. Перед своей первой поездкой в Орду юный Дмитрий отправил войско на очередной захват Лопасни. С той поры Лопасней владеют московляне к великой досаде рязанского князя.

Дмитрию волей-неволей пришлось бросить свои полки против Олега, который вышел со своей дружиной к Лопасне, снова собираясь взять ее под свою руку.

Не успели московские ратники скрестить мечи с рязанцами из-за Лопасни, как в Москву пришла новая тревожная весть. Под Переяславлем-Залесским объявилось большое литовское войско во главе с Ольгердовым братом Кейстутом и его сыном Витовтом. Литовцы творят под Переяславлем то же самое, что три недели тому назад творили тверичи в окрестностях Дмитрова.

Дмитрию впору было рвать волосы на голове от бессильной ярости. Враги безнаказанно разоряют его волости в одном-двух переходах от Москвы, а он ничего не может сделать! Объятый злобой Дмитрий шлет гонца к своим воеводам под Лопасню, требуя от них не просто разбить Олега в сече, но убить его. Рязань же передать пронскому князю Владимиру Ярославичу, верному союзнику Москвы.

В декабрьскую стужу московляне наголову разбили рязанское войско под селом Скорнищевом. Рать Олегова была опрокинута и рассеяна, как мякина по ветру. Олег был ранен и с горсткой гридней сумел скрыться в дремучих заокских лесах.

Московские воеводы взяли Рязань, отдав ее во владение Владимиру Пронскому, который доводился Олегу двоюродным братом.

К тому времени, когда победоносное московское воинство вернулось домой из-под Рязани, литовская рать уже ушла восвояси, взяв откуп с жителей Переяславля-Залесского и опустошив все окрестные деревни.

Весной новгородцы разорвали договор с тверским князем, прислав посольство в Москву для возобновления прежних союзных отношений с Дмитрием Ивановичем. Одновременно с этим большой отряд новгородских ушкуйников во главе с Олексой Абакуновичем, ворвавшись в Торжок, прогнал прочь тверского наместника и разграбил имущество тверских купцов.

Не прошло и недели, как к Торжку подвалило тверское войско. Новгородцы не стали отсиживаться за стенами и вышли на битву с тверичами. Сеча завязалась долгая и кровавая, немало воинов пало с обеих сторон. Наконец новгородцы стали одолевать тверских ратников. Ветер дул в спину отступающим тверичам. Михаил Александрович приказал своим лучникам пускать зажженные стрелы на деревянные кварталы Торжка. Зародившись сразу в нескольких местах, сильное пламя охватило Торжок, перекидываясь с дома на дом, с улицы на улицу. Новгородцам стало не до сражения, надо было спасать женщин и детей, тушить пожар. Однако огненная стихия оказалась сильнее людей, всего за несколько часов Торжок выгорел дотла. Толпа народу собралась под сводами каменного Спасо-Преображенского собора, ища здесь спасения от огня, но все эти люди задохнулись от едкого дыма. Многие кидались в реку Тверцу и тонули в ее водах. Матери с детьми на руках выбегали из городских ворот, обезумев от страха, и натыкались на тверичей, которые волокли их в свой стан для продажи в рабство.

Спалив Торжок, Михаил Александрович повел свое войско на Кашин, где княжил его двоюродный брат и давний недруг Михаил Васильевич. Взяв Кашин и пленив своего двоюродного брата, Михаил Александрович затеял переговоры с московским князем, желая вызволить из неволи своего сына Ивана в обмен на кашинского князя, верного друга Москвы. Дмитрию Московскому пришлось пойти на этот обмен, дабы показать прочим зависимым от него удельным князьям, что он не бросает в беде своих преданных союзников.

Приехавший в Москву Михаил Васильевич от сильного душевного расстройства вскоре разболелся и умер.

Московское войско совершило поход на Волгу, силой изгнав тверских наместников из Углича, Ярославля, Костромы и прочих мест, повсюду утверждая власть московского князя.

Михаил Александрович снова стал просить помощи у Ольгерда, упрекая его в недальновидности. Тверской князь был возмущен тем, что Ольгерд выдал свою дочь замуж за двоюродного брата московского князя. «На твой жест миролюбия Дмитрий ответил подлостью и коварством, — писал Михаил Александрович в своем письме к литовскому князю. — Засылая к тебе сватов, Дмитрий уже втайне точил на тебя меч вкупе с Мамаем. Ныне Дмитрий сокрушил Рязань и подбирается к Твери. Гляди, свояк, останешься скоро один на один с Москвой, тогда запоешь Лазаря!»

Ольгерд и сам уже пожалел, что столь поспешно пошел на сближение с московским князем. Не давала Ольгерду покоя и память о двух бесславных стояниях его войска у стен Москвы. Грызла его досада, что молодой московский князь где силой, где коварством, но отнимает у Литвы город за городом. Не дает Дмитрий закрепиться Ольгерду ни на Оке, ни на Волге.

Почти девять месяцев Ольгерд готовился нанести удар по Московскому княжеству, сносясь с тверским князем. К новому походу на Москву Ольгерда также подталкивали его взрослые сыновья, брат Кейстут и сын его Витовт.

Наступило лето 1373 года.

Как обычно, собрав в кулак все свои силы, Ольгерд стремительно и скрытно провел свое войско между реками Пахрой и Угрой, вступив в южные пределы Московского княжества, где его не ждали. Ольгерд расположился станом под городком Любутском. Сюда же подошла и рать тверского князя.

На этот раз московский князь не стал отсиживаться за стенами своей столицы. Дмитрий выступил навстречу Ольгерду. То ли литовцы не ожидали столь скорого прихода московского войска, то ли натиск московлян оказался слишком мощным, но сторожевой литовский полк оказался полностью разгромленным. Сеча под Любутском с самого начала стала разворачиваться неудачно для Ольгерда. Теснимые московскими ратниками расстроенные литовские и тверские полки отступили за глубокий овраг.

Напротив, по другую сторону оврага, расположилась московская рать. Ни Дмитрий, ни Ольгерд не стремились переходить через овраг, понимая, что это чревато огромными потерями. Стояние длилось несколько дней. Когда в стане Ольгерда стало заканчиваться продовольствие, между литовской и московской ратями начались переговоры о мире. Была составлена очередная перемирная грамота, в которой Ольгерд признавал за Москвой все отнятые у Литвы города за последние два года. Этот мирный договор позволил Ольгерду с честью выйти из затруднительного положения и только, его третий поход на Москву завершился совершенно бесславно.

Глава пятнадцатая. Поход на Галич

В сражении под Любутском Владимир не принимал участия. В это лето он выступил с конной дружиной к Галичу Мерскому, выполняя повеление Дмитрия. К этому времени все поволжские волости, некогда отторгнутые у Москвы тверским князем, вновь приняли у себя московских наместников. И только в Галиче, расположенном гораздо севернее Волги, по-прежнему сидел князем Прокл Иванович, враждебный московскому князю.

Отправляя Владимира в поход на Галич, Дмитрий дал ему разрешение поступить с Проклом Ивановичем по своему усмотрению. Оставит Владимир своего дядю в живых или предаст его смерти — галицкий удел в любом случае перейдет к нему. Такое решение принял Дмитрий.

На реке Костроме и ее притоках, а также вокруг Галицкого озера в стародавние времена жило лесное племя меря. Языком и обычаями меряне были сродни чуди и веси, соседствовавшим с новгородцами. Под натиском более многочисленных и лучше организованных славян меряне со временем ушли от Галицкого озера в глубь необжитых северных лесов. Славяне, основавшие на землях мери город Галич, стали называть его Галичем Мерским в память о мерянах и дабы отличать этот град от другого Галича, расположенного на Волыни. Тот южный Галич был гораздо древнее и славнее маленького Галича Мерского, затерянного в северной глуши.

На бородатое лицо Прокла Ивановича набежала хмурь, глаза его трусовато забегали, едва до него дошел слух, что к Галичу идет московская дружина.

— Три сотни конников скачут по Россохинской дороге, уже миновали Верхошино и Яр, — молвил гридень Ширяй, потревожив утренний сон Прокла Ивановича. — Не сегодня завтра московляне здесь будут. Я чуть лошадь свою не загнал, спеша сообщить тебе о сей напасти, княже.

Ширяй зашмыгал носом, завздыхал, давая понять Проклу Ивановичу, что тому неплохо бы вознаградить его за такое рвение. Ширяй был трусоват и алчен, как и все приближенные Прокла Ивановича.

Однако вместо награды Ширяй услышал из уст Прокла Ивановича сердитый окрик, повелевающий ему выйти вон из светлицы. Ругнувшись сквозь зубы, Ширяй удалился за дверь.

«Ну вот и ко мне потянулась длинная рука московского князя! — обеспокоенно размышлял Прокл Иванович, натягивая поверх исподней рубахи багряную княжескую свитку. — Пришел и мой черед от московлян отбиваться. Как же мне сих гостей непрошеных одолеть? Надо бы собрать на совет бояр и воевод своих. Сей же час собрать!»

Истинных бояр среди приближенных Прокла Ивановича было всего трое. Все прочие его советники были незнатного роду-племени, хотя и назывались тиунами и воеводами.

С той поры как Прокл Иванович вокняжился в Галиче, здешнее население убавилось наполовину. Люди разбегались кто куда, не желая терпеть бесчинства дружинников и слуг Прокла Ивановича. Самые смелые из галичан поплатились жизнью за попытки неповиновения насильникам и грабителям. Всех убитых галичан Прокл Иванович приказал захоронить таким образом, чтобы не было заметно ни могильного холма, ни надгробного камня.

Советники Прокла Ивановича, пришедшие к нему в терем, хором заговорили о том, что без сильных союзников ему в Галиче не удержаться. Мол, три сотни конных московлян могут быть головным отрядом идущего за ними пешего войска.

Огнищанин Зотей, насильник и сквернослов, заикнулся было про Мамаев ярлык, дающий Проклу Ивановичу право на галицкий стол. Но на него тут же зашикали и замахали руками все, кто был в гриднице.

— Никакой ярлык нам не поможет, — сказал чернобородый боярин Амос, падкий на вино. У него и сейчас было опухшее лицо после вчерашнего перепоя. — Дмитрий все едино свернет шею Проклу Ивановичу за то, что он некогда поддержал Михаила Александровича. Нас всех Дмитрий тоже прижмет к ногтю за ту же вину. — Амос обвел мутным хмельным взглядом всех присутствующих и поднялся со стула. — Вы как знаете, друзья-бояре, а я сегодня же двину из Галича в Вологду. В тех краях новгородцы хозяева, а им московский князь не указ.

Постукивая посохом по деревянному полу, Амос направился к выходу. У него был неуверенный шаркающий шаг. Длинный желтый кафтан на нем был помят и залит клюквенной брагой.

Со своих мест вскочили еще четверо приближенных Прокла Ивановича, объявив, что они тоже без промедления двинутся в Вологду.

— Эх вы, дурни! — бросил им вслед рассерженный Прокл Иванович. — Через год-другой Дмитрий и Вологду к рукам приберет. Куда тогда побежите?

— Через год-другой и станем думать, куда бежать, — ответил чернобородый Амос и скрылся за низкой дверью.

«Лепшие мужи и бояре», как на людях Прокл Иванович называл своих советников, явно не собирались ради него рисковать головой. Один за другим приближенные Прокла Ивановича расходились по домам, спеша собраться в дорогу и убраться из Галича до подхода московской дружины.

Прокл Иванович, чуть не плача от обиды и злости, костил своих воевод матерными словами, когда подле него никого не осталось.

«Брошусь в ноги московскому воеводе, — подумал Прокл Иванович, нервно теребя свою куцую бородку. — Повинную голову и меч не сечет. Авось удастся мне вымолить прощение у Дмитрия, ведь я ему родня».

Заодно Прокл Иванович надумал щедро поделиться своим награбленным добром с военачальниками, возглавляющими конный отряд, идущий в Галич. Ему, привыкшему преступать через совесть и закон, казалось, что на золотом тельце можно ускакать от любой беды.

К полудню дружина Прокла Ивановича разъехалась из Галича в разные стороны. Таким образом, Прокл Иванович на собственном опыте убедился, что преданность не купишь ни за какие деньги. Из всей челяди рядом с ним остались всего три человека: конюх, пекарь и брадобрей.

Галичане на радостях зазвонили в колокола, прознав, что к ним в город идет московская рать наводить былой порядок.

У Прокла Ивановича от леденящего страха перехватило дыхание, едва он узнал, что во главе московской дружины стоит его племянник Владимир Андреевич. Прокл Иванович сразу вспомнил про свое оскорбительное письмо, в котором он признавался племяннику, что обрюхатил его жену. В голове Прокла Ивановича зародилась паническая мысль, что, скорее всего, Владимир прибыл в Галич не случайно, но из желания жестоко отомстить тому, кто соблазнил его супругу.

Прокл Иванович решил спасаться бегством.

В то время как московская дружина входила в Галич через западные ворота, четыре всадника галопом вылетели из города через проезд в восточной воротной башне. Местные жители живо сообщили серпуховскому князю о бегстве их главного мучителя, указав и дорогу, по которой тот ускакал в лес. Владимир сам устремился вдогонку за дядей, взяв с собой десяток дружинников на резвых лошадях.

На ухабистой лесной дороге Прокл Иванович не справился со своим горячим скакуном и был сброшен с седла. Спутники Прокла Ивановича оставили его одного, слыша позади топот копыт настигающей их погони.

…Прокл Иванович бежал через лес, тяжело дыша, как загнанный олень. Его слепили косые лучи закатного солнца, пробивавшиеся между стройными стволами сосен. Оглядываясь назад, Прокл Иванович видел сверкающие на солнце шлемы московских дружинников, острия их копий — за ним гналось не меньше шести человек. Оторваться от этих быстроногих преследователей Проклу Ивановичу никак не удавалось. Выбросив меч и кинжал, Прокл Иванович тем не менее оставил при себе два кожаных кошеля, туго набитых серебряными монетами и золотыми украшениями, снятыми с униженных и обесчещенных женщин. Прицепленные к поясу мешочки с сокровищами ударяли бегущего Прокла Ивановича по бедрам, замедляя его бег.

То и дело спотыкаясь и падая, Прокл Иванович миновал светлый сосновый бор, скатился по сыпучему песчаному склону косогора, пересек низину, топча густые заросли розового иван-чая. Внезапно его обступили молодые ели и чахлые осины, а под ногами у него заколыхалась топь, укрытая мягким зеленым ковром из густого мха и осоки.

«Болото! — испугался Прокл Иванович, но тут же мысленно подбодрил себя: — Ну и ладно! В этом гиблом месте никто искать меня не станет!»

Владимир и пятеро его гридней шли по пятам за беглецом, рассыпавшись цепью среди кустов и деревьев. С вершины небольшого взгорья они отчетливо видели красную шапку с узким заломленным верхом на голове Прокла Ивановича, мелькавшую то в ольшанике, то среди осин. Казалось, беглец был уже почти у них в руках, и тут вдруг разросшийся на болоте ельник укрыл его от глаз преследователей.

Кто-то из гридней предложил вернуться к дороге, где были оставлены кони. Воинам совсем не хотелось соваться в это обширное неоглядное болото.

Владимир уже и сам был готов повернуть назад. Внезапно где-то невдалеке раздался отчаянный вопль его дяди, зовущего на помощь. Увязая в трясине где по колено, а где и выше, Владимир и его воины поспешили на этот крик. Они отыскали беглеца довольно быстро, но приблизиться к нему вплотную не решились. Прокл Иванович провалился в бездонное болотное окно, которое уже засосало его по самую шею. С перекошенным от ужаса лицом Прокл Иванович изо всех сил трепыхался в густой буровато-черной жиже, от которой несло гнилью и смрадными испарениями. Умоляя Владимира о спасении, Прокл Иванович слезливым голосом крикнул ему, что у него с собой полным-полно злата-серебра и он готов отдать все это своим спасителям.

— Надо помочь дядюшке, пока не поздно, — сказал Владимир, обернувшись к Яну Волосожару. — Дай мне свое копье, Ян. Живее!

— Не делай этого, князь, — быстро проговорил рыжеволосый гридень. В его глазах не было жалости к утопающему в трясине Проклу Ивановичу. — Ты уже хлебнул хлопот со своим взбалмошным дядей. Пусть леший утянет его в свою бездонную топь. Это станет ему возмездием за предательство!

— Что я слышу от тебя, Ян?! — возмутился Владимир. — Ты разве не христианин?

— Князь, избавься от своего дяди здесь и сейчас, — стоял на своем Ян Волосожар. — Иначе твое милосердие тебе же выйдет боком. Собаке собачья смерть!

Вскоре жалобные вопли Прокла Ивановича смолкли. Там, где болото поглотило его с головой, несколько секунд булькали и лопались воздушные пузыри, поднимавшиеся из темной зловонной глубины. Рядом на зеленой кочке из мха сиротливо лежала красная шапка.

Часть третья

Глава первая. Послание Мамая

— Не шибко ты на мой зов поспешаешь, братец, — с укоризной в голосе промолвил Дмитрий, встречая Владимира в своем московском тереме. — Я тебя уже пять дней ожидаю.

Братья обнялись. При этом объятия Дмитрия были холодны и неприветливы, как и его лицо.

— Ты же знаешь, брат, строительство у меня в Серпухове идет вовсю, ставим стены и башни крепостные, храм каменный заложили, — оправдываясь, сказал Владимир. — Всюду глаз да глаз нужен! Опять же жена моя намедни кое-как первенцем разродилась. Ох и вкусил я тревоги за нее, две ночи подряд глаз не сомкнул!

— Ну как, обошлось? — спросил Дмитрий, жестом приглашая брата сесть к столу. — Сын родился или дочь?

— Сын, — радостно выдохнул Владимир, усаживаясь на стул с высокой спинкой.

— Вот и славно, — вздохнул Дмитрий. Его лицо было по-прежнему хмурым.

Объятый какой-то невеселой думой, Дмитрий прошелся по светлице и остановился возле окна, выходившего на теремной двор. На нем была длинная белая рубаха с красным оплечьем и круглым воротом, на шее поблескивала серебряная гривна из тонкой витой проволоки. Длинные волнистые волосы Дмитрия были скреплены узорной повязкой. Благодаря усам и еле заметной бородке Дмитрий в свои двадцать четыре года выглядел на несколько лет старше. А может, его состарили печали и государственные заботы, так вдруг подумалось Владимиру.

— Что стряслось, брат? — проговорил Владимир, желая прервать долгую гнетущую паузу. — Гонец твой ничего мне толком не поведал, сказал лишь, чтоб я спешно ехал в Москву.

— Плохие вести поступают отовсюду, — глядя в окно, ответил Дмитрий. — Литовцы опять Ржеву захватили. Тверской князь грозит войной Новгороду. Однако худшие известия пришли из-за Оки. — Дмитрий тяжело вздохнул. — Залечив раны, Олег съездил с поклоном к Мамаю, привел с Дона татарское войско и выбил из Рязани своего двоюродного брата. Мало того, Олег заковал Владимира Ярославича в цепи и посадил его в темницу. Пронский удел Олег взял под свою руку.

Дмитрий отошел от окна и, сев за стол напротив Владимира, продолжил с каким-то внутренним раздраженным порывом:

— Но и это еще не все, брат. Сары-Ходжа доставил мне письмо от Мамая. Весьма занимательное чтиво! — Дмитрий протянул руку к большой резной шкатулке, достал из нее бумажный свиток с красной печатью на шнурке и со злостью швырнул на середину стола. — В своем послании Мамай запрещает мне впредь ходить войной на Рязань, велит вернуть Лопасню рязанцам. Этот собачий сын запрещает мне и с Тверью воевать! Ежели у тверского князя дойдет до распри с новгородцами, то Москве в эту склоку вмешиваться нельзя. Мамай велит мне и с литовским князем мир поддерживать. Каково, а?

— Чему удивляться, брат, — покачал головой Владимир. — Мамай не хочет твоего чрезмерного усиления. Его обеспокоили твои победы над тверичами и рязанцами. Мамай небось уже пожалел, что помог тебе отвоевать у литовцев верхнеокские города.

— А как обращается ко мне в своем письме этот плешивый узкоглазый недоросток! — возмущенно воскликнул Дмитрий, ткнув пальцем в свиток. — Прочти, брат. Оцени надменный слог Мамая!

Владимир развернул письмо, от которого исходил еле уловимый запах амбры. Текст Мамаева послания был написан кириллицей.

«Здравствуй, Митька-князь, раб мой! — писал Мамай. — За всеми делами твоими я зорко слежу, скажу прямо, не все мне в твоих делах нравится. А посему шлю тебе, князек московский, свои указания и предостереги. Не ходи впредь с ратью на рязанские земли, уступи Лопасню Олегу. Не смей и с Тверью воевать без моего на то дозволения! И за новгородцев перед тверским князем заступаться не смей, их вражда тебя не касается. Митька, смири гордыню свою! Это перед соседними князьями ты — великий князь, а для меня ты — холоп и данник. Стоит мне захотеть, и ты будешь сапоги мои лобызать и низко мне кланяться. Одним взмахом руки я могу наслать на Москву бесчисленную татарскую конницу, которая превратит твое княжество в пепелище. Помни об этом, Митька-князь. Помни всегда!

Не спрячешься ты от меня ни за лесами, ни за каменной стеной московской, коль захочу я до тебя добраться. Ты князь и господин, пока мне это угодно. Поэтому, Митяй, воле моей не перечь, дань доставляй в мою ставку исправно и не смей соваться во владения тверского и рязанского князей. Раз уж ты без моего ведома породнился с Ольгердом, значит, и с ним мир поддерживай. Все ваши межкняжеские склоки я сам разбирать стану…»

— В конце письма Мамай называет себя гурленем, это чин или должность? — поинтересовался Владимир, сворачивая бумажный лист в трубку.

— У татар всякого вельможу или военачальника, женатого на ханской дочери, величают гурленем, — ответил Дмитрий. — Гурлень — это ханский зять, имеющий права на большие почести, но не имеющий прав на ханский трон. Ханами в Золотой Орде становятся лишь выходцы из «золотого рода Чингисидов» по мужской линии.

— Выходит, Мамаю не стать ханом при всем желании, — заметил Владимир. — Чего же он тогда добивается? На что рассчитывает?

— Мамая вполне устраивает и то, что он сам меняет ханов как хочет, — пожал плечами Дмитрий. — У него и так безграничная власть в Орде. Зачем ему ханский трон?

Неожиданно разговор между Дмитрием и Владимиром перешел совсем в другое русло. Дмитрий с горечью поведал Владимиру о том, что Федор Ольгердович, пользовавшийся его доверием, уехал обратно в Литву.

— Ну и дела! — удивился Владимир. — И Остей в Литву подался?

С той поры, как Остей взял в жены боярышню Кристину, дочь Федора Воронца, Владимир старался не общаться с ним. Хотя после женитьбы Владимира на Ольгердовой дочери его неприязнь к Остею совершенно исчезла. Белокурая Альдона излечила Владимира от сердечных страданий по красавице Кристине.

— Остей не поехал с отцом в Литву, — промолвил Дмитрий. — Тем самым Остей доказал мне свою преданность. За это я перевел Остея из Можайска в Звенигород, пусть будет поближе к Москве.

Дмитрий собирался в следующем году начать войну с Ольгердом в союзе с Псковом и Новгородом. Он хотел снова отбить у литовцев Ржеву, а также отнять у них Торопец и Великие Луки. Кроме этого Дмитрий рассчитывал перетянуть на свою сторону смоленского князя.

Смоленский князь Святослав Иванович тяготел к Северо-Восточной Руси, но был вынужден поддерживать Ольгерда, поскольку литовские владения обступили его княжество с запада, севера и юга.

— У Святослава Ивановича дочь на выданье. Говорят, ладная девица. — Дмитрий многозначительно взглянул на Владимира. — Хочешь, я сосватаю ее за тебя?

— Бог с тобой, брат! Я ведь уже женат! — оторопел Владимир. — Альдона сына мне родила. Я люблю ее.

— «Люблю ее…» — сердито передразнил брата Дмитрий. — Твоя Альдона тайно языческим богам молится, креста на шее не носит. Имя свое христианское она презирает. Думаешь, я ничего не ведаю!

— Ты сам засылал сватов к Ольгерду, брат, — с кривой ухмылкой обронил Владимир. — Сам принудил меня взять в жены Альдону. Федор Ольгердович и ездил за ней в Вильно. Чего уж теперь?..

— Каюсь, виноват! — Дмитрий вскочил и нервно заходил из угла в угол. — Не все я тогда как следует обмыслил. Не все верно взвесил. Прости, брат! Но ведь всякую оплошность можно исправить. — Задержавшись подле сидящего на стуле Владимира, Дмитрий положил свою ладонь ему на плечо. — Я поговорю с митрополитом Алексеем. Он расторгнет твой брак с Альдоной. Спровадим эту язычницу к ее отцу-язычнику — и дело с концом! Что скажешь, брат?

— Я не хочу расставаться с Альдоной, — хмуро ответил Владимир, сбросив руку Дмитрия со своего плеча. — Уж извини, брат.

— Я понимаю, в тебе говорит обида, брат, — заговорил Дмитрий, продолжая ходить взад-вперед. — Но ты все же подумай на досуге, пораскинь мозгами. Зачем тебе эта литовка? Ты же не знаешь, что у нее на уме! Как дойдет у нас до войны с Ольгердом, Альдона волчицей на тебя смотреть станет, брат. Эта язычница может и яду тебе подсыпать.

Владимир не пожелал продолжать этот разговор.

Тогда Дмитрий перешел к самому главному, ради чего, собственно, он и вызвал Владимира в Москву.

— Перед тем как затевать войну с Ольгердом, сначала нужно с Олегом замириться, дабы рязанцы нам в спину не ударили, — сказал Дмитрий, вновь усаживаясь за стол. — Поедешь в Рязань, брат. Скажешь Олегу, что он получит назад Лопасню, коль освободит из неволи Владимира Ярославича и вернет ему Пронск. Будешь стоять на этом твердо, брат. Уразумел?

Владимир молча кивнул.

Глава вторая. Олег

Владимир порадовался в душе, увидев, какой холодный прием оказал Дмитрий посланцу Мамая. Сары-Ходжа не получил от Дмитрия ни одного подарка. Свиту Сары-Ходжи гридни московского князя не допустили в тронный зал. Сидящий на троне Дмитрий разговаривал с Сары-Ходжой надменным и неприязненным тоном, словно перед ним находился не ордынский посол, а провинившийся слуга. Дмитрий заявил Сары-Ходже, что отныне Мамай и «ублюдочный хан Мухаммед-Булак» не получат от него даже ломаной серебряной монеты. Еще Дмитрий добавил, что ему плевать на запреты Мамая и на его угрозы.

— На тверского князя я обнажу меч когда захочу! — сказал Дмитрий. — И с литовским князем я долго поддерживать мир не собираюсь! Коль ордынская конница в мои пределы сунется, встречу ее копьями и стрелами!

Сары-Ходжа внимал Дмитрию, раскрыв рот от изумления. Он совершенно не узнавал московского князя! Куда девались его угодливые улыбки, его льстивые речи и заискивающий тон? В ставке Мамая Дмитрий был совсем не таким! Там он очаровал всех татарских вельмож своей щедростью и обходительностью! Даже Мамай, настроенный поначалу враждебно к Дмитрию, растаял и подобрел, беседуя с молодым и таким остроумным московским князем. Когда Дмитрий уехал обратно на Русь с ярлыком на Владимирское княжение, то Мамай еще долго пребывал под впечатлением от общения с ним.

«Так вот оно, истинное лицо Дмитрия! — подумал Сары-Ходжа. — Вот его истинное отношение к Мамаю! Дмитрий для Мамая — злейший враг! Ведь тверской князь предупреждал об этом Мамая. Дмитрий был в руках у Мамая, когда он приезжал к нему выпрашивать ярлык. Дмитрий-хитрец умилил Мамая своими любезностями, расположил его к себе настолько, что тот даровал ему великий ярлык, хотя собирался обезглавить его!»

Дмитрий не позволил Сары-Ходже надолго задержаться в Москве, приказав ему ехать обратно в Орду. Спутникам Сары-Ходжи, пожелавшим проехать до Твери, московский князь стал чинить препятствия в этом, недвусмысленно намекая им, что путь в Тверское княжество татарам закрыт.

Прощаясь с Дмитрием, Сары-Ходжа выразил сожаление — может, искренне, а может, нет, — что дружеские отношения московского князя с Мамаем закончились столь неожиданным разрывом.

«Я буду ехать к Дону очень медленно, князь, — сказал Сары-Ходжа Дмитрию. — Если ты одумаешься и известишь меня об этом через своего гонца, то Мамай не обнажит на тебя саблю. Твои дерзкие слова упадут на дно моей души, не дойдя до ушей Мамая. Я умею хранить тайны».

Вернувшись в Серпухов, Владимир стал готовиться к поездке в Рязань.

Внезапно в Серпухове объявился Сары-Ходжа, одетый не как ордынский посол, а как восточный купец. Его сопровождали всего двое конных слуг. Оказывается, Сары-Ходжа оставил свою свиту в Коломне, а сам поспешил в Серпухов для встречи с Владимиром.

Не ходя вокруг да около, Сары-Ходжа повел речь о том, что после всего случившегося Дмитрию не усидеть на московском столе.

— За свою дерзость и неповиновение Дмитрий заплатит головой! — хищно усмехаясь, молвил знатный ордынец. — Сыновьям Дмитрия тоже не видать московского стола. Мамай очень мстителен. Он не успокоится, пока не истребит всех детей Дмитрия.

Затем Сары-Ходжа сказал Владимиру, что он готов замолвить за него слово перед Мамаем. Ведь как внук Ивана Калиты Владимир имеет все права на Московское княжение. По словам Сары-Ходжи выходило, что Владимир более предпочтителен для Мамая как московский князь, поскольку он женат на дочери Ольгерда. Разговаривая с Ольгердом как с родственником, Владимир сможет без войны уладить с ним все пограничные споры. И опять же как зять Ольгерда Владимир сможет замириться с тверским князем, сестра которого является женой литовского властелина.

Ведя с Владимиром доверительную беседу, Сары-Ходжа невольно проговорился, сказав, что Мамая пугает возрастающее могущество Литовского княжества. После победы над татарами в битве при Синих Водах двенадцать лет тому назад Ольгерд отнял у Золотой Орды обширные земли в Побужье и в Южном Поднепровье. А ныне литовцы уже хозяйничают в Посемье и в верховьях Северского Донца, сгоняя татар с их летних кочевий.

Мамаю рано или поздно придется сойтись с Ольгердом не на жизнь, а на смерть. И в этой труднейшей для татар войне Мамай собирается опереться на Москву, где будет сидеть послушный его воле князь.

Владимир без колебаний заявил Сары-Ходже, что тот зря приехал к нему. Им не договориться, поскольку ему, Владимиру, Мамай ненавистен столь же сильно, как и его брату Дмитрию.

* * *

До сего случая Владимиру ни разу не доводилось встречаться с великим рязанским князем Олегом Ивановичем. Рязанское княжество приткнулось на южной окраине Русской земли. Этот многострадальный край в прошлом — далеком и близком — перенес немало бед от частых ордынских вторжений. У князей рязанских изначально не было никаких прав на великий владимирский стол, из-за которого грызутся между собой московские, тверские и суздальские князья.

Рязанские Ольговичи ведут свой род от черниговских Ольговичей, которые постоянно враждовали с киевскими и суздальскими Мономашичами. По этой причине Рязань стоит особняком от Москвы и Твери. Рязанские князья никогда не кланялись тверским князьям в пору их могущества, не подчинялись они и Москве, хотя были вынуждены уступить часть своих земель своему северному соседу. И с Ордой рязанские князья ведут торговлю и переговоры о дани самостоятельно, без посредничества кого-либо из великих владимирских князей.

Нынешнее лето выдалось жарким и засушливым; урожай повсеместно засох на корню, поскольку за весь июнь не выпало ни капли дождя. Проезжая по рязанским землям, Владимир поразился нищете здешних сел и деревенек. Селян в них было совсем немного. Попадались селения и вовсе пустые, без единого жителя, с полуразрушенными избами, поросшими лопухами и крапивой в человеческий рост. Народ здешний упорен и сметлив в делах, к опасности привычен. Зачастую рязанский смерд, вспахивая и засевая поле, вынужден на Степь оглядываться и держать топор под рукой. Так же и ремесленник рязанский, вращая круг гончарный или выплавляя железо в горне, в любой момент готов за меч взяться, заслышав тревожные звуки набата.

Град Рязань стоит высоко над вольной Окой, за потемневшими дубовыми стенами теснятся терема и домишки с тесовыми кровлями, с затейливыми резными маковками. Иные из теремов в два-три яруса высотой. Улочки в Рязани узкие, извилистые, стиснутые по краям высокими частоколами и глухими бревенчатыми стенами жилищ. Главная Спасская улица покрыта деревянной мостовой, на которой гулко и дробно стучат копыта лошадей, звонко громыхают колеса возов. Спасская улица тянется почти через весь город, начинаясь от Глебовских ворот и упираясь в небольшую площадь возле Спасо-Преображенского собора, чей белокаменный громадный силуэт со стройными полукружьями закомар и золочеными куполами виден издалека.

Владимир увидел блеск куполов и крестов главного рязанского храма еще на подъезде к перевозу через реку Трубеж. Этот неширокий приток Оки как бы отделяет обнесенные стенами кварталы Рязани от ее посадов. Увидев Спасо-Преображенский собор вблизи, Владимир невольно залюбовался его монументальной красотой, придержав коня и задрав голову.

Терем рязанского князя, сложенный из вековых дубовых стволов, высился на самом возвышенном месте города, вокруг него стоял прочный тын. Высокое теремное крыльцо было укрыто двускатным тесовым навершием, опиравшимся на резные столбы. Крыша терема была украшена затейливой резьбой, на ее коньке красовался вырезанный из дерева петух. Квадратные теремные окна сверкали на солнце зелено-голубым фряжским стеклом.

