Александр Золотько

ЦЕЛЬ — ПЕРЛ-ХАРБОР

Иной мерзавец может быть для нас тем и полезен, что он мерзавец.

В. И. Ленин по воспоминаниям В. С. Войтинского. «Годы побед и поражений». Книга вторая. Берлин, 1924 г., с. 227. Со слов очевидца

Что касается меня, то я не мог поверить, чтобы какие-либо потери в Малайе могли составить хотя бы одну пятую того ущерба, который нанесла бы нам утрата Египта, Суэцкого канала и Среднего Востока. Я не мог допустить и мысли об отказе от борьбы за Египет и был готов заплатить за это любой ценой в Малайе. Этот взгляд разделяли и мои коллеги.

Уинстон Черчилль

Глава 1

23 июля 1939 года, Берлин

— Всеволод Залесский, — сказал Игрок.

На веранде ресторана было шумно, и Орлов не разобрал, что именно сказал Игрок.

— Что? — переспросил Орлов.

— Я говорю, — чуть повысив голос, повторил Игрок, — Всеволод Залесский. Всеволод Александрович, если хотите…

Игрок поднес к губам бокал, сделал глоток, с видимым удовольствием опустил веки.

— Обожаю немецкое вино. — Игрок открыл глаза и вздохнул. — Понимаю, что это звучит как извращение, но предпочитаю его французским, итальянским и прочим винам — нынешним, прошлым и будущим. А вы?

— Я равнодушен к алкоголю, — сказал Орлов. — Не получаю удовольствия ни от процесса потребления, ни от результата. Вот, как от нашего с вами разговора…

Орлов налил себе в стакан сок из запотевшего кувшина.

— А мне казалось, что разговор коснулся, наконец, интересной для вас темы, — тонко улыбнулся Игрок. — Вы так заботитесь об этом туповатом мальчишке…

— Но ведь это вы предложили использовать его, — напомнил Орлов.

Ему не нравился разговор, да и собеседник, если честно, не нравился. Но больше всего не нравилось то, что от Орлова в этом случае вообще ничего не зависело. Игрок решил, что им нужно пообщаться именно в этом месте, именно в этом времени. И это значило, что так оно и будет.

Игрок умел настоять на своем.

— Да, — кивнул Игрок, — предложил я. И вы не станете отрицать, что выбор оказался более чем удачный — мальчик без всякой информации, неспособный рассказать даже при допросе чего-либо существенного… И приносящий пользу только своим существованием. Карта полезная, но не обременительная. Это уж вы, Даниил Ефимович, все усложнили… Мы ведь как договаривались с вами изначально? Мальчик попадает в прошлое сразу пред ясные очи комиссара Корелина. Из холодного января две тысячи одиннадцатого в жаркое лето сорок первого. Так?

Орлов не счел нужным отвечать.

— Так, Даниил Ефимович, так. Я вам указал на «воронку», которая вела из Харькова две тысячи одиннадцатого к Москве сорок первого. Паренек, почти близнец пропавшего сына комиссара Корелина, в необычной одежде, со странными знаниями в голове, наверняка привлек бы внимание Комиссара и уважаемого Евграфа Павловича. Все просто, рационально и надежно. Но вы, Даниил Ефимович, не ищете легких путей… — Игрок снова отпил вина и снова сделал паузу, наслаждаясь вкусом напитка. — Да, не ищете… Зачем вы устроили это потрясающее испытание — голый юноша посреди степи, реальная угроза его жизни, путешествие по немецким тылам, перестрелки и все такое?.. Стали играть перед ним роль командира Красной Армии… Зачем?

Орлов еле заметно пожал плечами.

— Я настаиваю на вашем активном участии в разговоре, — сказал раздраженно Игрок. — Это невежливо, в конце концов. Я хочу услышать от вас, наконец, внятный ответ — почему вы не убрали эту карту со стола? Не сбросили ее в отбой? Чего проще, даже в вашем варианте, встретиться с Комиссаром и стариком, предъявить им свои возможности и намерения, а потом… Вы же выходили вместе с Залесским из дому, сами попросили его вас проводить. Я думал, что там, в подъезде, вы его и оставите… Или где-то по дороге. Вы ведь ловко работаете ножом, я знаю. Да и голыми руками вы бы прекрасно справились… Но вы его отпустили, позволили остаться в живых, даже собирались его тащить на Базу после залпа реактивных минометов… Зачем?

Орлов остановил проходившего мимо официанта и попросил принести мясо.

— Вы проголодались, — участливо улыбнулся Игрок. — Вам нужно подкрепиться… И кстати, у вас неплохой немецкий, почти как настоящий… Вы ведь бывали в Германии в той своей жизни, до нашей встречи.

— Неоднократно. Последний раз — в восемнадцатом. Как раз местные красные перестреливались на улицах с местными белыми.

— Да-да, я тоже в это время здесь бывал… Я вообще люблю Берлин, особенно почему-то лето тридцать девятого… К сожалению, не могу бывать здесь слишком часто, вы меня понимаете? Приходится все время менять место прогулок и маршруты передвижения, чтобы не встретиться с самим собой или не оказаться вдруг за соседними столиками… — Игрок вздохнул. — Это как иметь последнюю бутылку любимого вина, понимать, что рано или поздно оно закончится, позволять себе сделать очередной глоток и с ужасом смотреть, как уровень в бутылке все понижается и понижается… Когда я гуляю по улицам предвоенного Берлина, то испытываю странное чувство… Вот люди вокруг меня — большинство из них очень скоро погибнет. Вот дома — многие из них будут разрушены, некоторые потом восстановят, но на месте многих просто разобьют «бомбен-парки», посадят на освободившейся территории деревья и цветы и будут делать вид, что так все и было изначально… Даже дух захватывает. Острее этого чувства для меня только то, что я испытал в Помпеях, за пару дней до катастрофы. Люди вокруг тебя еще живы, но… Когда-то давно… давно во всех отношениях, я любил заговорить с человеком за несколько минут до его неизбежной гибели. Художник рассказывал мне о своих планах, у него только что купили картину, заказали новую… Художник был счастлив, говорил о том, что напишет через год, через два, куда съездит за новыми впечатлениями… А жить ему оставалось пять минут, до поворота за угол. Его там встретили уличные грабители и зарезали за пустой кошелек… А как была восхищена и счастлива молодая пара, когда я подарил им билеты на «Титаник»!

Лицо Игрока вдруг превратилось в неподвижную маску, а глаза блеснули льдом.

— Значит, вы решили не отвечать на мои вопросы, господин Орлов… То есть вы считаете, что можете себе это позволить.

— Вы — сдаете карты, — тихо, но твердо произнес Орлов. — Вы об этом неоднократно говорили, это правило номер один нашего сотрудничества. Так?

— Так. И что?

— Вы карты сдаете, а я ими играю, уважаемый…

Что-то дрогнуло в лице Игрока, когда он услышал это «уважаемый», распознал оскорбительную, лениво-барскую интонацию.

— И я, не нарушая правил, могу сохранить жизнь Всеволоду Александровичу Залесскому. Могу оставить его в сорок первом, могу отправить его домой…

— Как он пожелает?

— Как он пожелает, — кивнул Орлов. — Вы установили такие правила и обещали мне, в обмен на мое честное слово, правила не нарушать. Не так?

Игрок задумчиво поболтал вино в бокале. Слишком резко — несколько капель вылетели на белоснежную скатерть.

— Вы правы, — сказал наконец Игрок. — Тут — вы правы. Игра есть игра, и правила есть правила. Их нельзя менять на ходу, даже если они нас не устраивают. Можете и дальше играть со своими игрушками. Но вы сами сказали — я сдаю карты. Добавлю — я указываю цель игры. А вы делаете то, что я говорю. Как с тем древним городом. Привезти в прошлое «катюши», нанести удар снарядами с отравляющим газом, увезти «катюши»…

Игрок искоса посмотрел на Орлова, словно ожидая от того вопроса. Но Орлов молчал.

— Вы забавный человек, Даниил Ефимович. — Игрок допил вино. — Вы себе кажетесь взрослым и самостоятельным, но на самом деле… Вам же до смерти хочется спросить, что это был за город. Зачем мы с вами его уничтожили, что обрекло несколько тысяч человек на мучительную смерть? Ведь хотите, но думаете, что взрослым мальчикам не к лицу такое любопытство. А хотите, я вам и так скажу? По дружбе.

— По дружбе? — со странной интонацией спросил Орлов.

— А мы разве не друзья? — очень удивился Игрок. — Разве вы не испытали ко мне дружеских чувств, когда я предложил вам жизнь? Тогда, в двадцатом? Неужели забыли?

… Чахлая роща из акаций, пронизываемая насквозь ветром и пулями. «Маузер», который с каждым выстрелом становится все легче и легче, пытается взлететь кверху, прижаться дулом к виску Орлова, предложить выход — жестокий, но честный.

Женька Корелин загнал-таки своего старого приятеля и брата своей жены в ловушку. Загнал и не выпустит — слишком много всего накопилось, даже если не считать двух приговоров революционного трибунала и трех личных приказов Правителя Юга России уничтожить предателя, нарушившего присягу. Поручика Орлова ни белые, ни красные не собирались брать живым. Женьку было даже немного жаль — Орлов умрет в этой рощице, неподалеку от Феодосии, а ему придется с этим жить дальше и как-то рассказать об этом своей жене… Убил я твоего брата, скажет Женька, своей рукой убил, а жена ему…

Да какое дело Орлову до того, что будут о нем говорить после смерти? Орлов понимает, что «маузер» прав. Что не стоит так поступать с Женькой Корелиным, нужно снять с него грех убийства друга, пусть бывшего, и взять этот грех на себя…

«Маузер» наконец припал дулом к виску Орлова.

Указательный палец лег на спусковой крючок. Мелькнула мысль проверить — а точно ли в пистолете последний патрон, может, просчитался в горячке и можно немного повременить со смертью, еще раз выстрелить в кого-то из красных… Чушь, сказал себе Орлов, не мог он просчитаться. Все точно — последняя пуля в стволе. Билет на свободу.

Вот сейчас, подумал Орлов. Можно, конечно, подождать, когда красные наконец сообразят, что загнанный враг революции и белобандит не будет стрелять, дождаться, когда Женька войдет в рощу, и застрелиться у него на глазах, весело подмигнув. Или нельзя? Женька быстро стреляет, влепит пулю в локоть — и все. И допросы. С Женьки станется в последний момент не убить брата своей жены.

Орлов вздохнул. Сейчас. Вот никогда не думал, что будет так тяжело. Всегда полагал, что сделает ПОСЛЕДНИЙ выстрел не задумываясь, легко.

— Закурить не найдется? — прозвучало вдруг сзади.

Если бы Игрок тогда сказал что-то другое… Окликнул бы, позвал по имени, крикнул, чтобы не стрелялся поручик, то Орлов нажал бы на спуск, но вот это «закурить» застало его врасплох.

— Что? — только и смог он спросить, оглянувшись через плечо.

— Закурить нет? — Мужчина лет тридцати стоял, прислонившись плечом к дереву, и держал в руке раскрытый портсигар. — Все выкурил, вот, полюбуйтесь.

— Какого?.. — пробормотал Орлов.

— Значит, нету… — печально протянул мужчина.

У него было странное лицо. На первый взгляд — моложавое, гладкое, без морщин, будто детское. Но потом начинало казаться, что кожа на лице — ненастоящая, что и не кожа это вовсе, а гладкое лакированное папье-маше. Как у куклы. Или у маски.

— Нету… А вы жить хотите, господин Орлов? — спросил мужчина.

Палец Орлова снова лег на спуск.

— Нет-нет-нет! — Мужчина вытянул вперед руку. — Не в плен, ни в коем случае! Жить и быть свободным — хотите?

«Маузер» немного разочарованно лег на землю у бедра поручика. Этого не может быть, подумал Орлов.

— Я вас выведу, — сказал мужчина.

Пуля, выпущенная кем-то из красных, ударилась в дерево над самой головой чужака, вырвала несколько щепок.

— Тут становится неуютно, — сказал мужчина.

— Кто вы? — спросил Орлов.

— Да какая вам разница? Я тот, кто может спасти вам жизнь и предложить очень интересную работу. Причем, что вас должно особенно заинтересовать, не на красных, не на белых и даже не на бандитов. Много путешествий, приключений, защита человечества, можно сказать, а иногда даже и его спасение… Хотите?

— Кто вы? — повторил Орлов.

— Я ничего не стану от вас сейчас требовать. — Пуля просвистела между Орловым и чужаком. — Вы сами сделаете свой выбор в более спокойном месте. Сейчас от вас нужно только решение — жить или умереть. Ваш выбор?

— Как вас зовут? — Орлов встал с холодной земли, держа пистолет в опущенной руке.

— Зовите меня Игроком, — сказал Игрок. — Этого достаточно?

— Достаточно, — сказал Орлов.

— Да бог с ним, с городом… — сказал наконец Игрок, так и не дождавшись ответа Орлова. — Сколько их еще будет… Собственно, я и не собирался требовать от вас смерти Залесского, я хотел напомнить вам, что именно я решаю, кого привлечь к выполнению той или иной задачи. Я сдаю карты. И как бы вам ни нравился мой выбор — будет именно так, как сказал я. Правила — они неизменны. Тут мы с вами совершенно солидарны. А вот, кстати, и ваше мясо…

Подошел официант и поставил тарелку перед Орловым.

— Вы кушайте. — Игрок откинулся на спинку стула. — У нас еще есть много времени. Вы, конечно, потратили его во множестве и, с моей точки зрения, впустую, но ничего катастрофического не произошло. И, надеюсь, не произойдет. Я уверен, что задача будет решена. Мы с вами выиграем этот раунд. Приятного аппетита!

20 апреля 2012 года, Уфа

— Простите, пожалуйста, вы — Торопов? — Вопрос прозвучал неожиданно, Торопов только-только вышел из подъезда и замер на мгновение, ослепленный утренним солнцем. — Андрей Владимирович?

Торопов посмотрел на спросившего — лицо незнакомое. Невысокий, крепкий. Кожа на скулах обветрена, словно человек часто бывает на свежем воздухе и при не слишком хорошей погоде. Серый длинный плащ, не модный, не современного покроя, но производит впечатление добротности и респектабельности.

— Что, простите? — переспросил Торопов.

Не часто его вот так останавливают на выходе из дома незнакомцы. Да еще и с легким иностранным акцентом. Точно, акцент был, прозвучал, а Торопов сумел уловить его даже в короткой фразе. Мысленно Торопов похвалил себя за внимание к мелочам. И даже на секунду стало жаль, что нельзя никому продемонстрировать свою наблюдательность. Не возвращаться же к компьютеру, чтобы поделиться с коллегами…

— Вы — Торопов Андрей Владимирович? — повторил с вежливой улыбкой незнакомец. — Писатель Торопов?

Торопов кашлянул, демонстрируя некоторое смущение. Не засмущался, как институтка, застигнутая за сочинением виршей, а лишь продемонстрировал свою скромность и склонность к объективности. Он, конечно, писал. И то, что он писал, публиковалось неоднократно, но писал-то он под псевдонимом, да еще коллективным — Василий Ветров, и хоть и сознавал свою значимость для успеха книг, оценивал ее как бы не выше значимости остальных соавторов, но вот так вот вслух, да еще посторонний человек…

А акцент у него, скорее всего, немецкий. Звук «р» имел очень своеобразный оттенок. Точно — немец.

— Да, я — Торопов, — сказал Андрей Владимирович, чуть кивнув, четко, почти как прусский офицер в кино. — А с кем я имею честь?

Незнакомец тоже кивнул, с улыбкой на обветренном лице. Кивнул, словно одобрял ответ собеседника. Будто наконец нашел то, что долго искал.

— Нойманн, Франц Нойманн, — отчеканил незнакомец, и что-то неуловимо изменилось в его лице, словно кожа натянулась чуть сильнее и очертания черепа проступили явственнее. — Штурмбаннфюрер Нойманн, к вашим услугам.

Что-то холодное шевельнулось в груди Торопова.

Естественно, он не воспринял прозвучавшее звание серьезно. Но в Сети он имел слишком много недоброжелателей из числа тех, кто до сих пор полагал, что Германия просто обязана была выиграть Вторую мировую и что в случае ее победы мир был бы куда лучше и чище. Подонки и мерзавцы, для которых само слово «патриотизм» стало чем-то вроде ругательства.

Торопов с коллегами по сайту неоднократно разоблачали этих последышей, не стесняясь ни в выражениях, ни в методах. В идеологической борьбе все средства хороши, особенно если Сеть обеспечивает безопасность и неприкосновенность.

Иногда Торопову приходила в голову мысль, а что произойдет, если кто-то из нациков или либерастов вдруг не поленится и явится для разборки лично. Получается, что теперь Торопов это узнает точно. Черт возьми!

Можно было, конечно, попытаться юркнуть обратно в подъезд, но для этого придется либо доставать ключи, либо набирать номер квартиры на домофоне… Но жена ушла рано утром на работу — никто не откроет, даже если и получится нажать на кнопки вовремя.

Не реагировать, приказал себе Торопов. Как с лающей уличной собакой — пройти мимо, избегая глядеть твари в глаза. Идти нужно не спеша, нельзя демонстрировать свой страх. Они чуют страх и от этого становятся еще агрессивнее…

А этот, Нойманн, — он тоже учуял, как внутри Торопова зашевелился ледяной паук? Услышал, как его холодные лапки с сухим шорохом царапают стенки желудка?

Полшага в сторону, и спуститься по ступенькам с крыльца. Четыре ступени. А Нойманна — нет. Пустое место. Кучка собачьего дерьма, его нужно просто обойти, не зацепив.

— Господин Торопов, — штурмбаннфюрер шагнул, перекрывая Торопову путь. — Нам нужно побеседовать…

— Мне некогда… — бросил Торопов и снова попытался обойти Нойманна. — Я спешу…

— И все-таки я вынужден настаивать. — Штурмбаннфюрер взял Торопова за локоть правой руки. — Это в ваших интересах…

Двор был пуст. Вот так всегда — то не протолкнуться из-за старух или мамочек, гуляющих с детьми, то, как сейчас, двор словно вымер. Торопов дернул плечом и сбежал с крыльца.

Ну не кричать же, в самом деле? Не гопники ведь прицепились с требованием покурить или с просьбой одолжить мобильный телефон на время. Вполне приличный человек, стильно одетый, в сером плаще, широкополой серой шляпе. На вид — до сорока, ровесник. Ничто не демонстрирует его агрессивных намерений, нет никакой видимой угрозы… Кричать, бежать прочь, на оживленную улицу? Это значило выглядеть смешно и нелепо, а Андрей Владимирович Торопов не любил выглядеть нелепо и смешно.

Нужно просто пройти пятьдесят метров до выхода со двора, свернуть направо и выйти на улицу Рихарда Зорге. Не станет же этот немец бежать за ним с криками. Не станет?

Не бежать, приказал себе Торопов. Просто широкий деловой шаг занятого и уверенного в себе человека.

— Герр Торопов! — Нойманн позволил себе повысить голос, это был еще не окрик, но что-то похожее на угрозу уже прозвучало.

Отчего-то в голову пришло сравнение — словно пистолет сняли с предохранителя. Не передернули затвор, не выстрелили — всего лишь передвинули рычажок предохранителя, но от этого угроза не стала менее реальной.

Быстрее, нужно идти чуть быстрее. То, что Торопов втянул голову в плечи, — ерунда. Так — рефлекс. Из-за полемики в Сети перестрелки не устраивают. Хотел бы бить — пришел бы не в одиночку. Плащ почти до земли и шляпа — не лучшая одежда для потасовки, а утро — десять часов без малого — не самое лучшее время для рукопашного выяснения отношений. И акцент… Немец, устраивающий драку в центре Уфы с местным жителем… Немец, представившийся эсэсовским званием, — это уже за гранью.

Шутка. Дурацкая шутка.

Сейчас кто-то наверняка снимает все происходящее во дворе, а потом сольет снятое в Сеть. Сольет? И на здоровье. Торопов ничего такого не сделал. Он просто идет через двор. Плечи развернуты, подбородок поднят. Просто не хочет связываться с уродом-фашистом. Не желает.

И пусть этот самый Нойманн идет следом и бормочет что-то — в результате смешным выглядит он, а не Торопов. Вечером нужно обязательно обо всем этом рассказать на сайте. И ничего не будет страшного, если что-то прибавить.

Например, Нойманн не просто просил о беседе, а угрожал. Сказал, что неонацисты больше не собираются терпеть независимой и жесткой позиции известного в Сети полемиста. Пусть он этого напрямую не произнес, но ведь это подразумевается. Ведь подразумевается?

Просто намекнуть так многозначительно, что эсэсовский последыш потребовал…

Во двор въехала машина. Микроавтобус.

Это даже к лучшему, мелькнуло в голове Торопова. Остановить его. Взмахнуть рукой и встать на пути. «Фольксваген» еле едет, водитель ищет, наверное, какой-то адрес. Взмахнуть рукой, а когда машина остановится — подойти и спросить что-то у водителя. Вполголоса. Что-нибудь нейтральное. Который час, например. Или не видел ли он красного «Опеля» и серой «Тойоты» на въезде? Спросить тихо, но при этом бросить быстрый взгляд на Нойманна, чтобы тот подумал, будто разговор идет о нем. И штурмбаннфюрер непременно запаникует. Никуда не денется. А если удастся втянуть водителя хотя бы в пятиминутный разговор, то Нойманн просто сбежит, поджав хвост. Точно — сбежит.

Торопов поднял левую руку и сошел с тротуара на проезжую часть. Не дергаться, нужно помнить о возможной видеокамере. Движение руки должно быть естественным.

Микроавтобус начал тормозить.

Торопов сделал шаг, но на его плечо тяжело легла рука.

— Я же сказал — стоять! — прорычал Нойманн. — И ты должен остановиться…

— Да кто ты такой!.. — воскликнул Торопов, поворачиваясь и отталкивая руку немца. — Не смей ко мне прикасаться…

И замолчал.

Двор, дом, деревья разом замерли, словно все вокруг внезапно сковал мороз. Воздух в груди у Торопова превратился в комок льда. В колючий и шершавый комок. Все вокруг медленно поплыло вверх и влево, словно двигалось по спирали.

Упасть Торопову не позволили — Нойманн подхватил его под руки и удержал. Потом из микроавтобуса вышел человек, и они вдвоем с штурмбаннфюрером небрежно втолкнули Торопова в машину. Бросили на пол у заднего ряда кресел.

Торопов попытался закричать, сообразив наконец, что это не розыгрыш, не шутка, что его — его! — ударили и похищают. Что все это было спланировано не для того, чтобы потом хвастаться через Ютуб, как ловко унизили своего сетевого оппонента. Если этот ролик попадет в Сеть — это уголовная статья для шутников. Похищение и все такое… Это несколько лет отсидки.

Теперь уже можно не бояться выглядеть смешным и нелепым. Теперь можно кричать и попытаться защищаться.

Вместо крика получилось только захрипеть — Нойманн ударил со знанием дела. Всего одно движение руки, а тело Торопова отказывается двигаться, и легкие дергаются, не в силах втянуть в себя хотя бы глоток воздуха…

Нойманн и второй похититель сели на заднее сиденье. Дверцы хлопнули, машина тронулась с места.

Торопов дернулся, пытаясь подняться, но немец небрежно надавил ему на грудь ногой и тихо сказал: «Сидеть!»

И перед глазами Андрея Владимировича вдруг оказался нож. Держал его второй похититель, держал с небрежностью профессионала, на пальцах, а не сжимая в кулаке. Лезвие легонько коснулось горла Торопова. Лишь коснулось, и не острием, а плоской стороной. Холодной плоской стороной.

— Мы не любим, когда кто-то шумит в машине, — сказал Нойманн. — Мы хотели бы поговорить с вами, герр Торопов, но если вы попытаетесь кричать, то штурмфюрер Краузе медлить не будет. Единственное, чего вы добьетесь, так это быстрой и почти безболезненной смерти. Наш организм так устроен, что если перерезать артерию, то мозг, лишившись кислорода, просто уснет. Всего секунд тридцать. Максимум — минута. Будет много крови, но…

— У меня есть тряпка, прикрою горло, — сказал Краузе, снова качнув ножом перед лицом Торопова. — А потом Пауль притормозит, мы выбросим тело и уедем.

— Вы хотите жить, герр Торопов? — спросил Нойманн. — Вы ведь не собирались умирать этим утром? Начинается весна, даже в ваших диких местах поют птицы и набухают почки… Жизнь прекрасна. Нет?

— Кто… вы… такие?.. — прохрипел Торопов.

— А какая вам разница, господин чекист? — засмеялся водитель.

Его Торопов так и не рассмотрел. Водителя зовут, кажется, Пауль. Так сказал этот тип с ножом.

— Не чекист, — поправил Нойманн. — Энкавэдист.

— По мне — все равно. Мясо — и больше ничего.

— Я…

— Ты лучше помолчи, — Краузе похлопал Торопова ножом по щеке. — Мы дадим тебе слово — и тогда боже тебя упаси молчать. Сейчас — лежи и наслаждайся жизнью. Человек не знает, сколько ему отмерено. В любой момент нить может оборваться… или ее кто-то обрежет…

Не сознавая до конца, что делает, Торопов попытался оттолкнуть лезвие ножа от своего лица.

— Дурак, — сказал с усмешкой Краузе. — Не дергай щупальцами, комиссар…

— Вырывается? — осведомился Пауль. — Лови.

На грудь Торопову упали, звякнув, наручники.

— Прошу ваши ручки. — Краузе убрал нож и ловко защелкнул браслеты на руках Торопова. — Будешь еще дергаться — заткну рот и подрежу сухожилия на ногах. Для начала.

— Но даже тогда жизнь все равно будет прекрасна и заманчива, — распевно произнес Нойманн. — Как написал когда-то ваш сумасшедший гений Достоевский, даже если бы мне выпало до конца жизни стоять над пропастью на узком карнизе, вокруг бы грохотал гром и сверкали молнии, и меня стегал ледяной дождь, и тогда бы я выбрал жизнь… Я не ручаюсь за точность цитаты, но общий смысл…

Машину тряхнуло.

— Что такое, Пауль? — спросил Нойманн.

— То, что они называют дорогами, — со смехом ответил водитель. — Я заслушался вашим выступлением, герр штурмбаннфюрер, и зацепил колесом яму.

— Осторожнее, Пауль. — Краузе тоже засмеялся. — Если машина сломается, то придется нашего гостя бросить в ней. А я еще не наигрался.

— Хорошо, я буду осторожен, — сказал водитель. — Да тут недалеко. Черт…

— Вас ист лос? — быстро спросил Нойманн.

— Да ист айн шуцман, — ответил Пауль напряженным голосом.

— Фар нихт лангзамер унд нихт шнеллер…

Торопов не знал немецкого. И в школе, и в университете учил английский, но вот эти вот «васистлос» и «шуцман» понял. На дороге стоит полицейский. Регулировщик или даже патруль. Может, просто выискивает, с кого сшибить денег, а может, в рамках очередной контртеррористической операции или какого-нибудь плана «Перехват» досматривает все машины.

Вот сейчас он остановит микроавтобус, и тогда… А что тогда, подумал Торопов. Что тогда? Этот сумасшедший Краузе перережет-таки Торопову горло? Или…

Торопов не отрываясь смотрел на нож, плавающий в воздухе перед самым его лицом. На лезвии была какая-то надпись. Готические буквы плотно лежали на стали, Торопов видел их, но прочитать не мог. В голове крутилось что-то о чести и верности. Что-то такое писали на клинках эсэсовских ножей, но вспомнить, что именно, Торопов сейчас не мог. В голове упругим каучуковым мячиком прыгала фраза Нойманна о том, что человек с перерезанным горлом просто засыпает. Прыгала и разбивала вдребезги все остальные мысли.

Человек с перерезанным горлом просто засыпает. Засыпает. Просто. С перерезанным…

Это не больно.

Но как хочется жить!

Так сильно, что Торопов готов был даже рискнуть, дождаться, когда инспектор остановит микроавтобус, и закричать. Не что-то конкретное о похищении и немцах — просто заорать, надсаживаясь, пусть даже сорваться на визг, но заставить тупого патрульного что-то сделать, отреагировать.

И эти похитители не посмеют убить Торопова. Не посмеют же?

Одно дело — похитить человека. Другое — убить его. Торопов не сделал ничего такого, за что его можно убить. Да, оскорблял в Сети легко и с фантазией. Передергивал в дискуссиях, обвинял оппонентов в несуществующих грехах, со смаком навешивал незаслуженные ярлыки и нелепые прозвища, но ведь за это не убивают. Не убивают же?

Чувствуя, как по щекам стекает пот, Торопов набрал в грудь воздуха. Пусть даже и не остановит инспектор машину, пусть микроавтобус только поравняется с ним — Торопов закричит. Так закричит, что стекла покроются трещинками и осыплются. Так закричит, что…

Краузе не смотрел на пленника. Нож держал в опущенной руке, острие касалось груди Торопова, но сам штурмфюрер смотрел вперед, туда, где был инспектор дорожного движения. Рука сжалась, пальцы на костяшках побелели — волнуется Краузе. Струсил. А если еще и крикнуть…

Нойманн сунул руку в карман плаща и достал пистолет.

Горло Торопова свело судорогой. Это был «парабеллум». «Люгер», мать его… Нойманн передернул затвор, рычаг выгнулся с легким щелчком, но Торопову показалось, что в салоне прогремел выстрел. Пистолет. Немец собрался стрелять.

В патрульного, ясное дело. И получается, что крикнет Торопов или нет — это ничего не изменит. Эти сволочи настроены серьезно. Это не шутка. Не попытка запугать или даже избить. Им настолько нужно похитить Торопова, что они готовы убивать.

Торопов застонал.

— Спокойно, — сквозь зубы процедил Краузе, и лезвие кольнуло грудь Торопова сквозь одежду. — Сейчас все закончится. Так или иначе…

А Краузе говорит без акцента.

Мысль глупая, неуместная, несвоевременная, но Торопов несколько секунд думал о том, почему это штурмфюрер говорит по-русски чище, чем его начальник. Или оба они русские, только Нойманн немцем прикидывается лучше. Или от волнения Краузе перестал притворяться? Сильно волнуется и оттого забывает изображать акцент. Забывает говорить «т» вместо «д» и «ф» вместо «в»…

Палец Нойманна лег на спусковой крючок.

«Парабеллум» — это «готовься к войне». И Нойманн к ней готов.

Сейчас патрульный подаст водителю знак, тот чуть притормозит, опустит боковое стекло, словно желая переговорить с инспектором. А когда полицейский подойдет к машине, Нойманн поднимет руку с пистолетом и нажмет на спуск.

Девятимиллиметровая пуля отшвырнет беднягу полицейского прочь от машины, а гильза ударит в потолок салона… У «парабеллума» гильзы выбрасываются вверх? Так ведь, кажется? Не вправо, а вверх?

Далась ему эта гильза!

Не о том он думает. Сейчас вообще не думать нужно, не вспоминать ТТХ пистолета, а молиться… молиться-молиться-молиться… несмотря на то, что никогда этого не делал, не знает, как молиться правильно, и даже не задумываясь над тем, кому адресовать молитву.

Пусть он не остановит машину, мысленно попросил Торопов. Пусть микроавтобус едет себе дальше. Нет в нем ничего такого. Нет, честное слово, нет. Просто сидят люди. Водитель и два пассажира. И никто не лежит со скованными руками на полу между сиденьями. Никто не лежит. Правда-правда! Машина правил не нарушает. Не превышает скорость и соблюдает… все соблюдает, честное слово!

Торопов зажмурился, продолжая мысленно уговаривать неизвестного ему полицейского пропустить микроавтобус, спасти жизнь себе и лежащему между сидений человеку. Уже не Богу молился, а тому самому инспектору дорожного движения, одному из тех, кого еще недавно называл ментом или мусором.

Пожалуйста, пропусти. Не останавливай. Пожалуйста!

Машина притормозила, еле заметно, но Торопов чуть не закричал от ужаса, подумав, что это Пауль останавливает ее, подчиняясь требованию полицейского. Нет-нет-нет-нет, не нужно, дернувшись всем телом, забормотал Торопов. Пожалуйста!

Машина прибавила скорости.

Водитель что-то сказал, Торопов не расслышал, что именно, уловил только интонацию — облегчение. Значит, проскочили.

Торопов открыл глаза.

— Все в порядке, — сказал Нойманн. — Прогулка продолжается.

Штурмбаннфюрер поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман плаща.

— Через несколько минут мы приедем на место.

— На… — Торопов не смог произнести свой вопрос сразу, горло отказывалось подчиняться, пересохло, пришлось выталкивать слова по очереди, с паузами: — На. Какое. Место?

— Тебе понравится, — засмеялся Краузе.

Нож лихо крутанулся в его руке, солнце отразилось на острие огненной точкой.

— Что… вы… собрались делать?

— Мы? — с усмешкой переспросил Краузе. — Закончим работу и будем отдыхать. Я планирую выпить пивка и побездельничать на диване.

— Что вы со мной собрались делать? — облизав пересохшие губы, спросил Торопов.

— Господин штурмбаннфюрер, — Краузе повернулся к Нойманну. — Мясо интересуется, для чего мы его прихватили с собой и как будем готовить.

— Такое любознательное мясо… — покачал головой Нойманн.

Неодобрительно покачал. Но в уголках рта у него была улыбка. Даже не улыбка, а намек на улыбку.

В груди Торопова что-то шевельнулось. Надежда? Немец улыбается, значит, не все так плохо? И тут же словно ледяной водой обдало Торопова. Улыбается? А может, он в предвкушении пыток улыбается. Он любит мучить людей. Он ведь фашист. Сколько раз сам Торопов говорил, что фашисты — не люди. Что каждый из них — палач и убийца. Говорил и верил. Искренне верил.

Вот сейчас он, сволочь, смотрит на Торопова как на игрушку. И уже представляет, как будет… как будет издеваться…

— За что? — чуть не выкрикнул Торопов.

За что с ним так? Он ведь… с ним не может ничего такого случиться… не имеет права.

Машина притормозила и свернула в сторону, подпрыгнув на выбоине. Под колесами что-то начало шуршать, мелкие камешки застучали по днищу.

Они съехали с дороги, понял Торопов, и едут в лучшем случае по проселку. Или даже по тропе. Лесной тропе, вон как мелькают тени, как солнечный свет раздробился на куски.

Они едут по лесу.

И это значит… Что это значит?

— Да не волнуйтесь вы так, герр Торопов, — усмехнулся Нойманн. — Сейчас вы все узнаете. Даю вам слово офицера. Вы ведь верите в слово офицера? Хотя… Вам, сотрудникам НКВД, вряд ли знакомо понятие чести. Комиссар может сделать все что угодно ради победы… как это? Коммунизма во всем мире.

— Я не комиссар! — крикнул Торопов. — Я не комиссар! Сейчас нет комиссаров. И НКВД нет! Нет! Мы живем в демократическом государстве! И с Германией у нас хорошие отношения! Вы понимаете? Мы уже двадцать лет… двадцать один год, как не коммунистическая страна. И я…

— Не нужно так нервничать, товарищ Торопов, — засмеялся Краузе и поставил ногу Торопову на грудь. — Если вы уже двадцать лет не коммунисты, то почему с такой нежностью вспоминаете СССР и даже надеваете советскую форму? Вы вот, насколько мы знаем, предпочитаете форму НКВД…

— Я никогда не носил форму НКВД! — задыхаясь, прохрипел Торопов. — Я…

— Он врет, господин штурмбаннфюрер, — с обидой в голосе произнес Краузе. — Он нам врет… Как же так, господин штурмбаннфюрер? Как можно нам врать?

Краузе дурачился, говорил тоном обиженного ребенка, но нога давила Торопову на диафрагму, а нож, кажется, проколол кожу на груди до крови.

— Он еще не понял, что нам врать нельзя, — сказал Нойманн и наклонился, чтобы заглянуть в глаза Торопову. — Нам врать — вредно для здоровья.

— Извините, господин штурмбаннфюрер, — вмешался водитель, — но при чем здесь здоровье? Тем более его. Разговор может идти о боли, о ее количестве, а вовсе не о здоровье. Еще раз извините, за то, что перебил.

— Да, товарищ комиссар… — Нойманн покачал головой. — Общение с вами очень вредно отражается на дисциплине. Младший по званию перебивает меня… Но с другой стороны, он ведь прав. Я был неточен. Действительно, при чем здесь здоровье? Каждое лживое слово обеспечивает вам несколько часов боли. Несколько дополнительных часов.

Нойманн достал из кармана спичечный коробок, взял из руки Краузе нож и несколькими уверенными движениями заточил спичку.

— Вот, казалось бы, — сказал Нойманн, вернув нож подчиненному и взяв спичку двумя пальцами. — Что может быть проще — заточенная палочка. Не кол, заметьте, не клеммы от полевого телефона, приложенные к яичкам товарища комиссара, а всего лишь палочка. Щепка. Но какие перспективы она сулит в руках знающего человека.

Нойманн взял Торопова за руку, тот попытался вырваться, но Краузе переставил свою ногу с груди Торопова на его горло и легонько надавил.

— Вы еще не поняли, что от вас здесь уже ничего не зависит? — осведомился Нойманн, выпрямляя указательный палец на руке Торопова. — Совсем-совсем ничего не зависит… Да не дергайтесь вы так, можно подумать, что в вашем ведомстве такие простенькие фокусы не в ходу. Я думаю, что такая вот милая штучка — первое изобретение человека в области получения правдивой информации. Какой-нибудь питекантроп, загнав себе случайно занозу под ноготь, на всю оставшуюся жизнь запомнил ощущение, и когда ему понадобилось узнать у представителя враждебного племени, где те прячут своих женщин, воспользовался этим рычагом.

Заточенный край спички коснулся ногтя на пальце Торопова. Нащупал плоть. Уперся в границу между ногтем и кожей.

Торопов не видел этого, ему мешала нога Краузе, но чувствовал каждое движение руки Нойманна.

— Не нужно… — простонал Торопов еле слышно.

— Что?

— Не нужно! — громче повторил Торопов. — Пожалуйста, не нужно…

Краузе убрал ногу с его горла, дышать стало легче.

— Вашу фразу следует воспринимать как готовность к ведению беседы? Искренней и честной? — осведомился Нойманн. — Вы готовы отвечать на наши вопросы, ничего не скрывая?

— Да! — громко сказал Торопов. — Я… Я все скажу.

— А если соврешь, то… — неприятно усмехнулся Краузе.

— Я не совру. Я не буду врать! Я скажу… Поверьте мне, пожалуйста, поверьте!

Микроавтобус остановился.

— Сколько у нас еще времени? — спросил Нойманн.

— Полчаса, — ответил водитель.

И снова они говорили по-русски, словно им было важно держать пленника в курсе событий.

— Выходим, — Нойманн открыл дверцу и вышел из салона.

За ним следом выпрыгнул Краузе. Торопов подумал, что сейчас ему прикажут выбираться, но Краузе бесцеремонно вытащил его из машины за ноги.

Земля была твердой, больно ударила по спине и затылку.

Торопов вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли.

Высоко над ним качались сосны. В промежутках между их кронами было видно ярко-голубое небо и белые облака, тоже яркие. Как на открытке. Пели какие-то птицы.

— Поднять? — спросил Краузе.

— Поднять, — разрешил Нойманн. — Прислони его к дереву. Вот к тому.

Краузе и водитель подтащили Торопова к сосне, рывком поставили на ноги.

Торопов вытер скованными руками лицо.

— Действительно, — вроде как спохватился Нойманн. — Руки-то мы ему оставили спереди. А это неправильно. Мало ли какие иллюзии могут прийти в голову нашему дорогому комиссару.

Краузе расстегнул браслет на правой руке Торопова, завел ему руки за спину и снова защелкнул наручник.

— Вот так значительно лучше. — Нойманн подошел к Торопову, обмахиваясь своей шляпой, как веером. — Сегодня жарко, не находите? А ведь нам еще работать…

Пальцы Нойманна расстегнули пуговицы на плаще. Пола отошла в сторону, и Торопов вздрогнул, увидев под плащом черный мундир.

Эсэсовский, тут не спутаешь. В левой петлице — четыре серебристых кубика. В правой — пусто.

Почему у него пустая петлица, зачем-то спросил у себя Торопов. Это ведь что-то значит. Нет у Нойманна ни рун, ни листьев, ни мертвой головы… Значит это что-то, ведь значит…

Когда-то об этом переписывались на одном из сайтов. Не СС? Точно, не СС. Гестапо. Кажется, это у гестапо ничего не было в правой петлице. Гестапо?

Торопов похолодел и прижался спиной к дереву.

Гестапо-гестапо-гестапо-гестапо… Сердце выстукивало это проклятое слово все быстрее и быстрее, ужас заливал мозг, ледяными струйками стекал по горлу к сердцу и там застывал комками, как растопленный жир на морозе.

Эти шутить не будут. Эти не шутят… Эти…

9 июля 1941 года, Юго-Западный фронт

К полуночи аэродром затих. Даже комэск эскадрильи «чаек», примостившихся на краю аэродрома бомбардировочного полка, перестал терзать свою гармонь. Старлей был уверен, что виртуозно владеет инструментом и что все окружающие просто жаждут насладиться «Барыней» в его исполнении.

Летал комэск лучше, чем играл. Гораздо лучше. И парни его эскадрильи летали хорошо. Отлично, можно сказать, летали. Им за это прощали «Барыню», и сегодняшнюю драку с зампотехом простили, не стали раскручивать и доводить дело до трибунала. Опоздавший к самому мордобою Товарищ Уполномоченный как ни бился, но ничего внятного на бумагу занести не смог. Даже зампотех синяк на своей скуле списал на удар о крыло «чайки» во время осмотра.

Неловко повернулся — и мордой о плоскость, сказал Петрович, глядя в глаза Товарища Уполномоченного. И ничего такого. Какая драка, товарищ лейтенант? Вы что, как можно? Чтобы лейтенант на военинженера руку поднял? Да вы что? Это вам кто-то соврал, точно говорю — соврал…

Зампотех обернулся к стоящим поодаль ребятам из истребительной эскадрильи, взмахнул рукой, словно приглашая особиста самому убедиться — такие парни никогда не посмеют нарушить субординацию. Никогда.

Товарищ Уполномоченный поправил фуражку, кашлянул, бросив быстрый взгляд в сторону техников, копошащихся у побитого при посадке «Пе-2», и что-то пробормотал.

Не то чтобы особиста в полку ненавидели.

Каждый где-то в глубине души признавал необходимость присутствия Товарища Уполномоченного на аэродроме, каждый мог при случае внятно объяснить, что выполняет лейтенант очень важную функцию, защищает личный состав и технику от происков тайного врага, стоит на пути предательства и измены… Но и особой любви тоже никто не проявлял.

Особист честно пытался вербовать техников, мотористов и даже пилотов на предмет сотрудничества, но большинство нашли силы и способ от этой почетной обязанности увернуться. Не все, правда, кто-то же про драку рассказал…

Хотя и драки как таковой не было.

Летеха из истребителей потребовал, чтобы его «чайку» обслужили в первую очередь. И чтобы через полчаса она уже могла взлететь. Летехе было нужно вернуться к линии фронта и посчитаться со сволочами. Очень нужно. И слушать про то, что его аппарат сможет взлететь в лучшем случае завтра, лейтенант не хотел. Он хотел вернуться и отомстить. Счет у него к немцам, понимаете? Счет. Он им…

Петрович решил истребителя успокоить. Тот сорвался на мат, зашелся в крике, а когда зампотех полка попытался привести летчика в чувство, то летчик вдруг ударил военинженера в лицо. От неожиданности Петрович упал, лейтенант попытался ударить лежащего ногой, но оказавшиеся рядом летчики полка хулигана скрутили, слегка помяли и передали на руки родному командиру эскадрильи.

В любое другое время никто лейтенанта прикрывать не стал бы, но в тот день… Девятка «чаек» встретила четыре «мессера». И за пятнадцать минут боя шесть «И-153» были сбиты, а немцы без потерь ушли на свою сторону.

Лейтенанту казалось, что он сможет… что он должен немедленно отомстить. Что у него получится.

Его напоили спиртом до полного бесчувствия и уложили спать на парашютах под крылом «чайки». Как стемнело — собрались в палатке у комэска, пригласили Петровича и ребят из бомбардировочного полка. Вначале пили молча, поминали не вернувшихся сегодня на аэродром, потом, немного успокоившись, пели песни и слушали ту самую неизбежную «Барыню».

Капитан Костенко на застолье не пошел.

Побродил немного по степи вокруг аэродрома, сбивая палкой верхушки высохшей на солнце травы. Как будто трава была в чем-то виновата. Костенко видел, что его штурман, Олежка Зимянин, сидит на пустой бочке из-под горючки и внимательно следит за командиром. И то, что их стрелок-радист Лешка Майский подошел к штурману и что-то с ним обсуждал — капитан тоже видел. И понимал, что говорят о нем, что все его экипаж понял, и что ночью придется как-то все это решать… И нужно будет найти какие-то слова, чтобы убедить, чтобы не мешали и чтобы не лезли в помощники. Это его решение. Его выбор. Они здесь ни при чем.

Если бы у него было еще немного времени! Еще день хотя бы, чтобы можно было в следующем полете присмотреться, понять — не ошибка ли, не совпадение… Два белых и красный — срочно нужна помощь. Два белых и красный…

Костенко дождался, когда стемнеет окончательно, прошел к своей палатке и не раздеваясь лег на охапку сена, заменявшую ему кровать. Койки никто даже и не пытался сооружать, все понимали, что аэродром этот — временный. Что долго летать с него не получится и обживаться, заводить хозяйство и обрастать предметами быта нет никакого смысла.

Максимум неделя, понимали все. Потом… И ошиблись.

Три дня. Завтра полк убывает на переформирование. Сегодня прибыли приемщики из соседнего полка, приняли оставшуюся технику — то, что уцелело за почти месяц непрерывных боев. Если бы приехали вчера — получили бы больше. Сегодня бомберы ходили к переправам. Из восьми «петляковых» вернулось три, из девяти СБ — четыре. Один из уцелевших «Пе-2» при посадке «дал козла» и перевернулся. Пилота вытащили со сломанными ногами, а штурман и стрелок… Они прилетели уже мертвыми.

Но мост они уничтожили.

А на обратном пути Костенко чуть уклонился в сторону, чтобы посмотреть. Только посмотреть. Накануне он тоже улучил момент, чтобы проскочить над Чистоводовкой, и дважды качнул над домами крыльями, просто по привычке. А сегодня, пролетая над деревней, вдруг увидел — два белых, один красный. Срочно нужна помощь.

И это значило, что выбора у капитана Костенко нет. Ни малейшего выбора.

Завтра утром он уезжает с остатками полка на переформирование. Куда именно — не говорили, но понятно, что далеко, что к Чистоводовке он не вернется. И что сигнал о помощи… сигнал останется без ответа.

Костенко лежал на постели и старался дышать ровно. Вернувшийся штурман постоял в темноте, прислушиваясь, потом лег на свое место.

Если хочешь качественно притвориться спящим, нужно следить за дыханием. Костенко в детстве прочитал об этом у Фенимора Купера, в «Прерии». Человек, который притворяется спящим, иногда задерживает дыхание, лежит бесшумно. Это его и выдает. Десятилетний Юра это прочитал и запомнил. А двадцатидевятилетний Юрий Костенко, капитан, командир эскадрильи и без пяти минут замкомполка, эту премудрость вспомнил и применил на практике.

Штурман заснул. Во всяком случае, через несколько минут и его дыхание стало ровным и мерным. Хотя, с легкой улыбкой подумал Костенко, Олежка тоже мог в детстве читать «Прерию».

Все станет понятно, когда капитан будет выходить из палатки.

Восход луны сегодня около часа ночи. Полнолуние. И небо чистое — все как на заказ. Будто все подстроено специально.

Костенко поднес к лицу запястье левой руки с часами. Хотя на циферблат можно было и не смотреть — луна взошла, осветив все вокруг, на стенках палатки проступили тени от стоек маскировочной сетки.

Ноль пятьдесят шесть.

Костенко вздохнул. Это как первый прыжок с парашютом. Пусть даже тогда парашют был прикреплен к балке и прыгать предстояло всего лишь с вышки в парке. Костенко помнил то ощущение. И помнил, что оно неоднократно возвращалось к нему. Первый настоящий парашютный прыжок из гофрированной утробы «ТБ-3»… Первая самостоятельная посадка на «У-2»… Первый боевой вылет…

И вот сейчас.

Сейчас.

Костенко нащупал шлемофон, лежащий рядом на плащ-палатке. Осторожно сел. Сено под плащ-палаткой спросонья недовольно зашуршало. Вставать с импровизированной постели было неудобно. Нужно было подобрать ноги, согнуть их в коленях, потом, качнувшись вперед, встать.

— Не нужно, Юра, — тихо прозвучало в темноте.

Штурман все-таки не спал.

— Что-то мне не спится, — сказал Костенко. — Душно. Выйду, прогуляюсь…

— Не нужно, Юра, — повторил штурман и встал.

Теперь он стоял перед командиром, близко, всего в нескольких сантиметрах. Рассеянный лунный свет освещал его лицо.

— Ты о чем, Олег? — спросил Костенко, лихорадочно пытаясь придумать, как поступать дальше.

В глубине души капитан уже знал, что нужно делать, понимал, что другого выхода у него нет, но тянул время… Ведь ясно, что Олег все понял, что не одобряет штурман решение своего командира и сделает все, чтобы удержать его, не позволить совершить необратимый поступок. Наверное, будь все наоборот, Костенко и попытался бы остановить приятеля в такой вот ситуации. Ведь понятно, что ничем хорошим это закончиться не может.

— Ты же знаешь, что после этого будет, — сказал штурман. — Что с тобой после этого сделают.

Ты о чем, хотел делано удивиться Костенко, но сдержался. Чего уж тут притворяться? Они с Олежкой уже больше года вместе, научились понимать друг друга с полуслова. Уговаривать? Просить, чтобы не поднимал шума? Чтобы дал возможность совершить глупость?

— Ты же понимаешь, что я иначе не могу? — тихо спросил Костенко.

— Можешь, — уверенно произнес штурман. — Ты можешь. И этот знак ваш… Это не знак на самом деле, это совпадение. Просто совпадение. Или даже хуже. Провокация. И ты…

— Я должен, — сказал Костенко. — Я…

Это было подло, приемчик был грязный, работал только против своих, против тех, кто стоит рядом и слушает, и хочет услышать продолжение фразы, начатой этим самым «Я», а продолжения не будет. Вернее, будет, но не словами.

Костенко ударил. Правой рукой, костяшками пальцев в горло своему штурману. Резко и сильно.

Олежка захрипел и стал оседать, Костенко подхватил его и осторожно опустил на пол.

— Я должен, — тихо сказал капитан и ударил своего друга по лицу наотмашь, целясь в нос. — Я должен.

И еще один удар, по брови. И снова — костяшками пальцев. Суставы заныли.

Костенко стащил со штурмана ремень, перевернул Олега лицом вниз, связал ремнем руки. Потом снова перевернул его на спину и заткнул рот свернутой пилоткой.

По бледному лицу Олега текла черная кровь. Из носа и из рассеченной брови.

— Извини, — сказал Костенко.

Штурман попытался ударить командира ногой, но тот увернулся и ремешком от штурманского планшета связал ему ноги.

Перетащил Олега на постель, прикрыл своей плащ-палаткой. Вышел наружу, откинув полог.

На душе было мерзко, хотелось вернуться и попытаться все-таки объяснить Олежке…

И было совершенно понятно, что ничего объяснить не получится. Он встал на боевой курс, и теперь ничто не может его увести в сторону. Только вперед.

На всякий случай Костенко расстегнул кобуру. Стрелять он не собирался, но и позволить кому-либо ему помешать капитан не мог.

Длинные тени от самолетов тянулись через белесую раскатанную поверхность аэродрома. Деревьев в округе почти не было, самолеты маскировались только сетками. Все понимали, что так неправильно, что если нагрянут «мессеры», то два счетверенных «максима» в роли зенитного прикрытия аэродрома будут выглядеть неубедительно, но сделать все равно ничего было нельзя, оставалось надеяться на то, что немецкая авиация занята советскими сухопутными войсками, утюжит окопы и точечно выжигает чудом уцелевшие танки. Ну и сносит с неба Военно-Воздушные Силы Рабоче-Крестьянской Красной Армии, буде они не увернутся или попытаются нанести удар.

Костенко обошел уцелевшие самолеты полка и то, что осталось от эскадрильи «чаек», по широкой дуге. Не хватало еще натолкнуться на часового или кого-то из техников, уснувшего прямо возле самолета.

Было тихо, даже насекомые не стрекотали, словно густой и вязкий лунный свет запечатал их призрачным воском.

Восход сегодня в три двадцать семь по Москве. Плюс что-то около получаса для этих мест. Костенко взглянул на часы. У него еще почти три часа темного времени суток. Он успеет. Он должен успеть.

На дальнем конце взлетного поля стоял «У-2».

Вечером на нем привезли почту и запчасти, и утром пилот должен был вылететь. На рассвете.

Биплан был заправлен, Костенко, гуляя по степи, внимательно следил за тем, как техники заливают в бак горючее, как проверяют двигатель и управление. «У-2» садился жестко, бродячий «мессер» влепил-таки ему пулеметную очередь по хвостовому оперению, и одна из тяг оказалась перебитой. Но залатать аппарат до темноты успели.

Иначе ничего у Костенко не получилось бы.

Капитан присел, опершись рукой о сухую землю. Часового возле биплана не было видно. А ведь был. Точно был, его начальник караула выставлял в десять часов. И в двенадцать наверняка сменил. Возможно, часовой примостился возле стойки шасси и спит. И кто там сейчас с винтовкой на посту? Кто-то из техников или оружейников. Весь не технический персонал аэродромных служб выгребли в пехоту еще неделю назад. Так что, наработавшись за день, водители и техники несли еще и караульную службу, засыпая иногда на ходу, или внаглую заваливались спать прямо на посту.

Начштаба ругался, грозился трибуналом, пойманный нарушитель клялся и божился, что и сам не понимает, как оно вышло, а на следующую ночь…

Темный силуэт появился из-за самолета. Лунный свет отразился на кончике штыка, светлой точкой поплыл над землей. Часовой нес службу по уставу, держа винтовку на изготовку. Оставалось надеяться, что «мосинка» на предохранителе.

Костенко выпрямился, одернул гимнастерку и решительным шагом направился к часовому. Ну мог командир эскадрильи пикирующих бомбардировщиков забыть что-то в самолете? Или, может, его комполка отправил проверить несение службы часовыми? Чушь, конечно, не предусмотренная никакими уставами, даже Товарищ Уполномоченный не ходил тайно проверять посты, но время сейчас такое бестолковое, а техники и водители подробности уставов если и знали, то уже забыли.

Капитан положил руку на рукоять «ТТ» в кобуре.

Это он не продумал. Нужно было приготовить что-то тяжелое, что-то, что не может выстрелить при ударе о человеческую голову. А чертов «Тульский-Токарев» вполне мог устроить такую пакость.

Значит, напомнил себе Костенко, подойти как можно ближе, в упор. Заговорить часового, отвлечь его внимание, а потом… Левой рукой — за ствол винтовки, а правой пистолетом по затылку. За ухом. Не слишком сильно, чтобы не стрельнул… Черт-черт-черт…

Костенко чуть не сплюнул от злости на себя. Какой выстрел? Он же не дослал патрон в патронник. Он вообще последний раз передергивал затвор на «ТТ» и стрелял из него как бы не три месяца назад, когда надумали они с ребятами перед майскими праздниками устроить соревнование по стрельбе. Вот было смеху! Стрелки из летчиков были еще те…

Значит, бить сильно, но так, чтобы не проломить череп бедолаге. Он-то не виноват ни в чем. Просто подвернулся не вовремя.

До самолета и часового — метров двадцать. Не спешить. Не суетиться. Можно даже насвистывать какую-то мелодию. Чтобы часовой не подумал чего плохого. Он ведь слышал, как гуляли истребители. Кто-то из них вполне мог проснуться и пойти подышать свежим воздухом.

Кстати, хорошая идея. Прикинуться пьяным. А у нас к пьяным всегда относятся снисходительно.

Десять метров.

Часовой остановился, смотрит на Костенко. Винтовку опустил к ноге и ждет. Вояка. Если бы его сейчас начштаба застал, то крику было бы…

Пять метров.

А где же «Стой, кто идет?». Костенко сглотнул комок, вдруг откуда ни возьмись появившийся в горле. Часовой его узнал? Почему он молчит, черт бы его побрал! Ну окликни же, не томи…

Два метра.

— И где вы так долго ходили, товарищ капитан? — тихо спросил часовой голосом Лешки Майского. — Я уже волноваться начал…

Костенко остановился, словно пораженный ударом грома.

— Ты что здесь делаешь? — наконец спросил он. — Какого…

— Я здесь стою и смотрю на капитана Костенко, своего родного командира, — сказал Лешка. — Сейчас. А двадцать минут назад я треснул по башке водителя бензовоза Григория Петрова, связал, заткнул рот кляпом и аккуратно откатил этого здорового черта к бочкам. И жду вас, а вы все не появляетесь. И не нужно хвататься за пистолетик. Я, если помните, чемпион дивизии по боксу в среднем весе. Приложу так, что мало не покажется…

— Все равно я пройду. — Костенко шагнул вперед. — Я…

— Конечно, пройдете, — тихо засмеялся Лешка. — Только вот улететь в одиночку все равно ведь не получится. Вот так я и подумал, что вы не вспомните впопыхах все эти «контакт — есть контакт» и «от винта». Разбаловался пилот на современных аэропланах, забыл, как крутил пропеллеры… На «У-втором», подумал я, движок заводится с ручного старта. Как же капитан собирается взлетать? Уговорит штурмана? Так штурман мне сообщил в личной беседе, что не собирается помогать командиру в совершении глупости. Наотрез отказывается. Я бы тоже отказался, если бы не был идиотом. Вы же знаете, как часто боксера бьют в голову? Вот, наверное, мне ту часть мозга, которая отвечает за умные решения, и отбили на фиг. Так что я с вами, товарищ капитан. А иначе хоть вырубайте меня, хоть стреляйте — а не взлететь вам…

Костенко застегнул кобуру, несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

Вот зар-раза… Действительно, забыл. Забыл, что не сможет в одиночку завести двигатель.

— Хорошо, — сказал Костенко, оглядываясь на палатки. — Взлететь ты мне поможешь, а потом…

— А потом что? — осведомился Лешка. — Меня ведь Григорий Петров видел. Он знает, кто его по макушке треснул черенком от лопаты. Я ведь вначале с ним поболтал немного, а уж потом… Так что хоть так, хоть так, а мне все равно светит статья за нападение на часового. Лучше уж я с вами…

Костенко снова оглянулся на палатки.

Штурмана он связал, но ведь ни к чему не прикрепил, так что тот вполне мог… или с минуты на минуту сможет поднять шум. Нужно спешить.

— Ладно, вместе летим, — сказал Костенко и надел шлемофон. — Давай к пропеллеру…

— Есть! — Лешка козырнул левой рукой, не выпуская винтовку из правой. — Вы у штурмана для меня пистолет не взяли случайно? Нет? Придется с винтовкой.

Лешка отомкнул с винтовки штык, надел его острием к накладке.

— Только там это… Парашютов нет.

— Ты собирался прыгать? — спросил Костенко, забираясь в кабину пилота.

— Ни в коем случае, — засмеялся Лешка. — Я ведь высоты боюсь, вы же помните…

— Болтун, — пробормотал Костенко.

— Какой есть. — Лешка закинул винтовку за спину. Взялся за лопасть винта. — Контакт!

— Есть контакт! — ответил Костенко и крутанул ручку зажигания.

Пропеллер провернулся, мотор чихнул и завелся.

Был у Костенко соблазн не брать Лешку, развернуться и взлететь без него, но это было бы уже верхом свинства — оставить стрелка-радиста отвечать за все в одиночку.

Лешка запрыгнул в заднюю кабину, что-то крикнул.

Костенко оглянулся.

— Когда линию фронта перелетать будем, давайте пониже! — прокричал Лешка. — Вот над самой землей…

— Не учи отца… — ответил Костенко.

Самолет вырулил на дорожку, пошел на разгон.

Мотор взревел.

У палаток зажглось несколько фонарей, на поле бежали люди.

Не успеют, подумал Костенко. Теперь уже никто не успеет его остановить.

«У-2» оторвался от земли и ушел в сторону линии фронта.

19 августа 1941 года, 23: 05, Лондон

В кабинете было жарко. Хозяин кабинета соблюдал светомаскировку: плотные черные шторы были задернуты и окна, естественно, закрыты.

Гость был одет в легкий светлый льняной костюм, галстук после первых десяти минут разговора стащил с шеи и сунул в карман. А еще он был лет на двадцать моложе хозяина кабинета и на пару десятков килограммов изящнее, поэтому жару переносил значительно легче.

Может быть, именно поэтому хозяин кабинета, несмотря на то что пот обильно покрывал его лицо, пиджак снимать не стал и даже «бабочку» с шеи не сорвал. Лишь время от времени оттягивал ее от горла.

Хозяин был зол. На гостя, конечно, тоже, но на себя — в первую очередь.

Это ведь он сам позволил молодому джентльмену захватить инициативу. И сегодня, и тогда, месяц назад, во время первой встречи.

Да, молодой наглец имел очень серьезные рекомендации: член парламента написал записку с просьбой принять этого парня, а бригадный генерал лично позвонил и настоятельно рекомендовал встретиться с «очень информированным и потенциально полезным» журналистом.

Как же, журналистом!

Уже в первую встречу этот тип перестал прикидываться представителем четвертой власти. Вообще, тот разговор больше напоминал буффонаду: два клоуна изо всех сил делали вид, что не понимают друг друга. Вернее, Белый что-то пытался втолковать Рыжему, а тот валял дурака и корчил из себя идиота.

Причем, как понимали оба участника беседы, роль Рыжего досталась премьер-министру Англии. Закончился нелепый разговор, в общем-то, безрезультатно. Черчилль не поверил, что молодой развязный тип является доверенным лицом товарища Сталина, а тот предложил провести небольшое испытание. Попросил господина премьера выбрать любую фразу, которую Иосиф Виссарионович должен будет произнести в присутствии кого-то, кому Черчилль доверял. Глупость, фарс и водевиль.

Но Черчилль согласился. В конце концов, согласие это ему ничего не стоило, а закончить неприятный разговор позволяло немедленно.

Да… Кто же мог тогда знать?..

Разве что вот этот мужчина лет тридцати, с легким шрамом, тянущимся от левого глаза к виску, знал это наверняка. Премьер мельком глянул в глаза собеседнику и отвернулся. Зеленые глаза посетителя смотрели весело, даже с насмешкой. Посетитель искренне развлекался и даже не пытался это скрыть.

— Гопкинс чуть не сошел с ума, — недовольным тоном произнес Черчилль, достал из ящика сигару и, тщательно ее обработав, закурил. — По его словам, это было сильное зрелище. Гарри повидал многое, но вот Сталин, цитирующий по бумажке Шекспира в оригинале, да еще и текст Офелии…

— Ну, господин премьер, вы сами выбрали отрывок. Могли же обойтись чем-нибудь менее экстравагантным. «Шалтай-Болтай сидел на стене…» — Посетитель качнулся на задних ножках стула. — Или там из Киплинга что-нибудь… «Мы идем по Африке…»

— Сталин хоть знал, что просит передать мне и Рузвельту? — осведомился Черчилль. — Он ведь не знает английского… Он кроме русского вообще ни черта не знает…

— Он еще знает грузинский, — улыбнулся посетитель. — Но вам-то от этого не легче… А содержание своего послания он знал. Ему перевели. Иосиф Виссарионович даже тренировался в произношении. И скажу вам по секрету, текст для него был написан русскими буквами.

— Послушайте… — Черчилль попытался вспомнить фамилию посетителя, но она вылетела у него из головы. — Как вас…

— Орлов, Даниил Орлов, — подсказал посетитель. — Можно просто Дэн.

— Послушайте, Дэн… — Черчилль передвинул сигару из одного угла рта в другой. — Все это, конечно, в высшей степени забавно, демонстрирует ваши связи в Кремле… Даже влияние на Сталина, но я не совсем понял, для чего все это затеяно. Продемонстрировать информированность советской разведки? Это вам удалось — вы узнали о встрече на Ньюфаундленде еще до того, как она была назначена. И эти милые детали о пересадке президента с яхты на крейсер «Аугуста»… Я даже представить не могу, откуда и как вы получили эти сведения…

— Не из советской разведки, поверьте, — став вдруг серьезным, сказал Орлов. — Я пока не пользуюсь этим источником.

Черчилль обратил внимание на специально выделенное интонацией «пока» и угрюмо кивнул.

— Выглядите уставшим, — сказал Орлов. — Переговоры были тяжелыми…

Он не спрашивал, он констатировал, как будто точно знал, о чем велись беседы в капитанской каюте «Аугусты» или в адмиральском салоне «Принс ов Уэлс». Но премьеру было на это наплевать. Он даже королю не стал раскрывать подробности тех разговоров. Просто сообщил, что помощь будет, что в войну Америка вступать в ближайшее время не собирается, но что прогресс в этом направлении заметен, прогресс, так сказать, прогрессирует, и что эти постоянные намеки американцев по поводу послевоенной судьбы Британской империи — всего лишь намеки, в ближайшее время никаких серьезных требований по этому поводу президент предъявлять не будет.

Но ведь на самом деле милый друг и родственник не скрывал, что собирается на этой проклятой войне нажиться, за счет Британии в том числе.

Черчилль ударил кулаком по подлокотнику своего кресла.

— Но ведь вы поговорили с президентом по МОЕМУ вопросу, — вежливо улыбнувшись, сказал Орлов. — Надеюсь, хоть это вас немного развлекло… И немного сбило спесь с президента ваших бывших колоний?

— О да, — помимо воли усмехнулся Черчилль. — Франклин даже побледнел больше обычного, а Гопкинс… Гопкинс и так выглядел плохо. Человек, которому вырезали кусок желудка с раковой опухолью, должен вести менее подвижный образ жизни… Но я его люблю, честное слово. Он, конечно, проклятый янки и все такое, он, конечно, сдерет с меня последнюю рубашку, но помощь окажет. Окажет, черт возьми, помощь…

— А вы хотели, чтобы они просто объявили войну Германии? Вот так вот — вызвали в Белый дом посла Германии и сообщили, что с полудня начинают бомбить Берлин? — Орлов покачал головой. — У них там общественное мнение, между прочим.