Теремные покои также радовали глаз витиеватыми резными узорами, которые виднелись на дверных косяках, на перилах лестниц, на деревянных колоннах, подпиравших потолочные балки, на идущих вдоль стен длинных скамьях…

Олеговы слуги встретили Владимира и его людей возле переправы через Трубеж. Олегу доложили, что к нему прибыли послы от московского князя. И все же Владимиру пришлось довольно долго ожидать появления Олега Ивановича, который был занят беседой с послами византийского императора.

Наконец распахнулись двойные дверные створы и в покой, пронизанный косыми лучами солнца, вступил Олег в длинной темно-красной однорядке из аксамита, в зеленых сафьяновых сапогах, с золотой диадемой на голове. Рядом с Олегом шли три греческих посла, облаченные в яркие мантии из тяжелого шелка с ворсом из золотых и серебряных нитей. Один из послов был дороден телом и совершенно лыс, двое других были подстрижены под скобу, длина их темных волос едва достигала ушей. Лысый византиец был значительно старше летами двух своих спутников. Он был весь увешан золотыми украшениями, даже в мочки ушей у него были вставлены золотые серьги с изумрудами.

Позади Олега двигалась его свита: трое длиннобородых бояр в распашных кафтанах поверх белых рубах и пятеро молодых гридней в белых льняных портах, заправленных в красные сапоги, и длинных разноцветных рубахах из тонкой заморской ткани. Пояса на гриднях блистали позолотой и драгоценными каменьями.

Олег о чем-то непринужденно беседовал с посланцами византийского императора на греческом языке. Увидев московских послов, Олег заметил лысому греку, не пряча усмешки. Мол, погляди, друг мой, как одеты эти гордые московляне! «Дмитрий уже сколь лет подряд всю ордынскую дань себе забирает, а послов своих прилично одеть не может!»

Греческие послы заулыбались, переглядываясь друг с другом. Один из них высказал предположение, что, вероятно, московский князь очень скуп. Другой заметил, что, скорее всего, Дмитрий просто-напросто глуповат и неотесан. Лысый византиец предположил, что, возможно, Дмитрий сам весьма скромен в одежде и в быту. А каков господин, таковы и его слуги.

— Это верно подмечено, — по-гречески произнес Владимир, раскрасневшись от волнения. Он шагнул к Олегу и греческим послам, желая показать им, что прекрасно понимает, о чем они говорят. — Князь Дмитрий предпочитает одеваться неброско, не гоняется за золотыми украшениями и не приветствует тягу к роскоши среди своих приближенных. Я как соратник Дмитрия во всех его делах полностью разделяю его привычки и пристрастия.

— Как зовут тебя, посол? — обратился к Владимиру Олег Иванович, слегка обескураженный неловкостью возникшей ситуации.

Владимир назвал свое имя и то, кем он доводится московскому князю.

После того как рязанский князь распрощался с византийскими послами, он пригласил Владимира в небольшую уютную светлицу для разговора с глазу на глаз.

Олег Иванович был на двадцать лет старше Владимира. Это был статный и крепко сложенный мужчина, с длинными светлыми волосами и русой бородой. У него были правильные черты лица. Высокий лоб изборожден глубокими морщинами, между темных густых бровей залегла суровая складка.

Выслушав из уст Владимира, при каком условии московский князь готов вернуть ему Лопасню, Олег помрачнел и промолвил:

— Помер Владимир Ярославич, уже три месяца минуло, как он отдал Богу душу.

— Как же так? — в растерянности пробормотал Владимир. — С чего вдруг?

— Захворал и помер, — проворчал Олег, не глядя на Владимира. — Такое со всяким может случиться.

— А может, это ты поспособствовал, чтобы такое случилось, а? — Владимир так и впился пристальным взглядом в суровое лицо Олега. — Тебе ведь выгодна смерть Владимира Ярославича.

— Нечего на меня зыркать, младень! — вспылил Олег. — Я ведь тоже могу обвинить тебя в убийстве твоего родного дяди. Расскажи-ка мне правдиво, что ты сотворил с Проклом Ивановичем, нагрянув прошлым летом к нему в Галич. Ну, чего молчишь?

— Не убивал я Прокла Ивановича, — проговорил Владимир, смущенный гневным напором Олега. — Бог свидетель!

— И я готов Богом поклясться, что не причастен к смерти своего двоюродного брата, — сказал Олег, не пряча глаз от Владимира. — Не скрываю, что Владимир Ярославич скончался в Рязани. Однако к тому времени я его из темницы выпустил и оковы с него снял. Сын его Иван может это подтвердить.

— Где теперь Иван? — спросил Владимир. — Можно мне поговорить с ним?

— Иван сидит князем в Пронске, — промолвил Олег. — Я вернул ему отцовский удел, взяв с него присягу на верность моему дому. Если хочешь, я могу послать гонца в Пронск. И уже завтра Иван будет здесь.

— Хорошо, — вздохнул Владимир. — Пусть будет так.

Олег пригласил Владимира потрапезничать с ним и его семьей.

Покуда челядинцы накрывали на стол в трапезной, Олег показал Владимиру свои книги на русском и греческом языках. Олегова библиотека находилась в особом теремном покое на втором ярусе, там было много света, поскольку окна выходили на юго-восток. В этом помещении вдоль стен тянулись широкие полки, на которых были разложены книги в кожаных переплетах. Особо редкие и дорогие Олегу книги хранились в сундуках, обитых листовой медью.

Владимир поразился такому обилию книг в тереме рязанского князя. «Недаром про Олега говорят, что он вельми смыслен и мудр», — невольно подумалось ему.

Владимиру было ведомо, что Олег женат на Евфросинье, дочери Ольгерда. Матерью Евфросиньи была дочь витебского князя Мария Ярославна, которая являлась первой женой Ольгерда. Ныне Ольгерд был женат второй раз на сестре тверского князя Ульяне Александровне. Альдона, жена Владимира, была рождена Ольгерду его второй супругой. Таким образом, Евфросинья и Альдона были сводными сестрами.

Евфросинье Ольгердовне было тридцать лет. Это была необычайно красивая женщина с благородными чертами лица, с дивными светло-серыми глазами и длинной белокурой косой. Рязанская княгиня приветливо улыбалась Владимиру, расспрашивая его об Альдоне, с которой она ни разу не виделась, но очень хотела повидаться. Познакомился Владимир и с детьми Олега. Старшему из Олеговых сыновей Роману недавно исполнилось пятнадцать лет. Среднему сыну Радославу было тринадцать лет. Младшему Федору — одиннадцать. Дочери Олега Анастасии было десять лет.

Если Роман в точности походил на отца, то Федор и Анастасия чертами лица полностью уродились в мать. Лишь Радослав соединил в своем облике что-то от матери и что-то от отца.

За этим же столом оказалась пятнадцатилетняя Ольга, дочь покойного Владимира Ярославича. Это была миловидная молчаливая девушка с русыми косами и печальными зеленовато-голубыми очами. Как пояснил Олег Владимиру, племянница взята им на попечение. Мол, он уже подыскал ей достойного жениха среди сыновей муромского князя.

Владимир успел заметить тень неприязни, промелькнувшую по склонившемуся над тарелкой лицу княжны Ольги при упоминании ее дядей «достойного жениха» из Мурома. Это навело Владимира на мысль, что княжна Ольга, скорее всего, пребывает в Рязани не по своей воле, что у Олега Ивановича явно не все ладно в отношениях с двоюродной родней и в этой связи неожиданная смерть Владимира Ярославича не может не вызывать самые худшие подозрения.

Глава третья. Измена

Ночью над Серпуховом прокатилась гроза, с ветром и ослепительными молниями. Не обронив на иссушенную зноем землю ни капли дождя, завеса из тяжелых мутно-лиловых облаков проплыла по небесам в сторону муромских лесов.

Разбуженный грозой Владимир осторожно выскользнул из горячей постели, стараясь не потревожить спящую Альдону. Шлепая босыми ногами по деревянным половицам, он пробрался в угловую светелку, куда уже заглянули первые робкие лучи восходящего солнца.

Владимир распахнул окно. Ему открылся вид на тесное скопище деревянных домов, теснившихся по склонам Красной горки до самого берега реки Нары. Раньше из этого окна можно было увидеть голубую ленту реки. Теперь по крутому берегу Нары и вдоль ее притока Серпейки протянулся мощный земляной вал в пять саженей высотой с возведенной на его гребне стеной из дубовых бревен. Строительство крепостных стен и башен Серпухова завершилось две недели тому назад.

При взгляде на длинную бревенчатую стену, на пузатые башни, увенчанные высокими конусообразными кровлями, в сердце Владимира разливалось горделивое осознание того, что и его удельный град отныне представляет собой неприступную крепость. Во время недавней встречи с Олегом Владимира уязвляла его похвальба, мол, добротно укрепленная Рязань есть крепкий орешек для любого врага. «Не то что Коломна с ее обветшавшими стенами, — молвил Олег. — И тем более Серпухов, который голыми руками взять можно!»

Да, было время, когда Серпухов можно было захватить голыми руками. Но теперь это время миновало! Отныне Серпухов неприступен, как и Рязань!

Услышав позади чьи-то легкие быстрые шаги, Владимир обернулся — в дверях стояла Альдона, вся розовая после сна, с распущенными по плечам светлыми волосами. Одной рукой она придерживала у себя на груди льняную простынь, которая укрывала ее стройную фигурку наподобие длинного плаща.

— Ты почто не спишь, милый? — тихо спросила Альдона, подавив зевок тыльной стороной ладони. — И почто ты сидишь голый у окна?

Владимир улыбнулся и пожал плечами.

— Я хотел лишь взглянуть на восход солнца, — сказал он. — Подумал, все вокруг спят в такую рань, кто меня увидит. А ты чего вскочила, ласточка моя?

— Душно, потому не спится, — промолвила Альдона, затворив дверь на щеколду. — Гляжу, а я одна на ложе. Вот и побежала тебя искать! — Сбросив с плеч тонкую простыню, Альдона нагая приблизилась к мужу. — Мы с тобой сейчас как Адам и Ева. Может, согрешим?

На пунцовых устах Альдоны трепетала лукавая улыбка, ее темно-синие глаза озарились блеском нескрываемого вожделения. Такое у нее часто бывало по утрам, поэтому Владимира ничуть не удивил этот порыв сладострастной чувственности, охвативший его юную супругу.

Владимир нежно привлек Альдону к себе, обняв ее за гибкую талию. Альдона обвила шею мужа руками, их губы соединились в долгом поцелуе.

После этого поцелуя Владимир и Альдона с нетерпением и с поспешностью в движениях соединили свои обнаженные, распаленные желанием совокупления тела, расположившись прямо возле распахнутого окна. Опершись руками на скамью и свесив на подоконник свои пышные белокурые волосы, Альдона с блаженными стонами слегка подавалась назад, принимая в глубину своего детородного чрева затвердевший мужской жезл Владимира, чувствуя на своей изогнутой спине и ягодицах ласковые поглаживания его сильных рук. Это было восхитительное утро для Владимира и Альдоны, одно из многих таких же рассветных часов, когда они занимались почти до изнеможения интимной гимнастикой сразу после пробуждения. Когда из нижних теремных покоев донеслись голоса и шаги проснувшихся челядинцев, приступивших к своим повседневным делам, Альдона и Владимир вернулись в свою опочивальню, давясь смехом, как дети. На мягком широком ложе они продолжили то, что начали в угловой светлице у окна, но только с еще большим пылом.

Зная, что Владимир более откровенен с нею именно в постели, когда пребывает в расслабленном состоянии после сладостных объятий, Альдона при случае пользовалась этим. Так было и на этот раз.

— Милый, ты приехал из Москвы хмурый и недовольный. Почему? — осторожно поинтересовалась Альдона, лежа рядом с Владимиром и поглаживая кончиками пальцев его широкую мускулистую грудь. — У тебя случилась размолвка с князем Дмитрием? Из-за чего?

— Дмитрий не пожелал уступить Олегу Лопасню, хотя я уговаривал его пойти на это, — после недолгого молчания ответил Владимир. — Дмитрий подозревает Олега в убийстве его двоюродного брата Владимира Ярославича. То, что Олег посадил на пронский стол Ивана, сына Владимира Ярославича, не подтолкнуло Дмитрия к замирению с Рязанью. Дмитрий зол на Олега еще и за то, что тот водит дружбу с Мамаем. — Владимир тяжело вздохнул. — Я жалею, что рассказал Дмитрию про Сары-Ходжу, с которым мне довелось встретиться в Рязани. Сары-Ходжа подбивал Олега на подлый поступок, однако Олег не поддался на эти уговоры. Это говорит о том, что Олег — честный человек.

— Что именно предлагал Сары-Ходжа Олегу Ивановичу? — загорелась любопытством Альдона. Она даже приподнялась на ложе, опершись на локоть.

— Сары-Ходжа советовал Олегу выдать меня Мамаю, — поколебавшись, ответил Владимир. — За это Сары-Ходжа обещал Олегу великую милость от Мамая и прощение каких-то долгов. Отказ Олега сильно разозлил Сары-Ходжу. — Владимир помолчал и добавил: — Об этом мне украдкой поведала Евфросинья, Олегова жена.

— Олег Иванович — смелый муж! — восхитилась Альдона. Целуя Владимира в щеку, она добавила: — Ты правильно сделал, милый, замолвив слово за рязанского князя перед Дмитрием.

— Что толку из этого? — проворчал Владимир. — Теперь озлобленный Олег выждет момент и ударит в спину Дмитрию, когда у того начнется война с Тверью или с Литвой.

— Чем же мой отец Дмитрию насолил? — спросила Альдона.

— Твой отец поддерживает тверского князя, поэтому Дмитрий считает его своим недругом, — сказал Владимир, заглянув в глаза Альдоны. — Между прочим, Дмитрий и тебе не доверяет, горлица моя. Он полагает, что ты отравишь меня, едва у Москвы вспыхнет распря с Ольгердом.

Синие очи Альдоны изумленно расширились, на ее румяном лице появилось выражение сердитого недоумения.

— Какой чушью забита голова князя Дмитрия! — возмутилась Альдона. — Как он может думать такое обо мне?! Милый, я родила тебе сына, теперь вот вновь забеременела от тебя… Ты же знаешь, как я люблю тебя, сокол мой! — Альдона схватила руку Владимира и прижала к своей груди. — Верь мне, милый! И не слушай бредни князя Дмитрия!..

Альдона также призналась Владимиру, мол, ей горестно сознавать, что вражда разделяет ее отца и московского князя. И коль такое все же случилось, Альдона не может желать поражения Москве, ведь тогда пострадает и Серпухов.

Владимир поцеловал Альдону и крепко прижал ее к себе, переполненный чувством благодарности к ней за откровенные слова.

* * *

Осенней порой, когда пожелтела на деревьях листва, в Серпухов пришло известие о смерти тысяцкого Василия Вельяминова. Весть эту доставил Владимиру боярин Федор Свибл, его давний приятель еще с детских лет. Федору было поручено Дмитрием осмотреть укрепления приокских пограничных городков на случай вторжения рязанцев. В Москве стало известно от проезжих торговцев, что рязанцы укрепляют городок Колтеск, расположенный недалеко от Лопасни. Вот Дмитрий и подумал, не собирается ли Олег осуществить вторжение на московские земли, когда Ока покроется льдом.

Проехав по окскому порубежью от Коломны до устья реки Нары, Федор Свибл заглянул и в гости к Владимиру.

— Последнее время Василий Вельяминов сильно налегал на хмельное питье, это и свело его в могилу, — делился Федор с Владимиром московскими новостями. — Надо признать, в последние два-три года отношения между Дмитрием и тысяцким были весьма натянутые. У Василия Вельяминова и так-то характер был крутоватый, а когда он нахлебается вина иль медовухи, тогда ему и вовсе палец в рот не клади! Своевольничал Василий Вельяминов частенько, позволял себе запреты княжеские нарушать, в казну руку запускал, бояр и купцов недовольных князем вокруг себя собирал. Мутил воду, одним словом!

Внимая гостю, Владимир едва заметно кивал головой. О властолюбии и гордыне Василия Вельяминова он знал не понаслышке. Еще будучи мальчишкой, Владимир уже тогда предчувствовал, что как только повзрослеет Дмитрий, то опека его дяди-тысяцкого будет ему в тягость. Так оно и случилось.

— Теперь Иван, старший из сыновей Василия Вельяминова, метит в московские тысяцкие, — продолжил Федор Свибл и тут же злорадно усмехнулся: — Токмо зря Ванька-опентюх облизывается на сие высокое место. Дмитрий надумал упразднить в Москве саму должность тысяцкого. Отныне вся власть в столице будет в руках у Дмитрия.

— Это наверняка возмутит всю семью Вельяминовых, а также ближних к ним бояр, — заметил Владимир. — Дмитрию надо быть начеку, ведь сыновья покойного Василия Вельяминова тоже честолюбцы, каких поискать. Ради власти они готовы попрать любой обычай, могут и через кровь переступить!

Наступила зима. Московский князь, ожидавший вторжения на свои земли внешних врагов, вдруг оказался под ударом недругов внутренних — бояр из своего окружения. Иван Вельяминов, оскорбившись, что ему не позволили стать тысяцким, составил заговор против Дмитрия. В число заговорщиков вошли не только московские бояре, близкие к семье Вельяминовых, но и некоторые чужеземные купцы, обласканные в свое время покойным Василием Вельяминовым. Поскольку заговорщиков было довольно много и среди них хватало случайных людей, все эти тайные приготовления к захвату власти стали известны князю Дмитрию. Действуя стремительно и безжалостно, Дмитрий и преданные ему воеводы подавили опасный заговор за один день. Кто-то из заговорщиков лишился головы, кто-то угодил в темницу, а кое-кому удалось бежать из Москвы.

Иван Вельяминов сумел ускользнуть в Тверь, куда загодя перебрались его жена и дети.

Средний из братьев Ивана Вельяминова, Полиевкт, подался в Рязань. Олег Иванович встретил Полиевкта с распростертыми объятиями, ему любые склоки в среде московской знати были в радость. Той же зимой рязанский князь отправил Полиевкта Вельяминова в Серпухов, поручив ему прощупать настроение Владимира Андреевича. Олег Иванович и не скрывал того, что желает столкнуть лбами московского князя и его двоюродного брата.

Глава четвертая. Поход на Тверь

Полиевкт Вельяминов был хорошо знаком Владимиру. Живя в Москве в отроческие годы, Владимир частенько встречался с ним там, как и с двумя его братьями, Иваном и Микулой. Полиевкт всегда вызывал у Владимира стойкую неприязнь. Характер у Полиевкта был взбалмошный и нервный; он был слезлив, как капризная девица, очень алчен и завистлив. Ни для торгового дела, ни для ратного Полиевкт совершенно не годился, поскольку он был крайне ленив, непрактичен и труслив. Рано женившись, Полиевкт часто избивал жену. Однажды он, разъярившись из-за какого-то пустяка, ударил супругу ножом и убил ее на месте. Скандал удалось замять благодаря вмешательству тысяцкого Василия Вельяминова. После того случая к Полиевкту прилепилось клеймо женоненавистника, все московские невесты и их родственники обходили его за версту. Ныне Полиевкту исполнилось уже тридцать лет, но жены у него так и не было.

Полиевкт прибыл в Серпухов, чванясь перед Владимиром дорогой собольей шубой и куньей шапкой. Он называл себя послом великого рязанского князя, набивая себе цену в глазах Владимира.

Встречая Полиевкта, Владимир сохранял вид человека, которому заранее известно все, что намерен предложить ему «рязанский посол», а также исход этих переговоров.

Скинув с себя шубу и развалясь в кресле с подлокотниками из моржовой кости, Полиевкт завел речь издалека, поглядывая на холодно-невозмутимого Владимира своими выпуклыми маслянистыми глазами.

Иван Калита оставил по себе благодарную память в московском боярстве, молвил Полиевкт, ибо он сплотил бояр вокруг себя, наделив землей и службой каждого. Иван Калита завещал потомкам своим беречь и возвышать боярских сыновей, ведь на боярах держится власть великого князя. Дед покойного Василия Вельяминова служил прадеду Дмитрия и его деду, сам Василий Вельяминов служил отцу Дмитрия и ему самому. И вот случилось неслыханное: Дмитрий не только не сделал тысяцким Ивана Вельяминова, нарушив родовую преемственность, но и вовсе упразднил эту должность в Москве!

— Скоренько Дмитрий позабыл, кому он обязан княжением Московским и столом владимирским! — сердито молвил Полиевкт. — Отец мой и его братья взлелеяли «сиротку» Дмитрия, оградили его от всех напастей, не дали зачахнуть его княжеству! Так-то Дмитрий отплатил роду Вельяминовых за все их заслуги перед его родом! Не по совести и не по обычаю поступает Дмитрий, хочет единым самовластцем быть над боярами, купцами и посадскими. Токмо не было такого от веку, чтоб на месте тысяцкого князь сидел. — Полиевкт в гневном исступлении ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Не было и не будет!

— Кресло не поломай, боярин, — промолвил Владимир, восседая на стуле напротив гостя. — От меня-то тебе какая надобность?

— Князь рязанский и я предлагаем тебе сбросить с трона Дмитрия и взять Москву под свою руку, ведь ты же из Калитина рода, а посему имеешь право на княжение Московское, — перешел к главному Полиевкт. — Олег Иванович готов подсобить тебе в этом деле. И князь тверской в стороне не останется, уж поверь мне. Брат мой Иван ныне в Твери обретается и зря время не теряет.

— Противно и гадко мне слушать тебя, боярин, — ледяным голосом произнес Владимир. — Сразу говорю тебе, злыдень, не столкуемся мы с тобой. Ибо ястреб с вороной не дружит.

— Ты же на коротком поводке сидишь у Дмитрия, дурень! — воскликнул Полиевкт, его мясистые щеки раскраснелись от волнения. — Дмитрий и тобой пожертвовать может, ему же плевать на все и на вся! Он же в самодержцы метит! Иль ослеп ты, княже?

— А я вот велю тебя схватить и выдам Дмитрию с головой. — Владимир встал и громко крикнул: — Эй, стража! Сюда! Ко мне!

За дверью раздался топот ног, и в светлицу ввалились четверо молодых гридней в одинаковых голубых рубахах, в красных плащах и сапогах, с мечами у пояса. Замерев на месте, молодцы воззрились на князя, как преданные охотничьи псы.

— Это изменник, братцы. — Владимир ткнул пальцем в побледневшего Полиевкта. — Хватайте его и волоките в поруб. Да особо с ним не церемоньтесь!

Дружинники расторопно сдернули толстяка Полиевкта с удобного кресла и потащили к выходу из терема. Двое гридней схватили боярина за руки, а двое других грубо подталкивали его в спину, обтянутую узорным сукном объяровой свитки.

— Сие злодейство не пройдет тебе даром, князь! — упираясь и оглядываясь на Владимира, выкрикнул Полиевкт. — Братья мои отомстят за меня!

— Заткнись, переветник! — хмуро обронил Владимир. — Будешь крысам в темнице угрозы свои расточать!

Вскоре возмущенные вопли Полиевкта затихли где-то в дальних теремных переходах. Выглянув в окно, Владимир видел, как гридни в красных плащах волоком протащили по утоптанному снегу что-то орущего Полиевкта и запихнули его в подземелье.

Владимир направился было в покои жены, но к нему вдруг пришли его ближние бояре, встревоженные и озабоченные.

— Нехорошее дело ты затеял, княже, — первым заговорил Афанасий Рыло. — Посла трогать нельзя! Тем самым ты озлобишь рязанского князя. А ведь Серпухов к Рязани гораздо ближе, чем Москва. Олег не замедлит с местью, а помощь из Москвы быстро к нам подойти не сможет. Семьдесят верст — не шутка!

— Дмитрий уже наломал дров и еще наломает! — вторил Афанасию Ян Волосожар. — С Мамаем у Дмитрия полный разрыв, и с Ольгердом он во вражде. Мало того, Дмитрий так и не замирился с Олегом да еще и с Тверью воевать собирается. Разума Дмитрий лишился, коль творит такое! Не выстоять Дмитрию одновременно против Орды и против Ольгерда! Тверской князь будет драться с Дмитрием яростно, опираясь на литовцев. С юга в спину Дмитрию Олег может ударить. По лезвию ножа Дмитрий ходит!

Бояре хором убеждали Владимира отпустить с миром боярина Полиевкта. Неизвестно, как все обернется в ближайшем будущем, рассуждали они. Может, одолеет Дмитрий Тверь и Ольгерда, а может, и нет. А ведь еще существует угроза Мамаева вторжения!

— Это ныне Дмитрий высоко сидит, а через год-другой его, может, и в живых-то не будет, — молвил боярин Кирсан. — Недругов у Дмитрия много, а сам он смертен. Сыновья Дмитрия еще слишком малы, чтобы на стол княжеский взойти. Вот тогда-то и придет твое время, княже. — Кирсан многозначительно подмигнул Владимиру. — А покуда извлекай урок из ошибок Дмитриевых, княже. Действуй осмотрительно и не руби сплеча.

— Что я слышу, бояре! — нахмурился Владимир. — К чему это вы меня подбиваете?

— К обдуманным поступкам, вот к чему, — невозмутимо ответил вездесущий Афанасий Рыло. — Княже, ты можешь презирать боярина Полиевкта, но сажать его в поруб и тем более выдавать Дмитрию не имеешь права, ибо так с послом не поступают. Не греши, князь. Отпусти Полиевкта с миром.

— Вполне может статься, княже, что Полиевкт и Олег Иванович в будущем могут тебе пригодиться, — вставил Ян Волосожар. — Недаром в народе говорят: не плюй в колодец…

— Ладно, бояре. Уговорили! — Владимир недовольно передернул широкими плечами. — Пусть проваливает Полиевкт обратно в Рязань. Скатертью дорога!

* * *

Деятельный и мстительный Иван Вельяминов и впрямь не терял времени даром. Едва пригрело весеннее солнце, он перебрался из Твери в Орду, где встретился с Мамаем и выпросил у него ярлык на владимирский стол для Михаила Александровича. Самолично доставить Мамаев ярлык в Тверь Иван Вельяминов не отважился, по его поручению это сделали купцы-фряги. Вместе с фряжскими купцами в Тверь приехал и посол от Мамая по имени Ачи-Ходжа. Оставаясь в Орде, Иван Вельяминов не бездействовал. Он неустанно подбивал Мамая к походу на Москву, считая себя доверенным лицом тверского князя.

Вновь обретя заветный ханский ярлык, Михаил Александрович наведался в гости к Ольгерду, сговорившись с ним о совместных военных действиях против Москвы. На этот раз Михаил Александрович был уверен в победе над ненавистным московским князем, поскольку Мамай и Ольгерд согласились одновременно выступить на Москву с юга и с запада. Тверская рать должна была нанести удар по Московскому княжеству с севера. У Дмитрия просто не хватит сил, чтобы отразить вражеские вторжения сразу с трех сторон!

В эту же пору в летописях появилась запись о солнечном затмении, случившемся в воскресный день, 29 июля, утром. На несколько минут лунный диск полностью заслонил собой солнце. Это зрелище увидели в Твери, в Москве, в Новгороде, в Рязани и во многих других русских городах. Повсюду сразу появились толкователи необычных примет, объяснившие встревоженным людям, что предвещает Руси это небесное знамение. В Твери какой-то юродивый предрек возвышение Михаила Александровича и гибель Москвы от Мамаевых полчищ. В Москве некий предсказатель распространил слух о скором упадке Твери и Рязани, о поражении Ольгерда и Мамая от московских полков, об укреплении власти московского князя над всей Русью.

Полагая, что даже небо на его стороне, ликующий Михаил Александрович отправил в Москву посла с объявлением войны. В ожидании подхода литовских войск тверской князь послал своих ратников на захват Углича и Торжка.

В начале августа до тверского князя дошел слух, что близ Волока Ламского московский князь собрал несметную рать. Под московские стяги пришли конные и пешие полки из Дмитрова, Звенигорода, Тарусы, Серпухова, Переяславля-Залесского, Владимира, Суздаля, Ростова… Откликнулись на зов Дмитрия ратные люди из поволжских и верхнеокских городов. Даже из далекого Белоозера пришел воинский отряд. Прибыл со своей дружиной и смоленский князь Святослав Иванович, доселе считавшийся союзником Ольгерда.

Робость и смятение закрались в ретивое сердце Михаила Александровича, когда он своими глазами увидел множество полков и стягов, обступивших Тверь со всех сторон. Дмитрий приказал навести через Волгу два моста. Один мост московляне соорудили выше осажденного города возле брода, другой — ниже, почти напротив устья реки Тверцы, впадающей в Волгу. Таким образом, войска Дмитрия расположились на правом берегу Волги, прямо под стенами Твери, а также разбили стан на левом волжском берегу, возле Отроча монастыря. Тверь оказалась в плотном осадном кольце. Отряды, отправленные Михаилом Александровичем к Торжку и Угличу, оказались отрезанными от Твери.

Московляне и их союзники сначала попытались поджечь деревянные стены Твери, однако защитники города загодя обмазали свои бревенчатые укрепления жидкой глиной и облили водой, поэтому пожар не разгорелся. Тогда воинство Дмитрия пошло на приступ с лестницами в руках, забросав крепостной ров бревнами и хворостом. Тверичи бились отчаянно, швыряя в штурмующих камни, осыпая их стрелами и ведя пальбу из небольших пушек, купленных в Ливонии. Осаждающие откатились с немалым уроном, укрывшись за деревянными навесами и частоколами. Ободренные тверичи вышли за городскую стену, изрубив топорами несколько камнеметов и обратив в бегство волоцкий полк. В этой сече пал московский воевода Семен Добрынский.

Дабы пресечь новые вылазки защитников Твери, московляне возвели напротив тверских стен прочный частокол. Дмитрий решил взять тверичей измором.

Съестных припасов в Твери было немного, поэтому Михаил Александрович с нетерпением ожидал подмоги от Ольгерда и Мамая. Спустя две недели после начала осады Твери московской ратью под Ржевой объявилось литовское войско. Предвидя это, Дмитрий намеренно держал у городка Зубцова двадцать тысяч пехоты и пять тысяч всадников под началом своего двоюродного брата Владимира.

Приболевший Ольгерд не участвовал в этом походе, поставив во главе своего воинства брата Кейстута и двоих старших сыновей от первого брака.

Владимир был рад, что ему не придется скрестить меч со своим тестем. А вот с Кейстутом Владимиру очень хотелось поквитаться за его грабительский набег на Переяславль-Залесский двухлетней давности. Однако Кейстут не отважился на битву с полками Владимира, устрашенный известиями своих лазутчиков о несметности войск московского князя. Не надеясь силой пробиться к осажденной Твери, литовцы без сражения ушли восвояси.

Тем временем к московскому князю подошли ратники из Новгорода, которые перед этим выбили из Торжка тверской отряд.

Узнав, что литовцы ушли, не осмелившись сразиться с московлянами, Михаил Александрович совсем упал духом. Он еще лелеял надежду на подмогу со стороны Орды. Но и эта надежда угасла в его душе на исходе четвертой недели осады.

Смирив гордыню, Михаил Александрович отправил к Дмитрию тверского епископа Евфимия с просьбой о мире и милости. Московский властелин объявил тверскому князю, что пойдет на мирное соглашение с ним при условии признания за Дмитрием и его потомками великого княжения Владимирского на вечные времена. Иными словами, Михаил Александрович должен был признать себя «молодшим братом» Дмитрия, который становился его «старейшим братом» и повелителем. По этому условию не только сам Михаил, но и все его потомки отказывались от притязаний на великий владимирский стол.

Скрепя сердце Михаил Александрович согласился с условиями московского князя, понимая, что в противном случае ему не видать и тверского стола.

Был год 1375-й.

Глава пятая. Евфросинья Ольгердовна

После долгих уговоров Владимиру удалось-таки убедить Дмитрия пойти на примирение с рязанским князем. Поскольку Дмитрий ни в какую не желал возвращать Лопасню Олегу из-за ее выгодного расположения на правом берегу Оки, Владимир уговорил брата уступить рязанскому князю хотя бы села Успенское и Турово. Две эти деревни близ Лопасни тоже являлись объектом давнего спора между Москвой и Рязанью. Во время последнего захвата Лопасни московлянами рязанцы лишились и этих двух спорных селений.

Олег со своей стороны тоже сделал шаг к замирению с московским князем, уступив пронский удел Даниилу Ярославичу, родному брату покойного Владимира Ярославича. Враждовавший с Олегом Даниил Ярославич был вынужден искать защиты и убежища в Москве. Дмитрий посадил воинственного Даниила князем в Мценске. Перебравшийся в Пронск, в свое родовое гнездо, Даниил Ярославич по-прежнему владел и Мценском, куда он перевел своего племянника Ивана Владимировича.

Помимо земельных уступок, Дмитрий оказал Олегу Ивановичу честь быть третейским судьей в спорах между Москвой и Тверью, если таковые возникнут в будущем. Это было записано в мирном договоре, продиктованном Дмитрием тверскому князю.

Дмитрий и сам понимал, что крайне неразумно озлоблять Олега накануне решающей схватки с Ордой. До Дмитрия докатились слухи, что Мамай увяз в распре с очередным чингисидом из Синей Орды по имени Араб-Шах. По этой причине Мамай не смог оказать помощь тверскому князю в его войне с Москвой. Араб-Шах оказался на редкость отважным и удачливым полководцем, он не только разбил тумены Мамая в нескольких сражениях, но и захватил Сарай. Теперь Мамай ведет войну с Араб-Шахом, который объявил себя ханом Золотой Орды. Кто бы ни победил в этой очередной ордынской сваре, Русь от этого ничего не выиграет. Татары непременно двинутся в поход на Москву, откуда уже давно не поступало никакой дани.