— Можно подумать, у нас его нет… — поморщился Черчилль. — Но я…

— Есть некоторая разница между шириной Канала и шириной Атлантического океана. В прошлом году Рузвельт был переизбран только потому, что молчал по поводу европейской войны. Если бы он только попытался объявить, что хочет в нее ввязаться, то…

— Да не читайте мне лекций, в конце концов! — вспылил премьер. — Достаньте лучше из шкафчика бутылку и стаканы… Вы пьете бренди?

— Во время серьезных разговоров — нет, — не пошевелившись, сказал Орлов.

— А я — пью! — Черчилль встал с кресла и, бормоча ругательства, пошел к шкафчику. — Всякий молокосос будет меня учить жизни… Никогда, слышите, никогда немного бренди не мешало серьезному разговору. Не пьет он, видите ли! А я вот…

Черчилль достал початую бутылку, вытащил пробку и налил бренди в хрустальный стакан.

— Чтобы вы сдохли! — провозгласил он и сделал большой глоток. — И за победу!

Черчилль вернулся в кресло, поставил бутылку на стол перед собой. С вызовом посмотрел на собеседника. Тот вздохнул.

— Ладно вам, не в моем возрасте менять привычки… — Черчилль снова отхлебнул бренди. — Но разговор у меня с американцами получился забавный… А я-то вам сразу не поверил, все эти разговоры о Гавайях, о провокации нападения… Высказал я это все только потому, что меня разозлили эти намеки на, видите ли, угнетение Индии. Конечно-конечно, бедные индийцы… А сами Филиппины держат? Мы уйдем с них в сорок шестом году…

Черчилль попытался сымитировать интонации Рузвельта, но получилось не очень похоже.

— Ладно, потом посмотрим, — махнул левой рукой премьер. — Время покажет. До сорок шестого года, как мы с вами понимаем, еще дожить нужно. А потом что-то изменится… Но ведь это какими же тупицами нужно быть, чтобы вот так готовить войну против себя! Значит, если сами напасть не могут, то нужно подставить свой флот и давить на японцев дипломатически, отрезая пути к отступлению… Замечательно. Прекрасно! Нет, ну какое свинство! Нам они намекают, что ждут продвижения Японии на запад, в Россию. Великолепно! Кто же не хочет этого движения? Все в мире этого хотят. России осталось меньше месяца, она уже пропустила удар в челюсть и сейчас стоит, покачиваясь, и даже не пытается отбиваться…

— У Гопкинса возникло другое впечатление…

— Бросьте, Дэн, хоть вы не рассказывайте мне этих сказок! Сталин может сколько угодно прикидываться, играть уверенного и сильного… А вы слышали, что он пытался договориться с немцами? Через болгар пытался, готов был отдать все, что Гитлер и так у него уже занял? Будете утверждать, что это слухи? Слухи? Нет, вы скажите!

— Я не буду комментировать ни это, ни что-либо другое, — спокойно произнес Орлов. — Но, как мне кажется, можно было бы проявить чуть больше уважения к тем, благодаря кому Лондон хотя бы не бомбят.

— Даже так? Я, конечно, безмерно уважаю большевиков… Какую потрясающую речь я произнесу в парламенте по случаю взятия немцами Москвы… Со слезой и совершенно искреннюю… А сейчас я буду делать все, чтобы американцы не вздумали отправлять в Россию оружия, боеприпасов, алюминия… Все это нужно здесь, в Британии. Пока Америка не вступит в войну, нам придется в одиночку сражаться с нацистами, и я…

Орлов похлопал в ладоши. Тихо и медленно. С легкой ухмылкой на загорелом лице.

— Что? — спросил Черчилль. — Будете докладывать об этом Сталину? Об этих моих словах? Пожалуйста! Сколько угодно. Думаете, он ко мне относится лучше? Думаете, он не понимает, что лично его судьба, как и судьба его многострадальной державы, интересует меня только как… как средства соблюдения интересов моей страны. А ему по большому счету наплевать и на Британию, и на Америку… Нет, не наплевать… Он бы с удовольствием слопал бы и нас, и американцев. Чертов Рузвельт делает вид, что не понимает этого… Так что докладывайте Сталину, не стесняйтесь…

— Я, как мне казалось, уже объяснял вам во время прошлой беседы, что не состою на службе у Сталина. Я даже гражданином Советской России не являюсь, как, впрочем, ни одного из существующих государств. И я прошу вас не тратить времени на все эти эскапады. Меня интересует один конкретный вопрос. Ваши условия я выполнил — Сталин прочитал тот текст вслух, это значит, что он как минимум прислушался к этой моей просьбе. Так?

— Ну… Так.

— Я продемонстрировал вам свою информированность. Этого вы тоже отрицать не будете?

— Не буду. — Черчилль снова поднес стакан к губам, обнаружил, что он пуст. — Проклятье!

Премьер хотел налить еще бренди, но Орлов встал со стула, подошел к столу и забрал бутылку.

— Вы с ума сошли? — осведомился, свирепея, Черчилль.

Он положил руки на подлокотники, словно собирался встать.

— Оставайтесь на месте, — сказал Орлов. — Если попытаетесь сунуться за бутылкой — я ее разобью. И не исключено, что о вашу голову.

Черчилль недоверчиво посмотрел на Орлова. То есть это сейчас с ним разговаривал этот русский? И ему угрожал в его собственном кабинете? Угрожал человеку, который не раз ходил в сабельную атаку и который сумел сбежать из бурского плена? Это ничтожество…

— А давайте мы поговорим не о вашем самолюбии, а о судьбе вашей страны. — Орлов сел на стул и поставил бутылку с бренди на пол. — А потом можете бросаться в драку, вызывать охрану…

— Хорошо, — подумав, кивнул Черчилль. — Хорошо. Давайте поговорим о Британии. По вашему наглому виду я могу судить, что вы можете как-то повлиять на ее судьбу? Вы сделаете так, что…

— Я сделаю так, что… Ведь вы же сказали, что пришли на пост премьера не для того, чтобы участвовать в ликвидации империи? Сказали?

— В частной беседе…

— Ну, фраза хорошая, выпуклая, вы ее можете и в речь вставить… Лишней не будет, — отмахнулся Орлов. — Так вы не хотите участвовать в ликвидации?

— Нет. Не хочу.

— Великолепно. Идем дальше. Вы уверены, что России осталось меньше месяца до нокаута?

— Да.

— И вместо того чтобы отправлять ей сырье и вооружение, лучше все это отдать Британии?

— Да.

— Хорошо… Допустим, все так и выйдет.

— Именно так. И никак иначе. У меня есть опыт того, как наши поставки на север России в ту войну…

— Да-да, скопились в Мурманске и Архангельске и потом чуть не достались немцам, вошедшим в Финляндию, я помню… — Орлов покачал головой. — Пришлось высаживать десант… Потом уходить — морока. То есть исторический прецедент есть. И следуя британской традиции, вы поступаете согласно этому прецеденту. Россия разбита, капитулировала или даже вообще стерта с лица земли. Что произойдет после этого?

— Действительно, что же произойдет? — осведомился Черчилль.

— Я только намекну, — ласково, как больному ребенку, улыбнулся Орлов. — Иран. Ирак. Персидский залив. Индия. Британия, конечно, правительница морей, но на суше пока всякая встреча с вермахтом для нее заканчивалась поражением той или иной степени тяжести…

— Ну уж никак не сравнимые с поражениями России, — не удержался Черчилль. — В Белоруссии сколько вы потеряли? И Москву бомбят, насколько я знаю… Это, конечно же, демонстрирует прекрасные перспективы России в войне.

— Наверное, вы правы, — не стал спорить Орлов. — Я спокоен за англичан, у них очень… э-э… уверенный премьер-министр. Он направит войска в Иран и Ирак… Из метрополии, надо полагать. Или из Индии. А, понимаю, Австралия и Новая Зеландия отправят, как в ту войну, свои войска. Напомните мне, сколько танков сейчас в метрополии, Новой Зеландии и Австралии. Если мне не изменяет память, то именно это английское изобретение сейчас определяет сухопутные операции. И заодно назовите типы танков, которые смогут противостоять немецким. Что?

Орлов приложил ладонь к уху, прислушиваясь.

— Как-то вы красноречиво молчите, господин премьер-министр. А ведь я еще не вспомнил Норвегию, проигранную вами при полном господстве на море. Крит, потерянный вами при полном господстве на море. Я даже готов для упрощения модели представить себе, что карта мира ограничивается только вашей империей и Европой. Германия, нанеся удар через юг России, выходит к вашим нефтяным полям. А еще получает ресурсы России — уголь, металлы, лес, продовольствие. Боюсь, что даже людские ресурсы — тоже получает. Ну разве откажутся русские, которых вы бросили… — увидев, что Черчилль вскинул голову, Орлов сделал паузу, давая возможность тому высказаться, но премьер промолчал. — Разве откажутся они принять участие в ударе по Британским островам? И что тогда? Америка, скажете вы? Конечно, Америка. Естественно, все в Штатах будут счастливы вступить в войну именно в этот момент. То есть пока еще трепыхается Советский Союз, пока еще есть, пусть призрачная, возможность удержать его на плаву, Америка не вмешивается, а тут, когда Англия осталась одна и получает одного пинка за другим, тут, конечно, американские избиратели потребуют, чтобы Рузвельт отправил их сыновей под нож к непобедимым войскам Гитлера… В очереди выстроятся перед призывными пунктами, чтобы записаться на войну. Митинги будут устраивать по всему Вашингтону… Вы так себе эту картину видите?

Черчилль молчал.

Проклятый русский весело и с усмешкой вслух произносил то, что Черчилль старательно прятал даже от себя самого. Америка не полезет в войну, даже если Рузвельт этого захочет. Именно это сказал кузен Франклин десятого августа после совместного молебна на борту «Принса».

— Пока на нас не нападут, мы в войну не вступим, — сказал Рузвельт и посмотрел на Гопкинса, сидевшего рядом.

Тот кивнул.

— При всем моем желании вмешаться, — Рузвельт развел руками. — Нас должны ударить. И крепко ударить. Первыми. Только тогда я смогу…

А Германия по Америке не ударит. Даже если утопит пару десятков американских моряков, то ничего не произойдет, кроме очередного дипломатического демарша. «Луизиану» они Германской империи припомнили только через пару лет. А у Британии этой пары лет не будет. Не будет…

— Мы с вами полностью отвергаем возможность встречи германских войск на Суэцком канале? — спросил Орлов. — Ромвель с запада, Гудериан с востока… Отрицаем или признаем возможным? Давайте в порядке бреда признаем такую возможность. Что у нас там дальше? Корабли из Индии идут мимо мыса Доброй Надежды, крюк получается очень солидный, кораблей как бы становится меньше, хоть их никто вроде и не топил… Хотя, извините, их будут топить. Это в Атлантике американцы как-то вас прикрывают, а немецкие подводные лодки в Индийском океане… Чем будете охранять конвои? Боюсь, у американцев старые эсминцы уже закончились. Да и вам за новую порцию корабликов расплатиться уже как бы и нечем… Разве что Сингапуром… Да, кстати…

Орлов встал со стула и подошел к карте, висевшей на стене.

— Сингапур… — Орлов поводил пальцем по карте. — Ага, вот он… И еще Гонконг… Будете отдавать американцам? А они возьмут? И кстати, тут ведь еще есть острова. Как-то мы о них совсем забыли. Япония. Как же, как же… Мы оставили Японию в тот момент, когда ее войска заняли Индокитай. Еще и месяца не прошло. Индокитай… Боже, да это же совсем рядом с Индией. Базовая авиация японцев сможет туда летать, как на полигоны… Да и по суше туда рукой подать. Значит, Гонконг они возьмут, Сингапур — возьмут… Что им противопоставите вы? Что там у вас в южных морях из флота? Американцы там рядом, на Филиппинах, они в любой момент могут нанести удар… Но мы с вами помним, что пока не ударят их по морде, они в драку не полезут, тем более за уже практически проигравшего спортсмена. Да не молчите вы, господин премьер-министр! Не молчите! Спорьте, аргументируйте. Вот вы Советскому Союзу помогали до последнего момента, от сердца отрывали, но слали и слали помощь, слали и слали… А теперь ваша очередь. Скажите это, превратите мой монолог в диалог, опровергните дилетанта системой профессиональных аргументов!

Орлов вернулся на свое место, сел, сложив руки на груди.

— Я где-то в чем-то напутал? — спросил он. — Где-то есть дыры в моих рассуждениях?

— Но у русских и в самом деле нет шансов устоять… — тихо произнес Черчилль. — Даже если мы отправим туда все, что американцы нам поставили, — шансов нет. В сентябре, самое позднее, немцы возьмут Москву.

— Значит, и у вас нет шансов. Погибнет Россия — погибнет Британия. Очень простая связка. И заметьте, Япония не станет наносить удар по русскому Дальнему Востоку. Зачем им это? Войск на Дальнем Востоке у России довольно много. Опыт общения с ними у японской армии есть, и неприятный. Зачем дергаться? Даже если Россия начнет переброску войск из Сибири под Москву, и тогда японцам нет смысла торопиться. Как только немцы войдут в Москву, Сибирь упадет в руки Японии, как спелое яблоко. Даже боев не будет — просто войдут и возьмут. Я, естественно, утрирую, но… — Орлов развел руками. — Пока Германия будет побеждать, особенно после разгрома России и начала уничтожения Британской империи, Японии куда выгоднее двигаться на юг. Немцам Индия не нужна. Немцам хватит Персидского залива. Там и остановятся. А Японии Индия очень даже пригодится. И что мы имеем в итоге? Давайте я не буду отвечать. Сами придумайте ответ для себя…

Черчилль молчал. Тяжело молчал, напряженно. Сигара сгорела, но премьер этого не заметил.

— Ну что я еще могу сделать? — наконец нарушил молчание Черчилль. — По поводу ленд-лиза мы договорились. Пятнадцатого числа отправили по этому поводу телеграмму в Кремль. В конце месяца первый конвой придет в Россию.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Орлов. — Это правильное решение. Я не жду от вас того, что вы станете ангелом и альтруистом, но очень рассчитываю на ваш прагматизм.

— Мой прагматизм? — вскинул голову Черчилль. — И как этот мой чертов прагматизм сможет заставить янки влезть в эту проклятую войну? Если их прагматизм не слишком этого хочет. Желания президента в этом случае мало. Мало, дьявол его раздери! Они хотят удара, они ждут удара именно по Гавайям, но что я могу тут поделать? Взять японцев за руку и провести их к островам? Как я могу вдолбить в их головы, что не нужно лезть на юг, а нужно ударить через Тихий океан? Мы говорили с Рузвельтом, он рассказал — не сразу, не все, но рассказал, — что они сделали и что будут делать. Со своей стороны… В ноябре прошлого года мы продемонстрировали в Таранто, что флот в гавани уязвим для авианосной авиации. Что дальше? Американцы на это внимание обратили, японцы, кажется, тоже. И что? Следуя вашей логике, нам всем нужно, чтобы Япония напала на Америку. Если они сцепятся в драке, Гитлер не удержится и тоже объявит войну Штатам. Он романтик, он серьезно относится к своим обещаниям, данным союзнику… Но как заставить Японию? Как?

— Я над этим работаю, — тихо сказал Орлов. — Вот прямо сейчас — работаю.

— Ну так работайте! Я вам зачем? — вскричал Черчилль. — Я вам зачем?

— Мне нужно, чтобы вы работали с Рузвельтом. Мне будет очень трудно… почти невозможно с ним встречаться… в том числе и по причине его инвалидности. Он честно хочет укрепить свою страну в ходе этой войны, он не желает губить своих парней ради спасения кого бы то ни было, кроме, естественно, Америки… Да и никто в Америке этого не захочет. Вы бы слышали, как он радовался, когда началась эта война! — Орлов хмыкнул, потер ухо. — Наконец-то! Ему экономику нужно поднимать, они еще после депрессии не восстановились… Рузвельту сейчас непросто, он один. А если вы будете рядом, вместе понесете потери…

— Какие потери?

— Вы полагаете, что если японцы ударят по Америке, то ваши колонии останутся нетронутыми? Вы полагаете, что, подставив свой флот под удар с вашей помощью, Рузвельт не захочет от вас взаимности? Немного британской крови на алтарь победы? Вам будет проще на него влиять, если у вас будет общая тайна, ведь так?

— Наверное…

— И сунуть в капкан для наживки сотню-другую американцев будет для него проще, если вы прицепите на крючок сотню-другую своих… И корабль.

— Что значит — корабль?

— Вижу лорда адмиралтейства, — засмеялся Орлов. — Ну, что-то придется подставить под удар. Справятся японцы или нет — другое дело, но подставить нужно, иначе американцы не поймут.

— Вижу, вы все продумали… — Черчилль вздохнул, достал из кармана платок и вытер мокрое лицо. — Американцы предоставляют наживку и давят на Японию дипломатически. Мы рискуем колониями и тоже участвуем в травле Японии. Что предлагает Россия? Или она хочет выиграть, не сделав ставку?

— Россия предоставляет для работы с Японией свою агентурную сеть, — сказал Орлов. — Переговоры непосредственно с Японией будут вести русские. С американцами будете работать вы. Задача — обеспечить удар Японии по Гавайям. Согласны?

Черчилль молчал.

— Я еще раз спрашиваю вас — согласны? — Орлов встал со стула.

— Да, — громко и твердо ответил Черчилль.

— По всем позициям?

— Если вас интересует вопрос мяса в капкане, то да — я согласен сотрудничать по всем позициям.

Орлов поставил на стол перед Черчиллем бутылку.

— Рук пожимать не будем. Вы мне ничего не должны, я вам ничего не должен. После того как Япония вступит в войну, мы с вами, скорее всего, больше не встретимся… И чтобы потом не было недоразумений. Не нужно пускать за мной хвост. Искать меня тоже не нужно, это может плохо закончиться не только для тех, кто пойдет за мной, но и для вас лично.

Орлов шагнул к двери.

— Да кто же вы такой? — спросил вдогонку Черчилль.

Орлов остановился, медленно повернулся к премьер-министру Британии.

— Так кто ты, наконец? — продекламировал он с дьявольской усмешкой. — Я — часть той силы, что вечно хочет зла!

Орлов кивнул и вышел из кабинета.

— И вечно совершает благо… — в задумчивости закончил цитату Черчилль, спохватился и позвонил по телефону, чтобы отменить свой приказ о слежке за посетителем.

Орлов вышел на улицу, с наслаждением вдохнул прохладный ночной воздух.

Разговор прошел нормально. Нормально.

Осталась сущая безделица. Пустяк. Все хотят, чтобы Япония нанесла оплеуху Америке. Все. Даже Америка хотела.

Только проблема есть небольшая.

Передумала Япония. Передумала.

Такие дела.

Глава 2

23 июля 1939 года, Берлин

Оркестр играл только веселые, жизнерадостные мелодии. Люди смеялись и разговаривали громкими звонкими голосами. Все были счастливы, даже мальчишка лет пяти, закапризничавший вдруг и пустивший слезу, ровно через минуту повеселел и увлеченно стал рассказывать своей «мутти», как рыжий Франц из соседнего дома свалился с качелей прямо в лужу.

Орлову вовсе не хотелось есть. Мясо он заказал только для того, чтобы иметь возможность — замотивированную возможность — не отвечать на вопросы Игрока. Тот сейчас просто развлекается, ходит вокруг Орлова кругами, как акула. А потом бросится вперед, щелкнут многорядные челюсти… Или у акулы челюсти не щелкают? Не довелось Орлову близко видеть акулу в момент нападения. Тигра видел, медведя видел, а акулу…

Хотя — вот она, зубастая, сидит за столиком напротив Орлова, улыбается, рассуждает о преимуществе немецких вин над всеми остальными винами мира… Приятный, общительный и милый человек, прекрасный собеседник, будто и не объяснял пару минут назад Орлову, что бывший поручик — всего лишь послушное орудие в руках Игрока, пусть высокомерная, пусть обидчивая, но — игрушка.

И самое обидное в этом то, что Игрок прав.

Поначалу Орлов и вправду был благодарен Игроку за спасение. И был потрясен самой идеей путешествий во времени и впечатлен — это очень слабо сказано — необходимостью защищать течение времени, устранять возникшие помехи, выполнять за Вселенную мелкие действия, без которых реальность неизбежно искажалась или даже могла рухнуть, превратиться в бог знает что…

Это была настоящая работа. Самая настоящая работа на свете. Странно было только то, что Орлов оказался первым и единственным человеком в странном месте, откуда можно было наблюдать за ходом истории и своевременно определять угрозы для этого хода.

Будто самому Игроку идея защиты времени пришла вот только-только, только час назад, минуту… секунду решил он, что нужно что-то делать, осознал угрозу.

Или и вправду — только что?

Игрок объяснял Орлову, как пользоваться «воронками», как определять время и место их возникновения — это было интересно, очень интересно, но кто самому Игроку все это показал и объяснил? Не мог же обычный человек сам все это открыть или построить?

Или мог?

Или не обычный?

Или не человек?

Орлов старался об этом не думать. Он работал. Искал себе союзников, учился точно выявлять ключевые моменты событий, определять необходимые точки воздействия. Игрок подсовывал ему книги — и научные, и беллетристику, фантастику в том числе. О путешествиях во времени, о временных парадоксах, о развилках в истории — и никак не оценивал эти книги. Прочитали? Отлично, возьмите вот эту книгу еще… Насколько прав писатель? Это вы уж сами выясните со временем.

Вы стоите у истоков самой невероятной организации в истории, сказал как-то Игрок. Все эти писатели рассказывают о том, как работают конторы и институты, как уже сложившиеся команды, имеющие опыт и наработки, распутывают временные петли и предотвращают парадоксы и нарушения. А вам только предстоит такую организацию создать, найти людей, деньги, технику, продумать структуру, решить, насколько свободно можно вести себя в прошлом, определить, насколько гибко и эластично время, способно оно погасить колебания, или та самая бабочка из американского рассказа способна все изменить.

— У вас не кружится голова от громадности предстоящей работы? — спросил Игрок.

Орлов сказал, что нет, что не кружится. Сказал, что работу нужно делать с ясной головой и уверенностью в ее необходимости.

Красиво сказал, несколько высокопарно, но искренне. Игрок даже не спорил, дал время на подбор людей, а потом поставил задачу… Первую задачу, которая закончилась гибелью нескольких тысяч человек в древности и десятков людей в сорок первом году. Орлов не боялся крови, пролил ее немало еще до встречи с Игроком, но вот грязь…

Когда Игрок рассказал о новой задаче, Орлов вначале отнесся к ней спокойно. Он изучал историю той войны, знал, что Япония ударила по Перл-Харбору, что именно этот удар определил дальнейшее течение времени, и мог представить, какие катастрофические последствия для нормального — канонического — течения истории может иметь отказ Ямамото от удара по базе Тихоокеанского флота. Потом…

Потом все стало немного хуже.

Намного хуже, если быть честным перед самим собой.

— Скажите, Даниил Ефимович, — Игрок дождался, когда Орлов отложит вилку, — а как вы сейчас оцениваете значимость для Вселенной своей личности?

— Это вы о чем?

— Ну как же… Вы запросто общаетесь с великими людьми. По-настоящему великими, без преувеличений. Вы вхожи в кабинет к Сталину, имели встречу и беседу с Черчиллем… Это поднимает вас в собственных глазах?

— Не знаю, — на мгновение задумавшись, ответил Орлов. — Наверное, нет.

— Что так? — изумленно приподнял брови Игрок.

На его лаковом лице эта гримаса смотрелась странно, чтобы не сказать — неестественно. Должны были появиться складки, проступить морщины, а вместо этого брови будто переехали чуть выше и изогнулись. Словно кто-то стер предыдущее выражение лица и мгновенно нарисовал новое. Кисточкой на гладкой розовой болванке.

— А почему я должен подниматься в собственных глазах? Приходит водопроводчик в дом к барину, говорит, что с трубами непорядок, объясняет, что если меры сейчас не принять, то зальет все до первого этажа. Предлагает убедить остальных соседей, что это и их проблема… Водопроводчик что — становится при этом ровней жильцам этого дома? Он свою работу выполняет, и все.

— Работу… — задумчиво произнес Игрок. — Возможно, вы и правы. Только…

— Что?

— У вас нет амбиций, вот что. Это плохо. Вы отчего-то решили, что вашу работу можно выполнять только благородно, чисто… Как вы тяжело переживали ту историю с реактивными минометами… Я ведь знаю, что вы ходили в прошлое, лазили по руинам, пытались отследить, что же в этом городке было не так… А ничего такого в нем не было, просто я заставил вас их убить, потому что имел такую возможность. Чтобы макнуть вас в кровавое дерьмо. С головой макнуть. Троекратное погружение с головой, как при обряде крещения. Вы чувствуете себя просвещенным? Стало легче говорить о будущем? Или вы и дальше будете выбирать наименее кровавый путь? — Лицо Игрока снова лишилось выражения. — Меня утомляет ваше чистоплюйство и желание окружить себя такими же чистоплюями.

Орлов посмотрел на часы и быстро перевел взгляд обратно, на лицо собеседника.

— Ждете? — спросил Игрок. — И вам не нравится, что я составил вам компанию в такой ответственный момент? Но ведь вы не задумали ничего такого… нечестного? И пистолет, который вы держите в кармане, — это ведь всего лишь предосторожность. Правда? Вы ведь не собирались никого убивать здесь и сейчас? Вы же не можете убить человека только потому, что он вам неприятен? Иначе вы бы косили людей сотнями, тысячами и сотнями тысяч во всех странах и во все времена…

Орлов стиснул зубы.

— Иногда, — почти печально произнес Игрок, — иногда мне кажется, что я сделал ошибку, выбрав вас для этой работы… Для вас соблазн делать добро стал слишком большим испытанием. Похоже, что на такой ответственной… э-э… должности очень хороший человек так же вреден, как и плохой. Идейные люди не должны занимать ответственные посты. Слишком много возможности для воплощения их надежд и фантазий. Злодей станет убивать и подличать, перекраивать мир под свои воспаленные фантазии, создавать Темную Империю, если хотите. Гуманист будет строить утопию, мир всеобщего счастья… и прольет крови не меньше, чем злодей… Если не больше…

— А кто же тогда нужен? — спросил Орлов.

— Прагматик, — быстро ответил Игрок. — Эгоист, себялюбец… Он будет жить для себя, его вполне устроит его собственное благополучие, ему будет наплевать на судьбы остальных. Он создаст себе комфортные условия, уютный мирок для него самого. Что, в конце концов, ему нужно? Бабы? Жратва? Что еще? Чувство собственной значимости, которого вы начисто лишены? Вы полагаете, что он станет перестраивать мир, менять историю? Нет и нет. Он ленив, помимо всего прочего.

— Идеальный руководитель, — с иронией сказал Орлов.

— Вот! — воскликнул Игрок. — Вот именно! Вы поняли. Именно руководитель. В качестве исполнителя такой человек страшен, в качестве мелкой сошки он будет глотки рвать, лить кровь и рушить судьбы, лишь бы забраться на самый верх. А вот наверху он станет просто душкой… Как вам моя теория?

— Воняет от вашей теории.

— Не без того… А как иначе? Иначе — нельзя. Теория воняет, но на практике… на практике мы ее припудрим, надушим… Да и зная прекрасную особенность человеческого носа, мы можем быть уверены — через несколько минут мы привыкнем к этой вони и перестанем ее замечать. Кстати… — Игрок печально вздохнул. — Сделайте мне подарок, дорогой Даниил Ефимович…

— Какой?

— Подарите мне свой пистолет. Тот, что у вас в правом боковом кармане пиджака. «Браунинг», если не ошибаюсь?

— Это мое оружие…

— Если ровно через минуту ваше оружие не станет моим, то наша договоренность будет расторгнута. Вы готовы к этому? Прикиньте, что на ваше место я найду другого человека… У меня даже есть кандидат.

— Прагматик?

— И эгоист, будьте уверены. — Игрок взял со стола салфетку и бросил ее на колени Орлову. — Оружие, пожалуйста.

Орлов достал из кармана пистолет, завернул его в салфетку и передал Игроку.

— Вот и замечательно, — резиново улыбнулся Игрок, перекладывая пистолет себе в карман.

— Вы понимаете, что может возникнуть необходимость…

— Вы очень надеетесь, что такая необходимость может возникнуть, Даниил Ефимович. Вы собирались поставить меня перед неизбежностью выбора — рискнуть всем и убрать неприятного вам человека или позволить ему… А вот, кстати, и он… — Игрок налил себе в бокал вина. — Если, паче чаяния, такая необходимость возникнет, то я либо сам все сделаю, либо верну вам ваш «браунинг».

20 апреля 2012 года, Уфа

Торопов закрыл глаза; ему казалось, что солнце, отражаясь от носков начищенных сапог Нойманна, раскаленным прутом ударило в зрачки. Как он не заметил этих сапог сразу? Там, во дворе…

Да, длинный плащ, но ведь сапоги трудно спутать с ботинками или туфлями… Не обратил внимания? А если бы обратил? Если бы заметил необычную обувь — закричал бы?

Побежал бы прочь?

Гестапо…

И ведь не пистолет теперь пугал Торопова больше всего, не нож, украшенный готической надписью, а спичка в руке у штурмбаннфюрера. Обычная спичка. И шутливый тон Нойманна. И насмешка во взгляде Краузе.

Торопов открыл глаза — Нойманн стоял перед ним, заложив руки за спину и перекатываясь с носка на каблук и обратно. Голову немец чуть склонил к правому плечу и, казалось, с интересом рассматривал Торопова. Как скульптор перед каменной глыбой… перед древесным стволом, из которого предстояло вырезать нечто… Боже, вырезать…

И что странно, мелькнуло где-то в мозгу Торопова, где-то глубоко-глубоко, в темноте… Торопов даже не сразу осознал, что именно проплыло над самым дном его разума.

Откуда здесь гестаповцы? Здесь, в глухомани, в российской глубинке, в Уфе… Через шестьдесят семь лет после войны… Появились и ведут себя, будто имеют на это право, будто время не властно над ними. Будто это нормально, когда гестаповцы вот так, запросто, хватают ни в чем не повинного человека… А он не виноват ни в чем! Ни в чем! Нельзя, в самом деле, творить такое только за то, что Торопов писал на сайте… на сайтах… Нельзя!

Краузе стащил с себя куртку, бросил ее на прошлогоднюю хвою, устилавшую пространство между деревьев, тоже остался в черном мундире. На ремне — кобура. Расстегнутая кобура.

Водитель взял из машины «шмайссер» и отошел за деревья, туда, откуда приехал микроавтобус. «Шмайссер», упрямо повторил про себя Торопов, наплевать ему на то, что сам неоднократно по этому признаку уличал оппонентов в Сети в незнании истории и материала. Какая, на хрен, разница?

— Сколько вас заброшено сюда?

Торопов не сразу понял, что это у него спрашивает Нойманн. А еще не понял вопроса. Что значит — заброшено?

— Я не понимаю… — тихо сказал Торопов. — О чем вы?

— Ответ неверный! — радостно сообщил Краузе, шагнул вперед и ударил. — Неверный ответ.

Кулак врезался в солнечное сплетение Торопова, мир вокруг качнулся и стал меркнуть. Темнота поползла откуда-то из-за спины, заливая поляну, деревья, небо и солнце.

— Не спать! — крикнул Краузе, и его ладонь хлестнула Торопова по щеке. — Не спать!

— Я… не понимаю… вас… Вы меня с кем-то путаете… — еле слышно прошептал Торопов, все силы у него уходили на то, чтобы дышать и устоять на ногах. — Я хочу ответить, но я не понимаю…

— Ладно, — кивнул Нойманн. — Попробуем по-другому. Имя? Фамилия? Возраст?

— Андрей… Андрей Владимирович Торопов… — Мир вокруг перестал раскачиваться, говорить стало легче. — Тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения…

— Коммунист?

— Нет! Нет, что вы! — выкрикнул Торопов.

— И даже не были комсомольцем? — с усмешкой осведомился Нойманн. — Как же вы в НКВД смогли поступить?

— Я не вступал в НКВД! Я… Да. — Торопов бросил быстрый взгляд на Краузе и зачастил торопливо: — Да, я был комсомольцем… был. Тогда все были комсомольцами… Нас заставляли… Тогда ведь всех заставляли, вы же должны и сами помнить…

Торопов осекся, сообразив, что если немец и вправду гестаповец, то откуда ему это помнить? А сумасшедший Краузе может вообще решить, что это издевательство над ними, над их начальником… И снова ударит.

Не нужно меня бить. Не нужно!

— Всех, кто достигал четырнадцати лет, записывали в комсомол. — Торопов заискивающе улыбнулся, пытаясь поймать взглядом глаза Нойманна. — Как в гитлерюгенд. Ну, почти…

— Предположим, — кивнул Нойманн. — Предположим… Как вы смогли проникнуть в это время? Метод? Аппарат или через воронку?

— Что? — не поверил своим ушам Торопов.

Ему показалось… Показалось, что штурмбаннфюрер сказал «проникнуть в это время»… Показалось ведь? При всем безумии происходящего эта фраза просто не могла прозвучать. Не имела права.

Что значит — проникнуть в это время? Гестаповец полагает, что Торопов… Нет, чушь, конечно, это Торопов ослышался. Или Нойманн просто провоцирует его, желает получить повод для нового удара… Хотя, зачем ему повод для этого? Достаточно просто взмахнуть рукой… или двинуть коленом… Или просто кивнуть чокнутому Краузе и отойти в сторону…

И что значит — он попал в это время? Это его время, Торопова. Он живет в нем. Родился и живет. А они… Это они, гестаповцы, сюда попали. Они как-то проникли в его время и ведут себя, словно хозяева… Все наоборот, все вывернуто. В книгах о «попаданцах», к которым и сам Торопов приложил руку, все наоборот — наш современник попадает в прошлое и там его могут допрашивать. Вот там, в книгах, этот вопрос уместен. В устах чекиста, гестаповца, инквизитора…

— Простите… — пробормотал Торопов. — Что вы имеете в виду, когда говорите о проникновении в это время? Вы ведь что-то имеете в виду? Я не отказываюсь отвечать, я просто хочу понять вопрос… правильно понять… Поймите, я… я не безумец, чтобы с вами сейчас спорить…

— Не безумец, — подтвердил Нойманн холодно. — Вы комиссар. Большевик. У нас некоторые не верят, что такие, как вы, способны молчать под пытками. Я, если честно, тоже не до конца в это верю. Но у меня, как я полагаю, сейчас появится возможность проверить ваш фанатизм на излом…

Штурмбаннфюрер говорил и, как бы невзначай, крутил между пальцев заточенную спичку. Медленно, лениво.

Торопов сглотнул. Помотал головой, словно это движение способно отогнать наваждение.

— Я готов ответить на любой ваш вопрос… На любой! — выкрикнул Торопов. — Но для это я должен понимать этот вопрос. Я не смогу ответить на… даже если захочу… А я хочу, хочу ответить… Я…

В небе между веток появился самолет. Белая полоса инверсионного следа медленно ползла по голубому куполу. Люди летят на курорт. В Турцию или Таиланд… Они даже думать не думают о войне и гестаповцах… А тут…

Торопов не пытался понять, как все происходящее стало возможным, в голове бился вопрос «за что?». За что ему такое?

— Не отвлекайся! — Окрик и пощечина настигли Торопова одновременно. — Отвечай на вопросы штурмбаннфюрера. Не переспрашивай, а отвечай!

— Да как же?.. — простонал Торопов и медленно опустился на колени. — Как же я могу отвечать, если я не понимаю… Я Торопов Андрей Владимирович, был членом ВЛКСМ, высшее образование, историк.

— Историк… — повторил за ним Нойманн. — Так вы хотите сказать, что работаете на НКВД вслепую? Не знаете, что сотрудничаете с чекистами?

— С какими чекистами? Да, не знаю, не догадываюсь! Не знаю! — Торопов попытался вскочить, но зацепился ногой за корень, не смог удержать равновесия и упал лицом в прошлогоднюю хвою, рыжую и колючую. — Не знаю! Не знаю!

— А можно без истерики, господин… — Нойманн сделал паузу, — историк? Мы ведь не звери, готовы рассмотреть любую версию. Презумпция невиновности и для нас имеет значение. Мы — не НКВД. Для нас признание не является лучшим доказательством. Мы предпочитаем работать головой, а не кулаками… Не только кулаками… Значит…

Нойманн присел на корточки возле головы Торопова, сапоги скрипнули.

— Вы не знали, что работали с чекистами. — Голос гестаповца стал ровным, каким-то даже убаюкивающим. — Вы не подозревали, что эти палачи… эти мерзавцы втерлись к вам в доверие и используют в своих целях. Я вас правильно понял?

— Да… — Торопов повернул голову к Нойманну, хотел было выплюнуть хвоинки, попавшие в рот, но сдержался, сообразив, что это может быть воспринято как вызов, как оскорбление. — Вы меня правильно поняли…

— А сами вы чекистов не любите… — продолжил Нойманн. — Ни капли?

— Нет… Не люблю… Ненавижу! — почти искренне простонал Торопов.

Он и вправду начинал ненавидеть чекистов.

И что с того, что у него не было знакомых сотрудников НКВД? Торопов их все равно начинал ненавидеть — всех их, сталинских палачей! Из-за них он сейчас мучится. Из-за них! Будь они все трижды прокляты! Они…

— А как вы объясните это? — почти ласково, как у пойманного на лжи ребенка, спросил Нойманн.

— Что?

Кто-то — по-видимому, Краузе, — больно сгреб волосы Торопова и приподнял его голову.

— Вот это. — В руке Нойманна был листок бумаги, распечатка фотографии на цветном принтере.

На фото был Торопов в гимнастерке и фуражке. Знаков различия на гимнастерке видно не было, но фуражка была НКВД, по цвету не спутаешь, и на рукаве был шеврон.

А ведь Торопову тогда понравилась идея именно такую фотографию поставить в качестве аватарки на сайте. Он даже чувствовал себя в тот момент именно чекистом, выявляющим и разоблачающим врагов… Карающим мечом.

— Я жду ответа, — напомнил Нойманн.

— Это… это шутка… — прошептал Торопов, понимая, что выглядит эта его попытка оправдания жалко и нелепо. — Я… То есть мы… в Сети… вы ведь знаете, что такое Сеть?..

— Да, — засмеялся Нойманн. — Я знаю, что такое Сеть. Я много чего знаю об этом времени… Не отвлекайтесь на технические мелочи. Конкретнее, пожалуйста…

Нойманн посмотрел на свои наручные часы и покачал головой.

— И быстрее. Это в ваших интересах…

— Да, конечно… — Воротник больно врезался в горло, мешал дышать, Торопов дернул головой и замер испуганно, подумав, что этот жест тоже может быть как-то не так воспринят. — В Сети, на сайте, мы обсуждаем… говорим об истории, о книгах, истории посвященных… Мы спорим… полемизируем… И чтобы как-то отразить… отметить тех, кто с нами вместе активно участвует в дискуссиях, мы и делаем такие вот фотографии… Просто как отличие…

— Правда? — с иронией спросил Нойманн. — Я понимаю, когда кто-то из ваших коллег изображен в форме летчика или танкиста… Инфантильные люди обожают рядиться в настоящих мужчин, могу понять и тех, кто цепляет на себя незаслуженные звания и награды… У вас там и генералы есть, и орденоносцы… Но какую заслугу можно отметить, нацепив на себя форму чекиста? Я и сам уважаю настоящие воинские профессии… Но ваши чекисты — это не воины… Это палачи… Вы со мной согласны?

— Н-не знаю… — Торопов бросил быстрый взгляд в лицо Нойманна и торопливо добавил: — Да, согласен. Согласен, конечно… Это была шутка. Ирония, если хотите…

— Сарказм, — подсказал гестаповец. — И вот такие ваши тексты…

Нойманн достал из внутреннего кармана кителя лист бумаги, встряхнул его, разворачивая. — Фашистский последыш… либераст… клеветник… Это все тоже ирония?

Нойманн покачал головой и спрятал бумагу обратно в карман, не складывая, просто скомкал.

— Время!

Нойманн выпрямился, встал на ровные ноги.

— У нас еще куча времени, — сказал штурмбаннфюрер. — Еще семь минут до открытия плюс пятнадцать минут до закрытия… Не нервничай, Пауль…

— Я и не нервничаю. — Пауль сплюнул, плевок ударился в прошлогоднюю хвою перед самым лицом Торопова. — Чего мы с ним тут играемся? Просто влепить пулю…

— Хорошая идея, — поддержал Краузе. — Есть большевик — есть проблема… Так, кажется, у вас принято говорить?

Краузе толкнул Торопова ногой в бок.

— Я спрашиваю — так у вас говорят?

— Я… я не знаю… не знаю… я не сотрудник НКВД… я…

— Ты просто его поклонник, — сказал Краузе. — Что тебе нравится в НКВД: форма, работа, власть? Ответь, историк! Что тебе больше всего импонирует в деятельности чекистов? Возможность смешать человека с кровавой грязью? Ужас, который они внушали окружающим? Интеллигентская сволочь…

— Что вы так разволновались, дружище? — со смехом спросил Нойманн. — Можно подумать, впервые встречаете такой экземпляр? Мы же с вами понимали, что существует вероятность… С самого начала мы понимали, что этот то-ва-рищ может не быть путешественником во времени, а может оказаться обычным… да, интеллигентской сволочью… Среди наших, можно подумать, нет таких?

— Есть, конечно, есть… Только у них не спросишь, что их привело… Почему эти чистенькие мальчики из университетов так ненавидят обычных полицейских, криминальную полицию, постовых, всячески над ними насмехаются, придумывают клички и прозвища, а вот с секретными службами… С секретными службами сотрудничают с удовольствием и самозабвенно. А этот мог бы мне ответить… — Краузе снова толкнул Торопова носком сапога. — Нужно только спросить…

— Некогда, — с некоторым даже сожалением в голосе, как показалось Торопову, ответил Нойманн. — Поднимите его…

Торопова рывком поставили на ноги.

— Я последний раз задаю вопрос. — Нойманн смотрел в глаза Торопова в упор, с расстояния десяти-пятнадцати сантиметров. — Вы — сотрудник НКВД, заброшенный сюда через временные воронки?

— Я… Нет… — Все перед глазами Торопова плыло и туманилось. — Я — историк… литератор… и я… я прошу вас… прошу…

— Значит, мы можем констатировать, — спокойно сказал Нойманн, — что мы ошиблись и взяли человека, который ничего не знал о возможности временных переходов? Так?

— Да! — радостно выкрикнул Торопов. — Вы не того взяли! Я не знаю ничего о переходах во времени… Не знаю…

Краузе засмеялся.

— Что? — спросил Торопов.

— Не знал, историк. Не знал. Прошедшее время. А теперь — знаешь. Так ведь?

— Я ничего не знаю… Не знаю…

— Ну как же? Ты знаешь, что есть возможность путешествия во времени как минимум из тридцать девятого года в две тысячи двенадцатый. Иначе как бы мы сюда попали? — тихо произнес Краузе, наклоняясь к самому уху Торопова. — Ты знаешь — уже знаешь, — что мы работаем в этом вашем времени, изучили его… Ведь так? Откуда-то мы знаем о Сети, получили твою фотку с сайта, распечатали ее… Что это значит?

— Я ничего не знаю! Это ты говоришь… ты-ты-ты-ты… А я… — Торопов снова посмотрел на небо.

Теперь второй самолет тащил за собой белую линию по небосводу, и линия эта пересекала первую, уже почти растаявшую. Получался почти правильный крест. Крест на всем?

Ведь этот Краузе намекает… Даже не намекает, а говорит прямо, что Торопов теперь знает слишком много. Что Торопов может быть опасен для них, для их операции… И что Торопова теперь можно… нужно убрать…

Сволочи! Как вы сюда попали? Как? И что вы можете здесь делать? Это бред! Это невозможно! Они все подохли почти семьдесят лет назад. Их даже в плен не брали… Они просто не имеют права ему угрожать… Не имеют… И это значит, что это свои, просто притворяются. Переоделись и разыгрывают спектакль. Что с того, что у них есть форма и оружие? Любой мог надеть форму и купить макеты автомата и пистолетов в магазине — этого добра сейчас полно. И начать нести всякий вздор о путешествии во времени, будто содранный из очередной поделки о «попаданцах»… И…

— Сволочи! — теперь уже вслух выкрикнул Торопов. — Не притворяйтесь! Вы же никакие не немцы… не эсэсовцы! Вырядились… У вас же одежка — новье. Даже не обмятая толком. И сапоги, и ремни… Новодел нацепили! Автоматы ваши даже не поцарапаны и не потерты… Вы просто меня пугаете, сволочи! Пугаете! Отпустите меня, иначе все сядете! Все! Кто вас прислал? Кто? Эти, нацики? С этого…

От волнения и злости у Торопова из головы разом вылетели все названия враждебных сайтов. Он кричал, надсаживаясь, словно мог криком развеять наваждение, испугать этих подонков.

— Оставьте меня в покое! Если прямо сейчас вы меня отпустите, то я не стану обращаться в ми… полицию. — Торопов дернул плечами, наручники больно врезались в запястья. — Все закончится здесь и сейчас. Вы меня слышите? А если съемки этого попадут в Сеть, то вы сядете за похищение человека… Вы меня поняли? Поняли меня, уроды?!

— Да… — протянул Краузе. — Товарищ нам не верит…

— А ты бы поверил? — спросил Пауль. — Если бы тебя вот так…

— Я? Не знаю… — Краузе оглянулся на водителя и пожал плечами. — Наверное, нет…

— А что ты хочешь от него? Мы выяснили, что он не чекист, что несет всю эту большевистскую чушь не по заданию партии, а от чистого сердца… Все, тут от него пользы больше нет… — Пауль снял «шмайссер» с предохранителя и левой рукой передернул затвор. — Значит, нам нужно уходить. И оставлять его здесь нельзя…

Пауль говорил без угроз, слова произносил без эмоции, просто информировал всех присутствующих о реальном положении вещей. И это его спокойствие, деловитость его речи и рациональность его движений подействовали на Торопова сильнее, чем все, произошедшее этим утром.

Если с момента встречи с Нойманном и его командой Торопов просто боялся, тонул в ужасе, так до конца и не поверив в реальность происходящего, так и не сумев впустить в себя мысль о НАСТОЯЩЕСТИ всего происходящего, то вот теперь… только теперь, после слов Пауля, Торопов поверил окончательно.

Это — настоящие гестаповцы. И они на самом деле пришли сюда из тридцать девятого года, и у них не было задачи унизить или испугать Торопова. Им нужна была информация, и они ее получили. Они случайно взяли не того, ошиблись — с кем не бывает? Теперь им нужно уходить, скоро что-то откроется… Нужно уходить, и оставлять здесь человека, видевшего их, узнавшего о таких возможностях нацистской Германии… Нельзя здесь оставлять такого человека…

— Но мне ведь все равно никто не поверит… — простонал Торопов. — Даже если бы я стал рассказывать… я не стану, но даже если бы стал… Мне никто не поверит! Я…

Пауль медленно поднял автомат.

— Я прошу вас, господин штурмбаннфюрер… — прошептал Торопов. — Пожалуйста, господин штурмбаннфюрер… Я могу быть полезен. Я историк, я знаю… я помню… у меня хорошая память, я могу все рассказать вам… Вы ведь из тридцать девятого года? Вы сказали — из тридцать девятого. Из какого месяца? Из какого месяца, господин штурмбаннфюрер?!

Торопов сорвался на крик, на визг, ему было нужно, чтобы немец ответил, чтобы назвал месяц. Торопов много знал о той войне, многое помнил. Тридцать девятый год… Там многое могло произойти. Многое, что нужно изменить… Изменить время? Да черт с ним, со временем! Тут главное — выжить. Выжить…

— Из какого вы месяца? — Торопов заскулил. — Месяц, пожалуйста…

Нойманн положил руку на ствол автомата Пауля, опустил к земле.

— Из июля, а что?

— Из июля… — На потном, испачканном землей лице Торопова появилась улыбка.

Хвоинка, прилипшая к щеке, упала.

— В ноябре этого года… — Торопов закашлялся, но смог закончить фразу. — Восьмого ноября в Мюнхене… Будет празднование юбилея «пивного путча»…

— Чего? — с угрозой спросил Краузе.

— Восстания… Восстания. Празднование будет проходить в пивной «Бюргер»… «Бюргербройкеллер»… — Торопов с трудом выговорил название пивной, возблагодарив мысленно бога, что вообще его вспомнил. — Там на Гитлера… на фюрера будет произведено покушение… около десятка старых партийцев погибнет, шестьдесят человек будет ранено… если фюрер там задержится, то погибнет… он…

— Врешь, — сказал Краузе.

— Я не вру… не вру… Я хочу помочь… вам… Великой Германии… я хочу… я могу помочь… Фюрер ведь обычно долго выступает…

— И он что — погиб в тридцать девятом? — спросил Нойманн. — Тогда, восьмого ноября в том подвале?

У Торопова был соблазн… О, какой был соблазн у Торопова сказать, что да, что погиб фюрер (Торопова не удивило, что даже мысленно он называет Гитлера фюрером, и нет в этом наименовании для него ни обычной иронии, ни насмешки). Сказать, что бомба, те десять килограммов взрывчатки рванули, когда фюрер стоял на трибуне, что замысел Георга Эльзера сработал… А потом, когда немцы смогут проверить, свалить все на изменение во времени и истории. Мол, Торопов предупредил, и то самое чудо, о котором писали в статьях и книгах, произошло именно благодаря ему, и фюрер не случайно был краток в тот вечер и покинул собрание за тринадцать минут до взрыва…

И Торопов почти решился соврать, но… В самый последний момент. В самый последний момент он вдруг сообразил, что тогда его потенциальная ценность как источника информации для немцев будет сведена к нулю. Он просто не может знать новой истории, той, что будет происходить после спасения Адольфа Гитлера. Не может…

— Его спасло чудо, — облизав губы, выдавил из себя Торопов. — Он ушел за тринадцать минут до взрыва.

— Чудо! — засмеялся Краузе. — А ты на чудо не тянешь. Ты — просто испуганный человечек.

— А никто так и не понял, почему фюрер так быстро тогда закончил речь. Может, это благодаря тому, что я вас сейчас предупредил, а вы предупредили его? — Голос дрожал, но логическое построение Торопов возводил четко. — Если бы я вас не предупредил, то…

Краузе оглянулся на Нойманна, улыбка застыла на его лице. Медленно гасла.

— Врет? — с надеждой в голосе спросил Краузе у штурмбаннфюрера. — Ведь врет же?

Нойманн прищурился, рассматривая Торопова. Медленно сунул руку в карман плаща, достал «парабеллум».

— Я вам правду говорю! — крикнул Торопов в ужасе. — Правду! И еще нужно, чтобы фюрер изменил маршрут от своей машины к пивной, на старом его будет поджидать Морис Баво с пистолетом…

— Ну да, — кивнул Краузе, — Баво, да еще Морис, — типично немецкое имя…

Нойманн снял пистолет с предохранителя.

— Он из Лозанны… Он… Это правда! Передайте фюреру, чтобы он изменил маршрут следования… — Торопов ударился затылком о ствол сосны. Еще раз. Ему хотелось жить. О, как ему хотелось жить! Пусть даже ценой изменения истории, ценой уничтожения всего, что окружало его с самого рождения.

Жить. Жить-жить-жить-жить-жить…

Щелкнули наручники, освобождая Торопову руки.

— Повернись ко мне спиной, — сказал Нойманн.

— Ну… ну пожалуйста… — Торопов даже хотел снова стать на колени, но не смог заставить себя даже пошевелиться — дуло пистолета смотрело ему в лоб. — Не убивайте, я могу быть полезен… Я клянусь, что буду полезен…

— Ко мне спиной, — повторил Нойманн. — Считаю до трех. Раз.

Торопов повернулся.

Он стоял на вершине небольшого холма. Если его сейчас убьют, то тело… мертвое тело покатится по склону, довольно крутому в этом месте, и остановится у того вот пенька. Немец выстрелит в затылок. Они всегда стреляют в затылок. Так надежно. И безболезненно. Говорят — безболезненно. Хотя… откуда они это знают — писаки? Быстро — да, а вот безболезненно…

А что, если прав был Бирс в своем рассказе про Совиный ручей, и казненный за секунды агонии успевает прожить еще кучу времени? И если боль, мучения растянутся для Торопова на часы, а то и на годы…

Торопов втянул голову в плечи.

Можно было прыгнуть вниз и побежать. Эта мысль даже мелькнула в мозгу у Торопова, но мелькнула и исчезла. Он просто не мог себя заставить бежать. Он мог только стоять на ослабевших ногах и ждать, когда прогремит выстрел… Выстрел, которого он, может, и не услышит. Пуля пробьет ему затылок, разворотит мозг, взобьет его и выплеснет наружу…

— Я не хочу умирать, — пробормотал Торопов. — Я не хочу…

— Три шага вперед, — скомандовал Нойманн.

Торопов зачем-то кивнул, но не смог сдвинуться с места.

— Три шага вперед, оглох, что ли? — Краузе легко толкнул Торопова в плечо, и тот сделал шаг.

И второй.

И третий.

Солнце померкло. Исчезло. Наступила темнота.

Он не услышал выстрела. Он — не услышал выстрела! И это — смерть? Эта темнота — смерть?

Торопов рухнул на колени, прижал руки к лицу.

Вверху над головой шумел ветер, скрипело дерево, терлось веткой о ветку. Вскрикнула какая-то птица.

Торопов медленно убрал руки от лица, открыл глаза.

Темнота не была кромешной. Вверху между ветками деревьев были видны звезды — Торопов не сразу сообразил, что эти мерцающие огоньки именно звезды. Нужно было поверить в то, что вместо дня его теперь окружает ночь. Что, сделав три шага, он вдруг оказался в другом времени…

В другом времени?

Торопов вскочил на ноги, оглянулся и вскрикнул — в лицо ему ударил луч света — яркий, твердый.

— Вам повезло, господин историк, — прозвучало из темноты. — У вас появился шанс.

Свет резал глаза, но Торопов не отводил взгляда и не пытался прикрыться рукой — по его лицу текли слезы, и он хотел, чтобы немцы их видели. Они должны понять, что он… Они должны поверить в его искренность. Должны.

— Ладно, — сказал Нойманн. — Сейчас прогуляемся к машине, а утром мы с вами поговорим. Надеюсь, за ночь у вас не пропадет желание сотрудничать со Службой Безопасности?

9 июля 1941 года, Юго-Западный фронт

Линию фронта проскочили без проблем. Собственно, то, что это они линию фронта только что пересекли, Лешка сообразил не сразу, только когда заметил несколько осветительных ракет, взлетевших снизу, понял, что вот это вот и есть фронт.

Он, вытянув шею, попытался рассмотреть линии окопов, но ничего, кроме нескольких пунктиров трассирующих пуль, не увидел. Ночью все нормальные люди спят, напомнил себе Лешка и вздохнул.

Так то — нормальные.

А он с командиром, судя по всему…

Нет, за капитана Костенко Лешка был готов любому бить рожу в любое время, хоть днем, хоть ночью. На свете у Лешки больше и не было никого, кроме капитана и Олежки Зимянина. Экипаж — это крепче и надежнее, чем семья. Лешка был в этом уверен, убедился на собственном опыте.

Лешка снова вздохнул и посмотрел вверх, на звезды. Наверное, нужно было оглядываться по сторонам, высматривать немецкие истребители, только какие тут могут быть немецкие истребители? Ночью, в стороне от главного удара. Вот утречком, когда станет светло, вот тогда немцы снова разгуляются. И бортстрелкам, если они хотят вернуться живыми из полета, нужно будет крутить головой на все триста шестьдесят градусов…

Хотя и это помогает далеко не всегда. Встреча «петлякова» с парой «мессеров» чаще всего проходит для бомбардировщика невесело, а для стрелка-радиста этого бомбера — так и вообще печально.

Лешке везло. Возможно, ПОКА везло, но тут уж ничего не поделаешь. Ты стреляешь в истребитель, он — в тебя, у тебя один пулемет, у него четыре, или пара пушек, он может выбрать направление атаки, а ты… ты стреляешь-стреляешь-стреляешь, пока не закончатся патроны или твоя жизнь… Пуля с истребителя прошивает фюзеляж насквозь с двойным четким щелчком: тук-тук. Вход-выход. Услышал оба — повезло. А если щелкнуло только один раз — может быть, пуля застряла в тебе, может, даже уже и убила, только ты этого еще не знаешь.

«У-2» накренился, заходя в вираж, Лешка глянул вниз через борт и ничего не увидел — темнота и темнота. Оставалось надеяться, что Костенко ориентируется на местности и не придется кружить до рассвета, а потом…

Пилот биплана в машине шлемофона с очками не оставил, в результате Лешка летел с непокрытой головой, ветер свистел в ушах и резал глаза, стоило только высунуться из-за козырька кабины.

Но даже пригнувшись, Лешка не мог полностью спрятаться от ветра — в борту было две дырки от пуль, механики при ремонте на них внимания не обратили, и теперь две упругих струи воздуха выдували из-под Лешкиной гимнастерки остатки тепла. Нужно было перед полетом хотя бы комбинезон надеть, но было не до того.

Вообще он не сразу сообразил, что именно задумал их командир. Если бы во время полета капитан не попросил штурмана глянуть на двор крайней хаты в той деревеньке, а Лешка не вспомнил бы рассказ Костенко о том, как тот служил на Дальнем Востоке, то проморгали бы они капитана. А со взлетом на «У-2» командир и сам бы что-нибудь придумал.

Сказал бы, например, туповатому водителю бензовоза, стоявшему на посту, что есть приказ комполка слетать на разведку, приказал бы крутануть винт — всех делов. Никуда бы водитель не делся. И Лешка остался бы на аэродроме, и штурман… А что, кстати, штурман? Как командир сумел мимо него проскочить? Неужели Олежка вот так просто разрешил своему ближайшему другу совершить глупость, а сам остался в палатке, досыпать?

Лешка посмотрел на капитана. Тот управлял самолетом, высунув голову в сторону, что-то высматривая внизу. Шлемофон застегнут, кричи — не докричишься, а еще и мотор трещал немилосердно, отсекая от самолета все другие звуки. Ладно, успокоил себя Лешка, потом спрошу, как приземлимся.

Дико хотелось спать — вчера вылетали на рассвете, поспать перед полетом удалось всего часа три. Вернулись — спать не легли: пока сочиняли всем экипажем рапорт, пока сдавали машину приемщикам, пока обедали и собирали вещи… Потом Лешка заметил, что командир сам не свой, обсудил это со штурманом, и стало не до сна. Сейчас, несмотря на тряску, холодный ветер, грохот мотора, Лешка сполз на дно кабины и закрыл глаза.

Штурман сказал, что Лешка дурак. Сказал, что командир задумал глупость, опасную глупость, и экипаж обязан его остановить. Они его друзья, сказал штурман.

Пойди и доложи Товарищу Уполномоченному, предложил Лешка. Тот отреагирует, прицепится к капитану, как репей, будет сидеть рядом хоть всю ночь. Или в засаду ляжет у самолетика. Стукани, предложил Лешка.

Дурак, что ли, обиделся штурман. С Юркой поговорить нужно. Вот и поговори, сказал Лешка.

— Только он тебя слушать не станет, кто ты ему такой? — Друг. — А там — его семья. — Нет там никакой семьи, откуда она там могла взяться? — А если есть? Это же семья… От нее нельзя отказываться…

Лешка последнюю фразу тогда не произнес. Не смог, побоялся, что Олег даже не станет напоминать ему ничего, просто замолчит и отвернется, пожав плечами. Не Лешке рассуждать о семье и о том, что от нее отказываться нельзя…

… Комсорг сказал Лешке, что его могут исключить из комсомола. Сын предателя не может быть комсомольцем. Да, он не помогал отцу, но ведь и не помешал? Не помешал ведь, Леша? Я-то понимаю, что ты мог не знать, но вот бюро… Бдительность ты не проявил? Не проявил. Батя твой ведь не вчера с троцкистами связался, небось дома не особо сдерживался, что-то прорывалось у него. А ты прозевал! Позевал?

— Прозевал, — кивнул Лешка. — Не помню, чтобы он что-то такое…

— Не помню… — передразнил его комсорг. — Вот так же блеять будешь и на заседании бюро? Так же? Расслабился, не подумал, что даже самый близкий человек может оказаться врагом… Что писал товарищ Сталин про обострение классовой борьбы?

— И что мне теперь делать? — в ужасе спросил Лешка. — Что делать?

Он ведь мечтал об университете, хотел стать физиком. И что теперь? Кем может быть сын участника троцкистского подполья?

— А что еще ты можешь сделать? — Комсорг полез в карман куртки, достал листок бумаги. — Я вот для тебя набросал. Почитай. Потом пиши заявление, а я соберу сегодня собрание. Выступишь… Выступишь?

И Лешка выступил.

Одноклассники, сидевшие за партами, ему в глаза не смотрели. Слушали, глядя на крышки парт, на доску, на свои руки — куда угодно, лишь бы не видеть его лица.

— Я отрекаюсь от своего отца, я не хочу иметь ничего общего с мерзавцем, покусившимся на самое дорогое, что есть у советского человека… — Лешка чувствовал, что задыхается, щипало в глазах, лицо горело, но он упрямо продолжал говорить, произносил заученные слова и пытался убедить себя в том, что так нужно. Для него нужно, для матери его нужно…

Матери кто-то рассказал. Когда Лешка вернулся домой, она не поздоровалась с ним, не ответила ни на один его вопрос. Молча накрыла на стол, молча убрала грязные тарелки и помыла посуду. Когда Лешка утром проснулся — матери дома не было. На перемене после третьего урока его вызвал директор и сказал, что его мать сегодня утром попала под машину. Насмерть.

— У тебя еще есть родственники? — спросил директор.

Лешка хотел ответить, что да, что есть дед, но вспомнил, что дед Николай — отец его отца.

— У меня нет родственников, — сказал Лешка.

Через три дня его отправили в детский дом.

… Самолет резко встал на крыло, развернулся, двигатель вдруг стих, и стало слышно, как ветер свистит в расчалках между крыльями. Лешка вскинулся, сердце колотилось быстро-быстро, лупило изнутри в грудную клетку, пыталось подпрыгнуть и выскочить наружу через горло. Лешка выпрямился, подставил горящее лицо под холодный ветер.

Костенко оглянулся через плечо, лунный свет отразился на стеклах летных очков. Лешка показал ему большой палец правой руки, Костенко кивнул и отвернулся.

Самолет снижался, но как ни старался Лешка, рассмотреть, куда именно планирует аппарат, он не смог.

Вот будет смешно, если наскочит самолет на дерево, подумал Лешка. Хотя да, в этой степи дерево еще нужно будет отыскать. Значит, наскочим на какой-нибудь плуг или там борону. Ее положили зубьями кверху, чтобы не мешала… Лешка давно уже научился бороться с воспоминаниями. Нужно отвлечься, думать о чем-то легком, заставить себя улыбаться — воспоминания отступят. Всегда отступали, до следующего раза.

Какая борона? Какая может быть борона в июле? Ее утащили на колхозный двор или на машинно-тракторную станцию. Командир посадит машину четко и аккуратно. Спланируем, приземлимся… Ну, тряхнет немного при посадке — и все.

Лешка взял в руки винтовку. Длинная «трехлинейка» никак не вмещалась в кабину, ни вдоль, ни поперек. Не хватало, чтобы при посадке она вылетела наружу… Хотя лучше, конечно, ее потерять, чем разбить о нее лицо.

Справа от самолета внизу мелькнуло светлое пятно — луна отразилась от поверхности какого-то водоема. Наверное, командир по нему ориентировался. Сам-то он из этих мест, здесь вырос, отсюда в летную школу уехал. Значит, опустит аппарат аккуратно, без аэродромной эквилибристики.

И…

Удар, самолет подпрыгнул, потом снова ударился шасси о землю, подпрыгнул еще раз…

Лешка одной рукой держал винтовку, другой вцепился в край кабины.

Еще удар.

Сели. Самолет пробежал еще несколько метров и замер.

Лешка попытался сплюнуть за борт, но во рту пересохло.

— Как дела? — спросил Костенко, стаскивая с головы шлемофон.

— Вот всю жизнь бы только и летал на «У-втором», — сказал Лешка. — Комфорт, уют, бортпроводницы с прохладительными напитками…

— Будешь ждать, пока трап подадут? — осведомился Костенко, выбираясь из кабины.

Видно, что давненько он не садился и не выбирался из «У-2», не сразу попал ногой на ступеньку, чуть не сорвался, удержался руками за край пилотской кабины.

Лешка подождал, пока командир выберется на землю, подал ему винтовку, а потом выпрыгнул и сам.

— Хорошо, — одобрил Костенко. — У тебя сколько патронов к винтарю?

— Пять в магазине. — Лешка забрал свое оружие, снял его с предохранителя. — Часовому у нас больше не положено.

— У меня — восемь, — сказал капитан, передергивая затвор «ТТ». — И это значит…

— Это значит, что в перестрелку нам лучше не вступать, — закончил за командира Лешка. — А если что — смело действовать штыком и прикладом. У меня как раз есть оба. А у вас?

Костенко хмыкнул.

— Что делаем дальше? — спросил Лешка, пытаясь высмотреть, в какой стороне находится деревня, но ничего не смог разобрать. Несмотря на громадную луну в небе, видимость была метров на сто, дальше все терялось во мраке. — Где эта Чисто… как ее?

— Чистоводовка, — сказал Костенко и указал рукой вправо. — Вот там она, метрах в пятистах.

— Большая деревня? — Лешка вдруг осознал, что находятся они за линией фронта и что вполне можно нарваться на немца.

Лешка перешел на шепот.

— А немцев в ней нет?

— А черт его знает, — пожал плечами Костенко. — Когда сегодня пролетали — вроде ничего такого не видел. Ни машин, ни телег, ни зенитного огня. От трассы деревня в сорока километрах, от железной дороги — в пятидесяти. Фронт через эти места прошел с неделю назад. Может, немцев тут и нет. Что им тут делать?..

— Оккупировать, — сказал Лешка шепотом. — Они же оккупанты.

— Значит так. — Костенко взглянул на часы. — Остаешься здесь, ждешь…

— Ну? — изумился Лешка. — Вот так вот сижу и жду? И зачем?

— Не понял? — чуть повысил голос капитан. — Младший сержант Майский, выполняйте приказ.

— А если нет? — осведомился Лешка. — Если не выполню? Мы же с вами, товарищ капитан, вроде как в самоволке. И даже преступники. Я вон часовому по голове дал, а вы аппарат угнали. Какой такой приказ?

— Лешка, не зли меня…

— Я и не злю, я головой работаю и вам предлагаю. Что я тут делать буду? Ждать? Это чтобы со мной чего-либо не случилось или с самолетом? Если у вас что-то не так, то я никуда улететь в любом случае не смогу — не обучен. Да и не заведу эту шарманку в одиночку. Так? Если кто-то на аппарат наткнется, я, конечно, героически выстрелю пять раз и пойду в штыковую атаку, но и вы, значит, улететь не сможете. — Лешка вздохнул. — Я уж лучше с вами, товарищ капитан. На шухере постою. Знаете, как я на шухере умею стоять? У нас в детском доме никто лучше меня на нем не стоял… Ни разу пацанов никто врасплох не застал. Честно-честно… Даже когда в засаду мусорскую попали, так я заметил и…

— Так ты еще и малолетний преступник ко всем твоим достоинствам, — обреченным тоном произнес Костенко. — И… Я с тобой потом разберусь.

— Ага, после победы, — быстро согласился Лешка. — Лучше скажите, в какой дом двинемся?

Костенко вздохнул.

— Ну, товарищ капитан… — протянул Лешка. — Ну, в самом деле…

— Крайний дом, — сказал Костенко. — Зайдем со стороны огорода, собаки нет…

— А дом какой?

— Какой-какой, что, сверху не видел, какие тут дома? Мазанка с соломенной крышей. В деревне, когда я последний раз приезжал, было только два кирпичных строения — клуб и школа. Зато какие тут баштаны…

Костенко снова посмотрел на часы.

— Значит, сейчас — почти два часа ночи. Лучше бы нам обернуться за час, не дольше. А потом рванем домой, хотя и так и так придется линию фронта пересекать уже засветло.

— Проскочим, — уверенно сказал Лешка. — Лишь бы здесь все получилось.

Получится, мысленно пообещал Костенко и двинулся вперед, к деревне. Не может не получиться. Два белых, один красный — нужна помощь.

Капитан держал пистолет в опущенной руке, шел ровным шагом, не ускоряясь. Это при лунном свете поверхность кажется ровной и гладкой, а на самом деле… Под ногу попал сухой комок земли, капитан вполголоса выругался.

Спокойно, не психовать. Может, вообще просто нелепое совпадение. Тетка Гарпина стирала белье, потом повесила сушить, и случайно получилось… А он войдет в хату, здрасьте, дорогие родственники… Тетка будет рада, и дед Сидор тоже. С ходу предложит выпить самогона, который гнал до войны, не обращая внимания на попытки участкового поймать нарушителя государственной монополии…

И получится, что все было напрасно… Что напрасно он бил Олежку, напрасно потащил за собой Майского… Окажется, что Лиза с детьми не сюда приехала, не к его родственникам, а поехала дальше, на Донбасс, или даже в Сталинград.

Два белых и красный…

Они придумали этот сигнал в тридцать седьмом, когда Лизе с ребенком пришлось поселиться в селе километрах в десяти от аэродрома. Телефона не было, поэтому Костенко, возвращаясь из полета, всегда пролетал над деревней. Два покачивания крыльями — привет! Три белых — все хорошо, два белых и красный — срочно нужна помощь.

В октябре тридцать седьмого, когда группа белоказаков прорвалась из Маньчжурии через границу, сигнал этот выручил всех в деревне. И когда у Сережки, старшего сына, в сороковом вдруг начался жар, Костенко увидел сигнал, вывешенный Лизой, успел вывезти мальчишку в больницу… Врач сказал — в последний момент.

Два белых и красный…

— Тихо очень, — прошептал Лешка, подойдя к Костенко.

— Ночь… — сказал капитан.

— Да нет, не в том дело… Собак не слышно. — Лешка покрутил головой, словно это движение могло заставить деревенских собак подать голос. — У ваших, вы сказали, собаки нет, а у других? Всегда собаки перегавкиваются, сколько раз я был в деревне, всегда какая-то дура гавкнет, а остальные будут отвечать… А сейчас — тихо. Я от самого аэроплана прислушиваюсь — как вымерли собаки.

— Может, немцы прошли? — задумчиво произнес Костенко.

— Может, и немцы, — согласился Лешка. — Только давайте я первым схожу к хате.

— И что ты скажешь? Меня-то они узнают по голосу, а тебя? Дядька у меня такой, что может чем-нибудь и поперек спины перетянуть… А если в деревне действительно есть немцы? — Костенко потер ладонью подбородок, подумал, что уже второй день не бреется, нехорошо это. — Остаешься здесь, а я схожу в дом. Если какой шум или еще какая суета — уходишь.

— Куда? — спросил Лешка.

— Куда угодно. Через фронт к нашим, в примаки к какой-нибудь молодке… Просто уходишь, исчезаешь. Даже самолет не жжешь, чтобы себя не выдать. Понял?

— Понял. — Лешка присел на корточки, положил винтовку себе на колени. — Буду ждать.

— Жди, — сказал Костенко, хотел протянуть руку на прощание, но спохватился, что выглядеть это будет слишком уж мелодраматично, и пошел к дому.

Капитан шел по тропинке через огород и пытался вспомнить — много было собак в Чистоводовке, когда он приезжал сюда в отпуск, или нет? Лаяли, наверное, только тогда он на это внимания не обратил. А сейчас… Ну, уснули собаки, утомленные дневной жарой.

Возле дома росла яблоня — высокая, раскидистая, ее еще прадед Костенко посадил. От ствола яблони к оглобле, вкопанной в землю, была натянута бельевая веревка.

Костенко осторожно подошел к ней. Две ночных сорочки и красная блузка, которую он подарил Лизе в прошлом году. Два белых и красный.

Не примерещилось…

Костенко оглянулся на огород, но Лешку видно не было.

Ладно, пробормотал Костенко. Значит, два белых и красный, не ошибся. И вещи Лизины, значит, она с детьми добралась только сюда. Ничего, это не страшно. Он прилетел, значит, все будет хорошо. Просто прекрасно, как любила говорить Лиза. Хорошо, просто прекрасно.

Костенко осторожно подошел к дому. Окно было закрыто, но его на ночь всегда закрывают, чтобы не налетели мухи и комары с левады. Постучать?

Капитан прислушался. Тихо. Свет не горит.

Постучать в окно?

Костенко даже поднес левую руку к раме, но остановился. Нужно глянуть еще дверь. Мало ли что.

За себя он не боялся, но не хотел, чтобы все сорвалось из-за ерунды. Из-за какого-нибудь нелепого пустяка. Он постучит в окно, например, а в комнате возле него спит какой-нибудь немец. Лучше потерять несколько минут, чем лишиться всего…

Костенко посмотрел на восток, небо над горизонтом уже светлело, нужно все-таки поторопиться.

Дверь была закрыта изнутри на щеколду. Немудреный деревенский замок. Костенко осторожно нажал на клямку — плоский круглый рычажок над дверной ручкой, щеколда приподнялась. Костенко, не отпуская клямку, открыл дверь (она еле слышно скрипнула), пальцами бесшумно опустил щеколду.

Еще раз огляделся по сторонам — улица была пустынна. И собаки не лаяли.

Фонарик нужно было с собой брать. Не подумал.

Костенко осторожно вошел в дом.

У входа в небольшом коридорчике дядька хранил всякий скарб. Старые ведра, грабли, лопаты. Не зацепить бы.

Костенко осторожно двинулся по коридорчику, левой рукой, кончиками пальцев касаясь стены.

Дверь.

Капитан взялся за ручку. Если на засове, то придется стучать. Хотя в деревне почти никогда двери не закрывались. Так, прикрывали, чтобы куры не вошли или собака не заскочила.

Костенко потянул дверь на себя, замер, когда послышался тихий протяжный скрип. Подождал несколько секунд и снова потянул дверь.

В доме пахло травами. И чем-то жареным. А еще явственно воняло самогоном, не тем, что перегонял дядька, настоянным на ягодах, — разило откровенной сивухой. И разило сильно, будто кто-то разлил в комнате не меньше литра мерзкого пойла.

Костенко шагнул в темноту. Прикрыл за собой дверь.

В доме комната была одна. Поперек комнаты стояла большая печь, а за занавеской стояла двуспальная кровать, которую дядька с женой всегда уступали Костенко и его жене. Сами ложились на печке.

Стараясь ступать бесшумно, Костенко прошел к занавеске, осторожно отодвинул ее в сторону.

На кровати спали двое. В полумраке было не разобрать, кто именно, но, по-видимому, дядька и тетка Гарпына.

Как же их разбудить, подумал Костенко. Подойти, тронуть за плечо? Или просто окликнуть?

Мужчина на кровати всхрапнул — голос сильный, не старый. Не похож на дядькин прокуренный дискант.

В доме кто-то чужой…

Костенко попятился, зацепил ногой табурет, на пол, загремев, свалилась жестяная кружка.

Капитан замер.

— Кто здесь? — прозвучало от кровати, луч света скользнул по стене и уперся в лицо Костенко, ослепив его.

Если бы вопрос прозвучал по-немецки, капитан бы просто выстрелил, не задумываясь, но к нему обратились по-русски, и Костенко только прикрыл левой рукой глаза.

— Твою мать… — кровать скрипнула. — Какого хрена?..

— Уберите фонарь, — сказал Костенко.

— Ага, сейчас…

В темноте за фонарем раздался щелчок, капитан понял, что это сняли с предохранителя пистолет, вскинул свой «ТТ», но не выстрелил — невидимый противник мог держать фонарик в вытянутой в сторону руке, и выстрелив, Костенко вряд ли попал бы, но ответную пальбу спровоцировал бы в любом случае. И ответная пуля была бы куда точнее, чем его собственная.

— Пушку опусти! — приказал голос из-за фонаря. — Опусти, сказал, а то выстрелю! Ну!

Костенко медленно опустил пистолет.

— Хорошо, — одобрил голос. — Теперь положи пистоль на пол. На пол, я сказал! Дернешься — я тебе бошку прострелю… Положил!

Капитан скрипнул в бессильной ярости зубами, медленно наклонился и положил пистолет на пестрый вязаный половичок.

— К стене отойди.

Костенко выпрямился и сделал два шага назад. Проклятая кружка снова попала под ногу и снова загремела, отлетая к печке.

— Лизка, слышь, Лизка, проснулась?

— Да.

Костенко вздрогнул, услышав голос своей жены.

— А если проснулась, то встань и зажги лампу. Только между мной и гостем не лезь, а то ведь я обоих порешу. Рука не дрогнет. Потом, может, над твоей могилкой поплачу… Немного.

Костенко закрыл глаза.

Этого не могло быть. Его жена… И этот голос. Двуспальная кровать. Этого не может быть… Это не Лиза, просто родственники пустили кого-то на постой. Беженцев каких-нибудь…

Щелкнула, загораясь, спичка. Звякнуло ламповое стекло.

— А я тебя знаю! — провозгласил голос. — Мы ж с тобой, Юрка, знакомы! Глянь, Лизка, муж твой явился… Что, сбили тебя, авиатор?

Это был Никита Карась. Постаревший Никита Карась. В неверном свете лампы он выглядел лет на сорок. Недельная щетина на лице, мешки под глазами старили ровесника Костенко и делали его… страшнее, что ли…

А за спиной Карася стояла Лиза. В кружевной ночной сорочке, босая.

Она похудела, глаза запали… На щеке что-то блеснуло — слеза? Лиза плачет?

Нелепая ситуация. Страшная и унизительная — застать свою жену в постели с другим. Костенко был готов к чему угодно, кроме этого. Значит, сигнала не было? Она просто повесила стираное белье, а он… Он решил, что нужно ее спасать.

— А где Сидор Иванович? — спросил Костенко.

Дед Сидор никогда не позволил бы такого непотребства в своем доме. Быстро навел бы порядок. Да и тетка Гарпына не смолчала бы.

— Они… — тихо сказала Лиза и всхлипнула. — Умерли они… Два дня назад.

— Как умерли?

— А так, как в книге, — усмехнулся Карась, огонек лампы отразился в его глазах. — Помнишь, в школе читали? Жили долго и счастливо и умерли в один день… Я бы даже сказал — в одну минуту.

Пистолет в руке Карася качнулся, громадная тень скользнула по стене. Пушка была роскошная — длинноствольный «маузер»-«девятка».

— Умерли… — еле слышно произнес Костенко.

— Умерли, подохли… Как тебе больше нравится, — снова ощерился Карась. — Не лезли бы со своими криками — до сих пор были бы живы. Я их добром попросил — не суйтесь вы в мою личную жизнь. Так нет же, дед в драку кинулся, а когда пулю словил и подыхать стал, тетка Гарпына за нож схватилась… И как тут было ее не пристрелить? Ты не переживай, если что, умерли они быстро, не мучились почти. Тетка пулю в лоб заполучила, а дед первую в живот, а вторую — в голову. Дернулся так и затих… Хоть бы при детях драку не затевали, а то ведь каково оно мальчишке и девчонке смотреть, как мозги родичей по комнате разлетаются?

— Где дети? — севшим голосом спросил Костенко.

— А там, в комнате спят, — Карась указал на печку левой рукой. В правой у него был «маузер», и «маузер» неотрывно смотрел в живот Костенко. — Умаялись за день, набегались, их теперь и из пушки не разбудишь. Хотя… — Карась посмотрел на свой «маузер». — Из этой, пожалуй, разбудишь. Так что давай без стрельбы…

— Я оденусь, — сказала Лиза.

— А зачем? — засмеялся Карась. — И я, и он тебя всякой видели… и по-всякому… Мы с тобой, капитан, теперь вроде как родственники… Братья почти. Не дергайся, пристрелю… Тебя вначале, а потом детей твоих. Бабу не трону, баба мне пока не надоела. Ты ее хорошо научил, мне нравится… Старательная она у нас с тобой…

Карась, не глядя, схватил Лизу за плечи, притянул к себе. Сжал левой рукой ее грудь. Сильно, Лиза застонала, но отстраниться не посмела.

— Обидно, да? — осведомился Карась. — Вот кинулся бы ты с голыми руками на пистолет, а детишки как? Я же слово дал — пока все по-моему — будут жить. А чуть не так… Вначале мальчишку, потом, если Лизавета не опомнится, то и дочку. И только потом уже… Я слово держу. Она видела, как я слово держу. Видела, Лиза?

— Видела… — прошептала Лиза, опустив голову.

— Вот ведь жизнь поломатая. Свиделся с одноклассником, сесть бы, выпить за встречу, потолковать за жизнь… Ты со мной сядешь выпить, Юрка?

— Нет.

— Вот так я и знал, между прочим. Ты же командир Красной Армии, сталинский сокол, мать твою… Ты же к нам, селянам, не снизойдешь, пока вон не сбили. Ночью приполз к женке, а место и занято… Что теперь делать будешь? — Карась участливо покачал головой. — Да ты садись на табурет, в ногах правды нету, сам знаешь… Садись, я сказал…

Улыбка с лица Карася исчезла, губы сжались в тонкую линию.

Костенко медленно опустился на табурет.

— Немцам продался? — спросил наконец он. — Полицай?

— Какие немцы? — засмеялся Карась. — Какие в Чистоводовке немцы? Сдалась она им, как же! Они даже и не заезжали сюда, некогда им, за вами гонятся.

Карась сел на край постели, опер руку с пистолетом о спинку кровати.

— И еще год они сюда не придут. Сам знаешь, как оно сюда добираться. И зачем? Сотня дворов, левада и пруд. Немцам Москва нужна, Ленинград. Как это мы пели пацанами? Даешь Варшаву, даешь Берлин? И что, дали? Дали, я тебя спрашиваю?

Костенко не ответил. Он не отрываясь смотрел на свою жену. Все-таки это был сигнал. Ей не на кого было больше надеяться, и когда самолет, пролетая, качнул крыльями, Лиза вывесила знак тревоги. Попросила о помощи.

И он прилетел. Явился муж-защитник, только сделать ничего не смог.

— А как кричали — победим! Малой кровью, мать ее, могучим ударом! Броня крепка, танки быстры… Так какого хрена меня в армию поволокли? Я же освобожден! У меня легкие больные, ты же помнишь… Так нет же, вот тебе, Никита Петрович, повестка, и отправляйся ты на войну. Только не на чужую территорию, а на свою… Война-то ведь не на чужой территории, а тут, совсем рядом… Пожрать с собой возьми дня на три и иди. — Карась дернул головой, словно в припадке. — Я и пошел, а куда деваться? Форму получил, винтовку. Ботинки с обмоточками… И даже к фронту пошел. Только я пошел, а фронт ко мне побежал. Прилетел. Колонну нашу ихние самолеты накрыли. Мы, значит, идем, а тут вдруг — еропланы с крестами… И ни одного нашего… вашего, со звездами… Я в придорожной канаве лежу, пыль ем и думаю: а какого это хрена я тут? Что-то я товарища Сталина рядом с собой не вижу, и в соседнем кювете он тоже не наблюдается… Как же так? А где наш первый красный маршал, Клим Ефремович Ворошилов? Или Семен Буденный со своими тачанками? Нету их, только я и сотня таких же придурков, как я. Только те еще дурнее оказались. Я-то по канаве пополз, потом к оврагу, потом… А они, те, у дороги, остались. Я слышал, они даже повоевали с немцами. Там все и остались.

— А ты, значит, жив? — спросил Костенко.

— А я — жив. И подумал я — какого хрена? Если я никому не нужен, если меня вот так, запросто, могут на убой послать, раздавить и вытереть, то мне уж и подавно никто не нужен. Наши, думаешь, помнили, что меня в мясорубку кинули? А немцы что, обратили бы внимание на мой труп? Для них меня вроде как нету… А я ведь есть! И буду. — Карась закашлялся. — Ничего… Сколько мне отпущено — все мое… Помнишь, как нам училка про «Капитанскую дочку» рассказывала? Заставляла еще учить отрывок, про ворона и орла? Как там? Лучше я один раз кровушки горячей напьюсь, чем сто лет падалью питаться… Я тогда не выучил, неуд получил, а теперь вот вспомнил… Вспомнил. И сообразил вдруг, что учили-то нас уважать орлов, а жить заставляли воронами. Падаль нам все больше подсовывали… Вот я выбрался из той бойни и решил — прав был Емелька Пугачев, кругом прав. Кровушки напиться всласть — а потом и подыхать можно. Встретил еще с десяток мужиков, с ними поговорил. Семейные по домам пошли, а такие, как я, холостяки, решили, что теперь наше время… Наше, не твое!

— Мародерствуете?

— А как же без этого? Без этого никак. — Карась сплюнул на пол. — Зато все теперь как по волшебству. Захотел новую рубаху — есть новая рубаха. Выпить захотел — пожалуйста, пей, сколько влезет. Баба понравилась…

Карась похлопал Лизу по бедру.

— Тут мне больше других повезло. Остальным — бабы деревенские, а мне — цаца городская, всяким штукам наученная…

— Наши вернутся…

— Да не вернутся они никуда, — снова закашлялся Карась. — Бегут, спотыкаются, от немца улизнуть хотят… А немец прет на танках да мотоциклах, от него пешедрала не убежишь! Солдатик — он тоже жить хочет. Немец его догонит — он и ручки поднимет кверху. Мне рассказывали, как сдаются красноармейцы…

— Те, что с тобой шли, не сдались же, — напомнил Костенко. — Сам ведь сказал.

— Не сдались… И что? Помогло это Красной Армии? Кто-то про этот героический подвиг вспомнит? Немцев это мясо на танковых гусеницах впечатлит хоть сколько?

— А ты…

— А я — что?! — повысил голос Карась. — Что — я? Ты думаешь, мне вот этот «маузер» в военкомате выдали? Как же, это я с немца снял, мной собственноручно убитого. Мотоциклетка ехала, а мы ее и подстрелили. Водителя сразу насмерть, а офицерика — повесили. Руки-ноги ему поломали, язык вырвали, глаза выкололи — как положено. И на дереве повесили, за ноги, живого еще… Понял? Так что это я герой, а не те дурачки, что помирали послушно на дороге. Я и мужики, которые со мной… Они тоже поняли, что свобода пришла и что свободу нужно защищать. Герой я и этот, патриот… Понятно тебе? Вот еще людей подсобираю немного, отряд соберу…

— Банду, — поправил его Костенко. — Банду.

— Пусть банду. Что, слово плохое, не нравится? А мне отец рассказывал, как погулял в этих местах в Гражданскую. Не сообразил, правда, уйти вовремя с трофеями, ума не хватило, а я…

— А у тебя — хватит?

— Конечно.

— Тогда зачем тебе с немцами воевать?

— Прямая выгода. Самая прямая. Власть мне тут не нужна, никакая власть… Что коммунисты, что фашисты — мне помеха только. Им порядок нужен, а мне… — Карась снова сплюнул на пол. — Мне свобода нужна. Селяне, они тупые да терпеливые, но если их все время жать, то могут и обидеться. А если я с ними трофеями немецкими делиться буду, то стану я для них — отец и защитник. Слушай, капитан, а давай ко мне в отряд? Заместителем сделаю. Мне капитан в заместителях знаешь как пригодится? Или начальником штаба… И жену я тебе верну. Попользуюсь еще маленько и верну, вот святой истинный крест! С икрой или без икры, тут уж как получится. А так — заберешь и живи себе…

Карась болтал почти весело, но рука его с пистолетом не дрогнула, ствол ни на сантиметр не отклонился в сторону, все так же смотрел на Костенко. Хотел Никита, чтобы Юрка, одноклассник и сосед, кинулся на него? Не мог вот так просто нажать на спуск, что-то останавливало? Какие-то детские воспоминания? Или просто хотел помучить подольше?

Скорее — помучить, подумал Костенко.

«ТТ» лежал на полу, всего в двух шагах. Взведенный. Но жизни не хватит, чтобы до него добраться. Лучше на него не смотреть. И на Лизу лучше не смотреть.

Только в глаза Карасю. Не отрываясь.

— Не пойдешь? — Карась хмыкнул и левой рукой почесал живот под нательной рубахой. — Так я и думал… Дурак! Так помрешь совершенно бессмысленно, а мог бы еще с немцем повоевать. Кто ж из нас трус и предатель? Это ведь ты из-за бабы воевать отказываешься, не я…

— Брось пистолет! — прозвучало от занавески.

Чертов Лешка не послушался и пошел следом за командиром.

Время тянулось медленно, но рассвет приближался, а капитан так и не вышел из дома. Свет в окне загорелся, и все. Лешка ждал. Костенко, наверное, сейчас с женой разговаривает, с детьми, думал Лешка. Нужно дать время. Еще пять минут. Еще…

Небо на востоке стало розовым.

Лешка подошел к хате, заглянул в окно и осторожно двинулся вдоль беленой стены к входу в дом. Если бы Костенко угрожал немец, все было бы проще — Лешка шарахнул бы из «трехлинейки» прямо сквозь оконное стекло, но мужик с пистолетом был нашим, своим, а за спиной у него стояла Лиза, и все выглядело по-житейски, мерзко, грязно, но вполне по-бытовому. Что, Лешка не слышал об изменах командирских жен? Слышал. Лизавета была не такая, о ней никто даже слова плохого никогда не сказал, не то чтобы сплетню пустить, но ведь сейчас война, мало ли что…

Лешка проскользнул в дом, вошел в комнату и услышал часть разговора.

«Сука», — прошептал Лешка беззвучно, подошел к занавеске и стволом винтовки отодвинул ее в сторону.

— Брось пистолет, — сказал Лешка.

Ну не мог он выстрелить без предупреждения! Не мог, и все. Он уже видел, как умирают люди, сам вытаскивал из самолетов мертвые тела друзей, сбил два «мессера» и, возможно, убил пилотов, но вот так, почти в упор, выстрелить и отобрать жизнь — Лешка Майский еще не был готов. Ему казалось, что бросит мужик оружие, не может не бросить. В конце концов, в кино всегда… всегда враги бросали оружие, застигнутые врасплох…

А Карась выстрелил.

Почти не целясь, не поднимая пистолет, лишь слегка согнул руку в запястье. Пуля ударила Лешке в грудь.

Лешка вздрогнул. Боли он не почувствовал, просто удар. И огонь полыхнул где-то возле сердца. И пол качнулся под ногами… Лешка нажал на спуск, винтовка грохнула, выплюнув свинец. Пуля ударилась в стену возле головы Карася, подняла облако белой пыли и вылетела сквозь глину наружу, навстречу восходу.

Карась выстрелил еще раз. И еще.

Одна пуля попала Лешке в плечо, вторая прошла мимо, лишь дернула занавеску.

— Твою мать! — заорал Карась, вскакивая с кровати. — Ты! В меня! Стрелять!

Три пули, одна за другой, вылетели из ствола «маузера», промазать с такого расстояния было невозможно, но Карась мазал-мазал-мазал… Руки тряслись от злости или от испуга, пистолет прыгал, никак не мог успокоиться.

Лешка попытался передернуть затвор. Это просто — рукоять затвора вверх-назад, потом вперед-вправо. Возле самолета, когда он досылал первый патрон в патронник, все получилось легко. А сейчас… Затвор будто примерз, Лешка тянул его, тянул левой рукой, но ничего не мог сделать…

Штыком и прикладом. Штыком и прикладом… Лешка попытался шагнуть вперед, чтобы ударить бандита хотя бы стволом винтовки, но и ноги не слушались.

Костенко бросился на пол и, схватив свой «ТТ», выстрелил снизу вверх. Пуля вошла Карасю в живот, но тот не упал, крикнул что-то и побежал к двери, отшвырнув в сторону Лешку. Костенко выстрелил вдогонку, но занавеска скрыла убегавшего.

Капитан вскочил, бросился следом. Выбежал на двор — Карась уже был на улице и бежал, пытался бежать, медленно переставляя ноги.

Костенко выстрелил почти наугад, мушку на стволе пистолета в предрассветных сумерках рассмотреть было невозможно. Промахнулся. Выстрелил еще — Карася развернуло лицом к капитану.

Костенко подбежал к нему и выстрелил, почти приставив ствол «ТТ» к щеке бандита.

Карась рухнул навзничь.

— Вот так, — сказал Костенко. — Вот так…

Повернулся и пошел к дому. В темном проеме двери стоял Лешка.

— Как ты? — спросил Костенко.

— Но… нормально, — прошептал Лешка. — Стрелять… стрелять урод не умеет… Вот только затвор у меня заело… Обидно… Я бы его сам… сам…

На другом конце села прогремел выстрел. Мужики из банды Карася, подумал Костенко. Нужно уходить.

— Лиза! — крикнул капитан. — Забирай детей, уходим…

Жена стояла возле кровати, так и не сдвинувшись с места. Дети, напуганные грохотом выстрелов и криками, подбежали к ней, дочка плакала, а сын дергал мать за руку и спрашивал, что случилось, повторяя и повторяя свой вопрос.

— Детей одевай! — крикнул Костенко, вбегая в комнату. — Нужно уходить…

— А как же я?.. — прошептала Лиза. — Как после всего?..

— Не было ничего, — сказал Костенко. — Ничего не было!

Лиза всхлипнула и побежала за печь, за детской одеждой.

На улице рядом с домом грохнул выстрел.

— Не копайся! — крикнул капитан и выбежал из дома.

Лешка сидел на земле возле убитого Карася и двумя руками держал «маузер». Винтовка, затвор которой так и не смог передернуть Лешка, лежала рядом.

— К нам гости… — сказал Лешка и выстрелил вдоль улицы. — Гости…

Ответная пуля взметнула фонтанчик пули возле сидящего Лешки.

Капитан, заметив вспышку выстрела, дважды выстрелил по ней.

— В «маузере» сколько патронов? — спросил Лешка слабым голосом. — Десять?

— Да. — Костенко оглянулся на дом.

— Значит, этот урод… сколько раз он выстрелил? Сколько у меня осталось патронов?

— Раз пять, — сказал капитан. — Или шесть…

— И я… дважды… — Лешка покачал головой. — Пере… перестрелки не получится… А так все хорошо начиналось… А дай мне… дай поиграть своим «ТТ»… У тебя там еще что-то осталось?

— Три, — на мгновение задумавшись, ответил Костенко.

— О… — улыбнулся Лешка, и струйка крови потекла у него из уголка рта. — Много… Давай махнемся… командир? Мне «тэтэшку», а тебе… тебе винтовку. Там еще четыре патрона… У тебя получится, а я… что-то у меня с руками…

Лешка привалился спиной к трупу бандита.

— И этот… Галилей был прав… вращается Земля… крутится, как пропеллер… — Лешка вытер рот левой рукой, посмотрел на ладонь. — Ерунда. Царапина…

— Юра!

Жена вышла из дома, держа дочку на руках. Сережка стоял рядом.

— Уходите через огород, — сказал Костенко. — А там… По тропинке к ставку, знаешь? Вот по ней, к самолету…

— А ты? — спросила Лиза.

— Я догоню.

— Он догонит, — прошептал Лешка. — Он следом побежит…

— Вместе пойдем. — Костенко подошел к Лешке и попытался его поднять.

— Дурак, что ли? — спросил Лешка, ударив его пистолетом по руке. — Ты меня не дотащишь вовремя. — Эти… эти уроды дождутся, когда рассветет… А может, уже пошли в обход огородами… Лиза… Лиза может на них напороться…

— Я тебя не брошу…

— Не бросишь, — кивнул Лешка. — Я сам останусь. Постреляю… У нас, бортстрелков… только и радости, что пострелять… Ты только «ТТ» оставь… винтовку забери…

Лешка, словно слепой, ощупал руку Костенко, забрал из пальцев пистолет.

— Быстрее, — прошептал Лешка. — Ты должен… у тебя… у тебя — семья…

Костенко застонал, наклонился и подобрал винтовку.

— Правильно, — сказал Лешка. — Вот еще… документы забери… Ничего, что я с вами на «ты», товарищ капитан?

Лешка попытался расстегнуть нагрудный карман гимнастерки, но не смог.

— Сам достань… — попросил Лешка.

Пыль под ним почернела от крови, и говорил он еле слышно.

Костенко достал липкие на ощупь бумаги.

— Все, — прошептал Лешка. — Штурману привет передай…

Выстрел из темноты. Пуля задела плечо капитана, разорвала гимнастерку и оцарапала кожу.

— Суки… — Лешка выстрелил из «маузера» дважды, на третий раз пистолет сухо щелкнул. — Бегом, капитан Костенко… И патроны сейчас кончатся, и я… я тоже кончусь…

Костенко побежал.

Это было неправильно, это было подло — бросить раненого Лешку… умирающего Лешку в луже крови, но если бы и капитан Костенко тоже остался, то это бы значило, что все было сделано впустую… И Лешкина смерть — впустую… И его смерть… А Лиза и дети… Они…

Костенко догнал жену и детей, подхватил сына и побежал вперед, к самолету. Лиза, задыхаясь, бежала рядом с ним.

— Ты сможешь? — крикнул, не останавливаясь, Костенко. — Сможешь винт провернуть? Помнишь, как в тридцать седьмом?.. Сможешь?

— Смогу… — выдохнула Лиза. — Я все смогу… Ты…

— Потом… — Костенко схватил жену за руку и тащил за собой. — Потом поговорим…

За спиной «ТТ» ударил дважды.

Когда Костенко подбежал к самолету, от деревни донесся еще один выстрел, но на таком расстоянии капитан не смог разобрать, из чего стреляли. Если из его пистолета, то это был последний выстрел. Если стрелял кто-то из мародеров, то…

Костенко посадил детей в заднюю кабину, сам залез на место пилота.

Лиза, пошатываясь, подошла к пропеллеру, взялась за лопасть.

— Контакт! — хрипло выкрикнула Лиза и рванула винт в сторону.

— Есть контакт… — ответил Костенко, молясь, чтобы двигатель не подвел, завелся. — Есть контакт…

Мотор чихнул, лопасти замелькали, слились в прозрачный круг.

Лиза отошла в сторону и стояла, опустив руки.

— Ты что? — крикнул Костенко, пытаясь перекричать рев двигателя.

Лиза что-то тихо сказала, Костенко не разобрал, увидел только, как шевельнулись ее губы.

— В машину! — крикнул Костенко. — В машину!

Лиза покачала головой и отступила на шаг. Она и руки спрятала за спину, будто боялась, что муж схватит за них и втащит в самолет.

— Мама! — пронзительно закричала дочка.

И сын закричал что-то, попытался вылезти из кабины.

Лиза замерла, потом бросилась к самолету. Костенко дождался, когда жена сядет к детям, и повел машину на взлет. Когда «У-2» поднялся метров на пятьдесят над землей, капитан развернул его к деревне.

Он попытался рассмотреть, что случилось с Лешкой, но ничего не увидел в сумерках.

Костенко дважды качнул крыльями, прощаясь с Лешкой, и развернул самолет навстречу солнцу, край которого уже появился над горизонтом.

Мертвый Лешка сидел на земле, неловко наклонившись в сторону. Он расстрелял все патроны: два в темноту, скрывавшую врага, и третий — себе в сердце.

Перед смертью, нажимая на спуск, Лешка успел подумать, что семья… семья — это главное… И успел пожалеть, что понял это так поздно… поздно…

Глава 3

10 июля 1939 года, Берлин

Он все-таки уснул. Пока они ехали на машине, Торопов сидел, забившись в угол заднего сиденья и, зажмурившись, уговаривал себя, что ничего не произошло. Ничего. Он не переместился во времени, нет. Не переместился, потому что это невозможно в принципе. Что бы там ни писали фантасты — невозможно! Именно потому, что об этом пишут все кому не лень. Сколько раз он читал о том, что путешествие во времени невозможно… Пусть даже из-за движения планет и звезд невозможно, одного этого достаточно, чтобы поставить на путешествиях во времени жирный черный крест.

Земля вращается вокруг Солнца, оно — вокруг центра Галактики, Галактика тоже не стоит на месте, и даже если кто-то сумеет придумать способ переместиться на… пусть даже на одну минуту, то путешественник окажется в космосе. В безвоздушном, мать его, пространстве, и лопнет, как надутый воздухом пузырь.

Торопов читал об этом и хорошо помнит. Точные и естественные науки ему не давались со школы, какие-нибудь теоретические выкладки из статьи по физике он бы не запомнил, а вот эта картинка с лопающимся в безвоздушном пространстве человечком засела у него в голове намертво. Путешествие невозможно. И все тут.

Это такой литературный прием, как вся книжная ерунда о «попаданцах». Это метод, позволяющий столкнуть настоящее с прошлым, обнародовать свой взгляд на историю, продемонстрировать свою крутизну, компенсировать осознанную неполноценность… Торопов, бывало, любил поболтать с коллегами об этом, но, естественно, в очень узком кругу, а при посторонних свидетелях, на сайте, на форумах, в своих статьях, он, конечно, именовал это патриотизмом, отданием долга отцам-дедам…

Его просто вырубили. Ударили по голове. Такое бывает, человек, теряющий сознание, может не помнить самого момента удара и падения. Приходит в себя уже только после того, как его подняли на ноги.

Его ударили…

Торопов даже осторожно ощупал голову, от лба до затылка. Ощупал и ничего не обнаружил, кроме легкой болезненной припухлости. Это он заработал, когда его вытаскивали из машины. Но ударить его могли и несильно. Как там в кунг-фу и карате… По специальным точкам. Гестаповцы знали кунг-фу и карате?

Идиот, обругал себя Торопов. Если путешествие во времени невозможно, то это никакие не гестаповцы. Это сволочи, ряженые, разыгрывающие дикий спектакль для того, чтобы… А для чего?

Несколько раз Торопов примеривался к этому вопросу, с разных сторон подходил и каждый раз останавливался, не находя вразумительного ответа.

Машина выехала из лесу на трассу и, прибавив скорости, понеслась к городу. К Уфе, напомнил себе Торопов. Не к какому-то абстрактному городу, а к Уфе. К ночной Уфе, вон, над деревьями видно зарево, отблеск городских огней. Куда еще они могли его повезти?

Ведь путешествие во времени невозможно…

Заткнись, приказал себе Торопов. Не зацикливайся на этом путешествии во времени. Просто имей в виду, что оно невозможно, и все. И думай только о том, зачем эти мерзавцы все затеяли.

Съемки для Ютуба с целью компрометации? Да ради бога! Пусть делают все, что хотят. Пусть выставляют запись его допроса, того, как он называл Гитлера фюрером и спасал тому жизнь. Наплевать! Пусть даже изобьют Торопова… даже, может быть, руку сломают — пусть. Лишь бы все это закончилось. Лишь бы его отпустили, так или иначе.

Живым.

В его времени. Не в тридцать девятом году прошлого века, а…

Идиот, идиот, идиот! Нет никакого тридцать девятого года. Нет! Он прошел и исчез, испарился, рассыпался в пыль… в пыль веков рассыпался, и ветром его развеяло…

Но машина была старой. В смысле — раритетным аппаратом. Звезды отражались в ее полированном кузове, и пахло внутри новой кожей и сладковатым табаком. Торопов катался несколько раз в восстановленных машинах, в том числе и немецких. В них пахло краской, машинным маслом, почему-то окалиной — запахом старой, очень старой машины, а эта…

Хорошо хранилась, быстро подсказал сам себе Торопов. Стояла в теплом сухом гараже. Ее не реставрировали, не восстанавливали из ржавых деталей. Просто хорошо берегли. Потому она и производит впечатление новой.

А еще дорога…

Торопов не успел одернуть себя. Не сразу сообразил, что идет машина так ровно, плавно и без толчков вовсе не потому, что у нее особая подвеска, а потому, что дорога под ней гладкая, без ям и ухабов. А когда опомнился, пришлось придумывать объяснение.

Ну… Ну, знают эти подонки, этот Пауль знает, где есть возле Уфы нормальные дороги. Специально свернул на такую, чтобы Торопов забеспокоился. Специально… Они ведь знают, что Торопов — очень внимательный к деталям человек. Не могут не знать, они ведь читали его статьи, его посты на форуме… Это такая ловушка для умного человека. Ведь есть в России хорошие дороги! Есть…

Машина въехала в пригород, за окном мелькали небольшие домики в один-два этажа. Очень германские на вид. Черепичные крыши, невысокие каменные ограды, некоторые — с коваными решетками. Постриженные кусты.

Торопов не знал такого района в Уфе. Но это ничего не значило. Ровным счетом ничего. Он же не в каждом дворе был. Не в каждом районе. Мало ли что понастроили нувориши? Это ничего не значит.

Минут через десять машина остановилась. Краузе, сидевший на переднем сиденье возле водителя, выбрался наружу, подошел к воротам, освещенным фарами, и раздвинул створки. Подождал, пока Пауль загонит автомобиль во двор. Закрыл ворота.

— Прошу, — сказал Нойманн, когда Краузе открыл заднюю дверцу машины. — Выходите, товарищ Торопов. Приехали.

Торопов неловко вылез. Оглянулся по сторонам — улица была освещена фонарями — желтыми старомодными фонарями. Окна в домах были темными.

— Сколько сейчас времени? — спросил Торопов.

Часов он не носил, а мобильник у него отобрали перед тем, как Торопов сел в машину.

— Половина второго, — ответил Нойманн, глянув мельком на часы. — Все уже спят. И вам пора…

Краузе открыл дверь, поманил Торопова пальцем и пошел вовнутрь дома. Торопов — следом. Они поднялись на второй этаж по деревянной, чуть поскрипывающей лестнице.

— Вот здесь ты будешь жить, — сказал Краузе, открывая дверь возле лестницы. И добавил с неприятной интонацией: — Пока будешь жить. А там посмотрим.

Торопов вошел в комнату. Провел рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель.

— Не нужно, — тихо сказал Краузе. — Свет включать не нужно. Просто раздевайся и ложись спать.

— А туалет?

— Потерпишь до утра. И раздевайся быстрее, я должен забрать твою одежду.

— Но…

Сталь ножа коснулась щеки Торопова.

— Я бы на твоем месте не спорил, — прошептал Краузе. — Это не самая большая твоя проблема. Всю одежду сними, вместе с бельем.

— А как же…

В комнате было темно, но Краузе ударил точно. Торопов схватился за живот и медленно осел на пол.

— Я жду… — сказал Краузе. — Я тоже хотел бы поспать… Это ты проснулся четыре часа назад, а я почти сутки на ногах. Живо!

Торопов разделся. Когда стаскивал рубашку, пуговица оторвалась, отлетела в сторону и звонко щелкнула по оконному стеклу.

— Кстати, — забирая одежду, сказал Краузе, — на окне решетка. За дверью кто-нибудь с пистолетом. Просто ложись в постель и замри. Затаись. Имей в виду, возможно, это твоя последняя спокойная ночь. Постель расстелена, насколько я знаю. Ты перед сном не молишься?

— Нет.

— Твое дело. Считаю до трех. Раз…

Торопов нащупал в темноте кровать, одеяло на ней и успел лечь, прежде чем Краузе быстро сказал «три!».

— Молодец. Значит, мы помним, что на окне решетка, за дверью кто?

— Кто-нибудь с пистолетом, — тихо сказал Торопов.

— Еще раз — молодец.

Краузе вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась. Было слышно, как немец спустился по лестнице и что-то сказал, кажется, по-русски, но тихо, так, что разобрать ничего не удалось.

Торопов чувствовал себя мерзко.

Его унизили, и ничего с этим нельзя поделать. Остается только лежать, глядя в темноту, и вслушиваться в звуки, которые эта темнота порождает: скрипы и шорохи.

Что с ним будет завтра?

Утром окажется, что это чужой дом, что он лежит голый на чужой кровати, и хозяин завтра утром его поймает, поднимется скандал, вызовут полицию… Будет стыдно — нестерпимо стыдно, и он ничего не сможет объяснить. Не о гестаповцах же рассказывать, в самом деле? Напился?

Наверное, напился, в это сразу поверят. Сразу…

И Торопов заснул. Будто утонул. Вот только-только пытался представить себя, рассказывающего ментам о своих ночных похождениях, как вдруг оказалось, что он лежит с закрытыми глазами и чувствует, как солнце пытается проникнуть под его опущенные веки, а тени от листьев скользят по лицу.

Вот и все, подумал Торопов.

Сейчас все встанет на свои места. Достаточно открыть глаза, и… Открыть глаза, повторил Торопов. Но веки не поднимались.

Открой глаза, трус! Открой! Ничего страшного быть не может. Не может быть ничего страшнее, чем было вчера. Самые отчаянные розыгрыши не длятся сутками. Его похитили и привезли сюда. Все — он уже здесь. Осталось увидеть, ради чего все было организовано. Кто придет первым — полиция или съемочная группа?

Торопов медленно открыл глаза.

Белый потолок. Побелка. Не краска, не обои — побелка. Ну и что? Не все балуются евроремонтом. Некоторые обходятся старыми методами.

Торопов сел на кровати.

Никаких решеток на окне не было — соврал Краузе. На окне были тюлевые занавески и темно-бордовые бархатные шторы. С потолка посреди комнаты свисал матерчатый оранжевый абажур с золотистой бахромой по краю. Возле окна стоял письменный стол. К нему был придвинут стул. С деревянным сиденьем, без всяких изысков.

Настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Две книжные полки на стене возле стола. Платяной шкаф в углу. На стене у кровати — несколько фотографий в рамках под стеклом.

Торопов хотел встать, но спохватился, что Краузе забрал всю одежду, вместе с трусами. Не хватало еще — он вскочит, а тут кто-то войдет в комнату. Немногим лучше Торопов будет выглядеть лежа в постели, но все-таки он не будет сверкать своими достоинствами и обнаженной задницей.

Возле кровати на небольшом столике стопкой лежала одежда. Белье. Торопов посмотрел на дверь, прислушался — тихо. Из-за окна не доносились ни звуки автотранспорта, ни человеческие голоса. Даже птицы, кажется, еще не поют.

Ладно, сказал Торопов, взял со столика трусы и надел на себя. Длинные, по колено, сатиновые трусы. Он уже и забыл, что такие бывают на свете. В детстве когда-то видел, но давно.

Торопов встал, натянул майку.

Вот теперь он еще и вор. Украл чужую одежду.

Еще носки. Торопов взял их, посмотрел, покрутив в руках. Странное нелепое сооружение, с пряжечками, ремешками и лямочками. Вот таких он никогда, даже в детстве, не видел, только слышал о таких и читал. В носках не было резинок, поэтому предполагалось, что их будут поддерживать лямки, небольшие подтяжки…

Торопов положил носки на место — надевать и носить такое можно, только имея опыт. Лучше уж босиком.

На спинке стула у письменного стола висела футболка. С отложным воротником и шнурованным воротом.

Похоже, они все еще продолжают игру, зло подумал Торопов. Думают, что он поверит… Как же, как же…

Торопов надел футболку, потом белые легкие брюки с матерчатым ремнем. Все было по размеру, может, чуть-чуть велико, но при таком фасоне это было даже оправданно. Легкая, не стесняющая движений одежда.

И обувь тоже гармонировала с одеждой. Белые матерчатые туфли — все как из фильмов тридцатых годов. Только в таком на экране ходили наши, советские люди, а вот носили ли такое легкомысленное одеяние немцы? Это вопрос.

Он мог вспомнить, во что одевались немецкие пехотинцы в сорок первом году в Африке и что надевали в сорок четвертом в Нормандии, но совершенно не представлял себе, что именно носили немцы в мирное время. Костюмы и шляпы — понятно. Но в быту? На прогулке?

Туфли тоже оказались по размеру.

Торопов подошел к окну, посмотрел.

Там был двор. Тот самый, на который они въехали ночью. Машина стояла там же, где они ее и оставили — черное чудовище с плавными, зализанными обводами. И очень характерным значком на капоте. Серебристый кружок, разделенный на три сектора. «Мерседес»…

Реконструкторы, мать их так! Все, говорите, предусмотрели и реконструировали? Даже изоляторы, на которых крепились провода, идущие от столба на улице к дому, были старые, фарфоровые. Похожие на бутылочки.

Торопов отошел от окна. Может быть, слишком быстро. Словно испугавшись мысли, что для розыгрыша все сделано слишком подробно и затратно. Да, затратно. Менять проводку, которую Торопов мог вообще не заметить?

Чушь. И еще раз — чушь. Они заигрались.

Краузе соврал о решетке на окне, значит, и о человеке с пистолетом он тоже мог соврать. Торопов подошел к двери, прижался к ней ухом.

Тишина.

Осторожно взялся за дверную ручку. Она, кстати, тоже была допотопной — медная загогулина, закрепленная намертво. Торопов осторожно толкнул дверь. Она не поддалась. Торопов толкнул сильнее — дверь еле слышно скрипнула и открылась.

Спокойно, приказал себе Торопов. Не нужно суетиться. Нужно просто выйти наружу. Пусть там фотографы с операторами или полицейские в засаде. Выйти нужно спокойно, не торопясь. Будут снимать — пусть снимают, как достойно ведет себя человек, поставленный в нелепые условия. Достойно — вот ключевое слово.

«Ну… ну пожалуйста… — прозвучал вдруг в голове его собственный голос. — Не убивайте, я могу быть полезен… Я клянусь, что буду полезен…»

Торопов поморщился. Неприятно, но кто на его месте смог бы повести себя иначе? Ему угрожали. Его похитили, приставили к голове оружие… Даже били. Его ведь били, между прочим. И ножом кололи в живот…

Торопов поднял край футболки и майки — вот, пожалуйста. На бледной коже возле самого солнечного сплетения была крохотная красная черточка. Всего миллиметр, но ведь это след от ножа, запекшаяся кровь.

И никто не смог бы на его месте…

— Никто, — вслух повторил Торопов, будто это слово, прозвучавшее на пороге, было волшебным заклинанием, начисто снимающим с Торопова всякие обвинения в слабости. Он чуть не сказал — трусости, но вовремя сдержался. Это не трусость! Нет, не трусость. Уступить силе и угрозе — это компромисс. Временный компромисс. Он ведь не мог знать наверняка, что эти трое — не безумцы, что не решили они и в самом деле убить известного человека за его убеждения. Не мог знать? Не мог! Все слышали? Не мог!

Он должен был выжить. И выжил. И хватит об этом.

Торопов вышел из комнаты.

Небольшой коридор, четыре белых двери. В одном конце коридора — окно. В другом — лестница. Пол застелен вязаным ковриком. Такие коврики крючком вязала бабка Торопова. Сейчас такие не вяжут… Или все-таки вяжут? Рукоделье нынче в моде, хэнд-мейд, мать его так!

Торопов подошел к лестнице, перевесился через перила, прислушался.

Тихо.

Спускаться нужно медленно, ноги ставить мягко и возле стены, так доски будут скрипеть меньше. Кто-то ему рассказывал: воры-домушники всегда так ходили по дощатому полу — возле стены.

Два пролета по десять ступеней.

Вешалка возле двери, на ней висят какие-то плащи. Прорезиненные. Четыре штуки, размер у одного совсем небольшой, а три — обычные. И рост, и размер вполне могли бы подойти и Торопову, и любому из похитивших его уродов.

Входная дверь, как оказалось, была закрыта только на засов. Тот легко отошел в сторону, даже не стукнув. Торопов вышел на крыльцо, остановился на пару секунд, сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, потом быстро сбежал по ступенькам, почти бегом пересек небольшой двор, вовремя сообразил открыть калитку, а не распахивать створки ворот.

Вышел на улицу.

Еще рано, подумал Торопов. Часов пять. Тени еще длинные, в воздухе висят остатки тумана. Торопов осторожно прикрыл калитку и пошел по улице прочь. Очень хотелось бежать. Припустить, не думая о достоинстве, не забивая себе голову подобными глупостями, а постараться побыстрее оказаться как можно дальше от этого дома. Выбраться на трассу, остановить машину — любую машину. И попросить, чтобы отвезли домой. Не в полицию — ну ее к черту, эту полицию, а домой. Пообещать все что угодно, попросить телефон и позвонить жене, она, наверное, уже обзвонила всех приятелей, больницы и морги. Приехать домой и забыть обо всем происходящем как о страшном сне.

Придумать какое-нибудь объяснение для жены, в гестаповцев она не поверит. Никто не поверит. Торопов снова ощупал свой затылок, вчерашняя припухлость превратилась в небольшую шишку. Значит, его ударили по голове, оглушили, бросили в лесу…

… Зачем оглушили, милая? Хотели ограбить, конечно. Что? Почему я оказался в лесу? Они отвезли. Наверное, с кем-то спутали, хотели ограбить кого-то богатого, но… Одежда? Они ее забрали. Да, и белье… Откуда я взял все вот это? Весь этот ужас, что на мне?.. Они подбросили. И не нужно звонить в милицию! Я сказал — не нужно…

Торопов помотал головой, отгоняя наваждение неприятного разговора с супругой. А ведь он обижался, когда его называли подкаблучником! Здорово обижался! Значит, просто оборвать расспросы. Приказать, в конце концов. И хватит об этом.

Конечно, хватит, тихонько сказал кто-то в мозгу Торопова. Не стоит думать о предстоящем разговоре. Не думать о том, как Ольга устроит ему скандал…

Не думать.

— Гутен морген! — прозвучало неожиданно. Торопов вздрогнул и только в самое последнее мгновение успел удержаться и не ляпнуть в ответ «гутен морген» или вообще «доброе утро» старушке, стоящей у калитки соседнего дома.

Дернув головой в чем-то вроде быстрого поклона, Торопов развел руки в стороны, словно разминаясь, присел, а потом побежал вдоль по улице трусцой. Старушка сказала что-то вдогонку, Торопов махнул рукой над головой, мучительно борясь с желанием рвануть изо всех сил.

Бегают немцы по утрам? Не так. Бегали ли немцы по утрам в тридцать девятом? Для сорокалетних немцев утренний бег был делом привычным, или старуха, обалдев, сейчас бросилась к телефону, чтобы сообщить в местный дурдом о сбежавшем пациенте?

Не оглядываться. Бежать и бежать. Легко, без напряжения.

Тебя волнует, бегали немцы в тридцать девятом или нет? Это тебя волнует? Дурак! Полный дурак! Ты хочешь сказать, что только что признал реальность временных перемещений? Допустил мысль, что находишься сейчас в тридцать девятом году?

Не сметь! Не сметь!

Дома похожи на немецкие? В таком жил незабвенный киношный Штирлиц? И что? Это ни о чем не говорит. Надписи на почтовых ящиках? Названия улицы на домах? Да, на немецком. На немецком, черт возьми, но это тоже ничего не значит… Все это легко подделать. Дорого, накладно, но возможно.

Листья?

Торопов остановился, протянуло руку к ветке дерева, тянущейся из-за забора. Крупные листья. Немного запыленные кленовые листья. Что Нойманн говорил про месяц? Июль? Нормальные июльские листья. Но ведь сейчас — апрель две тысячи двенадцатого. Апрель…

— Гутен морген! — прозвучало снова.

Мальчишка в коричневой рубашке, при галстуке и в шортах прошел мимо. Вежливый мальчишка, ненавязчивый. Поздоровался и пошел дальше. Свастика на повязке… Вежливый мальчишка из гитлерюгенда, светловолосый, вихрастый.

Бежать Торопов уже не мог — получалось только переставлять ноги, одну за другой. Правая — левая, правая — левая. Держать равновесие. Не обращать внимания на то, что булыжная мостовая медленно покачивается, норовя выскользнуть из-под подошв.

Дома закончились.

Дорога теперь шла между лесом и лугом.

Торопов остановился. Что делать дальше? Признать, что он в Германии тридцать девятого года? Не так… Разрешить себе наконец поверить в это, отбросить замечательную мысль о невозможности перехода из одного времени в другое, порвать в клочья успокаивающую картинку с человечком, задыхающимся в открытом космосе… Признать… и что? Что дальше?

Торопов оглянулся на дома.

Его зачем-то похитили и привезли сюда. И отчего-то прозевали, как он вышел из дома. Случайность? Если так, то у него есть вариант. Можно попытаться добраться до советского посольства. Полпредства? В Берлине. Или в консульство… В портовых городах должно быть консульство. Наверняка должно. Прийти и сказать… Сказать, что он знает будущее.

Смешно.

Торопов сошел с дороги на луг. Сел прямо в траву.

До слез смешно.

Значит, он просит, чтобы его доставили в Москву. Лучше к САМОМУ. Он может рассказать Вождю о планах нацистов, посоветовать… Это будет очень вовремя — как раз только-только подписан пакт. Нет, не подписан, строго сделал себе замечание Торопов. Сейчас июль, значит, пакт только будет подписан в августе. Тот самый пакт Молотова — Риббентропа. Его подписали… подпишут, как последний шанс отодвинуть войну до сорок второго года. И всякий, кто появится с предупреждением о будущей войне в сорок первом, естественно, будет с удовольствием принят в Кремле. Да и посол с консулом будут в восторге от визита человека в спортивном костюме, без документов и доказательств. А не отдать ли нам его немецкой полиции, подумают посол с консулом. И резидент советской разведки подумает приблизительно так же. Провокация, она, брат, такая провокация…

Англичане могут подослать сумасшедшего. Американцы. Те же поляки, которые еще почти два месяца будут считать себя полноправными игроками на политической арене. У них разведка работала в Германии очень интенсивно. В конце концов, это они стырили у немцев машинку, которую потом будут называть «Энигмой»… Вполне могли с разрешения Парижа и Лондона попытаться расстроить дружбу Союза и Германии.

И к англичанам с французами по той же причине нет смысла двигаться. Не поверят. Никак не поверят… А доказательств… Раскрыть какой-нибудь секрет? Из тех, что он знает, а они пока скрывают? Они ведь захотят пообщаться с человеком, который знает их тайны… Какой секрет?

Торопов задумался.

Ну ведь он должен знать какой-нибудь секрет! Французы… Черт, что-то ведь было у них страшно секретное, что потом всплыло… И у англичан. Радары? Разработка радаров? «Спитфайры». Ламповый компьютер, который они потом использовали для работы по расшифровке немецких радиограмм… Был тайной номер один. Только вот знал ли ее, эту тайну, английский посол? И как отреагируют в Лондоне на такую вопиющую утечку информации?

И та же фигня, если вдуматься, с Советским Союзом. Что он может им сообщить в первую очередь? Технические характеристики немецких танков? Так сейчас — в тридцать девятом — советские делегации посещают или в ближайшее время будут посещать все немецкие военные заводы, смогут пощупать и «Т-4», и все остальное… Не было у немцев секретного оружия в этот период. «Мессершмитты»-«сто девятые» уже или получили, или вот-вот получат советские инженеры в свое распоряжение, смогут разобрать на мелкие детальки. Поведать о том, что в четыре утра без объявления войны? Наши, конечно, все бросят и поверят. В тридцать девятом поверят. В сорок первом не поверили, а в тридцать девятом — сразу же. Своей разведке не поверили, а приблудному пророку…

Если вдуматься, то Торопов даже немцам не нужен. То есть немцам-то он нужен, но только если Нойманн возьмет его за руку и приведет к своему начальству. Скажет — вот этого типа мы привезли из будущего, он историк и готов сотрудничать. Он уже сотрудничает. Уже беспокоится о безопасности фюрера. Вот его мобильный телефон. Видите, какие забавные штуки этот дивайз умеет?

А иначе… Иначе никто с ним даже разговаривать не станет. Отправят в дурдом. Точно — в дурдом. А предварительно — кастрируют. Они же своих сумасшедших кастрировали? Черт, совершенно вылетело из головы — они всех кастрировали или только неизлечимых?

Рассказать им о «тридцатьчетверках» и «КВ»? Они прямо сразу и поверят… В дикой России подобные изыски? Нет, можно направить их на Харьковский паровозостроительный, в КБ Кошкина и в Питер… Ленинград, на Кировский. Это немцы просто не знали где искать, а если их вывести на цель, то… Только прорвутся ли они через сеть НКВД? Если нет, то что? Что сделают с Тороповым? Повесят? Расстреляют? Кастрируют?..

Далась ему эта кастрация…

Торопов ударил кулаком по земле. Еще раз — со всей силы.

Больно. Торопов поднес руку к лицу. Разбил костяшки пальцев до крови о сухую землю. Больно.

Еще есть вариант — умереть.

Торопов покачал головой.

Нет, он хочет жить. Он должен жить. Пусть рушится мир, пусть меняется ход истории, но Андрей Владимирович Торопов должен жить. Нужно встать и вернуться в тот дом. Найти Нойманна и просить его… Стать на колени, если понадобится. Просить, чтобы он разрешил остаться в живых. Взял работать в свое ведомство. Против СССР, против Англии, против всего мира. Стерпеть унижения и даже побои, доказать свою полезность. Немцы ведь сотрудничали с русскими. С эмигрантами и пленными. Сотрудничали, иногда даже как с равными.

Это в Сети можно было говорить о том, что наши не сдаются, что в едином порыве за Родину, за Сталина! В Сети это выглядит очень красиво и патриотично. Некоторые убогие в это даже искренне верят… И пусть верят. А он, Андрей Владимирович Торопов, знает, как оно было. Вслух об этом не говорит, вслух он бичует и обвиняет преступников перед памятью народной…

Если доказать свою полезность Третьему рейху, то можно заполучить вполне аппетитный кусочек этого мира. Где-нибудь в Крыму… Или на Кавказе… И немного обслуживающего персонала из местных. В конце концов, человек, оказавший такие услуги рейху, может рассчитывать на благодарность фюрера.

Торопов лег на спину, заложив руки за голову.

Да, так и нужно. Именно так.

И нужно не просто рассказывать о том, что происходит в Союзе, Англии и Америке, а подготовить программу… Концепцию. Ведь если он начнет менять реальность поэпизодно, урывками, то быстро, очень быстро потеряет достоверную информацию, лишится своего преимущества — знания истории.

Скажем, уговорит с его подачи Нойманн Гитлера не останавливаться перед Дюнкерком. Сможет убедить, что переговоры с Англией невозможны. Немецкие танки отрежут англичан от моря, двести тысяч британцев попадут в плен, некому будет оборонять метрополию — и что? Черчилль и дальше будет призывать сражаться на земле, в небесах и на море? Или попрут Уинстона за провал операции «Динамо»? И заключат с немцами договор? Или немцы, пользуясь тем, что армии у Британии больше нет, броском пересекут Ла-Манш… Хватит одной танковой дивизии, чтобы в этих условиях дойти до Лондона. И кому тогда будет нужен Торопов с его устаревшей информацией? С просроченной информацией из другой реальности.

Никому.

В СССР после успеха операции «Морской лев» поймут, что вариантов нет, что нужно с Германией дружить по поводу передела имперского наследства, или начинать войну сразу, в сороковом. Черт его знает, что придумает Иосиф Виссарионович…

Нет, тут нужно готовиться аккуратно, разработать комплекс мероприятий, которые позволят все решить разом, сделать беспроигрышный ход. Не останавливаться в сорок первом для поворота на Киев, например, а дожать Москву. Послушать Гудериана. В конце концов, Киевская группировка русских почти не имела на тот момент танков и нанести более-менее сильный удар во фланг не могла…

Выйти в сентябре к Москве. Окружить. Взять. Они там и оглянуться не успеют. Какие там сибирские дивизии… Вариант? Вариант.

Торопов не заметил, как в своих мыслях перестал говорить о Союзе «наши», а стал именовать — «русские», будто сам уже не относился к ним, а был частью другого народа. Он уже сделал выбор, мысленно переступил черту, оставил все, что было раньше, до встречи с Нойманном и его парнями, за спиной, и теперь перебирал варианты, отстраненно взвешивал информацию уже с другой точки зрения. Сколько раз принимал участие в дискуссиях по поводу, что должны были сделать Советы, чтобы с ходу выиграть, чтобы не прозевать удар… Теперь он будто бы повернул шахматную доску и посмотрел на нее со стороны черных.

Значит, правильным будет не крохотные пошаговые изменения, способные изменить весь баланс сил, а подготовка одного, глобального, такого, чтобы разом все решить. Черт, мало времени, июль тридцать девятого — до войны всего два месяца… Нет чтобы вытащили его хотя бы на год раньше, в тридцать восьмом, тогда бы можно было поиграть с англичанами и французами… Подождать даже с нападением на Польшу, позволить Союзу начать войну с Финляндией, дать французам и англичанам возможность напрямую ввязаться в конфликт, позволить им ввести свои войска в Финляндию.

И только потом, когда война разгорелась бы, вот тогда…

А еще…

— Хотите, угадаю, о чем вы думаете?

Торопов резко сел, в глазах потемнело, тошнота подкатилась к горлу и отступила.

29 июля 1941 года, Йокосука

Даже в мундире адмирал обычно особого впечатления не производил. А сейчас, когда адмирал был в простом светлом костюме, Зорге, здороваясь с ним, поймал себя на том, что старается не слишком сильно давить его руку при рукопожатии, чтобы не повредить, наверное.

Росту в Исороку Ямамото было около ста шестидесяти сантиметров, вес — килограммов шестьдесят, даже чуть меньше. Зорге торопливо отогнал нелепую и неуместную мысль, что в спарринге с ним у адмирала не было ни малейшего шанса.

Не слыл командующий Объединенным Флотом мастером единоборств. Наверняка занимался, как и все курсанты, в молодости, но особых результатов не достиг. Это вам не покер, маджонг и бридж, тут Ямамото заслужил реноме игрока серьезного и беспощадного. И предугадать, чем закончится сегодняшний разговор известного немецкого журналиста с японским адмиралом, не сможет никто. Во всяком случае, не дракой. Вполне вероятно, что, выслушав Зорге, Ямамото молча пожмет плечами, встанет с кресла и выйдет. А у клуба Зорге будут ждать полицейские.

Вероятность такого исхода весьма высока, но возможные результаты беседы стоят риска. Любого риска.

Зорге подождал, пока адмирал сядет в кожаное кресло, потом сел и сам.

Еще несколько дней назад он и представить себе не мог, что будет встречаться с Ямамото. С тех пор как адмирал сменил министерский кабинет на флагманский салон на линкоре, Ямамото вообще перестал встречаться с журналистами. Пришлось потратить много времени и дернуть за множество ниток, чтобы встреча состоялась. Да еще и в таком неофициальном формате.

Посол Германии Отт, близкий друг Зорге, был искренне уверен, что дружище Рихард готовит большую статью о том, как иностранные специалисты оценивают действия германского флота. С упором на недавний критский триумф и без особого акцента на печальную судьбу «Бисмарка», просил посол, и Рихард клятвенно ему обещал, что сделает все возможное.

Адмирал, правда, может напомнить, что Крит взял не флот, с улыбкой сказал Зорге, а парашютисты, так что говорить нужно не о победе германского флота, а о поражении британского… В общем, все будет, как всегда, хорошо — профессионально и достоверно.

Как все пройдет на самом деле…

Зорге до самого момента встречи испытывал странное чувство — нет, не страх, страх он давно уже научился контролировать.

Зорге никак не мог поверить, что согласился выполнить поручение того забавного американца, этакого классического рубахи-парня из американской глубинки, корреспондента газеты «Индиана Трибьюн». Зорге, кстати, с первой минуты знакомства если в существовании газеты с таким названием только сомневался, то в возможность и желание ее главного редактора держать в Японии собственного корреспондента просто не верил.

С чего бы это жителям штата Индиана интересоваться делами на другом конце Тихого океана? Американскому обывателю такое нелепое любопытство вообще не свойственно. Его больше интересует состояние дел в бейсбольной лиге, и как губернатор штата объясняет странные слухи о своей личной жизни.

Дугласа Конвея мало заботили сомнения немецкого коллеги, он запросто подошел к Зорге, представился, предложил сыграть в покер, проиграл, естественно, сотню иен, а потом как бы невзначай предложил прогуляться и поболтать… О жизни, естественно. О том, как лучше устроиться в Японии.

— Понимаете, — жалобно улыбаясь, пожаловался Конвей, — я приехал недавно, еще не все понял, вечно путаюсь в деталях японского менталитета и, кажется, уже успел прослыть среди японцев невежей.

Зорге, естественно, во все это поверил, участливо кивал, цокал языком и в нужных местах улыбался, прикидывая, на чью разведку работает американец. На родную — штатовскую? Вполне может быть, если судить по неуклюжести захода на вербовку. Американцы все еще не научились работать тонко и аккуратно. Собственно, они еще даже не начинали учиться.

Англичане?

Зачем им такой маскарад? Они прекрасно знают, что доктор Зорге никогда не пойдет на сотрудничество с иностранной разведкой. Рихард не то чтобы совсем наци, но патриот и не скрывает свою нелюбовь к закулисным телодвижениям.

Он даже с германскими спецслужбами вроде бы не сотрудничает. Отправляет иногда в Германию через посла обзоры внутриполитической жизни Японии, да — точные, да — интересные, но не более того.

Местные полиция и контрразведка это тоже знают и не особо усердствуют в наблюдении за журналистом. Время от времени пускают за личным другом германского посла хвост, но без назойливости, дежурно. Ничего не поделаешь — традиция следить за всеми иностранцами сложилась не вчера и не завтра исчезнет.