После покорения Твери у Дмитрия были развязаны руки. На следующее лето московский князь опять собрал большую рать и поставил ее заслоном на окском рубеже, ожидая нападения татар, которые обычно совершали набеги в эту пору года. Лето прошло, а татары так и не вынырнули из своих бескрайних степей. Мамаю было явно не до Руси.

С наступлением осенних ненастных дней русские полки разошлись с окского порубежья по своим городам и весям. Вернулся в Серпухов и Владимир со своей дружиной.

* * *

— Помилуй, Ларгий, мне ведь уже не двенадцать лет, а двадцать три года! — воскликнул Владимир, изображая возмущение. — А ты порой обращаешься со мной как с недорослью. К тому же я — князь, не забывай и об этом!

— Сидя передо мной за этим столом, ты прежде всего ученик, — сказал Ларгий, взирая на Владимира своими спокойными умными глазами. — И твое княжеское достоинство тут ни при чем. По моему разумению, князю более пристало блистать многознанием, а не золотом украшений и роскошью одежд. — Ларгий сделал паузу, пробегая взглядом исписанный лист бумаги. Наконец он ворчливо произнес: — Ну вот, княже, твой перевод Плутарха с греческого на русский пестрит множеством ошибок. Увлекшись военным делом, ты совсем забросил учение книжное. Так никуда не годится, друг мой.

— Я умею писать и читать по-гречески, понимаю греческую речь, разве этого мало? — Владимир пожал плечами. — К чему эти переводы греческих текстов, это копание в греческой грамматике? Быть переписчиком книг я не собираюсь! У меня иное предназначение. — Владимир кивком головы указал Ларгию на оружие, развешанное на бревенчатой стене.

— Плохое владение мечом и копьем приведет к гибели воина в сече, разве не так? — заговорил Ларгий с назиданием в голосе. — Кузнец, не владеющий в полной мере своим ремеслом, не сможет сковать ни плуг, ни панцирь. Так же и башмачник, коль он неумеха, не сумеет смастерить ни мужские сапоги, ни женские чиры. Всякое дело нужно доводить до конца, всякую науку надо постигать полностью, ведь невозможно жить в недостроенном доме и вкушать недоваренное мясо. Многим людям кажется, что они умны и грамотны, научившись отличать звуки чужого языка от славянской речи. Бегло говорить по-гречески или по-немецки могут и купцы на торгу, но ведь они не претендуют на княжескую власть, поэтому тонкости греческой или латинской грамматики им ни к чему. Князь же, властвуя над многими людьми, обязан знать не верхи наук, но их глубинную суть. Ибо это путь к постижению мудрости, без которой правителю никак нельзя.

— Мне московским князем не быть, поэтому властвовать над множеством людей мне не придется, — сказал Владимир, смахнув со лба непослушные русые пряди. — Это Дмитрию более пристало постигать азы мудрости и многознания. Дмитрий высоко сидит и далеко глядит!

— Все мы под Богом ходим, князь, — негромко, но внушительно проговорил Ларгий. — Дмитрий унаследовал стол московский не по дедовскому обычаю, а по отцовской воле. Ежели вдруг скончается Дмитрий, почто бы тебе не сесть князем на Москве? По родовому укладу ты имеешь на это полное право.

— Но ведь я заключил с Дмитрием крестоцеловальный договор, что не стану искать великого княжения ни под ним, ни под его сыновьями, — промолвил Владимир, смущенный устремленным на него взглядом Ларгия. Этот взгляд монаха пробудил сильное волнение в душе Владимира!

— Всякий крестоцеловальный обет можно снять в присутствии священника и свидетелей, — продолжил Ларгий, — дело сие обычное. Неужто ты откажешься от великого стола, ежели московские бояре станут челом тебе бить? Ужели согласишься быть в подручных у Дмитриевых сыновей?

— Крамольные речи молвишь, Ларг, — нахмурился Владимир. — На путь измены я не вступлю.

— Я не про измену говорю, друг мой, а про твое родовое право, отнятое у тебя Дмитрием, — сделал пояснение воспитатель. — Связав тебя договором, Дмитрий пытается утвердить новый обычай, по которому удел княжеский переходит не от старшего брата к младшему, а от отца к сыну. Дмитрий полагает, что это законно, поскольку выгодно ему. А до твоей выгоды ему дела нету!

Этот разговор между Ларгием и Владимиром был прерван появлением челядинца, сообщившего о приезде в Серпухов весьма знатной гостьи — рязанской княгини Евфросиньи Ольгердовны.

— Ступай, — кивнул челядинцу Ларгий, — князь сейчас освободится.

Едва слуга скрылся за дверью, Владимир вскочил из-за стола.

— Не спеши, княже, — строго осадил его воспитатель. — Сначала прочти молитву, полагающуюся к окончанию нашего занятия.

Облаченный в длинную черную рясу, с тяжелым бронзовым крестом на шее, бородатый и длинноволосый, монах Ларгий в этот миг показался Владимиру неким воплощением Божественной мудрости, возвышавшейся над житейской суетой и мелочными людскими желаниями и радостями. Владимир постоянно чувствовал, что ему нельзя оплошать хоть в чем-то перед Ларгием, который вкладывает столько сил в его воспитание. Поэтому он безропотно подчинился и вслух прочел выученную еще в детстве молитву:

— «Благодарю тебя, Создатель, яко сподобил еси меня благодати твоей во еже внимати учению книжному. Благослови меня, и всех учителей моих, и всех ведущих нас к познанию блага и подаждь нам силу и волю для продолжения учения сего. Аминь».

* * *

Как выяснилось, Евфросинья Ольгердовна держала путь из Рязани в Вильно, стольный град литовских князей. Муромские купцы, побывавшие в Литве, доставили в Рязань известие о тяжком недуге, подкосившем семидесятилетнего Ольгерда Гедиминовича. Истомленная долгой разлукой с отцом, княгиня Евфросинья решила непременно с ним повидаться, предчувствуя, что, вероятно, эта их встреча будет последней. Евфросинья не виделась со своим суровым родителем пятнадцать лет, с той поры как вышла замуж за рязанского князя.

По пути Евфросинья Ольгердовна завернула в Серпухов, желая увидеть свою сводную сестру Альдону.

Родив второго ребенка, восемнадцатилетняя Альдона заметно располнела, обретя некоторую величавость в походке и мягкость в движениях. До этого Альдона казалась Владимиру озорной отроковицей, стройной и непоседливой. Глядя на сидящих рядом сестер, Владимир вдруг узрел в Альдоне явное сходство с сероглазой красавицей Евфросиньей, причем сходство не только в чертах лица, но и в фигуре.

Евфросинья не собиралась задерживаться в Серпухове дольше одного дня. Она торопилась в Вильно, желая застать отца живым; путь туда был неблизкий.

Альдона ошарашила Владимира, заявив, что тоже поедет в Вильно. Ведь и она давно не виделась с отцом, уехав на Русь четыре года тому назад. Владимир не стал удерживать Альдону, видя, как ей понравилась Евфросинья, как ей не хочется с ней расставаться.

Альдона взяла с собой всю свою литовскую прислугу, снарядила целую повозку подарков для своей матери и братьев. Владимир отрядил в дорогу вместе с женой тридцать дружинников во главе с боярином Яном Волосожаром, владеющим литовским языком.

Стоял конец октября. По мерзлой звенящей дороге, покрытой ледяными оконцами луж, караван двух княгинь, состоявший из нескольких возов и сотни всадников, отправился из Серпухова на запад.

Стояли ясные, безветренные дни. И хотя по ночам все сильнее подмораживало, днем холод совершенно не чувствовался под ласковыми лучами солнца.

Владимир дни напролет пропадал в Высоцком монастыре, заложенном два года тому назад Сергием Радонежским на живописном холме над Нарой-рекой. По возвышенности, видимой издалека, монастырь и стал называться Высоцким. Эта монашеская обитель изначально задумывалась Владимиром как небольшая неприступная крепость, где в случае татарского нашествия смогут укрыться смерды с женами и детьми из окрестных деревень. Высоцкий монастырь был обнесен бревенчатой стеной с четырьмя мощными башнями по углам.

В самом центре деревянного острога шло строительство церкви Покрова Богородицы из белых плит местного известняка. Из этого же белого камня был возведен Троицкий собор в Серпухове.

Каменоломни находились на берегу Оки, неподалеку от городка Лобынска.

Высоцкий монастырь и расположенный на другом берегу Нары Владычный монастырь также являлись хранилищами зерна. Под присмотром Владимира в этих монастырях были выстроены большие хлебные амбары.

Глава шестая. Слухи из литвы

В дубовом высоком тереме московского князя бродил радостный шум застолий. Сипло и протяжно гудели дудки скоморохов, бренчали гусельные струны седобородых былинных сказителей. Веселые голоса и смех далеко разносились по тесным московским улочкам, вырываясь из распахнутых окон пиршественного покоя.

Вся Москва ликовала вместе с князем Дмитрием. По ноздреватому подталому мартовскому снегу вернулась из зимнего похода на Булгар русская рать. С победой вернулись русские полки! Водил их в этот дальний поход воевода Дмитрий Боброк, женатый на сестре московского князя. Сам Дмитрий Иванович в этом походе не участвовал. Перед самым выступлением войска из Москвы умер от болезни его старший сын Даниил, коему было всего семь лет.

От этого горя Дмитрий похудел и осунулся, стал мрачен и неразговорчив. Даже столь громкая победа над татарами на их же земле Дмитрия совсем не радовала. Осталось у Дмитрия еще двое сыновей: пятилетний Василий и трехлетний Юрий. Великая княгиня Евдокия опять была на сносях. Повитухи поговаривают, мол, скорее всего дочь у княгини родится. А Дмитрию хотелось сына, и чтоб походил он на его первенца! Данилко был любимым чадом Дмитрия.

Дмитрий сидит один в дальней светлице, куда еле-еле доносится музыка и пьяное пение подвыпивших бояр. Его гложет тоска. Ни вино, ни улыбки красивых наложниц, ни грубая лесть вельмож не вытесняют из сердца великого князя тяжелую печаль. «Как они могут веселиться, если моего старшего сына нет в живых!» — думает Дмитрий.

Неожиданно скрипнула дверь, от легкого сквозняка рыжие язычки пламени на восковых свечах испуганно затрепетали. В покой вступил Владимир в половецком миткалевом кафтане до колен, в голубых атласных портах, заправленных в желтые яловые сапоги без каблуков.

— Пришли купцы с Зарядья, брат, — сказал Владимир. — Благодарят тебя торговые люди за то, что полки твои примучили басурман в Булгаре, которые немало притеснений чинили гостям московским из года в год. Купцы дары тебе принесли, государь.

Дмитрий, полулежа в кресле с широкой полукруглой спинкой, вяло отмахнулся, на его лице застыла мина угрюмого безразличия.

— Пущай братия купеческая Дмитрия Боброка благодарит, — хмуро обронил он. — Боброк заслужил и дары и похвалы. Присядь, братко. Раздели со мной печаль мою…

Владимир опустился на стул, бросив взгляд на серебряную чашу, полную хмельного меда, стоящую на низком столике. Уже не один час сидит тут Дмитрий, а из чаши даже не пригубил.

— Ты вышел бы к гостям, брат, — промолвил Владимир после долгой томительной паузы. — В одиночестве тебе горе свое не перемочь. Торжество ныне знаменательное! Впервые с Батыевых времен русская рать татарский град повоевала и откуп богатый взяла. Значит, близок закат Орды!

— За это я уже выпил с дружиной своей, — сказал Дмитрий, глядя в пол пустыми глазами. — Ты прав, братец, не за горами тот день, когда сбросит наконец Русь ненавистное татарское иго!

Владимир заговорил было о том, что вполне возможно нанести удар в самое сердце Орды — по Сараю. Посадить войско в лодьи и насады, спуститься вниз по Волге и захватить Сарай внезапным ударом!

Дмитрий слушал Владимира без всякого интереса.

Вдруг за дверью раздался какой-то шум. Владимир встал и поспешил узнать, что случилось. Гул возбужденных голосов и топот ног стремительно приближались. Дверь распахнулась, в светлицу гурьбой ворвались бояре, от них сильно несло хмельным перегаром.

— Радуйся, князь! — вскричал Федор Свибл, сверкая белозубой улыбкой. — Прибыл гонец из Литвы…

— Умер Ольгерд! — воскликнул Федор Беклемиш, перебив приятеля.

— Скончался-таки Ольгерд-собака! — хохотнул долговязый Константин Шея.

Владимиру все это веселье показалось непристойным кощунством. Он хотел было прикрикнуть на бояр и вытолкать их прочь, но не успел это сделать.

Глаза Дмитрия вдруг загорелись злорадным блеском, угрюмость вмиг слетела с его бледного лица. В нем словно враз пробудились какие-то дремавшие силы. Стремительно вскочив с кресла, Дмитрий радостно возгласил:

— Умер проклятый Ольгерд! Славная весть, други мои! Это надо немедленно отпраздновать!

Подвыпившие бояре хором поддержали Дмитрия.

Дмитрий повернулся к Владимиру, стоявшему с отчужденным лицом и опущенными глазами.

— А ты почто не радуешься, брат? — Дмитрий встряхнул Владимира за плечо. — Весть-то какая славная! Услыхал Господь мои молитвы!

— Не по-христиански это, брат, — с осуждением в голосе произнес Владимир. — Нельзя открыто радоваться смерти Ольгерда, хоть он и был нашим недругом. Сие совсем тебя не красит, государь.

— Так что мне теперь, в траур облечься — так, что ли? — огрызнулся Дмитрий. — Коль ты забыл, брат, Ольгердовы нашествия в пределы наши, то я этого позабыть не могу.

— Князь, не обращай внимания на Владимира, — с кривой ухмылкой обратился к Дмитрию Федор Беклемиш. — Он ведь женат на дочери Ольгерда. Потому его и печалит смерть тестя.

— Что ж, брат, не хочешь пировать с нами — дело твое, — сказал Дмитрий, холодно взирая на Владимира. — Ступай в свой терем и поплачь там по тестю своему.

Не задерживаясь в великокняжеских хоромах, Владимир удалился в свой московский терем, расположенный напротив Успенского собора. Уже на другой день Владимир уехал в Серпухов.

Вскоре в Серпухове объявилась Альдона, вернувшаяся из Литвы.

Альдона рассказала Владимиру о страстях, кипящих вокруг литовского трона. У покойного Ольгерда осталось пятеро сыновей от первой жены и семеро сынов от второй супруги. К тому же здравствует Кейстут, брат Ольгерда. По старинному обычаю великое Литовское княжение должно переходить от старшего брата к младшему. Или же от отца к старшему сыну, при отсутствии у родителя родных братьев. Ольгерд поступил не по обычаю, назвав перед смертью своим преемником сына Ягайлу, рожденного ему второй женой Ульяной Александровной. Кейстут и сыновья Ольгерда от первого брака были возмущены таким решением. Мало того что Ягайло был очень молод, он не был первенцем Ульяны и Ольгерда. Их старшим сыном являлся Корибут, который яростно претендовал на литовский трон, как и Андрей, самый старший из детей Ольгерда от первой жены.

И все же Ягайло сел на отцовский трон, поддержанный своими родными братьями и литовской знатью. Сводные братья Ягайлы, разобидевшись, разъехались кто куда, не желая подчиняться Ягайле. Затаил обиду и старый Кейстут со своими сыновьями. В Литве назревала братоубийственная распря.

Глава седьмая. Араб-Шах

Едва разгорелось лето, как до Москвы дошел слух о том, что утвердившийся в Сарае Араб-Шах собирает большое войско для похода на Нижний Новгород. Новый золотоордынский властелин вознамерился отомстить русичам за нападение на Булгар. Весть эту принесли в Москву русские купцы, побывавшие в Сарае.

Нижегородский князь Дмитрий Константинович, соединив свои ратные силы с воинством московского князя, вступил на земли мордвы, собираясь встретить татарскую конницу на подступах к своим владениям. Русское войско было огромно, в него вошли помимо московлян и нижегородцев также полки из Ярославля, Владимира, Юрьева, Дмитрова, Мурома и других городов. Рыская по степи и изнывая от июльской жары, русские ратники жаждали скрестить мечи с татарами. Однако туменов Араб-Шаха нигде не было. Наконец дальние русские дозоры сообщили, что орда Араб-Шаха стоит станом на Волчьей реке, притоке Донца. И, похоже, ни в какой набег на Русь Араб-Шах не собирается.

Дмитрий Иванович с великокняжеским полком вернулся в Москву. Его тесть Дмитрий Константинович ушел в Нижний Новгород. Оставшиеся русские полки встали станом на Пьяне-реке, главенство над ними взял Иван Дмитриевич, средний сын нижегородского князя. Воеводы на всякий случай решили не распускать войска до начала осени.

Владимир со своей дружиной не участвовал в этом степном походе. Ему и коломенскому тысяцкому Тимофею Вельяминову было приказано московским князем сторожить окский рубеж, поскольку татары могли объявиться и здесь. Тимофей Вельяминов не утратил доверия великого князя, поскольку открыто осудил измену своих племянников Ивана и Полиевкта. Даже родной брат этих изменников Микула и тот по-прежнему состоял тысяцким во Владимире, на деле доказав свою преданность Дмитрию Ивановичу.

В середине августа в Серпухов и в Коломну пришла ужасная весть: русская рать наголову разбита ордой Араб-Шаха на реке Пьяне. В сече пали многие русские воеводы, погиб и князь Иван Дмитриевич, родной брат великой княгини Евдокии.

Следом за этим известием пришло другое, не менее горестное. С Пьяны-реки Араб-Шах устремился к Нижнему Новгороду, застав врасплох Дмитрия Константиновича. Татары взяли город без боя, предав его огню. Одних только церквей сгорело больше тридцати. Большинство нижегородцев успели сесть на суда и уйти кто в Городец, кто на другой берег Волги. Дмитрий Константинович с горсткой слуг и дружинников ускакал в Суздаль. Татары стояли в Нижнем Новгороде два дня, после чего рассыпались по окрестностям, разоряя села и монастыри.

Московский князь спешно двинул к Оке все свои полки, опасаясь, что распаленный такими успехами Араб-Шах ринется и на его земли. Однако этого не произошло, отягощенные добычей татары ушли к низовьям Волги.

Встретившись в Серпухове с Владимиром, Дмитрий мрачно заметил ему:

— Видишь, что творится, брат. Хоть и расколота Орда между Арапшей и Мамаем, но и сей ослабленный зверь еще вельми силен. Чувствую, немало еще прольется русской крови в сечах с татарами. Сторицей отплатил нам Арапша за наш удачный поход на Булгар.

— Однако ж, опустошив Нижний Новгород, двинуться на Москву Арапша не решился, — сказал на это Владимир. — Стало быть, понимает Арапша, что сей орех ему не по зубам!

Глава восьмая. Наветы и подозрения

Москву заметает январская метель. На дворе митрополичьих палат стоят оседланные кони в богатой сбруе, укрытые длинными роскошными попонами с золотой бахромой. Князь московский с ближними боярами приехал к владыке Алексею, узнав, что старец совсем плох.

В митрополичьей опочивальне висит сладковатый аромат ладана и терпкий запах засушенных целебных трав. Медные светильники, заправленные льняным маслом, горят ровным неярким светом. В углу на поставце установлена большая икона Богородицы в золоченом окладе, рядом висит на цепочке серебряная лампадка, мигающая крошечным огоньком. Массивные дубовые своды спального покоя возвышаются шатром над постелью умирающего митрополита. Небольшие заледенелые снаружи окна еле-еле пропускают бледный свет холодного зимнего солнца.

Дмитрий и владыка Алексей ведут беседу наедине. Седобородый горбоносый старец лежит под одеялом из беличьих шкурок, опираясь на высоко взбитые подушки. Князь сидит на стуле рядом с кроватью. На нем длинная багряная свитка с яркими галунами на груди.

Свита княжеская расположилась в соседнем помещении. Бояре в роскошных одеяниях, подбитых мехом, восседают рядком на скамье, храня печальное молчание. Тут же два монаха в серых грубых рясах, сидя за столом, изготовляют из льняных нитей фитили для свечей. Старый лекарь, худой и согбенный, раскладывает по глиняным горшочкам пучки засушенных трав, собираясь готовить лечебный отвар. Мальчуган-послушник копошится возле печи, подбрасывая поленья в огонь. Глинобитная печь, побеленная известью, сильно дымит. Отрок то и дело протирает глаза кулаком. То же самое делают погруженные в молчание бояре с каменными лицами.

Голос у владыки Алексея слабый и слегка надтреснутый, но в его бледно-голубых глазах еще светится ум и решимость не сдаваться недугу.

— Рад тебя видеть во здравии, сын мой, — сказал митрополит. — Ведаю, хлопот на тебя свалилось немало. Второй год на Руси неурожай. В Литве неспокойно. Ордынцы набегами беспокоят…

— Кабы токмо это, отец мой. — Дмитрий тяжело вздохнул. — Измена, как змея, проникла в близкое мое окружение. Вот что горше всего!

— Измена?.. — насторожился седовласый владыка. — Опять Вельяминовы? Кто из них?

Дмитрий помедлил, словно раздумывая, говорить или нет, затем нехотя произнес:

— Брат мой Владимир зло против меня замышляет.

— Неправда сие! — без колебаний заявил митрополит. — Быть этого не может!

— К сожалению, у меня доказательства имеются, отче, — безрадостным голосом проговорил Дмитрий.

— Ну-ка, излагай, сын мой! — потребовал владыка Алексей. — Какие доказательства? Откуда?

От владыки Алексея у Дмитрия тайн никогда не было. С первого дня своего восшествия на стол московский Дмитрий прислушивался к советам митрополита Алексея, почитая его как родного отца.

Дмитрий рассказал сраженному тяжким недугом митрополиту о письмах, доставленных в Москву из Орды. Какой-то греческий купец на днях передал Дмитрию два послания от Полиевкта Вельяминова. В одном из этих писем Полиевкт раскаивается в том, что столь необдуманно ступил на путь измены, приведший его сначала в Рязань, а потом к Мамаю. Умоляя Дмитрия простить его, Полиевкт открыл ему тайные замыслы своего брата Ивана, пользующегося милостью Мамая. Оказывается, Иван Вельяминов, разочаровавшись в рязанском князе, намерен использовать против московского князя его брата Владимира. Иван Вельяминов отправил письмо в Серпухов, предлагая Владимиру заключить с ним тайный союз против Дмитрия. Иван Вельяминов уверен, что Мамай сокрушит войско Дмитрия и захватит Москву. Это откроет Владимиру путь к московскому трону, а Иван Вельяминов станет московским тысяцким.

— Так вот, отец мой, — молвил Дмитрий, — Владимир ответил согласием на предложение Ваньки-изменника. Он написал ему письмо, в котором подтвердил свою готовность отнять московский стол у моих сыновей. Готов Владимир переступить и через мой труп. Полиевкт выкрал это письмо у своего брата Ивана и переслал мне вместе со своим посланием.

— И все едино не верю я, что Владимир на подлость решился, — после краткого раздумья промолвил владыка Алексей, хмуря седые косматые брови. — Нет, не верю! Тут что-то не так, видит Бог. Прежде чем судить Владимира своим судом, непременно докопайся до истины, сын мой. Иначе сыграешь на руку врагам своим, помяни мое слово.

Дмитрий глядит на впалые щеки старика-митрополита, на его высокий морщинистый лоб восково-желтого цвета, на его усталые глаза — и ему становится совестно и досадно перед самим собой за то, что он пришел к смертельно больному человеку со своими беспокойствами. Заверив владыку Алексея в том, что он обязательно распутает этот клубок сомнений и подозрений, Дмитрий целует на прощание его холодную бессильную руку и удаляется, стараясь не топать сапогами.

* * *

Митрополит Алексей скончался в середине февраля, сразу по окончании сретенских морозов.

На погребение этого мудрого человека, приложившего немало сил для укрепления русской митрополии, съехались князья и бояре со всей Северо-Восточной Руси. Приехал из Серпухова и Владимир вместе с супругой.

После отпевания, когда гроб с телом почившего в бозе митрополита был опущен в каменный саркофаг в одном из приделов Успенского собора, к Владимиру приблизился Федор Воронец.

— Дело у меня к тебе, князь, — прошептал боярин, кивком головы дав понять Владимиру, чтобы он следовал за ним.

Владимир вышел из храма вместе с толпой имовитых горожан, направлявшихся на заупокойный пир в митрополичьи хоромы. Федор Воронец с таинственным видом шмыгнул совсем в другую сторону. Заинтригованный Владимир последовал за ним.

В узком глухом переулке Федор Воронец остановился, поджидая приотставшего Владимира.

«Что за дело у него ко мне? — подумал Владимир, подойдя к боярину. — Неужели с Кристиной что-то стряслось?»

При мысли о Кристине Владимира охватило странное волнение. И какое-то чувство — глубоко запрятанное в сердце Владимира, — вдруг поднялось, встрепенулось и причинило ему боль.

Однако Федор Воронец заговорил с Владимиром не о своей дочери, а о неком письме, оказавшемся у него при странном стечении обстоятельств.

— Ты же знаешь, князь, что два моих непутевых племянника повздорили с Дмитрием Ивановичем и теперь пребывают в Орде, — молвил Федор Воронец, неловко топчась на скрипящем снегу. — Так вот, один из них надумал покаяться перед великим князем, надеясь на его милость и прощение. Он-то и передал мне это письмо через своего верного человека с просьбой, чтобы я вручил этот свиток Дмитрию Ивановичу.

— Ну и при чем здесь я, боярин? — спросил Владимир, надевая на руки кожаные перчатки. По переулку гулял пронизывающий ветерок.

— Так это твое письмо, княже, — ответил Федор Воронец, при этом губы его брезгливо дрогнули. — В этом послании ты пишешь Ивану Вельяминову, что если Мамай убьет Дмитрия, то ты согласен занять московский стол.

— Что за чушь! — невольно вырвалось у Владимира. — Ты в своем уме, боярин? Где это письмо?

— Вот! — произнес Федор Воронец с неким оттенком торжества в голосе. Сунув руку за полу длинного темного плаща, он выдернул из-за пояса небольшой бумажный свиток. — Князь Дмитрий мне самому не по душе, поэтому я не скажу ему ни слова об этом письме.

Владимир схватил свиток и развернул его торопливыми движениями. У него вспыхнули щеки и бешено заколотилось сердце, когда он пробежал глазами написанный по-гречески текст письма. Это послание и впрямь было написано от его имени и адресовано оно было Ивану Вельяминову.

— О Матерь Божья! — пробормотал Владимир, пораженный смыслом этого письма. — Я этого не писал, Бог свидетель!

— Конечно, князь, — ухмыльнулся Федор Воронец. — Ты просто диктовал писарю…

— Не писал и не диктовал! — рявкнул Владимир с таким гневом, что его собеседник слегка отшатнулся от него.

— Полно, княже. — Федор Воронец огляделся по сторонам. — Никто ничего не узнает. Клянусь святым распятием! Я на твоей стороне.

Плотнее запахнув полы подбитого мехом плаща, боярин зашагал прочь раскачивающейся походкой. Его соболья шапка с высоким верхом из красной парчи ярко выделялась на фоне истоптанного снега и серо-желтых бревенчатых стен домов. Вскоре Федор Воронец скрылся из глаз, свернув в боковую улицу.

Владимир еще раз перечитал письмо и внимательно разглядел печать на нем. Сомнений не было никаких — это была его княжеская печать! Совершенно сбитый с толку, Владимир двинулся куда-то наугад, свернув злополучное письмо в трубку и держа его в руке. Его мысли лихорадочно крутились в голове. Он был уверен, что это чьи-то злые козни, но чьи? Неужели Федора Воронца? А может, к этому приложил руку Иван Вельяминов? Или его брат Полиевкт? Или они оба?..

Вдруг Владимира осенило. Он уже видел этот почерк раньше! Причем совсем недавно!

Вновь развернув свиток, Владимир негромко выругался сквозь зубы. Он узнал руку своего наставника Ларгия, такой витиеватый почерк был только у него!

«Стало быть, Ларг от моего имени сносился с изменником Иваном Вельяминовым, благо у него имеется доступ и к моей княжеской печати, — размышлял Владимир, засовывая свиток за голенище сапога. — Но через кого Ларг осуществлял эту тайную переписку? И главное, зачем он это затеял? Воистину, чужая душа — потемки!»

Первым желанием Владимира было поскорее сжечь это письмо. Ради этого он даже поспешил к своему терему. Однако, оказавшись на своем московском подворье, Владимир передумал сжигать это крамольное послание. Ему надо припереть Ларгия к стенке и вызнать у него, с какой целью он завязал переписку с изменниками. А для этого Владимир должен предъявить Ларгию неопровержимую улику — письмо.

Спрятав понадежнее злополучный свиток, Владимир поспешил на тризну на митрополичье подворье.

Владимир не догадывался, что Федор Воронец действовал с ведома Дмитрия Ивановича, который хотел проследить, чем это закончится. Обвинять Владимира в лоб Дмитрий Иванович не хотел, помня наказ покойного владыки Алексея. Ему и самому не очень-то верилось в то, что его двоюродный брат способен на предательство. Если Владимир честен предо мной, рассудил московский князь, то он непременно придет ко мне с этим письмом. Если же Владимир и впрямь метит на московский стол, тогда он утаит это послание от своего старшего брата. Более того, Владимиру придется что-то предпринимать, ведь полного доверия к Федору Воронцу у него нет и не может быть.

Случилось то, чего московский князь меньше всего ожидал от своего двоюродного брата. Владимир уехал обратно в Серпухов, так и не поговорив с ним по душам, ни словом не обмолвившись о письме, переданном ему Федором Воронцом.

«Скорее всего, мой брат постарается укрыться или у рязанского князя, или у Мамая, — сказал Дмитрий Федору Свиблу, посвященному в это дело. — Это означает, что рано или поздно я встречусь с Владимиром на поле битвы. А там, где все решают мечи и копья, не нужны вопросы и ответы. В сече и так все ясно».

* * *

Пришла весна с буйным цветением садов и черемуховых зарослей вдоль Яузы-реки, с теплыми дождями, пробудившими живительные силы на полях и лугах, с обилием солнца и вольными ветрами.

Дмитрий, отправляя в приокские порубежные городки своих гридней с разными поручениями, постоянно справлялся у них о том, где сейчас его брат Владимир, какими делами он занят. Поскольку Владимир никуда не уехал и, по-видимому, не собирался этого делать, Дмитрий пребывал в недоумении. Его донимали самые противоречивые мысли. Федор Свибл твердил Дмитрию, что, скорее всего, помыслы Владимира чисты, а доставленное в Москву письмо из Орды — это злые происки изменников Вельяминовых, которые хотят поссорить великого князя с его двоюродным братом. В конце концов, любую княжескую печать можно подделать!

Измученный тревогами и подозрениями, Дмитрий в начале лета сам наведался в Серпухов. Неясностей он не любил, сомнения привык подавлять и от опасностей никогда не бегал. Дмитрий решил поговорить с Владимиром начистоту и выяснить, друг он ему или враг.

Разговор между двумя братьями получился долгий и обстоятельный, сидели они в светлице, где у Владимира хранились книги и где Ларгий занимался с ним греческим языком и латынью. Владимир не стал ничего утаивать от Дмитрия, откровенно поведав ему о признании Ларгия, который встретился с гонцом из Орды, доставившим письмо от Ивана Вельяминова. Владимира тогда не было в Серпухове. Ларгий прочитал послание изменника Вельяминова и написал ему ответное письмо от лица Владимира. Это-то злополучное письмо и отправил в Москву с купеческим караваном Полиевкт Вельяминов, желая расположить к себе великого князя.

Защищая Ларгия, Владимир сказал Дмитрию, что его воспитатель считает честолюбие главной добродетелью, а наследственную власть чем-то незыблемым для всякого князя. Клятвенный договор между Дмитрием и Владимиром, закреплявший за первым все права на московский стол, Ларгию очень не по душе. Честолюбивого грека возмущает, что Владимир так легко поступился своим правом на княжение Московское.

— Эта обида за меня и толкнула Ларгия на столь безрассудный поступок, — молвил Владимир, глядя в глаза брату. — Ларгий уверен, что тебе, брат, не по плечу тягаться с Мамаем. Ларгий считает, что ты слишком безрассудно бросаешь вызов Орде, не имея достаточных сил для борьбы с нею. Успешные набеги Арапши на Нижний Новгород и Рязань лишний раз убедили Ларгия в этом. Потому-то Ларгий постарался убедить Мамая через Ивана Вельяминова, что серпуховской князь ему вовсе не враг.

Дмитрий простил Ларгия, видя, как рьяно заступается за него Владимир. По сути дела, у Ларгия и вины-то нет, ведь он блюдет интересы удельного серпуховского князя, которому верно служит. По старинному русскому обычаю, всякий служилый человек обязан радеть о благополучии того повелителя, кому он приносил клятву верности. А то, что всякий удельный князь клянется в верности великому князю, это для подневольного слуги значения не имеет. Нельзя быть преданным сразу двум господам.

«Эти старинные законы и обычаи ныне мешают мне собирать русские княжества вокруг Москвы, — размышлял Дмитрий на обратном пути в свой стольный град. — Великие князья — тверской, смоленский, суздальский и рязанский — мнят себя равными Москве, хотя у них и земель меньше, и подневольных смердов, и войска. Вот, покорил я великого тверского князя, но зависимые от него удельные князья и бояре по-прежнему в его воле ходят. Мои повеления для них — ничто. Поскольку не присягали они московскому князю. Я пытаюсь убеждать великих князей, что лишь единением своим мы пересилим ненавистную Орду. Мне внимают с пониманием, но в душе тот же Михаил Александрович или Олег Иванович страстно желают сами стать объединителями Руси. И подталкивают их к этому зависимые от них удельные князья и бояре. Надо менять дедовские обычаи на новые уложения, иначе межкняжеские распри так и будут раздирать Русь на части!»