Когда Конвей наконец перешел к делу, Зорге удивился. На самом деле удивился, без дураков. Получалось, что американец прибыл из Москвы. Или работает с кем-то, кто связан с Москвой. Прямо об этом Конвей не сказал, но та информация, которой он владел и которой поделился, заставила крепко задуматься.

Когда американец впервые обратился к Зорге «дружище Рамзай», сердце Рихарда дрогнуло и замерло. Видно, и на лице что-то отразилось, потому что Конвей торопливо отступил на шаг и попросил не делать глупостей. Зорге и не делал. Зорге решил ждать продолжения.

Конвей перечислил всех участников группы Зорге, назвал имена и псевдонимы, рассказал о том, кто вербовал самого Рамзая, кто работал с ним во время подготовки. Передал привет от старинного знакомца еще по московским временам Евграфа Павловича, упомянул Евгения Корелина, с которым Рихард пересекался в Китае, — в общем, не просто привлек внимание собеседника, а приковал его намертво. Теперь, если бы Конвей сам попытался прекратить разговор, Зорге заставил бы его говорить. Любым способом.

От почетного звания эмиссара Москвы Конвей отказался сразу и твердо. Сказал, что представляет частную фирму, очень информированную, очень эффективную, но совершенно частную. Поддерживающую отношения с сильными мира сего на самом высоком уровне.

У вас сегодня сеанс связи с Москвой, не то спросил, не то сообщил Конвей. Вы получите радиограмму с таким вот сообщением — американец достал из кармана клочок папиросной бумаги и протянул ее Зорге. Это расшифровка, понятное дело, вы ознакомьтесь с содержанием и сожгите — Зорге прочитал и сжег. Давайте встретимся завтра, на этом же месте и в это же время, предложил Конвей, улыбаясь. Если мое предвидение подтвердится, конечно. Если нет — вы сами вольны выбирать, как поступать со мной в дальнейшем. Идет?

Зорге задумался на секунду, потом кивнул.

Если кто-то знал о нем и его группе так много и хотел бы пресечь их деятельность, то мог бы это сделать еще вчера. Но если настолько информированный человек хочет продолжить общение, то тут стоит разобраться. В конце концов, Москва могла затеять проверку. Способ затратный и нелепый, но Центр уже неоднократно продемонстрировал свою странную, чтобы не сказать жестче, логику.

В конце концов, самого Зорге пытались вызвать в Москву перед самой войной. В отпуск. Естественно, в отпуск, как же иначе? Не на допросы же с расстрелами? Пришлось изворачиваться, объясняя свое нежелание возвращаться. И только война выручила, снова восстановила привычную картину мира, мира, в котором нужно чужих бояться больше, чем своих.

Радиограмма пришла вовремя — зашифрованная по всем правилам, со всеми метками, подтверждающими ее происхождение. В ней не было ни слова о шустром американце, но текст совпадал с тем, что было написано на том самом листке папиросной бумаги. И Зорге пришел на следующую встречу.

Конвей ничего не выспрашивал, даже не пытался вытянуть из Рихарда какую-либо информацию. Конвей говорил, и Зорге понял, почувствовал, что тот не врет, что он действительно обеспокоен происходящим в Японии, и что если не вмешаться, то может произойти катастрофа.

Зорге поверил и организовал себе встречу с адмиралом Ямамото. Попросил, чтобы адмирал уделил ему час, не более, но в приватном порядке, например в клубе.

Адмирал был несколько удивлен, но этого своего удивления не демонстрировал. Так, легкое любопытство сквозило в его вопросах, некоторая скованность в движениях и напряженность в словах. Адмирал умел общаться с прессой, журналисты очень любили его пресс-конференции, Ямамото никогда не замыкался, не прятался за дежурными формулировками «без комментариев» и «ничего не можем сообщить». Он всегда старался дать журналистам хоть какую-то информацию. Уход адмирала из министерства журналисты восприняли с печалью именно по этой причине.

Зорге начал беседу как раз с этого — с печали.

— Нам очень не хватает ваших пресс-конференций, — с легкой вежливой улыбкой сказал он. — Сейчас мы просто тычемся лбами в бронированную стену министерства, набиваем шишки и вынуждены питаться даже не объедками информации, а ее тенью.

Ямамото улыбнулся в ответ и чуть склонил голову, как бы благодаря за комплимент и демонстрируя свое нежелание обсуждать действия министерства. Хоть адмирал и пришел на встречу в штатском, но ни на мгновение не забывал о своем положении. И то, что сейчас с ним разговаривает представитель дружественной Германии, ничего не меняло. В японском флоте публично выражать свое мнение по вопросам политики мог только министр. Все остальные обязаны проявлять скромность и даже аполитичность.

Кроме того, адмирал был явно ограничен во времени. Он не стал демонстративно поглядывать на часы, просто достал из внутреннего кармана пиджака свернутый лист бумаги. Зорге узнал свое письмо, в котором он перечислил вопросы, которые собирался задать.

Адмирал положил лист бумаги на столик возле кресла, разгладил его ладонью правой руки. Левую руку адмирал держал на коленях — сказывалась привычка, нежелание демонстрировать искалеченную ладонь.

— Вы хотели узнать мое мнение по поводу критской операции люфтваффе? — спросил Ямамото, четко расставляя смысловые акценты.

Не флота, кригсмарине в операции не участвовал, действовали авиация и парашютисты.

— Я хотел узнать ваше мнение по этому поводу, но не в связи с выдающимися достижениями нашего флота… — Зорге достал из кармана блокнот и карандаш. — В конце концов, я обещал послу не упоминать «Бисмарк»… Меня интересует другое… Так сказать, концептуальные изменения в морской войне. Возникает впечатление, что времена крейсеров и линкоров прошли и никогда больше не вернутся…

— Вы хотите задать этот вопрос командующему флотом? — Улыбка Ямамото стала ироничной. — Вы полагаете, что я стану рассуждать об этом? Предложу отправить линкоры в переплавку?

— Или в переделку, — спокойно сказал Зорге. — В авианосцы. Насколько я знаю, кое-что в этом направлении уже сделано… Более того, даже лайнеры сейчас подвергаются переделке, и в этом году… самое позднее — в следующем, японский флот пополнится еще на два авианосца. Не так ли?

Ямамото чуть приподнял брови, что было равнозначно потрясенному возгласу у человека, менее выдержанного и хладнокровного.

Немецкий журналист балансировал на грани приличий — просить адмирала подтвердить достоверность секретной информации, непонятно как попавшей к нему в руки, было бестактностью. Адмирал вообще мог прервать беседу.

Но с другой стороны, адмиралу могло стать интересно — откуда такая информированность и насколько далеко она простирается. На это, собственно, Зорге и рассчитывал.

— Я понимаю, что вы не станете обсуждать со мной военные тайны, — Зорге развел руками, как бы извиняясь, — но вы ведь не станете отрицать, что события… течение нынешней войны позволяет, если не заставляет, взглянуть на дальнейшую судьбу флотов несколько иначе, чем до войны. Нам, немцам, это особенно важно. Если произойдет переоценка ценностей, то у нас появляется шанс опередить, наконец, Англию. Мы уже и авианосцы строим… Вы слышали об этом?

— «Граф Цеппелин» разве не заморожен? — спросил Ямамото. — Мне казалось…

— Это временно, уверяю вас, временно. Его систершип — да, разобран, но «Граф Цеппелин» скоро будет достроен. Водоизмещение — тридцать три тысячи тонн, длина — четверть километра, скорость — как у хорошего автомобиля, и сорок два самолета на борту. — Зорге восхищенно щелкнул пальцами. — Не знаю, как это чудо оценивает профессионал, но для такого профана в морских делах, как я, это нечто потрясающее. Эдакая громада несется со скоростью эсминца… Впечатляет, чего уж там…

— Наверное, — вежливо кивнул адмирал. — Я не совсем представляю, где именно и для чего его станут использовать наши уважаемые союзники. Балтика мала для авианосных операций, а Северное море, боюсь, не слишком безопасно для германского флота…

— Да-да, конечно, — торопливо согласился Зорге. — Для английского, как оказалось, там тоже не слишком уютно. Тесновато… И этот британский авианосец, как его?..

— «Глориес», — подсказал Ямамото. — И еще однотипный «Корейджес». И вы будете и дальше рассказывать о конце эры линкоров и начале эпохи авианосцев?

Зорге ответил не сразу.

Накануне он всю ночь просидел с Конвеем, прикидывая сценарий разговора, который при любом раскладе получался непростым.

Конвей расписывал на листах бумаги варианты, потом Зорге их черкал, потом Конвей снова расписывал, и снова скомканные листы горели на жаровне. К рассвету в уставшем мозгу Зорге родилась идея плюнуть на все и просто выложить перед Ямамото факты и попросить их объяснить, а не кружиться вокруг интересующей темы и ждать, пока адмирал сам пойдет в нужном направлении.

Некая логика в этом была — Ямамото разрабатывал план, без которого любые варианты войны на Тихом океане Японии выигрыша не сулили, а потом вдруг от этих планов отказался? Что-то только очень весомое, важное и грозное могло заставить адмирала отступить. И наверняка он хотел бы с кем-то это обсудить. Значит, нужно его немного раскачать, а потом подтолкнуть в нужном направлении.

Звучало это очень просто.

«Почему вы отказались от атаки на Перл-Харбор?» — мысленно произнес Зорге. Сказать это вслух — и Рубикон будет перейден. И станет понятно, как дальше будет развиваться беседа и будет ли она развиваться вообще.

Почему вы отказались от атаки на Перл-Харбор?

А они вообще собирались нападать? — в который раз спросил себя Зорге. Это ведь только со слов Конвея японцы готовили удар, а на самом деле все могло быть иначе…

Ямамото легонько хлопнул ладонью по листку бумаги, лежащему на столе. Время — он очень занятой человек, он не может вот так просто сидеть и вслушиваться в молчание немца.

— Но остается еще Таранто, — сказал наконец Зорге. — Вот там авианосцы показали…

— Атака базы, ночью, с короткой дистанции… — быстро — слишком быстро ответил Ямамото.

— Да, но ведь практически без потерь, — возразил Зорге. — Сколько там было самолетов у англичан? И что это были за самолеты… И кстати, уничтожение «Бисмарка» началось именно с атаки торпедоносцев… И это уже не в базе, в открытом море, при активном маневрировании цели…

— Хорошо, — адмирал снова излучал спокойствие. — Признаем, что авианосцы могут быть полезны. Для ударов на большое расстояние, например, или быстрого наращивания авиации в удаленном районе…

— Или для внезапной атаки на базу противника, — подхватил Зорге. — Ведь это очень привлекательно — повторить Таранто, но только в большем масштабе. В самом начале войны ударить по базе флота… Уничтожить или повредить как можно больше кораблей… линкоров в первую очередь. Сотворить нечто похожее на атаку Порт-Артура. Только эффективнее… Вы же занимались морской авиацией, адмирал, вы не могли не планировать нечто подобное. Торпедные катера и эсминцы, атакующие защищенную гавань, сегодня уже обречены на поражение, а вот авиация… Сингапур, например.

— Проблема Сингапура великолепно решается базовой авиацией и артиллерией сухопутных сил, — тихо сказал Ямамото. — Для этого авианосцы не нужны…

— Серьезно? — оживился Зорге. — И японским базовым самолетам хватит радиуса действия? Нет, я вам, естественно, верю, не могу не верить, но, по мнению иностранных специалистов, те самолеты, что имеет Япония, современными не назовешь… И отсутствие бронебойных бомб большого калибра… Торпеды блокируются сетками заграждения…

— Для профана вы неплохо подготовлены, — сухо заметил адмирал. — И информированы…

— Да? Спасибо, — без улыбки сказал Зорге.

— Это не комплимент, это вопрос. — Ямамото весь подобрался, словно перед прыжком. — Я хочу знать, что вас привело сюда и с какой целью вы…

— Открываем карты? — спросил Зорге.

— Если вам будет угодно.

— Хорошо. Я открываю, а вы… Вы поступите как захотите. В конце концов, это вас связывает присяга и служебный долг, а я — вольный журналист, который может болтать о чем угодно…

— Пока вам это позволяют.

— Именно. Но, надеюсь, вы мне позволите говорить свободно. Хотя бы некоторое время. Если я зайду слишком далеко, вы всегда можете меня прервать или даже вызвать полицию…

По лицу адмирала скользнула легкая гримаса отвращения. Словно ему показали дохлую крысу.

— Я никогда не посмею заподозрить вас в доносительстве, — серьезно сказал Зорге, — но полагаю, что предателя или шпиона, как в моем случае, вы просто обязаны будете обезвредить. Я прав? И не важно, интересы какого государства я пытаюсь защищать, ведь так?

— Я внимательно слушаю вас.

— Хорошо, — вздохнул Зорге.

На этом этапе тебе нужно быть осторожным, сказал ему Конвей. Когда вы перестанете играть в интервью, вот тут и может произойти что угодно. Если ты не сможешь быть убедительным, то вообще не сможешь быть. Закончится твоя биография. Это понятно?

Понятно, ответил тогда Зорге. Конечно, понятно. Но холодок в груди все-таки появился, как перед первой атакой.

— Вы спланировали удар по Перл-Харбору, господин адмирал, — проговорил наконец Зорге название американской базы. — Шесть авианосцев, атака самолетов на рассвете… Восхождение на гору Ниитака, если я не ошибаюсь… Я мог бы назвать имена тех, кто непосредственно разрабатывал план операции, но, полагаю, это будет лишним. Хотите услышать список кораблей?

Ямамото втянул воздух сквозь зубы, выдохнул. Руки сжались в кулаки.

— Если вас это успокоит, то моя информированность не является результатом предательства кого-то в Императорском флоте.

— Да? Вы научились читать мысли? — осведомился адмирал.

— Давайте предположим, что научились. — Зорге позволил себе улыбку. — В конце концов, это не важно сейчас, как я все это узнал.

— А что же тогда важно?

— Для меня? Для меня важно узнать, почему вы решили удар не наносить. Вы же отказались от плана атаки на Перл-Харбор, не так ли?

— И пока ни с кем этого не обсуждал, — тихо сказал Ямамото. — Похоже, что вы и вправду научились читать мои мысли.

— И все же в чем причина?

— Это меня спрашивает журналист?

— Это вас спрашивает… ну, назовите меня как хотите. Немецким шпионом назовите. Германии очень бы не помешало вступление Японии в войну…

— Германии не помешало бы вступление Японии в войну с Англией, но никак не с Америкой. Вы бывали в Штатах?

— Это было давно…

— И тем не менее вы должны понимать, что американцы вовсе не рвутся воевать. Если у них будет повод в войну не вступать, то они и не вступят. Если мы нанесем удар по британским колониям здесь, то господину Рузвельту придется очень постараться, чтобы уговорить конгресс начать войну… Америке война как раз нужна, — торопливо добавил Ямамото, увидев, что немец хочет возразить. — Им война как раз нужна, но они хотят, чтобы первый удар нанесли мы…

— А вы не хотите нанести первый удар?

— Я не хочу наносить первый удар, — твердо произнес адмирал. — Я считаю, что война с Америкой не может закончиться победой Японии.

— Но… — сказал Зорге. — Тут явно слышится это самое «но». Могу закончить за вас. Вы не хотите войны с Америкой, но от вас это не зависит. В правительстве уже решили, что война с Америкой неизбежна. Так ведь?

— Так, — чуть помедлив, кивнул Ямамото. — Я обязан выполнять решения правительства и волю императора. И я обязан это делать хорошо.

— Но, — сказал Зорге, — не «и я обязан», а «но я обязан». Ведь так?

— Так.

— Значит, вы теперь склоняетесь к удару по Филиппинам — уничтожить несколько американских эсминцев и пару легких крейсеров, а потом навалиться на британцев? И ожидать, когда Тихоокеанский флот США соберется нанести удар вам в тыл или во фланг? Или даже непосредственно по территории Японии? Вы же понимаете, что если у американцев флот будет свободным и неповрежденным, они неизбежно им воспользуются. При сложившейся ситуации результативная атака на Перл-Харбор — ключ к успеху всей кампании, как мне объяснили. И Америка как раз подставила свой флот под этот удар…

Адмирал подхватил фразу Зорге без паузы, с ходу, будто они репетировали этот разговор уже давно:

— Именно — подставила. Я долго пытался понять — зачем флот перебазировали в Гавайи. И ничего, кроме провокации, на ум не приходит. Не воспринимать же серьезно эту идею о демонстрации серьезных намерений Америки. Подставить шею под удар меча — не лучшая тактика поединка.

— А почему Америка должна бояться удара? — Зорге достал из кармана пиджака несколько листков бумаги, развернул их. — Глубина бухты не позволяет использовать торпеды, отсутствие бронебойных бомб крупного калибра — я, кажется, об этом уже говорил сегодня, — но, тем не менее, чем Объединенный флот может угрожать флоту Тихоокеанскому? Даже если удар и будет нанесен, то… Потери в основном понесет американская авиация, застигнутая на аэродромах. Но для американцев потеря даже сотен самолетов не является критичной. Чего бояться Америке? Заманивать ваш флот? Простите, но это для них экономически невыгодно. Представьте себе, Рузвельт уже который год бьется, чтобы спровоцировать эту войну, ему экономику страны нужно поднимать. Для этого обмен быстрыми ударами не подходит. Тут нужна настоящая война, на несколько месяцев. Вот тогда на военных заказах промышленность и экономика поднимутся, а так… Зачем наращивать производство, если весь японский флот (или его большая часть) будет уничтожен в ходе безрезультатного налета на Перл-Харбор? Американский обыватель убедится: его родные флот и армия достаточно сильны, чтобы защитить страну и отразить любой удар.

— То есть вы полагаете, что американцы не станут мешать нанесению удара? — Ямамото не сдержался и даже чуть поморщился, будто от слов собеседника воняло. — Они будут ждать, надеясь на отсутствие у нас необходимых средств?

Лицо адмирала, когда он говорил об отсутствии средств нападения, не дрогнуло. Мастер покера, даже немного нервничая, продолжал владеть собой. То, что проблема мелководных торпед и бронебойных бомб крупного калибра решена, — никто не должен знать. Да и не это сейчас было самым главным.

— Не знаю… — задумчиво протянул Зорге, отводя взгляд. — Не уверен, но мне кажется…

— А я не могу полагаться на «кажется»! — взорвался Ямамото и вскочил с кресла. — На мне лежит слишком большая ответственность, чтобы я мог вот так просто поставить все на кон. Я бы много отдал, чтобы иметь возможность действительно дотянуться до американского флота и нанести ему поражение одним ударом.

Адмирал замер и внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

— Надеюсь, вы не подозреваете меня в трусости?

— Нет, я…

— Да какая, в принципе, разница! — взмахнул левой, искалеченной рукой адмирал. — Меня уже обвиняли и в трусости, и в предательстве интересов Японии. Знаете, это только в первый раз обидно слышать такое. И страшновато, когда в первый раз тебе угрожают смертью. Нет, вправду страшно. Тебя зарежут — говорит хороший знакомый. Кто-то обещал тебя взорвать — сообщает полиция. Твой дом подожгли — звонят вдруг ночью. Но мне было страшно не за свою жизнь и даже не за жизнь моих близких. Мне страшно за Японию…

Адмирал, мерявший шагами комнату, замер, словно пораженный патетикой своих слов.

— Извините, — сказал Ямамото, смутившись. — Я…

— Вы сказали правду, чего тут стыдиться. — Зорге произнес это искренне, он мог понять чувства адмирала. — И то, что вас перевели из министерства на флот…

— Меня спрятали от разъяренных патриотов, — закончил за журналиста адмирал. — Правда, странное место для укрытия труса и предателя?..

Ямамото снова прошел по комнате, провел рукой по задернутой шторе на окне.

— Моя родина — очень необычное государство, — тихо сказал Ямамото. — Вам покажутся странными мои слова, но Япония, наверное, самое демократическое государство в мире. Нет, правда. Где еще кто-то из граждан может убить политического деятеля только за то, что тот недостаточно патриотичен? В Германии и в России власть заставляет народ быть патриотами, наказывает за недостаточный патриотизм, в Америке и Британии народ отправит в отставку правительство, если оно допустит гибель пусть даже сотни граждан, а у нас… У нас лучшие сыны народа — это я говорю без иронии — лучшие сыны народа могут убить министра только за то, что тот не отправляет на убой сотни и тысячи молодых людей. Разве не странно? Единственным смыслом в жизни настоящего японца является достойная смерть. Вы ведь знаете это?

Ямамото повернулся и снова посмотрел в глаза Зорге. Тот снова отвел взгляд.

— Знаете. И как большинство иностранцев, считаете это глупостью. И знаете что? Я с вами согласен. Вы никогда не задумывались над тем, что в Японии делают самым долговечным? В Китае построили Великую стену, в Египте — пирамиды… А у нас? Наш флот?

Мы живем в бумажных домах. Замки наших самураев вызвали бы у средневековых европейцев только хохот… Что мы умеем делать долговечное и надежное?

Зорге молчал, он не собирался мешать адмиралу выговориться, раз уж тот начал. Не исключено, что, увлекшись, адмирал не удержится и сболтнет лишнее.

— Мы делаем прекрасные мечи! — взмахнув рукой, словно нанося рубящий удар клинком, воскликнул Ямамото. — Наши мастера могут годами ковать один меч. Вы никогда не видели, как работают настоящие оружейники? Это великое искусство, сочетание мастерства и терпения. Пять лет работы, но в результате получается нечто фантастическое… Вокруг меча у нас сложился целый культ, самурай — средоточие японского духа, а сердце его — в мече! Красивые слова, но только вот в нашей истории нет войн, выигранных мечом. Собственно, ни в одной стране нет войны, выигранной мечом. Начинаются войны — да — самоотверженными воинами с мечом в руках, но потом… Настоящих мечей немного. Если мастер в своей жизни изготавливает десять… пусть даже двадцать клинков — разве сможет кто-то вооружить ими целую армию? И меч, который ковали годами, может быть потерян в мгновение. Или даже сломан. Вот тут и вступали в дело крестьяне, вооруженные бамбуковыми копьями. Они гибли сотнями в схватках с самураями, они, естественно, не могли один на один противостоять мечнику, но они и не выходили один на один. Кто-то из древних сказал, что если у тебя есть деньги на отличный меч, лучше найми за эти деньги сорок копейщиков, и они победят любого из мечников…

Ямамото вернулся в свое кресло.

— Мы научились быстро строить самолеты, — сказал адмирал. — Поставили на поток их производство и безболезненно можем потерять десяток-два… даже сотню. На учениях флота мы теряли десятки самолетов, но это ни в коей мере нас не ослабило. Заводы работают, конвейеры выпускают все новые самолеты… А каких потрясающих пилотов мы готовим! Сильных, ловких, отважных… Мы выковываем их как мечи, и как мечи они способны совершать чудеса! Очень правильное сравнение: пилот морской авиации… да любой японский пилот — это меч. Совершенный и… Вы производите впечатление очень информированного человека… Полторы тысячи кандидатов в школу морской авиации. Проходят шестьдесят. А заканчивают обучение — двадцать пять. Может, вы знаете, сколько пилотов в год выпускают наши авиационные школы?

Зорге молча покачал головой.

Ямамото вздохнул тяжело.

— Я долго изучал все возможные варианты атаки на Перл-Харбор, взвешивал, оценивал возможные потери… Да, вы точно сказали — шесть авианосцев. Внезапная атака, насколько это возможно, нанесенный ущерб, понесенные потери… У меня — два потопленных авианосца и два поврежденных. И я не знаю, какие потери у американцев. Не слишком обнадеживающий результат? Вы действительно очень хорошо информированы и знаете, что восполнить потери в авианосцах мы сможем не раньше следующего года… Полагаете, флот после таких потерь сможет проводить широкие операции в океане? Два авианосца из шести. Но даже не это важно… Не это… Если вести расчеты по металлу, то любой адмирал разменял бы пару-тройку чужих линкоров на сотню… две, три сотни своих самолетов. Подсчеты показывают, что в ходе операции против Гавайев флот теряет не меньше полутора сотен самолетов. — Адмирал снова вздохнул и посмотрел на свои руки, словно пытался что-то рассмотреть в линиях ладоней. — Полторы сотни самолетов — ерунда. У нас сейчас накоплены запасы, которые позволят полностью заменить самолеты на авианосцах… Полностью заменить. Даже не полторы сотни, а вдвое больше. Но полторы сотни самолетов — это сто пятьдесят пилотов. Только пилотов. Сколько их погибнет на уничтоженных авианосцах? Самолеты будут сбиты над островами, значит, спасти пилотов мы не сможем. И это потери в первый день. Потом нас настигают американские авианосцы… Это второй день сражения. И тут уже я не могу представить себе, какие потери понесет мой флот. Авианосный флот, прошу вас заметить. Еще полторы сотни пилотов? Две? Да сколько, собственно, у Японии морских летчиков? И что будет происходить дальше? Нет, наши пилоты — лучшие, но и они смертны, а нам некем заменять погибших. И мы станем вооружать крестьян бамбуковыми копьями, фигурально выражаясь. Станем бросать в бой мальчишек, которые в обычное время не преодолели бы даже экзаменов в авиационную школу…

Ямамото замолчал.

Зорге увидел, как адмирал осторожно ощупывает пальцами правой руки шрамы на месте среднего и указательного пальцев левой руки. Словно только сейчас с удивлением заметил их отсутствие.

— Знаете, какое прозвище мне дали гейши? — вдруг спросил Ямамото, не отрывая взгляда от своей руки.

— Нет, я вообще…

— Не думали, что я бываю у гейш? Не нужно обманывать, об этом знают все… я даже и не скрываю этого. Может, в Германии это и осудили бы, но у нас… Да, так вот, гейши называют меня «Восемьдесят сэн». Знаете почему?

— Нет, не знаю.

— Все очень просто, маникюр, который делают гейши клиентам, стоит одну иену. Это на десять пальцев. А у меня, как вы можете видеть, двух пальцев не хватает. И мне делают скидку, так что мне маникюр обходится в восемьдесят сэн. Такая экономия… — Ямамото невесело улыбнулся. — Но в этом есть и свой положительный момент. Я точно знаю себе цену. Пусть она невелика, но и меньше я не позволю себя оценивать… Когда голова начинает кружиться от предоставленной мне по воле императора власти, я смотрю на свою руку и…

— Мне кажется, что этими шрамами можно гордиться… — очень тихо сказал Зорге. — Раны, полученные в бою…

— Конечно-конечно, я вышел из Цусимского пролива почти героем… — Ямамото поднес ладонь левой руки к своему лицу и, взглянув на журналиста сквозь щель в ряду пальцев, подмигнул. — Я даже сам рассказываю об осколке русского снаряда, но правда заключается в том, что точно неизвестно, что именно наградило меня таким отличием — русский снаряд или орудие японского крейсера «Ниссин», у которого разорвало ствол… Зато теперь я не могу закрыть глаза рукой и спрятаться от реальности. Я был в двух пальцах от смерти, это накладывает отпечаток на образ мыслей. Я не боюсь умереть, но… Человек, не стоявший на грани между жизнью и смертью, не поймет меня…

Ямамото, не скрываясь, посмотрел на свои часы и встал с кресла.

— Все, время закончилось.

— Да, я понимаю… — Зорге тоже встал. — Мне очень жаль, что наш разговор пробудил в вас неприятные мысли…

— Поверьте, они никогда и не засыпали. Я командую флотом, который выполняет волю императора и приказы правительства. Я буду выполнять приказы и следовать воле, но никогда не позволю себе совершить нечто, способное нанести ущерб моей стране. Полагаю, мы с вами больше не встретимся. — Ямамото посмотрел в лицо Зорге снизу вверх. — Вам стоит подумать об отъезде из Японии, как мне кажется…

— Тем не менее я все-таки останусь здесь, — спокойно возразил Зорге. — И, более того, буду просить вас о встрече. Об еще одной встрече.

— Вы полагаете, что нам будет о чем говорить? Вы задали мне вопрос, я на него ответил. Я не вижу, что может изменить сложившиеся обстоятельства. Я имел желания, я увидел неосуществимость своих замыслов и недостижимость желаемого, я отказался от своих желаний. — Ямамото поклонился.

— Я три дня провисел на колючей проволоке, — сказал Зорге. — Под Верденом. У меня было время подумать над смыслом жизни. Так что вас я понимаю, насколько рядовой артиллерист может понимать адмирала…

Ямамото прищурился, всматриваясь в лицо журналиста, словно увидел его впервые.

— Понимаете, в чем дело, адмирал… — задумчиво произнес Зорге. — Те люди, что обратились ко мне с просьбой задать вам вопрос о Перл-Харборе, очень обеспокоены вашим отказом. Они очень хотели узнать его причину, я им сегодня же ее сообщу, но у меня сложилось такое впечатление, что они, эти люди, хотят… помочь вам.

Ямамото потрясенно выпрямился.

— Что значит — помочь? Они сделают мои авианосцы непотопляемыми, а моих людей бессмертными?

— Я не знаю… И мне кажется, что они тоже не знали… Они не могли найти выход, не поняв причину вашего отказа. Теперь… Если я приду к вам и скажу, что есть способ… или придет кто-то, сославшись на меня, и скажет, что знает способ… вы выслушаете этого человека?

Адмирал молчал.

— Я должен услышать ваш ответ, — сказал Зорге. — Если даже после нашего сегодняшнего разговора меня арестуют, то к вам все равно придут. Это даже не обсуждается. Удар по Перл-Харбору должен быть нанесен, и моя жизнь или ваша по сравнению с этой необходимостью имеют исчезающе малую стоимость. Даже не восемьдесят сэн. Если бы я не был уверен в этом, то не пришел бы на эту встречу. Я очень люблю жизнь и не готов поменять ее на ерунду.

— Я выслушаю вас или того, кто от вас придет, — сказал, подумав, адмирал. — Сколько может занять времени поиск вариантов?

— Мне сказали — неделю.

— Значит — не позднее пятого августа. Хорошо.

Не прощаясь, адмирал вышел из комнаты. Зорге рухнул в кресло, пытаясь собраться с мыслями. Он все-таки провел этот разговор и смог заинтересовать командующего Объединенным флотом. Теперь он сообщит Конвею результаты разговора…

Зорге спохватился, вытащил из нагрудного кармана пиджака небольшую коробочку диктофона, нажал кнопку, выключая запись, и спрятал диктофон во внутренний карман.

Конвей, возможно, был американским парнем-рубахой, возможно, он что-то преувеличивал, когда говорил о своих возможностях, но технику, подобную этому диктофону, Зорге не видел никогда и даже не предполагал, что такое в принципе возможно. Но что поразило его больше всего, так это надпись небольшими буквами на корпусе устройства: «Сделано в Китае»… Вот это казалось Зорге самым фантастическим во всем происходящем.

Ладно, сказал себе Зорге. Можно идти.

Адмирал уже уехал, теперь осталось проверить, не возникла ли вдруг слежка, потом заехать к послу, поблагодарить Отта за помощь, намекнуть, что, возможно, в скором времени удастся выудить из адмирала нечто важное для Германии…

Потом связаться с Конвеем, передать ему диктофон, отправиться домой и напиться как следует. Все-таки разговор получился трудный.

Зорге поднялся из кресла и вышел из комнаты.

Слежки за ним в тот вечер не было.

9 июля 1941 года, Юго-Западный фронт

Костенко привык тщательно планировать свои полеты. И всегда четко представлял себе цель, ради которой поднимает самолет в воздух.

Этой ночью он должен был спасти жену и детей. Забрать их из Чистоводовки и привезти на аэродром. И все. Остальное не имело значения.

Если так, то он полностью задачу выполнил. Забрал и привез.

Только вот Лешка остался в луже крови посреди деревенской улицы. Три выстрела прозвучало в предрассветных сумерках. Лешка успел расстрелять все оставшиеся патроны.

Это тоже не имело значения?

Имело, еще какое…

Костенко, подняв «У-2» в воздух и направив его к линии фронта, думал даже не о жене, не о том, что ей пришлось пережить за эти дни. Он ее вывез — задание выполнено.

Лешка погиб. Что теперь сказать штурману? И что скажет штурман? Бросит в лицо что-то обидное? Или просто отвернется от командира и уйдет, не сказав ни слова. А в их экипаж придет кто-то новый… Кто-то вместо Лешки будет прикрывать их спины, кто-то чужой.

Как с этим жить дальше?

Костенко даже не подумал о том, что его ждет после посадки, самым большим наказанием для себя он считал будущий разговор с Олегом Зиминым.

Даже посадив биплан на своем аэродроме и приняв от Лизы детей, Костенко все выискивал глазами среди подбегающих людей Олега. И не сразу понял, что именно ему говорит подбежавший первым Товарищ Уполномоченный.

— Где младший сержант Майский? — пять или шесть раз повторил лейтенант, прежде чем Костенко обратил на него внимание.

— Погиб, — сказал Костенко и только после этого увидел, что особист держит в руке наган.

— Сдайте, пожалуйста, оружие! — потребовал Товарищ Уполномоченный.

— Что?

— Оружие…

Костенко потянулся к своей кобуре, вспомнил, что пистолета в ней нет.

— Нет оружия, — сказал Костенко. — Там осталось…

— Ты ранен? — спросил подбежавший комполка.

Костенко механически потрогал разорванную пулей гимнастерку и покачал головой.

— Царапина.

— Ты куда летал? — спросил комполка.

— Туда, — сказал Костенко и махнул рукой на запад. — Вот, семью вывез… А Лешка — погиб… Он…

— Пошли в палатку. — Комполка посмотрел на Лизу, кивнул и перевел взгляд на особиста. — В палатке поговорим.

Несмотря на раннее время, было жарко, сухой горячий ветер гонял по взлетной полосе клубы пыли, надувал палатки, словно воздушные шары или аэростаты заграждения.

Лизу с детьми куда-то повели, Костенко даже не заметил, куда именно. Сам он шел в штабную палатку и, казалось, не замечал, что Товарищ Уполномоченный идет следом, отстав на два шага и держа свой револьвер в согнутой руке. Наган был направлен в спину Костенко, капитану это показалось смешным, но никто не сделал особисту замечания. Комполка и комиссар отводили взгляды, Олег что-то хотел сказать, но комполка молча схватил его за локоть и потащил в сторону.

Незакрепленный полог палатки гремел, словно фанерный.

Лиза и дети — вне опасности, подумал Костенко. Остальное — ерунда. Осталось только расплатиться за смерть Лешки. От самого Костенко теперь ничего уже не зависело. Нужно подождать, пока другие решат его дальнейшую судьбу.

Костенко вошел в палатку, придержав полог.

Его стали спрашивать, он отвечал. У него требовали подробностей, он давал подробности.

Он просто ждал.

Лизу жалко, подумал Костенко.

— Чем ты думал, когда самолет угонял? — в который раз спросил комполка и в который раз, не дождавшись ответа, помотал головой. — Почему не пришел ко мне?

Костенко посмотрел на комполка и отвернулся. Что тут говорить? Понятно же, что послал бы его комполка ночью куда подальше, да еще приказал бы привязать к дереву, чтобы капитан не наделал глупостей.

На пару с комиссаром бы и вязали. Потом утром приказали бы закинуть капитана в кузов «полуторки» и увезти в тыл. Там Костенко мог бы сколько угодно обижаться на командира с комиссаром, но рано или поздно успокоился бы.

Комполка искоса глянул на сидевшего у самого входа в палатку Товарища Уполномоченного. Тот, сопроводив Костенко в штаб, исчез на несколько минут, а потом вернулся — раскрасневшийся, возбужденный. Наверное, опять бегал к телефону. Зубы комполка скрипнули сами собой — этот мальчишка успел сигнализировать в особый отдел дивизии еще ночью, сразу после того, как «У-2» улетел.

Вначале не поняли толком, что случилось. Выскочили из палаток на звук двигателя, кто-то даже сгоряча пальнул дважды вдогонку самолету. Когда нашли валяющегося в беспамятстве с шишкой на голове часового, решили, что какие-то враги пробрались на аэродром и улетели на ту сторону. Чего они часового не убили — их, вражеское дело. Нехорошо терять самолет, но и особых претензий к командованию полка не предъявишь. Часовой был? Был. Что еще можно было придумать, чтобы не допустить угона? Не гвоздями же прибивать аппарат к земле…

Вылили на часового ведро воды, тот очнулся, обвел всех собравшихся мутным взглядом и сообщил, что это Лешка Майский, стрелок с «восьмерки», сучок мелкотравчатый, ударил…

Бросились искать экипаж «восьмерки», обнаружили связанного и избитого штурмана в палатке, и вот тут все стало очень серьезно. Товарищ Уполномоченный метнулся к телефону, комполка даже и не заметил, когда. Только вернулся лейтенант через десять минут и сообщил, что в особом отделе дивизии очень заинтересовались происшедшим.

Комполка опять глянул на особиста и еле сдержался, чтобы не сплюнуть.

Таких бы шустрых да пропеллеры протирать на ходу, цены бы им не было! С другой стороны — лейтенант только выполнил свою работу. То, что работа у него собачья, — так кому-то нужно ее делать. Но вот если бы Товарищ Уполномоченный смог бы не трепаться хотя бы до утра, то, может, удалось бы все спустить на тормозах.

Костенко ведь вернулся? Вернулся. Жену привез и детей. Как бы сам комполка ни материл капитана, а если бы у самого так сложилось, то, если честно, и сам не знает, как бы поступил. Может, и самолет бы угнал. Комиссар, вон, тоже человек, прикрыл бы.

Лешка погиб…

Жаль, конечно, но ведь война, сложилось так. Он мог еще вчера мертвым на аэродром прилететь. Техники позвали комполка, показывали дыры в фюзеляже. Чудом Лешка выжил в небе… чтобы потом умереть на земле.

Ну, списали бы потерю как боевую. Был убит осколком зенитного снаряда или пулей. Под машину попал, в конце концов…

Хотя договориться с Товарищем Уполномоченным было бы непросто. Да, пожалуй, даже и невозможно.

Правильный у нас Товарищ Уполномоченный, подумал со злостью комполка. Все ему сразу ясно и понятно. Врага за километр видит…

Вон, на прошлой неделе и вправду разглядел. Успел пальбу открыть из револьвера, а товарищи его там на дороге и остались, не успели даже из машины выскочить. Напоролись на засаду, не повезло. А Товарищ Уполномоченный остался единственным особистом в полку.

— Скажите, Костенко, — голос особиста взлетел вверх, чуть не сорвался на крик — волновался лейтенант, вон, глазки горят, лоб раз за разом платком вытирает, волнуется. — Скажите, Костенко, вы понимаете, что совершили воинское преступление?

— Да понимает он все, — буркнул комиссар. — Все понимает, переживает и раскаивается. Аппарат вернул? Вернул. Документы Майского привез в крови? Привез. В бою искупит, я полагаю… Что, думаешь, в дивизии не поймут?

— Может быть, и поймут. — Товарищ Уполномоченный встал с березовой чурки, служившей ему табуретом. Чурка упала набок. — Может быть, и поймут, только ведь и спросят…

Лейтенант обошел стоявшего посреди палатки Костенко, будто осматривал редкостную скульптуру в музее.

— Спросят у гражданина капитана, где он оставил младшего сержанта Майского… Где вы его оставили, гражданин Костенко?

— В деревне, на улице… — глухо ответил Костенко.

— Очень интересно… Мертвого?

— Живого. Он прикрывал мой отход…

— Вот как? Интересно… Значит, вы отходили… А где ваше оружие, гражданин Костенко?

— Я оставил его Лешке… младшему сержанту Майскому…

— Ага-ага, младшему сержанту Майскому оставили… Свой пистолет, свое табельное оружие…

— Лешка не мог идти…

— Да слышал я уже эту историю… слышал… Но вы же понимаете, что вам можно верить, а можно и не верить? Понимаете? Кто может подтвердить? Ваша жена? Так она только что мне сказала, будто именно с ваших слов знает… вы ей сказали, что младший сержант Майский остался там добровольно. И только с ваших слов мы знаем, что было три выстрела из «ТТ». А если вы бросили товарища? Струсили и бросили…

— Ты, лейтенант, не заговаривайся… — тяжело вздохнул комполка. — Глупость Костенко совершил — не спорю, он и сам спорить не будет. Лешку жалко — понятное дело. Но в трусости Костенко обвинять… Ты знаешь, через что они каждый день проходят? Лучший комэск, между прочим. Представлен к ордену Красной Звезды, между прочим. Пикировщик от бога… Знаешь, под каким углом он пикирует на цель? Знаешь? Под каким, Костенко?

Костенко не ответил. Вместо него ответил его штурман, Олег Зимянин:

— Около пятидесяти градусов.

— Вот! — Комполка хлопнул себя по колену. — Ты знаешь, как оно — пикировать под таким углом? Знаешь?

— Не знаю, — ответил, не отводя взгляда от лица Костенко, Товарищ Уполномоченный. — Но я хочу узнать, что на самом деле произошло там, в деревне Чистоводовка. Очень хочу узнать… Гражданин Костенко сказал, что оставил умирающего товарища по его просьбе, чтобы тот прикрыл капитана и его семью. Может быть. Трусость Костенко командование полка отрицает, я не вижу причин не верить командиру полка и комиссару…

— Ну ты и… — начал было комиссар, но замолчал, махнув рукой.

— А знает ли командование полка, что Алексей Петрович Майский на самом деле не Майский, а Северов? Алексей Петрович Северов, сын расстрелянного участника троцкистской террористической организации. — Товарищ Уполномоченный резко повернулся к комполка: — Вы, товарищ майор, знали?

— Н-нет… — растерянно протянул комполка.

— И я не знал, мне из особого отдела дивизии вот только что сообщили. Сын врага народа при помощи гражданина Костенко перелетает за линию фронта… Это уже не глупость и самоуправство, а что-то похуже получается… — Товарищ Уполномоченный потер руки почти радостно, с предвкушением потер. — Значит, вернулся к нам Костенко, а Майский-Северов там остался и вроде как погиб или покончил с собой… С чего это сыну врага народа жертвовать собой ради семьи красного командира? Может, узнав о сигнале, который увидел Костенко, Майский предложил ему вариант? Он помогает угнать самолет, а за это его командир оставляет Майского на вражеской территории, а нам сообщает, что погиб младший сержант. А может, Майский еще до войны начал работать на немцев? Шпионил, сообщал врагу важные сведения? Нет? Не может быть?

— Лешка Майский сбил два немецких истребителя, — не выдержал Олег Зимянин.

— Молодец! — воскликнул Товарищ Уполномоченный. — Герой! Если бы он по ним не стрелял, то сам бы погиб. Это он себя защищал. Троцкисты и фашисты — как животные, они готовы любого убить, лишь бы самому выжить… Любого, хоть собственную мать, хоть такого же, как они, фашиста или троцкиста. Вы не читали материалы допросов членов троцкистского подполья? А я читал — они валили друг на друга, сдавали своих, лишь бы им послабление вышло…

— И вышло? — спросил Костенко.

— Нет, не вышло! А вот у вас с троцкистским последышем — вышло. Сговорились! Вот, товарищ старший лейтенант Зимянин, ваш штурман, когда заподозрил, что вы собирались лететь, он попытался вас остановить. Лучше бы, конечно, сообщил мне, но он ведь попытался… Попытался. Был вами зверски избит, связан, но пытался… А вы, коммунист Костенко, капитан Военно-Воздушных Сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии, вы пошли на сговор с врагом… Ради чего? Ради своего семейного благополучия. Вам нужно было жену и детей спасти, видите ли… Они что, не могли там подождать возвращения нашей армии? Они…

— Вы за своими словами следите, товарищ лейтенант, — зло оборвал особиста комиссар полка. — Или вы серьезно полагаете, что на временно оккупированной врагом территории семье командира Красной Армии было бы лучше, чем у нас в тылу?

Лейтенант не ответил, он смотрел в глаза Костенко, потом попятился, натолкнулся на стол, сложенный из ящиков, и чуть не упал.

— Ладно, — сказал комполка, понимая, что толку от разговора не будет. — Все, закончили болтовню. Ты что собираешься делать дальше, товарищ лейтенант?

— У меня приказ доставить гражданина Костенко в штаб фронта. Костенко и его семью…

— Как думаешь доставлять? — спросил комполка. — Мы уже полчаса как должны были отсюда убраться. Личный состав убыл, только мы с тобой остались. И машина у меня одна, уж извини. И даже телеги у меня для тебя нет. Пешком поведешь капитана? И детей его потащишь?

— Ну… Мне приказали. — Лейтенант растерянно оглянулся по сторонам. — Думал, вы…

— Я могу подбросить тебя и Костенко с семьей в тыл, к железнодорожной станции. Там ты уже будешь дальше сам выкручиваться. И это не обсуждается. Понятно?

— Понятно… — упавшим голосом протянул Товарищ Уполномоченный.

— Радуйся, что архивы ваши сгорели, а то бы еще и их тащил на себе, — сказал комполка. — Все, свободен. Иди, грузись в полуторку. Все свободны. Костенко останься.

Комполка достал из кармана галифе серебряный портсигар, открыл, протянул Костенко.

— Закуривай.

— Спасибо. — Костенко взял папиросу, продул фильтр, но дунул слишком сильно, выдул из папиросы табак.

— Не психуй, — тихо сказал комполка. — Возьми другую.

Товарищ Уполномоченный остановился у выхода из палатки, что-то, наверное, хотел спросить, но, наткнувшись на тяжелый взгляд майора, вышел.

— Значит, вот так… — протянул комполка, чиркая спичкой и давая возможность Костенко прикурить.

— Вот так, — затягиваясь, ответил Костенко.

— А тебя ведь на должность замкомполка поставить должны были. Я уж и характеристику подписал… — Комполка стряхнул пепел с папиросы на пол. — А тут такое дело…

— Извини, Степан, — сказал Костенко. — Подвел я тебя…

— Себя ты подвел, Юра! Ты разве не понял? Тебе ведь не головотяпство впаяют, а политику. В военное время за это… Эх! — майор махнул рукой.

— Если что — ты поможешь Лизе? — спросил Костенко.

— Конечно, помогу! Адрес вот напишу моих, они с Сибири, у родственников. Пусть Лиза с детьми, как ее в покое оставят, к моим и едет. У меня родственники знаешь какие? Прокормятся, даже и не беспокойся… — Майор одной затяжкой докурил папиросу, прикурил новую от окурка. — А я бы не смог вот так, наверное…

— Смог бы, — уверенно сказал Костенко. И так же уверенно добавил: — Или не смог бы! В другое время, может, и я бы не полетел… Хотя…

— Вы там с кем перестреливались? С немцами? — спросил комполка.

Рука Костенко дрогнула, столбик пепла упал на пол.

— С немцами, а с кем же еще?

— А, ну понятно… — Комполка полез в полевую сумку, достал две пачки «Казбека», протянул Костенко. — Возьми, в дороге пригодится. И там, на допросах, стой накрепко, мол, никакого предательства, Лешка погиб. Не вздумай…

— Я понимаю, Степан, понимаю…

— Да что ты понимаешь, мать твою! — Комполка отшвырнул в сторону доску, лежавшую на ящиках. — Что ты понимаешь? Жену ты спас, наверное. Детей, если что с ней случится, в детский дом отправят. Себя теперь спаси, слышишь? Себя! Мы тебе с комиссаром все, что нужно, — отправим. Характеристику, рапорта — все, что нужно. Буду просить, чтобы тебя вернули в полк, разжаловали в рядовые, но вернули в полк. Послужишь немного в техниках, а потом… Ты только не сорвись… Терпи, Костенко! На колени становись, плачь, волком вой — только выживи. Ты сейчас Лизавете своей нужен, детям… А гордость твоя — не нужна! Ты меня понял?!

— Да понял я, Степа, не кричи…

— Не кричи… Не кричи… А ты понимаешь, что тебе могут Халхин-Гол припомнить? Это Уполномоченный наш не знает, что ты в плену у японцев был, а там, в штабе армии…

Костенко докурил папиросу, спрятал коробки «Казбека» в карманы галифе.

— Ладно, — сказал комполка и протянул руку. — Увидимся. Еще увидимся.

— Конечно, — ответил Костенко и улыбнулся. — Ты себя береги — и обязательно увидимся.

Глава 4

10 июля 1939 года, Берлин

Нойманн сидел на земле метрах в двух от Торопова. Крутил в пальцах травинку и улыбался. Сегодня на нем не было формы — он был одет почти так же, как Торопов. Только рубаха на нем была светло-зеленая, а так — будто из одной команды.

— Да сидите, вы, чего там! — махнул рукой штурмбаннфюрер, увидев, что Торопов собирается встать. — Погода замечательная. Тишина, покой, умиротворение… Мне нечасто удается вот так вот просто посидеть в траве, послушать пение жаворонка, стрекотание кузнечика… Сентиментальность — это немецкая слабость, вы не находите?

— Нет, — сказал Торопов.

— Наверное, — согласился Нойманн. — Она нам никогда не мешала, если честно. Так же, как русским их безалаберность. В каждом отдельном случае — да, может быть. Либо немец упустит возможность, расчувствовавшись, либо русский не вовремя окажется пьяным, но в исторической перспективе, в стратегическом, так сказать, аспекте все равно все получается как хотят немцы и русские. И мы неудержимы, и вы непобедимы… почти всегда. Согласны?

— Согласен, — кивнул Торопов.

— Так угадать, о чем вы сейчас думаете? — Нойманн сунул травинку в рот, пожевал, сморщился и сплюнул. — Горькая… Так сказать?

— Скажите.

— Вы прикидываете, с чего начать сотрудничество с нами, — сказал Нойманн. — Вы уже обдумали варианты с Англией и Россией и поняли, что там у вас ничего не получится. Вы представляете ценность только для тех, кто точно знает, что вы — из будущего. Так?

Торопов тяжело вздохнул.

Сотрудничать с немцами — это правильно. Но хотелось, чтобы это выглядело как добрая воля, а не решение, принятое под давлением обстоятельств. И к нему будут в этих двух случаях относиться по-разному.

— Да не расстраивайтесь. — Нойманн заговорщицки понизил голос и даже оглянулся демонстративно по сторонам. — Нас никто не слышит. Скажем, что вы сами решили работать на Великую Германию. Из самых чистых побуждений. Скажем?

Торопов кивнул, не поднимая глаз.

— Не слышу! Скажем?

— Да, — выдавил из себя наконец Торопов.

— И все будут думать, что вы честный и достойный союзник… — сказал Нойманн почти ласково. — Ведь честный и достойный?

— Да, — уже увереннее ответил Торопов.

— Не трусливая сволочь, готовая ради того, чтобы выжить, обречь на гибель миллионы людей, а достойный и искренний сторонник национал-социализма? — Теперь голос штурмбаннфюрера звучал резко и зло. — Вы же искренний сторонник?

Торопов почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как похолодели руки, а в животе словно ледяная лапа сжала кишечник.

— Я… Я честно… искренне… я…

— Ну да, ну да… — кивнул Нойманн доброжелательно, как будто секунду назад не звучали в его голосе брезгливость и презрение. — Мы так и скажем моему начальству. Вы ведь владеете информацией, кто есть кто в Третьем рейхе?

— Д-да…

— И кто глава Службы Безопасности — вы тоже знаете?

— Гейдрих…

— Правильно. И вы знаете, что мой шеф — человек не только смелый, но и умный. И вам лучше продемонстрировать все свои умения сразу. Иначе у вас не будет второй возможности произвести первое впечатление… — Нойманн сплюнул. — Сейчас мы вернемся домой…

Торопов оперся рукой о землю, чтобы встать.

— Расслабьтесь, Торопов! — засмеялся Нойманн. — Какой-то вы исполнительный до суетливости… Еще десять минут. У нас с вами еще есть десять минут…

— Снова будем перемещаться?

— Нет, зачем? Мы уже на месте с прошедшей ночи. Понимаете, никто не думал, что вы так быстро превратитесь в лужу жидкого дерьма, извините за прямоту… — Нойманн снова излучал искреннюю доброжелательность. — Предполагалось, что вы там, у себя, в апреле две тысячи двенадцатого, нам не поверите. Вы так бодро писали в своих статьях о мужестве русских, о клеветниках, которые придумали и миллион пленных, и заградотряды… Мы вас заочно даже почему-то зауважали. Крюгер вообще предполагал, что вас придется вырубить и доставить сюда в бессознательном состоянии. То есть вы бы нам не поверили — ну кто в нормальном уме поверит во все эти путешествия? Правильно, никто. И вы бы не поверили. И даже в реальность домов с соседями не поверили бы. Нужно было бы что-то такое… Эдакое… Совершенно невозможное в вашем времени… Так?

Торопов угрюмо молчал.

— Да не обижайтесь вы, Торопов. Я ведь обо всем об этом только вам говорю, так сказать, по дружбе. Это мы с вами знаем, что вы продажная трусливая сука, а никто больше об этом даже и не догадывается… во всяком случае, не знает наверняка… ну, или знает, но вслух об этом никому не скажет… а если скажет, то только вам… — Нойманн снова посмотрел на часы. — В моей группе болтливых людей нет. Я — самый разговорчивый. Верите?

Сволочь, подумал Торопов.

— Я спрашиваю — верите? — повысил голос Нойманн.

Какая же ты сволочь, подумал Торопов с тоской.

Нойман прыжком встал на ноги и без подготовки и замаха ударил Торопова ногой.

— Я спросил, тварь мелкая, ты мне веришь?

От неожиданности и боли Торопов закричал, хватаясь руками за грудь.

— Я не разобрал что-то… — сказал Нойманн.

— Верю. Я вам верю! — выкрикнул Торопов.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул Нойманн. — А вот, кстати, то, ради чего я тащил вас именно сюда. Полюбуйтесь.

Держась за грудь, Торопов встал. Повернулся лицом на запад.

Из-за деревьев на краю луга медленно выплывала громада дирижабля. Солнце отражалось от его обшивки, лопасти винтов, казалось, неторопливо перемалывали воздух, летательный аппарат двигался величественно, с великолепной грацией.

— Красота ведь? — сказал Нойманн.

— Да, конечно, — быстро проговорил Торопов.

— Да вы не дергайтесь. Не торопитесь подтверждать всякое мое слово. Если я спрашиваю о чем-то, связанном с делом, или говорю о ваших личностных качествах, то тут вам стоит поторопиться с реакцией, а вот так, когда я делюсь с вами своими эмоциями… положительными причем, то вы можете свободно высказывать свое мнение…

Дирижабль двигался по широкой дуге, набирая высоту. Красные флаги со свастикой на плоскостях его стабилизаторов словно светились внутренним огнем.

— Красиво ведь… — Нойманн помахал дирижаблю рукой. — И такую вот красоту убирают с неба. И знаете почему?

— Опасные, — сказал Торопов. — Горят легко. «Гинденбург» недавно сгорел…

— Два года назад. Да, водород — это опасно… Гелия у нас нет, а Америка отказывается нам его продавать. И вот такие красавцы должны исчезнуть… Обидно… Ладно. Время. Тут совсем рядом аэродром Темпельхоф — воздушные ворота столицы Третьего рейха, и самолеты летают, и даже дирижабль можно увидеть. Дирижабль мы посмотрели, минут через двадцать должен пролететь «Ю-52», трехмоторный, очень характерный… Но вас убеждать уже не в чем, поэтому мы можем, полюбовавшись «цеппелином», спокойно вернуться в дом и заняться делом…

— Послушайте, штурмбаннфюрер… — тихо начал Торопов.

— Что? Не мямлите, говорите четко и громко — нас никто не услышит. Вы ведь решили озвучить свои условия?

— Я… нет, конечно, какие условия…

— Отчего же? Каждый человек, выполняющий работу, должен знать, что ему за это заплатят. Вы хотите чего-то особенного? Денег? Жену сюда вашу перевезти, пока не начались изменения?

— Жену? При чем здесь жена? — Торопов пожал плечами. — Я бы хотел…

— Ну, смелее… Жить вы хотели бы?

— Конечно.

— Вот вы и будете жить. Я вам уже цитировал вашего Достоевского?

— Да, но…

— Вам не хотелось бы получить место над пропастью, удары ветра и молний?

— Да… Нет, не хотел бы…

— А хотелось бы получить чего-нибудь эдакого… вкусного и ценного?

— Да. Я…

— Давай так — для начала ты получаешь жизнь. Аванс, так сказать. А потом, по результатам, если твои заслуги превысят аванс, ты получишь остальное. — Нойманн положил руку на плечо Торопову очень дружески, почти приятельски. — Или не получишь…

На дороге напротив них остановился «Мерседес», Пауль высунулся из окна и помахал рукой.

— Забери Краузе! — крикнул Нойманн, указывая рукой в сторону рощицы у дороги. — А мы пройдемся немного пешком. Потом нас подберешь.

Пауль кивнул, машина поехала к роще.

Торопов посмотрел ей вслед. Что-то привлекло его внимание. Какая-то мелочь. Из тех, что не сразу осознаются, но беспокоят, зудят до тех пор, пока не удается их распознать.

— Пойдемте-пойдемте. — Нойманн хлопнул Торопова по плечу, и они, выйдя на дорогу, зашагали к домикам.

Торопову дали позавтракать, потом Нойманн проводил его наверх, к письменному столу, вытащил из ящика стопку бумаги и несколько заточенных карандашей.

— Вот тут вы и начнете работать, — сказал штурмбаннфюрер, заботливо разложив письменные принадлежности перед Тороповым. — И от результатов этого этапа работы будет зависеть ваша дальнейшая судьба. И в первую очередь условия дальнейшего сотрудничества.

— Я… — Торопов сглотнул, глядя на чистый лист, взял со стола карандаш и покрутил его в руках. — Простите, а у вас нет пишущей машинки? Или вы не могли бы привезти из моего времени ноутбук? Это такой…

— Я знаю, — усмехнулся Нойманн. — Но машинки с русским шрифтом у меня сейчас нет и достать ее в Берлине не так просто, а ноутбук… Мы стараемся не тащить сюда лишнего. Мало ли кому в руки это может попасть по стечению обстоятельств. Вашу одежду и телефон мы уничтожили, например… На всякий случай. Когда начнется работа, мы сможем забрать сюда все, что захотим, ведь так?

— Но мне нужна информация… — Торопов сел к столу, провел ладонью по бумажному листу. — Чтобы я…

— Нас сейчас не интересует точная информация, товарищ Торопов… или уже господин? — Нойманн остановился за спиной пленника и постучал костяшками пальцев по стулу. — Как к вам обращаться?

— Господин… — протянул неуверенно Торопов, спохватился, что его могут неправильно понять, и быстро пробормотал: — Как вам будет угодно… Как правильно…

— Значит, просто Торопов, — заключил Нойманн. — Мне вы, естественно, не товарищ и тем более не господин. Итак — Торопов… Или, может, Андрюша?

— Как хотите, — пробормотал Торопов.

Ему и в самом деле сейчас было все равно, как его станет именовать штурмбаннфюрер. Лишь бы принял его в дело, проявил заинтересованность и дал шанс себя проявить. Зацепиться, а потом уж можно будет доказать свою полезность и даже незаменимость.

— Так… — Нойманн прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Мы хотим получить от вас, Торопов, краткий обзор того, что вы считаете самым важным для Третьего рейха. Предположим, мы уже не сможем вернуться в ваше время, чтобы там еще чего-нибудь почерпнуть. И вы — наш единственный источник. Вот и пишите то, что мы должны знать о настоящем. О тридцать девятом годе. Понятно?

— Но, скажем, новые советские танки…

— Это неважно. Пока — неважно. Вам нужно спасти Третий рейх от поражения — приступайте. Время… — Нойманн посмотрел на часы. — Ну, скажем, до пятнадцати ноль-ноль. Я захожу к вам перед обедом, вы демонстрируете свои записи, если я нахожу, что они толковые и, главное, честные, то вы продолжите в этих же условиях… Если записи мне не понравятся, то… Вы понимаете? Обед, правда, вы получите в любом случае.

Нойманн покровительственно похлопал Торопова по плечу и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Черт бы тебя побрал, зло подумал Торопов. Спасать Третий рейх? Ага, конечно. Прикидывается дурачком, а на самом деле…

Значит, танки их не интересуют. Почему? Почему их не интересуют новые танки русских? Торопов потер лоб. Он ведь помнит о русских танках почти все. Броня, пушки, паршивые дизеля с малым ресурсом, неэффективные фильтры первых моделей, отсутствие раций и мутную оптику, сводящие почти все преимущества «тридцатьчетверок» и «ка-вэшек» первых выпусков к нулю. Или почти к нулю, тут главное не перегнуть палку.

В своем времени Торопов обычно громил всяких сетевых «знатоков» за критиканство советской техники, а тут не впасть бы в противоположность. Начнется война, немцы напорются на исправно работающий «КВ», огребут по самые некуда и начнут искать виноватых, а тут как раз и Торопов, Андрюша…

Значит, ТТХ их не интересуют. Они все это уже знают? Может быть. А может, они знают не конструкцию, а то, что никак эти супертанки не повлияли на ход войны. Консервные банки немцев переигрывали русских не технически, а тактически. Вопрос в командовании и управлении.

Сообщить немцам количество танков и самолетов? Торопов помнил цифры, пусть не до последней единицы вооружения, но в тысячах — знал наверняка. Дивизии, корпуса… Командующие… Ерунда, чушь… Что интересует Нойманна?

Штурмбаннфюрер говорил о Службе Безопасности. Он работает на Гейдриха?

«Мой шеф — Гейдрих»… И Нойманн в первую очередь работает на него? Не факт. То, что он в СД, вовсе не значит, что ему нравится Гейдрих. У них там…

Тут, поправил себя Торопов. Не там, а тут. У них тут такая каша была на самом верху. Тьфу ты черт, с этими временными перемещениями. У них тут сейчас такая каша на самом верху. Никто так толком и не разобрал реальной расстановки сил. Не разберет, слышишь, Торопов? Не разберет!

Дались ему эти временные формы русского языка. Забыть обо всем этом, переключить мозги на одно — на поиск стратегии выживания. Личного выживания.

Шелленберг в мемуарах уверенно писал, что Мюллер и Борман были русскими агентами… советскими. И даже сообщал, что кто-то видел обоих в Москве после войны. И что — это становится правдой, попав в книгу Шелленберга? Или неправдой? Останки Бормана вроде нашли при строительстве в Берлине и идентифицировали… Вроде бы, мать их так.

Про Гейдриха тоже всего было написано в немереном количестве. Нет, то, что летал на самолете стрелком и пилотом, сбивал и сам был сбит в сорок первом, — это сомнению не подлежит. А вот все остальное…

Торопов встал из-за стола и прошелся по комнате, от стены до кровати и обратно. Кровать, кстати, застелили, механически отметил Торопов. Неужто кто-то из парней Нойманна озаботился? Или тут у них есть прислуга?

Покрывало на кровати натянуто без единой морщинки, подушки взбиты — не боевики штурмбаннфюрера, чувствуется аккуратная и заботливая рука…

Торопов выматерился. Вначале мысленно, но потом решил, что получилось не очень энергично, и повторил ругательства вслух. Какого дьявола он пялится на постель в тот момент, когда нужно думать, нужно решить — что и как писать?!

Если Нойманну не понравится, то условия работы изменятся?

В подвал переведут и пытать станут? Заныл живот, как будто начиналось расстройство. Нужно понравиться. Нужно сделать все, чтобы понравиться и этому штурмбаннфюреру, и его шефу. Или тому, на кого Нойманн в действительности работает. Скажем, напрямую на Гиммлера. Возможно? Возможно.

Путешествие во времени — лакомый кусочек, всякий захотел бы контролировать такую завлекательную возможность. Даже если официально группа Нойманна подчиняется Гейдриху, то неофициально… Тому же Герингу. У Толстого Генриха в гестапо было много знакомых, не зря он гестапо создавал и руководил его деятельностью несколько лет. Вполне мог устроить так, что в случае провала операции вся ответственность ложилась на Гейдриха, а в случае успеха…

Мать-мать-мать…

Впору садиться к столу и рисовать на листочках бумаги шаржи на нацистских бонз, как незабвенный Штирлиц. А потом сидеть и слушать голос Копеляна, который будет излагать ту самую информацию для размышлений. Слушать, слушать, слушать, пока не придет Нойманн и не отправит Торопова в подвал, к специалистам по активизации памяти.

… Заточенная спичка нащупывает край ногтя, медленно проникает под него, отдирает плоть…

Торопов встряхнул рукой, будто и вправду почувствовал боль.

Время-время-время…

Значит, нужно с чего-то начать… Техника — нет, командный состав — к черту… Гейдрих… Дался ему этот Гейдрих, никто ведь не просил писать о немецком руководстве, просили…

Стоп.

Торопов сел на стул. Стоп.

Нужно продемонстрировать не ум и память, это-то у него в порядке, это он всегда сможет и показать и доказать. Он должен произвести первое впечатление, как сказал Нойманн. Впечатление. Продемонстрировать, что с ним можно… нет, нужно сотрудничать, что он может принести пользу не только Третьему рейху, но и лично Нойманну и тому, кто за Нойманном стоит — Гейдрих это или Гиммлер с Герингом.

Отлично.

Гейдрих погиб… погибнет в Праге в мае сорок второго. Чешские патриоты, посланные из Англии. Дата нападения? Дата нападения?..

Торопов хлопнул ладонью по столу и застонал. Не помнит. Точно — в мае, кажется, ближе к концу.

Автомат у чеха заклинит, граната взорвется чуть в стороне, не в машине и даже не под ней. В Гейдриха попадет даже не осколок гранаты — осколок корпуса машины поразит его в бедро и селезенку, кажется… Точно, селезенку. Ее во время операции удалят, ничего, кстати, особо страшного, многие после этого живут. Но тут возникнет заражение… Потом слух пойдет, что заражение возникло по личному распоряжению Гиммлера. Почти каламбур получился или скороговорка — заражение по распоряжению…

Не отвлекаться, приказал себе Торопов. Думать.

Значит, если предупредить Гейдриха, то он останется жив. Или даже приготовить антибиотик, привезти его из будущего и ввести после операции… Гейдрих останется жив. Неплохой администратор, не дурак, «мозг Гиммлера», как называл его Геринг.

Оказывается, Торопов много знал и, что самое странное, много помнил о Гейдрихе. Никогда особо не выделял его из важных персон Третьего рейха, но вот сейчас, когда возникла необходимость, информация всплывала из глубин памяти и выстраивалась в ровные ряды.

Только вот точной даты покушения вспомнить не удавалось.

Значит, тот, кто владеет этой информацией, может либо оставить Гейдриху жизнь, либо ее отобрать. Кто именно эту информацию получит — Торопову неизвестно. Из этого следует, что немцы сами должны решать, что делать с информацией. Пусть решает Нойманн, а Торопову на это наплевать.