Глава девятая. Битва на Воже

После удачного нападения на Нижний Новгород жаркой летней порой Араб-Шах совершил еще одно вторжение на Русь уже поздней осенью. Тумены Араб-Шаха разорили немало деревень на правобережье Оки, предав огню также Рязань, Пронск и Белгород. Осенью татары обычно в набеги не ходят, поскольку в эту пору года они заняты перегоном своих несметных стад и отар с летних пастбищ на зимние. Поэтому Олег Рязанский и Даниил Пронский были застигнуты Араб-Шахом врасплох.

Позднее выяснилось, почему Араб-Шах решился на осенний набег в русские земли. Сразу после возвращения из разоренного Нижнего Новгорода войско Араб-Шаха потерпело тяжелое поражение от полчищ Мамая, который перед этим захватил Сарай. Пометавшись по степям между Волгой и Доном, гонимый отовсюду Мамаем, Араб-Шах обосновался с остатками своих туменов на реке Суре, во владениях мордовских князьков. Поскольку взятую в Нижнем Новгороде добычу Араб-Шах растерял во время бегства от Мамая, он решил обогатиться, напав на Рязанское княжество.

Прошедшая зима стала тяжким испытанием для множества рязанских смердов, оставшихся без скота и крова. Нелегко было зимовать и здешним князьям, чьи города лежали в руинах.

Даниил Пронский попросил помощи у московского князя, с которым он поддерживал дружеские отношения. Дмитрий Иванович прислал в Пронск своих умельцев-древоделов для возведения домов, городских стен и башен. Пришел к прончанам из Москвы и большой обоз с провиантом.

Олег Иванович помощи ни у кого не просил, считая это ниже своего достоинства. Союзный ему козельский князь сам стал помогать рязанцам, направив к ним съестные припасы, коров и лошадей. Без скотины в селе никак не выжить, а без конной тяги не начать ни одно крупное строительство.

Не остался безучастным к беде рязанского князя и Владимир, приютивший на зиму у себя в Серпухове жену Олега Ивановича и его детей. Узнав от Евфросиньи Ольгердовны, что ее супруг собирается возводить из камня воротные башни Рязани и свой новый терем, Владимир отправил в подмогу к рязанским каменщикам зодчих из Пскова, трудившихся на строительстве каменных храмов в Серпухове и в Высоцком монастыре.

Наученный горьким опытом московский князь стал засылать своих конных и пеших дозорных далеко на юг, к верховьям Оки и Дона. Умело скрываясь в глубоких оврагах, среди редких перелесков и за поросшими седыми ковылями древними курганами, лазутчики Дмитрия Ивановича вели неусыпное наблюдение за движением купеческих караванов по степному шляху, за перекочевками татарских и кипчакских куреней.

В середине лета в Москву примчался гонец с известием от заокской дальней разведки о движении в сторону Руси большого татарского войска, обремененного стадами и обозами. Эта татарская рать двигалась от излучины Дона, со стороны кочевий Мамаевой Орды.

Дмитрий разослал вестников к соседним князьям, веля всем спешно стягивать полки к Коломне. Дмитрий собирался встретить татар на дальних подступах к Оке.

Тверской князь через своих приближенных дал такой ответ московскому гонцу: мол, не может он в поход выступить, поскольку на охоте неудачно упал с коня и сильно расшибся. Впрочем, ратники тверские выступят на татар совместно с московлянами.

«Сподобился наконец Мамай пойти войной на Дмитрия! — злорадствовал в душе Михаил Александрович. — Скоро отольются Дмитрию тверские слезы! Поглядим, выстоят ли каменные стены Москвы против Мамаевой орды. Коль разрушат татары Москву, тогда Тверь возвысится!»

Выступая к Коломне во главе собранных полков, Дмитрий сердито хмурил брови. Не пришли на его зов суздальские князья. И ростовские князья не явились. Из Твери не пришло ни одного ратника. Вернулись гонцы из Ярославля и Стародуба, но воинские отряды оттуда так и не появились.

«Оробели мои союзнички перед Мамаем, — мысленно негодовал Дмитрий, — а может, ждут не дождутся моей гибели, дабы растащить Московский удел по кускам!»

Под Коломну привели свои дружины Владимир Андреевич и тарусский князь Иван Константинович.

Произведя подсчет собранных ратников, Дмитрий Иванович выяснил, что под его стягами собралось тридцать тысяч пешцев и десять тысяч конников. Дозорные передали великому князю, что на соединение с его ратью с юга приближается пронская дружина во главе с Даниилом Ярославичем. Эта весть ободрила Дмитрия — все-таки какая-никакая, а подмога! Но и гнетущая тревога не покидала его сердце: сам Мамай идет на Русь или кто-то из его эмиров?

В начале августа русские полки переправились через Оку возле Коломны и в два перехода достигли небольшой речки Вожи, притока Оки. Отсюда было совсем недалеко до Рязани. На Воже с великокняжеским войском соединились конные дружинники пронского князя. Дмитрий приказал ставить шатры, намереваясь здесь ожидать подхода татарской орды. По известиям дозорных, татары уже перешли по бродам реку Проню. Если степняки не повернут на Рязань, то неминуемо выйдут к реке Воже.

— Зачем татарам двигать к Рязани? Ведь им ведомо, что Арапша оставил от нее обгорелые развалины, — молвил Дмитрий своим воеводам. — Чует мое сердце, не на Рязань исполчились нехристи, а на Москву.

* * *

Низменное правобережье Вожи занимали широкие луга, уходившие вдаль насколько хватало глаз. На этой бескрайней равнине, покрытой густыми травами, подвалившая к Воже татарская орда разбила свои становища. Над множеством кочевнических юрт с круглым верхом, над несколькими сотнями телег на больших колесах расползался дым костров, напоминая растянувшееся по ветру сизо-бурое облако. Вокруг ордынского стана паслись огромные стада коров и лошадей.

С высокого левого берега Вожи, где расположились русские полки, вражеский стан был как на ладони.

Шатры русского лагеря стояли за лесом, в полутора верстах от реки. О том, что русская рать неподалеку, степняки знали, видя дымы над лесом и далекое протяжное ржание русских коней. Татарские удальцы, подъезжая верхом к речному броду, пускали стрелы в русских дозорных, маячивших на левобережье Вожи. Коверкая русские слова, татарские конники выкрикивали невозмутимым русичам различные оскорбления, а также предлагали им перейти через реку, чтобы сразиться с туменами «непобедимого мурзы Бегича».

Русичи и татары стояли на берегах Вожи вот уже три дня. Ни одна из сторон не спешила наступать через узкий речной брод, понимая, что это чревато большими потерями. К тому же русским полкам было невыгодно вступать в битву с более многочисленными степняками на равнинном правобережье Вожи. Татары тоже не рвались на левый берег реки, где было много впадин и холмов, неудобных для действий конницы.

В окружении московского князя уже знали, что к берегам Вожи татарскую орду привел не Мамай, а какой-то мурза Бегич. Князья и воеводы обрели некоторую уверенность в себе, сознавая, что перед ними не главные силы Мамая. Татар, конечно, очень много, но подавляющего перевеса над русской ратью у них нет. Пленив какого-то зазевавшегося татарского десятника, русские дозорные вызнали у него численность Бегичева войска и имена всех предводителей туменов.

Русское становище соседствовало с деревушкой в пять дворов, все жители которой спешно ушли отсюда в лесные урочища, узнав, что к Воже приближается ордынская конница. Здешние смерды еще не оправились от страха после прошлогоднего набега Араб-Шаха. В деревеньке имелись три бани. В один из вечеров самую просторную из этих бань великокняжеские слуги как следует протопили. Дмитрию Ивановичу захотелось вдруг попариться.

В баню Дмитрий отправился не один, а с Владимиром и Остеем.

Баня была довольно древняя, но прочная, сложенная из бревен в два охвата, с мохом в пазах, с позеленелой от времени тесовой крышей. Трубы у бани не было, дым из печи-каменки выходил на чердак и дальше вытягивался наружу через слуховое оконце.

В предбаннике было тесно, на земляном полу была настелена солома. В стену были вбиты короткие деревянные клинья для одежды и шапок.

Усевшись на скамью и снимая с ног сапоги, Дмитрий ворчливо обратился к Владимиру:

— Чего же твой друг закадычный не пришел к нам со своей дружиной, а?

— О ком ты, брат? — спросил Владимир, стянув с себя через голову длинную льняную рубаху.

— Знамо о ком — об Олеге Ивановиче, — ответил Дмитрий. — До нашего стана от Рязани всего-то десяток верст, пешком за полдня дойти можно. Пронский князь ведь пришел к нам. А Олег чего же в стороне отсиживается? Чай, рать наша не токмо за Москву биться с татарами вышла, но и за Рязань тоже!

— Мне мысли Олеговы неведомы, государь, — сухо обронил Владимир, раздевшись донага и складывая свою одежду с краю на скамье.

— Как же так, брат? — Дмитрий раздраженным жестом швырнул на скамью свои порты и однорядку. — Ты с Олегом дружбу водишь, каменщиков к нему засылаешь, Олегова жена в гостях у тебя бывает… Сие говорит о том, что…

— Ни о чем это не говорит, брат! — перебил Дмитрия Владимир. — Наши с Олегом жены — сестры по отцу, потому и тянутся друг к дружке. А то, что я помогаю Олегу град его восстанавливать, так это мой христианский долг. Ты ведь тоже помогаешь пронскому князю.

— Пронский князь — мой проверенный друг, — сказал Дмитрий, снимая с себя исподнюю белую рубаху. — Олег же — мой недруг. Улавливаешь разницу, братец?

Видя, что у набычившегося Владимира заходили желваки на скулах, Остей торопливо вставил:

— Братья, полно вам собачиться. Не пришел Олег — ну и черт с ним! Без него обойдемся. Может, Олега и в Рязани-то нет. Он, поди, где-нибудь в лесах за Окой хоронится.

— Вот именно! — помрачнел Дмитрий, оставшись нагишом с одним нательным крестиком на шее. — Олег в леса забился, как дикий зверь. Тесть мой в Суздале отсиживается. Брат его в Городце чего-то выжидает. Михаил Александрович вдруг занедужил некстати. От ростовских князей ни слуху ни духу. — Дмитрий взялся за дверную ручку, собираясь пройти в парную. — А ведь все эти князья, кроме Олега, в свое время клялись на святом распятии стоять со мной плечом к плечу, коль Орда на Русь двинется. Все эти князья христиане и мои дальние родственники, токмо они враз позабыли об этом!

Дмитрий рванул на себя низкую дверь и, наклонив голову, нырнул в густые клубы горячего пара, вырвавшиеся из парильни.

Остей подтолкнул нахмурившегося Владимира к дверям в парную, дав понять ему взглядом: мол, мы пришли сюда париться, а не выяснять отношения.

В парильне пахло сосновой смолой, мятой и березовыми вениками. Стены были покрыты густым слоем черной сажи, на которой блестели капли теплой влаги. От дыма резало глаза, от горячего жара было трудно дышать. Владимир сел на мокрую скользкую лавку, поскольку на полоке улегся во весь рост Дмитрий лицом вниз. Остей, нахлобучив на голову круглую шапку из тонкого войлока, взял в каждую руку по березовому венику и принялся охаживать ими большое нагое тело великого князя. Дмитрий кряхтел и постанывал от удовольствия, веля Остею не жалеть веников. Кожа у него на спине зарозовела, заблагоухала березой.

Владимиру вдруг вспомнилось, как в далеком детстве он и Дмитрий парились в потемневшей от времени бане, стоявшей на берегу Москвы-реки, а потом голые выскакивали наружу, бежали наперегонки по заснеженному льду и окунались в прорубь. К этому их приучил отец Дмитрия, скончавшийся до срока от тяжкого недуга. Однажды Дмитрий в присутствии Владимира спросил у отца, зачем им после банного жара лезть в ледяную воду. «Для обретения телесной крепости, сынок, — ответил князь Иван Красный. — Силушка понадобится вам с Владимиром, когда вы поведете русские полки на решительную сечу с татарами!»

Иван Красный и его брат Симеон Гордый верили, что если не они, то их дети сумеют сокрушить мощь Золотой Орды. Об этом князья открыто говорили своим женам и боярам.

«Неужели время решительной битвы с татарами наконец-то пришло? — думал Владимир, вытирая со лба потную испарину. — Не кому-то, а именно мне и Дмитрию судьба вручила меч для избавления Руси от векового татарского ига! Пора исполнить завет Симеона Гордого и Ивана Красного!»

* * *

На четвертый день бездействия великий князь собрал на совет своих ближних воевод, кому предстояло верховодить полками в грядущем сражении с ордой Бегича. Дмитрий Иванович хотел услышать мнения своих полководцев относительно того, как им выманить татар с правого берега Вожи на левый. В великокняжеском шатре собрались боярин Тимофей Вельяминов, дядя московского князя, Дмитрий Боброк, его свояк, Остей Федорович, также состоявший в свойстве с Дмитрием Ивановичем, и Андрей Ольгердович, который недавно ушел из Литвы, повздорив с Ягайлой. Дмитрий Иванович собирался посадить Андрея Ольгердовича князем во Пскове.

Своего двоюродного брата Владимира великий князь не допустил на это совещание.

Помрачневший Владимир ушел из стана к опушке леса, чтобы не видеть сочувствующие глаза своих дружинников, не слышать слов утешения от своих бояр.

«Дмитрий хочет досадить мне, пренебрегая моими советами, — досадовал Владимир, шагая по густой траве и сбивая палкой желтые соцветия пижмы, густо росшие вокруг. — Дмитрия злит, что я без его ведома оказываю помощь Олегу. А может, Дмитрий не доверяет мне? Может, он все-таки подозревает меня в измене?»

На совете возобладало мнение Дмитрия Боброка, который предложил большую часть пешей русской рати укрыть в лесу, убрать и половину шатров в русском лагере. Суть этой уловки заключалась в том, чтобы уверить Бегича и его эмиров, будто среди русских князей случился раскол и кое-кто из них повернул к дому, не пожелав сражаться с ордынцами. Дабы татарские лазутчики смогли без помех подкрасться к русскому стану, великий князь распорядился убрать русских дозорных с гряды холмов на левобережье Вожи.

Бегич клюнул на хитрость русских воевод. Уже на другой день с утра татарские конные сотни на рысях двинулись к бродам на Воже.

На лугах низко стлался туман, его дымчатые клубы висели и над рекой, от которой веяло прохладой и сыростью. Над лесом всходило солнце, в его лучах сверкала на траве холодная роса россыпями тяжелых капель.

Поднимая высокие брызги, татарская конница переходила реку, втягиваясь густым потоком на высокий левый берег. Татарские кони — каурой, гнедой, мышиной, пегой масти — скакали резво, легко одолевая довольно крутой подъем. Степняки в кожаных и железных панцирях, в мохнатых шапках и аварских стальных шлемах, с луками и колчанами за спиной погоняли своих застоявшихся гривастых скакунов кто плетью, кто окриком. Урусы снимаются с лагеря и уходят за Оку. Бегич повелел догнать урусов, порубить их саблями, смять и уничтожить!

Между тем русские полки спешно выстраивались для битвы под сенью вековых сонных деревьев. В центре должен был встать большой пеший полк, на флангах — конные дружины. Головной конный полк возглавил сам Дмитрий Иванович. Во главе пешей рати встал Микула Вельяминов, двоюродный брат московского князя. Полк правой руки был отдан под начало Тимофея Вельяминова. Полк левой руки взял под свое начало Андрей Ольгердович.

Владимир, заметив, что численность полка левой руки почти вдвое меньше конного полка Тимофея Вельяминова, обратился к великому князю с просьбой направить его дружину к стягу Андрея Ольгердовича.

— Твоей дружине место в головном полку, брат. Подле меня стоять будешь! — непреклонным голосом промолвил Дмитрий. И сразу повернулся спиной к Владимиру, отдавая какие-то распоряжения трубачам.

Обидчиво закусив губу, Владимир зашагал к своим гридням, седлавшим коней в березняке под косогором. В голове у него билась досадная мысль: «Не доверяет мне Дмитрий! Все-таки не доверяет!»

Солнце было уже довольно высоко, когда татарская орда, перейдя Вожу, разлилась с топотом и шумом по притихшим пустошам. Степняки мчались к лесу, за которым еще вчера находился русский стан, а сегодня в той стороне не видать ни одного дыма. Бегич торопил сотников и дарханов: «Догнать, настичь русов!»

Внезапно из лесного сумрака выступили русские полки, сверкая на солнце бронью доспехов и остриями копий. Развернувшись в боевой порядок, русская рать отошла от леса совсем недалеко, заняв холмистую гряду. При этом русские пешцы стояли позади конных дружин, которые выдвинулись вперед. Боевая линия русских была похожа на вогнутую дугу.

По извечной татарской тактике, Бегич первым делом бросил свою конницу на фланговые русские полки, чтобы, рассеяв их, затем с двух сторон обрушиться на пеших русских ратников. Боевой татарский клич распугал и поднял в воздух стаи испуганных птиц. С шелестом и свистом татарские стрелы посыпались на поднятые красные щиты русичей.

Бегич был уверен, что победит русов, ведь их не так много. К тому же урусы жмутся к лесу, явно страшась сокрушающего натиска ордынских всадников. Головной полк московского князя и вовсе показал спину, так и не скрестив оружие с татарами.

Бегичу было невдомек, что отступление головного полка есть уловка, призванная увлечь татар в атаку на пешую русскую рать. Самоуверенный Бегич, еще не завершив флангового охвата, повел свои главные силы на центр русского войска. Бегич увидел среди стягов отступающего передового полка русских багряно-золотистое знамя московского князя с ликом Богородицы. Бегич нещадно хлестал своего коня, увлекая за собой конную лавину степняков. Он обещал Мамаю пленить дерзкого князя Дмитрия и сдержит свое слово!

Все то, что копилось и вызревало в сердце Владимира, с детских лет настроенного на этот ратный подвиг, вдруг пробудило в нем недюжинные силы и яростное рвение крушить и убивать татар своим мечом. Дружина Владимира столкнулась с татарами на склоне холма, на вершине которого развевался стяг московского князя. Татары рвались к этому стягу как одержимые. Отражая удары кривых татарских сабель, Владимир несколько раз крикнул Дмитрию, сражавшемуся с врагами неподалеку от него, чтобы тот поберег себя и укрылся за спинами своих дружинников. Дмитрий пропустил мимо ушей предостерегающие окрики Владимира, а может, великий князь просто не расслышал их в лязгающем железом шуме битвы.

Перед Владимиром мелькали плоские и островерхие вражеские шлемы, металлические личины с прорезями для глаз, круглые щиты, бунчуки из конских хвостов; вопли и завывания степняков резали ухо. Копье Владимира сломалось после первого же удара, нанесенного им в грудь могучему ордынскому военачальнику, шлем которого был увенчан позолоченным полумесяцем. Узкоглазый скуластый военачальник в шлеме с полумесяцем вылетел из седла. Его белый конь угодил под удар топора и с диким ржанием повалился в густую примятую траву.

Не прошло и часа, а Владимир уже взмок от пота, разя врагов мечом направо и налево. Он задыхался в тяжелом пластинчатом панцире, увесистый щит оттягивал ему левую руку. Серпуховская дружина все больше подавалась назад, теснимая татарами. Кто-то из степняков набросил на Владимира аркан и едва не выдернул его из седла. Владимир успел перерезать веревочную петлю кинжалом. В следующий миг конь под Владимиром с хрипеньем стал валиться набок. Владимир спрыгнул с седла на землю и едва не упал, споткнувшись о мертвые тела русичей и татар.

Услышав предостерегающий возглас Яна Волосожара, Владимир поднял было голову — и в ту же секунду у него вдруг потемнело в глазах, а земля качнулась и поплыла из-под ног…

* * *

Очнулся Владимир от прохладной речной влаги, пролившейся ему на лицо. Увидев над собой два бородатых склоненных лица, Владимир слабым голосом спросил: чем завершилась битва и жив ли великий князь? Чей-то незнакомый голос бодро заверил Владимира, что Дмитрий Иванович жив и даже не ранен. Другой, более молодой голос тут же добавил, что татары разбиты вдрызг.

Опираясь на чужие услужливые руки, Владимир поднялся на ноги и огляделся. Склоны двух холмов и обширное поле между ними были завалены телами убитых воинов и покалеченных лошадей, повсюду на примятой окровавленной траве валялись щиты, мечи, топоры и обломки копий. Тут и там раздавались громкие и еле слышные стоны раненых. Над побоищем висел сумрак надвигавшейся ночи.

Отыскав среди убитых свой окровавленный меч, Владимир обтер его пучком травы и вложил в ножны. Ощупав свою голову, Владимир обнаружил на затылке кровоточащую глубокую ссадину. Его подташнивало не столько из-за раны, сколько от вида многих сотен изрубленных тел.

Воины, отыскавшие бесчувственного Владимира, были из дружины тарусского князя. Они подвели к нему гнедую низкорослую лошадь под татарским седлом, помогли сесть в седло. От слабости Владимира шатало из стороны в сторону.

— Езжай за реку, князь, — сказал один из гридней, тот, что постарше. Он махнул рукой в сторону татарского стана. — Там все наши князья и воеводы. Добро ордынское делят!

— Дмитрий Иванович тоже там, — вставил второй гридень, вихрастый и розовощекий.

Спускаясь по береговому откосу к реке, прозрачные воды которой порозовели в лучах закатного солнца, Владимир наткнулся на своих дружинников, которые направлялись к полю битвы на его поиски. Рыжеволосый Ян Волосожар, увидев Владимира верхом на коне, принялся громко славить Господа и одновременно ругать самого себя.

— Я ведь полагал, что пал ты от сабли татарской, княже, — признался дружинник Владимиру. — На моих же глазах все случилось. Подскочил к тебе сзади татарин кривоногий и рубанул тебя саблей по голове. Упал ты как подкошенный. Я того нехристя до пояса мечом разрубил, Бог свидетель.

Ян Волосожар досадовал и злился, что явно поспешил, рассказав великому князю о гибели его двоюродного брата. «Дурья моя башка! Ну кто меня за язык тянул!»

— Великий князь не поверил Волосожару, — радостно поведал Владимиру Афанасий Рыло. — Дмитрий Иванович повелел нам разыскать тебя на побоище, княже. Говорит, чует мое сердце, лежит где-то мой братанич раненый. А ты, гляди-ко, сам нашелся!

Потери татар были очень велики. В сече полегло около пяти тысяч степняков и во время бегства — еще столько же. В плен угодило около трех тысяч ордынцев. В татарском стане русичи захватили среди рабов и прислуги коротконогого, довольно толстого фряга с черными вьющимися волосами до плеч, с прямым носом и темно-карими большими глазами.

Дмитрий Иванович сразу узнал в этом фряге лекаря Джакомо, который некогда довольно долго проживал в Москве, занимаясь врачеванием. Во времена черного мора, когда на Руси люди умирали тысячами во всех городах и весях, фряг Джакомо безуспешно лечил от этого страшного недуга мать и младшего брата московского князя. Схоронив младшего брата и мать, Дмитрий, которому в ту пору было четырнадцать лет, хотел казнить Джакомо, обвинив его в шарлатанстве. От смерти Джакомо спас тогда тысяцкий Василий Вельяминов, пойдя наперекор воле своего юного племянника. Мать Дмитрия доводилась родной сестрой всесильному в те времена Василию Вельяминову.

Пользуясь покровительством Василия Вельяминова, Джакомо прожил в Москве еще около двух лет, после чего он вернулся к себе на родину, в Италию.

— Ну что, бездарный лекаришка, угодил ты таки в мои руки! — с мрачным злорадством произнес Дмитрий Иванович, взирая на трясущегося от страха Джакомо, как тигр на суслика. — Сказывай, чертова душа, как ты очутился в рати татарской и с какой целью?

Джакомо хорошо говорил по-русски, поэтому он быстро и связно объяснил великому князю, что полгода тому назад нанялся врачевателем к мурзе Бегичу, которого с некоторых пор начали мучить боли в суставах. Выступив в поход на Русь, Бегич взял Джакомо с собой, как и прочих своих слуг.

— А как ты в Мамаевой орде оказался, лекаришка хренов? — спросил Дмитрий Иванович, опираясь на свой тяжелый длинный меч.

Джакомо признался, что с Мамаем его свел случай. Мамай частенько наведывается в крымский город Кафу, основанный генуэзцами. Крым Мамай считает своим улусом. Джакомо тоже однажды прибыл в Кафу на купеческом судне по своим делам. Мамай простудился, искупавшись в море поздней осенью. Джакомо был приглашен к Мамаю для его лечения. Уезжая из Кафы, Мамай уговорил Джакомо поехать с ним, включив его в свою свиту. Затем, с согласия Мамая, Джакомо перешел в свиту мурзы Бегича.

По приказу великого князя дружинники привели Джакомо туда, где были сложены в ряд на земле бездыханные тела татарских военачальников. Лекарю было велено опознать среди мертвецов мурзу Бегича. Джакомо сразу указал жестом на огромного мертвеца в островерхом шлеме, украшенном позолоченным полумесяцем, в широкой груди которого торчал обломок русского копья.

Вскоре перед Дмитрием предстал его двоюродный брат Владимир с перевязанной головой.

— Полная победа, брат! — обняв Владимира, радостно воскликнул Дмитрий. — Одолела наша рать силу ордынскую! Ты-то как? — Дмитрий взял Владимира за плечи своими сильными руками, бережно отстранив от себя. — Мне сказали, что ты пал в сече.

— К счастью, шелом мой оказался крепок, не рассек его клинок татарский, — промолвил Владимир. — Оглушило меня сильно, только и всего.

— Хочу еще порадовать тебя, брат, — сказал Дмитрий с широкой улыбкой, слегка подмигнув Владимиру. — Мурза Бегич убит. И знаешь кем?

Владимир тоже улыбнулся и вопросительно взглянул на Дмитрия:

— И кем же?

— Тобой, брат! — Дмитрий хлопнул Владимира по плечу.

Светлые брови Владимира изумленно приподнялись, улыбка исчезла с его губ. Ему показалось, что Дмитрий шутит.

Повернувшись к своей свите, Дмитрий сделал кому-то знак рукой. К нему подбежал отрок в длинной кольчуге из молодшей дружины и протянул обломок копейного древка, острый наконечник которого был покрыт засохшей кровью.

— Ну, чье это копье, брат? — Дмитрий повернул железное жало копья так, чтобы Владимиру стало видно на нем его княжеское тавро.

— Матерь Божья! — прошептал пораженный Владимир, чувствуя, как безудержная радость разливается у него в груди. Пусть он успел нанести в сече всего один удар копьем, зато удар этот сразил мурзу Бегича, обезглавив татарское войско!

Глава десятая. Иван Вельяминов

Едва оправившись от раны, Владимир по воле великого князя двинулся на Брянск во главе большого войска. Дмитрий Иванович, выражая полное доверие Владимиру, поставил под его начало всех воевод, в том числе опытнейших в ратном деле Дмитрия Боброка и Андрея Ольгердовича.

В Брянске сидел князем родной брат Андрея Ольгердовича — Дмитрий. Он же еще при жизни Ольгерда и отвоевал этот удел у смоленских князей. У Дмитрия Ольгердовича были весьма непростые взаимоотношения со сводным братом Ягайлой, занимавшим литовский трон. Ягайло разными путями отнимал княжеские столы у Ольгердовых сыновей от первого брака, передавая их своим родным братьям. Так, Ягайло изгнал Андрея Ольгердовича из Полоцка и Владимира Ольгердовича — из Киева. А с недавних пор Ягайло стал подбираться и к Брянску. Ратной силы у Ягайлы было намного больше, чем у Дмитрия Ольгердовича. На его стороне была вся старинная виленская знать.

Сознавая, что тягаться с Ягайлой он не может, Дмитрий Ольгердович принял неожиданное решение. Он без боя сдал Брянск Владимиру Андреевичу, а сам попросился на службу к московскому князю. Таким образом, поход Владимира Андреевича на Брянск оказался не только бескровным, но и на редкость удачным.

Московский князь принял милостиво Дмитрия Ольгердовича, его жену и детей, его слуг и бояр. Дмитрий Ольгердович получил в кормление Переяславль-Залесский со всеми селами, промыслами и пошлинами.

* * *

На звоннице Троицкого собора гулко ухал тяжелый колокол, призывая ко всенощной. К этому могучему протяжно-тягучему буханью медного гиганта примешивались колокольные перезвоны на соседних церквях — Ильинской и Успенской. Эти колокольные подголоски рождали звуки более тонкие, звонкие и торопливые.

Застывший у окна Владимир невольно заслушался. Наконец-то и в Серпухове колокола звучат так же громко, как и в Москве! Далеко слыхать! А главы белокаменного Троицкого собора видно издалека, аж за десяток верст от Серпухова, поскольку на высоком месте стоит сей дивный храм!

За окном сгущаются голубые сумерки. Близится теплая апрельская ночь.

Задумчивое состояние Владимира было прервано осторожным покашливанием. Это незваный гость из Орды напомнил князю о себе.

Гостя этого звали Некомат Сурожанин. Родом он был из крымского города Сурожа, колонии генуэзцев. Когда-то торговец Некомат проживал в Москве, ходил в друзьях у Василия Вельяминова, получал от него щедрые денежные ссуды для своих торговых сделок. С кончиной Василия Вельяминова дела у Некомата пошли под гору, поскольку он был кругом в долгах. Некомат был закадычным приятелем старшего сына покойного Василия Вельяминова. Когда Иван Вельяминов бежал в Тверь, не добившись от московского князя должности тысяцкого, Некомат последовал за ним. Иван Вельяминов из Твери перебрался к Мамаю, ушел в Орду и Некомат. Эти двое вместе строили планы о низложении Дмитрия Ивановича с московского стола.

Понимая, что тверскому и рязанскому князьям не под силу совладать с Дмитрием Ивановичем, Иван Вельяминов стал подкапываться к его двоюродному брату. Год назад Некомат уже приезжал в Серпухов, но не застал тогда Владимира дома. Письмо от Ивана Вельяминова Некомат передал монаху Ларгию, ободренный его участливым вниманием.

Ответное письмо, полученное Иваном Вельяминовым от имени серпуховского князя, было делом рук того же Ларгия. Иван Вельяминов пребывает в уверенности, что Владимир готов любым способом отнять трон у Дмитрия Ивановича, поэтому он опять прислал Некомата в Серпухов. На этот раз Некомату удалось встретиться с Владимиром.

Отойдя от окна, Владимир опустился на стул с высокой спинкой. Рядом на небольшом круглом столе лежал бумажный свиток с печатью на шнурке. Это было очередное послание Ивана Вельяминова, доставленное Некоматом. Письмо уже было прочитано Владимиром.

— Каков же будет твой ответ, светлый князь? — вкрадчиво спросил Некомат, сидящий в кресле с подлокотниками. — Что мне передать Ивану Вельяминову?

На вид сурожанину было около сорока лет. У него было приятное смуглое лицо с блестящими большими глазами, тонким прямым носом и властным ртом. Тщательно подстриженные черные усы и маленькая бородка добавляли облику Некомата благородной мужественности. Довольно длинные темные волосы на голове сурожанина живописно обрамляли его широкий лоб, закрывая уши. На нем были черные облегающие штаны из мягкой шерстяной ткани и короткая темная куртка с пышными рукавами малинового цвета. На груди гостя лежало тяжелое золотое ожерелье. Его толстые пальцы были унизаны перстнями с драгоценными каменьями.

— Я полностью разделяю желания и чаяния Ивана Вельяминова, — ответил Владимир. — Ежели он поможет мне сесть на московский стол, я сделаю его тысяцким. У него будут полномочия и доходы, какими владел его покойный отец. Тебя, друже, я тоже не оставлю своими милостями.

Видя, что Некомат смотрит на него испытующе, Владимир придал своему лицу вид суровой надменности. За своим каменным спокойствием Владимир прятал внутреннее волнение. Ему непременно нужно перехитрить Некомата, чтобы через него заманить в сети Ивана Вельяминова!

— О князь, Иван Вельяминов и я сделаем все, чтобы ты вокняжился в Москве! — Некомат улыбнулся и радостно заерзал в кресле. — С таким союзником, как Мамай, нам это дело по плечу!

Намеренно хмуря брови и нагоняя на себя некоторую озабоченность, Владимир заговорил с Некоматом о том, что лично у него есть большие сомнения в могуществе Мамая. Ведь Мамай с большим трудом одолел Араб-Шаха. И хотя Мамай захватил Сарай, тот же Араб-Шах, засевший в мордовских землях, ему не подвластен. Также не подчиняются Мамаю ордынские удельные правители в Ас-Тархане и Булгаре. В этой связи Владимир дал понять Некомату, что он со своей стороны предпринял шаги для тайного сговора с Ягайлой в надежде на его помощь.

— Моя жена доводится родной сестрой Ягайле, — заметил Владимир с горделивой улыбкой. — Думаю, Ягайло будет рад помочь своему родственнику сесть князем в Москве.

Некомат закивал головой, одобряя намерение Владимира искать опору и в Ягайле. «Все средства хороши, коль речь идет о захвате власти!» — обронил он.

Светильник, горевший на столе, бросал рыжие отсветы на черные волосы Некомата, на его загорелое лицо с отвагой во взоре. Сурожанин мало походил на торговца, он, скорее, смахивал на воина.

По взгляду Некомата и по его отрывистым движениям Владимир понимал, что это человек действия. Именно эта черта характера Некомата и сблизила его с Иваном Вельяминовым. Ненавязчиво расспрашивая сурожанина об изменнике Вельяминове, Владимир выяснил, что тот изнывает от тоски, живя в Орде. Все помыслы и устремления Ивана Вельяминова сосредоточены на том, как бы ему поскорее вернуться на Русь.