Пусть все решает Нойманн.

Торопов подвинул к себе лист бумаги, взял карандаш.

Значит, никаких оценок — только информация.

Где, когда, каким образом.

Это по Гейдриху.

Затем — написать о покушении на Гитлера. Об этом, в мюнхенской пивной. То, что он уже рассказывал об этом, ничего не значит. Все должно быть зафиксировано в письменном виде. И каждую информацию — на отдельном листе, не нумеруя. Нойманн не дурак, поймет, что Торопов оставил ему возможность маневра. Пусть сам скомпонует листы, решит, кому какие.

Гесс? Обязательно. Рудольф в сорок первом полетит в Англию… в мае сорок первого. Если кто-то захочет его остановить — будет такая возможность. Если информацию передадут самому Гессу, то он будет знать о провале операции и о том, что в результате придется просидеть хрен знает сколько времени в Шпандау… Сможет передумать. Главное — никаких оценок. Никаких.

Отдельно — листок с подозрениями Шелленберга о Мюллере. Отдельно — о Бормане. Отдельно — Канарис, английский агент.

Японцы, которые не ударят по Союзу осенью сорок первого, и о сибирских дивизиях.

Торопов писал быстро, с каким-то самозабвением, исписав очередной лист, почти отбрасывал его в сторону и брал следующий. И следующий. И следующий.

Торопов даже не заметил, как пришел Нойманн.

Когда из-за плеча вдруг появилась чужая рука и взяла со стола исписанные листы, Торопов вздрогнул и оглянулся.

— Ну-ка, ну-ка… — пробормотал Нойманн, быстро просматривая листы. — Интересно…

Торопов отложил карандаш в сторону и ждал.

Голова была прозрачной. В желудке — холодная пустота. Сердце стучало часто, но ровно.

Прочитав содержание очередного листа, Нойманн клал его на стол. Лицо сосредоточено, брови чуть нахмурены. Понять, нравится ему прочитанное или нет, — невозможно.

Торопов отвернулся к окну. Закрыл глаза.

На свете больше ничего не было — только легкий шорох листов бумаги.

Сколько он успел исписать листов? Торопов попытался вспомнить, но не смог. К тому же он не нумеровал их.

Черт возьми, как долго все это продолжается!

Пытка чтением — такого даже китайцы не изобрели. Лист. Еще лист. Еще… Тишина.

Тишина.

Торопов открыл глаза, повернул голову к Нойманну, тот стоял, скрестив руки на груди, и с любопытством рассматривал Торопова, будто увидел в нем что-то новое, забавное. Даже нет, не забавное, а нечто особенное, что превратило обычного маленького человечка, жидкое дерьмо, как тонко выразился несколько часов назад Нойманн, в существо значимое, достойное внимания.

— Очень неплохо, — сказал Нойманн искренне. — Неожиданно неплохо.

— Я… — начал Торопов, чувствуя, как щека дергается, как судорога искажает его лицо. — Я — старался… Я…

Торопов почувствовал, что еще секунда, и он заплачет, разрыдается как ребенок.

— Пожалуй, мы с вами сможем работать, — сказал Нойманн.

Торопов всхлипнул и закрыл лицо руками.

— Жить хочется? — спросил Нойманн.

Торопов кивнул, не отрывая рук от лица.

— Это я понимаю. — Нойман легко похлопал Торопова по плечу. — Но вы же не просто жить хотите, вам хочется — с удобствами?

— Я…

— Не нужно объяснений по поводу внезапной искренней любви к Великой Германии. В это никто не поверит. И про ненависть к большевикам — тоже не стоит. Если что-нибудь подобное ляпнете при серьезных людях, будете выглядеть смешно и нелепо. Говорите уж об основных побудительных мотивах. Что там у нас? Жизнь? Понятное дело, как же без нее… Что еще?

— Я… — снова попытался сказать Торопов и снова не смог, спазмы душили его, не давали говорить.

— Денег, что ли? — задумчиво произнес Нойманн. — Много денег? Тут я вам особой щедрости обещать не могу. Да не плачьте вы так, и так противно находиться возле вас, а тут еще сопли… Что-то из денег вы получите, бедствовать не будете. Квартиру или домик… Вам домик или квартиру?

— Дом… — выдохнул Торопов.

— Вот видите — успокаиваетесь. — Нойманн снова хлопнул Торопова по плечу. — В городе или где-нибудь в глуши? В деревеньке?

Торопов задумался.

Можно было просить в городе, в пригороде того же Берлина. У них должны быть пустые еврейские дома после Хрустальной ночи. В крайнем случае выселят кого-то из евреев. Вот подобрать какой-нибудь особняк поприличнее… С другой стороны — а вдруг бомбежки?

Никаких бомбежек, торопливо одернул себя Торопов. Если все сработает, то никто не посмеет… не сможет покуситься на земли Третьего рейха.

Все сработает! Все!

Торопов выдохнул воздух. Потом набрал полную грудь и снова выдохнул.

Дышалось легко и свободно. Он… Он сдал первый экзамен. Сдаст и второй. И третий. И будет жить. Будет наслаждаться каждой минутой жизни.

Он будет полезен. И если постарается, будет незаменим.

— Смотрю, вы успокоились, — засмеялся Нойманн. — Осанка изменилась, дыхание нормализовалось… Что значит — верная мотивация. Пойдемте обедать?

— Нет… — подумав, ответил Торопов. — Я лучше еще поработаю.

— Понимаю. Муза прилетела, вдохновение посетило… Я ваши рукописи заберу, пожалуй… — Нойманн собрал исписанные листы в стопку, стукнул о крышку стола, подравнивая. — Не могу не приветствовать такого желания работать. Работа — она делает свободным, не правда ли?

Нойманн вышел из комнаты, Торопов посмотрел на закрывшуюся дверь. Немец все время пытается его оскорбить, демонстрирует свою брезгливость… Его право, наверное. Но как только у Торопова появится возможность, штурмбаннфюрер пожалеет об этом… Ему бы помягче с Тороповым. Пусть не любит или даже презирает, но зачем же вот так вот открыто?

Торопов и за меньшее записывал людей в личные враги. И если в его собственном времени все это оборачивалось для неосторожных оппонентов лишней нервотрепкой и мелкими пакостями, то здесь, в рейхе тридцать девятого года, у желающего отомстить есть куда более интересные возможности… Куда более интересные.

Нужно только правильно себя повести. Штурмбаннфюрер даже представить себе не может, как умеет работать Торопов. Мотивация — да, мотивация. И желание стереть Нойманна и его мальчиков с лица земли — очень неплохая мотивация. Деньги, дом, женщины, власть над людьми — все это тоже. Но ненависть и желание отомстить…

Торопов подвинул новый лист бумаги, взял карандаш, задумался.

Что еще писать?

Что еще обладает ценностью, независимо от изменяющихся условий? Разведка?

«Красная капелла» — четко написал вверху страницы Торопов и подчеркнул. Забавно, ведь немцы еще и сами не придумали это название. Ничего, пусть пользуются. Это подарок.

Торопов усмехнулся.

Пункт первый списка — Харнак.

2 августа 1941 года, Москва

— И фотография получилась ужасная, — с легкой брезгливой усмешкой сказал старший лейтенант. — Рядом с американцем в строгом костюме вы, вождь и лидер великой державы, выглядите как… ну, как председатель колхоза, не передового причем…

Сталин не ответил, молча набивал трубку табаком, потом раскуривал ее — долго, со вкусом, и только потом посмотрел в глаза собеседника. Наглого собеседника, рубящего правду-матку прямо в лицо кровавому диктатору, так он, кажется, назвал Сталина при первой встрече?

Кровавый диктатор и тогда не отреагировал на прямое оскорбление, и сейчас не собирается поддаваться на эту дешевую провокацию. Старший лейтенант Орлов сумел заинтересовать Сталина, доказать свою возможную полезность и даже исключительность, поэтому мог вести себя с мальчишеской дерзостью. Во всяком случае, один на один.

Он и сам понимает. Стоит кому-то по вызову Сталина войти в кабинет, как Орлов мгновенно превращается в дисциплинированного и даже немного подобострастного служаку.

Он еще очень молод, поэтому пытается компенсировать свою неуверенность такой вот бравадой. Или у него еще что-то есть на уме, для чего-то он все время старается держать Сталина в напряжении и даже раздражении. Его право, в конце концов.

— И что вам не понравилось в той фотографии? — прищурившись, спросил Сталин.

— Знаете, к Николаю Второму можно относиться по-разному, — мгновенно став серьезным, сказал Орлов. — И выглядел он не очень представительно, и мог позволить себе совсем уж домашний и затрапезный вид при встрече с близким окружением…

— Вы были знакомы с Николаем Романовым? — немного удивился Сталин.

— Мельком, — сказал Орлов. — Когда он благодарил меня за проведение операции… Впрочем, это неважно. Важно то, что этот человек, недалекого ума и не обладающий выдающимся характером, при встрече с сильными мира сего умел произвести впечатление. И блеск появлялся, и даже величие в движениях… Хотя и ростом он был ненамного выше вас, и фигура не внушительнее вашей. Но всегда соответствовал уровню встречи…

— Возможно, — с серьезным видом кивнул Сталин. — Я не был с ним знаком лично, но вам я верю. Я выглядел недостаточно внушительно? На самом деле?

Сталин выдвинул ящик письменного стола, достал фотографию. Внимательно посмотрел на нее, потом бросил на стол перед Орловым.

Старший лейтенант при всех визитах в этот кабинет сидел на ближайшем к хозяину кабинета стуле. Сталин не возражал против такой вольности. Поинтересовался, сможет ли Орлов убить его голыми руками, получил утвердительный ответ и перестал обращать на опасную близость старшего лейтенанта внимание вообще.

Хотел бы убить — уже убил бы.

Человек, сумевший оказаться на охраняемой территории Ближней дачи, мог бы все закончить прямо там, в саду, но ведь не стал этого делать. Хоть и был непримиримым врагом Сталина. Личным врагом.

Оказывается, воевал старший лейтенант, тогда поручик, под Царицыном и потерял там кого-то из своих знакомцев не в бою, а во время чистки тыла по приказу Сталина. И это тоже Орлов выложил Сталину при первой встрече. И то, что имеет возможность перемещаться во времени, — тоже рассказал и доказал.

Иногда Иосиф Виссарионович вспоминал свою встречу с Гербертом Уэллсом, письмо, которое тот передал Сталину, информацию, в письме изложенную, — и ловил себя на том, что до сих пор не до конца верит в реальность происходящего.

Вот тут, напротив, руку протяни — сидит человек, который с тысяча девятьсот двадцатого года получил возможность перемещаться из одного времени в другое… Сталин покачал головой: сама формулировка — из одного времени в другое — таила в себе парадокс, парадокс для него неприемлемый, если быть точным.

Это как однажды один из преподавателей семинарии сказал молодому семинаристу Джугашвили, что множественное число слова «бог» очень близко подводит человека к богохульству.

Если есть кто-то, кто прибыл из будущего, то это значит, что будущее предопределено, что как бы тут и сейчас все ни происходило, будет так, как будет, что даже от самых влиятельных и сильных людей ничего не зависит… Этого Сталин принять не мог. Это противоречило и христианской свободе воли, и его собственной уверенности в своей значимости.

Долгие семь лет, от получения письма до появления вот этого самого Орлова, Сталин обдумывал свое отношение к путешественнику во времени. Прикидывал, можно ли его использовать, и раз за разом приходил к выводу, что самым правильным было бы сразу уничтожить этого путешественника. Даже не допрашивая, чтобы не было соблазна. Расстрелять. И расстрельную команду на всякий случай тоже…

А потом появился Орлов и попросил помощи. В пустяке. В спасении Москвы и в удержании истории в рамках приличия.

Нет, конечно, Орлов, появившийся вдруг ниоткуда рядом со Сталиным, имел преимущества в разговоре, тем более что начала этого разговора Сталин ждал с тридцать пятого года, но и сама постановка вопроса, формулировка, так сказать, заставила отнестись к незваному гостю с вниманием. И предлагал он не изменить историю, а именно сохранить, удержать ее от изменения.

Разговор завязался, Орлов изложил свои аргументы, они показались Сталину если не убедительными, то заслуживающими внимания.

— Так значит — председатель колхоза? — спросил Сталин с легкой усмешкой, указав мундштуком трубки на фотографию.

— Эти ваши брюки, заправленные в сапоги… — Орлов повернул фотографию к себе, покачал головой. — Мало того, что вся одежда выглядит так, будто вы донашиваете костюм старшего брата, так еще и эти штанины, вылезшие из сапог… Хоть бы галифе надели, что ли… А так — председатель колхоза встречает приехавшего секретаря райкома, извините за выражение, а потом еще и фотографируется с ним на память… Не исключаю, что вы доставили немало веселых минут Черчиллю и Рузвельту… Доставили и еще доставите…

— То есть ожидать от этого председателя колхоза коварства не приходится? — Усмешка явственнее проступила на губах Сталина. — Значит, если этот смешной и неуклюжий председатель колхоза вызывает жалость и желание помочь, то это правда? То это искреннее и, главное, собственное решение высокого гостя? Не мог же он, такой простак, обмануть секретаря райкома? И я не мог обмануть господина Гопкинса. С такими-то брюками, вылезшими из голенищ, в плохо сидящем костюме… Вы полагаете, что товарищ Молотов не рассказал бы мне, где шьют такие прекрасные костюмы ему и нашим дипломатам?

И чем веселее выглядел Сталин, тем серьезнее становилось лицо Орлова.

— Почему вы не смеетесь вместе со мной, господин Орлов? — спросил Сталин. — Вам же нравится уличать меня в разных ошибках.

Орлов усмехнулся и покачал головой.

— Это да, — наконец сказал он. — Это вы меня ловко мордой в дерьмо… Я все время забываю, с кем имею дело…

— А я забываю, что вы, несмотря на все свои возможности и информированность, всего лишь молодой человек, которому нет еще и тридцати… — в тон собеседнику закончил Сталин. — Высокомерный и наглый. Но то, что вы мне дали для ознакомления, заставляет относиться к вам серьезнее, чем это вытекает из вашего поведения и манеры вести переговоры…

Сталин открыл папку, содержимое которой внимательно просмотрел перед началом разговора. Собственно, все визиты Орлова проходили по одному и тому же сценарию.

Старший лейтенант приходил в кабинет в назначенное им самим время, здоровался, вручал хозяину кабинета папку с бумагами, или фотографии, или и то и другое вместе, потом усаживался на стул и ждал, пока Сталин ознакомится с нужной информацией. Потом начинался разговор и обсуждение.

Сегодня тем было две, и только от Сталина зависело, с какой начать. Он выбрал Рамзая.

— Мне говорили о Ямамото как о недоверчивом и проницательном оппоненте, — сказал, став серьезным, Сталин. — А он беседует с кем попало на такие темы… Вы, кстати, уверены, что это не фальшивка? Рамзай не вызывает у меня особого доверия…

— Это не фальшивка. — Орлов побарабанил пальцами по крышке стола. — Это стенограмма, сделанная по диктофонной записи разговора. Беседа проходила на английском языке, я владею им в достаточной степени… И вообще — я гарантирую, что разговор состоялся. И эти записи, расшифровка — совершенно точны.

— Даже так… И вы сможете предоставить мне эту запись для, так сказать, сличения?

— Конечно. Но мне кажется, что не стоит увеличивать количество информированных людей без нужды. Не так? Вы ведь…

— Да-да, я ведь не знаю английского, я ведь ни черта, кроме русского, не знаю, как верно заметил в другой вашей беседе господин Черчилль… Ладно, поверю вам на слово. Из всего здесь изложенного, — Сталин похлопал ладонью по папке, — следует, что некто берет на себя обязательства обеспечить все для удара японской авианосной авиации по Перл-Харбору… Так?

— Так.

— Знаете, я ведь проконсультировался у наших специалистов. Вызывал к себе моряков и спрашивал о возможности нападения на Соединенные Штаты. Мне говорили о Филиппинах. Говорили об Алеутских островах, с легкой такой усмешкой, но говорили. Но когда я намекнул на Перл-Харбор, мне в один голос заявили — нет, невозможно ни при каких обстоятельствах. То есть попытка может быть произведена, но… Собственно, как в этом разговоре и намекал Зорге. И кстати, адмирал ему не возразил… — Сталин заметил, что трубка погасла, отложил ее в сторону. — И только вы продолжаете утверждать, что атака была произведена, причем не просто результативная, а унизительно результативная для американцев. Нет ли здесь противоречия, господин Орлов? И ваше утверждение по поводу выхода немцев в октябре к Москве — не слишком ли оно смелое? Смоленск от Москвы не слишком далеко, но и не близко. И наши войска ведут бои. Не бегут, а сражаются…

Сталин указал на карту, лежащую на столе перед Орловым.

Красные стрелы выглядели очень оптимистично. Это было непохоже на карты июня-июля. Синие стрелы, правда, были начерчены возле Киева и Смоленска, а не у Львова и Минска, но все-таки это было не отступление. Во всяком случае, не бегство.

— Вы готовы отказать мне в моей просьбе? — холодно осведомился Орлов. — Вы будете делать одну ставку и ставить все, что у вас есть?

— Нет, конечно. До тех пор, пока ваши просьбы не вступают в противоречия с моими планами, я не вижу причин отказываться от сотрудничества с вами. Если окажется, что вы что-то напутали, то…

— То и в этом случае вы не сможете мне ничего сделать, — спокойно сказал Орлов. — Но я не ошибаюсь. Я знаю, как развивались события после японского удара по Гавайям. И я даже представить себе не могу, как они станут развиваться, если этого удара не будет. Не исключаю того, что в результате все будет даже лучше, чем было на самом деле, но испытывать судьбу я бы не хотел.

— И я тоже… — кивнул Сталин. — И я — тоже… То есть удар должен быть нанесен. Но одного желания японцев… и вашего тоже — мало, чтобы удар состоялся. Мои адмиралы утверждали, что при правильно поставленном патрулировании приблизиться к острову незаметно японцы не смогут. Плюс наличие оживленной линии торговли между нами и американцами. Кроме того, американцы уже начали разворачивать там эти… радары, если не ошибаюсь… Наши ученые говорят, что эти устройства могут обнаруживать самолеты противника за сотню километров уже сейчас, а в перспективе… Получается, что американцы и в самом деле должны подставить голову под удар, а иначе у самураев ничего не получится…

— Но ведь удар был нанесен. И вполне успешный удар, — возразил Орлов. — Значит, это возможно. Значит, нужно просто найти способ… Финт, если хотите.

— Хочу, — кивнул Сталин. — Очень хочу. И Черчилль, я уверен, тоже хочет. Для него вступление Америки в войну — спасение. Пусть даже врагов станет больше и под угрозой окажется Индия — жемчужина британской короны, но зато какой союзник будет приобретен!.. То, что Черчилль согласится сотрудничать с вами, это было понятно с самого начала, правда… У меня возник один вопрос. Даже не так — вопросов возникло много, но один — самый… ну, странный, что ли… Не проконсультируете?

— Пожалуйста.

— Из вашего разговора с Черчиллем следует… — Сталин поискал в папке и достал несколько листов машинописного текста, — следует, что вы с ним разговаривали уже после встречи господина премьер-министра Великобритании с Гопкинсом и президентом Америки Рузвельтом… Так?

— Да.

— Но Гопкинс улетел из Москвы только вчера. И даже если уже успел пообщаться с Черчиллем, то…

— Я встречался с Черчиллем девятнадцатого августа, — спокойно, как о чем-то простом и привычном, сказал Орлов. — После возвращения его на острова.

Сталин непроизвольно взглянул на свой настольный календарь:

— А беседа Зорге с Ямамото происходила двадцать девятого июля…

Легкая тень скользнула по лицу Сталина.

— Что-то не так?

— Знаете, — помедлив, сказал Сталин, — мне очень трудно привыкнуть к тому, как вы легко обращаетесь со временем. Я даже немного удивлен, что вы настолько мне доверяете… При вашей нелюбви лично ко мне вы тем не менее даже мысли, похоже, не допускаете, что я отправлю телеграмму Черчиллю и сообщу ему… ну, скажем, о том, что знаю о времени и месте предстоящей встречи его с президентом…

— Я могу вас даже ненавидеть, Иосиф Виссарионович, но это не значит, что я не оценил ваш прагматизм. Вы работаете на Империю, хотите вы того или нет. Посему — мы с вами союзники. Пока — это я тоже понимаю. Такие же временные, как вы и Черчилль. Он, кстати, это понимает. Рузвельт тоже понимает, но это не мешает всем вместе пытаться выжить в этой войне, поддерживая друг друга.

— Это даже мне понятно, — кивнул Сталин. — Мне не понятно — почему вы выбрали Рамзая?

— Есть другие варианты?

— Сами бы пошли к адмиралу. Как ко мне.

— Не все зависит от меня, — тихо сказал Орлов. — Я тоже не могу быть везде и всегда. Открою вам тайну — сейчас, в этот день, я и так нахожусь в двух местах одновременно. Здесь — и недалеко от Смоленска. Вы даже не пытайтесь понять — у меня самого голова идет кругом и трещит череп…

— Я и не буду, но вот Рамзай… Он не имел права… Он слишком легко пошел на контакт с вашим человеком. Разве вы не знаете, что он работает на немцев? — Сталин снова взял трубку в руки, покрутил и положил ее на стол. — Вы не боитесь, что он передаст информацию прямо Гитлеру?

— Он не работает на Германию, — сказал Орлов. — Он…

— Он в любом случае не должен был без моего указания брать на себя такую ответственность. — Рука Сталина сжалась в кулак. — Не имел права.

— Он не успевал. Кроме того, он не мог быть уверен, что вы санкционировали бы его участие в операции…

— Конечно, нет. Эти его вечные бабы, пьянка… Мы передали нашему послу в Токио список потенциальных кандидатов на вербовку в тамошней европейской колонии, так Рамзая вычеркнули сразу. Он, оказывается, нацист и пропойца… Я бы предложил вам кого-нибудь другого. У нас есть люди в Токио, чтобы… — Сталин замолчал.

Он снова взял себя в руки, кулаки разжались, на лице появилось подобие улыбки.

— Ладно, что прошло — то прошло. Вам удобнее работать через Рамзая — вам виднее. Черчилль возьмет… взял на себя работу с Рузвельтом — прекрасно. Что дальше?

— Вы же читали стенограмму. До пятого августа я должен представить Ямамото решение проблемы. Сделать нечто, что убедит его в осуществимости операции.

— Но ведь вам никто не мешает все подготовить и сообщить хоть сейчас готовый результат. — Сталин внимательно смотрел на Орлова, следил за каждым его жестом. — Вы можете отправиться в будущее или прошлое, там хоть год, хоть десять сидеть и размышлять, а потом…

— Я уже говорил — не все от меня зависит. И я не так свободен в перемещениях во времени, как это может показаться… — Орлов встал, одернул гимнастерку. — Вот и сейчас я вынужден откланяться. Дела, знаете ли…

— Боюсь, вы упускаете из виду еще одно обстоятельство, — сказал Сталин. — Или делаете вид, что не придаете ему значения…

— Что вы имеете в виду?

— Если вы сказали правду и нападение на Перл-Харбор действительно состоялось…

— Я сказал правду.

— Я и не сомневаюсь, — по-отечески улыбнулся Сталин, мгновенно став похожим на свои официальные фотографии с детьми. — Но ведь вас должно интересовать не только то, как восстановить историю, но и то, почему произошло такое вот нарушение обычного ее течения. Я бы в первую очередь попытался выяснить именно это. Может, если устранить причину изменения, то не придется ломать голову над всем остальным…

— Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы, — пробормотал Орлов.

— Что? — не понял Сталин.

— Так, к слову пришлось. — Орлов пригладил волосы и вздохнул. — Я постараюсь все подготовить в кратчайшие сроки. Может быть, даже до завтра — не хочу рисковать. Если для решения проблемы понадобится время…

— Или путешествия в нем, — сказал Сталин. — Значит, вы позвоните в секретариат, как обычно, и товарищ Поскребышев…

— Да, я помню. И помню, что лучше — после полуночи. Я помню… — Орлов, не прощаясь, кивнул, взял со стола папку и шагнул к двери.

Он ждал вопроса.

Он ждал вопроса уже давно, думал, что Сталин должен был задать его еще во время прошлой встречи, но тот упрямо вопрос не задавал. И это удивляло Орлова. Удивляло настолько, что на этот раз он не выдержал.

Не доходя до двери, Орлов остановился и четко, через левое плечо, повернулся к хозяину кабинета.

— Что-то еще? — спросил тот.

— Двадцатого июля немцы сообщили, что…

— Я знаю, что сообщили немцы двадцатого июля, — не поднимая головы от карты, сказал Сталин. — Они лгут. Мой сын не мог сдаться в плен…

— Он… — начал Орлов, но замолчал.

— Если он стал предателем, то… он не мой сын.

— Он не пошел на сотрудничество с немцами, — тихо сказал Орлов. — Все, что они говорили и скажут…

— Мой сын не может быть предателем… И если вы думаете, господин Орлов, что я стану вас просить его вытащить из плена или не допустить того, чтобы он в плен попал, то вы… Я хорошо усвоил правила вашей игры. И до декабря я буду играть по ним. До декабря…

— Хорошо, — сказал Орлов и вышел из кабинета.

— До декабря, — повторил Сталин.

9 июля 1941 года, Юго-Западный фронт

Полуторку мотало из стороны в сторону, борта скрипели и громыхали, что-то лязгало под кузовом, и лейтенанту Сухареву постоянно казалось, что еще один такой скачок, и машина просто развалится на куски.

Сидевшему у заднего борта Сухареву приходилось все время держаться за доски кузова — остальным, сидевшим у кабины, доставалось куда меньше. Но Сухарев не завидовал им. Он сам выбрал себе место, так, чтобы видеть одновременно и арестованного капитана Костенко, и его жену с детьми, и на всякий случай штурмана из экипажа «восьмерки», старшего лейтенанта Зимина.

То, что он пытался остановить Костенко ночью и даже был им избит, ничего не меняло. Избит-то он, конечно, избит, но как-то уж очень нарочито, что ли… Распух нос, разбита губа — все? И это сделал человек, которому нужно было во что бы то ни стало захватить самолет и вывезти свою семью? Если бы самому лейтенанту Сухареву пришлось вот так прорываться, он бы дрался куда злее… Если бы пришлось…

Не пришлось бы, зло оборвал себя лейтенант. Он бы никогда не стал вот так… Сухарев задумался, пытаясь подобрать нужное слово, характеризующее поступок капитана Костенко. Предавать? Подличать?

Есть долг, обязанность, присяга, в конце концов, и никто не смеет сам себя от присяги этой освободить. Отец Сухарева как-то сказал сыну, что если человек дает слово, то оно ему больше не принадлежит. И взять его назад — это украсть. А красть — грех. Страшный грех…

Так вот, как бы красиво ни выглядело то, что Костенко спасал свою семью, было это подлостью и предательством. Не предательством Родины, нет, а предательством своих товарищей. Для Сухарева это было немыслимо. Невозможно.

Как Костенко разукрасил своего штурмана… И кровь, и синяки, и заплывшие глаза, но двигается старший лейтенант нормально, не хватается за печень там или за почки, за голову не держится. Вон, часового когда у самолета младший сержант Майский вырубал — шишка размером с гусиное яйцо… Нет, щадил капитан своего штурмана, а тот…

Вот, сидит рядом с капитаном, придерживает его сына на ухабах, что-то рассказывает. Отдал свою флягу детям…

Сухарев попытался сглотнуть, но слюны не было. Проклятая жара вместе с пылью превратила его глотку в пустыню. Пить хотелось неимоверно, но взять с собой воды в дорогу Сухарев не догадался, а просить у попутчиков… Не было смысла, скорее всего.

Да и было неприятно.

Вам водички, Товарищ Уполномоченный? Простите, нет совсем. Только для детей осталось… Вы же понимаете?

Товарищ Уполномоченный — прилипло прозвище, не отдерешь. Не по званию, не по имени или фамилии, а Товарищ Уполномоченный.

Когда машина особого отдела попала в немецкую засаду, Сухарев один и остался в живых. Связался с дивизией, а оттуда ответили, чтобы он сам на месте выкручивался, что нет людей, что там от его полка осталось всего ничего, что Сухарев и сам разберется, что и как. Да и люди там надежные, чего там. Держись, лейтенант.

Он и держался.

Пытался познакомиться с личным составом, поговорить, привлечь кого-то к сотрудничеству… Он ведь никого толком и не знал, всего два дня прошло от его прибытия в полк и до той самой засады. Два дня.

Трудно сказать, как относились в полку к погибшим особистам, может, даже уважали и дружили с ними, а вот Сухарева… Товарищ Уполномоченный, и все. Точка. Не человек даже, а функция. Стукачей вербуешь, подличаешь?

Нет, ему этого в глаза не говорили. Еще бы, кто станет вот так ссориться с особистом? Он ведь, сволочь тыловая, сам не воюет, отсиживается на аэродроме, в безопасности. Вот, техников вербует, уговаривает и заставляет стучать на своих…

Да не стучать! Не стучать, а…

Он бы смог, наверное, объяснить каждому, что его работа, его служба не менее важна, чем работа пилотов, штурманов, стрелков и техников. Мог бы, если бы кто-нибудь стал его слушать и попытался понять.

Они ведь не могут не понимать, что враг способен на всякую подлость. Что есть и диверсанты, которые способны уничтожить все самолеты полка на земле. Двадцать второго июня многие пилоты на приграничных аэродромах даже до самолетов не добрались. Их именно диверсанты перехватили и уничтожили.

Нет? Неправда?

Правда, товарищи сталинские соколы, чистая правда. И особисты полка попали в засаду, не на немецкие танки нарвались в глубоком тылу, а на парашютистов. Что? Проморгали особисты? Учили всех бдительности, а сами…

Это правда, правда, но и то, что взрываются самолеты на стоянках, — тоже правда. И то, что кто-то трусит из летчиков, выводит свои машины из строя — правда-правда-правда. И в плен сдаются… Сдаются-сдаются, чего там! Вон, из дивизии постоянно сообщают о необходимости повышать бдительность.

Машину тряхнуло, Сухарев в последнюю секунду успел подхватить свою слетающую фуражку. Сунул ее под ногу, чтобы не потерять. Поймал на себе взгляд Костенко, удержал, не отворачиваясь, дождался, пока отвернется капитан.

Это он должен прятать взгляд, а не я, подумал Сухарев. Это он совершил преступление…

Ладно, пусть он даже и не пытался сбежать и не помогал сбежать своему стрелку. Пусть даже Майский действительно погиб в той деревне — пусть. Но ведь от этого преступление капитана не исчезло, не стало меньше. Он разменял жизнь Алексея Майского на благополучие своей семьи.

Жену и детей ведь и так бы освободили, сколько может продолжаться отступление? Ну, еще месяц. Ну, два… Вон, вроде бы сегодня наши перешли в наступление. Даже на Западном фронте вроде бы затишье и положение стабилизируется. К Ленинграду немцы не прорвались, завязли. Могла жена Костенко месяц-два подождать? Ничего бы с ней не случилось.

А Майский — убит.

Погиб, спасая семью капитана. Это если верить Костенко. Если не бросил он младшего сержанта…

Сухарев еще раз глянул на капитана. Нет, не похоже. Не похоже, чтобы такой человек мог бросить раненого просто так. По трусости или ради выгоды… Его в полку уважали. Вон, даже к ордену представили, на новую должность рекомендовали. Замкомполка, а там и до командира полка рукой подать.

Но ведь он взял с собой Майского. Значит, на его совести смерть младшего сержанта. Виновен — должен отвечать. Должен нести наказание, иначе все теряет смысл. Все, на чем держится дисциплина в армии, на чем держится государство.

Неотвратимость наказания.

Защита невиновного и наказание виноватого. И все перед законом равны: солдаты и генералы — все. Побежал солдат во время боя, струсил — виновен. Под суд. Или даже пристрелить его во время боя, если оказался он не только трусом, но и паникером.

Командир не просто имеет право, но даже обязан это сделать. Обязан. А если командир побежал? Струсил, попытался спрятаться, отсидеться в окопе? И его нужно наказывать. Сорвать петлицы и нарукавные знаки перед строем его подразделения или даже части… И спросить у бойцов — оставить ему жизнь, дать шанс, отправить в бой или кончить прямо здесь, у них на глазах?

Это честно. Это правильно.

Сухарев видел таких командиров, даже задержал нескольких, когда в составе передвижной комендатуры отлавливал дезертиров в толпе беженцев и бесконечного потока отступающих. Полковник, нацепивший гимнастерку рядового, майор, пытавшийся прикинуться штатским… Было? Было… Было.

Недавно сообщили, что арестован генерал армии Павлов и другие начальники Западного фронта. Будут наказаны… Будут, обязательно будут. Иначе как?

Если солдат виновен — его наказывают. Если взводный допустил поражение своего взвода, недоглядел за противником, не обеспечил бойцов боеприпасами — его наказывают. А генералы что, из другого теста?

Нет.

Если неправильно командовал, если по его вине погибли люди, если враг из-за его плохого командования занял советский город, прорвался в тыл других советских войск — жалеть генерала? Нет, никогда.

Сухарев с самого начала войны думал об этом. Пытался понять — как все получилось, как прозевали удар. Генералы проглядели, иначе не получалось объяснить.

Тот самый полковник, переодевшийся в рядового, кричал, правда, в истерике, что это Сталин, что это он виновен в разгроме… Ему ведь сообщали. Сам полковник наверх писал рапорты…

Сталин?

Конечно, на него все можно свалить. Не послушал, не сделал. Но подождите, товарищи дорогие, как же все просто у вас получается. Если виновен Сталин, то он везде виноват — и на Западном фронте, и Южном, и на Юго-Западном… Одинаково виноват. Но ведь не одинаково получилось.

Западный фронт, фронт генерала армии Павлова — разгромлен полностью. Уничтожен. Бои идут уже возле Смоленска. А Юго-Западный — дерется. Отступает перед превосходящими силами немцев, но дерется. Не потерял всю авиацию на аэродромах в первый день войны. Только Западный вот так пострадал…

Сталин там виноват? А на Юго-Западном — не виноват? Или Кирпонос сумел исправить ошибки партии и правительства? Каждый должен отвечать. Вот, скажем, боец. Поставили его на пост, не предупредили, что враг может напасть. Нет, в принципе, каждый боец знает, что враг может напасть, должен к этому готовиться, но то, что вот этой ночью враг нападет — бойца не предупредили. Не смогли, не успели — неважно…

Важно то, что солдат… Проспал. И его зарезали спящим. Командир виноват? Нет, виноват, конечно, что не разглядел в бойце слабость, расхлябанность… Но его вина куда меньше, чем вина самого часового. Проспал, сам проспал, по своей вине…

Или не проспал, а увидел супостата, схватился за винтовку, только она не выстрелила. Не почистил ее солдат. Не починил перед караулом. Опять виноват. Ви-но-ват!

А генерал и его дивизия-армия-фронт? Это тот же солдат и винтовка. Дали генералу армию, сказали: вот, воюй, это твое оружие. А если генерал проспал или довел свое оружие до такого состояния, что оно и стрелять не смогло… или стреляло плохо… Виноват — должен быть наказан.

Это Сухарев понял, это считал правильным. А все остальное… Все остальное — потом. И мысли о том, что эти его мысли о виновности генералов, они ведь тоже… не совсем закончены.

Если генералу вручили фронт, как оружие, то всю Красную Армию советский народ вручил… кому вручил? С кого нужно спросить, что непобедимая и легендарная отступила от границ, не разгромила врага малой кровью и на чужой территории?

Вот тут Сухарев приказывал себе заткнуться. Говорил себе, что все станет известно со временем, что каждый виноватый расплатится. Когда придет время.

Нужно только перестать жалеть друг друга. И себя нужно перестать жалеть. Себя — в первую очередь.

Полуторка остановилась.

Сухарев посмотрел, что там случилось. На дороге заглох грузовик — «ЗИС-6», с кузовом, забитым какими-то совершенно невоенными тюками, мешками и узлами.

Невысокий тучный командир что-то кричал, свесившись из кузова, водитель уже откинул крышку капота, а из кабины высунулась дородная женщина в светлом платье, и ее высокий визгливый голос присоединился к общему хору.

А мимо застрявшей машины шли-шли-шли-шли бойцы, запыленные, усталые, с потухшими глазами. Они шли к фронту, на звук канонады, и не было радости или азарта на их лицах.

Тучный командир продолжал кричать на водителя, дама из кабины — на командира, а водитель молча смотрел в открытый двигатель, и было понятно, что ничего хорошего он там не видит.

Командир с трудом вылез из кузова, Сухарев наконец рассмотрел его знаки различия — военинженер второго ранга, подбежал к водителю, спросил что-то и, услышав ответ, медленно сел на подножку кабины. Снял фуражку и вытер голову платком.

Женщина что-то продолжала кричать, когда бойцы проходившего мимо грузовика взвода бросились к «ЗИСу» и вытолкали его на обочину, в степь.

Когда полуторка авиаполка проехала мимо «ЗИСа», Сухарев оглянулся — военинженер стоял возле машины, а женщина била наотмашь его ладонями по лицу. Голова военинженера качалась из стороны в сторону.

Вот еще один пострадал из-за жены, подумал Сухарев. Этот военинженер решил, что спасение жены и семейного имущества важнее, чем все остальное. Правдами и неправдами — скорее неправдами — получил в свое распоряжение машину, проездные документы… И теперь стоит возле дороги, молча снося оплеухи жены.

Водитель все еще копается в моторе.

Невесело ему — вот так стоять посреди выжженной степи и дожидаться, пока прилетят немецкие самолеты. Для них такая машина — отличная мишень.

Сухарев поднял голову, посмотрел на серое от пыли и жары небо.

Уже полдень, и, по-хорошему, нужно было бы замаскировать машину и ждать ночи. Передвижение в светлое время суток при полном господстве противника в небе — смертельно опасное занятие. В любое другое время…

А сейчас… Негде прятать машины. Негде укрыть людей. Нечем прикрыть их с воздуха. Одна надежда — слишком много сейчас народу и техники в степи, слишком много целей, и обрушат немцы бомбы и пули не на тебя, не сюда, а чуть в стороне. Не тебя убьют, а кого-то другого.

Когда Сухарев прочитал в «Войне и мире» о радости, с которой артиллеристы кричали, когда ядро попадало не в них, а в пехоту, показалось это неестественным и неправильным, но сейчас, через две с половиной недели после начала войны, после десятков бомбардировок и артналетов, которые Сухарев пережил, все воспринималось по-другому.

Не в меня. Это главное — не в меня.

Хотя то, что они все еще плетутся со скоростью пешехода по этой дороге — неправильно. Они потеряли время, пока ждали возвращения Костенко. Комполка, отправив почти весь личный состав с начальником штаба на станцию, упрямо твердил, что Юрка Костенко вернется, не может не вернуться. Если живой — вернется…

И после того как вернулся Костенко, больше часа было потрачено на выяснение подробностей, на пустые разговоры. Да, пустые, упрямо повторил Сухарев. Нечего было обсуждать. Нужно было арестовать капитана, отобрать ремень и отконвоировать в трибунал. Вначале — в особый отдел дивизии, а потом в трибунал.

Вместо это приходится ехать в тыл. Там искать транспорт, чтобы вернуться в дивизию. Сам-то комполка на мотоцикле уехал вперед, оставив за старшего комиссара.

Ничего, пробормотал Сухарев. Справимся.

Машина поравнялась с танком, лежавшим на боку возле дороги.

Бомба, рванувшая совсем рядом, судя по воронке — килограммов сто, опрокинула «бэтэшку». Башня уперлась стволом в землю, из открытого башенного люка свисало тело с синем комбинезоне.

Совсем недавно, видно, попал танк под удар. Кровь, загустев на жаре, все еще не почернела, алела на броне.

Капитан прижал к себе дочь, которая, привстав, пыталась глянуть на танк. Прижал к себе, гладил по голове и что-то шептал.

Он тоже думает о немецких самолетах.

Колонна снова стала.

Стороженко посмотрел вперед, но ничего не увидел, кроме марева, щетины штыков над серым потоком и машин, одна за другой стоявших посреди клубов пыли.

— Папа, смотри! — крикнула дочка Костенко, указывая пальцем вверх. — Смотри, самолеты!

— Воздух! — пронеслось по колонне. — Воздух!

Солдаты бросились в сторону, растекаясь по степи, выискивая укрытие или хотя бы его подобие. Сухарев глянул вверх, прикрываясь от солнца рукой, — пара «мессершмиттов» не торопясь разворачивалась над дорогой.

Костенко толкнул своего штурмана, выпрыгнул из кузова, принял детей на руки и побежал к подбитому танку. Зимянин помог спуститься жене Костенко.

— Тебе особое приглашение? — крикнул он Сухареву. — К черту из кузова.

Они уже подбежали к танку — и те, кто выпрыгнул из кузова, и комиссар с водителем, а Сухарев все стоял в кузове, наблюдая за немецкими самолетами.

Сволочи. Сволочи…

Не боятся, понимают, что прикрытия нет, что зениток на дороге нет и не может быть, все, что осталось — у переправ и мостов. Разве что винтовочный огонь…

Но никто из пехотинцев не стрелял — разбегались даже без криков. Гремели котелки, каска зазвенела, слетев с головы, кто-то выругался вполголоса, зацепившись за распустившуюся на ноге обмотку.

Только звук авиационных двигателей.

Вначале тихий, едва слышный, но с каждой секундой все усиливающийся.

— Лейтенант, с машины! — Сухарев оглянулся на голос — комиссар полка махал рукой, стоя возле танка, остальных уже не было видно. — С машины!

Сухарев медленно шагнул к борту кузова.

Немецкий истребитель ушел вперед, в голову колонны, заложил вираж, чтобы выйти на дорогу. Степные дороги почти не петляют, и застывшие машины сейчас были очень удобной целью.

Взревев двигателем, один из грузовиков рванул к обочине, попал колесом в канаву и замер. Из кабины выпрыгнул водитель и побежал в степь.

Ударили пулеметы истребителя. Две дорожки пуль помчались вначале по земле, потом нащупали машины.

Сухарев как зачарованный стоял и смотрел на приближающийся самолет. На размазанный диск винта, на оранжевые сполохи пулеметов, на пыль, двумя спиралями закручивающуюся за истребителем.

Все будто замедлилось, застыло… Звуки растянулись и стали глуше. Медленно-медленно двигался «мессершмитт», не торопясь пулеметы выплевывали пули, и пули, словно увязая в сгустившемся воздухе, медленно били в металл кабин, дерево кузовов, разбрасывали в стороны ошметки плоти и щепки. Медленно вспух огненно-черный пузырь — взорвалась машина. Полыхнула еще одна. От нее метнулся охваченный огнем человек…

Пули все ближе.

Это все, подумал Сухарев. Все. Нелепо получилось…

Удар швырнул его в сторону. Коленкой о борт, потом мгновение полета, и удар о землю выбил воздух из его легких.

Наваждение ушло — осталась боль, темнота, лоскутами плавающая перед глазами, рев мотора, грохот пулеметов… Треск, хруст досок; очереди, пробежав по машине, спрыгнули на землю и скакнули на следующий грузовик, словно бежали наперегонки.

— С ума сошел? — прозвучало над самой головой.

Сухарев повернулся.

— Почему вы не с семьей, товарищ капитан?

— Умереть хочешь? — Костенко тряхнул лейтенанта за плечи. — Ты в себя пришел?

— Почему вы не с семьей, товарищ капитан? — снова спросил Сухарев. — Вы же ради них предали товарищей… Ради них…

Второй истребитель пронесся над ними.

Несколько гильз упали на землю рядом с Сухаревым.

— Вы — предатель, товарищ капитан, — сказал Сухарев. — Вы…

Пощечина. Еще одна.

Щека онемела, а нижнюю губу пронзила боль. Сухарев тронул губу рукой, посмотрел на пальцы. Кровь.

— Встать! — крикнул Костенко и рванул лейтенанта за ремень, поднимая того на ноги. — И бегом за танк. Бегом!

— Хорошо… — пробормотал лейтенант. — Я бегу… Бегу…

— Ты впервые под бомбами, лейтенант? — на бегу спросил Костенко.

— Что? А, нет… Десятый… Двадцатый — какая разница? — пробормотал Сухарев.

— Что ж тебя так развезло… — Костенко остановился возле танка, посмотрел на небо. — Где же они?

Сухарев оперся рукой о броню, вскрикнул, отдернув руку. Солнце нагрело металл, почти раскалило.

— Вы о ком, товарищ капитан? — спросил Сухарев.

— О «мессерах», естественно… — Костенко приставил ладонь козырьком ко лбу. — Не могли же они просто так…

— Почему просто так? Они полетели вдоль дороги… До самого фронта… — Сухарев вытер кровь с подбородка ладонью, а ладонь вытер о галифе. — Вы мне губу разбили, товарищ капитан…

— Жаль, что башку не снес… — не отрывая взгляда от неба, бросил Костенко. — Под двадцатой бомбардировкой — и такой конфуз…

— Конфуз… — повторил Сухарев. — Бывает. Мне говорили, что у каждого свое время на ошибки. И количество ошибок, которое отпущено на жизнь. И пока всех не допустишь — не умрешь…

— Ага, — кивнул капитан. — Бывает… Где же… Вот…

Снова послышался нарастающий рев двигателя и пулеметные очереди. Истребители возвращались тоже вдоль дороги, оставляя за собой дымные столбы горящих машин.

Сухарев проводил немцев взглядом, потом поднял голову и увидел, как тройка самолетов пикирует сверху к дороге…

— Вон еще немцы, — Сухарев указал пальцем.

— Какие немцы… Наши. Тройка — значит наши. Немцы парами работают. — Костенко снял фуражку. — Куда же они лезут?

— Немцы?

— Наши, мать их! «Ишаки»…

— Так собьют они немцев к черту! — Сухарев посмотрел на капитана. — Три против двух — собьют же?

Звено «И-16» спикировало к дороге, «мессеры» ушли вправо-вверх, выскользнув из-под огня.

— Бегут же! — крикнул Сухарев. — Уходят…

— На вертикаль, — тихо сказал капитан. — На вертикаль…

«Ишаки» развернулись резко влево, пошли за немцами вверх.

— Сейчас они их! Сейчас!

Кто-то возле дороги закричал «ура!». Красноармейцы наконец увидели свои самолеты, и не просто увидели — краснозвездные истребители их защищают, прикрывают… И сейчас, конечно, завалят немцев… Завалят…

Головной «ишак» вдруг качнулся, крыло отлетело в сторону, и самолет, вращаясь, устремился к земле. Виток-виток-виток… Удар. Взрыв. Ведомые разошлись в стороны, но один из них тут же столкнулся с оранжевым пунктиром трассеров, скользнул на крыло, потом сорвался в штопор…

— Как же это?.. — пробормотал Сухарев.

— А это — еще пара «мессеров» вверху. Двое выманивают на себя наших, двое загоняют их в землю… — Костенко ударил кулаком по броне. — А наши… Подставились ребята.

Уцелевший «ишак» резким разворотом ушел от пулеметных очередей.

— Уходить! — крикнул Костенко, будто летчик в истребителе мог его слышать. — Не на вертикаль!

«Мессершмитты» один за другим заходили на «И-16», но никак не могли попасть. Через минуту самолеты исчезли, и удалось «ишаку» уцелеть или нет, Сухарев так и не узнал.

— Они небо чистят. Провоцируют наших, потом сбивают. А потом прилетят бомбардировщики… — Костенко выругался. — Скоро прилетят.

Их полуторка, как ни странно, могла ехать. Несколько дыр в кабине и кузове — и все. Двигатель завелся, водитель объехал горящую машину.

— До города — пять с половиной километров, — сказал старший лейтенант Зимянин. — Если повезет…

Им почти повезло.

Где по дороге, где по обочине, водитель дотащил их полуторку до окраины. И вот там везение кончилось.

Вначале Сухарев услышал, как открыли огонь зенитки. Часто застучали зенитные автоматы, в небе над городом повисло несколько дымных комков.

— Ходу! — крикнул Костенко, ударив ладонью по крыше кабины. — Давай к домам…

Полуторка дернулась, набирая скорость, но тут справа вынырнула легковушка, подставила бок.

Водитель грузовика даже затормозить не успел, машина ударила «эмку», проволокла ее несколько метров и опрокинула. И почти в тот же момент сзади в полуторку ударился следовавший за ней грузовик.

Сухарева швырнуло вперед, под ноги Костенко и Зимянина. Закричали дети. Потом вой пикирующего бомбардировщика перекрыл все звуки вокруг. Рев двигателя — вой сирены — свист бомбы — взрыв.

«Эмка» взлетела в воздух, разваливаясь на части, Сухарев почувствовал, как какая-то сила подхватила его и швырнула прочь из кузова, на стоявшую сзади машину.

Темнота.

Темнота и тишина.

У Сухарева не было ни рук, ни ног… тела вообще не было. Только мозг, который плавал в кромешной темноте. В темноте и безмолвии.

Потом вернулось ощущение тела. И боли. Ослепительной, огненной боли.

— Живой… — сказал кто-то над самым ухом Сухарева.

— Я… Живой… — прошептал лейтенант.

— Повезло тебе…

Сухарев открыл глаза — рядом с ним сидел старший лейтенант Зимянин. Сухарев не сразу его узнал — голова старшего лейтенанта была обвязана бинтами. Свежими бинтами, но кровь уже начала просачиваться сквозь повязку.

— А комиссар и водитель… — сказал Зимянин. — Насмерть.

— А… — Сухарев облизнул губы. — Дети как?

— Целые и здоровые… Представляешь? Я прикрыл Сережку, Юрка успел Машу и Лизу накрыть. — Зимянин издал странный звук, похожий на всхлип.

Сухарев не сразу сообразил, что это был смех.

— А ты летал… — сказал Зимянин. — Пробил лобовое стекло на «ЗИСе», чуть не убил водителя. В общем, тебе тоже повезло. Несколько сломанных ребер, контузия, осколок вот, правда, под сердцем был, но тут опять повезло, доктор тебе попался хороший. А Юрка до сих пор без сознания…

— Юрка?..

— Капитан Костенко. Врач пока сомневается — выживет или нет.

Сухарев почувствовал, как кровать под ним качнулась, боль хлестнула наотмашь, лейтенант застонал.

— Держись, — сказал Зимянин. — Сильно качает.

— Что качает? Где мы?

— Поезд, — сказал Зимянин. — Нас везут в тыл. Жену Костенко и детей разместили в вагоне персонала.

Сухарев попытался приподнять голову, чтобы осмотреться, но не смог.

— Слышь, лейтенант… — Зимянин перешел на шепот и, как показалось Сухареву, огляделся по сторонам. — Тут вот какое дело… Я не сказал, что Юрка арестован.

— Да…

— Ты меня понял? Я не сказал, что ты…

— Я сам скажу, — прошептал Сухарев. — Доедем до госпиталя — скажу…

— Вот так… — после паузы сказал Зимянин. — Скажешь, значит… Он же тебе жизнь спас…

— Он… — Сухарев перевел дыхание. — Он виновен в смерти Майского… как минимум… А еще…

— Что еще?

— А еще… комиссар полка и водитель… они ведь из-за Костенко попали под бомбу… Выехали бы… выехали бы раньше… успели бы проскочить… А так…

— Сука ты, Товарищ Уполномоченный, — сказал Зимянин.

— Я?.. Д-да… сука… Но я прав… Ты разве этого не понимаешь? Вы разве этого не понимаете, товарищ старший лейтенант?

Сухарев закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 5

23 июля 1939 года, Берлин

Торопов шел по улице посреди проезжей части, по двойной разделительной, и смотрел на дома. Кажется, мимо проносились автомобили, совсем рядом, обдавая потоками упругого воздуха, но ему было совершенно не страшно, скорее интересно. Или даже забавно. Улица менялась. Перед Тороповым — все было как раньше, до появления Нойманна. В меру обшарпанные дома, крикливые рекламные плакаты и убогие вывески. Но там, где Торопов уже прошел, все изменилось. Дома были выше и аккуратнее. Реклама — богаче, вывески… Все было ярче и живее.

Стоило Торопову поравняться с очередным домом, как тот словно оживал, превращался из провинциального убожества в нечто достойное называться человеческим жилищем. И что самое главное, исчезал мусор. Не было традиционных куч бумажек у мусорных баков и уличных мусорников, не было россыпей окурков возле автобусных остановок, обрывков полиэтиленовых пакетов на ветках деревьев. Не было уличных собак и кошек. Был порядок.

Закончилась славянская и азиатская расхлябанность, пришел немецкий порядок. Настоящий, без дураков.

Его принес Торопов.

Своей волей, своим решением Торопов все изменил, сделал лучше и чище.

Вот здесь, в этой подворотне, раньше обитала компания алкашей. Сейчас… Сейчас — чистый подъезд. Вымытые ступени, аккуратно выкрашенная дверь. На стенах нет диких и нелепых граффити. Ни на русском и ни на немецком, между прочим, потому что порядок Торопов принес не из либерастической вырождающейся Федеративной Германии, а из Третьего рейха, из Великого Государства, способного сплотить народ, дать ему идею… и проследить, чтобы эта идея воплощалась без искажений и исключений.

Торопов шел и видел, как меняется город, замечал, что люди тоже меняются. Почти нет сутулых уродливых слабаков. Молодежь — высокая, энергичная, сильная. Вон тот мальчишка, который только что мотал головой в такт нелепой мелодии из «дебильников», вдруг выпрямился, расправил плечи, его взгляд преобразился, стал светлым и осмысленным. Вместо мятых нелепых штанов и замызганной футболки — форма. Не военная, не дорос еще паренек до почетного права служить в армии. Форма гитлерюгенда, но видно, с какой гордостью носит ее мальчишка.

Он изменился, а девчонка, сидевшая только что возле него и отхлебывавшая энергетик из одной банки с ним, — исчезла. И это правильно. Еврейка не могла дожить до этого времени. Носителей проклятой крови уничтожили еще в сороковых…

Зазвонил будильник, и Торопов проснулся, нащупал прыгающую по ночному столику жестянку, выключил.

Торопов глаза не открыл, продолжал лежать зажмурившись, словно пытаясь вернуться в сон. Странно, в который раз удивился Торопов. Во сне он ощущает себя частью системы, частью Великого Рейха, принимает его законы и правила, искренне принимает… совершенно искренне. Во сне он — часть Силы, изменившей историю. А наяву… Наяву он все еще не может сказать «мы» о себе, о штурмбаннфюрере Нойманне и его команде. «Они». Только «он» и «они».

Это раздражало Торопова и злило.

Дело не в нем, не в Андрее Владимировиче Торопове, а в Нойманне. В Пауле и в Краузе. Это они продолжают демонстрировать Торопову свое пренебрежение, свою брезгливость…

Ладно, подумал Торопов, не открывая глаз. Еще сведем счеты. Нужно просто работать. Демонстрировать свою необходимость. Заполнять-заполнять-заполнять-заполнять листы бумаги, подчеркивая особо важные моменты.

Он понял, почему немцы решили работать с ним. Не лично с Тороповым, тут ему, наверное, просто повезло, выбор на него пал случайно, а вот то, что команда Нойманна выдернула из прошлого только одного человека и работает с ним одним, а не заваливает несколько институтов информацией о будущем — это правильно.

Слишком много людей знают о возможности путешествия во времени — резко увеличивается возможность утечки информации. Если эта информация и не доберется до противника, то даже среди верхушки Третьего рейха может вызвать такой хаос, который обрушит все и вся, сведет пользу от полученных сведений к нулю и потащит историю по неизвестному никому пути.

А так один человек (неглупый человек, напомнил себе Торопов, совсем не глупый) указывает на узловые моменты истории, выдает списки людей, значимых для истории, для развития науки и техники. Торопов не физик, но помнит, что германская ядерная наука пошла не в том направлении. Немцы стали возиться с «тяжелой водой», а нужно было работать с графитом… Ну, или как-то так. Торопову не нужно знать мелочи, достаточно указать на проблему, и в случае необходимости парни Нойманна вытащат из будущего подробную информацию по нужной проблеме. Внимательно изучат записки Торопова и вытащат необходимое.

А немцы работают с бумагами Торопова. Активно работают.

Если первую неделю Торопов просто записывал все, что приходило в голову и что он считал важным и нужным, то потом…

— А давайте, Торопов, мы с вами поработаем над собой, — сказал как-то после завтрака Нойманн. — Вы там писали о русской разведывательной сети в Европе… Как вы ее назвали? О «Красной капелле»?

— Да, — подтвердил Торопов, немного испугавшись.

Он что-то напутал? Проверили, и оказалось, что Шульце-Бойзен не шпионит в министерстве авиации? Шпионит, шпионит, попытался успокоить себя Торопов, с тридцать шестого года шпионит, и с Харнаком уже связался.

— Да не дергайтесь, милейший, — снисходительно усмехнулся Нойманн. — Ничего не случилось, сохраняйте румянец и свежий цвет лица. Просто сегодня вас попросили еще раз изложить информацию по этому поводу. Только и всего. Одна-единственная просьба — не вспоминать то, что уже написали, а создать этот шедевр доносительства и предательства заново. Мы же все хотим, чтобы информация была полной? Хотим?

— Хотим… — еле слышно произнес Торопов.

Пауль, сидевший на дальнем конце стола, хмыкнул в чашку, из которой пил чай. Краузе встал из-за стола и вышел из комнаты.

— Вот и посвятите часик своего бесценного времени этой теме. — Нойманн встал. — А остальной день — в вашем полном распоряжении. Пишите что хотите…

Торопов заново написал все, что помнил о «Красной капелле», о Треппере, о Шандоре Радо, выругал себя, что забыл, под каким именем Радо работал в Швейцарии, но успокоил себя мыслью о том, что работал-то он под прикрытием картографической фирмы или магазина географических карт, а их в Швейцарии в любом случае немного.

На следующий день Нойманн заказал дубль по ученым, с особым акцентом на граждан Союза, и Торопов снова выписывал фамилию за фамилией: Келдыш, Курчатов, Королев, Сахаров… — десятки фамилий, с краткой характеристикой: чем именно занимались эти люди, в какой области работали. Потом был запрос на советский генералитет, потом на достижения в медицине, потом по течению Второй мировой войны, о причинах неудачи наступления на Москву…

Торопов писал о решении нанести удар по Киеву, о неготовности Германии к зиме, о сибирских дивизиях, о нелепом вступлении Германии в войну с Америкой, когда никто Гитлера об этом не просил, о Перл-Харборе и о возможной причастности президента США к провокации этого удара, об «Энигме» писал… Потом вспоминал фамилии мировых политических деятелей послевоенного периода, советских и западных. Особо указал на антисоветчика Трумэна и не забыл упомянуть, что один из самых влиятельных людей Америки — глава Федерального бюро расследований — педик и что его на этом можно зацепить и завербовать.

Потом снова об ученых, но только о физиках. Потом о немецких генералах, участвовавших в заговоре сорок четвертого, потом о войне на Тихом океане… И снова о политиках. Об оружейниках — тут Торопов, злорадствуя, подробно, насколько мог, написал о промежуточном патроне и даже немного пожалел, что о командирской башенке на танках можно не писать — у немцев с этим все и так в порядке.

Немцы работали с его записками, это понятно. И это обнадеживало. И сулило очень неплохие перспективы.

В одно из воскресений, после завтрака, Краузе вдруг спросил как о чем-то само собой разумеющемся: «Бабу худую привезти или предпочитаешь полных?»

— Стройную, — не задумываясь, ответил Торопов. — Блондинку.

Действительно, чего тут стесняться? Он — мужчина, имеет определенные потребности. И женщина — баба, как выразился Краузе, — ему не помешает. И о статусе тоже стоит подумать, положено — пусть привозят.

Проститутка, кстати, оказалась так себе. Да, стройная, даже излишне, но не первой молодости, с прокуренным голосом, не понимающая ни слова по-русски… Кроме того, бельишко у нее, мягко говоря, было непривычного фасона, а когда оказалось, что брить подмышки и прочие разные места в привычку у дам этого времени еще не вошло, Торопов чуть не отказался от услуг прелестницы. Потом немного выпил, успокоился и даже получил удовольствие.

В конце второй недели его пребывания в пригороде Берлина, в субботу, Нойманн неожиданно принес пакет с серой формой СД и приказал ее надеть. Без объяснений — просто бросил бумажный пакет на кровать и объявил, что через пять минут Торопов должен быть готов. Когда Торопов оделся, штурмбаннфюрер поправил на нем галстук, поставил к белой стене стул, приказал садиться и сделать умное лицо. Насколько это возможно в вашем случае, с вежливой улыбкой добавил штурмбаннфюрер.

Вошел Пауль, принес с собой фотоаппарат на деревянной треноге. Не студийный ящик, а относительно небольшой, компактный фотоаппарат со вспышкой. Кажется, «лейка». Непатриотично, подумал Торопов.

— Смотрим сюда, — сказал Пауль, наводя объектив на него. — Улыбку убери, идиот!

Торопов придал лицу серьезное выражение, хотя в душе ликовал и даже беззвучно орал от радости.

Не в некролог же они поместят эту фотографию, правда? Не к приказу о расстреле подколют. Для документов, как пить дать. Для настоящих документов, в которых Торопов будет обозначен как официальный сотрудник СД.

Так, а не иначе.

Для фотографии на пропуск можно было сфотографироваться и в штатском, ведь так? А если его для этого нарядили в форму…

Торопов посмотрел на левую петлицу мундира — четыре кубика и две полоски внизу. И погоны с… как это?.. С одной «шишечкой». Что-то офицерское… Торопов мысленно выругал себя за то, что не выучил в свое время немецкие знаки различия. Даже когда несколько раз искал их в справочниках — ничего не запомнил.

— Обер-штурмфюрер, — сказал Нойманн, заметив взгляд Торопова. — Старший лейтенант. У вас же там было звание? Офицер запаса? Кто?

— Лейтенант.

— Ну, мы вас повысили в звании, имейте в виду. — Нойманн протянул руку, словно собирался по привычке снова хлопнуть Торопова по плечу. — Ладно, полюбовались и хватит. Снимайте форму, переодевайтесь в свое и — за работу.

По плечу Нойманн не хлопнул — побрезговал, наверное. Снятую форму унесли, а фотографию Торопову так и не показали.

И ладно, подумал Торопов. Я потерплю. Ведь фотку сделали, значит, понадобится. И скоро. На дворе конец июля. И не просто июля, а июля тысяча девятьсот тридцать девятого года, до начала войны осталось чуть больше месяца. Пора бы и решить — начинать ее или нет. Может, в свете информации, полученной от Торопова, получится придумать что-то другое? Не хотелось бы, если честно. Зачем менять историю там, где она полностью соответствует интересам Германии.

Если вдруг фюрер примет решение отложить операцию «Вайс», то все — информация от Торопова перестает быть практической и переходит в область теории. Он уже не сможет предсказать дальнейшее течение событий, а будет просто раз за разом перечислять имена, фамилии, изобретения и открытия…

Интересно, все еще лежа с закрытыми глазами, подумал Торопов, а как будет выглядеть изменение истории? Понятно, что не так, как это только что было в его сне. Естественно, это произойдет быстро и незаметно.

Как переключение каналов в телевизоре. Щелк — все уже по-другому. Никто ничего и не почувствует…

Был какой-нибудь Рабинович главой банка — и просто исчез. Потому что его дедушка умер от тифа в Аушвице, а бабку благополучно расстреляли в Киеве. Или Абрамович… А кто-то из русских, какой-нибудь олигарх, вдруг окажется дворником. Будет забавно: вернуться в две тысячи двенадцатый — в новый, переделанный, — и прогуляться по знакомым местам, поискать тех, кого знал в прошлом. Может, кто-то и уцелеет после изменения истории.

А может, изменение уже произошло?

Как там было у Азимова в «Конце Вечности»? Только герой решил, что остается в прошлом, как тут же исчезла его машина времени, и значит, все будущее исчезло. И ничего уже нет… еще нет в будущем? Может, Торопов уже свершил свое великое деяние?

Торопов тут все еще пытается что-то придумать, а там уже — все? Как работает механизм? Просто перенос во времени уже что-то меняет? Или время — штука инерционная, нужно приложить усилия, чтобы ее передвинуть на другие рельсы? Работает принцип бабочки, как у Брэдбери, или нет? Если работает, то с какой дистанции во времени начинается эффект? Позавчера, когда Торопов заполнял очередной лист бумаги, залетевший в комнату комар впился в его лоб, Торопов, не задумываясь, хлопнул рукой, а потом, спохватившись, несколько минут рассматривал раздавленное насекомое у себя на ладони. Он изменил будущее? Или все еще нет? А может, именно сейчас, убив комара, Торопов обрушил все здание причин и следствий?

И все, что было, — исчезло? И не безболезненно, а в результате катастрофы?

Все полыхнуло — каждое мгновение, каждый день, каждый год… Все горело, превращалось в пепел… в ничто превращалось… Прожил человек двадцать лет — и двадцать лет его уничтожал этот огонь. Когда Торопов впервые представил себе эту гекатомбу… аутодафе — чуть не стошнило Торопова.

Его дом. Его семья. Его жена.

Его приятели по сетевой вродекакборьбе, его враги, все, кто когда-то обидел его, — все они сгорели-исчезли-распались-улетучились… Каждый атом и каждая секунда…

И все это сделал он. Он — Андрей Владимирович Торопов!

Никто еще не совершал подобного. Никто и никогда. Что там Наполеон или Чингисхан? Чушь, мелочь!

Хотя… Лучше, чтобы изменения еще не наступили. Было бы неплохо пройтись по ТОМУ миру, высказать в глаза всем то, что он о них думает, объяснить, что он на самом деле их только терпел. Использовал и терпел. Плюнуть в ненавистные лица… Или — еще лучше — прийти с автоматом в руках. И длинной очередью, не жалея патронов…

Тех уродов из параллельного класса, что когда-то встретили его после уроков… или университетского чекиста, который обещал перевод в органы после окончания учебы в обмен на информацию об однокурсниках, а потом, в девяностом, когда все уже валилось и рушилось, сделал вид, что ничего такого и не было.

— Что вы, Андрей? Какая школа КГБ? Вы, наверное, меня неправильно поняли… И я никому ничего не говорил, нет… опустите автомат, Андрюша, опустите…

Торопов представил себе, как нажимает на спуск «шмайсера»… «МП-40». И пули прошивают чекиста насквозь, вырывают кровавые клочья из его спины, превращают отутюженный пиджак в изодранное тряпье… И ублюдков с того форума… и…

Нужно будет попросить…

Кстати, об этом следует написать, решил Торопов. Нельзя производить изменения до тех пор, пока основные разработки — технические и научные — не будут доставлены в тридцать девятый год. Торопов вспомнил, как выглядел стоматологический кабинет его времени, с ужасом подумал, что в этом времени, в тридцать девятом году, поход к зубному врачу может превратиться в пытку…

Медицинское оборудование, научное оснащение, технологии. Нужно будет создать специальную организацию, которая займется скупкой, а если будет нужно, то и кражей всего этого добра из будущего. Скупать и вывозить в прошлое, а потом одним разом, рывком, создать лаборатории, институты, заводы… Разом обрубить всю историю после этого года и дальше возводить новую в пустоте, в вакууме безвременья. Без помех. Чтобы полет на Луну произошел в пятидесятых, чтобы компьютеры — в конце сороковых. Чтобы все это произошло при жизни фюрера, чтобы не сгинуло в грызне после его смерти.

Написать об этом, пусть тот, кто читает записки Торопова, поймет. Добиться встречи с ним и рассказать, убедить… Нужно не менять будущее, нужно его выкрасть. Нужно вырезать из истории семьдесят лет. Вот это — задача! Это — уровень, достойный Андрея Владимировича Торопова. И работа, которая позволит быть полезным долго… очень долго…

Не гонять группы, подобные банде Нойманна, а внедрять резидентов, вербовать агентуру, вытаскивать-вытаскивать-вытаскивать информацию… Это можно успеть сделать быстро. Относительно этого времени сделать быстро, естественно.

Они перебрасывают людей в будущее, даже студентов можно отправить, в нынешнем российском бардаке никто и не спохватится, откуда взялись эти парни и девушки, откуда приехали. Лишь бы платили, да, лишь бы платили новые студенты… А кроме этого там найдутся нужные кандидатуры на вербовку — это будет несложно. Совсем несложно. Никто не устоит перед таким выбором — либо твоя жизнь, либо жизнь всех остальных. Никто не сможет устоять.

Даже Торопов не устоял, а он ведь…

А я, подумал Торопов, я — сделал правильный выбор. Какой смысл в моей смерти, если все уже предрешено? Задача любого разумного человека — выжить, сохранить свой интеллект. В конце концов, это задача, высокое предназначение интеллектуала. Сохранить себя для будущего. Для человечества.

За окном послышался звук автомобильного двигателя.

Приехал кто-то из группы, подумал Торопов. Скрипнули петли ворот. Потом створки должны были лязгнуть, закрываясь, но Торопов прислушивался напрасно. Это значило, что машина должна скоро уехать. Нет смысла закрывать за ней ворота, чтобы потом через несколько минут открыть.

Торопов встал с постели, быстро оделся. Кто бы из группы ни приехал, не стоит дожидаться их появления лежа в кровати. Уроды не страдали излишней тактичностью, могут войти в комнату, потребовать, чтобы Торопов одевался, а потом стоять, наблюдая за переодеванием. И комментировать.

В дверь комнаты Торопова постучали.

Это не Нойманн и его люди, те входят без стука. Это, наверное, хозяйка дома. Фрау Лизелотта, кажется.

Штурмбаннфюрер как-то ее представлял, но Торопов не запомнил. Смысла не было — хозяйка не знала русского, а жилец — немецкого. Поэтому общение между ними сводилось к гутен морген-таг-абенд, битте и данке. Если хозяйка приходила утром и, поздоровавшись, произносила нечто плюс «битте» — следовало идти на первый этаж принимать пищу. «Эссен», по-немецки «кушать» — «эссен». И «пить» — «дринкен». Еще Торопов из фильмов помнил «дас ист фантастиш». «Хальт» и «хенде хох» с «аусвайс» из других фильмов он тоже помнил, но до этого, слава богу, дело не дошло. И не дойдет.

Стук повторился.

— Да! — сказал Торопов.

Дверь открылась, хозяйка заглянула в комнату, изобразила улыбку на бледных губах и сказала «что-то там битте».

— Хорошо, — кивнул Торопов.

Интересно, подумал он, когда хозяйка ушла, кем ей представили постояльца? Русским перебежчиком? Агентом? Просто посоветовали не лезть не в свое дело, раз деньги платят? Она-то все равно выполнила свой долг — сообщила в полицию о странных жильцах.

На второй день пребывания Торопова здесь к дому явился шуцман, задавал какие-то вопросы Нойманну, а тот отвечал спокойно, уверенно и с превосходством в голосе. Разговор проходил во дворе, Торопов мог его наблюдать в окно и видел, как Нойманн предъявил какие-то бумаги, а шуцман откозырял и почти строевым шагом вышел за калитку. Хозяйка, стоявшая неподалеку, удовлетворенно кивнула и продолжила подметать двор.

— Стуканула? — спросил Торопов тогда, когда к нему в комнату вошел Нойманн.

— Почему в вопросе столько негатива? — осведомился в ответ штурмбаннфюрер. — Разве лояльный гражданин не должен проявлять бдительность, особенно в условиях борьбы с империализмом и плутократией?

Тогда Торопов спорить не стал. Собственно, чего было спорить, если Нойманн был прав. Бдительность, она такая бдительность… Штука необходимая, между прочим. Порядок основывается на личном вкладе каждого.

Кстати, о вкладе. Торопов посмотрел на стопку бумаги на письменном столе, задумался на мгновение — а не плюнуть ли на завтрак и не посвятить часок работе над проектом освоения науки и техники будущего? Пока есть настрой и азарт. Предостеречь от необдуманных, импульсивных поступков… Пусть даже немцы и сами все поняли, но продемонстрировать свою заинтересованность и компетентность… креативность, в конце концов, будет не лишним.

Ладно, потом, после завтрака. Если приехал Нойманн, то все равно придет в комнату и не позволит спокойно поработать. А то и даст задание в очередной раз написать о причинах нападения Японии на Гавайи, о предположениях по поводу американской провокации… Об этом Торопов уже писал раза три. Конкретно об этом трижды, и еще четыре раза был вынужден упомянуть о Перл-Харборе, анализируя общую политическую обстановку в мире и на Тихом океане. Дались им эти Гавайские острова…

Но — их дело. И право.

Значит, вначале — спуститься вниз, позавтракать, возможно, выслушать очередные оскорбления в свой адрес, сделать вид, что не понял мерзких намеков, потом подняться наверх и снова сесть за работу.

То, что сегодня воскресенье, ничего не значит. Торопов работал без выходных. Ну разве что сегодня опять привезут проститутку. Может, заказать двух?

Торопов усмехнулся. Интересно, как отреагирует Краузе, если попросить сразу двух — блондинку и брюнетку. А если заказать мулатку или негритянку? Смогут они в Германии тридцать девятого года найти ему негритянку? А уж хозяйка как будет счастлива, если жилец устроит шумный праздник плоти…

— Я так понимаю, что вы уже проснулись? — прозвучало из-за неприкрытой двери. — Хозяйка звала завтракать?

Нойманн распахнул дверь, остановился на пороге. Сегодня он был в форме — и не просто в форме, а в белоснежном мундире, в шикарном белоснежном мундире. Нойманн в нем был похож на капитана дальнего плавания, только что вернувшегося из кругосветки.

— Неплохо выглядите, — счел нужным сообщить штурмбаннфюреру Торопов, даже не покривив душой.

— Я знаю, — отмахнулся Нойманн, вошел в комнату и остановился перед зеркалом, висевшим на стене. — В прошлом году ввели. Говорят, что скоро отменят, но пока… Хорошо. Думал надеть форменный фрак, знаете, такая у нас есть клубная форма. Черный, как рояль… Черное мне, кстати, идет даже больше, чем белое, но на дворе такая жара… Лето, знаете ли…

Нойманн тронул пальцами узел галстука, сбил щелчком невидимую пылинку с плеча.

— Тоже будете завтракать? — поинтересовался Торопов.

— Нет. Я тоже не буду завтракать. — Нойманн заговорщицки подмигнул Торопову, делая акцент на «тоже». — Вам не надоела стряпня фрау Лизелотты?

— Мне не предоставляли выбора, — сказал Торопов. — Но особых претензий у меня…

— До сегодня, — поднял указательный палец Нойманн. — До сего дня вам не предоставляли выбора, но с этого момента… Ну, не с этого, если честно, но с сегодня — точно, вы сможете сами выбирать… не только меню и место приема пищи, но и много еще чего вы сможете выбирать. Где-то так к вечеру у вас начнется новая жизнь. А пока у вас нет выбора, кроме как присоединиться ко мне. Составить мне, так сказать, компанию. Возражений нет?

Торопов несколько демонстративно окинул взглядом штурмбаннфюрера, потом перевел взгляд на свои матерчатые туфли. На фоне нойманновского великолепия одежда Торопова будет смотреться живенько. Уместно, можно сказать. Адмирал и портовый грузчик.

Нойманн взгляд заметил и понял правильно. Засмеялся.

— Ну что значит форма по сравнению с содержанием? — спросил Нойманн у своего отражения в зеркале. — Ерунда, исчезающе крохотная величина. Вот такая!

Нойманн показал пальцами, какая именно.

— Вы сейчас побреетесь, примете ванну. Затем явится парикмахер. Собственно, он уже внизу. Свистнете — он и поднимется. Прическа у вас вполне подходящая, он только подровняет немного… — Нойманн обошел Торопова, рассматривая того, словно товар на ярмарке. — Затем…

— Сегодня у вас праздник? — спросил Торопов.

— У меня? — Нойманн ткнул себя пальцем в грудь и покачал головой. — У вас праздник, херр Торопов… Простите, херр оберштурмфюрер. У вас — праздник.

Нойманн полез во внутренний карман своего великолепного мундира, достал конверт и протянул его Торопову.

— Я не с того начал, — без раскаяния в голосе сказал Нойманн. — Вечно я так… Вот, это — ваши документы. Новые документы, настоящие документы… Полагаете, легко было решить вопрос о присвоении высокого звания и статуса недочеловеку?

Торопов почувствовал, как дрожь пробежала по телу. Протянул руку за конвертом и увидел, как трясутся пальцы.

Вот оно… свершилось…

Торопов сглотнул, все еще не решаясь взять конверт. Так и стоял с протянутой рукой. С дрожащей протянутой рукой. А Нойманн не торопился, чертов Нойманн протягивал конверт, улыбался, прищурив левый глаз, словно целясь Торопову в лоб.

А если это идиотский розыгрыш, с ужасом подумал Торопов. С них станется, между прочим. Эти суки всячески старались его унизить и оскорбить. Сколько раз провоцировали Торопова на ссору, сколько сил и нервов стоило тому не повестись, не поддаться этим троллям… И сейчас может оказаться, что в конверте — пустышка. Обманка. И окажется, что этот розыгрыш уроды готовили с того самого дня, когда фотографировали Торопова вот в этой самой комнате.

Ведь и вправду — присвоение офицерского звания иностранцу, да еще и неполноценному иностранцу, — событие необычное. Что-то там у них изменилось потом во время войны, но даже тогда… Русский — офицер СД? Да он даже отбора не пройдет… не смог бы пройти. Нужно было, кажется, вначале вступить в СС и только потом… Или он путает. Или это путается все в его голове…

— Берите, не бойтесь. — Нойманн сунул конверт между дрожащих пальцев Торопова, как в щель почтового ящика. — Сегодня не день дурака… Да вы и не дурак, если разобраться. Открывайте — у вас сегодня необычный день. Я бы даже сказал — самый значимый день в вашей жизни.

Торопов открыл конверт. Деньги. Довольно толстая пачка денег.

— Это… как это у вас называют… — Нойманн задумался, шевеля в воздухе пальцами. — А, подъемные. Вы получаете звание, у вас появятся расходы. Вы же устроите небольшую пирушку вашим друзьям? Ну, почти друзьям. Устроите?

Торопов кивнул, сунул деньги, не считая, в карман своих парусиновых брюк, достал из конверта удостоверение. Открыл.

Его фотография. И его имя и фамилия. Немецкими буквами, готикой, но он смог разобрать. Два «ф» в конце. Торопов коснулся пальцами своей фотографии. Осторожно провел кончиками пальцев по странице. Вот печать. И подпись… Торопов попытался разобрать, чья фамилия стоит возле подписи, но не смог — на глаза набежали слезы.

Торопов смахнул их ладонью.

— Ладно вам. — Нойманн легонько, самыми кончиками пальцев, похлопал Торопова по плечу. — Хотя, конечно, всякий человек в такую минуту расчувствовался бы, не только славянская обезьяна…

— Спасибо, — искренне поблагодарил Торопов. — Я… я оправдаю… я докажу…

— Или подохнете, — сказал Нойманн. — У нас это быстро. Значит…

Нойманн осторожно вытащил удостоверение из пальцев Торопова.

— Не дергайтесь так, никто не забирает вашу игрушку. Я ее кладу вот сюда, на письменный стол. Видите? Вы еще и деньги сюда положите, чего уж там. Зачем вам тащить все это в ванную? Еще забрызгаете, намочите…

— Да-да, конечно… — Торопов вытащил из кармана купюры, положил их возле удостоверения, разгладил, выровнял по краю стола. Снова разгладил.

— Сколько вам понадобится времени на мытье?

— Пять минут.

— Да не суетитесь, волшебство не исчезнет, — засмеялся Нойманн. — Оно будет здесь. И это — далеко не самое волшебное действо, которое ожидает сегодня маленького русского предателя…

— Десять минут. Плюс — бритье…

— Не брейтесь, вас обслужит цирюльник. Зря, что ли, я его сюда привез? Вы мойтесь, а он будет вас ждать в коридоре. Потом, вымытый и побритый, приходите сюда, и мы продолжим строить планы на сегодня. Да?

— Да, — выдохнул Торопов. — Да, конечно.

Он помылся быстро, а парикмахер, пожилой немец в белой куртке, не спешил. Не торопясь, щелкнул несколько раз ножницами, подравнивая волосы на голове, потом не спеша правил опасную бритву на ремне, который принес с собой, медленно взбивал пену в металлической посудине, покрывал щеки и подбородок Торопова пеной и долгими, плавными движениями снимал ее вместе со щетиной сверкающим лезвием.

Торопову хотелось поторопить старика, выхватить полотенце и самому стереть со щек остатки пены.

Не дергайся, Андрей Владимирович. Не дергайся. Это тебе кажется, что брадобрей тормозит. Это просто тебя лихорадит. Ничего не изменится, если ты вернешься в комнату на пару минут позже. Ничего не изменится.

Если это все-таки издевательский розыгрыш — то он и останется розыгрышем. Если правда…

Парикмахер отступил в сторону, Торопов пробормотал «данке» и быстрым шагом вернулся в свою комнату.

Нойманн, насвистывая, раскачивался на стуле возле письменного стола, в комнате ничего не изменилось. Почти ничего, одернул себя Торопов. На застеленной кровати поверх покрывала лежал мундир. Такой же белый, как мундир Нойманна. Только в левой петлице было не четыре «шишечки», как у штурмбаннфюрера, а три. И две полоски под ними.

— Ваша форма, херр обер-штурмфюрер, — торжественно провозгласил Нойманн. — Я попросил хозяйку отутюжить китель и брюки.

Торопов осторожно прикоснулся к кителю. Еще теплый, еще не остыл после прикосновения утюга.

— Одевайтесь, обер-штурмфюрер, — сказал Нойманн, вставая из-за стола. — Я подожду вас внизу.

И вышел.

Торопов оглянулся на закрывшуюся дверь, медленно опустился на колени и погладил ладонью белые туфли, стоявшие у кровати. Не парусиновые чудовища, которые носил все это время, а кожаные, блестящие, словно лимузин. Два лимузина.

Волшебство продолжается. Продолжается…

Торопов оделся. Не сразу справился с галстуком, но потом успокоился и завязал аккуратный узел. Застегнул китель. Медленно, словно во сне, надел фуражку. Подошел к зеркалу и не сразу смог заставить себя открыть зажмуренные глаза.

Вот так вот. Это вам не дурацкая аватарка на сайте. Не виртуальная энкавэдэшная формочка, простенькая пролетарская. Это — форма. И это — обер-штурмфюрер СД, а не сетевой деятель. За ним признали право на ношение этой формы, признали право вершить судьбы мира, как бы патетически это ни звучало. Он и вправду будет решать судьбу планеты, будет поворачивать стрелу истории. Если нужно — с кровью, с хрустом суставов, с треском ломающихся позвоночников.

Торопов шагнул было к двери, но спохватился, вернулся к столу, взял свои новые документы. На всякий случай глянул на фотографию и убедился, что все осталось на своих местах — и фото, и печать, и затейливая подпись человека, выдавшего удостоверение.

Вот так, сказал Торопов и спрятал документы во внутренний карман кителя. Вот так — и спрятал деньги в карман брюк.

Вот так.

Еще раз посмотрел в глаза своему отражению в зеркале и вышел из комнаты.

Он словно снова вернулся в детство.

Мать привезла своему Андрюшке матросскую форму из Москвы. Почти как настоящую, надела на сына и разрешила выйти во двор в ней — в новенькой, отглаженной, еще пахнущей магазином. И Андрюшка спускался по ступенькам крыльца, пытаясь сдержать улыбку, пытаясь соответствовать форме, настоящей моряцкой форме, видеть, КАК смотрят на форму приятели, и не выпустить наружу счастливую улыбку…

Торопов спустился по лестнице на первый этаж. Фрау Лизелотта, стоявшая в дверях кухни, издала какой-то восхищенный возглас, всплеснула руками и даже приложила к глазам платок. Она восхищена! Она не ожидала, что ее жилец так потрясающе выглядит в форме. Она вообще не ожидала, что он — обер-штурмфюрер СД, сука старая, когда бегала к участковому, или как тут у них называется шуцман, отвечающий за порядок на их улице. Бегала, доносила, а тут…

Но восхищение на лице старухи было таким искренним, что Торопов решил — не будет отбирать у бабки ее дом. Была такая мысль — попросить именно этот домик для себя, чтобы выгнали фрау Лизелотту.

Ладно, подумал Торопов, пусть живет здесь. Тем более что домик так себе. Наверняка есть еврейские реквизированные особняки и получше.

— Браво! — сказал Нойманн, встретив Торопова на крыльце. — Неплохо выглядите, господин обер-штурмфюрер. Почти совсем как человек…

Сволочь, подумал Торопов, спускаясь с крыльца. Ладно, еще немного я тебя потерплю. Но после…

— На заднее сиденье. — Нойманн легко, будто мальчишка, сбежал по ступенькам, подошел к машине. — Вы хотите ехать справа или слева?

— Все равно, — ответил Торопов. — Какая разница?

— Точно, никакой, но я ведь вам обещал, что теперь вы сами будете выбирать, — засмеялся Нойманн. — Итак — справа или слева?

— Справа.

— Хорошо. — Нойманн обошел «Мерседес», открыл левую заднюю дверцу. — Хотя… Лучше вы сюда садитесь, а я справа… Мне справа больше нравится.

Пауль, сидевший за рулем, усмехнулся. Краузе, устроившийся рядом с ним, наверное, тоже.

Значит, выбираете сами, подумал Торопов. Ладно. Веселитесь. У вас не получится испортить мне настроение. Не получится.

Торопов открыл дверцу, сел на заднее сиденье. Снял фуражку и положил ее на колени.

Пауль и Краузе были в штатском — в одинаковых серых пиджаках, воротники рубашек — наружу. Кстати, подумал Торопов, получается, что оба мерзавца теперь ниже его по званию. И в принципе, их можно поставить по стойке смирно и… В принципе, напомнил себе Торопов. Только в принципе.

— Вперед! — скомандовал Нойманн, сев в машину и захлопнув за собой дверцу. — На Берлин.

Они не стали закрывать за собой ворота — машина выехала на улицу, свернула направо и, ускоряясь, поехала мимо домов — по маршруту неудавшегося бегства Торопова. Он с тех пор так больше и не выходил со двора фрау Лизелотты. Сидел в своей комнате и всего несколько раз спускался во двор.

Вот они проехали мимо дома, возле которого Торопов встретил в то утро мальчишку из гитлерюгенда, а вот здесь старуха соседка поздоровалась с Тороповым… А вот тут Торопов лежал в траве. Понял, что некуда идти, и лежал, строя планы на будущее. Из-за тех деревьев появился дирижабль. Будто сто лет прошло, подумал Торопов.

Тот плачущий от бессилия человечек исчез, а вместо него — обер-штурмфюрер СД. Собственно, и звание это не имеет смысла, разве что как констатация факта, признание заслуг. На самом деле сейчас в машине едет вершитель. Нет, большими буквами, торжественно — ВЕРШИТЕЛЬ.

Торопов вдруг осознал, что все время, пока машина ехала по улице, он непроизвольно гладил пальцами кубики в петлице. Торопов торопливо опустил руку и посмотрел на Нойманна — заметил или нет. Похоже, что не заметил. Иначе бы уже прокомментировал.

— Мы далеко едем? — спросил Торопов, на всякий случай избегая слова «куда».

Он не был суеверным, но бабушка в детстве регулярно шлепала его по руке и требовала «не закудыкивать» дорогу.

— В Берлин, — сказал Нойманн. — Вначале — обзорная экскурсия. Вы ведь никогда не были в Берлине? Там, в своем времени?

— Н-нет… — покачал головой Торопов. — В Египте, в Турции… Отдыхали с женой… А в Берлине…

— Вам понравится, — пообещал Нойманн. — Берлин — это нечто особенное. Вечный праздник — столица империи.

Торопов кивнул.

Может быть. Он не был в Берлине, но видел сотни фотографий столицы Третьего рейха, сделанных во время штурма и после капитуляции. Руины, изможденные лица испуганных детей, ликующие лица победителей…

Танк «ИС-2» с надписью «Фронтовая подруга» возле расстрелянного Рейхстага… Двухсоттрехмиллиметровая гаубица на гусеничном лафете, прямой наводкой стреляющая вдоль улицы…

А теперь, получается, ничего этого не будет. Не случится. Странно, правда?

Эти дома если будут разрушены, то исключительно для осуществления проекта Шпеера по реконструкции столицы Третьего рейха. Эти люди…

Торопов не заметил, как машина въехала на оживленные улицы Берлина. Только что за окном машины мелькали деревья, и вдруг — улыбающиеся люди, вывески магазинов, алые полотнища флагов, пестрые рекламы. Женщины в ярких платьях, сверкающие на солнце автомобили.

Заиграла музыка — Пауль включил радио. Эту мелодию Торопов уже слышал неоднократно, очень популярная композиция, называется «Воздух Берлина». Очень немецкая мелодия, прекрасно звучащая как в исполнении диксиленда, так и духового оркестра, легко превращаясь из легкой зарисовки в военный марш.

Разглядывая рекламные щиты, Торопов вдруг подумал, что российские города в новом варианте своего существования будут не так уж сильно отличаться от погибшей реальности. Рекламы будут практически теми же. Немецкие фирмы останутся прежними, больше станет японских, меньше американских… Хотя, вон, «кока-кола» прекрасно чувствует себя на улицах Берлина. Символ демократии на службе тоталитаризма?

Кстати, нужно, наверное, следить за своими интонациями. Возвышенные и пафосные фразы, прекрасно смотревшиеся в постах на форуме, при встрече с серьезными людьми Третьего рейха могут выставить Торопова наивным романтическим дурачком. Не стоит. Только деловой разговор с прагматичными людьми. И здоровый цинизм.

— Вот здесь останови, — сказал Нойманн. Пауль вывел машину из потока, затормозил у края тротуара. — Встречаемся у лодочной станции.

Пауль кивнул, Краузе обернулся, посмотрел вопросительно на штурмбаннфюрера.

— Сопровождать не нужно. — Нойманн открыл дверцу, оглянулся на Торопова. — Нам же не нужен эскорт?

— Конечно, нет, — ответил Торопов и стал выбираться из машины, неловко елозя по заднему сиденью.

Чертов Нойманн заранее подумал, что через левую дверцу при таком потоке машин выбраться будет невозможно. А Торопов не подумал… Да если бы и подумал, так Нойманн ведь в любом случае садился справа.

— Жарко. — Нойманн посмотрел на небо, потом надел фуражку.

— Жарко, — кивнул Торопов. — Зачем мы все-таки приехали в город?

— Прогуляться, подышать воздухом Берлина, выпить кофе… Позавтракать, мы же собирались позавтракать.

— Это понятно. — Торопов отошел в сторону, чтобы пропустить семью — папа, мама, трое детей-погодков, от пяти до восьми лет.

Дети наперебой что-то восторженно кричали, мама отвечала, призывая, похоже, к спокойствию.

Идиллия, подумал Торопов.

— Идиллия, — сказал Нойманн, будто прочитав его мысли. — Счастливые люди на счастливой земле… Ходят и не знают, что до начала войны осталось чуть больше месяца…

— А если бы знали? — спросил Торопов.

— Полагаете, они были бы менее счастливы? — Нойманн похлопал себя по карманам. — Черт, забыл сигареты в другом костюме… Так что, думаете, если бы они узнали, что первого сентября начнется война с Польшей, война, которая еще через несколько дней превратится в мировую, то они не так бы веселились? Вот, смотрите, молодые лейтенанты люфтваффе. Они болтают с девушками, что-то врут им по авиационному обыкновению… Они пришли бы в ужас от мысли, что через месяц будут бросать бомбы на головы поляков? Убивать женщин, детей, стариков? Или будут сбивать польские самолеты? Что вы, они были бы счастливы! Приключения, подвиги, награды! Награды, подвиги и приключения! Господи, да ведь даже вот эти девчонки пришли бы в восторг от мысли, что Германия объявила войну полякам, которые давно заслужили наказания. В Союзе немецких девушек все очень доходчиво объясняют. Вы никогда не задумывались над иронией истории? Не Германия оторвала у Польши территории, а Польша у нас. У нас даже Литва земельки отъела немного. Мы — обижены. Мы не агрессоры, мы только восстанавливаем справедливость. Вы разве не знали, что у поляков был план совместно с Францией и Англией уничтожить Германию как великую державу? Но мы ведь сейчас не хотим уничтожить Польшу, нам нужно вернуть Данцигский коридор. Всего-то — кусок земли, который никогда полякам не принадлежал. С Австрией у нас этот номер прошел? С Чехословакией — дважды. Без потерь, без крови, как тут не уверовать в нашу непобедимость. Генералы — те да, те еще сомневаются, они не уверены в способностях вермахта и в стойкости немецкого солдата, но мы-то с вами знаем, что все пройдет даже лучше, чем планировалось… И наша с вами задача состоит в том, чтобы и дальше у великого германского народа все было хорошо. Нам с вами ведь наплевать, что остальным народам придется… э-э… потесниться как в прямом, так и в переносном смысле. Наплевать?

— Послушайте, Нойманн. — Торопов чуть ослабил галстук, хотя прекрасно понимал, что это не галстучный узел мешает дышать, а злость, которая комком полезла по горлу. — Мне несколько надоело, что вы постоянно меня провоцируете…

— Я? — Нойманн сделал удивленное лицо. — Я вас провоцирую? Да что вы? Зачем мне это?

— Вы постоянно тычете… пытаетесь тыкать меня лицом в грязь, называете меня недочеловеком… Чего вы хотите от меня? Чтобы я сказал, что мне жалко славян, евреев и цыган? Так мне не жалко! Не жалко! — Торопов в самый последний момент понизил голос, не дал себе ворваться в крик. — Мне наплевать на всех, кто исчезнет в результате моих действий. Кто просто исчезнет или кого убьют ваши парни… помимо тех, кто и так погиб бы в той войне. Я все уже решил там, возле Уфы. Первая реакция всегда самая правильная. Всегда! Я хочу жить! Вы меня слышите? Я вам в сотый раз говорю, что хочу жить. Я. Если мне для того, чтобы выжить, нужно будет не просто передать вам информацию, а начать отстреливать людей собственными руками, я возьму пистолет или автомат и буду стрелять. Один человек за год моей жизни? Пожалуйста. За месяц? За неделю? За час? Да ради бога!

— За минуту? — тихо спросил Нойманн.

— Что? А, да, это ваша ирония… За минуту я, пожалуй, не успею. Это у меня не будет свободного времени на то, чтобы работать во благо Германии. Нашей. — Торопов с нажимом произнес «нашей», а потом сделал паузу, давая возможность Нойманну вклиниться и сказать очередную гадость, но штурмбаннфюрер возможностью не воспользовался. — Вы не понимаете, что всякий, кто стал бы сотрудничать с вами по другим причинам — по идеологическим, философским, политическим, ради обогащения, — для вас на самом деле опасен. Какой-нибудь генерал Власов, желающий бороться с вами плечом к плечу против Сталина, рано или поздно заблеет о Великой России и попытается ее построить. Или украинский националист. Или просто какой-нибудь бонапартик, желающий выкроить себе крохотную империю при вашей помощи, обязательно попытается вас, простите, кинуть… А я… Я дерусь за свою жизнь. Я никогда не изменю своих приоритетов. И мне нет смысла вас предавать, потому что иначе риск погибнуть для меня увеличивается многократно… Вы меня слышите?

— Слышу, — тихо сказал Нойманн, Торопов еле расслышал его голос в уличном шуме. — Я вас прекрасно слышу. У меня отличный слух. А еще у меня очень живое воображение. И я представляю себе, как наша беседа забавно может выглядеть со стороны. А? Только подумайте, что должен почувствовать прохожий берлинец, увидев и услышав, как два офицера СД орут друг на друга, стоя посреди улицы неподалеку от Принц-Альбертштрассе, причем орут по-русски, и тот, что младше званием, ни в грош не ставит субординацию… Вы себе такое представить можете? Старший лейтенант кричит на майора, а тот, вместо того чтобы поставить крикуна на место, спорит с ним. А иногда даже улыбается сочувственно…

Торопов оглянулся по сторонам, пытаясь прочитать удивление на лицах прохожих, но те шли мимо, не обращая внимания на спор двух офицеров. Берлинцы были слишком заняты собой, летом, воскресеньем…

— Я готов прекратить этот нелепый спор, — тихо, почти шепотом, сказал Торопов. — Но я прошу… требую хотя бы тени уважения. Я ведь спасу всех этих людей… От смерти, от голода, от насилия. Всех, кто сейчас идет мимо нас. Не так? И не нужно ухмыляться, да, вы могли вытащить из прошлого кого угодно, но вытащили меня. Меня. И я буду инструментом спасения целого народа…

— … и уничтожения многих миллионов людей, — закончил за него Нойманн. — Я тоже готов прекратить этот нелепый спор, тем более что сегодня мы с вами расстанемся, и, возможно, надолго. Во всяком случае, если бы это зависело от меня, то — навсегда. Однако служба — такая штука, что может свести вместе с кем угодно. Даже с вами, херр Торопов… Так что мы прекращаем этот разговор и отправляемся на летнюю веранду. У нас… У вас до встречи еще несколько часов.

— До встречи с кем?

— Да какая вам разница, любезнейший? — приподнял бровь Нойманн. — Сами все увидите. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы предугадать какие-нибудь детали. Ну, пошевелите извилинами… Вслух пошевелите, извините за такую нелепую словесную конструкцию… И пожалуйста, не забывайте отвечать на приветствия проходящих мимо офицеров и солдат. Ладно, эти лейтенанты, они не обидятся, а если мы встретимся с полковником? Вы себе даже представить не можете, сколько в центре Берлина праздно слоняющихся подполковников, полковников и даже генералов! Тут даже я не смогу вас защитить…

Нойманн демонстративно четко откозырял в ответ на приветствие проходивших мимо офицеров. Торопов поспешно поднес руку к козырьку.

— Вот так-то лучше, — одобрил Нойманн. — Значит, мы следуем с вами на веранду, а вы на ходу фантазируете, с кем же вам предстоит сегодня встреча.

Встреча, буркнул Торопов. Конечно, встреча. С кем? Ну, не с очередным штурмбаннфюрером. Это будет кто-то повыше званием и повлиятельнее, чем Нойманн. И с начальником отдела, каким-нибудь полковником… штандартенфюрером. Ради такой встречи никто не стал бы переодевать Торопова и вручать ему удостоверение. Штандартенфюрер сам бы приехал в дом, или, в крайнем случае, Торопова привезли бы к нему в кабинет в закрытой машине, а то и с мешком на голове.

Но Торопову выдали удостоверение, приказали надеть форму, то есть встреча предстоит не просто деловая. Официальная предстоит встреча. Настолько официальная, что Нойманн был вынужден побеспокоиться о внешнем виде своего подопечного. Что из этого следует?

— Да, — подхватил Нойманн, когда Торопов в своих рассуждениях дошел до этого места. — Что же из этого следует?

— А из этого следует, господин штурмбаннфюрер, что встреча предстоит с человеком, для которого звание уже не столь важно. В смысле, его собственное звание. Важно его имя. Как у Роганов, старинного дворянского рода. Все остальные имели титулы — бароны, графы, виконты, а Роганы были настолько знатны, что прекрасно обходились вот этим самым — Роганы. Роганы, и все. Каждый понимает, с кем имеет дело. — Торопов остановился, проводил взглядом девушку с букетом в руках.

— Я смотрю, вы расслабились… — Нойманн тоже посмотрел вдогонку девушке и присвистнул. — Но тут я вас понимаю… Да. Но вернемся к вашим рассуждениям. О Роганах — понятно. Что касается вашей сегодняшней встречи — поясните.

— Не знаю, — пожал плечами Торопов. — У меня нет информации. Но скорее всего, встречу мне назначил кто-то, о ком обычные люди говорят уже не упоминая звания, а произносят фамилию. Никто ведь из них, — жест в сторону прохожих, — никто из них не станет называть, скажем, Геринга рейхсмаршалом? Герингом и назовут… Если не Толстым Германом, конечно. Или так его станут звать позже? Да, наверное, позже. Когда он скажет, что теперь его можно называть Мюллером… Вы успели в моем времени услышать об этой истории? Если на рейх упадет хоть одна бомба, сказал рейхсмаршал, то можете звать меня Мюллером… Слышали эту историю?

— Слышал. Я очень внимательно знакомился с историей будущей войны. А вы не отвлекайтесь, дружище. Значит, вас ждет встреча с кем-то, кого уже можно звать по фамилии, не обращая внимания на звания. И кого вы относите к этой категории? Только не слишком громко — поминать всуе имена первых лиц государства, да еще посреди улицы, в Берлине не принято. Так что же?

— Гейдрих, — сразу выпалил Торопов. — Гиммлер. Борман. Канарис.

Нойманн не перебивал, смотрел на Торопова, склонив голову к левому плечу, как тогда, в лесу возле Уфы. Как на забавное насекомое. Это ужасно злило, сбивало с мысли, но Торопов упрямо продолжал:

— Гесс. Геринг. Мюллер. Шелленберг.

— Да? — восхищенно спросил Нойманн. — Даже Шелленберг?

— А что?

— Ничего, только в настоящий момент Вальтер имеет звание штурмбаннфюрера, и в ближайшие месяцы светит ему должность офицера для поручений Гиммлера. Вы, когда с кем-то серьезным общаться будете, лучше молчите, чтобы вот так вот не напороть… Шелленберг, как же… — Нойманн покачал головой и пошел вперед, не оглядываясь. Люди, заметив его форму, расступались, пропуская, и Торопову пришлось ускорить шаги, чтобы не отстать.

— Что, правда штурмбаннфюрер? — спросил Торопов, нагнав Нойманна.

— Ага, майор, — кивнул тот. — Но в принципе, в ваших рассуждениях есть логика. К сожалению, я не могу ее полностью оценить. Недостаток информации, ничего не поделаешь. Так что — я не знаю, с кем вам предстоит встреча, но искренне советую сегодня избегать спиртных напитков. Мало ли как ваш собеседник относится к алкоголю…

Торопов вздрогнул и внимательно посмотрел в лицо Нойманна. Это не намек? Не к Гитлеру же, в самом деле, поведут свежеиспеченного офицера СД? Не к Гитлеру же? Фюрер не любил пьющих, сам не пил…

По спине потек ледяной холод. Вокруг жара, воздух над асфальтом колеблется и пульсирует, а руки Торопова замерзли. И судорогой свело мышцы живота.

Не к Гитлеру. Иначе…

А что иначе? Торопова готовили бы и предупреждали, о чем можно говорить, а о чем нет? Не факт. Совсем не факт. Нойманн и вправду ничего не знает или прикидывается? Вон, ухмылка в уголках губ. Понимает же Нойманн, о ком должен был подумать Торопов. Понимает и наслаждается сейчас испугом обер-штурмфюрера.

— Не берите в голову, — сказал Нойманн наконец. — Столик заказан, так что отдохнем, посидим, посмотрим на девушек в купальниках. Я даже спорить не буду — в вашем времени купальники куда приятнее на вид, но женское тело всегда остается женским телом. Ножки, грудки — все такое…

Нойманн указал на столик возле самого ограждения летней веранды ресторана.

— Отсюда открывается прекрасный вид. — Нойманн указал на пляж и озеро, расстилающееся прямо у подножия веранды.

— А после встречи я все равно напьюсь, — сказал Торопов, усаживаясь за столик.

— Имеете полное право, — сказал Нойманн и жестом подозвал официанта. — А пока — выберем нам с вами завтрак… ну, или обед, если посмотреть на время. Можно не спешить, до встречи еще восемь часов.

Еще целых восемь часов, подумал Торопов. Так и с ума можно сойти. А если и вправду — фюрер? Это же… Это такая ответственность… Такая…

В ушах гремела кровь, заглушая и музыку, и голоса отдыхающих берлинцев. Восемь часов… восемь часов… восемь часов…

Торопов не заметил, как официант принес заказ и наполнил бокалы соком. Только когда Нойманн окликнул Торопова и легонько постучал вилкой о край бокала, Торопов вздрогнул и очнулся.

— Не нужно нервничать, — сказал Нойманн. — Все будет правильно. Выпьем за это.

Правильно. Не хорошо все будет, а будет правильно. Торопов взял свой бокал, стукнул о подставленный бокал штурмбаннфюрера. Пусть будет правильно.

Сок был холодным — это все, что почувствовал Торопов. Вкуса он не ощутил совершенно. И салат в тарелке — тоже не имел вкуса. И что-то мясное — Торопов даже и не присматривался, что именно, — вкуса не имело. А все вокруг не имело смысла. Нужно было только прожить восемь часов, и тогда…

— … Владимирович!

Торопов оторвал взгляд от тарелки и посмотрел на Нойманна.

— Что? Я задумался, извините…

— Ничего. — Нойманн встал, подхватив со стула свою фуражку. — Я на минуту покину вас. Извините, в туалет.

— Ничего, я подожду…

— Я ровно через минуту вернусь… Максимум — через пять. — Нойманн надел фуражку, поправил козырек, коснувшись пальцами кокарды, и, ловко лавируя между столиками и официантами, пошел к дальнему выходу с веранды.

Торопов мельком глянул на часы, висевшие на стене ресторана, — двенадцать ноль пять.

3 августа 1941 года, 1:50, Москва

Орлов выглядел уставшим. И еще каким-то раздраженным. Немного, насколько позволяла обстановка. Иосиф Виссарионович Сталин тоже устал и тоже не очень хорошо скрывал свое раздражение. Не собеседником — тут хозяин кабинета прекрасно сознавал, что злиться или даже обижаться на Орлова бессмысленно и даже вредно.

Жизнь приучила Сталина сдерживать эмоции. Человек, которого ты собираешься использовать, не должен вызывать симпатию. Точно так же, как человек, которого ты собираешься уничтожить, не обязательно должен быть неприятен.

Сталин легонько поморщился — мысль получилась неправильная, неточная, подразумевающая множество исключений из правила. Не афоризм, скажем прямо.

Катастрофа, о которой говорил Орлов, все еще не произошла, даже не наметилась, но обстановка на фронтах не радовала и не внушала особого оптимизма. Под Киевом — снова окружение. Части двух армий попали в кольцо, и опыт предыдущих сорока дней войны подсказывал, что выходить эти части будут с большим трудом… если вообще выйдут. Нужно что-то делать с Одессой, Кузнецов подготовил распоряжение по Черноморскому флоту по обороне города… В окружении.

— Я вас слушаю, господин Орлов, — сказал Сталин. — Вы вчера обещали связаться со мной, уже имея решение проблемы…

— Вчера? — переспросил Орлов, зачем-то взглянул на часы и невесело усмехнулся. — Да, вчера… Второго августа тысяча девятьсот сорок первого года…

— Похоже, для вас прошло значительно больше времени…

— Значительно, — кивнул Орлов. — Правда, небезрезультатно. Мне удалось организовать встречу Черчилля с Рузвельтом. Совершенно неофициальную и внезапную… Черчилль, кстати, молодец, воспринял новую информацию и новые обстоятельства очень… нет, не спокойно… по-деловому. Двигался сквозь время и пространство, даже не спрашивая, как это возможно. Не нервничал даже, почти…

— Ему некогда нервничать, — усмехнулся в усы Сталин и стал набивать трубку. — Нам всем некогда нервничать. Нам нужно выжить. И обеспечить выживание наших государств. В этом смысле Рузвельту куда проще. Он может решать, прикидывать и выбирать время вступления в войну…

— Если бы все зависело от него, — сказал Орлов, — он бы уже давно отдал приказ. Он, между прочим, сказал, правда, понизив голос, что кое в чем завидует вам, Иосиф Виссарионович. Вам не нужно объяснять толпе необходимость того или иного действия. Решили занять Западную Украину — заняли. Решили ударить по Финляндии — ударили. А он вынужден уговаривать, лавировать…

— И Черчилль его поддержал, я полагаю?

— Да, конечно. Цитирую: «Мне бы сейчас не помешал небольшой тридцать седьмой год. Хотя бы пару месяцев из него».

Сталин закурил, не комментируя. Выпустил струйку дыма.

— Ладно, покончили с лирикой, перешли к делу, — сказал наконец Сталин. — Вы организовали встречу…

— Да, вначале я уговорил Черчилля, что нужно ее провести и нужно отправиться для этого в Америку… э-э… не самым обычным путем.

— Мягко выражаясь.

— Да. Господин премьер-министр слушал меня не перебивая, потом осушил стакан бренди и сказал: черт с вами, тащите хоть в ад, лишь бы эти чертовы янки вступили в войну. Он отправил личную телеграмму с просьбой тайно принять его личного посланника. Тайно и немедленно. Через пару часов после получения телеграммы. Рузвельт удивился, но свое согласие дал. И предложил место встречи. Сами понимаете, визит Черчилля в Белый дом не мог пройти незамеченным…

— Вы слишком много времени тратите на детали, — сказал Сталин. — Меня не интересует, как именно и где проходила эта беседа. Меня интересует ее результат. И в меньшей степени — ее ход.

— Ну ладно, как хотите. Я думал, вас заинтересует реакция президента на появление премьера… Он, кстати, тоже неплохо перенес неожиданность. Правда, задал Черчиллю несколько проверочных вопросов… подробности встречи на «Принс оф Уэлс», те, что не могли попасть в прессу. Они ведь беседовали лично, без свидетелей… Убедился в том, что Черчилль настоящий, и дальше говорил только о деле.

— Он подставит свой флот под удар? — спросил Сталин. — Вопрос ведь и в этом?

— И в этом тоже. Для того чтобы подставить флот под удар, ему нужно поставить в известность командующего флотом. Как минимум.

— И тут он снова позавидовал мне…

— Может быть, но вслух он этого не произнес. Он сказал, что мог бы вызвать к себе Киммеля и надавить на него, тот, в конце концов, не девочка и тоже хочет войны.

— … Ну так вызовите этого чертового адмирала к себе и пообещайте содрать с него все бирюльки, если он попытается возражать! — прорычал Черчилль. — Чего вам бояться? Японской авиации? Чушь собачья! Скопище старья с недоделанными косоглазыми пилотами. Как только они появятся над Перл-Харбором или Сингапуром, наши истребители уничтожат…

— Может быть, — наклонил голову Черчилль. — Если опустить эмоциональность вашей оценки состояния японской авиации, мои советники придерживаются того же мнения.

— Ну, так что вам мешает? Вам не нужно ничего особого делать. Просто не поднимайте уровень готовности флота. Танцы, пляж, гулянки — чем еще занимаются ваши моряки, когда наши воюют? Японская разведка все это фиксирует, и рано или поздно…

— Да, конечно. — Рузвельт не обиделся. — Гулянки, пляж… Но ведь, извините, не я передумал получать удар. Если верить вашему молодому другу, это Ямамото отказался от мысли нанести удар. Так?

— Так, — кивнул Орлов. — Но мы над этим сейчас работаем…

— Вы, простите, это кто? Ваш акцент…

— Да русский он, русский… — махнул рукой Черчилль, — хоть и утверждает, что к большевикам отношения не имеет. Сталин пообещал организовать контакт с Ямамото через свою разведывательную сеть.

— Это уже напоминает заговор… — пробормотал Рузвельт. — Интересно, если это станет достоянием гласности — президента США отправят на электрический стул?

— Но я же не плачу, предвкушая виселицу в Тауэре? — Черчилль затянулся сигарой. — Мы же все это делаем не ради себя… Мы отвечаем за наши империи.

Черчилль с вызовом посмотрел на президента, но тот снова промолчал. Империи так империи.

— Есть несколько моментов, на которые указали мои советники, — тихо сказал Рузвельт после паузы. — Да, японская авиация оценивается не очень высоко как в техническом плане, так и с точки зрения подготовки пилотов. Но… Если не ошибаюсь, ваши торпедоносцы, столь блестяще атаковавшие итальянские корабли в Таранто, также не новы. Тихоходные бипланы, полотняная обшивка… И тем не менее прекрасно справились с задачей. И они же обеспечили потопление «Бисмарка».

— Хорошо, ладно… — Черчилль сломал сигару в руке и отшвырнул обломки в сторону. — Но чем они будут топить ваши бесценные корабли? Их торпеды… да и любые торпеды, просто зароются в ил на дне бухты. Мелкая она в Перл-Харборе… Мелкая. Этого вам ваши советники не сказали?

— Сказали. Поэтому, кстати, и противоторпедными сетками наши линкоры не огорожены.

— Вот! — воскликнул Черчилль. — Тогда почему мы об этом говорим? Торпеды — исключены. Бомбы… То, что у японцев есть бронебойного, оставит на палубах ваших линкоров небольшие вмятины. И все! Слышите? Нечем японцам вас топить в бухте…

— И это правда. Хотя…

— Вы об авианосцах? — Черчилль достал новую сигару, сунул ее в рот, не зажигая. — Да, у ваших почти нет палубной брони, и японского хлама им будет достаточно. Уберите их из бухты. Отправьте куда-нибудь… Вам трудно придумать для них дело? Перевозить самолеты, как это делаем мы. И заодно вместе с ними отправьте подальше свои крейсера с тонкой шкурой. Старые оставьте, а новые — в сопровождение авианосцев. Не сразу, конечно… У вас еще есть море времени. Вы же читаете японские шифровки… Только не делайте многозначительного лица. Я ведь не скрываю, что мы, слава богу и полякам, раскололи «Энигму». Ну, дипломатическую переписку вы точно читаете. Как только станет понятно, что японцы сворачивают переговоры, — все, можно выводить авианосцы из базы. Не мне вас учить…

— Вот именно, — холодно подтвердил Рузвельт. — Не вам меня учить…

— Знаете что!.. — начал закипать Черчилль.

— Спокойно, господа! — голосом рефери произнес Орлов. — Драки все равно не получится, а вам еще вместе воевать… Господин президент, как мне кажется, имеет какие-то аргументы против…

— Хочет все сделать чистыми руками… — буркнул Черчилль. — Святоша…

— Я хочу рассмотреть все варианты. И мои советники…

— Ваши проклятые советники…

— Уинстон, мы, конечно, с вами дальние родственники, но тем не менее у меня хватит самолюбия, чтобы вышвырнуть вас из Америки… Мне не нравится, когда вы пытаетесь разыгрывать меня втемную… Вы же не можете не понимать, что корабли — не самая важная цель в Перл-Харборе. Вы же наверняка сами выяснили, что удар, нанесенный по нашим нефтехранилищам и по докам, будет куда чувствительнее и опаснее, чем бомбардировка кораблей. И в этом случае японцам не понадобится крупнокалиберная бронебойная бомба. Хватит фугасов и зажигательных. Нет?

Черчилль похлопал себя по карманам, Орлов достал из кармана пиджака зажигалку, поднес огонек к его сигаре.

— Ну… — протянул Черчилль. — Я думал об этой возможности…

— И вы не можете не понимать, что флот, лишившись горючего и ремонтной базы, неминуемо снизит активность, отдаст инициативу противнику. И это будет похуже, чем потеря пары легких крейсеров и эсминцев. Я прекрасно вас понимаю, Уинстон, понимаю, что для вас жизненно важно вступление Америки в войну. Хотя наши поставки…

— Ваши поставки… — Черчилль глубоко затянулся сигарой.

— Да, наши поставки. Вы знаете, что мне было не так просто придумать обоснование для такого вмешательства в войну. Мы — нейтральны, вынужден вам напомнить.

— Настолько нейтральны, что только утерлись, когда немцы утопили ваш эсминец…

— Вот именно! Точно так же, как утерлись, когда в тридцать восьмом году японцы утопили «Панай».

— В тридцать седьмом, — поправил Черчилль.

— Пусть в тридцать седьмом. — Рузвельт пожал плечами. — Да, мы выразили протест, но войну не объявили. Нужно нечто большее, чтобы заставить нацию захотеть войны…

— А еще вам нужны гарантии, что японцы будут без толку бомбить корабли и не покусятся на вашу драгоценную нефть… — закончил за президента Черчилль. — Как вы себе представляете в этом случае переговоры с японцами? Русские явятся к Ямамото и передадут вашу нижайшую просьбу вот тут бомбить, а вот тут — нет? Вы понимаете, что так у вас ничего не получится? Вы понимаете, что японцы вначале ударят по нашим колониям, потом походя выметут ваши силы с Филиппин, а американский народ так и не загорится жаждой мести. Ведь Филиппины — не ваша территория, в отличие от Гавайев. И сколько вы там потеряете народу при атаке японцев? Опять не будет повода… Это тупик, господин президент. Это тупик, в котором Англию поставят к стене и расстреляют, даже не завязав глаза.

— И тем не менее… — Рузвельт скрестил руки на груди. — До тех пор пока я не буду на сто процентов уверен, что нефть и доки…

— Значит, Япония уже победила, — тихо, с отчаянием в голосе произнес Черчилль. — И Германия победила. Ведь когда немцы войдут в Москву и Россия падет, ваш американский народ тем более не захочет вступать в войну. Вы будете рыть окопы на побережье, учить детей прятаться под партами при бомбежке…

— Мне нечего больше сказать. — Рузвельт выпрямился в кресле. — И вы так призываете меня жертвовать жизнями американцев, при этом ничем не рискуя и ничего не теряя…

Черчилль посмотрел на Орлова и беззвучно выругался, лишь энергично пошевелив губами. Правильно говорил этот парень — американцы захотят жертв и от Англии.

— Я подставлю под удар британские корабли, — медленно, словно через силу проговорил Черчилль. — Вам понравился корабль, на котором проходили наши с вами переговоры?

— «Принц оф Уэлс»?

— Да, он. Корабль выглядит достаточно ценной ставкой? — Черчилль, прищурившись, смотрел на президента сквозь облако табачного дыма. — Он и «Рипалс», если вы все-таки решитесь играть.

Рузвельт потрясенно замер.

— Ну что вы на меня так смотрите? — сварливым тоном осведомился Черчилль. — Два ценных корабля я подставлю под бомбы и торпеды японцев в случае их удара по Перл-Харбору с вашей подачи. Филипса я прижму, уж будьте уверены. Он понимает, каких жертв требует безопасность империи.

Президент вздохнул.

— Что? Мало?

— Я впечатлен вашей готовностью к самопожертвованию, в любом другом случае этого было бы вполне достаточно, но…

— Чего вам нужно? — вскричал Черчилль, вскакивая с кресла. — Что должны сделать японцы, чтобы вы…

— Не знаю, — тихо сказал Рузвельт. — Если бы я знал… Но если вы… или русские… найдете решение этой проблемы — я клянусь, что сделаю все от меня зависящее… И даже больше.

— И даже больше, — передразнил президента премьер-министр, когда вместе с Орловым снова оказался на Британских островах. — Чистоплюи! Можно подумать, что не они сами взорвали «Мэн» у Гаваны, чтобы получить повод к началу войны с Испанией! Но вы же что-то придумаете? Мне, к сожалению, ничего такого в голову не лезет…

— И я его понимаю, — сказал Сталин, когда Орлов закончил рассказ. — Вы не делали записи того разговора?

— Какого разговора? — спросил Орлов, демонстрируя свое безграничное изумление. — Не было никакого разговора. Не было. Потому что его не было в истории. Сами понимаете, ни Черчилль, ни Рузвельт никогда не признают, что этот разговор вообще мог состояться…

— И Сталин тоже не признается… — кивнул Сталин. — Так зачем вы сегодня пришли ко мне? Потратили свое время и мое… Мне, конечно, было интересно, но ведь практического значения этот разговор не имеет.

— Отчего же? Имеет. Черчилль и Рузвельт настроены очень серьезно…

— Но ни один из них не может… или не желает рисковать. Черчилль, может, и рискнул бы, но не он здесь основной игрок. Президенту нужны гарантии, которых ему никто дать не может. Так? Что может предложить Ямамото Рузвельту — слово самурая? Чем может Рузвельт гарантировать Ямамото, что не ударит по его флоту в момент атаки, не превратит Перл-Харбор в ловушку для японского флота? Тупик, господин Орлов. Самый настоящий тупик. Все хотят войны, и никто не хочет чрезмерно рисковать… Или у вас уже есть решение?

— Завтра будет, — спокойно пообещал Орлов.

— Вы в этом уверены?

Орлов не ответил.

— Что-то мне подсказывает, господин Орлов, что не только от вас зависит это, — невесело улыбнулся Сталин. — Вы ведете себя несколько скованно, даже почти не хамите… Вы не очень комфортно чувствуете себя в этой ситуации, что свидетельствует, что вы — не хозяин товара, вы только торговец. Приказчик. С широкими полномочиями, но без решающего голоса. Я не прав?

Орлов встал со стула, одернул гимнастерку.

— Не обижайтесь. — Сталин тоже встал, вышел из-за стола и протянул руку Орлову. — Что бы ни произошло, вы можете быть уверены в моей поддержке. Мне нужен мир на нашей дальневосточной границе. Мне нужна Америка в качестве полноценного союзника, иначе Англия тоже будет для нас потеряна. Я жду вас завтра.

Орлов пожал руку Сталину и вышел из кабинета.

Глава 6

23 июля 1939 года, Берлин

— А форма ему даже к лицу, — сказал Игрок. — И держится неплохо. Смотрите — почти не дергается, не паникует… Сидит, думает. Соображает.

— А никто и не говорил, что он дурак. — Орлов усмехнулся. — Подлец, трус, мерзавец и предатель… Но не дурак.

— Великолепный букет качеств. Очень эффективный, я бы сказал. Почему все считают, что только высокоморальные и благородные… ну, или подлецы, но обязательно с сильным характером и харизматичные, способны на великие свершения? Сколько великих и судьбоносных событий произошло благодаря милым человеческим недостаткам. Жадность, гордыня, сластолюбие — мои любимые грехи.

— Не паясничайте, не стоит корчить из себя дьявола, — сказал Орлов.

— Это мне говорит человек, который цитировал Мефистофеля в кабинете Черчилля? — осведомился Игрок. — Бросьте, всем нам свойственна поза. И вы не без греха, в вас тоже есть потенциал… Поэтому я вас и не стану отодвигать от места силы. Даже не собирался… пока.

— Премного благодарны…

— Не за что, господин Орлов. Как вы думаете, через сколько минут он начнет действовать?

— Или запаникует…

— Бросьте, не станет он рисковать своей драгоценной жизнью. Он ради нее пожертвовал своей семьей, ход истории готов исковеркать, стать причиной гибели миллионов и миллионов… А тут такая ерунда, как необходимость предпринимать меры… по спасению своей жизни. У него это всегда получалось неплохо… Не нужно так на него смотреть, Даниил Ефимович! Напугаете ведь.

Орлов отвел взгляд от Торопова.

— Так лучше, — засмеялся Игрок. — Вы решили, что он не выдержит испытания, запаникует, и у вас… и у меня не останется выбора, кроме как пристрелить господина обер-штурмфюрера прямо посреди воскресного Берлина. Так?

— Так.

— И вероятность такого замечательного исхода все еще велика, по-вашему?

— Да.

— Я, пожалуй, верну вам оружие. У вас в голосе и во взгляде столько уверенности и решимости… Мы же знаем, что вы не станете нарушать данного мне слова. Вы будете стрелять только в том случае, если этот господин начнет метаться, привлечет к себе внимание… — Игрок незаметно передал Орлову пистолет. — Но если вы попытаетесь свое обещание нарушить, то за это ваше решение заплатят совсем другие люди. Ваша группа, например. Всеволод Залесский. Да я просто не стану вмешиваться в проблемы истории. Не будет удара по Перл-Харбору — и пожалуйста. Мне даже интересно будет взглянуть, как все обернется. А вдруг будет лучше? Вы такую возможность исключаете? Я — нет.

Торопов нервно оглядывался по сторонам, было видно, как пот стекает по его щекам.

— Проблема Перл-Харбора будет решена так, как того хочу я, — сказал Игрок. — И таким способом, который предложил я. Она будет решена, я вам это обещаю. Результат будет получен…

— А способ?..

— А способ не имеет значения, любезный Даниил Ефимович. Кстати, должен признаться, что ваши дополнения к моему плану, похоже, окажутся весьма полезны. Даже эти ваши летчики… Они могут быть уместны. Они прекрасно дополнят ту информацию, что есть у нас. Ну, и менталитет этого времени — психика и психология людей сороковых годов двадцатого века — для меня, например, не совсем понятен. Да и для вас, наверное. Все эти метания между долгом и семьей, между личными симпатиями и служебными обязанностями — просто Шекспир какой-то… Просто Шекспир. Если здесь все пройдет нормально, я не буду возражать против включения этих ваших страдающих летчиков в группу по решению проблемы. Что смотрите на меня удивленно? Думали, я не знаю о вашей небольшой тайне? Вы еще не привыкли к тому, что я знаю много разных странных вещей… Я коллекционирую чужие тайны.

— А вы ведь уже знаете, как все произойдет, — сказал Орлов. — Знаете, как будет решена проблема с Перл-Харбором.

— Только сейчас сообразили? — усмехнулся Игрок.

— Только сейчас.

— А ведь и вы уже знаете… догадываетесь, как эта проблема будет решена. — Игрок наклонился через стол к Орлову. — Признайтесь, что догадываетесь! Вам не нравится способ, но ведь никто и не обещал, что вкус лекарства будет приятен.

— Я ничего не…

— Естественно. Вам самому не противно врать, господин поручик? Полагаю, что вы не дословно угадали тот план, который еще предстоит придумать, но основные его детали вы уже чувствуете. И вам неприятно, что вам придется замараться. Вы и к Сталину зачастили по этой причине…

— Что значит?..

— А то и значит, что он это понял, и вы это поняли. Вам очень хочется, чтобы он придумал выход, без вашего участия придумал. Без моего участия. Вы ему все подробно рассказали, предупредили. Он же великий человек, он все сам может придумать… А он не придумывает. Он ждет, пока вы наконец предложите ему свой вариант. К нему столько народу приходило, приходит и будет приходить с такой вот тайной надеждой, что он сам все поймет, сам все придумает и возьмет ответственность и кровь на себя. Он это скрытое желание посетителей чувствует на расстоянии. С ходу. Кому-то он помогает. Но вам…

— Почему мне он не поможет?

— Он поможет, что вы? Он выполнит все ваши просьбы, но брать на себя что-то вместо вас — не станет. Именно потому, что вы — это вы. Вы такой смелый, такой могущественный! Вы умеете путешествовать по времени, вы можете организовать встречу Черчилля с Рузвельтом, заставить толстяка вспомнить молодость и отправиться вместе с вами в «воронку»… Вы не боитесь Сталина, вы, простите, хамите и дерзите ему в лицо, а он таких вещей не прощает. Он чувствует, как вы мысленно молите его все сделать самому. Он бы и мог, но знает, что вы и сами справитесь — вы же из будущего пришли, из того, в котором американский флот был искалечен седьмого декабря сорок первого года. И он чувствует, что на вас кто-то давит, кто-то стоит за вами и управляет… Я ведь управляю вашими действиями, Даниил Ефимович? Ведь вам только кажется, что вы способны на что-то влиять. И вы будете выполнять мои приказы не из страха смерти или наказания. Вы даже смиритесь с гибелью своих друзей. Но вы никогда не позволите мне привлечь на ваше место такого, вот, например, мерзавца. Правда? Можете не отвечать, — со смешком сказал Игрок. — Можете мне не отвечать. Кстати, кажется наш подопытный обратил внимание и на нас.

23 июля 1939 года, Берлин

Торопов посмотрел на часы. Если даже у Нойманна проблемы с кишечником, то и в этом случае он отсутствует слишком долго. Что-то случилось?

Черт-черт-черт-черт… Куда он мог подеваться? А если он вообще ушел? Или просто умер на толчке в сортире? Напрягся, сосуд в мозгу лопнул… Или тромб оторвался… И сейчас мертвый штурмбаннфюрер СД лежит весь такой белый на кафельном полу в чистом немецком туалете, вокруг суетятся люди, вызвали «Скорую» или сразу труповозку…

Да нет, вряд ли.

Если бы стряслось нечто подобное, то в первую очередь прибежали бы к попутчику штурмбаннфюрера, к обер-штурмфюреру, сидящему за столиком. Прибежали бы, сообщили, что возникли проблемы. А обер-штурмфюрер, весь такой правильный, чистенький и отутюженный, ни хрена бы не понял из взволнованного рассказа официанта. Не знает господин обер-штурмфюрер немецкого языка. И удивленный официант вызвал бы полицию, полицейские замели бы обер-штурмфюрера, отвезли бы в гестапо, никак не меньше. И вот там…

Черт. И еще миллион раз — черт!

Торопов оглянулся по сторонам — люди веселились и отдыхали. Кавалеры подливали дамам вино в бокалы, дети счастливо визжали при виде мороженого в чашечках, звучал чертов «Воздух Берлина» — всем хорошо. Все довольны жизнью.

Двенадцать тридцать пять.

Проходивший мимо официант что-то спросил, Торопов, стараясь вести себя естественно, небрежно покачал головой. Официант поклонился и ушел.

Ладно, еще полчаса он не станет лезть с расспросами. Пусть даже час. Пусть — поверим в невозможное — удастся просидеть за столиком до закрытия. А дальше? Что дальше? Снова полиция — гестапо — допросы?

Встать и выйти из ресторана? И куда прикажете идти? Он ведь даже дороги не знает обратно, в ставший привычным домик. Его везли на машине, а он, замечтавшись, даже не попытался запоминать маршрут.

А если бы запомнил? Пешком идти? Они ехали почти сорок минут. Неблизкий путь, да еще и при том, что можно заблудиться и невозможно ни у кого спросить дорогу. Обер-штурмфюрер, спрашивающий совета на русском языке? Или на ломаном английском? Еще смешнее.

Но пусть — он приходит в дом, добирается туда каким-то образом, а его там никто не ждет. Хозяйка делает круглые глаза и отказывается открывать дверь. Или начинает вопить, призывая на помощь соседей и участкового шуцмана. Невозможно? А исчезновение Нойманна — возможно? Ушел специально? Смысл? Какой в этом смысл?

Ровно час по берлинскому времени.

Недоеденное мясо остыло, салат заветрился, а сок в бокале стал теплым. Нужно уходить. Как? Он должен заплатить за еду — за свою и за Нойманна. Можно просто встать, оставив на столике деньги. Помахать рукой официанту и указать на деньги. Мне некогда с тобой болтать, сдачи не нужно и все такое…

Вопрос в том, сколько нужно оставить? Ладно, если он оставит слишком много. В конце концов, у него может быть праздник, возникло желание осчастливить еще и официанта… Немцы подвержены такой русской эмоции?

Торопов полез в карман, осторожно вытащил деньги. А деньги настоящие? Он тогда, в спальне, вынимая их из конверта, как-то сразу не подумал об этом. Никогда раньше не задумывался, как именно выглядят эти самые рейхсмарки. Подсознательно был уверен, что деньги Третьего рейха должны быть утыканы свастиками, орлами… На сотне — обязательно Гитлер. Ну, как Ленин на советских деньгах. А тут — какие-то репродукции с картин эпохи Возрождения — дамы, кавалеры… И год выпуска денег — тысяча девятьсот двадцать четвертый…

Если это шутка такая — вручить тупому русскому, совсем уж возгордившемуся своим «вроде как всесилием», отмененные деньги? Веймарской, мать ее так, республики… Когда у них тут была гиперинфляция? Не в двадцать четвертом? В двадцать первом — двадцать втором?

Торопов вытер вспотевшие руки о скатерть.

Зачем такие сложности? Незачем. Фальшивые всунуть — может быть. И тут непонятно — для чего. Совершенно непонятно. Хотели бы устранить — вывезли бы в лес погулять и всадили бы пулю в затылок. Думать об этом было неприятно, но Торопов ясно сознавал, что в этом случае команда Нойманна еще и оружие друг у друга рвала бы из рук. Как в старом анекдоте — дай я стрельну, дай я стрельну.

Устранить — проблем нет. Абсолютно. Зачем же такой сложный вариант?

Значит, случайность?

Торопов залпом допил сок, поморщился. Случайно все происходит? Или специально, но не для того, чтобы избавиться от него, а для… Для чего? Чтобы проверить. Еще одна проверка…

Что значит «еще»? Просто проверка. Эти сволочи, если верить книгам и фильмам, вполне могли закатить ему испытание на лояльность перед встречей с кем-то важным. Этот самый важный мог потребовать проверить, как себя поведет русский в пиковой ситуации.

Мог? Мог.

Русскому ведь не дали шанса себя проявить. То, что он писал на листах бумаги, — еще не показатель его верности и надежности, между прочим. Он не собирался предавать Третий рейх, искренне собирался сотрудничать, но ведь немцы-то в этом могли сомневаться. В мозги к нему они влезть не могли…

Значит, если дать возможность русскому выбирать, предложить ему шанс сбежать — с деньгами, в форме. Добраться до советского посольства или полпредства, как там его называли…

Выходит, нужно сидеть на месте? Они сейчас наблюдают за Тороповым, делают, возможно, ставки, когда тупой предатель поймет, что его проверяют. Или не поймет, но будет вынужден решать — сидеть или уходить…

Официант опять что-то походя спросил, и снова хватило небрежного движения головы Торопова. Но ведь официант может стать настойчивее…

Уходить. И снова встает вопрос — сколько оставить денег.