Со слов Некомата выходило, что Иван Вельяминов готов сам зарезать Дмитрия Ивановича, если Владимиру не хватает духу на это. Надо только заманить Дмитрия в Серпухов под каким-нибудь предлогом. Ведь Дмитрий приезжает же время от времени в гости к своему двоюродному брату с небольшой свитой.

Владимир изобразил досадливое смущение, говоря Некомату, что ему и впрямь трудно заставить себя поднять нож на Дмитрия.

— Если за это возьмется Иван Вельяминов, тогда решение этого затруднения налицо! — тут же оживленно добавил Владимир. — Я смогу заманить Дмитрия к себе в гости уже этой весной. Ивану Вельяминову надо поскорее приехать ко мне и быть наготове!

Некомат уже на другой день отбыл из Серпухова в Орду.

Расставляя ловушку для Ивана Вельяминова, Владимир ничего не сказал об этом Дмитрию. Он страшился даже малейшей огласки, поэтому решил действовать сам и втайне от великого князя. Даже своих ближних бояр и свою супругу Владимир не посвятил в свою затею. Лишь Ларгий был сообщником Владимира в этом деле.

Жена Владимира ходила беременной, ей уже подходил срок, чтобы разродиться. Владимир хотел пригласить Дмитрия на крестины младенца. Все это Владимир через Некомата передал Ивану Вельяминову. Некомат своими глазами видел беременную Альдону, поэтому он мог засвидетельствовать это Ивану Вельяминову.

Уловка Владимира сработала: в начале мая Иван Вельяминов тайно приехал в Серпухов. Вместе с ним прибыл Некомат Сурожанин.

Оба немедленно были схвачены дружинниками Владимира и связанными доставлены в Москву.

* * *

Дмитрий Иванович не стал даже разговаривать с Иваном Вельяминовым. Великий князь созвал всех его родственников и велел им самим судить изменника.

Боярский клан Вельяминовых очень дорожил своим высоким положением, которое слегка пошатнулось после измены Ивана и Полиевкта Вельяминовых. Желая доказать великому князю свою преданность, бояре Вельяминовы единодушно вынесли смертный приговор изменнику Ивану. Голосование было открытым. На этом суде присутствовала и мать изменника боярыня Мария Михайловна. Она первая проголосовала за смертную казнь.

Иван Вельяминов держался на суде с завидным присутствием духа. Глядя в глаза своим родным дядьям и двоюродным братьям, он презрительно усмехался и называл их «покорными безмозглыми овцами в загоне у Дмитрия». Когда до Микулы Вельяминова дошла очередь выносить смертный приговор, то он произнес его, не смея поднять глаз на родного брата-изменника. «Жаль, отец тебя сейчас не слышит, брат», — с горечью сказал Иван. Услышав это, Микула Вельяминов побледнел как полотно. И до окончания судебного заседания он больше не проронил ни слова.

Выслушав смертный приговор из уст матери, Иван Вельяминов с удивительным спокойствием бросил ей: «Мне будет очень лестно, матушка, коль ты придешь взглянуть, как я буду умирать».

Ни на допросах, ни на суде Иван Вельяминов ни словом не обмолвился о замыслах Мамая и о том, как на того подействовало поражение мурзы Бегича на реке Воже. Применять пытки к Ивану Вельяминову великий князь запретил, понимая, что человек с такой твердостью духа и под пытками ничего не расскажет о том, что замышляет Мамай.

Иван Вельяминов проговорился лишь о печальной судьбе своего брата Полиевкта, отвечая на вопросы матери, поинтересовавшейся о нем. Выяснилось, что Полиевкт стал доносить на Мамая хану Мухаммеду-Булаку, не догадываясь о том, что тот является куклой, посаженной на ханский трон тем же Мамаем. Сразу после того, как мурза Бегич ушел в набег на Русь, Мамай приказал своим улусным эмирам зарезать Мухаммеда-Булака. Вместе с ханом были убиты его слуги, среди которых находился и Полиевкт.

Иван Вельяминов нисколько не сожалел о смерти Полиевкта, считая его тряпкой и обузой в любом деле.

Некомат Сурожанин, в отличие от Ивана Вельяминова, грозил боярам, которые допрашивали его, скорой и страшной карой.

«Пусть я умру, но и Москве осталось недолго стоять, — злобно кривя рот, молвил Некомат. — Мамай уже сговорился с Ягайлой и с рязанским князем о совместном походе на Москву. В ставке Мамая собраны несметные полчища! Воинские становища раскинулись вдоль Дона на целый дневной переход. Двадцать улусных эмиров и сорок кипчакских беев привели к Мамаю свою конницу. И немало куреней еще на подходе…»

Местом казни было выбрано Кучково поле, расположенное за великим посадом, при слиянии Москвы-реки и Неглинки. Толпы людей пришли посмотреть на вынесение жестокого приговора изменнику и его пособнику. Ивана Вельяминова и Некомата Сурожанина казнили в один день и час. Обоим отсекли голову мечом. Многие из московлян не ожидали, что великий князь будет столь беспощаден к Ивану Вельяминову, который доводился ему двоюродным братом.

Дмитрий Иванович распорядился, чтобы голову Ивана Вельяминова насадили на шест и установили на торговой площади всем на обозрение. «Глядите, — молвил великий князь своим боярам, — восхотел Ванька Вельяминов стать выше меня и действительно возвысился! Токмо велика ли ему честь от этого?»

Летописец, описывая это событие, замечает в своем труде: «…С горестью смотрел люд московский на казнь несчастного сего мужа, прекрасного лицом, отважного сердцем и благородного видом».

Глава одиннадцатая. Поход на Дон

Владимир проснулся от протяжно-хриплых звуков боевой трубы; в стане играли побудку. Сквозь белый полотняный входной полог шатра просачивался яркий солнечный свет — утро разгоралось. Где-то рядом, за холщовой стенкой шатра, переговаривались воины, о чем-то негромко споря. Причем один из спорщиков постоянно зевал. Кто-то равномерно и монотонно водил точильным камнем по длинному лезвию меча, этот звук был особенно приятен Владимиру, главной страстью которого было оружие.

Торопливо натягивая на себя суконные голубые порты и белую льняную рубаху, Владимир копался в мыслях, припоминая свои сонные видения. Ему приснилась мать в том одеянии, в каком она прощалась с ним на теремном дворе, провожая его в этот поход. Владимир запомнил слова матери, сказанные ему тогда, при расставании, но он никак не мог вспомнить слов, произнесенных матерью в его ночном сновидении.

Одолеваемый этими мыслями, Владимир вышел из шатра. Княжеские отроки в длинных белых рубахах были уже на ногах. Один из них принес в ведерке речной воды для умывания, другой держал наготове длинный рушник. Умывшись прохладной водой и утираясь рушником, Владимир окинул долгим взглядом огромный воинский стан, раскинувшийся от подножия холма до дальнего леса. Тысячи шатров пестрели на равнине, где-то вытянувшись ровными рядами, а где-то сбившись в кучу. Между шатрами стояли повозки с высокими бортами; повсюду мелькали простоволосые головы ратников, их светлые рубахи, серые и красные плащи. В утренней тишине далеко разносился смутный шум от множества голосов; были слышны властные окрики сотников; где-то кололи дрова для костров…

Владимир поднял глаза — вдалеке на горе виднелись стены и башни большой бревенчатой крепости, явственно выделяясь на фоне голубых небес. То была Коломна. Сюда, на Девичье поле, что на берегу речки Коломенки, вот уже две недели прибывают ратные отряды со всех концов Руси. Московский князь опять бросил клич своим ближним и дальним союзникам: «Исполчаться на татар!» На этот раз опасность, нависшая над Русью, грознее и страшнее Бегичева нашествия. Сам Мамай идет на Русь со своей несметной ордой!

С самого начала весны до Дмитрия Ивановича стали доходить слухи о том, что в донских и приволжских степях пришли в движение мелкие кочевые орды и курени, стекаясь к излучине Дона, где находилась ставка Мамая. Купцы, следовавшие на Русь от Дербентских ворот степным шляхом, своими глазами узрели Мамаеву орду, которая начала движение вдоль Дона на север, едва в степи поднялась трава. Ныне, по сообщениям дальних русских дозоров, Мамаева орда стоит на реке Воронеж, притоке Дона. Мамай замедлил свое движение к русским землям, ожидая, когда Ягайло выступит на Русь с запада. Литовский князь заключил союз с Мамаем, рассчитывая с его помощью сокрушить Москву.

Перед тем как сесть завтракать, Владимир повелел своему гридничему Яну Волосожару оповестить всех воевод, чтоб они пришли на совет к нему в шатер в два часа пополудни. Дмитрий Иванович отсутствовал в стане под Коломной. Он отправился на встречу с Сергием Радонежским в его лесную обитель, желая принять от него благословение на беспощадную сечу с Мамаем. На время своего отсутствия Дмитрий Иванович доверил главенство над войском Владимиру.

Отроки выставили перед Владимиром на легкий походный стол разложенные на глиняных тарелках ломти хлебного каравая, тонко порезанную ветчину и соленое свиное сало, румяные яблоки. В серебряный чеканный кубок был налит душистый мятный квас.

Жуя хлеб с салом, Владимир задумался. Ему вспомнилась Альдона, вернее, его расставание с ней.

«Дмитрий поступает неразумно, отправляясь на битву с Мамаем вместе с тобой, милый, — сказала Альдона Владимиру, повиснув у него на шее. — Кто-то из вас должен остаться в Москве. Ведь если вы оба погибнете в сече с татарами, то Московское княжество неминуемо постигнет крах! Сыновья Дмитрия еще слишком малы, а наши — и вовсе крохи. Соседние князья разорвут Московское княжество на части! Скажи об этом Дмитрию, милый».

Владимир не решился заговорить об этом с Дмитрием. Он знал, что Дмитрий рвется в сражение с Мамаем и ни за что не останется в стороне от этого события. Не хотел отставать от Дмитрия и Владимир, горя желанием исполнить завет Симеона Гордого. Владимира одолевало сильное желание сразить Мамая своей рукой, ведь заколол же он Бегича в битве на Воже!

Слезы Альдоны не могли остановить Владимира от того шага, к которому он давно и сильно стремился. «Даже если мне суждено погибнуть в сече с Мамаем, — думал Владимир, — мои сыновья смогут гордиться мной. Смертно тело, но слава бессмертна!»

Воеводы стали собираться возле красного шатра Владимира раньше назначенного часа. Сидя вокруг костра, они завели разговоры.

— Где же Дмитрий? Почто он не появляется? — вопрошал коломенский воевода Марей.

Ему ответил злой на язык тверской воевода Стрижак:

— Дмитрий небось уже пятки смазал до самого Новгорода, а мы тут сидим и ждем его появления.

— Не мели чушь! — сердито бросил Стрижаку Микула Вельяминов, приведший под Коломну владимирский полк. — Дмитрий не из таких, кто от врагов прячется. К старцу Сергию поехал Дмитрий, дабы взять у него благословение на великий подвиг.

— Великую рать собрал Дмитрий Иванович! — восхищенно заметил боярин Волуй Окатьевич. — Такого несметного воинства не собирал еще никто из русских князей! А ведь еще московские и переяславские ратники должны подойти сюда, пронский и тарусский князья где-то подзадержались…

— У Мамая все едино войск гораздо больше, — мрачно обронил Стрижак. — Не зря же Олег Рязанский на сторону Мамая переметнулся.

Облачаясь с помощью отроков в княжескую багряницу, Владимир слышал, о чем говорят воеводы, усевшись вокруг костра. Упоминание тверским воеводой рязанского князя невольно навело Владимира на невеселые мысли.

Месяц тому назад Владимир встречался с Олегом в городке Лобынске, что возвышается над Окой, гранича с землями Рязанского княжества. На той встрече Олег поблагодарил Владимира за оказанную им помощь при восстановлении Рязани, сожженной Арапшей. Тогда же Олег признался Владимиру, что он собирается заключить союз с Мамаем. «Дмитрий для меня недруг, Мамай — тоже, — сказал Олег. — Москва и Орда готовы сцепиться друг с другом в смертельной схватке. Рязани в стороне никак не отсидеться, ибо она стоит как раз между двумя этими силами. Мне о своем княжестве радеть надо, поэтому я принимаю сторону Мамая, за которым ныне вся Степь!»

Владимир попытался было убедить Олега присоединиться к Дмитрию и союзным с ним князьям, но тот не стал его слушать. Олег не верил в то, что Дмитрий победит Мамая. Владимир не мог осуждать Олега ни в лицо, ни за глаза. Рязань испытала больше бедствий со стороны Орды по сравнению с любым другим русским княжеством. Всякий свой набег на Русь татары обычно начинали с многострадальной Рязанской земли. Олег вынужден лавировать между Москвой и Ордой. И если натиску Москвы рязанский князь еще как-то может воспротивиться, то против Мамая он совершенно бессилен.

* * *

Утро выдалось влажное и теплое. Багровое солнце томилось в вязком тумане, обещая жаркий день и дождь к вечеру.

Владимир сходил к речке Коломенке, искупался. Вернувшись к своему шатру, он узнал, что со стороны Москвы подошла великокняжеская дружина во главе с Дмитрием Ивановичем. Пришли ратники из Переяславля-Залесского, возглавляемые Дмитрием Ольгердовичем.

— Гляди, каких богатырей выделил мне отец Сергий для сечи с Мамаем! — сказал Дмитрий, обнявшись с Владимиром. Жестом руки он указал на двух мужей исполинской стати, облаченных в монашеские одежды. — Одного зовут Пересветом, другого — Ослябей. Не гляди, что они в рясах, брат. В прошлом эти витязи служили в дружине Корибута Ольгердовича, так что ратное дело им не в диковинку.

Принятые в дружину великого князя, оба монаха отправились получать оружие и доспехи.

Покуда обозные слуги разбивали великокняжеский шатер, Дмитрий тем временем прогуливался с Владимиром по пологому склону холма, поросшему густой травой. Дмитрий выспрашивал у Владимира, кто из князей откликнулся на его зов, а кто так и не пришел, много ли собралось войска, хватает ли оружия и провианта… С юных лет участвуя в походах, Дмитрий привык вникать во всякую мелочь, ко всякой войне готовился основательно. Ныне Дмитрию исполнилось тридцать лет. Он был статен и крепок, во всех его движениях чувствовались ловкость и сила. Взгляд у Дмитрия был властный, голос — решительный.

Отвечая на вопросы Дмитрия, Владимир поведал ему, что в стане под Коломной пребывают ратники из тридцати городов, численность их составляет, без учета великокняжеской дружины и переяславского полка, сорок тысяч пехоты и пятнадцать тысяч конницы. Перечислил Владимир и всех князей, пришедших к Коломне со своими дружинами.

— А тверской князь опять не пришел на мой зов, — мрачно проговорил Дмитрий, выслушав Владимира. — Не соблюдает Михаил Александрович наш с ним договор!

— Из Твери хотя бы две тыщи воинов пришло, — заметил Владимир, — а вот городецкий князь Борис Константинович ни одного ратника не прислал и сам не появился.

— От Бориски иного и ожидать не приходится! — криво усмехнулся Дмитрий. — Он же с тестя моего пример берет, который ему вместо отца. Дмитрий Константинович снова решил в стороне отсидеться, как и в пору Бегичева набега. А куда лошадь, туда и сани!

— Олег Рязанский тоже никого не прислал, — продолжил Владимир. — Мало того, он к тому же пошел на союз с Мамаем.

— С этим гордецом тоже все ясно! — Дмитрий махнул рукой. — Выбрал Олег кривую дорожку, вот и пусть идет по ней.

— Не верит Олег, что сила русская сломит Мамая, — вздохнул Владимир. И негромко добавил, взглянув на Дмитрия: — Ты-то в это веришь, брат?

Дмитрий расправил широкие плечи, укрытые красным плащом и, сняв с головы шапку, подставил свое загорелое лицо порыву налетевшего вольного ветра. Он ответил уверенно и твердо:

— Я уверен в нашей победе, брат. Старцу Сергию было знамение, предвещавшее гибель Мамаю и его полчищам.

С западного порубежья приходили тревожные вести. Ягайло ведет литовское войско на юг, уже перешел Днепр возле Дорогобужа и вышел к верховьям реки Угры, впадавшей в Оку.

Произведя смотр всех собравшихся полков, Дмитрий Иванович, его воеводы и союзные князья собрались в коломенском Архангельском соборе на торжественную службу, которую провел местный епископ Герасим.

В конце августа многочисленная общерусская рать снялась с лагеря под Коломной и подошла к бродам на Оке возле Лопасни. Перейдя через Оку, полки задержались у Лопасни еще на два дня, поскольку постоянно подходили отставшие отряды ратников. Сюда же примчались всадники из дальних дозоров, сообщившие Дмитрию Ивановичу и его воеводам о том, что Мамаева орда продвинулась от реки Воронеж дальше к северу, расположившись на реке Красивая Меча. «Мамай двигается неспешно, — сказал один из разведчиков, — ибо его орда обременена множеством стад и обозов».

Дмитрий Иванович уже знал, что Мамай намерен соединиться с войском Ягайлы и ратью Олега где-то в верховьях Дона. Пройдя по землям Рязанского княжества, полки московского князя в три перехода вышли к Дону. Дмитрий Иванович решил действовать быстро, чтобы сначала разбить Мамая, а потом Ягайлу. Войско Олега стояло возле Пронска, но когда невдалеке по степному шляху прошли на юг длинные колонны пешцев и конников под стягами Москвы и союзных ей княжеств, рязанцы вернулись к своему стольному граду. Олег намеренно выжидал, какая из сторон возьмет верх, не желая ввязываться в эту распрю.

При подходе к Дону на пути у русского войска оказались послы Мамая, которые очень удивились, увидев такое несметное скопище русских ратников, готовых противостоять Орде. Дмитрий Иванович не стал разговаривать с ордынскими послами, велев Тимофею Вельяминову передать им, что время для переговоров упущено. Провожая Мамаевых посланцев в обратный путь, Тимофей Вельяминов спросил у них, жив ли Захарий Тютчев, отправленный еще в середине лета великим князем в ставку Мамая. Ордынцы ответили, мол, посол великого князя жив, но сидит в колодках за дерзкие речи перед Мамаем.

Глава двенадцатая. Захарий Тютчев

В начале сентября русская рать сделала остановку близ устья речки Непрядвы, впадавшей в Дон. Отсюда в дальний дозор отправились конники во главе с воеводой Семеном Меликом, которому было велено разведать, далеко ли Мамаева орда. Отряд Семена Мелика наткнулся на татар в двух переходах от Непрядвы, в местности под названием Кузьмина Гать. Во время скрытного наблюдения за татарскими становищами русские дозорные обнаружили Захария Тютчева, отпущенного Мамаем на все четыре стороны. Семен Мелик дал Тютчеву двоих провожатых, которые помогли ему добраться до русского стана возле устья Непрядвы.

Представ перед великим князем, Захарий Тютчев передал ему условия, на каких Мамай был готов пойти на мирное соглашение с ним. Мамай требовал от московского князя выплатить дань за девять последних лет, в течение которых весь «ордынский выход» оседал в Москве. Кроме этого, со следующего года «ордынский выход» должен увеличиться втрое, каким он был во времена хана Узбека.

— Это все? — безразличным голосом спросил Дмитрий. — Больше никаких условий нет?

— Есть еще одно условие, княже, — слегка закашлявшись, ответил Тютчев. — Мамай требует срыть каменные стены Москвы.

Дмитрий небрежно усмехнулся, переглянувшись с воеводой Бренком. Верно расценив усмешку великого князя, Бренк тоже позволил себе кривую ухмылку, негромко обронив: «Не ведает осина, что топор близко!»

— Ты никак застудился, Захарий Андреич? — участливо обратился к боярину великий князь.

— Мерзкие слуги Мамаевы держали меня в колодках днем и ночью, да все под открытым небом, — хрипловатым голосом посетовал Тютчев. — Росы по утрам холодные, а я же на траве спал, вот и промерз насквозь.

— Иди отдыхай, друже, — сказал Дмитрий. — Лекарь мой позаботится о тебе. Награжу тебя сполна за верную службу, как разобьем Мамая.

Вскоре вернулся из дозора Семен Мелик, а за ним следом стали прибывать один за другим его конники, извещая, что татары идут прямиком к Непрядве, не догадываясь о русской рати у себя на пути. Семен Мелик дал подробное словесное описание местности, лежащей на другом берегу Дона, куда неминуемо через день-другой должны были выйти татары. Семен Мелик полагал, что Куликово поле, окруженное с трех сторон речками и оврагами, лучше всего подходит для битвы с Мамаевой ордой.

Выслушав Семена Мелика, Дмитрий Иванович созвал военный совет.

Князья и воеводы собрались в самой большой избе села Черново, расположенного на берегу Дона среди дубовых и кленовых рощ. В этом селе жили вольные рязанские смерды, укрывшиеся здесь от княжеских и боярских притеснений. Тридцать князей и воевод кое-как разместились в довольно низком полутемном помещении, куда солнечный свет проникал лишь в два оконца, затянутых бычьим пузырем, и в небольшое отверстие в стене для выхода дыма. Глиняная печь в этой курной избе не имела трубы, поэтому топилась по-черному. Стены внутри избы были покрыты толстым слоем копоти. Богатые плащи и охабни многих воевод оказались испачканными сажей, когда они невольно прислонялись к стенам кто спиной, кто плечом.

Дмитрий Иванович спросил собравшихся о главном, ради чего была собрана рать со всей Руси. Где давать сражение Мамаю? Оставаться здесь или переходить на другой берег Дона?

Между князьями и воеводами разгорелись горячие споры. Большинство не рвалось переправляться через Дон, поскольку в случае поражения русского войска будут отрезаны пути отхода с Куликова поля. Сражаться на своем берегу всегда спокойней, а для татар Дон станет дополнительной преградой на пути.

Те немногие из воевод, кто настаивал на переправе, были возмущены разговорами и мыслями об отступлении перед татарами.

Их настроение выразил в своей речи Владимир Андреевич, двоюродный брат великого князя.

— Братья, — сказал он, воинственно сверкая глазами, — коль здесь останемся, то слабо будет воинство русское. Не на свое оружие, не на свою храбрость станут уповать наши воины, но на речной поток, разделяющий их с татарами. Если же перейдем за Дон, тогда будем мужественно стоять, зная, что отступать некуда. Всякий, кто одолеет в себе страх смертный, тот и врага одолеет.

После сказанного Владимиром Андреевичем военачальников, согласных на переправу через Дон, стало больше на несколько человек. Однако несогласных по-прежнему было большинство.

Решающее слово осталось за великим князем.

— Други мои! — сказал Дмитрий Иванович. — Честная смерть в сече лучше бесславной и униженной жизни. Лучше было бы нам не выходить против безбожных татар, нежели, пройдя в такую даль и не сотворив ничего доблестного, повернуть вспять.

В этот же день русские ратники взялись за топоры и начали наводить мосты через Дон.

Было 7 сентября 1380 года.

Глава тринадцатая. Куликовская битва

Пять мостов были возведены к полудню. Весь остаток дня русское войско переправлялось через Дон. Перетянуты были на другой берег и обозы. Когда последняя обозная телега, преодолев переправу, оказалась на правом донском берегу, плотники принялись разбирать мосты по бревнышку. Таково было распоряжение великого князя.

Пробираясь через дубравы к полю Куликову, русские ратники слышали позади себя перестук топоров и грохот раскатываемых бревен; каждому воину было ясно, что путей для бегства нет.

Дмитрий и Владимир переправились через Дон в числе первых. Понукая коней, они въехали на косогор. Перед ними открылся широкий вид на просторное поле, по которому гулял ветер, пригибая высокие густые травы. Вечернее низкое солнце озаряло эту холмистую равнину золотистым слепящим светом. Вдалеке, по краям Куликова поля, плотной зеленой стеной стоял лес.

Двух князей нагнал на своем резвом скакуне воевода Дмитрий Боброк. Он пожелал осмотреть все поле, где русскому воинству предстояло встретить Мамаеву орду. Три всадника на рысях двинулись вперед, обмениваясь репликами на скаку. У них за спиной священники начали вечернюю службу прямо под открытым небом, певчие стройными высокими голосами запели молитвенное песнопение. Множество ратников подхватили тропарь нестройными голосами, в прохладном воздухе струились волны торжественных звуков.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, великий князь повелел Дмитрию Боброку и Андрею Ольгердовичу выстроить полки в боевой порядок. До глубокой темноты по холмам и увалам с шумом передвигались толпы мужиков-лапотников, вооруженных рогатинами и топорами, пеших и конных дружинников, опоясанных мечами, со щитами и дротиками в руках. Когда в ночи закричали совы, построение боевой линии русских полков было закончено.

В центре Куликова поля встали тридцать тысяч пешцев — Большой полк, которому надлежало стать главным заслоном при натиске татар. Перед Большим полком разместился Сторожевой полк, в составе которого было десять тысяч пешцев и пять тысяч всадников. Полки Правой и Левой руки встали по краям от Большого полка, в каждом из них насчитывалось по пять тысяч пешцев и по столько же конников. Позади Большого полка ближе к левому флангу расположился Окраинный полк, куда вошли шесть тысяч пешцев и такое же число всадников. Три тысячи конных дружинников были укрыты в лесу между Доном и речкой Смолкой — это был Засадный полк.

Владимир возмутился тем, что по воле великого князя его поставили во главе Засадного полка.

— Нехорошо ты поступаешь, брат, — выговаривал Владимир Дмитрию, с трудом разыскав его в темноте возле шатров русского стана. — Сам-то собрался встретить врага в Сторожевом полку, а меня чего же надумал в лес упрятать? Получается, рать наша будет с нехристями биться, а я должен на это со стороны глядеть!

— Пойми, брат, — молвил Дмитрий, — верить надо в лучшее, но готовиться всегда следует к худшему. В рати у нас полным-полно смердов да ремесленников, которые впервые за оружие взялись. Не дай Бог, продавят в каком-нибудь месте татары наш боевой строй, обратив вспять мужичков наших, — и что тогда?..

Дмитрий намеренно сделал паузу.

— На этот случай позади Большого полка Окраинный полк поставлен во главе с Андреем Ольгердовичем, — сказал Владимир.

— А коль и Андрей Ольгердович не сдержит напор вражеский? — Дмитрий взирал на брата с какой-то отеческой прямотой, глядя ему прямо в глаза.

Владимир замешкался с ответом, такое ему просто не приходило в голову. Да Андрей Ольгердович костьми ляжет, но не отступит перед ворогом!

Дмитрий положил свою тяжелую ладонь на плечо Владимиру, произнеся тихо и внушительно:

— Коль самое худшее все же случится, тогда спасать положение придется Засадному полку. Помни, брат, мы можем здесь сложить голову, но потерпеть поражение от Мамая не имеем права! Вместе с Засадным полком я вручаю тебе судьбу всего нашего воинства в грядущей битве с ордынцами!

На ночь ратники располагались, не покидая боевого строя. Воины укладывались спать прямо на траве, заворачиваясь в плащи и держа оружие под рукой. Лишь князья и воеводы ночевали в шатрах, разбитых в низине у села Рождественское.

Владимиру не спалось. Он вышел из шатра и поднял глаза к небесам, где мерцали россыпи звезд. Над шатрами и над приземистыми избами деревни висел мрак сентябрьской ночи. Владимир обратил внимание на смутное багрово-розовое сияние, разлившееся на южной стороне ночного неба, словно там догорали огни в каком-то гигантском горниле.

— Что там такое? — спросил Владимир у Дмитрия Боброка, который вышел из палатки, собираясь обойти караулы. — Что это за свет?

— В той стороне находится становище Мамая, княже, — ответил бывалый воин Боброк. — До него меньше десяти верст. Наши дозорные час тому назад прискакали оттуда. На рассвете татары выйдут к Куликову полю. Ложись-ка спать, княже. Силы завтра понадобятся.

Владимир вернулся в шатер и повалился на войлочную лежанку. Завтрашний день станет для него величайшим испытанием! С этой мыслью Владимир погрузился в глубокий сон.

* * *

Гридень спустился с развесистой липы на землю, на его шлеме и кольчуге блестели капли росы, пролившейся на него с листвы дерева.

— Ну, что видно, Фома? — нетерпеливо спросил Владимир, стоявший возле липы закутанный в красное корзно, его голова была увенчана островерхим посеребренным шлемом с кольчужной сеткой, ниспадавшей ему на плечи.

— Не видно ни рожна, княже, — ответил Фома, утирая ладонью свои мокрые от росы усы и небольшую бородку. — По всему Куликову полю стоит туман непроглядный. Не разглядеть в таком тумане ни полков, ни стягов.

— Ладно, ступай! — бросил воину Владимир, с хмурым видом принимаясь ходить взад-вперед по сухой прошлогодней листве.

— Присядь, князь. Не суетись! — промолвил Боброк, сидящий на трухлявом стволе древнего вяза, поваленного ветром. Он с невозмутимым видом чистил свой шлем краем плаща.

«Туман заволок все вокруг, даже солнце сквозь него еле проглядывает! — обеспокоенно думал Владимир, пропустив слова Боброка мимо ушей. — А ежели татары в этой туманной мгле уже крадутся, как рыси, к нашей рати? Может, нехристи уже у нас под носом!»

Владимир не мог даже предположительно определить, сколько времени он и Боброк пребывают в этой сырой дубраве вместе с тремя тысячами дружинников с того момента, когда призывные звуки боевых труб подняли на ноги всю русскую рать. Не видя солнца, Владимиру было трудно вести отсчет времени. Сколько часов минуло с начала подъема: два, три, четыре?

Неожиданно с юго-востока задул ветер, закачавший густые кроны лип и дубов, с которых посыпались на шлемы и панцири дружинников, на гривы и седла коней тяжелые холодные капли. Словно дождь вдруг зарядил. Под порывами ветра туман стал рассеиваться, расходясь в стороны и поднимаясь кверху седыми клочьями. В белесой туманной пелене стали проступать длинные ряды копий и плотные шеренги ратников, над которыми колыхались на ветру багряные и черные знамена полков.

Не прошло и часа, как туман растаял, открыв взору огромное скопище пешцев и конников, занявших всю ширь Куликова поля от края и до края. Между полками ходили священники в черных рясах с хоругвями и кадилами в руках, совершая утренний молебен. Тут и там проносились отдельные всадники, исполняя поручения князей и воевод. Топот копыт глушился сырыми полеглыми травами.

Владимир, замерев на месте, вслушивался в хриплое гудение боевых русских труб, в ржание коней. Русская рать, похоже, пришла в движение. «Куда воеводы смещают полки, вперед или назад?» — мелькнуло в голове у Владимира.

Внезапно где-то совсем недалеко от дубовой рощи, где затаился Засадный полк, громко прокричали петухи.

Владимир удивленно завертел головой. Прочитав недоумевающий вопрос в его глазах, воевода Боброк спокойно пояснил:

— Деревушка тут недалече за лесом — Куликово. По сему селению и поле сие зовется Куликовым.

Солнце поднялось к полудню, когда издали с юго-восточной стороны раздался зловещий гул надвигающейся Мамаевой орды. Сначала это было нечто смутное, схожее с эхом, отразившимся от крутых склонов холмов. Затем явственно зазвучал боевой ордынский клич, и топот многих тысяч ордынских коней потряс землю. Вскоре рев наступающих татар смешался с грохотом и лязгом начавшейся яростной битвы.

Владимир метался по маленькой лужайке как хищный зверь, учуявший запах добычи. Вновь загнав ловкого гридня Фому на высокое дерево, Владимир кричал ему снизу, вопрошая о ходе битвы. Кто там одолевает на равнине, русичи или татары?

Фома отвечал сверху безрадостным голосом, мол, теснят нехристи русские полки. Татар великое множество и они лезут напролом, не считаясь с потерями!

Услышав от Фомы, что почти весь Сторожевой полк полег в сече с ордынцами, а его жалкие остатки отступили к Большому полку, Владимир почувствовал, как приступ отчаяния заполняет его сердце. Его мысли были о Дмитрии, находившемся в Сторожевом полку. Не лежит ли он бездыханный под грудами мертвых тел? Владимиру вспомнились слова Дмитрия, сказанные ему в ночь перед битвой. «Да, мы можем погибнуть в этой сече, но потерпеть поражение не имеем права!» — мысленно, как заклинание, произнес Владимир.

— Худо дело, князь! — крикнул с дерева Фома. — Татары вовсю теснят Большой полк и почти смяли полк левой руки! Боже, что творится-то!..

Владимир глянул в обеспокоенные лица своих бояр и сотников, стоявших гурьбой под могучим дубом. По их глазам можно было прочесть, что им не терпится выступить на подмогу к Большому полку. Владимир молча отвернулся, до боли стиснув пальцами рукоять своего меча. Сейчас спешить нельзя! Надо еще выждать!

Полк Андрея Ольгердовича на какое-то время выправил положение, поддержав расстроенный полк левой руки, которым командовал его брат Дмитрий Ольгердович.

— Жмут братья Ольгердовичи нехристей! — спустя полчаса радостно сообщил Фома. — Татары откатываются к оврагу. Стяги нехристей так и падают!

Владимир облегченно перевел дух. Вот и славно! Стало быть, Дмитрий и Боброк все верно рассчитали, поставив братьев Ольгердовичей на левом крыле нашего войска.

Между тем треск ломающихся копий и звон сталкивающихся мечей становились все ближе и ближе, топот копыт и вопли умирающих раздаются уже возле опушки леса, под сенью которого затаился Засадный полк. Крики сражающихся бойцов грозной несмолкаемой какофонией висят над полем Куликовым.

В голосе дозорного Фомы опять зазвучали тревожные нотки:

— Полки братьев Ольгердовичей отходят к Непрядве, туда же пятится Большой полк! Пал великокняжеский стяг!

Владимир, закусив губу, топчется на месте. Смятение нарастает в его душе. Однако ему нужно сохранять спокойствие! Теперь уже ясно, что худшее все-таки случилось: татары смяли левое крыло русской рати и теснят к Непрядве Большой полк. Исход битвы сейчас зависит от удара Засадного полка! И удар этот должен быть всесокрушающим и точным!

— Все кончено, князь! — выкрикнул Фома, торопливо спускаясь с дерева. — Давят ордынцы наших ратников на левом крыле, гонят их к Непрядве!

— А стоит ли Большой полк? — обратился к Фоме воевода Боброк, когда дозорный спрыгнул с нижней ветки на землю.

— Большой полк пока еще держится, но вся его середина прогнулась под натиском татар, — ответил Фома, надевая шлем на голову. — Того и гляди, распадется Большой полк надвое.

Боброк бросил взгляд на Владимира:

— Не пришло ли наше время, князь?

Владимир решительно переломил сухую веточку, которую нервно вертел в руках.

— Да, пора! — бросил он, кинувшись к своему коню.

Истомленные долгим бездействием дружинники без лишних понуканий вскакивали в седла, горя желанием окропить свои мечи кровью татар. По гулу и крикам, долетавшим с Куликова поля, было ясно, что татары далеко оттеснили русские полки от мест их изначального развертывания. Мимо дубравы проносились конные отряды ордынцев, спеша зайти в тыл Большому полку. Сражение откатывалось к лесистым берегам Непрядвы.

Вдруг поднявшийся сильный ветер стал раскачивать дубы, с которых дождем полетели сухие листья. Деревья заскрипели и застонали, словно желая заглушить топот копыт устремившегося в атаку Засадного полка.

— Час настал, братья! — крикнул Владимир своей дружине. — Притопчем нехристей!

Выхватив из ножен меч, Владимир первым вылетел из леса на своем огромном буланом коне. За ним, рассекая вихри крутящейся листвы, мчались сверкающие латами конники с красными щитами и наклоненными копьями.

Опьяненные предвкушением близкой победы татары, получив в спину мощный неожиданный удар русской засадной дружины, заметались из стороны в сторону, как волки, окруженные охотниками. Отборные Мамаевы батыры, теснившие поредевшие полки братьев Ольгердовичей, были смяты и изрублены меньше чем за полчаса. Этот краткий отрезок времени стал переломным моментом в ходе великой битвы.

Воспрянувшие духом ратники Большого полка начали наседать на татар, которые стали все больше подаваться назад. Перешли в наступление полки братьев Ольгердовичей и полк правой руки, повсеместно сминая ордынцев.

Владимир мелькал в самой гуще сражения, круша врагов своим мечом, проносясь насквозь через их расстроенные порядки подобно неуязвимому демону. Серпуховские дружинники следовали за своим князем по пятам, пронзая раз за разом плотную стену ордынцев, напиравшую на Большой полк. Очень скоро боевой строй Мамаевых отрядов, рассеченный во многих местах, утратил свою прочность и монолитность. Началось повальное бегство Мамаева войска.

Преследуя бегущих врагов, Владимир высматривал среди них Мамая, полагая, что тот, как и Бегич, делит опасности вместе со своими воинами. Сразив несколько татарских сотников, Владимир вдруг заметил знатного ордынца на длинноногой саврасой кобылице, укрытой золотисто-желтой попоной. Судя по блестящему дорогому панцирю и по золоченому шлему, этот ордынец явно был птицей высокого полета. «Уж не Мамай ли это?» — промелькнуло в голове у Владимира.

Владимир гнался за убегающим ордынским вельможей, не выпуская из виду его позолоченный шлем. Саврасая кобылица мчалась быстрее ветра, погоняемая плетью своего седока. Буланый жеребец под Владимиром храпел и высоко вскидывал передние ноги, на всем скаку перелетая через груды изрубленных тел, лежащие повсюду на примятой окровавленной траве. Рядом с телами сраженных воинов лежали туши убитых лошадей.

Внезапно саврасая кобылица споткнулась и едва не перевернулась через голову. Сидящий на ней наездник от неожиданности вылетел из седла. Испуганная кобылица умчалась прочь.

Остановив разгоряченного коня, Владимир спрыгнул с седла. Помахивая окровавленным мечом, он двинулся к ордынцу в золотом шлеме, который приподнялся на локте, собираясь встать. Видимо, падение с лошади его слегка оглушило.

— Вставай, чего разлегся! — Владимир пнул ордынца сапогом в бок.

Тот поднял руку, заслоняя глаза от слепящих лучей солнца.

— А, старый знакомый! — насмешливо обронил Владимир, опустив меч.

Перед ним был эмир Сары-Ходжа, когда-то гостивший у Дмитрия в Москве.

— Не убивай меня, князь, — пролепетал Сары-Ходжа, тоже узнавший Владимира. — Я ведь не сделал тебе никакого зла. А сюда я пришел не по своей воле, но по приказу Мамая.

— Где Мамай? — спросил Владимир.

Поднявшись на ноги, Сары-Ходжа указал рукой на холм, высившийся в полуверсте к югу от Куликова поля. На широкой вершине холма виднелись татарские шатры с круглым верхом. Шатры были разноцветные, поэтому были далеко заметны на фоне зеленой травы.

— Ставка Мамая там, — сказал Сары-Ходжа.

Велев двум своим гридням доставить Сары-Ходжу в русский стан, Владимир вскочил на коня и повел свою дружину к Мамаевой ставке.

Хотя степняков было еще очень много, однако, утратив дисциплину и растеряв свой боевой пыл, они уже не представляли собой войска. Не помышляя о битве, татары гнали коней в степную даль, бросая свои кибитки, табуны и отары. Русская конница преследовала разбитого врага по пятам.

Добравшись до Мамаевой ставки на Красном холме, Владимир обнаружил там лишь пустые юрты со следами поспешного бегства. Мамай и его слуги успели вскочить на коней и уйти в степь.

Как ни увлекала Владимира мысль настичь в степи Мамая, но тревога за Дмитрия заставила его вложить меч в ножны и повернуть коня к месту побоища.

Русские трубы победно гудели, скликая всех уцелевших в сече ратников. Поле битвы, усеянное множеством убитых и раненых, уже скрадывали тени близившихся сумерек.

Владимир торопил дружинников и воевод, веля им до темноты вынести с Куликова поля всех покалеченных воинов и поскорее отыскать великого князя, живого или мертвого. Поиски Дмитрия Ивановича затруднялись тем, что он перед битвой отдал свои княжеские доспехи и шлем боярину Бренку, а сам облачился в одежду простого воина. Бренка нашли мертвым в том месте, где Сторожевой полк встретил первый натиск ордынцев. Великого князя долго не могли отыскать, хотя его поисками были заняты многие сотни людей.

Когда все раненые были собраны, а великого князя среди них не оказалось, то Владимир стал умолять ратников, знатных и незнатных, еще раз обыскать поле битвы, невзирая на опустившийся вечер. Всякому, кто найдет великого князя живым или бездыханным, Владимир обещал вручить щедрую награду.

Наконец в дубраве близ того места, где сражался полк правой руки, два коломенских ратника наткнулись на бесчувственное тело Дмитрия Ивановича. Он лежал под свежесрубленной молодой березкой, укрытый ее пожелтевшей листвой. Видимо, кто-то помог израненному великому князю выбраться из кровавой сечи, уложил его в роще, подрубив над ним тонкую березку.

Владимир не смог сдержать слез радости, увидев Дмитрия в иссеченных доспехах, но живого. Воины привели великого князя в чувство и, уложив его на носилки, понесли к шатрам русского стана.

— Победа, брат! Слышишь меня? — молвил Владимир, шагая рядом с носилками и держа Дмитрия за руку. — Мамай разбит!

— Свершилось-таки возмездие Мамаю! — негромко проговорил Дмитрий, разлепив сухие запекшиеся губы. Он вдруг прислушался и спросил: — А кого это дружинники и воевода Боброк храбрым величают? Не тебя ли, брат?

Носилки с раненым великим князем в этот миг оказались близ костров, возле которых собрались воины из Засадного полка, которые шумно загалдели при виде Владимира. А воевода Боброк, окликнув Владимира, назвал его отчаянным храбрецом.

— Не обращай внимания, брат, — сказал Владимир, досадливо отмахнувшись от Боброка, который звал его выпить хмельного меда за столь громкую победу. — Лежи спокойно. Зачем ты встаешь?

Дмитрий Иванович нашел в себе силы подняться с носилок и, опираясь на руку Владимира, приблизился к шумной ватаге дружинников, сидевших у костра.

— Услышанное из ваших уст очень порадовало меня, други мои, — обратился великий князь к дружинникам, которые враз притихли, внимая ему. — Коль вы величаете Владимира храбрым, стало быть он покрыл себя славой ратной в сем сражении с Мамаем. И пусть отныне прозвище это будет неразрывно с именем его.

Владимир Андреевич, князь серпуховской, после Куликовской битвы прошел еще через многие сражения, с честью пронеся свое прозвище Храбрый.

Часть четвертая

Глава первая. Битва на Волоке

Горькие мысли одолевали Владимира. Не в силах отогнать их от себя, он пришел в храм. Свиту и гридней Владимир оставил на торжище: не хотелось ему, чтобы посторонние присутствовали при его беседе с Богом. Только от Господа, сведущего во всем, надеялся Владимир услышать ответы на вопросы, не дающие ему покоя в последние дни.

В белокаменном храме было пустынно в этот дневной час: утренняя служба уже прошла, а время обедни еще не наступило. Неспешные шаги Владимира по каменным плитам пола пробудили в высоких закругленных сводах церкви легкое гулкое эхо. С настенных фресок на Владимира взирали прекрасные ликом крылатые ангелы, святые великомученики в длинных темных одеяниях, Богородица со спокойно-задумчивым лицом в пурпурной плащанице, ее сын Христос в малолетстве и в зрелости.

Приблизившись к алтарю, Владимир низко поклонился, затем отыскал глазами на иконостасе икону Спасителя в терновом венце.

— К мудрости твоей припадаю, Сын Божий, — прошептал Владимир, в волнении комкая в руках бархатную шапку с меховой опушкой. — Тебя именуют Солнцем Правды. Ответь же мне правдиво, что ныне творится с людьми? Почто мужи, прошедшие через многие опасности в прошлом, ныне оробели перед врагом, как дети? Откель взялось это малодушие в боярах и сподвижниках московского князя, устрашившихся одного слуха о приближении татар к Москве? Два года тому назад эти воеводы победили Мамаеву орду на поле Куликовом, почто же ныне они поддались страху, узнав о приближении войска хана Тохтамыша?

Владимир умолк, напряженно вглядываясь в стоически невозмутимое лицо Иисуса на иконе с темно-красными каплями крови на лбу, расцарапанном тернием. Владимир знал, что икона не заговорит, но в душе у него теплилась надежда на некое чудо. Ведь Господь порой предстает перед верующими в виде бесплотного духа, или в образе прекрасного юноши со светящимся нимбом над головой, или в виде ослепительно-яркого луча света, падающего с небес. Бывает, что голос Бога вдруг начинает вещать прямо из пустоты, обращаясь сразу ко многим людям, а случается, что глас Всевышнего звучит шепотом в ушах лишь у одного-единственного человека. Чудес такого рода, по слухам, в прошлом бывало немало.

Окруженный звенящей тишиной, обволакиваемый сладковатым ароматом ладана и запахом расплавленного воска от горящих свечей, Владимир пребывал в волнительном ожидании, не спуская глаз с иконостаса. Он молчал, мысленно умоляя Сына Божия явить ему свое слово правды, ответить на терзающие его вопросы.

Из помещения позади алтаря вышел старый священник в черной сутане и черном клобуке, худой и длиннобородый. Увидев князя в богатом красном плаще с печатью отрешенности на лице, с молитвенно сложенными руками, иерей попятился и бесшумно скрылся за дверью.

Владимир, взгляд которого был прикован к лику Спасителя, даже не заметил священника, не услышал его тихих шагов.

Минуты ожидания утекали одна за другой. Косой солнечный луч, падавший внутрь храма через узкое закругленное окно под самым сводом, постепенно продвинулся от жертвенного стола с бронзовым семисвечником на нем к самым ногам неподвижно застывшего князя. Владимир был готов ожидать Божественного знамения сколько угодно. От природы упрямый и настойчивый, он всегда привык добиваться своего.

Внезапно со стороны паперти раздался шум торопливых шагов, а затем через распахнутые дверные створы в храм ввалилась большая группа людей, возбужденных и запыхавшихся.

Владимир раздраженно обернулся.

— Почто вы вломились сюда? Кто вас звал?! — сердито воскликнул он, увидев знакомые лица своих приближенных.

— Беда, княже! — подал голос боярин Кирсан. — Татары к Волоку Ламскому приближаются со стороны Звенигорода.

— Жгут нехристи деревни на своем пути, смердов в полон хватают, — добавил боярин Афанасий Рыло. — Беженцы толпой прибежали к Волоку, сказывают, что татары Звенигород пожгли и уже захватили Ярополь, что на Рузе-реке. Это означает, что ордынцы вот-вот к нам нагрянут!

— Купцы на торжище переполошились, — заговорил Ян Волосожар, — ведь у них добра всякого навалом. Многие из них идут на ладьях по рекам от самого Новгорода, спускаясь на юг. У Волока Ламского много торговых судов скопилось. Получается, для купцов путь с реки Ламы в реку Рузу закрыт, коль татары Ярополь взяли. Купцы за товары свои страшатся и за жизнь свою, поэтому они собрались на вече, решая, как быть и что делать.

— Купцы и тебя зовут на свой сход, княже, — сказал боярин Кирсан. — Люд торговый хочет знать, собираешься ли ты сражаться с нехристями.

Владимир выслушал своих старших дружинников с мрачным лицом и нахмуренными бровями. Не проронив ни слова после всего услышанного из уст бояр, он стремительным шагом вышел из храма и зашагал вниз по улице, стесненной бревенчатыми теремами и высокими частоколами. Бояре гурьбой устремились вслед за князем, на ходу надевая свои богатые шапки, по привычке скинутые ими с головы при входе в церковь.

Город Волок Ламский был основан Ярославом Мудрым в ту пору, когда он закреплял за Киевом обширные приволжские земли. Изначально это было маленькое поселение на берегу небольшой речки Городенки, впадающей в реку Ламу, которая несла свои воды в могучую Волгу. В этом месте купцы перетаскивали волоком свои ладьи с товарами из реки Рузы в Ламу и обратно, поэтому селение на Ламе назвали Волоком Ламским.

Находясь на важном торговом пути из Новгорода в Московские и Рязанские земли, Волок Ламский долгое время служил яблоком раздора сначала между Новгородом и суздальскими князьями, а затем между Москвой и Тверью. Ивану Калите удалось присоединить Волок Ламский к землям Московского княжества. В этом богатом торгово-перевалочном граде постоянно пребывал наместник из Москвы, под началом у которого находилась сильная дружина. Раскинувшийся на холмах Волок Ламский сильно разросся при Иване Калите и его преемниках. Московские князья, заботясь о безопасности здешних жителей и торгового люда, всегда содержали в добротном состоянии бревенчатые стены и башни Волока Ламского, возведенные на земляном валу, длина которого превышала версту.

В это тревожное лето Владимир оказался в Волоке Ламском, исполняя волю великого князя. Поскольку нашествие Тохтамыша на Москву стало для Дмитрия Ивановича полной неожиданностью, у него не оказалось под рукой достаточно войск, чтобы успешно противостоять ордынцам. Используя опыт былых осад Москвы литовцами, Дмитрий Иванович оставил в столице свою семью и казну, поручив Остею держать оборону против татар. Сам великий князь отправился в Кострому собирать полки для войны с Тохтамышем. С этой же целью Владимир Андреевич прибыл в Волок Ламский, оставив Серпухов на произвол судьбы. Свою жену и детей Владимир взял с собой.

Многие жители Серпухова, спасаясь от татар, ушли в Медынь и Боровск.

За семь дней пребывания в Волоке Ламском Владимир успел собрать всего девять тысяч пешцев и две тысячи всадников. Костяк этого войска составляли серпуховские и тарусские дружинники, а также конники из Боровска и дружина здешнего наместника Кирея Смоктуна.

С той самой поры, когда в Москву прискакали гонцы из Коломны с известием, что орда Тохтамыша переходит через Оку близ Лопасни, началась череда роковых и непонятных событий. Прежде всего, было неясно, почему дальние московские дозоры проглядели надвигавшееся на Русь войско Тохтамыша еще на подходе к окскому рубежу. Дмитрий Иванович стал скликать рать, чтобы дать отпор врагу на подходе к Москве. Однако многие московские бояре, кто тайком, кто не таясь, бежали из столицы с семьями и чадью. Тесть великого князя Дмитрий Константинович отказался вести своих ратников против татар. Более того, он отправил к Тохтамышу двух своих сыновей, желая отвратить от себя и своего княжества татарскую напасть. Выслал к Тохтамышу послов с дарами и тверской князь.

На призыв Дмитрия Ивановича собрать силы, какие есть, и выступить на Тохтамыша хором звучали голоса оробевших и растерявшихся воевод. Лишь немногие, такие как Дмитрий Боброк, Остей и Федор Свибл, полностью поддерживали великого князя. За решительную битву с Тохтамышем выступал и Владимир Андреевич.

Малодушие Дмитрия Константиновича и его брата, прямое предательство тверского князя и бегство многих московских бояр вынудили великого князя выехать в Кострому, чтобы там начать сбор ратных отрядов в поволжских и заволжских городах. Одновременно с великим князем и с той же целью отправился к Волоку Ламскому и Владимир Андреевич, князь серпуховской.

На торговой площади Волока Ламского яблоку было негде упасть, сюда пришли не только купцы и их слуги, но и почти все местные ремесленники, растревоженные слухами о татарах и гудением вечевого колокола.

На возвышении из бревен и досок, где обычно продавали невольников, стоял здешний наместник Кирей Смоктун, плечистый чернобородый детина в длинном синем кафтане и желтых сапогах. Успокаивая взволнованную толпу, Кирей Смоктун громким басом говорил о том, что здешние городские стены татарам не одолеть. Мол, долго нехристи у Волока не задержатся, отхлынут обратно в Степь. Все торговые гости смогут отсидеться за крепостными стенами и переждать татарский набег.

Однако многие из купцов беспокоились не столько за собственную безопасность, сколько за свои товары и лодьи, находившиеся на водоразделе между реками Ламой и Рузой. Все их добро, купленное в Новгороде и Смоленске, неминуемо окажется в руках у татар, когда те появятся у Волока Ламского. На то, чтобы перетащить товары под защиту стен, а вытянутые на сушу насады стащить обратно в реку Ламу, времени уже не оставалось. Если татары уже на Рузе-реке, значит, через полдня они уже будут под Волоком Ламским.

— Лучше скажи нам, боярин, как ты собираешься защищать наши суда и наше добро на них, — выкрикнул кто-то из купцов. — Чего ты нам про стены талдычишь! Ты поставлен здесь московским князем не токмо суд вершить и торговую мыту собирать, но прежде всего оберегать наше достояние от всякого недруга.

— Где князь Владимир? — прозвучал из толпы другой голос. — Намерен ли он биться с нехристями?

— Не видать нигде Владимира Храброго! — раздался чей-то насмешливый голос. — Похоже, сей князь лишь прозывается Храбрым, а на деле и не храбр вовсе.

И тут, протолкавшись сквозь толпу, на возвышение поднялся Владимир в багряном плаще и в красных сапогах. Сняв с головы шапку с собольей опушкой, он поклонился в пояс горожанам и торговым гостям.

Площадь затихла. Многие сотни глаз настороженно и с любопытством взирали на молодого князя, которому было всего двадцать девять лет. Но и в столь молодые годы Владимир уже покрыл себя громкой ратной славой в сечах с литовцами, и более всего — в знаменитом Мамаевом побоище на Куликовом поле.

— Чего вы так переполошились, люди добрые? — громко, но спокойно заговорил Владимир, уперев руки в бока. — Иль солнце на небе погасло? Иль реки потекли вспять? Эка невидаль — нехристи на Рузе-реке объявились, к Волоку коней своих поворачивают! Пусть идут сюда татары, мне есть чем их встретить. Никогда я не бегал ни от какого врага, не побегу и ныне. За суда с товаром не беспокойтесь, братья-купцы. Я не допущу, чтобы ордынцы до добра вашего добрались, даю слово княжеское.

— У нас тут беженцы с Рузы-реки имеются, так они молвят, что нехристи валят сюда в великом множестве, — обратился к Владимиру какой-то купец с седой бородой и в рысьей шапке, протолкавшийся в первые ряды. — А у тебя, княже, войско-то невелико. Одолеешь ли ты татар в открытом поле?

— Ты, дедушка, в торговле небось смыслен, где выгодно купить, как с выгодой продать, — ответил Владимир, — а я с семи лет ратоборствую, поэтому слово мое верное. Коль сказал, что не допущу нехристей к Волоку, значит, так тому и быть. — Владимир усмехнулся и добавил: — А то, что татар великое множество, так чем гуще трава, тем легче косить!

В людской толчее поднялся смех и радостный говор, уверенная речь серпуховского князя всем понравилась, вселив во многие сердца надежду на счастливое избавление от татарского нашествия. Народ стал расходиться по домам, торговцы снова открыли свои лабазы.

Войско, которым верховодил Владимир, разбило шатры на широком поле близ впадения речки Городенки в Ламу. Около полудня до городских кварталов Волока Ламского долетели протяжные сигналы боевых труб. Высыпавшие на стены горожане увидели пешие и конные полки под развевающимися стягами, удаляющиеся на юг вдоль реки Ламы.

Владимир решил встретить татар на водоразделе между реками Рузой и Ламой. Здесь среди холмов и перелесков пролегала сухопутная дорога, а точнее, волок длиной около трех верст. Трава в этом месте была давным-давно вытоптана, поскольку из года в год в летнюю пору по этому волоку купцы и их слуги перетаскивали ладьи и товары из одной реки в другую. Если поклажу обычно перевозили на лошадях или переносили на плечах, то суда приходилось ставить на тонкие гладкие бревна и катить по ним вручную, то и дело забирая бревенчатые катки сзади и выкладывая их перед носом судна. Это был очень утомительный труд, а порой и весьма опасный, поскольку именно на переволоках лихие люди имеют обыкновение нападать на купцов, чтобы поживиться их добром.

Выставив дозорных, чтобы не прозевать появление татар со стороны Рузы, Владимир и Кирей Смоктун укрыли свои полки за холмами по обе стороны от волока, на котором застыли без движения два десятка ладей на катках. Владельцы этих судов не решались продвигаться вперед, прознав от беженцев, что татары захватили Ярополь. Тащить насады обратно к реке Ламе купцы тоже посчитали бессмысленным делом. Татары вот-вот должны были появиться на волоке. Прихватив самые ценные вещи, торговцы и их чадь укрылись в лесу возле волока, дабы не угодить в руки татар. О спасении всего своего товара купцы уже и не помышляли.

…Владимир сидел на траве, прислонясь спиной к развесистой черемухе, на нем была кольчуга и стальные наручи, к поясу был пристегнут длинный меч в ножнах. Шлем Владимир положил рядом с собой. Закрыв глаза, он лениво жевал травинку.

Августовское солнце уже зацепилось нижним краем за кромку дальнего леса, клонясь к закату.

Стоящие возле лошадей дружинники негромко о чем-то переговаривались; в кронах берез и вязов шумел ветер.

Заслышав приближающиеся мягкие шаги по траве, Владимир открыл глаза.

К нему приблизился Ян Волосожар в панцире и шлеме, со щитом на левой руке. Преклонив одно колено, он негромко произнес, глядя в глаза Владимиру:

— Татары, князь. Надвигаются!

— Много? — спросил Владимир, небрежно сплюнув травинку.

— Тыщи две, не меньше, — ответил боярин. — Все конные.

— Это наверняка головной отряд, — сказал Владимир, поднявшись на ноги. — Пропустим их. Нам нужна добыча покрупнее!

Через какое-то время за передовым отрядом степняков появился другой конный отряд, гораздо более многочисленный, судя по бунчуку из белых конских хвостов, во главе его стоял какой-то ордынский эмир.

— Что ж, сей зверь для нашей западни сгодится! — надевая шлем на голову, промолвил Владимир.

Передовой татарский отряд с торжествующим воем и улюлюканьем кинулся грабить оставленные на волоке ладьи, в которых находились тюки с различным товаром, мешки со съестными припасами и немало вещей, полезных в дороге.

Увлекшиеся грабежом степняки не сразу заметили русских ратников, которые без боевого клича скатились на них сверху по склонам холмов. Поскольку русичи напали на татар одновременно с двух сторон, у степняков не было никакой возможности сплотиться для стойкой обороны. Разрозненные и растерявшие в сумятице своих лошадей, ордынцы сотнями гибли под мечами и топорами русичей, их изрубленные тела кучами громоздились возле крутобоких насадов со звериными головами на носовых штевнях.

Волок представлял собой не прямую дорогу, он змеился между холмистыми увалами, поэтому татары, находившиеся во втором отряде, не подозревали о печальной судьбе своего головного отряда, разделенные с ним склонами двух холмов, покрытых лесом.

Пробиваясь к татарскому эмиру, Владимир рубил мечом степных наездников, которые шарахались от него, устрашенные его свирепым напором. В душе Владимира клокотала неистовая злоба, которая удесятеряла его силы. Плоские кипчакские шлемы лопались от его крепких ударов, кольчуги и кожаные панцири не спасали врагов от разящего клинка в могучей руке Владимира. Замах мечом — и голова татарина в мохнатой шапке слетела с плеч, еще замах — какой-то степняк завизжал от боли, потеряв отсеченную по локоть правую руку, сжимающую саблю. Наконец, пронзив насквозь мечом вражеского знаменосца, Владимир оказался лицом к лицу с ордынским эмиром, ребристый шлем которого был обмотан белой чалмой.

Оскалив зубы, эмир взмахнул саблей, направив своего вороного коня вперед и чуть в сторону. Владимир уверенно отбил вражеский удар, затем двинул эмира рукоятью своего меча промеж глаз с такой силой, что выбил его из седла.

Когда подоспевшие гридни схватили полубесчувственного эмира и сорвали с него шлем, Владимир коротко рассмеялся. Как и в битве на Куликовом поле, судьба опять свела его с Сары-Ходжой. Владимир не узнал Сары-Ходжу сразу, поскольку у того борода и усы были выкрашены хной.

В этом скоротечном сражении на волоке оба татарских отряда были разбиты наголову, потеряв только убитыми около четырех тысяч человек. Несколько сотен ордынцев угодили в плен вместе со своим военачальником Сары-Ходжой. Полторы тысячи татар сумели спастись бегством. В русском войске было убито меньше сорока человек.

Глава вторая. Битва под Звенигородом

Утром следующего дня победоносное русское войско вернулось в свой стан под Волоком Ламским. В городе громко звонили колокола; люди вышли из домов, чтобы посмотреть на пленных татар, которых провели по главной Торговой улице, вымощенной ровными еловыми бревнышками. Татар рассадили по темницам и подвалам, чтобы затем продать их в рабство.

Сары-Ходжу привели в дом наместника. Там его поджидал Владимир, уже без доспехов, в роскошном княжеском платье, с золотой гривной на шее.

— Ты подлейший из людей, — заговорил со знатным пленником Владимир, даже не предлагая тому сесть на стул. — На Куликовом поле я пощадил тебя, взяв с тебя слово, что ты впредь не обнажишь меч на русских. По своей душевной подлости ты нарушил данное слово и взялся за старое. И вот ты вновь мой пленник, Сары-Ходжа. Теперь пощады не жди!

Светлые глаза Владимира сверкнули ледяным блеском. Он сидел в кресле с подлокотниками, откинувшись на высокую спинку.

У окна на скамье расположился чернобородый Кирей Смоктун, с интересом разглядывая позолоченный шлем, снятый с пленного эмира.

За спиной у Сары-Ходжи стояли два молодых гридня из дружины серпуховского князя.

У пленника был распухший нос и синяк под левым глазом. Добротную одежду с него сняли воины из дружины наместника, дав взамен старый рваный халат, такие же порты и стоптанные башмаки. Поэтому вид у Сары-Ходжи был довольно жалкий.

— Чего ты бороду покрасил в рыжий цвет? — поинтересовался Владимир и жестом позволил пленнику сесть на стул возле печи.

— Я недавно женился на знатной персиянке, а у нее в роду так заведено, чтобы мужчины красили волосы или бороду хной, — ответил Сары-Ходжа. И тут же жалобно простонал: — Пощади меня, князь. Я могу быть тебе полезным. Теперь ханский трон в Орде занимает Тохтамыш, величайший воитель. Сразу после Куликовской битвы Тохтамыш разгромил остатки войск Мамая. Спасаясь от Тохтамыша, Мамай бежал в Кафу к фрягам, но те убили его.

— И правильно сделали, — вставил Владимир, переглянувшись с наместником.

— Тохтамыш железной рукой объединил Золотую Орду под своей властью, — продолжил Сары-Ходжа. — Тохтамыш взял Москву, чего не смогли сделать ни Ольгерд, ни Мамай…

— Что ты сказал, нехристь? — вздрогнул Владимир. — Что ты сказал?!

— Я сказал истину, князь, — пробормотал Сары-Ходжа. — Москва взята Тохтамышем больше недели тому назад.

— Лжешь, собака! — вскричал Владимир, стиснув кулаки. — Не мог Тохтамыш взять Москву! Ибо стены Москвы неприступны!

— Московляне сами открыли ворота Тохтамышу после трех дней осады, — сказал Сары-Ходжа. — Я свидетель этого.

— Лживая свинья! — Владимир вскочил, отшвырнув кресло. Бросившись на побледневшего Сары-Ходжу, он встряхнул его с такой силой, что у того лязгнули зубы. — Ты решил поиздеваться надо мной, негодяй. Ну, тогда получи за это!

Сильным ударом кулака Владимир сбил Сары-Ходжу с ног.

Возвышаясь над поверженным пленником, Владимир язвительно спросил у него:

— Ну-ка, дружок, скажи мне, взял ли Тохтамыш Москву?

— Взял, — чуть слышно ответил Сары-Ходжа, держась за челюсть обеими руками.

— Ах ты, лживая собака! — зарычал Владимир и принялся пинать пленника ногами. — Это тебе за ложь!.. За наглость!.. За упрямство!..

Кирей, подскочив к Владимиру, с трудом оттащил его в сторону.

— Угомонись, князь! — сказал он. — Похоже, сей ордынец правду молвит.

— И ты туда же! — Владимир гневно сверкнул очами на Кирея. — Бороду отрастил, а ума не нажил. Веришь бредням этого ублюдка! — Владимир сердито кивнул на скорчившегося на полу Сары-Ходжу. — Эх, боярин!

— И все же, князь, надо бы послать гонца в сторону Москвы, — озабоченно вздыхая, проговорил Кирей Смоктун. — Нехорошее предчувствие меня одолевает. Вдруг и впрямь пала Москва под натиском Тохтамыша?

— Ладно, боярин, — нервно прохаживаясь по светлице, сказал Владимир. — Посылай гонца. Да пусть он кратчайшей дорогой к Москве скачет. — Князь повернулся к своим гридням и, ткнув пальцем в неподвижного Сары-Ходжу, жестко обронил: — А эту падаль в подвал швырните!

Кирей Смоктун так и не отправил гонца в Москву, поскольку надобность в этом отпала уже на следующий день. Не веря пленным татарам, утверждавшим, что они видели, как Тохтамыш вступил в Москву, жители Волока Ламского не могли не поверить русичам, ставшим свидетелями этого ужасного события. Смерды из подмосковных деревень видели огромное огненное зарево над каменными московскими башнями и храмами. Татары два дня грабили Москву, потом конные отряды степняков рассыпались в разные стороны, устремившись к Звенигороду, Дмитрову, Юрьеву, Переяславлю-Залесскому… Смерды-беженцы, спасаясь от степняков, укрылись сначала кто в Дмитрове, кто в Звенигороде, но когда опасность вражеского взятия нависла и над этими градами, тогда селяне толпами побежали в дремучие леса, стоявшие стеной за рекой Истрой.

Помимо волока, протянувшегося от реки Ламы к Рузе-реке, имелся другой волок, проложенный купцами от Ламы к речке Малая Истра. Это был другой путь, ведущий с Волги в Москву-реку. Этим-то Истринским волоком беженцы и добрались до Волока Ламского.

Владимир выслушал сбивчивые речи беженцев с каменным нахмуренным лицом. Затем он приказал войску сворачивать лагерь. Видя его спешные сборы, наместник Смоктун попытался удержать Владимира, сказав ему, что к Волоку Ламскому уже идут ратники из соседних волостей.

Однако Владимир был непреклонен: он должен спешить в Москву, должен разбить татар у ее стен или сложить голову в сече! Несмотря ни на что, Владимиру не верилось, что Москва опустошена Тохтамышем. Огненное зарево над Москвой не может быть бесспорным свидетельством ее захвата Тохтамышем. Это могли полыхать посады и усадьбы под Москвой, подожженные татарами. «В общем, надо идти к Москве и собственными глазами увидеть все на месте!» — мысленно решил для себя Владимир.

Полки двигались скорым маршем, подгоняемые Владимиром, который находился в голове походной колонны. Под Звенигородом русское войско наткнулось на татар, это были остатки отряда Сары-Ходжи, двигавшиеся к Москве с Рузы-реки. Татары не могли продвигаться быстро, поскольку они были обременены пленниками и повозками с награбленным добром. Русские ратники с ходу атаковали татар, не дав им опомниться. Битва развернулась на окраине Звенигорода, среди садов и огородов, а также у села Дюдьково и на берегах речки Сторожки, впадающей в Москву-реку в полуверсте от бревенчатых стен Звенигорода. Степняки повсюду были смяты и опрокинуты. Татарские всадники ударились в бегство, но пути отхода у них были отрезаны. Владимир намеренно развернул свое войско широким полукругом, чтобы, тесня врага, прижать его к обрывистому берегу Москвы-реки и к крепостным валам Звенигорода.