Десятки хватит?

А если нужно заплатить одиннадцать? Сколько может стоить кувшин сока, два салата, булочки и мясо? Оставить двадцать? А если это безумная цифра? Если потрясенный официант будет бежать следом, размахивая сдачей, от него что — убегать? И снова: полиция — гестапо…

Захотелось перевернуть столик и заорать что-нибудь матерное. На русском языке, естественно.

Нойманн, проклятый Номайнн!

Что же ты сделал? Зачем?

Двадцать марок. Торопов снова огляделся — неподалеку глава семьи расплачивался с официантом. Черт, что за купюры он отдает? Двадцать? За четверых — папа, мама и двое детей… Тридцать?

Ладно, пусть будет тридцать.

Хорошо, что деньги Торопову выплатили не только крупными купюрами, а то пришлось бы оставлять сотню. Три местных червонца с изображением паренька в дурацкой шапочке, похожей на тарелку.

Торопов спрятал деньги во внутренний карман, спохватился и переложил несколько мелких купюр в боковой карман кителя. Если официант бросится следом с купюрой в руках, можно отмахнуться с ленцой в движениях. Если с пустыми руками — небрежным жестом через плечо протянуть ему еще один портрет парнишки эпохи Возрождения.

Значит, встать и идти.

Ноги не послушались, отказались отрывать задницу Торопова от стула. Так значит, мысленно простонал Торопов. Прекратить истерику! Прекратить! Ему ведь всегда удавалось сосредоточиться в момент опасности и найти выход. Даже когда они с приятелями с сайта подделали скрин конкурента, вставили туда прямые оскорбления в адрес издателя и издателю вручили — ведь сумели выкрутиться, когда обман всплыл.

Жить хочешь? Вставай.

Оглянись вокруг осторожно, и… Черт.

Показалось или двое за крайним столиком смотрят в сторону Торопова и о чем-то переговариваются друг с другом? С ленцой во взоре, неторопливо потягивая вино из бокалов, но ведь точно пялятся на него, даже когда он посмотрел на них — взглядов не отвели.

Или все-таки показалось?

Или это просто два подпольщика прикидывают, а не грохнуть ли нациста прямо здесь. Или два гомика увидели блестящего офицера… Хотя нет, гомики в Третьем рейхе скрытные и аккуратные. Слишком откровенные уже в концлагерях.

Что за чушь лезет в голову, возмутился Торопов.

Он просто оттягивает время принятия решения. Боится вставать, понимает подсознательно, что встать и выйти из ресторана — только первый шаг. Самый простой шаг.

Встать!

Торопов медленно поднялся, поискал глазами официанта, поднял руку с купюрами, показал их и положил на стол возле прибора. Официант бросился к нему, лавируя между столиками, но Торопов надел фуражку и с деловым видом двинулся к выходу, к широкой лестнице в противоположном конце веранды.

— О! — прозвучало сзади.

Торопов бросил быстрый взгляд через плечо — официант, расплывшись в улыбке, кланялся ему вдогонку.

Получилось. Это получилось — получится и все остальное, радостно подумал Торопов. Ничего такого он не загадывал изначально, но тут решил, что это — знак, что теперь все будет замечательно. Нойманн наверняка стоит внизу, у выхода… Или сидит на скамейке и треплется с какой-то дамой, с какой-то своей давней знакомой, которую вот буквально минуту назад встретил, заболтался и не обратил внимание на то, как быстро летит время…

Нойманна внизу не было.

И никого из его группы не было, во всяком случае, Торопов их не заметил.

Люди-люди-люди-люди…

Голова у Торопова на миг закружилась, он оперся о парапет. Внизу был пляж, берлинцы загорали и купались. Играли в мяч. Мужики, как положено, пялились на женщин, хотя купальники у тех особой завлекательностью не отличались.

Солнце отражалось от поверхности озера, больно било по глазам. Торопов прищурился — по блестящей глади скользили десятки лодок.

Лодок…

Торопов закрыл глаза.

— … Вот здесь останови, — сказал Нойманн. Пауль вывел машину из потока, затормозил у края тротуара. — Встречаемся у лодочной станции.

Точно. Нойманн назначил Паулю встречу возле лодочной станции. Не сказал — у той самой станции, не уточнил, возле какой именно станции. Возле лодочной станции…

Торопов оглянулся, посмотрел вправо, влево, вытянув шею.

Озеро небольшое, сколько тут может быть лодочных станций? Одна? Максимум две. Ну, три или даже четыре — он что, не сможет их обойти? Ведь Нойманн не случайно назначал встречу на русском языке, мог же буркнуть на немецком, а сказал…

Точно.

Вот что все время беспокоило Торопова, зудело в мозгу, но никак не выползало наружу. За все время при Торопове Нойманн ни разу не заговорил с подчиненными по-немецки. Ни разу.

Тогда, на пустыре, после пролета дирижабля, Нойманн отдавал Паулю указание на русском. Только с хозяйкой дома он говорил по-немецки. А остальные… Торопов попытался вспомнить, говорили ли с хозяйкой Пауль и Краузе, и не смог. Не было такого. Они здоровались с ней, благодарили — и все. Никаких вольных разговоров при Торопове. А без него?

Они тоже не знают немецкого? Все эти «гутен морген» и «данке» даже Торопов освоил. Был один раз обмен информацией по-немецки. В машине, когда вывозили Торопова из Уфы и чуть не попали под проверку на дороге. Нойманн что-то спросил, Пауль сказал что-то о полиции… или шуцмане… Торопов еще смог понять общий смысл короткого диалога. И все. Дальше только по-русски, даже когда Краузе что-то возмущенно говорил об интеллигенции, обожающей тайную полицию.

И что это значит?

Лодочная станция прозвучала случайно? Зачем? Пауль наверняка помнит место встречи. Мобильников у них нет, приходится обо всем договариваться заранее и точно выполнять договоренность. А Нойманн сказал «лодочная станция». Вслух сказал… Для Торопова сказал, точно.

Проверка на сообразительность?

Хватит ли ума у русского, чтобы выкрутиться из этой ситуации?

Хватит. Если это проверка — то хватит.

Торопов еще раз посмотрел на лодки. Откуда-то они выплывают? Если станция рядом, то можно заметить, как лодки плывут от берега и направляются к нему.

Кажется, вот там, слева.

Торопов поправил фуражку, надвинул ее на глаза, так, чтобы защититься от солнца.

Не спеша, прогулочным шагом. Не забывать козырять встречным офицерам. Еще бы разбирать, кто из них старше по званию…

Проходивший мимо мальчишка в форме гитлерюгенда выбросил руку в приветствии и провозгласил «хайль Гитлер», Торопов поднял руку в ответ и похолодел — а вдруг еще не принято офицерам вот так салютовать? Для вермахта обязательное партийное приветствие ввели в сорок четвертом, после покушения, а в тридцать девятом СС и СД вполне могли на улице козырять… Чертов молокосос!

Но с другой стороны, нельзя не признать, что с воспитанием молодежи в Третьем рейхе все очень хорошо. Даже великолепно. В Рашке двадцать первого века такое себе и представить невозможно.

Торопов усмехнулся — он впервые назвал Россию Рашкой. Сам назвал, а раньше в Сети этого ублюдочного названия Великой Родины ему хватало, чтобы вступить в конфликт, устроить свару с оскорблениями и обвинениями в непатриотичности и русофобии. Ничего, скоро и в Рашке будет наведен порядок. Очень скоро.

А лодочной станции все не было.

Торопову очень хотелось пить, пот пропитал сорочку, стекал по спине и по лицу, приходилось стирать его платком со лба и щек. Очередной оркестр, будто специально, начинал играть «Воздух Берлина», как только Торопов к нему приближался.

Где ж эта лодочная станция?

И пить. Пить хотелось особенно сильно, когда рядом — множество кафе и просто столиков с напитками. Холодными, в запотевших стаканах. Просто подойти и сунуть пятерку? А продавец попросит мелочь, у него не будет сдачи, как это принято у торговцев всех наций. И что тогда?

Нужно было идти вправо, в противоположную сторону.

Торопов прикрыл глаза ладонью, взглянул из-под нее на озеро. Сколько до противоположного края? Ну — километр. Полтора. Озеро круглое, длина окружности два пи эр. Эр — радиус, умножаем на три и четырнадцать сотых… и на два… сколько получается? Мозги совсем не работают. Километров пять-шесть, если обходить озеро полностью.

Очень хочется расстегнуть китель, но для этого нужно снять ремень, а это уже вопиющее нарушение формы одежды. Даже не зная германского устава или правил ношения формы, Торопов прекрасно сознавал, что привлечет внимание подобной небрежностью. Цепляются патрули к офицерам СД? А полковники могут им делать замечания?

Ни то ни другое совершенно не привлекало Торопова.

Белые туфли запылились, потеряли блеск. Торопов оглянулся по сторонам, отошел к дереву и быстро протер носки туфель ладонью. Пыль, смешавшись с потом на руке, превратились в комки грязи, пришлось обтереть ладонь о ствол липы.

Оркестр пожарных доиграл «Воздух Берлина», сделал паузу, и Торопов услышал, как неподалеку прозвучал странный жестяной голос.

Торопов оглянулся, замер. Слов он не понял, но интонации и тембр были знакомыми. Старый жестяной громкоговоритель. «Не заплывать за буйки», «Соблюдать правила поведения на воде»… В детстве мать его возила на море, Андрюшик Торопов стоял и зачарованно смотрел на раструб, из которого вылетали слова.

Это, конечно, мог быть спасатель на пляже. Но ведь на лодочной станции точно должен быть такой мегафон.

Оркестр снова грянул бравурную мелодию, но Торопов уже определил направление и пошел быстрым шагом к деревьям, из-за которых донесся звук объявления.

Не бежать. Офицер в белом мундире, бегущий сломя голову, привлечет внимание. Спокойный широкий шаг. Спокойный широкий шаг. Спокойный…

Станция. Лодочная, мать ее, станция. На мачте висит флаг, не красный со свастикой, а обычный, разрешающий купаться. Визжат от восторга дети, мороженщик выдает рожки с разноцветными шариками мороженого, женщина торгует шариками воздушными.

Машин тут нет.

Торопов замер, разочарованно оглядываясь по сторонам. Ничего страшного не случилось, еще есть другая станция, наверное. Но обидно. Как обидно… Ведь ему на мгновение показалось, что все — он нашел то, что искал. Что вот сейчас увидит «Мерседес» Пауля и его мерзкую наглую рожу. Всю компанию увидит…

Но машины должны как-то подъезжать к станции. Лодки подвозить, товары… Вон, ведь кафешки тут есть. Кафешки…

Торопов пошел к ближайшей — с десяток столиков под полотняными зонтиками. Дети и родители, парочки влюбленных, старики…

— Здравствуйте, господин Торопов! — Нойманн помахал рукой и указал на стул напротив себя, между Паулем и Краузе. — А мы заждались уже. Как-то вы долго…

— Суки, — прошептал Торопов, подходя к столу.

— А ругаться не нужно, — засмеялся Нойманн. — Я ведь умею читать по губам, особенно ругательства. Присаживайтесь, снимайте фуражку. Вот холодная вода, могу заказать вам мороженое. Не дуйтесь, Андрейка, вам это не к лицу…

Торопов сел. Снял фуражку и положил ее на стол.

Нойманн посмотрел на часы, показал циферблат Краузе. Тот демонстративно вздохнул, достал из кармана несколько монет и положил на стол перед штурмбаннфюрером.

— Если бы вы задержались еще на полчаса, — забирая монеты, сказал Нойманн, — то марку пришлось бы выкладывать мне. А если бы вообще не пришли, так вообще десятку Паулю. Кстати, Пауль, с тебя десять рейхсмарок…

— Получу зарплату — отдам, — хмуро ответил Пауль.

— Зачем это было нужно? — спросил Торопов.

— Что именно? Ваша прогулка от ресторана сюда? — осведомился Нойманн. — Вы, кстати, просто так шли или вспомнили мой разговор с Паулем?

— Вспомнил разговор…

— Что свидетельствует о вашей способности наблюдать и запоминать.

— А если бы я не вспомнил и не запомнил?

— Вас бы задержали, отвезли в укромное место и объяснили, что тупые и слепые в нашей службе не нужны.

— Те двое за дальним столиком?

— Кто, простите? — стал серьезным Нойманн.

— В ресторане недалеко от нас сидели двое — один лет тридцати, у него шрам был на лице, тонкий, но я заметил, отсюда и к уху, — Торопов показал пальцем. — А второй, похоже, чуть младше… Светловолосый, но не блондин, а будто седой. Гладкая кожа, ровная, натуральная, но как будто после ожога. Знаете, на шрамах такая нарастает… розовая.

Нойманн посмотрел на Краузе, тот еле заметно кивнул.

— Похоже, нам пора, — сказал Нойманн. — Пойдемте, наверное, к машине…

— Это не ваши? — упавшим голосом спросил Торопов.

— Это не наши, — тихо сказал Нойманн.

Торопов услышал рядом щелчок, оглянулся на звук — Пауль, прикрываясь салфеткой, передернул затвор пистолета и положил оружие в карман.

— «Вальтер», — механически отметил Торопов.

— А кто?

— Это что-то меняет? — Нойманн жестом подозвал официантку, протянул ей деньги.

— Это русские? — шепотом спросил Торопов. — Англичане?

— Это те, с кем нам встречаться не стоит. — Нойманн улыбнулся, откинулся на спинку стула. — Сейчас Пауль пойдет к машине, осмотрится, потом подгонит «Мерседес» сюда, и мы поедем… Покатаемся немного. У нас ведь еще много времени.

— Может, просто вызовете поддержку? — предложил Торопов.

— Если на вас каким-то образом вышли те двое, то, боюсь, у нас имеет место утечка информации… — сказал Нойманн. — Пауль, ты еще здесь?

— Я уже в пути, — ответил Пауль, встал со стула и потянулся, раскинув руки. — В кафе все чисто.

— Машину, — сказал Нойманн, и Пауль спокойно, чуть раскачиваясь, словно собираясь отпрыгнуть в случае опасности в сторону, ушел за здание лодочной станции.

— Кто те двое? — спросил Торопов.

Ему стало страшно с некоторым опозданием, там, в ресторане, он только обратил внимание на них, но сейчас, увидев реакцию обычно спокойных немцев, почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его внутренности. Он реально был в беде? Его и вправду могли захватить… кто? Кто мог в центре столицы Третьего рейха угрожать СД?

Гестапо? СС? ГРУ или НКВД? И что значит — был в беде? А если те двое не напали только потому, что подготовили засаду на всех? Ждут удобного момента.

— Да вы не дергайтесь, милейший Андрей Владимирович, — с холодной улыбкой посоветовал Нойманн. — Ничего пока не случилось. Что бы ни задумали наши противники, ликвидировать в ближайшее время они вас не собираются. В ресторане они вас убивать не стали, там людно и неудобно, но ведь по дороге, пока вы гуляли в поисках станции, — вполне могли управиться. Аккуратно ткнуть ножом. Выстрелить из пистолета в голову. Ткнуть шприцом или дать понюхать эфира на тряпочке. Подхватить потерявшего сознание на жаре офицера, сунуть его в машину и отвезти…

— … в укромное место, — закончил за шефа Краузе. — Все тебя хотят увезти в укромное место. Но мы первые тебя ангажировали.

— А вот и машина, — оглянувшись, сказал Нойманн. — Судя по всему — непосредственной опасности пока нет. А пистолет-пулемет у Пауля есть. Идем. Только вы держитесь справа от меня, господин Торопов. Я уж попытаюсь прикрыть вас от выстрела из сквера. Вряд ли они откроют стрельбу в таких условиях, но лучше подстраховаться. И подвиги лучше совершать в условиях пониженной опасности, не находите?

Торопов потер щеки руками.

— Не дергайтесь, любезный, — холодно процедил Нойманн, вставая из-за столика. — Салфеткой лицо вытрите — размазали грязь по всей роже… Быстро.

Торопов схватил салфетку, провел ею по лицу.

Краузе встал, держа руку в боковом кармане пиджака.

Нойманн подхватил Торопова под левый локоть, стащил со стула.

Сейчас выстрелят, подумал Торопов. И не в Нойманна, а в меня. На кой черт им Нойманн, я гораздо важнее. Если шарахнут из винтовки, то пробьют и Нойманна, и меня. Пробьют ведь? Или из «маузера». Или из артиллерийской модели «парабеллума», с длинным полуметровым стволом…

Ноги стали ватными, еле передвигались.

— Живее, — тихо сказал Нойманн. — Еще тебе в обморок грохнуться не хватало.

До машины они добрались без происшествий. Торопов с Нойманном сели на заднее сиденье, Краузе — на переднее.

Пауль, отложив «шмайссер» в сторону, оглянулся на штурмбаннфюрера.

— Наверное, в сторожку, — подумав, сказал Нойманн.

— Как скажете, — пожал плечами Пауль и тронул машину с места.

4 августа 1941 года, Харьков

— Лейтенант Сухарев, к начальнику госпиталя!

Сухарев отодвинул тарелку с недоеденной кашей, торопливо выпил компот и встал из-за стола.

Кормили в госпитале неплохо, но аппетита у лейтенанта Сухарева не было. И дело вовсе не в последствиях ранения. И даже контузия здесь была ни при чем. Ну, почти ни при чем. Швы с раны сняли, ребра уже тоже почти не беспокоили. Голова иногда кружилась, но Сухарев об этом никому не говорил. Все нормально, рапортовал он при осмотре, но никак не мог с закрытыми глазами с первого раза попасть указательным пальцем себе в кончик носа в кабинете невропатолога. И раскачивало лейтенанта, как только он закрывал глаза по требованию врача.

Но дело было не в этом.

Врачи говорили, что все идет к поправке, еще месяцок — и все, можно на фронт. Ну, или куда там, добавляли врачи, спохватившись, что лейтенант Сухарев — уполномоченный особого отдела, да еще в авиации, так что фронт, непосредственно линия окопов ему вроде как и не угрожает…

И на это можно было наплевать, в самом деле. Не называют за глаза Товарищем Уполномоченным — и ладно. Плохо Сухареву было совсем по другому поводу.

С капитаном Костенко они попали в одну палату, Сухарев так попросил. Врач, решив поначалу, что друзья они с капитаном, не возражал. А потом не стал переводить в другую палату. Зачем связываться с особистом, особенно контуженным?

Как Сухарев и обещал старшему лейтенанту Зимянину, чуть окрепнув, он отправился к начальнику госпиталя и потребовал, чтобы ему разрешили поговорить с кем-нибудь из особого отдела.

Начальник госпиталя не возражал, и к вечеру Сухарев уже изложил свою историю капитану Тарасову. Тарасов внимательно выслушал, почти не задавая вопросов, потом задумался, разглядывая Сухарева.

— То есть улетел на аэроплане за женой и детьми в тыл врага, а потом вернулся? — спросил капитан Тарасов, немного помолчав.

— Да.

— И в чем здесь криминал? Самолет повредил?

— Погиб его стрелок-радист…

— Стрелок-радист… — повторил за Сухаревым капитан. — Не перебежал, не дезертировал, а погиб?

— Костенко утверждает, что погиб, но сам он этого не видел… И жена его этого не видела…

— Но тебе кажется, что…

— Младший сержант Майский на самом деле… — Сухарев потер лоб, голова болела, и таблетки с порошками почти не помогали. — Он на самом деле — сын члена троцкистской подпольной организации, поэтому…

— Понятно, — кивнул Тарасов. — Полагаешь — чуждый элемент?

— Не знаю… — Сухарев сжал виски руками, еле слышно застонал.

— Ты знаешь что, — сказал Тарасов. — Ты пойди в палату и ляг, поспи. Я знаю, как оно после контузии… Сам в двадцатом…

— Но Костенко…

— Я разберусь, — пообещал Тарасов. — Поговорю с этим… как его бишь…

— Со старшим лейтенантом Зимяниным. — Сухарев встал со стула, покачнулся и торопливо схватился за спинку стула. — Только имейте в виду, Зимянин — штурман из экипажа Костенко, они друзья, и будет старлей выгораживать…

— Конечно, будет. — Тарасов потер подбородок. — На то он и экипаж… Тебе помочь добраться до палаты?

— Я сам. Когда вы примете решение по Костенко?

— Вовремя, — ответил Тарасов.

Через неделю Зимянина выписали.

Он зашел попрощаться с Костенко, глянул на Сухарева и, еле заметно дернув головой, вызвал того в коридор.

— Ты доложил? — спросил Зимянин в коридоре.

— Да, конечно. — Сухарев твердо смотрел в глаза старшего лейтенанта.

— Значит, слушай. — Зимянин оглянулся по сторонам и понизил голос. — Похоже, сейчас о Юрке Костенко знаем только мы с тобой. Ну, и он.

— Это как?

— А это так. Тарасов связывался с нашей дивизией… попытался связаться, только ничего у него не вышло. Дивизия, в общем, есть, а вот особого отдела, считай, нет. Попали под танки. Может, еще кто-то и выберется из окружения, но…

— А полк? Наш полк?

— Пока найти не удалось. Железнодорожную станцию разбомбили… Комполка погиб. Бумаг по поводу того полета нет. Только твой тутошний рапорт.

— И что? — спросил Сухарев.

— Сам не понимаешь? — Лицо Зимянина, все еще в синяках и царапинах, исказилось, превратилось в какую-то жуткую маску. — Дурак, что ли? Только от тебя зависит — калечить Костенко жизнь или нет…

— Я написал рапорт и говорил с капитаном Тарасовым. — Сухарев прислонился спиной к стене.

— Я тоже говорил с капитаном Тарасовым, — сказал Зимянин. — И он не видит причин, чтобы…

— Капитан Костенко совершил преступление, — тихо сказал Сухарев. — И я…

— Ты… ты подумай, — попросил Зимянин. — Просто подумай. Что тебе дает этот рапорт? Ты мстишь Юрке за что-то? Мстишь? Думаешь, мне Лешку Майского не жалко? Капитан, думаешь, не вспоминает об этом каждый день? Но ведь Лешка сам выбрал. Сам! И не был он предателем… Сам подумай. Какой он предатель? И зачем Костенко врать? Юрка ведь все рассказал сам. Мог ведь соврать, что лично предал стрелка земле. Похоронил. Полагаешь, жена бы не подтвердила? Подтвердила бы, будь спокоен. Но Юрка все рассказал как было… Он никогда не врал, не пытался себя выгородить…

— Вот пусть и не выгораживает. Пусть примет наказание за то, что совершил. И…

Зимянин сгреб особиста за лацканы пижамы, тряхнул.

— Его не жалко — о детях подумай. Что с ними будет, если Юрку… если будет суд?

Сухарев попытался высвободиться, но Зимянин держал крепко.

— Ничего не будет, — сказал лейтенант. — Дети за отцов не отвечают.

— Да? — лицо Зимянина снова исказилось. — Точно уверен? А жена? Это ведь из-за нее погиб Майский. Так ведь?

Сухарев смотрел в глаза старшего лейтенанта не отрываясь.

— Их пожалей…

— Я не могу никого жалеть, товарищ старший лейтенант. Я должен проследить за тем, чтобы виновный был наказан. И я…

— Да пошел ты!.. — Зимянин оттолкнул Сухарева, тот ударился затылком о стену, но на ногах устоял. — Будь ты… Только имей в виду, я сказал, что ты имеешь старые счеты с капитаном. Вот Тарасову и сказал. Сказал, что Юрка поймал тебя пьяного. И еще сказал, что ты уцелел в той засаде, потому что сбежал, бросил своих товарищей! Понял? Ты меня понял?

— Понял… — прошептал Сухарев. — Я вас понял, товарищ старший лейтенант. Только…

— Что только?

— Вы же сами сказали, что капитан Костенко не врет, не умеет врать и не любит. Так?

— Ну?..

— Вот он и подтвердит, что ничего такого не было… — Сухарев заставил себя улыбнуться, приказал губам изобразить улыбку.

— Будь ты проклят! — сказал Зимянин и ушел.

А Сухарев на следующий день пошел к Тарасову.

Ни хрена ему Зимянин не сказал, ясное дело, пытался запугать Сухарева. Но Тарасов и сам, как оказалось, не особо рвался арестовывать Костенко. Было Тарасову на вид лет сорок с лишним, уже давно полагалось ему ходить в майорах, а то и в подполковниках…

Значит, повидал капитан разного-всякого и в своих суждениях о людях исходил из житейских реалий, а потом уж из понятий законности и даже пролетарской принципиальности.

— Понимаешь, лейтенант, — голос Тарасова был тих и настойчив, — у меня нет оснований тебе не верить, но… все упирается в твое видение проблемы, а это, понимаешь, лирика… Был бы Костенко предателем — не вернулся бы. Был бы шпионом — не стал бы так подставляться. Самолет угнал — плохо, но ведь вернул?

— Погиб человек…

— А ты думаешь, этот человек сейчас тебя бы поддержал? — Тарасов наклонился через стол к Сухареву. — Этот младший сержант, который ради своего командира жизни не пожалел, — он бы сейчас за тебя был? Или за Зимянина? Как думаешь? Станешь утверждать, что этот Майский — предатель? То есть и ты и весь особый отдел проморгали предателя?

— Если в этом есть и моя вина, то я готов…

— Всегда готов. — Тарасов откинулся на спинку стула. — Так ты из этих, из пионеров…

— Я — за справедливость. И за то, чтобы не было исключений ни для кого. Я не прав?

Тарасов вздохнул.

— Я напишу рапорт выше, — сказал Сухарев, глядя на крышку стола.

— Пиши. — Тарасов достал папиросу из портсигара, закурил. — Все пиши. Вот контузию свою вылечи — и пиши.

— При чем здесь контузия?

— Ничего. — Тарасов рукой отогнал папиросный дым от своего лица. — Контузия у тебя сильная. Врачи говорят, что могла повлиять на…

Тарасов указательным пальцем левой руки постучал себя по виску.

— Я не сумасшедший.

— А это как комиссия скажет.

Сухарев встал и не прощаясь вышел из кабинета.

Рапорт он все-таки написал. И стал ждать результатов.

Его больше никто не пытался уговаривать, сам Костенко вел себя так, будто ничего не случилось — здоровался утром, отвечал на вопросы, пару раз пытался угостить фруктами, которые принесла ему жена.

Семья Костенко осталась в Харькове, снимали угол неподалеку от госпиталя и часто приходили навестить. Ни капитан, ни его жена не пытались ни уговорить, ни разжалобить. Но легче Сухареву от этого не было. Когда сын Костенко, взобравшись на табурет, читал раненым стихи, Сухарев выходил из палаты. Столкнувшись во дворе госпиталя с капитаном Тарасовым, молча проходил мимо, благо пижама позволяла не приветствовать старшего по званию. А старший по званию проходил мимо Сухарева, будто мимо совершенно незнакомого человека.

И ладно, упрямо повторял Сухарев. Как угодно. Нужно вылечиться, получить справку о том, что здоров, что проклятая контузия не превратила его в сумасшедшего, а потом… А еще может быть, что Зимянин соврал и особый отдел дивизии не погиб… И что командир полка не погиб.

Дождаться комиссии, приказал себе Сухарев. И ждал, честно выполняя все предписания врачей.

И вот, кажется, дождался.

Сухарев вышел из столовой, перед дверью кабинета начальника госпиталя одернул пижаму, понимая, что все равно имеет в ней вид жалкий и болезненный. И ведь что обидно — голова почти не болела, головокружение ушло… почти ушло.

Сухарев постучал в дверь.

— Войдите! — прозвучало из-за нее.

Голос не начальника. У того — низкий бас, похожий на звук корабельной сирены. А тут — баритон. Звучный, почти концертный. Сухарев до войны любил ходить на концерты. И даже два раза был в оперном театре.

— Разрешите? — спросил Сухарев, остановившись на пороге кабинета.

Точно, не начальник госпиталя. Вместо военврача первого ранга за столом сидел пехотный старший лейтенант. Обветренное лицо, черные брови, легкий шрам от левого глаза тянулся к виску.

— Лейтенант Сухарев прибыл…

— Проходи, Сухарев, — сказал старший лейтенант и указал на стул перед столом. — Присаживайся. Куришь?

— Нет, — сказал Сухарев, опускаясь на край скрипучего стула.

— И правильно, — улыбнулся старший лейтенант. — Я тоже брошу. Значит, лейтенант Степан Ильич Сухарев…

Стол перед старшим лейтенантом был пуст, ни папки с личным делом, ни каких-либо бумаг — чисто. Значит, предстоит беседа по душам, понял Сухарев. А эмблема в петлицах — ерунда. Эмблема может быть какой угодно. Он и сам недавно носил в петлицах «крылышки». А перед этим был пограничником.

Было в старшем лейтенанте что-то располагающее, вызывающее доверие и даже симпатию с первого взгляда. Вот к таким людям Сухарев всегда относился настороженно. Так ему советовали инструктора, так научила жизнь.

— Я случайно увидел твой рапорт… — Старший лейтенант снова улыбнулся, на этот раз виновато. — Так, глянул, заинтересовался…

Как же, подумал Сухарев. Случайно увидел рапорт в особом отделе гарнизона. Краем глаза.

— То есть ты настойчиво требуешь наказать капитана Костенко…

— Я требую, чтобы его вопрос решил трибунал, — твердо произнес Сухарев. — И только он может определить вину капитана Костенко.

— И что показательно, — поднял указательный палец старший лейтенант. — Капитан Костенко пять минут назад вот на этом самом месте сказал приблизительно то же самое. Такое трогательное единодушие у обвиняемого и обвинителя… И похоже, обоим наплевать на дальнейшую судьбу семьи капитана Костенко.

— Мне… — начал Сухарев и замолчал, когда старший лейтенант хлопнул ладонью по столу.

— Значит, ты у нас борец за справедливость…

23 июля 1939 года, пригород Берлина

Они долго петляли по улицам Берлина, Торопов все время оглядывался назад, пытаясь рассмотреть через заднее окно, не преследует ли их кто-то. Ничего подозрительного не заметил. Но это была ерунда, главное — Нойманн сказал, что «хвоста» нет.

Нойманн в этом деле специалист, с облегчением подумал Торопов, он и сам не захочет вляпаться в историю. Если Торопова хотят похитить, то уж самого Нойманна и его группу просто пустят в расход. Кто бы за Тороповым ни охотился, лишние свидетели ему не нужны.

Или нужны, поправил себя Торопов, подумав, кто-то ведь должен рассказать о методике перемещений во времени. Как-то они эти свои «воронки» находят, определяют, где они откроются и куда выведут.

Пока машина колесила по Берлину, Торопов задал вопрос Нойманну по поводу перемещений, тот, вопреки обыкновению, не отмахнулся, не перешел на оскорбления, а стал рассказывать четко, точно, лаконично… Правда, не все.

О том, что «воронки» открываются и закрываются произвольно, их нельзя открыть, закрыть или запрограммировать — Нойманн сказал. О том, что перемещение ограничивается весом пересылаемого объекта и слишком объемный объект «воронка» может не пропустить — рассказал; о том, что иногда приходится перемещаться в несколько прыжков, преодолевать большие расстояния пешком, от «воронки» до «воронки» — рассказал. А о том, как же все-таки они выясняют расположение «воронок» и время их открытия-закрытия — промолчал. Торопов попытался уточнить, но тут Нойманн засмеялся и сказал, что слишком любопытные люди долго не живут.

Пауль хмыкнул неопределенно по своему обыкновению, а Краузе засмеялся.

«Мерседес» выехал из Берлина. За окном потянулся лес, машина несколько раз сворачивала с шоссе на проселок и обратно, остановилась, съехав на обочину, в кустах. Никто за ними не ехал.

— Чисто, — сказал Пауль.

— Сам вижу, — ответил Нойманн. — Но ведь и когда мы ехали от дома в Берлин, за нами тоже никого не было. Так?

— И кто же из нас сливает информацию недругу? — с меланхолическим видом поинтересовался Краузе. — О ресторане знал я, Пауль, вы, господин штурмбаннфюрер… Я бы подумал на господина обер-штурмфюрера, но эта сволочь была не в курсе…

— Краузе, ты не забываешь о субординации? — спросил Нойманн. — Эта сволочь, между прочим, старше тебя по званию. Может поставить тебя по стойке «смирно»…

Краузе повернулся к Торопову, посмотрел на него с брезгливой усмешкой и спросил:

— Можешь, сволочь?

Торопов не ответил.

— Не может, — констатировал Краузе. — Сволочь — она всегда сволочь. Как правило — трусливая.

— Ладно, повеселились и хватит. — Нойманн посмотрел на часы. — Давай еще попетляем немного, посмотрим на красоты пейзажа, а потом, если все сложится нормально, двинем в домик. И там пробудем до назначенного времени.

— А там нас не прижмут?

— А там нас даже я не предполагал с утра, — засмеялся Нойманн. — Разве что нас отслеживают через «воронку», но тут мы совершенно бессильны. Будем сохранять бдительность и осторожность.

И они проявляли осторожность и бдительность.

Подъехав наконец к небольшому домику в глубине ухоженного леса, машина остановилась, не заглушая мотора.

Краузе, с автоматом в руках, вышел, огляделся, заглянул в сарай, в дом через окна, обошел строения и даже углубился в лес. Вышел из-за деревьев, помахал рукой и, открыв замок на двери дома, вошел вовнутрь.

Засады не было.

Торопова ввели в дом, разрешили сесть на диван в углу. Через пару часов предложили чаю, но Торопов отказался.

Его все еще колотило.

Это было очень неприятно — осознать, что за тобой охотятся. Ты думал, что самое страшное — это остаться посреди чужого города одному, а оказывается, что куда страшнее понимать, что кто-то хочет тебя… убить?.. схватить?

Зачем?

Перехватить источник информации о будущем? Это если Торопова пытаются схватить немцы, а если это русские? Тогда они в первую очередь заинтересованы источник перекрыть. Захватить — тоже хорошо, но вначале… Хотя нет, нужно брать живьем, выяснить, что он рассказал немцам, и только потом…

И что делать, если это русские? Петь им песни Высоцкого и нести околесицу по поводу промежуточного патрона и командирской башенки на «Т-34»?

Он не хочет к русским, вдруг осознал Торопов. Что ему там делать? Ходить на партийные собрания? Он помнит, как проходили комсомольские в его молодости, какую смертную тоску навевали все эти доклады… Хотя сам он регулярно выступал. Ведь выступал, другого способа пробиться наверх он не видел. Или вкалывать, или приспособиться. Вкалывать не хотелось.

За окном начало смеркаться, когда Нойманн решил, что пора выдвигаться.

— На машине? — спросил Торопов.

— Зачем? Пешком. Тут через лесок всего километров пять. Прогуляемся, не привлекая внимания.

— Здесь есть щетка? — Торопов встал с дивана и подошел к зеркалу, висевшему на стене. Щелчком сбил пылинку с белоснежного кителя, попытался ладонью разгладить морщинку на рукаве.

— Какую щетку?

— Одежную. И хорошо бы бархотку для обуви. Форма и так уже примялась, а если пойдем через лес… — Торопов покачал головой. — Не хочется предстать перед… начальством в затрапезном виде.

— Не волнуйтесь, Торопов, тряпку для ботинок мы вам дадим, а чуть примятый мундир, честное слово, вам не помешает. — Нойманн тоже заглянул в зеркало, бесцеремонно отодвинув Торопова в сторону, поправил узел галстука и удовлетворенно кивнул. — Вполне достойный вид, не нужно нервничать.

В комнату вошел Пауль, дежуривший все это время снаружи.

— Что? — тихо спросил Нойманн.

— Лучше бы нам идти, — сказал Пауль.

— Чужие?

— Кто-то спугнул птиц, — сказал Пауль. — Может, олень, а может…

— Пойдем. — Нойманн достал из кармана пистолет, щелкнул затвором. — Через час встреча.

Они вышли.

Дневная жара уже спала, тянуло даже легкой прохладцей, будто неподалеку было озеро или болото. Скорее, озеро, было просто свежо, без намека на гниль.

— Вот туда, — указал Нойманн. — Пауль вперед, Краузе прикрывает.

— Хотя бы уже поскорее сдать этого красавца, — пробормотал Пауль, проходя мимо Торопова.

— Сам жду с нетерпением, — не удержался Торопов. — Прямо во сне вижу.

— О! — восхитился Пауль. — Самолюбие прорезалось…

— А давайте просто пойдем, — сказал Краузе, разглядывая деревья со стороны дороги. — Мне как-то неуютно…

— Вперед, — скомандовал Нойманн.

Лес был чистый, ухоженный, без подлеска, без кустарника и сухих веток.

Вот такой должен быть порядок во всем, подумал Торопов. И будет.

Они прошли уже километра два, когда их нагнал Краузе.

— Сзади. Трое.

— Только трое? — быстро спросил Нойманн.

— Я увидел троих. Метрах в ста.

Нойманн оглянулся.

— Пробежимся? — предложил Краузе. — Хотя…

— Что — хотя?

— А если они нас гонят в засаду?

— Резонно, — кивнул штурмбаннфюрер. — Значит, движемся без суеты, но быстро. Пауль, ты слышал?

— Слышал, — ответил Пауль, который стоял метрах в десяти впереди. — Я немного пройду вперед…

Я не хочу, подумал Торопов. Я не хочу… Чего именно он не хотел? Не хотел, чтобы за ними гнались? Не хотел, чтобы его травили, как зверя. Выгоняли на номера…

С утра все было так хорошо. Форма, документы… Черт, документы… Они ведь делали ему документы, отдавали фотографию в канцелярию, и там кто-то… На русских работал? Или на кого-то из местного руководства? В любом случае — они получили фотку Торопова, получили возможность опознавать его…

— Никому нельзя верить, — пробормотал Торопов.

— Вы что-то сказали? — спросил Нойманн, нагоняя его.

— Ничего.

— Это правильно. Не сбивайте дыхание. А то ведь придется бежать, а вы запыхаетесь… Вы же не спортсмен? Так, интеллигентская особь дегенеративного типа…

— Я добегу, если будет нужно… — пообещал Торопов. — Это ведь недалеко?

— Просто рядом. — Нойманн указал рукой вперед, в сумерки, которые уже начали заливать лес. — С километр, не больше…

Сзади гулко ударил выстрел. Еще один.

Торопов оглянулся на ходу, споткнулся и чуть не упал, его вовремя поддержал Нойманн.

— Что это? — спросил Торопов.

— Это пистолет-пулемет, два одиночных выстрела, — сказал Нойманн. — Краузе решил, что наши преследователи слишком приблизились… Если перейдет на автоматическую стрельбу…

Автомат сзади выпустил очередь. И еще одну. Или это ему ответил другой автомат?

— Шире шаг, — приказал Нойманн. — Шире шаг…

Из полумрака вынырнул Пауль.

— Там тоже кто-то есть, — прошептал водитель. — Не меньше двух…

— Черт… — вырвалось у Нойманна. — Влево. Будем надеяться, что охрана на выстрелы все-таки явится… Покружим по лесу, пока не подойдет подкрепление…

Автомат Краузе ударил совсем рядом, Торопов даже увидел рыжий огонь, вырвавшийся из автоматного ствола.

— Краузе, — вполголоса позвал Нойманн. — Уходим к просеке…

— Понял, — ответил шарфюрер. — Идите, я следом.

— Я не хочу, — прошептал Торопов. — Не хочу, не хочу, не хочу…

Скорее бы прибыла охрана… Пожалуйста, скорее…

Он уже не видел, куда бежит, куда ставит ноги. Наскочил на ствол дерева, еле удержался на ногах. «Шмайссер» Краузе бил короткими очередями, по два патрона.

Пауль пока не стрелял, Пауль бесшумной рысью бежал рядом, справа от Торопова. Его темный пиджак сливался с лесным мраком, а вот мундир Нойманна, казалось, светился внутренним светом. И мой мундир, спохватился Торопов. Мой мундир тоже светится в темноте. Сбросить его? И брюки? Рубашка ведь тоже белая…

Нужно бежать…

Бежать-бежать-бежать…

Длинная очередь сзади — и тишина. Ни крика, ни выстрела.

Преследователи отстали? Или это они выпустили эту очередь и пуля все-таки отыскала Краузе в темноте? И это значит, что вот сейчас из-за деревьев ударит автомат уже по Торопову? По белому мундиру. По одному из белых мундиров или по обоим…

— Замри, — приказал шепотом Нойманн, схватив Торопова за ремень. — Замри…

Пауль стоял рядом, Торопов видел его темный силуэт. Сердце колотилось, воздух застревал в горле, царапал глотку, обжигал легкие.

Шорох, Торопов дернулся, но штурмбаннфюрер удержал его на месте. Это Краузе. Это их нагнал Краузе. Увернулся от пуль. Или даже перестрелял врагов.

— Замерли, — сказал Нойманн.

Торопов пытался рассмотреть в темноте хоть что-то, напрягал слух, но ничего не увидел и не услышал. Тишина. Испуганные птицы молчали, преследователи не перекрикивались, не стреляли.

— Так, — сказал Нойманн. — Двинулись вперед. Без спешки. На счет «раз». Раз.

Они шагнули вперед.

— Твою мать! — выругался Пауль и толкнул Торопова в плечо. — Ни черта не видно… Хоть глаз выколи…

Стало прохладнее. Легкий ветерок скользнул про вспотевшему лицу Торопова. Подала голос какая-то птица над головой.

— А ведь дошли, — сказал Краузе. — Вон уже забор.

Торопов попытался рассмотреть забор, но не смог.

— Пауль, сходи вперед, скажи, что это мы… — приказал Нойманн. — Чтобы без расспросов.

— Понятное дело, — ответил Пауль. — Все наверняка предупреждены…

— А ты еще раз повтори, — сказал Нойманн. — На всякий случай.

Пауль исчез в темноте.

Через пару минут вернулся и сказал, что все в порядке — калитка открыта, часовой ушел.

Забор действительно оказался рядом — шагах в двадцати. Калитка в заборе была приоткрыта, за ней была дорожка, выложенная камнями. Пахли цветы. Кажется, розы, автоматически отметил Торопов.

— К дому, — сказал тихо Нойманн, включая фонарик. — Зайдете сами. Мы останемся на улице.

Желтый круг света выхватил из темноты кусты вдоль дорожки, побеленные стволы деревьев.

— Щетку, — спохватился Торопов, когда они уже подошли к темному дому и остановились у крыльца. — Вы говорили…

— И так сойдет, не тушуйся, — сказал из темноты Краузе. — Фуражку не потеряй…

— Мне не нужен будет переводчик? — спросил Торопов, взявшись за дверную ручку.

— Не нужен, — успокоил его Нойманн, выключая фонарик. — Прекрасно поговорите.

Торопов поправил фуражку, проверил дрожащими пальцами, чтобы кокарда была над серединой лба.

Он уже потянул дверь, когда сзади, над деревьями, что-то сверкнуло. Торопов оглянулся — по небу над самым горизонтом скользили белые полосы и вспыхивали огоньки. Все небо было усеяно огоньками.

— Что это? — спросил Торопов.

— Фейерверк. — Нойманн подтолкнул его в спину. — Праздничный воскресный фейерверк.

Торопов переступил через порог, и дверь за ним закрылась.

Было темно — абсолютно темно. Потом открылась дверь в глубине дома. На фоне светлого прямоугольника возник темный силуэт — высокий, подтянутый. Похоже, человек в форме.

— Вам сюда, господин обер-штурмфюрер, — сказал человек в дверях. — Проходите.

Торопов быстро пересек коридор, хотел войти в комнату, но человек остался у него на пути.

— Слушайте меня внимательно, Торопов, — сказал человек.

Говорил он по-русски без малейшего акцента, голос его звучал тихо, но веско.

— Сейчас вы будете только отвечать на вопросы и слушать. Если вы попытаетесь сказать хоть что-то о будущем, о вашем времени, назовете хоть один фактик, упомянете хоть одну реалию — вы умрете. Сразу же, на месте. Вы меня понимаете?

— Но позвольте… — пробормотал Торопов.

— Вы меня понимаете?

В лицо Торопову вдруг болезненно ткнулось что-то холодное, пахнущее металлом, смазкой и сгоревшим порохом.

Торопов шарахнулся назад, но чужая рука больно сжала его предплечье, не убирая пистолет ото лба.

— Вы меня понимаете?

— Да, конечно, — сглотнув, прошептал Торопов.

— Проходите, — человек шагнул в сторону.

Торопов вошел в комнату, зажмурился от яркого света. Дверь у него за спиной с легким стуком закрылась.

В комнате пахло табаком, будто кто-то курит прямо здесь.

Но Гитлер не курит, подумал Торопов. И Гиммлер тоже, кажется, не курил… Да никто из руководителей Третьего рейха, кажется, не курил… Геринг разве что? Сигары?

— Здравствуйте, господин обер-штурмфюрер, — прозвучало справа.

По-русски, но с легким акцентом.

Торопов замер, медленно повернул голову.

— Мне о вас столько рассказали, господин Торопов, — произнес хозяин дома. — Мне просто очень захотелось с вами поговорить лично.

Торопов почувствовал, что задыхается. Он попытался ослабить галстук, но дрожащие пальцы бессильно скользнули по узлу.

— Здра… здравствуйте… — выдавил из себя Торопов. — Здравствуйте, товарищ Сталин…

— Я полагаю, — сказал Сталин, — что мы с вами — не товарищи…

4 августа 1941 года, Харьков

— Извините, товарищ старший лейтенант, не у вас, — сказал Сухарев, упрямо наклонив голову вперед.

Брови старшего лейтенанта приподнялись в веселом изумлении.

— Извини, увлекся. Осознал — исправлюсь… — Старлей почесал в затылке. — Получается, вы с капитаном прекрасно друг друга дополняете… Не может не радовать. Ладно, тогда ответь на один вопрос. Можешь развернуто, с подробностями и лирическими отступлениями. Сделаешь?

— Это вопрос?

— Нет, это не вопрос. Вопрос заключается в следующем… — Лицо старшего лейтенанта стало серьезным. — Ты доверяешь капитану Костенко?

— То есть? — Сухарев удивленно посмотрел в лицо собеседнику.

Что значит — доверяешь? Он требует суда над Костенко. О каком доверии может идти речь?

— Извини, что-то у меня с формулировками не так сегодня. Если бы я тебя спросил, можно ли доверить капитану Костенко важное… важнейшее задание. Что бы ты ответил?

— Он ради семьи поставил под угрозу…

— Знаю-знаю-знаю… Но вот ты лично… ты бы свою жизнь ему доверил?

Сухарев задумался.

— Не спеши с ответом, это очень важно для всех. И для него, и для тебя… для меня, и даже для нашей советской Родины…

— Доверил бы, — сказал наконец Сухарев.

— Вот так — без сомнений и колебаний?

— Вот так. Его экипаж…

— Экипаж — понятно.

— Его к ордену представили… Он бомбардировки с пикирования отрабатывал…

— То есть если бы ему вот прямо сейчас доверили, скажем, полк. Или даже дивизию, то он бы справился? — прищурился старший лейтенант.

— Откуда я могу это знать? — искренне удивился Сухарев. — Это вы у его начальника спросите. А я знаю его чуть больше месяца. Знаю, как к нему относились товарищи… И понимаю, что он… что я…

Сухарев потерял мысль, сбился и замолчал.

Нелепо получилось — он требует суда, а сам вот ни с того ни с сего вдруг готов доверить капитану свою жизнь. Собираются вручить ему командование дивизией? Капитану? А что, лейтенанты не становились недавно генералами? Как справлялись — вопрос, но ведь становились… и никто при этом не спрашивал разрешения у лейтенанта Сухарева.

— Тут такое дело, лейтенант… Капитану Костенко выпадает очень важное задание. Важнейшее. Секретное и очень необычное. Настолько необычное, что о его сути в Советском Союзе знает всего два или три человека… — Старший лейтенант сделал паузу и посмотрел на Сухарева, тот смотрел перед собой спокойно, с невозмутимым видом. — Ему придется работать с человеком… с очень непростым человеком. И даже — очень неприятным, возможно, человеком. Так вот…

Старший лейтенант встал из-за стола и прошел по небольшому кабинету — три шага до двери и три шага обратно. Остановился возле окна, заложив руки за спину.

— Но дело не в этом человеке. Дело в том, что я заберу Костенко. Может — на пару дней. Может — насовсем… И мне очень не хочется, чтобы ты, лейтенант… — Старлей резко повернулся к Сухареву и, наклонившись над столом, заглянул ему в глаза. — Ты же бучу поднимешь, так?

— Капитан Костенко совершил преступление… — упрямо не отводя взгляд, проговорил Сухарев. — И трибунал…

— Понятно, — кивнул старший лейтенант. — То есть контузия еще не отпустила… Как же мне с вами тяжело…

— С нами — это с кем?

— С тобой и Костенко. Ты — понятно. Ты — существо ограниченное и контуженное… — Старший лейтенант сделал паузу, давая Сухареву время обидеться. — Молчишь? Ладно. Значит, с тобой понятно. Но Костенко отказывается — представляешь? Отказывается отправляться в командировку. Из-за тебя. Сухарев прав — я виноват в смерти Лешки Майского. Я арестован, нахожусь под конвоем лейтенанта Сухарева. В конце концов, я его подвожу под трибунал, если выяснится, что он меня отпустил… Рыцари, черт бы вас побрал. Хотя… Именно это его качество, его болезненное чистоплюйство мне-то как раз и нужно. И тут у меня появилась идея. А не хочешь ли ты поехать вместе с Костенко в эту самую командировку? Времени у нас с тобой нет, времени у нас только, чтобы бумаги на вас в госпитале оформить да вещи собрать. Костенко даже с семьей попрощаться не успеет. Нужен твой ответ. Быстро. Да или… Или да. Чем командировка закончится — я даже представить не могу. Может, ты уже никогда сюда не вернешься…

Сухарев молчал.

— Не телись, лейтенант! — повысил голос старлей. — Время идет.

— Вы говорили с капитаном Тарасовым? — спросил, помолчав, Сухарев.

— Благословление нужно? Будет тебе благословление. С Тарасовым я разговаривал, это он, кстати, предложил тебя с собой забрать. Перед отъездом с ним поболтаешь — он подтвердит. Еще вопросы?

— Да, — сказал Сухарев.

— Что — да? — не понял старший лейтенант.

— Вы спросили — да или да. Я отвечаю — да. Что я должен буду делать?

— Быть рядом. Не мешать. Слушать, смотреть…

— Доносить на него?

— Нет, что ты… Ты, даже если захочешь, не сможешь писать рапорты. Просто быть рядом. Поддержать.

Сухарев недоверчиво усмехнулся.

Разговор, и без того странный, становился совершенно фантастическим.

— Понимаю, что все это звучит нелепо, но… — Старший лейтенант развел руками. — Ничего подробнее объяснить не смогу. Вас поначалу будет трое: Костенко, ты и еще один человек. Человек этот…

— Непростой и неприятный, я помню…

— А еще может оказаться, что он — враг. Или просто подлец. Или наоборот — герой и спаситель Отечества. В общем — сам разберешься.

— Или не разберусь… — тихо сказал Сухарев.

— Вот этого не нужно. Разберешься, никуда не денешься… Все, свободен! — Старший лейтенант встал, протянул через стол руку Сухареву. — Кстати, а тебя ведь собирались комиссовать подчистую. Можешь передумать, между прочим. Инвалидность, все такое… Ну, в крайнем случае, в какой-нибудь глуши можешь стать военкомом. Не хочешь?

— Не хочу, — сказал Сухарев, пожимая протянутую руку. — Теперь — не хочу.

— Я как-то так и думал. И еще… Тот человек может спросить, зачем ты с ними, о чем мы с тобой беседовали… — Старший лейтенант сделал паузу, не выпуская руки Сухарева.

Тот молчал.

— В общем, если ты ему скажешь, что я с тобой беседовал и о чем просил — особой трагедии не будет. Ты ведь как бы в его подчинение поступишь. Приказы будешь выполнять. Но если все расскажешь — будет сложнее, что ли. Может, даже опаснее, не знаю, но сложнее — точно.

— То есть мне за этим человеком следить? На него материал собирать?

— Дурак, — сказал старший лейтенант и выпустил руку Сухарева. — Совсем дурак…

— Контуженный, — поправил Сухарев. — На всю голову.

— Ситуация для тебя будет сложная. Официально — ты подчиняешься Костенко как командиру… Неофициально вы вдвоем подчиняетесь тому самому… ну, ты понял. Он с тобой наверняка будет работать плотно, к бабке не ходи… — Старший лейтенант покрутил головой, словно и сам удивился, как оно все непросто получается. — Ты будешь честно выполнять все приказы. Образцом будешь, но… Если вдруг что-то почувствуешь… ну, что-то не так пойдет… вот приди к Костенко и поговори. Посоветуйся. Понятно?

— Нет, — честно сказал Сухарев. — Не понятно. Но я сделаю все как нужно. Правильно.

— Да? Похоже на то… Значит, говорить о нашем разговоре…

— Не буду.

— Значит — всего! — Старший лейтенант снова протянул руку, крепко сжал пальцы Сухарева и пошел к двери, на ходу надевая пилотку.

— Товарищ старший лейтенант, — окликнул его Сухарев. — А можно я взгляну на ваши документы? Так, на всякий случай.

— А я все гадаю — когда спросишь… — Старший лейтенант достал из нагрудного кармана гимнастерки сложенный вчетверо лист бумаги, протянул Сухареву. — Только тебе показываю, имей в виду. И не трепаться.

Сухарев молча развернул лист бумаги, прочитал текст, посмотрел на старшего лейтенанта, а когда тот подмигнул ему, снова перевел взгляд на текст.

— Удостоверение предъявлять? — спросил старший лейтенант. — Вот…

Наверное, он думал, что Сухарев скажет, что не нужно. После такой-то бумаги… Но Сухарев удостоверение взял, внимательно изучил его на предмет печатей, подписей, качества бумаги и скрепок. Нормальный документ, качественный.

— Еще что-то?

Сухарев сверил фотографию с оригиналом, кивнул и протянул документы обратно.

— Лихо это у тебя, — пряча документы в карман, сказал старший лейтенант. — Прямо мороз по коже. Как рентген…

— А почему сразу предписание не показали? — спросил Сухарев. — С такими печатями и с такими подписями…

— Зачем? Если ты согласишься — все можно и потом предъявить. Если нет — то и бумаги не помогут, пусть даже самые серьезные. Нет?

— Я не буду рассказывать о нашей беседе.

— Отлично.

— А Костенко, как я понимаю, под трибунал не попадает?

— У него появился шанс искупить вину. Такая формулировка тебя устроит?

— Устроит, — сказал Сухарев. — Полностью устроит, товарищ Орлов.

— Вот и славно. — Старший лейтенант Орлов вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

4 августа 1941 года, ближнее Подмосковье

Зрелище было нелепым.

Весь день получился странным до нелепости — Орлов, чуть ли не бегом влетевший в приемную и потребовавший немедленной встречи с Самим. Пришлось вывести из кабинета немного ошалевших генералов — подождет война, фронты подождут, пока пехотный старший лейтенант перебросится парой слов с Верховным.

Спорить никто не стал, естественно. Поскребышев, услышав об изменениях в расписании, только кивнул, даже не изменившись в лице. А вот Власик, которому было приказано этой ночью пропустить на дачу группу неизвестных лиц по предъявлении пароля, попытался возражать. Безопасность, необходимость проверки.

Потом замолчал, но не успокоился — Сталин видел, как несколько раз начальник охраны прошел вокруг дома, словно прикидывая, как штурмовать строение, если не дай бог что.

Орлов, прибывший еще засветло, объяснил, зачем ему эта встреча, рассказал о том, для кого именно назначена столь поздняя аудиенция. Хозяин выслушал молча, лишь иногда покачивая головой.

Господин Орлов нервничает. Господин Орлов все еще надеется, что Сталин вдруг скажет — не нужно суеты, все уже придумано. И все выполняется. Можете отойти в сторону.

У каждого из нас есть свои обязанности, каждый взял на себя обязательства и должен их выполнить. Подыграть? Да, конечно. Это может быть даже занятно — посмотреть, как поведет себя ночной гость.

Сталин, правда, несколько минут колебался, любопытство боролось в нем с брезгливостью, но потом любопытство все-таки победило. Не каждый день удается встретиться с такими людьми.

Да.

А потом началась сплошная нелепица.

Человек в белоснежном мундире СД, со свастикой на красной повязке, увидев Сталина, вдруг замер, словно пораженный молнией.

— Я… — простонал он. — Я — не виноват… Меня… меня заставили… мне угрожали… Товарищ… гражданин Сталин…

Сталин удивленно посмотрел на человека в мундире. Гражданином Сталина никогда не называли. Не было повода.

— Меня захватили… пытали…

— Пытали… — Сталин выпустил струйку табачного дыма, разогнал ее ладонью левой руки. — И вы поэтому так подробно рассказывали все немцам?

— Я… мне…

— Вы, как я слышал, выдали всю нашу разведывательную сеть в Европе, — сказал Сталин тихо, присаживаясь на стул. — В области вооружений проявили очень обширные познания… В науке. Это так?

— Я…

— Вас, кажется, зовут Андрей Владимирович… — Сталин посмотрел на Орлова.

— Торопов, Андрей Владимирович, сорок лет, женат. По образованию историк. Специализация — история Второй мировой войны, — отчеканил Орлов, стоявший за спиной Торопова. — Добровольно согласился сотрудничать со Службой Безопасности Германии. Присвоено звание обер-штурмфюрера СД.

— Это так? — спросил Сталин.

— Да. То есть — я Торопов, но я не добровольно. Я… Меня похитили, а затем вывезли в Германию. Там мне угрожали… — Торопов бросил через плечо взгляд на Орлова и замер — это ведь был тот, из ресторана. Это он с брезгливостью рассматривал Торопова на веранде берлинского ресторана. С ним еще сидел второй — со странным розовым лицом. Этот — знает все. Этот сумел переиграть Нойманна, заманить того не к одному из руководителей Третьего рейха, а сюда, к Сталину.

— Мамочка… Мамочка, — прошептал Торопов, понимая, что выхода нет. Никакое его вранье не поможет. Вот сейчас Сталин прикажет отвезти его на Лубянку. К Берии. Или Берия уже тут, за дверью?

Когда-то Торопов называл Берию эффективным руководителем. На форуме называл, но в душе ведь знал, всегда знал, что эффективность Лаврентия Павловича заключается именно в правильном, в рациональном подборе методов воздействия на людей. Одному что-то пообещать, а другого…

Внизу живота Торопова возникла боль.

А он ведь когда-то мечтал вот так попасть в кабинет отца народов. Нет, не вот так, не вот так, а войти как союзник, принести тому победу — почти бескровную победу в войне, рассказать, посоветовать… Понимал, что никогда такое не случится, что такое возможно только в романах его приятелей по сайту, но иногда не мог отказать себе представить, как стоит он возле товарища Сталина на трибуне Мавзолея…

А теперь… Теперь все будет иначе. Иначе…

— Това… Иосиф Виссарионович… Я виноват… Виноват! Я проявил слабость. — Торопов почувствовал, как по щекам у него потекли слезы, но не посмел их вытереть, не решился даже пошевелить руками. — Я…

— Вы испугались, Андрей Владимирович, — сказал Сталин. — Все мы пугались когда-то… И я пугался, и вот Даниил Ефимович наверняка пугался. Ведь пугались?

— А как же, — спокойно подтвердил Орлов. — Как же можно не пугаться? Только дурак не боится…

— Вот, слышали? — Сталин поднял указательный палец. — Только дурак не боится. А вы ведь умный человек, очень умный, и испугались очень сильно. Но умный человек пугается, а сильный человек борется со страхом. А вы… Вы же предали всех. Свою семью предали, свою Родину, весь свой мир предали. Вы даже не попытались представить себе… сопоставить значимость своей жизни и всего, чем вы ради нее пожертвовали… Даже не пожертвовали, а просто обменяли. Вот этого я никогда не мог понять в трусах и подлецах. Я понимаю, что ради высокой цели можно быть жестоким. Понимаю, что ради величия своей Родины можно и нужно быть безжалостным. Но вы полагаете, что я… или Гитлер… или Черчилль согласились бы обменять судьбу государства на свою жизнь?

«Это — приговор», — подумал Торопов.

Пол качнулся у него под ногами, свет лампы под абажуром стал меркнуть, а воздух стал липким.

Нельзя ведь так просто ждать смерти. Невозможно умереть только потому, что этот Орлов оказался шустрее Нойманна. Бороться? Как?

Броситься на Сталина, попытаться его захватить в заложники? Чушь! Торопов не чувствовал своих рук, а ноги дрожали, еле удерживая его вертикально. Должен же быть выход…

Должен же быть выход…

Хоть какой-то. Пусть призрачный. Не ждать, пока Орлов потащит его из комнаты. Или приставит к затылку пистолет и выстрелит.

Нет-нет-нет-нет…

Этого не может с ним случиться! Это сон. Тот самый сон, который он видел сегодня утром. Он не проснулся тогда, все еще спит. И никто за ним не приезжал, не привозил ему мундир. Это ему все снится! И поэтому так легко и быстро он перенесся из Берлина в Москву. Так бывает только во сне…

Торопов закрыл глаза.

Сейчас он досчитает до десяти и проснется. Раз. Два. Три…

Нет, нельзя терять времени. Это не сон, не нужно себя обманывать. Его притащили сквозь «воронку», и нужно думать быстро… Очень быстро.

— Я… я исправлю, — прошептал Торопов. — Я могу помочь все исправить. Правда. Я ведь помню все то, что написал для немцев. Все помню. Вам же нужно знать, о чем я рассказал, что их интересовало? Нужно ведь? Вы ведь сами можете быть под угрозой. Я мог бы вас предупредить… Сейчас какой год? Дата сейчас какая?

Это прошло с немцами, может пройти и здесь.

— Предатели!.. — выкрикнул Торопов. — Возле вас есть предатели…

Удар вышиб из него воздух, заставил замолчать.

— Я же тебя предупредил, — негромко сказал Орлов Торопову на ухо. — Если хоть слово…

— При… прикажите ему, Иосиф Виссарионович… — прошептал Торопов. — Я же могу вам…

— Он же вас предупредил, — сказал Сталин. — Я вообще не должен был с вами встречаться, вас просто нужно было убить. Сведения о будущем — это ловушка. Человек не должен знать того, что с ним произойдет. Знать — не должен. Попытаться угадать… Попытаться угадать — можно. Как Вольф Мессинг. Толку от этого мало, но и вреда нет. А таких, как вы, — путешественников, нужно уничтожать сразу. Поэтому еще слово…

Торопов неожиданно рухнул на колени, фуражка слетела с головы и покатилась к ногам Сталина.

— Я вас прошу! Прошу! Дайте мне шанс… Всего лишь шанс… Я покажу, где именно меня похитили немцы. Я помню, где и когда это произошло. Вы просто отправитесь туда… не вы, не вы, Иосиф Виссарионович, а вот он — Орлов. Он перехватит машину и убьет немцев. И ничего не произойдет. Я ничего не расскажу… А они не смогут лазить в мое время. Их всего трое…

Торопов зачастил, чтобы не перебили, чтобы успеть рассказать как можно больше.

— Старший у них Нойманн, штурмбаннфюрер Нойманн. С ним двое — шарфюрер Краузе и Пауль… Его имени и звания я не знаю. Они все время говорили по-русски. Чисто говорили, только у Нойманна был небольшой акцент. Может, они русские… Предатели. Из эмигрантов или троцкистов… Они все время говорили по-русски, даже между собой… между собой… — Торопов замолчал, такой странной показалась ему мысль, пришедшая в голову.

Он уже обращал на это внимание, но так и не додумал ту мысль.

Почему они говорили по-русски? Ладно, они что-то говорили специально для того, чтобы он слышал и понимал. Эти их шуточки, например. Но когда они уходили от наблюдения в Берлине… Когда бежали по лесу, отстреливаясь, они все равно переговаривались по-русски. А в такой момент никто притворяться не будет…

Получается, что только Нойманн был немцем, а остальные двое… Они точно — русские. Русские. А еще не было никакой спецгруппы СД. С самого начала это были… Люди Сталина? Так им не нужна информация о будущем. Сталин только что сказал это, и он наверняка не врал. Что же из этого следует? Что получается в результате?

И почему Сталин и этот Орлов сейчас молча смотрят на Торопова? Чего они от него ждут? Ведь уже все сказано, все объяснено. Но они все еще молчат…

Стоп-стоп-стоп! Торопов чуть не выкрикнул это вслух.

Его с самого начала вели сюда. Сюда. Форма. Черная форма Нойманна и его людей. Ведь немцы в тридцать девятом для СД уже ввели серую. И зачем вообще нужна форма в двадцать первом веке?

Нойманн сказал тогда, что они приняли его за члена группы НКВД, перемещающейся во времени… Он сказал и хотел убить Торопова, потому что… Потому что тот узнал о существовании «воронок». А Торопов выторговал себе жизнь, сообщив, что на Гитлера будут покушаться.

Они этого не знали?

Группа, попавшая в будущее и свободно работающая с компьютерами, не поинтересовалась историей Германии? Они сказали, что знают будущее Третьего рейха. Как-то так они сказали… И не обратили внимание на самое важное — на безопасность фюрера?

Они пришли именно за ним. Почему за ним — не важно. Важно то, что именно ради него было все это затеяно — и дом в берлинском пригороде тридцать девятого года, и это дурацкое испытание в ресторане, и даже эта вот встреча…

Он им нужен! Нужен настолько, что сам Сталин принял участие в его судьбе.

— Это была ваша группа, — сказал Торопов, глядя в пол перед собой. — Этот Нойманн — ваш человек. И не было никакой погони и перестрелки в лесу.

— И что из этого следует? — спросил Орлов.

— Вы зачем-то меня сюда вытащили. Я вам нужен. Нужен! — выкрикнул Торопов. — Я никого не предал… Ничего не случилось. Это была провокация. Это была провокация, а по провокации нельзя судить…

— Вы полагаете? — сухо сказал Сталин.

— Я не то хотел сказать. — Торопов вытянул руки перед собой, словно собираясь защищаться от удара. — Я хотел сказать, что вы ведь меня проверяли… Нет, я не выдержал испытания… не выдержал испытания на… на твердость, на храбрость…

— На порядочность, — подсказал Сталин.

— На порядочность? Да черт с ней, с порядочностью… Черт с ней! Вы хотели проверить меня на знания, на способность работать в экстремальной ситуации. Вам не нужны были мои идеалы и верность, вам нужна была моя голова, мои знания и способности! Так ведь? Вам нужен был кто-то, кто сможет… не важно что, я смогу это. Смогу…

— А если вы не выдержали испытания? — спросил Сталин.