Татары метались как обезумевшие, не находя ни одной лазейки для спасения. Самые отчаянные из степняков бросались в воды Москвы-реки и тонули на стремнине в своих кольчугах и чешуйчатых панцирях. Те из татар, кто пытался переплыть реку, сбросив с себя доспехи, гибли в воде от русских стрел. Около трехсот спешенных ордынцев забились в глубокий ров возле угловой деревянной башни Звенигородского детинца, словно стадо обезумевших оленей, окруженных волчьей стаей.

Владимир через плененного Сары-Ходжу уговорил укрывшихся во рву татар сложить оружие, обещая всем сохранить жизнь. Но едва ордынцы выбрались из рва и разоружились, как Владимир приказал своим воинам перебить их всех до одного.

На упреки Сары-Ходжи в том, что русский князь не держит данное слово, Владимир заметил ему не моргнув глазом:

— Ты тоже давал мне слово не воевать с Русью, угодив в плен на Куликовом поле. Не забыл?

Сары-Ходжа потупил взор, как побитая собака.

Весь ордынский отряд погиб в сече под Звенигородом, ни одному из степняков не удалось уйти живым от русских мечей, стрел и копий.

Глава третья. Пепелище

В Москву Владимир въехал в первых числах сентября. Сердце его облилось кровью при виде обгорелых развалин, оставшихся от города. В воздухе висел запах гари и тяжелый смрад от разлагающихся трупов. Сгорели все деревянные церкви. Каменные храмы стояли с выломанными дверями, почерневшие от копоти. Ордынцы вытащили из храмов всю ценную утварь, а сложенные там книги подожгли. От сгоревших книг остался лишь черный пепел.

Великокняжеский терем сгорел наполовину. Из боярских теремов уцелели лишь немногие. Большая часть домов знати превратились в головешки. На митрополичьем подворье огонь уничтожил все хозяйственные постройки. Убитые русичи лежали повсюду, многие трупы были раздеты донага и обезображены. Среди убитых были не только мужчины, но и старики, женщины и дети.

Конь под Владимиром то и дело всхрапывал и мотал головой, обходя или перешагивая через гниющие человеческие останки, облепленные мухами. Владимир первым делом поспешил к своему подворью, беспокоясь за судьбу матери, которая осталась в Москве, собираясь вместе с великокняжеской семьей переждать за каменными стенами татарскую напасть. Двор был сожжен дотла. Среди обуглившихся бревен Владимир обнаружил несколько обгорелых мужских тел.

Обойдя развалины соседних боярских дворов и полусгоревший великокняжеский терем, Владимир осмотрел сотни трупов, но нигде не обнаружил ни тел детей великого князя, ни тела великой княгини, ни останков своей матери. Среди убитых в основном были священники, городские ремесленники, мелкие торговцы и смерды из окрестных сел.

Подходя к своим дружинникам, которые сколачивали коновязи, Владимир увидел стоящего в сторонке Сары-Ходжу, закутанного в длинный плащ, с чалмой на голове. Знатный ордынец жался к своему коню, трепеща от страха. Увидев, что сталось с Москвой после Тохтамышева погрома, Сары-Ходжа не на шутку перепугался за свою жизнь. Озлобленные русы могут изрубить его на куски. Сбежать Сары-Ходжа не мог, поскольку от него не отходили два плечистых гридня.

Выдернув плеть из-за голенища сапога, Владимир рванулся к Сары-Ходже и принялся хлестать его по плечам, по голове, по рукам. Пленник сначала в испуге пятился от Владимира, но наткнувшись спиной на острия склоненных копий двух своих стражников, Сары-Ходжа упал на колени и сжался в комок, закрыв голову руками.

Внезапно кто-то окликнул Владимира, сказав, что к Москве приближается войско под стягами великого князя. Остановившись на очередном замахе, Владимир зло плюнул на исполосованного в кровь Сары-Ходжу негромко обронив: «Не надейся, собака, что ты умрешь легкой смертью!»

Дмитрий Иванович привел из Костромы двадцать тысяч пехоты и четыре тысячи всадников. Он, как и Владимир, до последнего момента не мог поверить страшным слухам, которые докатились и до поволжских городов. И вот, увидев сгоревшую, пропитанную смрадом Москву, Дмитрий заплакал навзрыд, закрыв лицо ладонями. В тяжелом горестном молчании стояли подле рыдающего великого князя его верные соратники Дмитрий Боброк и Федор Свибл.

Заметив спешащего к нему Владимира, Дмитрий кинулся в его крепкие объятия, зарыдав еще сильнее. Казалось, сердце великого князя вот-вот разорвется от горя.

— Ох, жжет меня туга-печаль, брат мой! — рыдал великий князь. — Сдавило меня горе железной хваткой: ни вздохнуть ни разогнуться!.. Все труды мои прахом пошли, все чаяния мои черным дымом по ветру развеялись. Все заново начинать придется — от руин и головешек… Где силы взять, брат? Как перемочь беду сию?..

Владимир и сам с трудом сдерживал слезы, не зная, чем утешить Дмитрия, как сказать ему, что не найдены среди убитых его жена и дети, что, скорее всего, полонили их татары.

Однако вскоре выяснилось, что великая княгиня Евдокия и ее дети живы-здоровы. Они успели уйти из Москвы вместе с митрополитом Киприаном, который бежал в Тверь за день до появления у московских стен орды Тохтамыша. Княгиня Евдокия с детьми укрылись в Переяславле-Залесском. А когда татары стали угрожать и Переяславлю, то великая княгиня со своими чадами перебрались в Ростов. Туда же уехала и мать Владимира, княгиня Мария Ивановна.

После этих известий, полученных им от Федора Свибла, у Владимира немного отлегло от сердца. Счастливому провидению было угодно сберечь от погибели его мать и семью. Не досталась нехристям и семья великого князя.

Выплакав горькие слезы, Дмитрий Иванович принялся за восстановление своей сожженной столицы. Прежде всего надлежало захоронить тела убитых русичей. Великий князь платил могильщикам из своей казны по одной московской гривне за каждые восемьдесят погребенных тел. Всего было выплачено на этот скорбный труд триста гривен серебром. Таким образом, в могильные ямы было опущено двадцать четыре тысячи трупов.

Среди убитых московлян было найдено и изрубленное саблями тело Остея, которое удалось опознать лишь с большим трудом. Трупы Остея, архимандрита Иова, многих бояр и иереев были обнаружены среди развалин московского посада. Все эти имовитые люди зачем-то вышли из города и были убиты татарами. На военную вылазку это не походило, поскольку священники не пошли бы на такое дело.

— Скорее всего, Остей предпринял попытку вступить в переговоры с Тохтамышем и поплатился за это головой, как и вся его свита, — прозорливо заметил Дмитрий Боброк в беседе с великим князем.

Расследуя причины взятия Москвы татарами, Дмитрий Иванович допросил и Сары-Ходжу. Тот рассказал все, что знал и видел. Со слов Сары-Ходжи выходило, что к переговорам с Тохтамышем Остея подтолкнули сыновья суздальского князя Дмитрия Константиновича, Симеон и Василий Кирдяпа. Эти двое находились в свите Тохтамыша по воле своего отца, который желал задобрить хана и выпросить у него ярлык на великое княжение.

— Я вижу, тесть мой по-прежнему на великое княжение взойти хочет, — негодовал Дмитрий Иванович, выслушав Сары-Ходжу. — Так вот почему он не пожелал выступить против Тохтамыша, подлая душа! Понадеялся, мерзавец, что Тохтамыш сокрушит меня и возвысит его. За моей спиной с Тохтамышем об ярлыке договаривался, негодяй. Вот тебе и родня! Вот и верь после этого клятвам и обещаниям!

Теперь Дмитрию и Владимиру открылись все обстоятельства взятия Москвы Тохтамышем.

После двух неудачных штурмов московских стен Тохтамыш выслал к Фроловским воротам сыновей суздальского князя, которые убедили Остея и приближенных к нему бояр встретиться с Тохтамышем и в знак покорности вручить ему дары. Мол, Тохтамыш пришел сюда воевать с князем Дмитрием, а коль Дмитрия нет в городе, то великий хан готов отступиться от Москвы. Однако уйти без даров, выказывающих хотя бы формальное выражение покорности со стороны московлян, Тохтамыш не может в силу древнего обычая Чингисидов.

Остей и его советники поддались на уговоры двух суздальских княжичей. Открыв Фроловские ворота, посольство московлян вышло из города с дарами в руках. Татары только этого и ждали! Перебив послов, ордынцы густым потоком хлынули в город через Фроловские ворота, заклинив их створы жердями. Одновременно тысячи татар устремились к восточной стене Москвы с лестницами в руках. Вскоре татарам удалось распахнуть Никольские и Тимофеевские ворота — это привело к тому, что московляне оказались бессильны перед натиском многочисленных врагов.

Глава четвертая. Киприан

Дмитрий Иванович, прознав, что броды на Оке указали татарам рязанцы, а их князь ездил на поклон к Тохтамышу, без промедления отправил войско во главе с Боброком на Рязань. Великий князь повелел Боброку сжечь дотла стольный град Олега, а его самого взять живым или мертвым. «Я покажу Олегу, что у Москвы достаточно сил, чтобы прокатить головней по всему Рязанскому княжеству! — думал Дмитрий, объятый жаждой мести. — Рязанцы поклонились Тохтамышу, а московский князь заставит их в грязи ползать у своих ног! Я отучу рязанцев сговариваться с Ордой за моей спиной!»

Боброк разбил Олегову рать, после чего московские полки принялись опустошать рязанские земли. Однако владения Олега уже и так были разорены. Орда Тохтамыша на обратном пути в Степь сожгла Рязань, несколько небольших городков и больше тридцати деревень. Рязанские воеводы, сражавшиеся с Боброком и угодившие в плен, сами не ведали, где скрывается Олег со своей семьей.

В конце сентября победоносное войско Боброка вернулось в Москву, где уже вовсю шло строительство новых теремов на месте обгорелых руин.

Узнав от Боброка о бедственном положении Рязанского княжества, жестоко пострадавшего от орды Тохтамыша, Дмитрий Иванович не удержался от злорадной усмешки.

— Поделом Олегу за его кривизну душевную и за пресмыканье перед Тохтамышем! — сказал великий князь. — Тщился гордец Москву унизить, помогая Тохтамышеву воинству, но в конце концов сам в жутком унижении оказался. Как говорится, не рой другому яму — сам в нее попадешь.

Прежде всего Дмитрий распорядился заново отстроить подворье митрополита, полагая, что владыка Киприан вот-вот вернется из Твери в Москву. Но Киприан явно не торопился возвращаться в Москву. Приближенные Дмитрия Ивановича поговаривали между собой, мол, не иначе тверской князь лестью и подарками удерживает Киприана у себя. Михаил Александрович небось рад-радешенек, что Киприан нашел прибежище не во Владимире, а у него в Твери.

Великий князь направил в Тверь двух своих бояр, поручив им позвать митрополита назад в Москву и сопровождать его на обратном пути.

В начале октября по раскисшей от дождей дороге Киприан приехал в Москву.

К тому времени Дмитрий уже имел свидетельства очевидцев, которые видели, как митрополит бежал из Москвы, страшась татар. Горожане стерегли ворота днем и ночью, никого не выпуская из города, но Киприан убедил московлян выпустить его, пообещав привести тверскую рать к ним на помощь.

Бояре, которым Дмитрий приказал оборонять Москву от татар, тоже разбежались кто куда, увидев бегство митрополита.

Отдохнув после долгого пути, Киприан навестил великого князя в его восстановленном тереме, где еще пахло сосновыми стружками и свежеструганными березовыми досками. Новенькие кленовые ступеньки слегка поскрипывали под грузным телом митрополита, когда он неспешно поднимался по ним в верхние теремные покои. Сопровождавшие Киприана дьяки и послушники остались внизу, в гриднице, дабы не мешать беседе владыки с великим князем.

В прошлом Киприан и Дмитрий Иванович находились в неприязненных отношениях. Вина за это лежала на Ольгерде, который долго и упорно добивался от константинопольской патриархии провозглашения в Киеве отдельной митрополии, неподвластной московскому митрополиту. В конце концов это случилось. Однако Ольгерд вскоре умер, а его сыновьям, погрязшим в распрях друг с другом, не было никакого дела до хиреющего Киева и греческой митрополичьей кафедры в нем.

Случилось так, что грек Киприан, будучи киевским митрополитом, получил благословение патриарха в Царьграде на занятие митрополичьей кафедры в Москве при здравствующем тамошнем митрополите Алексее. Дмитрий Иванович прямо дал понять Киприану, что ему путь в Москву закрыт. Когда митрополит Алексей скончался, то Киприан приехал-таки в Москву по собственному почину. Но по воле великого князя Киприана выдворили из города. Киприан снова был вынужден отправиться в Киев.

Поскольку митрополичья кафедра в Москве пустовала три года вследствие интриг царьградской патриархии, Дмитрию поневоле пришлось пригласить Киприана в Москву. Дмитрий знал, что Киприан хорошо говорит по-русски, так как он давно живет на землях славян. Дмитрий рассудил, что митрополит-грек, владеющий русским языком, лучше ставленника Царьграда, не знающего русскую речь.

Так Киприан стал московским митрополитом за восемь месяцев до нашествия Тохтамыша.

Киприан был крупен телом и довольно высок ростом, у него был прямой нос, большие, широко поставленные глаза цвета спелой вишни, высокий лоб и темная окладистая борода. Роскошное архиерейское облачение со всеми атрибутами митрополита необычайно шло Киприану, который имел прямую осанку и горделивую посадку головы. Киприан был начитан и умел складно говорить, но при этом он был необычайно алчен и очень неохотно жертвовал деньги из митрополичьей казны на богоугодные дела.

При беседе великого князя с митрополитом присутствовал и Владимир, который в последнее время был неразлучен с Дмитрием, будучи его правой рукой и его всевидящим оком. Дмитрий сильно недомогал — давали о себе знать раны, полученные им в Куликовской битве, — поэтому все заботы по восстановлению Москвы, по сути дела, ложились на плечи Владимира.

Киприана сразу насторожило холодно-отчужденное лицо великого князя, когда он приблизился к нему, чтобы с поклоном принять его благословение. Целуя руку митрополита, Дмитрий поклонился не достаточно низко, как бы делая это вопреки своему желанию. Владимир и вовсе не стал целовать руку владыки, лишь отвесив ему поклон.

— Скорблю и печалюсь я вместе с тобой, княже, глядя на запустение во граде Москве после буйства здесь безбожных агарян, — проговорил Киприан своим бархатистым баском, усаживаясь в кресло с подлокотниками. Он издал печальный вздох. — Бедствие сие есть наказание Божие за грехи наши. В Священном Писании сказано: «И увидел Господь, что велико развращение людей на земле, что все помыслы и желания их есть зло во всякое время…»

— Погодь со Священным Писанием, святой отец, — прервал митрополита великий князь. — Давай-ка потолкуем о твоем бегстве из Москвы. Этим своим трусливым бегством, владыка, подорвал ты ратный дух в московлянах. Глядя на тебя, многие бояре и купцы тоже сбежали из столицы. Ты же обещал мне блюсти град мой, быть опорой воинству, собравшемуся в его стенах. Выходит, обманул ты меня, святой отец. Что можешь сказать в свое оправдание?

Дмитрий восседал на скамье напротив митрополита, рядом с ним сидел Владимир. Оба взирали на владыку с неприязненным отчуждением.

— Что же это? — с обидой бросил Киприан. — Шел я в гости к великому князю, а угодил на суд к нему! Не по-христиански это, княже!

— А бросать в беде свою паству — это по-христиански? — ввернул Дмитрий, хмуря густые брови. — Трясясь за свою жизнь и злато свое, ушмыгнул ты в Тверь, убедив горожан открыть тебе ворота лживым обещанием привести в Москву тверское войско. Получается, и московлян ты обманул, святой отец.

— Я ведь не один ушел из Москвы, — запинаясь, промолвил Киприан, — вместе со мной из города вышли многие знатные люди… В числе этих имовитых людей была твоя супруга и твои дети, княже.

— Семья моя и так была в безопасности за стенами московскими, кои две литовские осады выдержали, — раздраженно произнес Дмитрий. — Устояла бы Москва и перед Тохтамышем, кабы не твое предательство, святой отец.

Киприан вздрогнул, как от удара плетью.

— Чего ты с ним толкуешь, брат, — жестко вымолвил Владимир. — Гони в шею этого святошу! Пусть проваливает в Киев иль в Царьград!

— Как ты смеешь молвить столь дерзостные слова в моем присутствии, князь! — воскликнул Киприан, подняв на Владимира возмущенные глаза. — Я поставлен на московскую митрополию волею патриарха константинопольского! Не вам решать…

— Замолчь! — выкрикнул Дмитрий с таким озлоблением в голосе, что Киприан вздрогнул и умолк. — Мне патриарх и попы царьградские не указчики! Моя воля выше воли патриарха, в прошлом я уже доказал тебе это, владыка. — Дмитрий встал, давая понять Киприану, что разговор окончен. — Собирайся в дорогу, святой отец. Не ко двору ты пришелся в Москве, а посему место твое в Киеве. Казну твою я возьму себе, дабы на твое золотишко выкупить из неволи московлян, угнанных в Орду Тохтамышем.

Киприан изменился в лице, он был потрясен и растерян.

— Великий княже, не руби сплеча, — торопливо заговорил митрополит. — Давай спокойно все обсудим, договоримся полюбовно… Оставь меня в Москве, княже, и я отблагодарю тебя щедрыми дарами!

Отошедший к окну Дмитрий искоса взглянул на Киприана, надменно бросив ему:

— Мы с тобой не на торжище, святой отец. Слово мое твердо! Прощай!

Княжеские челядинцы чуть ли не силой вывели Киприана из терема. Владыка никак не хотел уходить, цепляясь руками то за лестничные перила, то за дверные косяки. Киприан кричал Дмитрию, что он все осознал и раскаивается, пусть великий князь сошлет его в какой-нибудь монастырь, но не изгоняет с Руси. Впопыхах Киприан даже забыл в княжеской светлице свой посох.

Владимир, выйдя на высокое теремное крыльцо, швырнул посох с серебряным навершием в виде полумесяца под ноги митрополиту. Подобрав посох, Киприан направился к своему крытому возку, запряженному парой гнедых лошадей. Дьяки услужливо поддерживали владыку под руки.

Глава пятая. Княжой совет

Все великие и удельные князья на Руси испокон веку имели при себе советников из числа бояр. Это была так называемая старшая дружина. Чем могущественнее был князь, тем многочисленнее была его боярская свита.

Иван Калита в силу своего хитрого и скрытного нрава выделил из своей старшей дружины княжой совет, куда входили всего несколько человек, пользовавшиеся безусловным доверием московского князя. Этот княжой совет при Симеоне Гордом и Иване Красном, сыновьях Калиты, значительно разросся. При вокняжении в Москве Дмитрия в княжой совет входило уже больше двадцати бояр.

И вот ныне княжой совет был собран в великокняжеском тереме по какому-то важному делу.

На дворе стояла зима. Поскольку до первого снега в Москве успели выстроить новые хоромы лишь немногие из бояр в связи с нехваткой рабочих рук, большинство княжеских советников прибыли в столицу из своих загородных поместий. Иные из вельмож приехали на зов великого князя кто из Дмитрова, кто из Звенигорода, аж за полсотни верст.

Сбросив шубы и меховые шапки, бояре расселись вдоль стен на скамьях, оглядывая друг друга незаметным придирчивым взглядом. Нашествие Тохтамыша сильно ударило по московской знати. Кто-то из бояр лишился московского терема, у кого-то татары вотчинные деревни пожгли, у кого-то зависимых смердов в полон угнали… Хоть и обеднели мужи имовитые изрядно, однако на встречу с великим князем все приехали разодетыми в парчу и бархат, увешанные золотыми украшениями. Никому из спесивых княжеских советников не хотелось выглядеть бедно и убого.

В ожидании выхода великого князя бояре-советники негромко переговаривались между собой, обсуждая последние события. Отъезд Киприана из Москвы в Киев многим был не по душе, ибо вместо него волею Дмитрия в митрополиты вышел бывший переяславский архимандрит Пимен, известный проныра и плут. За свои темные делишки Пимен был сослан великим князем в северную глушь, в Чухлому.

Провинности Пимена были такие. После смерти митрополита Алексея Дмитрий пожелал возвести на митрополичью кафедру своего духовника Митяя, бывшего коломенского священника. Поскольку в этом деле необходимо было благословение константинопольского патриарха, Митяй выехал в Царьград, благо греческий язык он знал. В пути Митяй неожиданно умер. Свита довезла его прах до Царьграда и захоронила там. В свите находился архимандрит Пимен, который убедил своих спутников написать патриарху письмо якобы от великого князя с просьбой поставить митрополитом в Москве его, Пимена. Патриарший совет в Царьграде, прочитав подложную грамоту, заподозрил неладное в действиях Пимена, не решаясь рукоположить его в митрополиты. Тогда пронырливый Пимен стал одаривать златом-серебром членов патриаршего совета, которые в конце концов вручили ему регалии митрополита. Деньги Пимен назанимал под большие проценты у царьградских купцов, торгующих с Москвой. Причем своим поручителем обнаглевший Пимен повсюду объявлял Дмитрия Ивановича.

Когда торжествующий Пимен вернулся в Москву, то здешнюю митрополичью кафедру уже занимал Киприан, приглашенный Дмитрием из Киева. Следом за Пименом в Москве объявились греки-торговцы, предъявившие великому князю заемные векселя на его имя, подписанные Пименом как получателем денег. Дмитрию волей-неволей пришлось оплатить эти счета, чтобы не портить отношения с гильдией греческих купцов. Пимена же рассерженный Дмитрий сослал под стражей в захудалый монастырь в Чухломе.

И вот случилось невероятное: Пимен получил прощение от великого князя, вернулся в Москву и стал митрополитом всея Руси.

Некоторые из бояр-советников были недовольны тем, что Дмитрий серьезно рассорился со своим тестем — суздальским князем, сыновья которого ездили на поклон к Тохтамышу. Они полагали, что тесть великого князя ныне и сам раскаивается в своем угодничестве перед Тохтамышем, ведь татары пограбили и его земли, дойдя до Владимира и Юрьева-Польского. Москва теперь ослаблена, этим могут воспользоваться Тверь и Литва. Поэтому Дмитрию сейчас ценен любой союзник, тем более такой сильный и близкий, как суздальский князь.

Обеспокоены советники были также и тем, что великий князь вдруг сильно разболелся, схоронив свою тетку Марию Александровну, вдову Симеона Гордого. Во время нашествия Тохтамыша Мария Александровна находилась в своем поместье Марьино, куда татары нагрянули уже на второй день своего стояния под Москвой. В Марьино расположился на постой какой-то татарский темник со слугами и свитой. Ордынцы разграбили все имение Марии Александровны, перебили ее челядинцев, надругались над ее служанками. Самой княгине в свои преклонные годы пришлось испытать на себе глумление и срам, пройти через многие унижения, коим подвергали ее распоясавшиеся враги. Терпя бесчинства татар, Мария Александровна в душе надеялась, что со дня на день к Москве подступит рать Дмитрия Ивановича и его брата Владимира, которые разобьют Тохтамыша, как в свое время разбили Мамая. Однако ожидания Марии Александровны оказались напрасными. Ордынцы, разорив Москву и окрестные города, ушли в степи, а русские полки пришли к московскому пепелищу, когда врагов и след простыл.

После всего пережитого Мария Александровна слегла и медленно угасала в течение пяти месяцев. Неделю назад ее не стало. Поговаривали, что перед смертью вдова Симеона Гордого наговорила немало обидных слов навестившему ее Дмитрию, будто бы даже прокляв его. После той последней встречи с умирающей Марией Александровной Дмитрий приехал в Москву из Марьино в великой тоске и печали. А вскоре он сам разболелся и слег.

Перешептывания и негромкий говор бояр мигом стихли, когда в светлицу вошел Владимир в длинной княжеской свитке из красного бархата, с узорами из золотых ниток на плечах и груди. На голове Владимира поблескивала золотая диадема.

К удивлению вельмож, Владимир уверенно протопал сапогами до небольшого возвышения, где стоял трон из мореного дуба. Усевшись на великокняжеское место, Владимир расправил широкие плечи, оглядев собравшихся долгим внимательным взглядом.

— Бояре, — наконец промолвил Владимир, — великий князь недужен, а посему разговаривать с вами буду я. Все, что я скажу вам, есть слова великого князя. Все мои распоряжения воспринимайте как волеизъявление великокняжеское.

Бородатые советники внимали Владимиру настороженно, все слушали молча, никто не прервал его ни словом, ни звуком.

— Боярин Вяхирь, — продолжил Владимир со зловещим спокойствием, — волею моего брата Дмитрия ты лишаешься всех пожалованных тебе земель и деревень. Тебе надлежит выехать в Углич и пребывать там безвыездно под началом у тамошнего наместника.

— За что такая немилость, княже? — пролепетал расстроенный Вяхирь.

— За что? — Владимир пронзил Вяхиря холодным взглядом. — Тебе было поручено нанять конных сторожей для наблюдения за степным шляхом, даны были деньги на это. Сторожей ты в дозор так и не выслал, а серебро присвоил себе.

— Но я же отправил шестерых дозорных в начале лета… — попытался оправдываться Вяхирь.

— Ты направил тех сторожей к Оке, а не за Оку, как тебе было велено, — сказал Владимир. — К тому же ты не снабдил дозорных ни деньгами, ни припасами. В результате оголодавшие сторожи разъехались по домам. Из-за твоей алчности, боярин, орда Тохтамыша смогла быстро и незаметно подступить к окскому порубежью.

Вяхирь опустил глаза к полу, понимая, что никакие отговорки ему не помогут.

Владимир указал ему рукой на дверь. Вяхирь встал и вышел из светлицы, глядя себе под ноги.

Затем Владимир назвал имена еще троих бояр, которые лишались земель под Москвой, пожалованных им великим князем, и должны были отправиться в далекое Заозерье. Вина всех троих заключалась в том, что они бежали из Москвы, последовав трусливому примеру Киприана.

Федор Воронец и Юрий Грунок, родные дядья великого князя, были исключены из княжого совета за малодушное поведение в дни наступления Тохтамыша на Москву. Оба настаивали тогда на отступлении в леса, узнав, что суздальские князья не пришлют войско в помощь Дмитрию Ивановичу.

— Кто же останется в княжом совете? — в пылу обиды обратился к Владимиру Юрий Грунок перед тем, как покинуть великокняжеский терем. — Иль Дмитрий более не нуждается в советниках?

— В трусливых советниках мой брат и впрямь не нуждается, — ответил Владимир. — Дмитрий велел мне подобрать в княжой совет мужей смысленых и отважных.

Глава шестая. Тохтамыш

Сары-Ходжа едва не лишился чувств от радости, узнав, что великий князь решил помиловать его и даже отпустить обратно в Орду. Слуги великого князя вывели Сары-Ходжу из холодной темницы, где он провел осень и зиму, сводили его в баню, к брадобрею, принесли ему роскошные татарские одежды. Сары-Ходжу, разместившегося в теплом уютном доме, навестил важный седобородый боярин, сообщивший ему, что великий князь собирается отправить к Тохтамышу послов и своего старшего сына Василия. С этим московским посольством предстоит ехать в Сарай и Сары-Ходже.

Затем с Сары-Ходжой встретился сам великий князь, выразив ему свое дружелюбие и одарив бывшего невольника подарками. Узнав, что у Сары-Ходжи после долгого пребывания в холодном порубе стала болеть спина и суставы на ногах, Дмитрий Иванович вызвал для него лекаря.

Взглянув на врачевателя, Сары-Ходжа обомлел от удивления. Он узнал фряга Джакомо, который некогда лечил Мамая, а потом оказался в окружении мурзы Бегича, лучшего Мамаева полководца. Уйдя вместе с войском Бегича в поход на Русь, Джакомо назад в Орду уже не вернулся. Сары-Ходжа полагал, что Джакомо нашел свою смерть в том неудачном набеге Бегича на русские земли.

— Русичи взяли меня в плен в стане Бегича, разбив на Воже его тумены, — сказал Джакомо, осматривая больные ноги Сары-Ходжи. — Зная, что я неплохой лекарь, великий князь сохранил мне жизнь и даже приблизил к себе.

От лекаря Джакомо Сары-Ходжа узнал, что московский князь поневоле вынужден пойти на поклон к Тохтамышу, поскольку в Орду уже уехал тверской князь за ярлыком на великое княжение для себя. Сам Дмитрий Иванович из-за недомогания не может поехать в Сарай, поэтому он отправляет туда своего одиннадцатилетнего сына Василия. Московские послы должны вручить щедрые дары Тохтамышу и выпросить у него ярлык на владимирский стол для своего князя.

«Получается, меня отпускают на волю тоже в качестве эдакого подарка Тохтамышу», — подумал Сары-Ходжа.

Вкусив в полной мере унижений и страданий в неволе у московского князя, Сары-Ходжа на словах обещал Дмитрию Ивановичу постараться расположить Тохтамыша в его пользу, но его потаенные мысли были совсем другими. В душе Сары-Ходжа собирался мстить московскому князю всеми возможными средствами.

Тохтамыш, в отличие от желтолицего сморщенного старика Мамая, был молод и крепок физически. Свою родословную Тохтамыш возводил к Орду-ичену, старшему брату хана Батыя. После завоевания монголами всей Западной Сибири земли от реки Тобол до Аральского моря отошли во владение Орду-ичена, улус которого со временем стал называться Синей Ордой. При преемниках Орду-ичена Синяя Орда расширила свои границы на западе до реки Яик, на востоке — до Иртыша и его притоков. Столицей Синей Орды стал город Сыгнак, расположенный на реке Сырдарье.

По мере того как Золотая Орда, раскинувшаяся в степях между Днепром и Волгой, постепенно слабела, Синяя Орда, наоборот, крепла. Царевичи-чингисиды из Синей Орды стали все чаще захватывать трон в Сарае после смерти хана Узбека и всех его потомков. Все эти пришлые из-за Яика царевичи ненадолго задерживались в Сарае, враждуя не только с местной знатью и Мамаем, но и друг с другом. Прочно и надолго в Сарае утвердился лишь Тохтамыш, наголову разбивший Мамая и подчинивший себе всю улусную знать Золотой Орды.

В отличие от Мамая, который предпочитал жить в юрте кочевника, Тохтамыш любил уют и удобства роскошных дворцовых покоев. Побывав в Самарканде, где он скрывался от своих недругов, Тохтамыш имел возможность увидеть, каким великолепием и раболепством окружен непобедимый завоеватель Тимур Хромец, оказавший ему свое покровительство. Благодаря поддержке Тимура Тохтамыш победил своих врагов в Сыгнаке, а затем смог захватить и столицу Золотой Орды. Утвердившись на ханском троне в Сарае, Тохтамыш ввел здесь такие же дворцовые порядки, какие он видел в самаркандском дворце эмира Тимура. Тохтамыш во всем старался подражать Тимуру. Свое войско Тохтамыш реорганизовал по примеру Тимурова воинства. Как и Тимур, Тохтамыш уделял большое внимание дальней разведке, приучал своих воинов совершать стремительные переходы по бездорожью и застигать врага врасплох. Усвоив военную тактику Тимура, Тохтамыш успешно применил ее при разгроме Мамая и в походе на Москву.

К моменту приезда в Сарай московских послов там уже пребывали послы из Твери, Суздаля и Рязани. Если суздальцев и рязанцев возглавляли юные княжичи Василий Кирдяпа и Радослав, то во главе тверского посольства стоял сам Михаил Александрович со своим старшим сыном Александром. Рязанские послы не претендовали на великий ярлык, они приехали договариваться с Тохтамышем о размере ежегодной дани. А вот суздальские послы и тверской князь именно на ярлык и нацеливались, представ пред грозными очами Тохтамыша. Однако Тохтамыш вполуха слушал их угодливые речи, обходя молчанием вопрос об ярлыке на Владимирское княжение. Тохтамыш ждал прибытия в Сарай московских послов. И дождался.

С московскими послами Тохтамыш был особенно приветлив, ибо они и дары привезли побогаче, и держались без излишнего раболепства. Тохтамыш понимал, что из всех русских княжеств лишь Москва может на равных противостоять Орде. И то, что московский князь вместо войны с ордынцами решил возобновить выплату дани, необычайно радовало Тохтамыша. Зная упорство и ратную доблесть Дмитрия Донского, Тохтамыш не хотел искушать судьбу в войне с ним. Порадовало Тохтамыша и милосердие московского князя, отпустившего из плена Сары-Ходжу.

Утвердившись на своем прежнем месте возле трона Тохтамыша, Сары-Ходжа начал всячески чернить в его глазах московского князя и восхвалять князя тверского. «Михаил Александрович более достоин великого ярлыка, нежели Дмитрий Иванович, — молвил Сары-Ходжа. — Московский князь спесив и коварен, он будет платить «ордынский выход» до поры до времени, пока не соберется с силами. Когда Москва оправится от недавнего разорения, Дмитрий прекратит выплачивать дань. Лучше передать ярлык Михаилу Александровичу, который ненавидит Дмитрия и, значит, постарается раздробить и ослабить Московское княжество. Русских князей нужно ссорить друг с другом, только так их можно держать в повиновении!»

Тохтамыш не прислушался к совету Сары-Ходжи, оставив ярлык на Владимирское княжение в руках у московского князя. Послы Дмитрия Донского пообещали увеличить размер дани вдвое, это склонило чашу весов в споре за ярлык на их сторону. Опять же опираясь на опыт Тимура, Тохтамыш оставил заложником в Сарае старшего сына московского князя, а также сыновей суздальского, тверского и рязанского князей. Так-то исправнее будут ему русские князья дань возить, полагал Тохтамыш.

Глава седьмая. «Черный бор»

Всякая выплата сверх установленной нормы, будь то чрезвычайный налог или пеня за просроченный штраф, называлась на Руси «черным бором».

Выторговав для себя у Тохтамыша ярлык на Владимирское княжение, Дмитрий Донской разослал гонцов по городам и весям с повелением ко всем людям, знатным и незнатным, к осени приготовить деньги для дополнительного налога в Орду. Купеческие братчины были обязаны выложить от десяти до двадцати московских гривен, исходя из количества сотоварищей в каждом купеческом сообществе. Бояре были должны заплатить по гривне со двора. Ремесленные сообщества облагались налогом в три московские гривны каждое. Смерды должны были выплатить по полгривны с каждого села, где имелись не меньше десятка лошадных хозяев.

Московской гривной называли разрубленную пополам новгородскую серебряную гривну, имевшую самый большой вес среди прочих денежных знаков Древней Руси. Также московскую гривну называли еще рублем, от слова «рубить». Рублями называли и более мелкие серебряные монеты, и просто кусочки серебра разного веса, имевшие хождение среди торговцев и ростовщиков. Номинал всех денег той эпохи определялся по их весу, а также по соотношению серебра к золоту. В Литве и Польше золото было дороже серебра в сорок раз, в Золотой Орде золото превышало ценность серебра в тридцать раз, на Руси золото было дороже серебра в семьдесят раз.

Как ни постыдно было Дмитрию Донскому это унизительное согласие возобновить ежегодные выплаты дани в Орду, ему приходилось мириться с этим. Для войны с Тохтамышем у Дмитрия теперь было слишком мало сил. К тому же нужно было поднимать из руин Москву и другие города, сожженные ордой Тохтамыша.

Во многих городах и деревнях наместники и сельские старосты столкнулись с сильным недовольством людей, многие из которых и без того были разорены набегом Тохтамыша. Смерды и ремесленники роптали, мол, отдадим великому князю последнее, а сами с чем останемся? Вот тебе и победитель Мамая! Сам в ноги Тохтамышу поклонился, а ведь носит прозвище Донского!

Кое-где люди взялись за колья и топоры, не желая платить «черный бор». «Мало нас татары пограбили, теперь еще великий князь по миру пустить хочет!» Возмутились жители в Дмитрове и Верее, изгнав оттуда великокняжеских наместников.

Дмитрий Иванович отдал Дмитров и Верею во владение своему брату Владимиру, повелев ему любыми средствами собрать с этих городов «черный бор». Владимир прибыл с дружиной сначала в Дмитров, потом в Верею. Ему удалось уговорить жителей этих городов собрать деньги для двойного «ордынского выхода». При этом Владимир пустился на хитрость, сказав дмитровцам и верейцам, что великий князь будет платить дань в Орду год-два, не дольше, пока не отстроит заново Москву. Слушая Владимира, люди охотнее отдавали последнее серебро, пребывая в уверенности, что Дмитрий Донской, победитель Мамая, в скором времени победит и Тохтамыша.

Отказались платить «черный бор» и новгородцы. Великому князю пришлось отправить в Новгород боярина Федора Свибла с сильной дружиной. Федор Свибл долго убеждал строптивых бояр и купцов новгородских порастрясти свою мошну во благо Московскому княжеству, от которого они не раз получали помощь против Литвы и ливонских рыцарей. Собравшись на вече, новгородцы пошумели, повозмущались, но раскошелиться все-таки согласились. Денег, привезенных Федором Свиблом из Новгорода, с лихвой хватило, чтобы восполнить недостачу в двойном «ордынском выходе» и пополнить изрядно оскудевшую великокняжескую казну.

Глава восьмая. Брат на брата

В Суздале умер тесть московского князя Дмитрий Константинович, завещавший главные княжеские столы в своей вотчине своим сыновьям. Однако с этим не согласился брат покойного Борис Константинович, который отправился в Орду и выпросил у Тохтамыша ярлык на нижегородский стол. К тому времени Нижний Новгород, расположенный на торговом волжском речном пути, стал крупнее и богаче Суздаля. Нижний Новгород возвысился до стольного града Суздальского княжества.

Свой бывший удел Городец Борис Константинович уступил своему племяннику Симеону, а в Суздале сел другой его племянник Василий Кирдяпа, отпущенный из Орды Тохтамышем. Таким образом, Борис Константинович унаследовал верховенство в Суздальско-Нижегородском княжестве по отчине и дедине, как было заведено у дедов и прадедов.

Племянники Бориса Константиновича не пожелали мириться с главенством дяди. Они обратились за помощью к московскому князю, женатому на их родной сестре.

Дмитрий Донской, хоть и питал неприязнь к своим шурьям, по вине которых Тохтамыш разорил Москву, но все же решил оказать им поддержку. На глазах у Дмитрия Донского раз за разом сталкивались два способа наследования власти: от старшего брата к младшему и от отца к сыну. Ломка старинных дедовских устоев уже давно происходит на Руси, неизменно сопровождаясь кровавыми междоусобными распрями между дядьями и племянниками. Дмитрий Донской выступал за новый порядок престолонаследия — от отца к сыну, как было заведено в роду Ивана Калиты, поэтому он согласился помочь Симеону и Василию Кирдяпе в их стремлении отнять у дяди отцовский стол. Великий князь придал братьям два полка, звенигородский и волоколамский, отправляя их в поход против Бориса Константиновича.

Собирался Дмитрий отправить на захват Нижнего Новгорода и своего двоюродного брата Владимира, но тот наотрез отказался участвовать в этом деле. Владимир не мог простить Симеону и Василию Кирдяпе их предательского поведения во время нашествия Тохтамыша. «За такое зло нужно воздавать еще большим злом, брат, — сказал Владимир великому князю, — а ты печешься об этих злыднях, стараешься возвысить их над Борисом Константиновичем. Иль память твоя коротка? Иль поддался ты на уговоры супруги своей?»

К удивлению и негодованию Дмитрия, кое-кто из московских бояр поддержал Владимира, тоже не пожелав воевать с Борисом Константиновичем. Эти люди раздражали Дмитрия своим вызывающим поведением с той самой поры, как они были удалены из княжого совета. Особенно громко выступал против многих решений великого князя Федор Воронец, называя их вредными и необдуманными.

В прошлом году, когда Олег Рязанский разорил Коломну, мстя московлянам за опустошенную ими Рязань сразу после набега Тохтамыша, Дмитрий послал войско против Олега, желая жестоко наказать его. Федор Воронец заявлял тогда во всеуслышание, что с Олегом надо не враждовать, а заключить с ним союзный договор. Но Дмитрий не прислушался к совету Федора Воронца. В результате московское войско было разбито рязанцами. Дмитрию пришлось волей-неволей договариваться с Олегом мирным путем, поскольку в это же время новгородские ушкуйники разграбили Кострому. Для одновременной войны с Рязанью и Новгородом у Москвы не было сил; у Дмитрия не было денег на содержание большого войска.

Вот и на этот раз Федор Воронец говорил всем и всюду, что великий князь слишком недальновиден, пытаясь мечом разрешать любые затруднения с соседними князьями. «Дмитрий стремится разговаривать с соседями как могущественный правитель, не сознавая, что былого могущества у него уже нет, — молвил Федор Воронец. — Дмитрий ныне такой же данник Тохтамыша, как рязанский, пронский, тверской и прочие князья».

Полки Симеона и Василия Кирдяпы приблизились к Нижнему Новгороду и восемь дней простояли под его стенами. Наконец Борис Константинович запросил мира и отступился от нижегородского стола. В Нижнем Новгороде вокняжился Василий Кирдяпа. Борис вернулся в Городец-на-Волге.

Трещина в отношениях между Дмитрием и Владимиром со временем стала только расширяться. Отправляясь в поход на Новгород, Дмитрий впервые не позвал Владимира с собой. Впрочем, до открытого сражения с новгородцами у великого князя так и не дошло. Буйные головы в Новгороде вовремя одумались и заплатили Дмитрию щедрое отступное, также выдав предводителей ватаги ушкуйников, пограбивших Кострому.

Борис Константинович между тем отправил гонца в Сарай с жалобой на московского князя и на племянников, которые изгнали его из Нижнего Новгорода, по сути дела, вопреки ханской воле. Ведь Василий Кирдяпа сел на нижегородский стол без ханского ярлыка. Борису Константиновичу хотелось вызвать раздражение в Орде действиями московского князя, без поддержки которого его племянники не выступили бы в поход на него. Однако в ту пору Тохтамыша не оказалось в Сарае, он воевал за Кавказскими горами, затеяв распрю со своим бывшим покровителем Тимуром из-за Азербайджана. Эта война с Тимуром надолго отвлекла внимание Тохтамыша от Руси.

* * *

Владимир теперь почти постоянно жил в своем заново отстроенном московском тереме, лишь изредка наведываясь в Серпухов и Боровск, где у него тоже имелись подворья. В приданных к его владениям по воле великого князя Галиче, Верее и Дмитрове Владимир посадил наместниками преданных ему бояр. Владея третью всех ежегодных доходов, собираемых с податного населения Московского княжества, Владимир был самым богатым и могущественным человеком после Дмитрия Донского.

С некоторых пор в окружении Владимира стало появляться все больше бояр, которые по разным причинам оказались в опале у великого князя. В последнее время Дмитрий Иванович стал очень подозрительным и падким на гнев. За всякое инакомыслие или за слово, брошенное невпопад, он мог накричать на любого из своих приближенных, а то и сослать куда-нибудь с глаз долой. Кто-то из вельмож сам покидал великокняжескую свиту, не желая терпеть оскорблений в свой адрес. Владимир, как и Дмитрий, занимался восстановлением Москвы, обустройством беженцев-смердов, возвращавшихся из дальних краев к родным пепелищам, сбором ежегодного «ордынского выхода»… Забот было много, поэтому всем имовитым мужам, искавшим у него покровительства, Владимир находил достойное и полезное дело.

Однажды зимой вскоре после похода московских полков на Новгород в гости к Владимиру зашел Федор Воронец. И хотя боярин сказал Владимиру, что заглянул к нему просто так, это было неправдой, исходя из тех речей, какие он повел с ним.

— Дмитрий-то опять занедужил, — как бы между прочим заметил Федор Воронец, сидя на широкой скамье и то и дело прикладываясь к серебряному кубку с медовой сытой. — Лекарь Джакомо от него не отходит ни на шаг. Полнеть начал сильно великий князь, одышка и телесная немочь его донимают. Раньше-то Дмитрий в седло птицей взлетал, а теперь с помощью слуг кое-как на коня влезает. Куда уж такому воителю в походы ходить!

— Я слышал, Юрий тоже хворает, племяш мой, — сказал Владимир, сидя у стола, застеленного длинной белой скатертью. — Так ли?

Юрием звали второго по старшинству сына великого князя.

— Юрка тоже с постели не встает уже третий день, — проговорил Федор Воронец, качая своей густой черной бородой. — Хилым он растет, что и говорить. Ныне ему восемь лет, а доживет ли до девяти годков, Бог ведает.

На столе горели три свечи, вставленные в бронзовый поставец, их желтый теплый свет озарял узкий стол, скамьи вдоль бревенчатых стен, завешанных восточными коврами, три небольших квадратных окна, за которыми синели февральские сумерки. В массивной потолочной балке торчали два железных крюка для подвесных масляных ламп.

В переднем углу стоял большой сундук, обитый медными полосами. На его широкой крышке лежали медвежья шуба, шапка и рукавицы, брошенные туда Федором Воронцом, вошедшим с мороза в тепло.

Придвинувшись к столу, боярин заглянул в раскрытую книгу, лежащую перед Владимиром. Это был труд Плутарха, переведенный с греческого языка на русский. Владимир как раз читал жизнеописание Гая Юлия Цезаря, когда его потревожил этот поздний гость.

— Полезное чтиво, княже, — обронил Федор Воронец, вновь опустившись на скамью. — Всякий человек, знающий себе цену, на примере Цезаря может извлечь для себя полезный урок.

— Это ты к чему, боярин? — спросил Владимир, снимая нагар с одной из свеч.

— Да к тому, княже, что коль умрет Дмитрий Иванович, то тебе надо власть брать, — ответил Федор Воронец, чуть понизив голос. — Я слышал краем уха, что великий князь уже завещание составил, где назвал своим преемником не тебя, а старшего сына Василия. И это несмотря на то, что Василий сидит заложником в Орде. Но даже если татары отпустят Василия на Русь, какой из него великий князь? — Федор Воронец презрительно скривил свой крупный рот. — Василию всего-то пятнадцать лет! Чему научило Василия долгое пребывание в Орде? Пресмыканию перед татарами, вот чему. Разве такой князь нужен московлянам?

Допив медовую сыту, Федор Воронец поставил опорожненный кубок на стол и утер ладонью свои пышные усы.

— Вот ты вполне годишься в великие князья! — продолжил боярин, заговорщически подмигнув Владимиру. — Ты силен и крепок, в ратном деле весьма опытен. Сколь битв с татарами ты прошел, княже, и ни разу разбит не был. Даже Тохтамышу от тебя досталось, конницу его дружина твоя посекла у Волока Ламского и под Звенигородом!

— Незачем Дмитрия раньше времени хоронить, боярин, — хмуро проговорил Владимир. — Джакомо дело свое знает, он поставит моего брата на ноги.

— Да не в этом дело, князь! — поморщился Федор Воронец. — Оклемается Дмитрий — и ладно. Я к тому веду, что тебе нужно как-то уговорить Дмитрия изменить завещание. Пусть Дмитрий поступает по нашему исконному обычаю. Пусть он объявит своим преемником тебя, а не своего старшего сына.

Владимир слегка вздрогнул: его самого одолевали те же мысли!

Он промолвил, не глядя на своего гостя:

— Вряд ли Дмитрий добровольно пойдет на это. Он же во всех делах своих берет пример со своего деда Ивана Калиты.

— Стало быть, надо силой склонить Дмитрия к этому, княже, — суровым непреклонным голосом произнес Федор Воронец. — Слава Богу, дружина у тебя сильная. Да и многие московские бояре за тобой пойдут. Решайся, князь! У тебя же прозвище Храбрый.

Федор Воронец ушел, наполнив сердце Владимира сильным волнением и тревогой, взбудоражив его мысли. И впрямь, доколе Владимиру в подручных ходить?

«Я истово служил и служу Дмитрию, как старшему брату, но коль приберет его Господь до срока, неужто мне и дальше в «младших» ходить, кланяясь своему племяннику! — размышлял Владимир, то прохаживаясь по светлице, то вновь садясь за стол. — Не бывать этому! Ведь и я прямой потомок Ивана Калиты! Вот оправится Дмитрий от недуга, я потолкую с ним об этом. И коль Дмитрий упрется на своем, тогда пусть нас рассудит меч!»

* * *

Оправиться от тяжкого недуга Дмитрию Донскому удалось только в начале марта. Великий князь сам вызвал к себе своего двоюродного брата, с которым он не виделся почти два месяца. Всякий раз, когда Владимир приходил в великокняжеский терем, чтобы справиться о самочувствии Дмитрия, его не пускали дальше сеней гридни и челядинцы. Таково было распоряжение великой княгини Евдокии Дмитриевны, которая не могла простить Владимиру его неприязненного отношения к своим братьям Симеону и Василию Кирдяпе. Симеон Дмитриевич, княжеский стол которого находился в Суздале, частенько наведывался в Москву. Постоянно нуждаясь в деньгах, он приспособился выпрашивать их у сестры, которая имела доступ в великокняжескую казну. Пронырливый Симеон повсюду рассылал своих подслушивателей и подглядывателей, благодаря которым он знал все слухи и кривотолки, какие гуляют по Москве. Симеона сильно тревожило болезненное состояние Дмитрия Ивановича, поскольку он знал от своих доносчиков, что кое-кто из московских бояр уже прочит на московский стол Владимира Андреевича в обход сыновей великого князя. Эти слухи были ведомы и Евдокии Дмитриевне.

Подходя к теремному покою, где ожидал его великий князь, Владимир столкнулся в широком переходе с Симеоном Дмитриевичем, который поспешно прошмыгнул мимо, нырнув в боковую дверь. По плутоватым глазам Симеона Владимир догадался, что тот только что наушничал перед великим князем.

Внешний вид Дмитрия поразил Владимира. Великий князь сильно располнел и обрюзг, стал неповоротлив, у него появились мешки под глазами и сиплая нездоровая одышка. В глазах у Дмитрия стал заметен какой-то лихорадочный блеск, а на лице появилась печать угрюмой недоверчивости.

Едва обнявшись с Владимиром, Дмитрий поспешил сесть в кресло с подлокотниками, словно ему было трудно стоять на ногах. На нем были белые суконные порты, заправленные в желтые сапоги из мягкой кожи, и несколько мешковатая льняная рубаха с круглым воротом и длинными рукавами.

— Говорят, ты уже на трон мой нацелился, брате, — с недоброй ухмылкой промолвил Дмитрий, указав Владимиру на стул. — Вон, ты уже и в багряницу нарядился, словно великий князь! Блистаешь золотым шитьем на платье, как ромейский василевс!

— Я только что с германскими послами встречался, брат, — сказал Владимир, слегка смущенный неприязненным тоном Дмитрия. — Потому и пришел к тебе в таком одеянии. Обычно я наряжаюсь попроще, ты же знаешь.

— Откель мне знать? — фыркнул Дмитрий, пожав плечами. — От тебя ни слуху ни духу! Покуда лежал я бревном на ложе, все спрашивал то у жены, то у лекарей: где же мой брат Владимир? Почто он не навещает меня? Неужто в делах с утра до ночи?.. А в ответ слышу: мол, высоко вознесся в мыслях Владимир-князь, бояр московских на свою сторону переманивает, уже вотчину Московскую между ними делит. Все ли поделил, братец? — Дмитрий с недобрым прищуром взглянул на Владимира. — Сыновьям моим и супруге моей что-нибудь оставил?

Владимир скользнул взглядом по одутловатому бледному лицу Дмитрия, по его нахмуренным глазам. Он сразу понял, откуда дует ветер, с чьих слов Дмитрий настроен сейчас так непримиримо к нему. Ему совсем не хотелось ссориться с Дмитрием или оправдываться перед ним в том, чего не было.

— Я, пожалуй, приду к тебе в другой раз, государь, — проговорил Владимир, поднявшись со своего места. — Прощай покуда!

— Нет, ты не уйдешь, пока не поведаешь мне о всех своих тайных кознях! — хрипло вскричал Дмитрий. — Ты думаешь, мне ничего не известно! Думаешь, что обвел меня вокруг пальца!

— Тем более, брат, — слегка усмехнулся Владимир, — зачем мне что-то тебе рассказывать, коль ты и так все знаешь. А вокруг пальца тебя пока обводят твоя супруга и твой шурин Симеон.

Владимир направился к двери, придерживая рукой нижний край своего длинного голубого плаща. Уже оказавшись за дверью, Владимир расслышал, как Дмитрий зло выкрикнул ему вслед:

— Я тебя выведу на чистую воду, злодей! Не видать тебе стола московского как своих ушей!

«Поживем — увидим, брат!» — подумал Владимир, шагая по гулкому теремному переходу к лестничному пролету, ведущему на нижний ярус великокняжеских хором.

Уже на другой день Владимир узнал, что Дмитрий лишил его Галицкого и Дмитровского уделов. В Галич и Дмитров выехали дружинники великого князя, чтобы изгнать оттуда наместников Владимира. Еще через два дня великокняжеский огнищанин известил Владимира о том, что его московский терем переходит во владение великого князя. Владимиру, его семье и его матери было велено как можно скорее покинуть Москву, взяв с собой лишь столько имущества, сколько может поместиться на трех возах.

Владимир вместе с семьей и матерью перебрался в Серпухов. Объятый мстительным гневом посадил свою дружину на коней и силой захватил городок Перемышль, а также несколько деревень на реке Протве, принадлежавшие великой княгине Евдокии. Не успокоившись на этом, Владимир прибрал к рукам также городок Лобынск на Оке и богатую Берендееву волость на реке Лопасне, входившие во владение Дмитрия Ивановича.

Наместники и приставы, изгнанные Владимиром из захваченных им сел и городов, прибежали в Москву, испуганные и растерянные. До сего времени они страшились лишь внезапных наскоков рязанцев или литовцев и никак не ожидали, что серпуховской князь Владимир Храбрый начнет отнимать волости у великого князя Дмитрия Донского. Смятение началось и в Москве среди местных купцов и знати. Купцы страшились того, что распря между Владимиром Храбрым и Дмитрием Донским может прервать движение торговых караванов, идущих с юга в Москву и Новгород. Московские бояре, понимавшие подоплеку возникшей непримиримой вражды между двумя победителями Мамая, разделились на два лагеря. Одни бояре поддерживали Дмитрия Донского, другие — Владимира Храброго. Посередине меж этими двумя враждебными группировками оказались священники во главе с митрополитом Пименом, пытавшиеся всеми средствами предотвратить беспощадную междоусобицу, грозившую развалом Московского княжества. Кто-то из священников вспомнил про Сергия Радонежского, которому в прошлом уже доводилось примирять враждующих князей. Пимен без промедления отправился в лесную обитель Сергия, чтобы убедить святого старца выступить примирителем и третейским судьей между Дмитрием Донским и Владимиром Храбрым, собравшимися обнажить меч друг на друга.

Глава девятая. Сергий Радонежский

— У нас в дружине четыре сотни молодцов, да из Боровска вот-вот подойдут еще три сотни дружинников во главе с воеводой Кирсаном, — молвил рыжеволосый Ян Волосожар с воинственным блеском в голубых глазах. — Федор Воронец привел с собой полсотни гридней, да брат его Юрий Грунок прибыл к нам в Серпухов с тридцатью вооруженными людьми. Вот уже набирается почти восемь сотен конников!

— Думаю, еще многие московские бояре примкнут к нам со своей чадью, — вставил плечистый Афанасий Рыло. — Дмитрий своими грубыми замашками многих имовитых мужей от себя оттолкнул.

— Нам главное — не медлить! — решительно произнес Ян Волосожар. — Двинем изгоном на Москву! Дмитрий и испугаться не успеет, как мы схватим его за горло.

Владимир смотрел в охваченные смелой решимостью лица двух своих соратников, испытанных во многих сечах, и радовался в душе тому, что есть на свете люди, готовые пойти за ним в огонь и в воду, готовые сложить голову за него!

Владимир молча покивал головой, соглашаясь с Яном Волосожаром.

«Вот и Цезарь в стародавние времена не стал медлить, но выступил на Рим с малым войском и застал своих недругов врасплох, — подумал он. — Мне тоже нужно действовать без промедления. Упустишь время — не вскочишь в стремя!»

Неожиданно в светлицу вступил воин из воротной стражи, румяный и слегка запыхавшийся. Он сообщил, что у запертых в столь ранний час ворот Серпухова стоит старый монах с котомкой на плечах и с посохом в руке. «Монах просит впустить его в город, — сказал гридень. — Старец молвит, что у него дело к здешнему князю. А пришел он сюда из лесной Троицкой обители, что на Маковце».

Владимир слегка изменился в лице. Неужто гонец от самого Сергия Радонежского?

Советники Владимира тоже взволнованно переглянулись между собой.

Афанасий Рыло негромко чертыхнулся и сердито обронил:

— Гони прочь этого монаха, княже. Иначе сей старец опутает тебя елейной лестью и евангельскими нравоучениями, так что ты и за меч взяться не сможешь!

— Верные слова! — воскликнул Ян Волосожар. — Пусть сей монах проваливает отсель, князь. Не впускай его в город!

После краткого раздумья Владимир решил сам выйти к старику-монаху, выслушать его возле городских ворот и проводить с честью в обратный путь. Владимир не мог выказать крайнее непочтение к игумену Сергию, которого он глубоко уважал и почитал, хотя виделся с ним всего-то дважды в своей жизни. Он обязан встретиться с посланцем Сергия Радонежского, слово которого звучит на Руси весомее слов самого митрополита.

Накинув на себя теплый плащ и покрыв голову шапкой с меховой опушкой, Владимир пешком двинулся от своего терема на взгорье вниз по главной улице Серпухова, застроенной деревянными домами с высокими тесовыми кровлями. Воротный страж поспешал следом за князем, ломая сапогами тонкий ледок на застывших за ночь лужах. За высокими частоколами лаяли собаки; уже вовсю горланили петухи за крепостной стеной на посаде.

Утро только-только разгоралось, поэтому людей на городских улицах было еще мало.

По низкому мартовскому небу вылегли мутные тяжелые тучи, заслонившие диск восходящего солнца. И только у дальнего горизонта сверкала голубая полоска чистого неба между кронами густого леса и плотным пологом из лохматых туч.

Свернув в боковую улицу с еще более крутым спуском, Владимир выбрался к крепостному валу и, двигаясь вдоль него, вышел к воротам, таким образом сократив свой путь. Он уже примерно знал, что скажет этому нежданному гонцу в монашеской рясе, если тот заведет с ним речь о примирении с Дмитрием. Пусть священники живут по слову Божию, а князьям надлежит жить по дедовским обычаям! И коль недопустимо вносить поправки в канонический текст Библии, то и старинный закон о престолонаследии менять тоже нельзя.

Повинуясь повелению князя, стражники сняли с ворот тяжелые дубовые запоры и растворили высокие, обитые железными листами створы настолько, чтобы между ними мог пройти один человек.

Выйдя на стылую после ночного заморозка дорогу, Владимир увидел примерно в сотне шагов от ворот одинокую фигуру монаха в длинном темном одеянии с капюшоном. Чернец стоял на горке спиной к Владимиру, глядя на реку Нару, по которой плыли большие льдины и мелкое ледяное крошево — ледоход в эту весну выдался ранний.

Владимир направился к монаху. Тот, услышав его приближающиеся шаги, медленно обернулся. Владимир невольно замер в трех шагах от старца, объятый сильнейшим волнением, — перед ним стоял сам Сергий Радонежский! Игумен тяжело опирался на посох с изогнутым верхом. Его слегка прищуренные глаза с сетью мелких морщинок в уголках были задумчиво-печальны.

Отвесив поклон, Владимир поприветствовал игумена, а затем преклонил колено, когда рука старца плавно взметнулась вверх, осеняя его крестным знамением.

— Здрав будь, князь Владимир! — с некой негромкой торжественностью проговорил Сергий. — И пусть твое телесное здравие гармонично сочетается с твоими здравыми помыслами, от коих ты ныне отступил, замышляя злое против брата своего. Мне ведомо, княже, что не враз и не вдруг решился ты на сие дело. Лишь собрав в узел все свои сомнения и честолюбивые помыслы, все вопросы, на которые не чаял найти ответ, смог ты утвердить в своем сознании твердое намерение пойти до конца в споре за власть с Дмитрием.

Владимир внимал Сергию, чувствуя себя беспомощным ребенком перед ним. Игумен с удивительной прозорливостью подметил те душевные терзания, так долго изводившие Владимира и в конце концов подтолкнувшие его к неповиновению великому князю.

«По своему ли почину прибыл ко мне Сергий или по воле Дмитрия? — промелькнуло в голове Владимира. — Побывал ли Сергий в Москве перед тем, как отправиться в Серпухов?»

Игумен ненадолго умолк и вновь поглядел на реку, на пойменные луга на другом берегу, где среди тростников и ивовых зарослей еще белели тут и там островки нерастаявшего снега. С юга тянуло теплым ветерком, напоенным запахом сухой травы.

— У тебя здесь благолепие, князь, — сказал Сергий, с наслаждением вдыхая воздух полной грудью. — Ни тебе дремучих лесов, ни болот непролазных. Монастыри вон стоят по обоим берегам Нары, сверкая золочеными крестами. Вольность и красота! А уж покой вокруг, поди и в раю такого не сыщешь.

Владимир хранил молчание, словно завороженный словами Сергия, такими простыми и душевными, идущими от самого сердца.

Игумен вздохнул еще раз и снова повернулся к Владимиру.

— Зла злом не искоренишь, — с тихим назиданием заметил Сергий. — Не зря изрек когда-то апостол Павел эти словеса… «Умягчи жестокое сердце в свой заветный час, и это породит благо, в коем есть основа мира и счастья».

Владимир взглянул на Сергия и совсем близко увидел его глаза — темные и спокойные, но в глубине их, как показалось ему, затаилось тайное беспокойство.

— А приехал я к тебе, князь, своею волею, — вдруг обронил седобородый игумен. — Дмитрий Иванович об этом не ведает. Это третья наша с тобой встреча, княже. На первых двух встречах со мной ты охотно последовал моим советам.

— Тогда я был молод и неопытен, отче, — пробормотал Владимир, пораженный тем, что Сергий прочитал его мысли. — Ныне я уже не тот наивный юнец, жизнь меня изрядно пообтесала.

— Послушай, Владимир, ты уже взялся за рукоять меча, но еще не вынул клинок из ножен, вот и остановись, не делай этого! — голосом тихим, но твердым молвил старец. — Твоя ссора с Дмитрием разрушит все созданное и выстраданное отцами вашими и вашим дедом Иваном Калитой. И неважно, кто из вас двоих окажется победителем в этой распре, ведь в выигрыше останутся враги Москвы. Подчинившись Дмитрию, ты совершишь поступок не менее храбрый, чем тот ратный подвиг, свершенный тобой на Куликовом поле.

— Дмитрию я готов служить, отче, — пылко воскликнул Владимир, прижав ладонь к груди. — Я не хочу уступать своего старшинства сыну Дмитрия, вот в чем дело. Дмитрий ломает дедовский закон о наследовании княжеских столов, а я не намерен мириться с этим.

Сергий заговорил о том, что не Дмитрий начал ломать старинный обычай передачи княжения от старшего брата к младшему, но Иван Калита. Древо власти должно расти вверх, укрепляя ствол, а не разрастаясь боковыми ответвлениями, рассудил Иван Калита. Прямое наследование власти от отца к сыну избавляет княжество от споров и междоусобиц среди боковых родственников. Только если князь умирает без наследника, стол может перейти к его брату. Непросто было Ивану Калите решиться на слом древнего обычая, но он пошел на это ради укрепления Московского княжества. Так и Дмитрий — не из прихоти или тщеславия следует примеру Ивана Калиты, но дабы избавить свое княжество от дробления.

— Ведь и ты, сын мой, коль одолеешь Дмитрия, впоследствии передашь московский стол своему старшему сыну, — сказал Сергий, глянув на Владимира с хитрым прищуром. — То есть в душе ты сознаешь, что такая преемственность на троне надежнее оберегает княжество от распада на уделы. Почто же ты тогда негодуешь на Дмитрия за его желание объявить своим наследником старшего сына? Смири гордыню, Владимир. Сделай шаг к примирению с Дмитрием, не слушай тех, кто твердит тебе о твоем праве на трон. — Сергий помедлил и добавил: — По дороге подлости нельзя сделать один шаг, всегда приходится идти до конца. Подумай об этом, сын мой. Коль ты убьешь Дмитрия, тогда тебе придется убить и всех его сыновей, а также братьев его жены и их сыновей… И вся эта кровавая сумятица будет лишь на радость татарам и литовцам.

…После этой беседы с Сергием Радонежским Владимир Храбрый отменил все свои приготовления к войне с Дмитрием Донским. Встретившись в Москве, два брата помирились и заключили новый клятвенный договор, в котором Владимир Храбрый отказывался от своих притязаний на московский стол в пользу детей Дмитрия Донского.

Летописец отметил это событие в своем труде: «В великий праздник Благовещенья пречистой Богородицы князь московский заключил с двоюродным братом своим мир и прощение. И бысть составлено братьями договорное докончание, в коем Владимир Андреевич обязался служить честно и грозно Дмитрию Ивановичу и детям его, не ища под ними великого княжения. И случилось сие 25-го марта в лето 6898-е».

По современному летоисчислению — в 1389 году.

Content

Виктор Поротников
Владимир Храбрый. Герой Куликовской битвы

Часть первая

Глава первая. МОР

Глава вторая. Клятва

Глава третья. Остей

Глава четвертая. Тверские обиды

Глава пятая. «Великая замятня»

Глава шестая. Встреча в бережце

Глава седьмая. Тверская княжна

Глава восьмая. Пожар

Глава девятая. Дело брачное и дело бранное

Глава десятая. Свадьба в коломне

Глава одиннадцатая. Борис константинович

Глава двенадцатая. Постылая невеста

Глава тринадцатая. Слухи из твери

Глава четырнадцатая. Право и правда

Глава пятнадцатая. Разлад

Часть вторая

Глава первая. «Что посеешь, то и пожнешь!»

Глава вторая. Поход на ржеву

Глава третья. Ольгерд

Глава четвертая. Мария Александровна

Глава пятая. Приворотное зелье

Глава шестая. Благие намерения

Глава седьмая. Прокл Иванович

Глава восьмая. Первенец

Глава девятая. Мамай

Глава десятая. Сары-Ходжа

Глава одиннадцатая. Месть и торжество

Глава двенадцатая. Литовские послы

Глава тринадцатая. Альдона

Глава четырнадцатая. Распри и раздоры

Глава пятнадцатая. Поход на Галич

Часть третья

Глава первая. Послание Мамая

Глава вторая. Олег

Глава третья. Измена

Глава четвертая. Поход на Тверь

Глава пятая. Евфросинья Ольгердовна

Глава шестая. Слухи из литвы

Глава седьмая. Араб-Шах

Глава восьмая. Наветы и подозрения

Глава девятая. Битва на Воже

Глава десятая. Иван Вельяминов

Глава одиннадцатая. Поход на Дон

Глава двенадцатая. Захарий Тютчев

Глава тринадцатая. Куликовская битва

Часть четвертая

Глава первая. Битва на Волоке

Глава вторая. Битва под Звенигородом

Глава третья. Пепелище

Глава четвертая. Киприан

Глава пятая. Княжой совет

Глава шестая. Тохтамыш

Глава седьмая. «Черный бор»

Глава восьмая. Брат на брата

Глава девятая. Сергий Радонежский