— Тогда бы меня просто убили в лесу. В берлинском или в подмосковном. Но меня привели сюда, к вам… А вы не такой человек, чтобы из любопытства тратить время… У вас сейчас оно не простое… его мало… — Торопов замолчал, прикидывая.

Нет, не вслух. Не вслух. Тут Сталин не соврал, он убьет любого, кто попытается рассказать о будущем. Но нужно как-то проявить себя… Как-то…

Фейерверк!

Нойманн перед домом сказал, что вспышки в небе и лучи прожекторов — это фейерверк. А это — отражение налета на Москву… Прожектора и зенитки. Налеты на Москву. Когда-то они об этом говорили на форуме. Говорили…

Первый налет на Москву. Двадцать второго июля сорок первого, ровно через месяц после начала войны. Последний — в сорок третьем, летом. Но там уже были небольшие. Кажется. Торопов никогда не старался запомнить подробности. Всегда можно было посмотреть в Сети.

Сегодняшний налет — крупный. Много вспышек было в небе. То есть сейчас здесь уже конец июля как минимум. Июля сорок первого.

Они не перебивают, Сталин ждет, поглядывает на Орлова и ждет. Что ему в этом старшем лейтенанте? Ладно, не перебивают — и хорошо.

Значит, лето. Розы пахли. Сентябрь? Это Москва, в сентябре тут уже желтые листья и не слишком жарко. Розы пахли… Август? Начало августа? Или середина?

Сорок первый год. Пусть это будет сорок первый год…

Август сорок первого? Не сорок третий, нет, Орлов — с петлицами. Сорок второй? Интенсивные налеты на Москву закончились в апреле сорок второго. Так, кажется?

Значит, сейчас август сорок первого.

— Сейчас, — зажмурившись, сказал Торопов. — Сейчас — август тысяча девятьсот сорок первого года. Так?

Торопов стоял на коленях с закрытыми глазами и молился.

А Сталин смотрел на него и думал, что сцена абсурдная. Человек в форме СД стоит на коленях перед главой советского государства. Нелепая сцена.

Орлов вон тоже смотрит напряженно.

А трус… Трус угадал. Не дурак оказался трус. Значит, Орлов не зря его сюда привел.

— Август, — наконец сказал Сталин. — Четвертое августа.

Торопов облегченно вздохнул.

— И вы правы. — Сталин посмотрел на Орлова, тот кивнул. — Вы действительно нам нужны. Есть мнение, что вы сможете выполнить одну работу… И от того, как вы справитесь с заданием…

— Я справлюсь! — крикнул Торопов. — Я справлюсь!

Он попытался на коленях подползти к Сталину. Собирался припасть к его ногам? Торопов и сам не понял, зачем это сделал, попытался сделать — Орлов удержал его на месте.

— Я справлюсь, справлюсь… Только жить. Я хочу жить, Иосиф Виссарионович! Жить!

Сталин встал со стула и молча вышел из комнаты.

— Пойдем, — сказал Орлов. — Нас ждут.

Глава 7

База

Пятого августа сорок первого года Зорге должен был представить адмиралу Ямамото вариант атаки на Перл-Харбор, при котором риск для флота и для морских летчиков Японии был сведен к минимуму. И не просто вариант, а нечто такое, что убедило бы адмирала, заставило его действовать.

Ямамото не верил в то, что такое возможно.

Абсурд — он уже все просчитал, прикинул все варианты и не обнаружил ничего, что в его глазах могло бы оправдать подобный риск.

Да, американцы не патрулировали океан к северу от Гавайев. Значит, оттуда можно было подойти и на двести миль. Поднять самолеты, нанести удар и уйти почти без потерь. Это если американцы подход флота проморгают. А если нет?

Если они уже знают о готовящейся операции?

Ямамото должен принимать это к сведению. Удар, нанесенный авиацией с Оаху, мог настичь флот в момент отправки самолетов или в момент приема. Потери-потери-потери, два авианосца — как минимум — погибнут. А потом? Кто помешает американцам, в случае засады, вывести три своих авианосца на перехват? Ударить по японскому флоту… По уже потрепанному флоту, лишившемуся половины, а то и большей части своей авиации?

Никто. Ровным счетом никто.

При первом варианте, который изначально продумывал Ямамото, флот наносил удар с дистанции в шестьсот миль, отправив свои самолеты в один конец, без обратного билета, авианосцы успевали уйти из-под любого ответного удара. С дистанции в двести миль, да еще вынужденный ожидать возвращения своих самолетов, флот мог попасть под удар — под ответный или упреждающий.

Поэтому верит Ямамото или не верит немецкому журналисту Зорге, а на встречу обязательно придет. Как в первый раз — неофициально, без сопровождения и охраны.

Ямамото нанял такси, чтобы не привлекать внимания. Зорге в переданном письме утверждал, что способ найден, и просил конфиденциальной встречи в уединенном месте. С ним должен был явиться человек, уполномоченный вести переговоры от имени американцев.

Местом встречи был избран дом на окраине Йокосуки.

Адмирал отпустил такси, предварительно убедившись, что не ошибся адресом и что Зорге ожидает его у окна дома.

Дверь открылась, как только Ямамото подошел к ней.

— Добрый день, — сказал Зорге.

— Добрый день. — Адмирал шагнул через порог, дверь за его спиной закрылась. — Я…

Закончить адмирал не успел — его ударили… Нет, не ударили, синяк или шишка потом могут привлечь внимание кого-то из его штаба. Усыпили.

Прижали к лицу тряпку с хлороформом. Или каким-нибудь менее вредным химикатом, привезенным, например, из двадцать первого века. Или просто ткнули электрошокером.

Да, лучше электрошокер — заодно продемонстрировать Ямамото новые технологии, то, чего в сорок первом году наверняка не было.

Оглушенного адмирала вывезли из города, доставили к ближайшей «воронке», перебросили в безопасное место и безопасное время, там привели в чувство и предъявили адмиралу доказательства того, что атака на Перл-Харбор на самом деле для японцев оказалась вовсе не тяжелым сражением, а так — детской прогулкой.

Двадцать девять потерянных японских самолетов против ста восьмидесяти восьми уничтоженных американских, это не считая полутора сотен поврежденных аэропланов янки. Пятьдесят пять погибших японских летчиков против двух тысяч убитых американцев. Восемь линкоров плюс десяток всяких мелких посудин погибли или были надолго выведены из строя…

Ямамото не дурак — придя в себя, он, конечно, все поймет и…

Торопов потер лоб, глядя на таблицу, лежащую перед ним на столе.

Что поймет адмирал? Что ему нужно будет рассказать?

Здравствуйте, мы из будущего, мы притащили вас сюда, господин адмирал, чтобы вы сами убедились… Бейте, не стесняйтесь. Вы ведь, собственно, уже ударили, вот фото, вот все нужные отчеты, хроника опять же… У вас все получилось. Даже ваши летчики, о сохранности которых вы почему-то стали так беспокоиться, тоже остались живы. Потери меньше десяти процентов, и это ведь не только пилоты, это и штурманы, и вообще хлам — стрелки.

Пилотов — всего двадцать девять штук. Давайте, не стесняйтесь!

Мы ведь ему скажем, что американцы в курсе и тоже не против? Скажем? И встанет проблема — американцы позволят ударить? Рузвельт ведь тоже не в восторге от возможности потерять новые корабли и запасы горючего. Значит, не исключено, что в нынешнем варианте не все так просто пройдет. Американцы приведут свою авиацию в боевую готовность, обеспечат патрулирование к северу на большой дальности, и что?..

И чем же, кстати, закончилась война?

Ямамото обязательно задаст этот вопрос. Раз уж пошла такая пьянка, когда ему рассказывают о будущем, почему бы и не уточнить подробности?

Кто победил?

Говорить?

Рассказать о Мидуэе, о подписании капитуляции в Токийском заливе. И не забыть еще о Хиросиме и Нагасаки… Нет?

Адмирал же как-то отреагирует на полученную информацию. Ему будет наплевать на недопустимость изменения истории. Он вернется в свое время, в пятое августа тысяча девятьсот сорок первого года, и поступит так, как сочтет нужным. Вообще откажется от удара.

У них давно разработан вполне себе надежный план — встретить американский флот авиацией с контролируемых Японией островов, предварительно потрепав атаками подводных лодок, потом ввести авианосную авиацию и тяжелые корабли.

Вот к нему Ямамото и предложит вернуться.

Силы, наносящие удар на юг, прикрыты, красивый выпад через океан остался только в воображении узкого круга людей… Обидно, но и риска нет. Непосредственного риска нет.

Можно соврать адмиралу, сказать, что Япония победила в той войне. И тогда он согласится?

Как же, как же…

В свое время Ямамото называли Озорным Дьяволом, и скорее с ударением на «дьявол», чем на «озорной». Как там сказал этот Озорной Дьявол?

«Я обожаю бридж и покер, но прекратите, к чертям собачьим, называть это игрой!»

Вот он и просчитает, что некто… американцы или русские — не важно… Европейцы, проигравшие ту войну, решат ее переиграть таким вот хитрым способом. Способ, если вдуматься, простой. Нужно подтолкнуть Ямамото к Перл-Харбору и сделать то, чего не сделали в первом варианте, — перехватить флот и уничтожить. И победить в проигранной ранее войне.

Не придет такое в голову Ямамото? Не готов он к таким хроновывертам многовариантной истории? Так мы ему сами вначале все объяснили по этому поводу. А когда все будет разъяснено — тогда уже включится его мозг. С совершенно непредсказуемым результатом.

Торопов раздраженно оттолкнул листы, они слетели со стола и спланировали на пол.

А ведь как Торопов легко согласился выполнить эту работу. Собственно, в комнате, в присутствии Сталина, он даже обрадовался, когда услышал: «Есть мнение, что вы сможете выполнить одну работу…»

— Конечно, смогу! — крикнул Торопов. — Любую. Все, что скажете…

И даже когда ему сказали… Когда Орлов привел его в эту хижину и рассказал, в чем именно будет состоять работа, Торопов не испугался.

Чушь!

Конечно, японцы ударят по Перл-Харбору! Они ведь ударили, черт побери! Ударили…

Что значит — Ямамото передумал? Такого не может быть! Он сам все сделал, сам пробил этот вариант, даже угрожая уйти в отставку. Какие такие авианосцы? Два из шести погибнут? Так ведь не погибли. Все вернулись на базу с минимальными потерями. И потом еще полгода громили американцев с англичанами в Тихом и Индийском…

Орлов объяснил.

Может, он что-то и недоговаривал, но получалось, что возникла в истории, в прошлом, странная зона. Зона Неопределенности.

То есть понятно, что удар был нанесен. Можно было даже посмотреть на то, как японские самолеты раскатывают американский флот в тонкий блин.

Орлов схемку начертил на бумаге. Линия от августа сорок первого к седьмому декабря того же года. Есть результат атаки. Но нет начала этой атаки. Темное пятно. Орлов густо заштриховал пространство между датами «двадцать девятое июля сорок первого» и «седьмое декабря сорок первого» — попытался изобразить ту самую неопределенность.

Следствие есть, а причина — отсутствует. И по мере приближения к дате удара по Перл-Харбору вероятность этого события уменьшается. Уменьшается-уменьшается-уменьшается… До тех пор, пока не станет равна нулю. И привычная временная последовательность валится ко всем чертям. И с этим можно было бы как-то смириться — Орлов сказал, что на Торопова этот катаклизм не повлияет, Торопов в прошлом каким-то образом защищен от хронопарадокса. А от решения товарища Сталина — вовсе даже нет.

Товарищ Сталин очень рассчитывает на то, что Торопов… обер-штурмфюрер Торопов, с нажимом произнес Орлов, найдет способ решить проблему. А если нет, то…

Ни Сталин, ни Орлов не угрожали — зачем?

Торопова и так колотила крупная дрожь до тех пор, пока он не вышел из того дома, и даже когда через очередную «воронку» они попали в странное место у озера посреди каменной пустоши, поросшей искривленными невысокими соснами, Торопов все никак не мог прийти в себя, заикался, пытаясь что-то спросить у Орлова, и все время тер ладони, пытаясь прогнать онемение в пальцах.

Выбора у Торопова не было. И он хотел жить.

Ему ничего не обещали, но если он справится с этим, думал Торопов, то докажет свою полезность. Свою необходимость для Сталина или для этого вот Орлова.

Ведь Орлов не стал искать решение самостоятельно. Или искал, но не нашел. И его помощники… Нойманн с компанией. Они так славно выдернули Торопова, запугали его до полусмерти и подготовили к встрече со Сталиным… Не нашли они ничего. Не смогли. И никого другого они не привлекли к этому делу.

Что это значит?

Только то, что он — единственный. Неважно, по какой причине. Может, они только его смогли выдернуть из будущего, и «воронки» закрылись. Если уж возникла Зона Неопределенности, то она могла и по всей линии распространиться. Или, может, по каким-то своим каналам Орлов выяснил, что только Торопов способен все это раскрутить.

Как бы там ни было, они хотят, чтобы все придумал Торопов. И это дает шанс.

Поняв это, Торопов успокоился, взял документы, которые для него подготовил Орлов, архивы, библиотеку и даже очень полную базу данных по вопросу Перл-Харбора, собранную в ноутбуке.

Теперь все вообще становилось похоже на книгу о «попаданце». Даже ноутбук есть. Встреча со Сталиным состоялась. Не так, как это обычно описывалось, но, в принципе, содержательная и, кажется, перспективная.

Спасибо товарищу Сталину, кстати, за его непримиримую позицию по отношению к «попаданцам» и информации из будущего. Не приемлет Иосиф Виссарионович неспортивные методы в истории. Кто бы мог подумать? А дебилы на родном сайте Торопова так прямо наперебой из штанов выпрыгивали, рассуждая, как отец народов обрадуется новым возможностям.

Сталин мог бы посадить за все эти бумаги своих людей: адмиралов, генералов, политиков с экономистами, и получил бы совершенно гарантированный от ошибок вариант.

Но если он решил все поставить на Торопова, значит, Торопову повезло еще раз. И это значит…

А потом Торопов понял, что не все так просто.

Уговорить Ямамото — самое естественное движение. Минимальное воздействие, как у Азимова. Адмирал и так все может, ему только решимости не хватает. Непонятно, почему он вдруг так запаниковал, но…

Хотя…

Ямамото не знает будущего. Это Торопов с самого детства знает и про ошибки Шорта с Киммелем, и про блестящие результаты атаки… А для адмирала вовсе не все так прозрачно. Совсем не прозрачно. Мутно.

Хочется рискнуть, раз уж нужно что-то предпринимать, а если ошибка? Он холил и лелеял авианосный флот и вдруг одним неправильным ходом отправил все это собаке под хвост. В конце концов, при Мидуэе так и получилось. Одна ошибка… Ну, пусть не одна, пусть ряд ошибок, но ведь полностью изменилась ситуация. И страхи Ямамото по поводу нехватки подготовленных летчиков после Мидуэя вполне оправдались.

Уговорить адмирала. Похитить и уговорить.

И тоже нет никакой уверенности.

Предположим, Орлов и Сталин решат, что вариант с похищением — вполне рабочий. Отправят в Японию к Зорге того же Нойманна с мальчиками. Выдернут они Ямамото, а тот либо попытается сыграть свою партию, либо вообще откажется сотрудничать. И вариант с ударом по Гавайям исчезнет. Испарится.

Твою мать, простонал Торопов.

И ни с кем ведь не посоветуешься… Не с этими же летчиками, зачем-то приставленными к Торопову, обсуждать проблему? Если капитан еще более-менее производит впечатление человека серьезного и не совсем дурака, то лейтенант…

Да и не летун он вовсе.

Особый отдел. Глаза товарища Сталина? Молод, чтобы работать на Самого. Да и не лезет этот Степан Ильич Сухарев в друзья. Он и с капитаном-то не особо общается. Взял на себя, как младший, хозяйственные работы, воду таскает из озера, дрова рубит, за дизелем следит, чтобы электричество поступало без перебоев. Готовить почти совершенно не умеет, постоянно варит какие-то каши с тушенкой…

Да, с таким как раз можно оговорить проблемы характера и психологические реакции японского адмирала.

Капитан Костенко…

Слишком долго ему все объяснять. Нет, Орлов сказал, что времени у них сколько угодно. Пока они здесь и сколько бы здесь ни прошло дней, есть возможность вернуться в прошлое не позднее пятого декабря сорок первого года.

Ладно, потом, если понадобится, он привлечет Костенко. Надеюсь, подумал Торопов, глядя сквозь окно, как капитан, раздевшись до пояса, рубит кривые стволы сосен перед домом, надеюсь, на него не распространяется запрет об информации из будущего.

А если распространяется, то ничего страшного. Его просто пристрелят. Орлов пристрелит, чтобы не допустить утечки.

Торопов закрыл глаза.

Орлов может ведь не только Костенко вывести в расход. Он и Торопова…

Торопов врезал кулаком по столу, схватился за ушибленную руку и зашипел от боли.

Не психовать. Нельзя ему психовать, ему выживать нужно. Выживать любой ценой. Сбежать отсюда не получится. Значит, только через решение проблемы.

Откажется, значит, Ямамото?

Торопов встал из-за стола, собрал с пола рассыпанные листы бумаги, вернулся на место. Не захочет по-хорошему?

Нет гарантии, что он поступит именно так, как этого от него потребуют.

Заставить?

Подставить его каким-нибудь способом… Подготовить на него компромат. Скажем, он английский шпион. Завербовали его еще во время его дипломатической карьеры. Англичане или американцы. Если верить книгам, то среди знакомцев Ямамото и его партнеров по бриджу был американский высокопоставленный шпион. И не один.

Армия с удовольствием вцепится в эту версию. Они же в тридцать девятом почти в открытую обвиняли Ямамото в предательстве. Министерство даже пришлось тогда утыкать пулеметами и поставить для его охраны целый батальон морской пехоты.

Армия вцепится, а Ямамото? А Ямамото возьмет свой адмиральский кортик и выпустит себе адмиральские кишки. Без вариантов.

Аморалку ему припаять? Та же хрень с японским менталитетом. В Германии генералов отправляли в отставку только по подозрению в общении с гомиками или проститутками, а тут все местное начальство чуть ли не в открытую посещает гейш. Ямамото, если верить его биографии, несколько лет поддерживал отношения с одной такой, особо не скрываясь ни от начальства, ни от жены. Приличия соблюдал, и все.

Не поймаешь на аморалке. Не прижмешь.

И что из этого следует, спросил себя Торопов вслух. И сам себе ответил — ничего не следует. Вернее, из этого варианта ничего не следует. Самый простой вариант оказался тупиковым.

Торопов с трудом подавил в себе желание порвать в клочья все эти бумажки с таблицами и техническими данными. Ничего они не решали, ни в чем не помогали. И карты, которые он повесил на стены возле стола, тоже ничего не проясняли.

Вот — бухта. Вот — корабли, которые в этой бухте стоят. Все четко и понятно. Их нужно разбомбить. Аэродромы нужно смешать с землей — тоже просто и понятно, и никто не станет возражать, даже американцы. Как старшеклассница на первом свидании — вот тут можно, а вот тут нельзя. Руки убери! Не лезь!

По линкорам — пожалуйста, по авианосцам — не стоит. И уж никак нельзя по запасам горючего. Авианосцы можно вывести из базы. Их и выведут — придумают задание, которое один из авианосцев, кстати, так и не выполнит. Не отвезет истребители на Уэйк. Так их и прокатает туда-сюда…

Авианосцы убрать можно, даешь им крейсера в сопровождение — и получаешь замечательный повод еще и новые крейсера убрать из-под удара. А нефть с мазутом никуда не денешь и не сдвинешь. Кто убедит американцев, что не навалятся косоглазые именно на цистерны с горючим, полностью проигнорировав корабли? Или не полностью.

Торопов подвинул к себе таблицу с данными по составу первой и второй ударной волны. Он и раньше это замечал, но как-то не было повода это обдумать или обсудить.

Японцы вполне могли ограничиться одной волной.

Все, что они хотели получить, — уже получили с первого раза. Линкоры и авиация выведены из строя, а все остальное… Мелочь, значения не имеющая.

Черт, все тут не так!

Торопов сжал виски, зажмурился.

А если он ничего не сможет сообразить? Тогда…

Нет-нет-нет, даже и думать о таком нельзя! Сразу пальцы начинают дрожать, во рту пересыхает… Есть выход, есть решение, только нужно его увидеть… Ведь произошел же удар на самом деле? Произошел. Значит, есть возможность…

Торопов встал со стула и подошел к карте Тихого океана.

Значит, вот острова. Японцы с севера подошли к ним на двести миль… Торопов прищурился, пытаясь на глаз определить, где при таком масштабе должен размещаться японский флот. Вот где-то здесь, совсем рядом…

А почему, собственно, только у Торопова должна болеть голова по этому поводу? Это по меньшей мере несправедливо. Японцам это нужно, но они просто ждут, когда им предложат подходящий вариант. Американцам нужно, но и они пальцем о палец не собираются ударить. И рисковать не хотят.

Вон, угнали свои авианосцы черт знает куда…

Стоп!

Торопов вернулся к столу, взял распечатку.

Вот у Шермана в «Войне на Тихом океане» говорится, что «Лексингтон» был в четырехстах милях от Перл-Харбора, а «Энтерпрайз» — в двухстах.

В двухстах.

Так-так-так-так…

На «Лексе» — семьдесят восемь самолетов и на «Энтерпрайзе» — восемьдесят. А у японцев в первой волне было сто восемьдесят самолетов. Чуть больше, чем на американских авианосцах.

Бред, конечно. Полный бред, но Торопов не мог отвести взгляда от графы в таблице с указанием количества самолетов на американских авианосцах.

Ведь идеальный вариант, если вдуматься.

Значит, авианосцы уходят из Перл-Харбора и ждут приказа на удар по собственной базе. Приказ получен, американцы бьют по Оаху, а потом начинают себя же искать. Совсем бред?

Не-ет… Не совсем. Самолеты с «Энтерпрайза» были над базой в самый разгар нападения. Бомбардировщики и истребители прилетели по традиции. Их там полтора десятка сбили — японцы и свои. Значит, были американские самолеты в воздухе над Перл-Харбором в момент бомбардировки. И кто им мешал нанести удар?

Никто не мешал.

Торопов пробарабанил по крышке стола что-то энергичное. Вот пусть сами пиндосы и ломают голову, как убедить американских летчиков бомбить свой горячо любимый флот. Деньги пусть предлагают, угрожают…

Ударили один раз, потом самолеты ушли, развернулись и ударили еще раз. Нет? А почему нет?

Не согласятся американские парни? Ладно, не нужно. Сделаем проще. Все заминируем предварительно на кораблях и аэродромах, скажем пилотам, что проводятся учения, что они должны изобразить нападение японцев на базу. Намалюем на части самолетов японские красные круги.

Пилоты взлетели, прибыли к островам, имитировали атаку, а тут как начало все взрываться!

Что, не может быть?

Почему? Почему не может быть? Американские ребята не из такого же теста сделаны, что и все остальные? Если бы Торопову пришлось выбирать между своей жизнью и жизнью какого угодно количества соплеменников и родственников…

Спокойно, приказал себе Торопов. Он уже выбирал недавно, он знает, что способен сделать такой выбор. А тупые америкосы… Им недоступно такое. В их ограниченные мозги не вместится такое простое уравнение, в котором моя собственная жизнь всегда больше, чем любое множество других.

Да и мало кто способен на такую степень абстрагирования от глупостей типа «патриотизм», «чувство товарищества». Все это придумали тупые и ограниченные люди. Человек по-настоящему разумный сразу поймет, что и выбора-то нет. Все понятно с первого взгляда. А эти…

Да не только американцы. Вон, спросить у капитана и лейтенанта — они согласились бы бомбить свой собственный аэродром ради… Ради того, чтобы их не поставили к стенке. И что скажет капитан? Точно — пошлет. Или в рожу врежет, не задумываясь. Всякие там Гастелло и Талалихины не просто так появились, их готовили, вбивали им в башку мысль о необходимости самопожертвования ради каких-то там высоких идеалов.

Значит, что сделают американские летчики, когда увидят, что все взрывается под их самолетами, что горит авиация и тонут корабли?

Вернутся на авианосцы. И к бабке не ходи — рванут домой разбираться, что произошло. И все это неизбежно выплывет наружу. Газетчики ухватятся, поднимут вой. Начнется расследование… Может начаться расследование. Оно, собственно, и было проведено. И ничего такого не выявило.

Ерунда, конечно, лезет в голову. Полная ерунда.

На земле — куча народа, способного распознать по силуэтам, что бомбят свои, американцы, и никакие красные круги вместо белых звезд никого в заблуждение не введут.

Писали, что кто-то из американских адмиралов, увидев «Б-17», заходящие на посадку, возмутился, что японцы нарисовали на своих самолетах американские опознавательные знаки. Но тех, кто четко отличит американца от японца, — сотни и даже тысячи.

Торопов покачал головой.

Он устал.

В голову не просто лезет всякая фантастическая ерунда, она еще и не хочет уходить, цепляется за мозги, пытается выкрутиться, заставляет искать варианты реализации этого бреда.

А что, если японцы передадут американцам свои самолеты?

Вот встретятся с американскими авианосцами японские транспорты, перегрузят все эти «зеро», «Вэлы», «Кейты»… Американцы сядут в кабины… Без подготовки, между прочим, без тренировок… Еще возможно представить, что перед вылетом пилотов можно будет обмануть, но когда все рванет… И мы плавно возвращаемся к той же схеме — журналисты, расследование, скандал, импичмент.

Забыли-вычеркнули.

А если на американские авианосцы не только самолеты передали, но и пилотов? Японцы стартовали с «Лекса» и «Энтерпрайза», нанесли удар…

— Ага, как же, — сказал Торопов.

Мы снова возвращаемся к потерям среди японских пилотов. И снова никто не сможет заткнуть рты свободолюбивым американским матросам и летчикам, которые просто не смогут молчать.

«У нас ведь японцы на борту были!» — «Да что ты говоришь?» — «Точно, как раз за час перед ударом по Перл-Харбору стартовали…»

Ну и небольшие довесочки в аргументации. Японцы ни за что не отдадут свои «зеро», которые еще тогда даже «зеро» не были. Американцы им название потом придумали, в сорок втором, кажется… Отдать свой секретный самолет на предмет изучения?

Маленькая ерунда, подкрепляющая ерунду большую. Громадную.

И снова — кто помешает японцам нанести удар по нефтехранилищам?

Думай, Торопов, думай!

Ведь удар нанесен был? Был. День позора состоялся? Состоялся. Значит, ты все придумал. Получилось все у тебя.

Или не у тебя?

А вдруг эти путешественники во времени что-то там сместили, наступили не на ту бабочку, к примеру, и поэтому Ямамото свой удар отменил. И Торопов уже находится в измененной реальности и должен предотвратить катастрофу… Которую невозможно предотвратить.

В дверь постучали.

Лейтенант, подумал Торопов. Это он так всегда стучит, вежливость проявляет.

— Да! — крикнул Торопов.

Дверь открылась, и в комнату заглянул Сухарев.

— Что тебе, лейтенант? — спросил Торопов.

— Обед готов, — сказал Сухарев. — Суп гороховый из концентрата, гречневая каша с тушенкой…

— И что?

— Сюда нести или выйдете? — как всегда на протяжении недели, спросил лейтенант, и Торопов, как всегда, ответил, что сюда.

Сухарев вышел.

Странный парень, этот особист. Дикий какой-то… И он никак не обращается в Торопову. Ни разу он не назвал его по имени-отчеству или фамилии, ни «товарищем», ни «гражданином» не назвал. Странно? И смотрит как-то…

И черт с ним.

Все надоело. И физиономия этого лейтенанта надоела, и капитан, который обменялся с Тороповым и Сухаревым за все время разве что парой-тройкой фраз. Жратва эта из концентратов…

А жить тебе не надоело?

Нет, пробормотал Торопов. Не надоело.

Значит, нужно думать. Думать и думать, что предложить Ямамото и Рузвельту, как убедить Черчилля и Сталина.

Орлов оставил и расшифровки своих разговоров с Большой тройкой. В переводе, естественно, но…

Черчилль, Рузвельт и Сталин… Все трое ждут от Торопова решения. И выполнят его, если тот придумает что-то действительно рациональное.

На мгновение у Торопова закружилась голова. Сейчас только от него зависит судьба человечества. Патетика? Да, но ведь правда…

Не отвлекаться. Его не интересует судьба этого человечества, его интересует судьба Андрея Владимировича Торопова. Только его.

Сухарев внес тарелку с супом и несколько кусков засохшего хлеба, подождал, пока Торопов освободит край стола от бумаг, поставил тарелку, положил ложку, хлеб и вышел из комнаты, пожелав приятного аппетита.

Хлеб он не печет, приходилось доедать тот, что привезли с собой. Потом перейдут на сухари. Нужно скорее все придумывать, чтобы избавиться от этого опостылевшего меню.

Торопов взял ложку.

Аппетита совершенно не было. Тошнота подкатилась к горлу, как обычно при мысли о еде. Швырнуть тарелку с баландой в лицо летехе… Нельзя. Нужно есть, нужно поддерживать силы. На пустой желудок ничего не придумаешь.

Это идиоты говорят, что художник должен быть голодным. Торопов привык кушать регулярно и хорошо. Качественно.

Ничего, он потерпит. Как терпел свою жену, терпел соратников по сайту, терпел… Много чего терпел.

Когда Сухарев принес кашу в алюминиевой тарелке, суп был уже съеден.

— Чай? — дежурно спросил лейтенант, забирая грязную посуду.

— Чай. Сладкий, — сказал Торопов.

Значит.

Значит-значит-значит…

Американцы бомбить Перл-Харбор не будут. Идею можно было бы скормить кому-то из дебилов «Ветра истории». Пусть сочинили бы разоблачительный опус про пиндосовскую подлость. А ему нужно думать.

Значит, не американцы. Не англичане и не немцы. О немцах он уже думал. Посадить немцев на японские авианосцы — идея, в общем, неплохая. Снимает проблему потерь среди японских летчиков. Только американцы и им не поверят. Немцы ведь тоже могут бомбить все, что им заблагорассудится.

Немцы отпадают, хотя Торопов нашел в книгах о Перл-Харборе намеки на возможное участие арийцев. Вроде были даже свидетели, которые видели в кабинах японских самолетов европейцев.

Ничего больше в голову не приходило.

Не складывалось в единую картину, как Торопов ни бился.

Не сложилось и на следующий день. И на следующий.

Прошло вторая неделя, а Торопов все рассматривал карты и схемы, листал страницы книг, рылся в файлах ноутбука.

Какой-нибудь намек, просил Торопов. Ну хоть что-нибудь…

Он перестал есть, третий день сидел на сладком до приторности чае и сухарях. Наорал на лейтенанта, когда тот сунулся с очередным предложением пообедать, и выматерился, когда капитан спросил, не может ли он чем-нибудь помочь.

— Оставьте меня в покое! — крикнул Торопов капитану. — Не лезьте не в свое дело! Если мне что-то от тебя понадобится — я свистну! Пошел вон!

Капитан не обиделся, сказал тихо, что если все-таки помощь понадобится…

Торопов захлопнул дверь прямо перед его лицом.

В конце третьей недели появился Орлов, но общаться с Тороповым не стал, поговорил о чем-то с летчиками и снова исчез, оставив мешок со свежим хлебом и ящик с яблоками.

По ночам Торопов почти не спал. Если удавалось втиснуться в сон, то это оказывался один и тот же кошмар. Сталин что-то говорит Орлову, тот достает пистолет, Торопов пытается бежать, но остается на месте, тяжко переставляя ноги, задыхаясь и захлебываясь криком.

Выстрел, пуля из пистолета настигает Торопова и бьет его в голову.

Решение есть, уговаривал себя Торопов, глядя в ночную темноту. Не может не быть. Оно где-то рядом, нужно только его нащупать.

Торопов сел на постели.

Если что-то нужно всем, то оно так или иначе произойдет. Торопов встал босыми ногами на шершавый, плохо выскобленный пол.

Он по нескольку раз перечитал доступные книги, просматривал раз за разом хронику, снятую седьмого декабря японцами и американцами. Неоднократно пересмотрел кучу телевизионной научно-популярной и конспирологической хрени — и ничего конкретного в голову не пришло.

Но что-то все-таки зацепилось и копошилось у Торопова в мозгу. Было что-то во всем прочитанном и просмотренном такое, что каждое в отдельности ни о чем не говорило, а вот в совокупности…

Торопов сел к письменному столу, не одеваясь. Было прохладно, сквозняк из-под двери вцепился в его ноги, но Торопов не обращал на это внимания. Вчера… Вчера он еще подумал, что…

В американском документальном фильме о Перл-Харборе говорили о японском плакате. О каком-то агитационном плакате, который был выпущен сразу после удара. Японцам сообщали о героях. О десяти героях-подводниках с малых подводных лодок. Командование флота еще не знало, что один из них остался в живых и попал в плен, так что на плакате были фотографии всех десяти моряков, героически погибших во славу Японии при нанесении удара по американскому флоту.

И голос за кадром сообщил, что о летчиках не было сказано ни слова. Ни одна фамилия японского летчика, отличившегося или погибшего при атаке на Перл-Харбор, в Японии обнародована не была.

С летчиками у самураев все было непросто, их и не награждали во время войны, и чтобы получить очередное звание, им нужно было совершить что-то уж совсем фантастическое, и не один раз. Но имена своих асов Япония знала. О них писали и говорили. Торопов читал мемуары Сакаи, там про это очень подробно разъяснено.

А при налете на Перл-Харбор погибло пятьдесят пять летчиков. Было из кого выбрать и кого назначить в герои. Но никого почему-то не назначили.

Так-так-так… Торопов схватил лист бумаги и карандаш. Странность первая — летчиков среди официальных японских героев Перл-Харбора не было. Дальше… Что-то еще… В голове Торопова словно щелкнуло.

Хроника.

Сейчас он не мог вспомнить точно, где именно это услышал или прочитал, но японская кинохроника налета практически не сохранилась. Вроде бы пленки-оригиналы погибли на одном из авианосцев при Мидуэе. А кто-то очень давно рассказывал Торопову, что эпизоды этого налета, которые переходят из одного фильма в другой, по большей части либо относятся совсем к другим операциям, либо вообще постановочные. Японцы в сорок втором году выпустили на экраны фильм о налете, вот для него и подготовили много всякой бутафории.

Фото и кинохроника с авианосцев перед вылетом на Перл-Харбор, клялся и божился кто-то на форуме, стопроцентная подделка. Первая волна уходила затемно, и никаких съемок сделано быть не могло, а когда рассвело, то солнце так и не появилось — небо было затянуто тучами. А на фотках и съемках — солнце.

Какого хрена было рисовать на палубе схемы Перл-Харбора перед самым вылетом, если корабли болтались в море две недели, и за это время можно было всю необходимую информацию вбить летчикам в головы неоднократно? И тем не менее фотография с пилотами, сидящими кружком над меловыми линиями схем Перл-Харбора, существует. И всегда сопровождается комментарием, что вот, перед самым-самым вылетом.

Зачем японцам было подделывать, спросили у того ненормального на форуме, и он написал, что вместо потерянных настоящих кадров.

Очень может быть.

Американские авианосцы имели седьмого декабря все возможности перехватить японский флот на отходе. Кто больше пострадал бы в случае перехвата — вопрос, но возможность была. Японцы прошли совсем рядом с «Лексингтоном». «Энтерпрайз» тоже вполне успевал настичь «Кидо Бутай», но американцам приказали двигаться в противоположную сторону.

Шерман возмущался, но никого ни в чем не обвинил.

А в американском фильме «Тора! Тора! Тора!» все события до, во время и после атаки показаны очень подробно, но когда флотский офицер с расшифровкой японской радиограммы идет на прием к президенту, камера остается перед дверью президентского кабинета. Что говорил Рузвельт, узнав о скором ударе, режиссер со сценаристом не показывали. Детальки? Детальки.

Но для Торопова они были очень важны, они подтверждали, что в той истории, которую он знал, события вокруг Перл-Харбора происходили странные и вполне могли быть последствием именно договорного матча на Гавайях между Америкой и Японией.

Для Торопова это значило, что перед ним поставленная задача имеет решение. Имеет.

ФБР отказывалось принимать к сведению информацию от Черчилля по поводу интереса японцев к Перл-Харбору. Аргументация у Гувера была потрясающей — этот Попов, то ли серб, то ли болгарин, работавший на немцев по заданию англичан, был отвергнут и чуть ли не посажен за решетку только по той причине, что имел нехорошую, с точки зрения Гувера, привычку заниматься сексом сразу с двумя дамами. Разве может такой аморальный тип знать что-то важное?

Глупость? Очень странная глупость. Очень-очень странная. Во всем, кроме Перл-Харбора, Гувер проявлял ум и смекалку, а тут…

Все высшее командование американцев словно с ума сошло. До какого-то момента действовали разумно и толково, а потом…

Торопов включил ноутбук.

Где-то здесь… Старк пишет Киммелю: «Я лично не верю, что японцы собираются напасть на нас». Это он пишет в октябре, а с августа, если судить по книгам, все американские начальники словно в детство впали. Не может, не будет, не нападут.

С августа…

Торопов поискал в ворохе бумаг распечатку. Ямамото представил правительству свой план нападения на Перл-Харбор в августе. В августе…

Совпадение?

Наверное.

А если нет? Если нет, то очень похоже, что по обе стороны Тихого океана начали играть в одну и ту же игру. Еще есть доказательства? С американской стороны их просто море. О них не говорил только ленивый. Куча совпадений — прибытие группы «Б-17» как раз к моменту нападения. Отсутствие авианосцев и новых крейсеров в бухте. Странный график работы радаров…

С японской?

С японской все гораздо беднее. Но у них там и секретность была немного другая. Если все в мире авиационные специалисты до самого вступления Японии в войну не сомневались, что Страна восходящего солнца не имеет современных самолетов и хорошо подготовленных летчиков, — этот говорит об уровне сохранения секретности.

То есть американцы если и подставлялись, то под удар неумелых летчиков на паршивых самолетах. Да еще и без крупнокалиберных бронебойных бомб и мелководных торпед. Почему и не поиграть в поддавки?

Остается опасность удара по хранилищам — по долбаным хранилищам, которые не дают возможности договориться. Хранилища и возможная ловушка со стороны американцев. Еще и Ямамото жаль своих летчиков… Которые так и не были названы в списке героев гавайской операции. Еще одно странное совпадение…

Торопов лихорадочно листал страницы файлов в ноутбуке. Советский пароход на пути «Кидо Бутай», то ли «Молотов», то ли «Микоян»… Был — не был, но ведь легенда почему-то возникла…

Спокойно.

Теперь главное не дергаться, а просто вытаскивать факты и фактики, складывать их аккуратно, сортировать, классифицировать и проверять. Если они начнут противоречить друг другу — еще раз проверять. Это тебе не сетевая дискуссия или травля оппонента на форуме. Тут демагогия и подтасовки не пройдут. Тут нужно себя самого проверять и перепроверять. У него нет всей информации, но та, что имеется, должна укладываться как пазлы — чтобы картинка не нарушалась.

Нашел же он правильный подход к подготовке материалов для немцев. Пусть это были фальшивые немцы, но ведь методику он разработал правильную. Если бы в Берлине все было по-настоящему… Торопов помотал головой. Не нужно об этом. Не было ничего такого. Он сразу попал сюда. Сразу получил задание от Сталина. И от выполнения этого задания…

То, что было в Берлине, и то, что происходило здесь, — части единого целого. Его проверяли и психологически готовили к выполнению определенной задачи. Это для них все было выполнением задачи, а для Торопова — борьбой за жизнь.

Торопов встал из-за стола, взял с табурета свою одежду. Естественно, немецкий мундир у него забрали еще до того, как он попал сюда. Правильно сделали, конечно, странно бы он смотрелся в глазах этих летчиков-особистов. Но вместо белого парадно-выходного мундира ему вручили советскую форму без знаков различия. Хорошо еще, что портянки мотать не заставили, выдали носки.

А то бы он совсем замучился…

Торопов открыл дверь.

В домике было две комнаты, в одной жил Торопов, в другой ночевали капитан с лейтенантом.

Торопов щелкнул выключателем, под потолком вспыхнула лампочка — дизель на ночь они не выключали.

Первым вскинулся лейтенант, посмотрел на Торопова сонным, немигающим взглядом. Потом голову от подушки оторвал капитан Костенко.

— Капитан, подъем! — скомандовал Торопов. — Хватит прохлаждаться.

Капитан молча сел на постели.

— Живее, товарищ летчик! — прикрикнул Торопов. — А лейтенант нам чай заварит, и покрепче. У всех на все — пять минут.

Торопов вернулся в свою комнату.

Сел к столу.

Значит, американцы предоставляют цель для удара, но просят гарантий. Японцы предоставляют средства для удара и тоже требуют гарантий. Англичане суетятся между ними, в принципе готовы принять участие в расходной части мероприятия, но пользы от них пока почти никакой. Советский Союз готов выступить посредником.

Чем всегда славилась Россия? Количеством пушечного мяса, ответил себе Торопов и хмыкнул. Качеством — вопрос, а вот количеством… Да.

А тут и нужно всего…

Торопов написал на листе бумаги, сверяясь с данными на мониторе.

Всего нужно четыреста тридцать два пилота. В разных источниках количество японских самолетов на «Кидо Бутай» указано разное, но на это можно внимания не обращать. Триста пятьдесят три самолета в двух волнах (кто-то пишет, что триста пятьдесят, но возьмем большее значение) плюс сорок в резерве и тридцать девять в патруле. Значит, пилотов — четыреста тридцать две штуки. Не исключено, что резерв самолетов был без летчиков, в расчете на то, что придется заменять самолеты, долетевшие до авианосца после задания, но вышедшие из строя. Но опять же лучше считать с запасом.

Хотя… Какого хрена он думает о патруле и резерве. Тут японцы прекрасно обойдутся своими летчиками. А вот те, что атаковали Перл-Харбор…

Лучше перестраховаться, сказал себе Торопов. Тут мелочей не бывает, напомнил себе Торопов, спохватившись. Что значит — всего пилотов? Истребитель бомбардировщику рознь.

Значит, всего у японцев в атаке принимало участие в двух волнах семьдесят восемь истребителей. Триста пятьдесят три минус семьдесят восемь… Торопов попытался подсчитать в уме, но сбился от волнения, поэтому прикинул на калькуляторе.

Двести семьдесят пять пилотов-бомбардировщиков. Ерунда, если вдуматься и посмотреть на состав Военно-Воздушных Сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии. На июнь сорок первого — больше двадцати тысяч самолетов. Пилотов выходит столько же или меньше, но не намного. Искать подробности некогда. Вперед, вперед, не отвлекаясь на мелочи.

Значит, двести семьдесят пять пилотов на бомбардировщики, еще столько же штурманов и стрелков-радистов. Двести семьдесят пять умножить на три, получается… Торопов снова щелкнул мышкой — получается восемьсот двадцать пять. Плюс истребители — все равно меньше тысячи. Хотя тысяча — это много. Но не фантастично.

В комнату вошел капитан Костенко — одетый, подтянутый и даже причесанный.

— Садись, капитан, — сказал Торопов, указав на табурет. — Придвигайся сюда и бери бумагу с карандашом. Будешь на вопросы отвечать.

Костенко взял со стола бумагу и карандаш, сел на табурет, даже, кажется, не обратив внимания на ноутбук.

Нелюбопытный товарищ, оценил Торопов. Умели воспитывать кадры в Советском Союзе. Туповатый, исполнительный, нелюбопытный. Понятно, почему они продули вчистую три года войны в воздухе.

— Скажи, капитан, — Торопов постучал пальцами по столу. — Если бы тебе приказали собрать отряд для специального задания…

Торопов замолчал, сообразив, что нужно не просто сформулировать задачу, а объяснить, что действовать придется с авианосцев, да на чужих, незнакомых самолетах…

Придется заходить издалека.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы освоить новый самолет? — спросил Торопов.

Костенко посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Что непонятно? — недовольно осведомился Торопов. — Тебе предложат освоить новый самолет — сколько на это уйдет времени? Месяц, год, неделя?

— Тип самолета, для какой задачи, — спокойно проговорил капитан, словно даже и не спрашивая, а просто перечисляя.

— Бомбардировщик, мать твою, — вспылил Торопов. — Чтобы бомбить.

— Вы, извините, насколько близко знакомы с авиацией, товарищ? — еле заметно усмехнулся Костенко.

Он прекрасно понимает, что я об авиации знаю немного, подумал Торопов со злостью. Сейчас начнет демонстрировать свое превосходство.

— Я летал на «Пе-2», — сказал Костенко. — Перед этим — на «СБ-2». В принципе смог выполнять боевые задачи на бомбежку через два месяца после получения новой машины…

— Два месяца… — удовлетворенно протянул Торопов.

— Но, — невозмутимо продолжил капитан, — бомбардировка с пикирования мной была освоена не в полном объеме. Не было инструкций по использованию самолета, и начальство не слишком одобрительно относилось именно к этому моменту. Слишком много риска. Кому хочется портить отчетность по аварийности…

— Но если бы тебе поставили задачу — научиться. За сколько времени ты справился бы?

— Если все будет зависеть только от меня… Если никто не станет ограничивать время… — Костенко задумался на секунду. — Месяц. Но это я.

— Ты такой умный? — осведомился Торопов.

— У меня уже есть опыт и наработки, — спокойно сказал капитан. — У других пилотов все будет зависеть от опыта и налета. Ну и от того, что за аппарат придется осваивать.

— Хорошо. — Торопов сделал пометку на бумаге. — Опытный, но никогда не бомбивший с пикирования — за пару месяцев справится с пикирующим бомбардировщиком?

— С какой задачей?

— Разбомбить — с какой еще? — Торопова начала бесить тупость летуна. — Разбомбить…

— Дом? Машину? Город? Немецкие «Юнкерсы-87» могут уложить бомбу в отдельный окоп. У меня так не получается. И машина вроде лучше, но… Опыта не хватает, наверное.

Торопов совсем уж собрался вспылить, но сдержался, сообразив, что каким бы тупым служакой ни был Костенко, но тут он прав, слишком обще все звучит. Неопределенно.

— Ладно, — сказал Торопов, вытаскивая из груды бумаги на столе нужные страницы. — Тогда так… Вот тебе информация: задача, цели, характеристики самолетов. Времени…

Торопов посмотрел на часы.

— Времени тебе до утра. Потом расскажешь, сколько понадобится дней-недель-месяцев, чтобы в ускоренном темпе подготовить людей. Двести восемьдесят экипажей бомбардировщиков, торпедоносцев и пикирующих плюс сотня истребителей. В максимально ускоренном темпе. Тут кое-что подается как информация об уже происшедшем… Это, понимаешь…

— Старший лейтенант Орлов нам в общих чертах довел информацию о «воронках», — как о чем-то совершенно обыденном и обыкновенном сказал Костенко. — Объяснял, что сколько бы мы тут ни были, но вернемся в госпиталь вовремя.

— И что еще он говорил?

— Сказал, что вы сейчас решаете проблему… Чтобы Япония не ударила по нашему Дальнему Востоку. Так?

— В общем, так, — кивнул Торопов. — Если объяснял — значит, тебе будет проще. Держи бумаги.

Костенко встал.

— Еще одно… Ты знаешь, что такое авианосец? — спросил Торопов, когда капитан, забрав бумаги, четко повернулся через левое плечо и шагнул к двери.

Костенко повернулся к Торопову лицом.

— Знаю.

— Сможешь взлететь с авианосца?

— Длина палубы?

— Двести… — Торопов глянул в записи. — От двухсот двадцати до двухсот пятидесяти метров длины и от двадцати одного до тридцати двух метров ширины. Там у тебя есть информация о них. Сможешь?

— На «Пе-2» — не уверен, — сказал Костенко. — От нагрузки все будет зависеть…

— Плюс километров сорок в час авианосец будет двигаться, — спохватился Торопов. — И не на «Пе-2», а на родном японском палубном…

— Они же летают, — чуть пожал плечами Костенко.

— Хорошо. Иди, работай. И подгони лейтенанта, чтобы чаю принес.

Так, пусть капитан тоже поработает.

Кстати, сколько времени у них на подготовку пилотов, если что? Пятого августа план попадет к Ямамото. Что понадобится от него? Авианосцы предоставить?

Нет, авианосцев он не даст. Ему при любом раскладе нужно готовить своих летчиков, даже если он и согласится на подмену, то ведь только на один этот рейд. А потом ему еще воевать и воевать, и времени на учения уже не будет.

Пусть неделя уйдет на сбор летчиков. Еще неделя… ладно, две на то, чтобы их перевезти в Японию. Для учебы остается сентябрь, октябрь и половина ноября. Хватит?

Торопов снова полез в записи и еще раз порадовался, насколько тщательно была подобрана информация. Даже о летных училищах Страны Советов были сведения.

В советских летных училищах пилотов особо не баловали подготовкой. Срок обучения — от шести до девяти месяцев. Налет к окончанию училища — от тридцати пяти до пятидесяти пяти часов. Не густо.

В среднем получается по пять часов в месяц. А тут — почти три месяца интенсивного обучения. Даже если по два часа в день на каждого, а лучше больше, то выходит почти двести часов налета.

Получится, подумал удовлетворенно Торопов. Получится.

В рейд авианосный флот уйдет двадцать шестого ноября из бухты Хитокаппу на Итурупе. Советские летчики на него могут попасть накануне. Ночью можно будет на время убрать вахтенных и пересадить летчиков с какого-нибудь транспорта. Никто из экипажей даже всматриваться не будет — на японском флоте любопытство не поощряется.

Две недели русским-советским придется посидеть в трюмах, а перед самой атакой… Предупредить авиационных механиков, чтобы не лезли к тем, кто будет залазить в кабины. Подготовят самолеты и отойдут в сторонку.

Первая волна взлетит за час до рассвета, в темноте никто и не разглядит, что чужие, вторая — на рассвете, но и тут можно механиков и техников шугануть, а пилотам приказать прикрыть лица, например, шарфами…

Есть, удовлетворенно подумал Торопов. Кураж пошел. И настроение не сбил даже лейтенант, принесший чай.

— Ты, лейтенант, вместе с капитаном почитай бумаги, может, чего присоветуешь, — бросил Торопов вдогонку Сухареву, а про себя подумал, что ничего особист не придумает, но будет чем пацану занять свой крохотный мозг.

Так, основная идея есть. Теперь нужно ее проверить…

Значит, советские летчики вместо японцев наносят удар… Нужно будет уточнить у капитана — справятся или нет, но предположим, что справятся. Американцы поверят, что русские ничего лишнего не разрушат?

Русским ссориться с американцами невыгодно — русским очень хочется получать помощь и иметь уверенность в том, что американцы отвлекут на себя основные силы Японии. Значит, подумают американцы, пилотов настроят на нужный и послушный лад. Если советские нарушат слово, то не получат поставок от Америки и Англии. И будет советским полная задница. Гарантия? Гарантия.

Японцы поверят русским? Те ведь, если что, могут взлететь с авианосцев и нанести по ним удар. Первая волна сразу и врежет. Шесть авианосцев погибнут, Япония схлопочет плюху, от которой уже не оправится, война на Тихом океане закончится в сорок третьему году максимум. Может быть. Но до того момента обиженная Япония наносит свой давно выношенный удар Квантунской армией с совершенно непредсказуемыми последствиями для Советского Союза.

Нет смысла Союзу так обманывать Японию? Нет.

Значит, японцы гарантированы, американцы гарантированы и русские — тоже гарантированы.

Торопов прошелся по комнате, заложив руки за голову.

Пошел, пошел процесс… Вот если бы все это еще проверить… И еще.

Торопов остановился напротив двери, за которой сейчас изучал бумаги капитан Костенко. Есть еще такая штука, как вопрос секретности. Почти тысяча пилотов, штурманов, стрелков могут по возвращении болтать о своем героическом налете на союзников. Ладно, пусть они будут молчать при живом Сталине, но после пятьдесят третьего года… да еще после разоблачения культа личности. Будут молчать? Вряд ли.

Значит…

Значит, сказал Торопов и щелкнул пальцами. В расход летунов. Тысячу человек — в расход без рассуждений. Слетали на Перл-Харбор, отбомбились, вернулись на авианосцы, и тут их построят на краю палубы и из пулеметов… Шесть авианосцев, восемьсот летчиков — по сто двадцать человек на корабль. Справятся японцы?

Черт их знает, между прочим.

— Черт их знает, — сказал Торопов вслух.

А кроме этого… Кроме этого, все равно не очень клеится.

Предположим, решили мы вопрос с переподготовкой русских (Торопов избегал называть их «нашими», подсознательно отстранялся от общности с теми людьми, которых собирался обречь на смерть).

Ямамото предоставит одну из баз где-то на Курилах. Можно было бы, конечно, на японской половине Сахалина, но… Торопов глянул на карту и покачал головой — слишком близко к России. До советской половины Сахалина так вообще рукой подать, мало ли какие соблазны могут возникнуть у пилотов. Чуть двинул штурвал или как там у них — ручку управления? — и полетел домой, к своим. Может утечка получиться. Значит — Курилы. Итуруп или Кунашир. Можно севернее, поближе к Камчатке, но там часто погода плохая, может нарушить и без того короткий процесс обучения.

Предоставят базу, инструкторов, самолеты.

Потом посадят летчиков на авианосцы перед самым выходом флота в море — ничего невозможного пока нет. Плавание… Придется «сталинским соколам» потерпеть, две недели — не два года и даже не два месяца. Можно будет устраивать им прогулки по ночам на палубу…

Решаемо. Все решаемо.

Японцы в пути продолжают готовить своих: проводить занятия, собрания, накачки и прочие идеологические мероприятия. Не нужно японским пилотам знать, что их в последний момент заменят. Только утром седьмого можно запереть их в каютах и рассказать, что именно с их авианосца никто не летит. С остальных — летят, а их решено оставить в резерве… Или сказать, что немцы, посланцы великого фюрера, принимают участие в операции.

Готовят экипажи для немецких авианосцев. Сожрут? А никуда не денутся, слопают.

И когда вернутся домой, не станут же они рассказывать, что не они били проклятых янки? Во-первых, позору не оберешься, самураю с таким не выжить, во-вторых, кто им поверит? И в-третьих, сколько там этих пилотов и механиков доживет до сорок пятого?

Единицы? Точно, единицы.

Самолеты взлетели, прибыли к Перл-Харбору…

Кстати, как прибыли, есть у советских опыт таких перелетов над морем? Смешно может получиться, если штурманы не найдут Гавайские острова… Нужно спросить у Костенко. Или, в конце концов, пусть ведущими групп летят японцы.

Есть мемуары Футиды? Или Фучиды, как его правильно писать? Есть у него мемуары, в которых он подробно описывает налет. И перечисляет лидеров групп. Пусть описывает. И ему тоже нет смысла рассказывать о чужих летчиках. Его свои националисты порвут в клочья за непатриотичность, если что…

Американцы смирятся с тем, что в группе будет с десяток японцев? Никуда не денутся. Можно русским поставить задачу — следить за японцами и сбить к чертовой матери, если те попытаются устроить что-нибудь такое. И собьют, ясное дело. Если все правильно объяснить — собьют.

Полетели самолеты. Потом вернулись. Сели. Что дальше?

А дальше — расстрелять? На глазах у всех экипажей авианосцев? Нехорошо может получиться, могут японцы не согласиться. И…

Торопов стукнул кулаком по ладони левой руки.

Могут японцы русских пилотов после посадки попридержать. Ой могут… Это ж какой замечательный рычаг воздействия на Сталина и американцев, если что… Если вдруг решат русские все-таки начать войну против Японии, тут-то и всплывут показания пилотов и штурманов. Были, бомбили, по приказу Сталина бомбили американцев. День позора, говоришь? Союзники?

Американцы советские посольства в пыль сотрут, по кирпичику разнесут, если что-то такое всплывет. Значит, японцам отдавать на предмет ликвидации русских летчиков не стоит. Вот тут у русских нет гарантии.

Не вернутся самолеты на авианосцы?

Интересная вводная, пробормотал Торопов. Не возвращать самолеты, направить их куда-то в другую сторону. Американцы же вроде видели самолеты, уходящие на юг? Так почему не на самом деле они их видели?

Скажем пилотам, что авианосцы сместились и ждут их в другом месте. И самолетики, один за другим, уйдут в море.

Четыре сотни самолетов.

Триста пятьдесят… триста пятьдесят три, если совсем точно. Три вроде как то ли погибли, то ли не взлетели. Это неважно, в конце концов. Совершенно неважно.

Триста пятьдесят самолетов вместо двадцати девяти, семьдесят восемь истребителей вместо девяти… Ямамото согласится?

Неправильный вопрос. Потянет ли Япония такие потери?

Торопов полез в ноутбук. Кто-то неплохо поработал, подбирая информацию. Орлов нашел толкового человека, или даже нескольких. В компе была информация и по выпуску самолетов в Японии во время войны, и на предмет наличия в строю.

Не здорово. Совсем не здорово.

Получается в обрез. Если возвращаются авианосцы без самолетов, то бог его знает, как смогут японцы заново укомплектовать свои авиагруппы. Торопов сломал карандаш и отшвырнул обломки в сторону.

Это он даже не учитывал самолеты на других авианосцах Японии. Неужели его вариант не проходит, не укладывается в жесткие рамки цифр?

И еще…

После того как флот поворачивает в сторону Японских островов, два его авианосца, «Хирю» и «Сорю», отделяются, чтобы принять участие в штурме острова Уэйк. Не пойдут же они без самолетов? У них на борту должно быть по семьдесят три самолета, хоть ты тресни.

Ладно, пусть в патруле остаются самолеты с этих авианосцев. Это тридцать девять. Пусть еще сорок машин на эскадре резерва. Получается авиагруппа одного авианосца — либо «Хирю», либо «Сорю», на выбор.

Где-то еще нужно взять столько же.

Семьдесят самолетов.

И где взять еще триста самолетов, которые нужно будет поставить на вернувшиеся авианосцы до того, как им снова придется уходить в плавание?

За окном стало светлеть. Скоро взойдет солнце.

Торопову захотелось завыть от разочарования. Ведь так все складывалось хорошо, и вдруг — как удар мордой об стену. Не хватает самолетов. Черт возьми, не хватает самолетов, а это не обойдешь.

Даже если прикинуть, что на Перл-Харбор отправятся не триста пятьдесят самолетов, а, скажем, двести восемьдесят. Кто их там считал над Гавайями? Попробуй отличи, сколько самолетов тебя бомбит — сорок девять или тридцать девять? Можно поговорить с Костенко, но так, навскидку, можно свободно сократить количество самолетов в вылете. Особенно во второй волне. Они там ничего толком и не совершили, для них и целей-то не было особых. Нужно семьдесят самолетов экономии? Если захотеть, то все получится.

Предположим, получилось. Предположим, укомплектуем мы две авиагруппы. И с пустыми ангарами четыре авианосца вернутся на базу. Мало того что нужно будет где-то найти самолеты для новой загрузки, так еще и попробуй объясни, куда подевались самолеты с авианосцев. Потерь-то в истории зафиксировано двадцать девять, ни больше, ни меньше…

Врезать бы ноутбуком о бревенчатую стену! И что потом? Не справился обер-штурмфюрер Торопов, расстрелять обер-штурмфюрера Торопова.

Орлов сам это сделает или в качестве поощрения доверит Нойманну или Краузе? Или Пауль, который совсем не Пауль, а вовсе даже Пашка какой-нибудь, пристрелит Торопова в подвале или в лесу?

Мать твою… А жить-то хочется! Как хочется жить!

Нужно искать. Ведь это как в школе — нужно подогнать решение под ответ. Ответ есть, значит, и решение имеется. И оно наверняка связано с советскими летчиками за штурвалами японских самолетов. А то, что этих самолетов не хватает, это… Это…

Подожди, почти выкрикнул Торопов. Подожди. Не психуй.

В книге о Ямамото… Где она, была же в библиотеке… Не могла она пропасть… Торопов несколько раз не попал пальцем по клавише, замер, закрыв глаза, пытаясь успокоиться.

Жить хочешь? Сосредоточься. Ведь когда тебя захватили гестаповцы — ты ведь думал, что гестаповцы, — было страшнее. Неожиданно было, но ты смог… Придумал способ. Дал им повод сохранить тебе жизнь.

Еще раз посмотреть папку. Должна быть японская фамилия автора и что-то такое самурайское в названии. Вдох-выдох. Вдох-выдох…

Вдох…

Есть. Агава. Адмирал Ямамото. Путь самурая.

Теперь — спокойно. Открываем файл, начинаем искать. Торопов помнил, что обратил внимание на какую-то странность в описании возвращения флота. Еще удивился тогда, не стал копаться, но отметил — странно.

Странное название какое-то было. Канал Бонго?

Торопов запустил поиск по файлу. Нет ничего. Не может быть! Не может… Название спутал? Не Бонго, а Банго? Нет. Бунго? Есть. Есть.

Вот оно. И даже больше, чем ожидал.

Торопов вспоминал, что при входе в канал Бунго японцы почему-то решили отправить большинство самолетов с авианосцев на наземные аэродромы. Даже Футиду, которого в книге называли Фучидой, зачем-то отправили на родную базу и только по личному приказу Ямамото вызвали на встречу, причем Фучида летит на чужом самолете, а до авианосца «Акага» добирается на катере. Зачем? Почему так решили? Большинство отправили или все?

Тогда это показалось Торопову странным, но он почти не обратил внимания на предыдущий абзац. А там адмирал Нагумо, которому приказывали на обратном пути заглянуть на Мидуэй, высказывается очень сурово.

«Был бы признателен, если бы люди, сидящие дома и незнакомые с ситуацией на месте, не вмешивались», — заявил адмирал и сообщил, что приказ вызвал у него серьезное раздражение.

Струсил Нагумо, или у него просто не было самолетов?

Кстати, и третью волну он не организовал не по той ли самой причине? У него было два укомплектованных авианосца и четыре пустых. Отправить сто пятьдесят уцелевших самолетов? Ему и так предстояло идти громадное расстояние без авиационного прикрытия после отправки «Хирю» и «Сорю» к Уэйку.

Тут и у японского адмирала нервы могли сдать.

Ладно-ладно-ладно, себя Торопов уговорил. Тут его номер с полетом русских летчиков в один конец проходил. Во всяком случае, не вступал в прямое противоречие с историческими фактами.

Но вот вторая часть — где взять самолеты после возвращения?

В списках числится определенное количество, и его, похоже, не хватит.

Торопов потер лицо руками — возбуждение прошло, теперь его клонило в сон, глаза были словно засыпаны песком, хотелось закрыть их и уснуть прямо за столом, опустив голову на руки.

Цифры.

Данные о численном составе.

Японцы.

Он читал о Халхин-Голе. О войне в воздухе. И там все время не сходились данные по потерям. Что русские накручивали счетчик сбитых, что японцы.

Правда, о японцах автор написал, что те могли просто не показывать свои потери как боевые. Списывать потом на аварии, износ и тому подобные штуки. Если пилот не погиб, а выпрыгнул с парашютом или уцелел при посадке, то и самолет можно не признавать сбитым. Потом, по итогам сражения или войны, можно указать более-менее точное число, но это с учетом аварийности. А враг — да, враг был никудышный, мы его сотнями сбивали, а он нас нет…

Японцы самолеты производили. Много производили. Правда, перед самой войной, при подготовке удара по Перл-Харбору, они вроде угробили три сотни самолетов. Так готовились, что потеряли триста самолетов в азарте.

И про это пишут все, в каждой книге о Перл-Харборе упоминают эти потери. На форуме как-то произошел скандал, когда какой-то бедняга усомнился в этом, заявил, что информация о таких сумасшедших потерях основывается только на одном источнике, на книге какого-то японца-разведчика, которая вышла в Японии в сорок втором году. Там он писал о таких вот потерях и о том, что была построена точная копия бухты. Он же мог написать все что угодно.

Не так? Так!

Предположим, что потери на учениях были, но не такие безумные, не триста самолетов, а сотня. Пусть даже сотня. Может, она и в отчетах значилась, эта сотня. А потом отчеты поменяли. А шпиону этому поручили указать в книге другое количество. В сорок втором году в Японии вряд ли издавали книги, особенно мемуары шпиона, без цензуры. И без конкретного умысла.

И если все так и есть, то заначка у Ямамото имеется. И большая заначка, между прочим. Не мог же он готовить авиаудар и не учитывать возможных потерь? В реальной истории кроме не вернувшихся на авианосцы самолетов было еще много сильно поврежденных. Это Ямамото не мог не учитывать. По возвращении авианосцы просто обязан был ожидать полный комплект самолетов.

Это потом, когда возникла необходимость скрыть исчезновение трехсот пятидесяти самолетов, была придумана эта история про гибель во время тренировок.

Вот так, ребята, сказал Торопов, откидываясь на спинку стула. Вот так!

Все получается.

Нет, конечно, всем придется поработать.

Торопов так и не смог найти точную информацию о том, сколько именно трупов японских летчиков выловили американцы, тут уж американцам самим придется подсуетиться, чтобы подменить тела.

Мысль найти в советских ВВС четыре сотни монголоидов Торопов отбросил сразу. Значит, пусть ФБР, к примеру, насобирает пятьдесят пять японоподобных трупов и подменит ими выловленных европеоидов. Пусть отстреляют нужное количество косых американцев японского происхождения либо насобирают дохлых китайцев в Китае. Кто отличит одного косоглазого от другого? Это сейчас в Америке толерантность, а в середине прошлого века добрые американки, узнав, что Советы отправляют в космос собачек, прислали письмо с требованием прекратить издеваться над животными, а если без экспериментов не обойтись, то пусть русские берут негритят, все равно на улицах их полно и они никому не нужны.

С этой частью грязной работы американцы прекрасно справятся.

Если при этом придется почистить свидетелей — не беда. Не захотят убивать, скажут, что эти белые покойники — немцы, что это секретно, что для блага Америки нужно сохранять тайну. А потом все уйдет в легенду. Ни одного пленного японского летчика. Только моряк-подводник.

Значит, общий костяк плана есть, осталась ерунда.

Торопов зевнул, потянулся. Все расписать аккуратно, дать пояснения, указать Рузвельту и Черчиллю их задачи…

Забавно, подумал Торопов. Он все-таки будет отдавать распоряжения самым влиятельным людям этого времени. И они все это выполнят. И даже Сталин выполнит.

Если все правильно подать, то можно и самому включиться в работу. Нужно потребовать, в конце концов.

Кто, кроме Торопова, так знаком с ситуацией? Никто. А если нужно будет по ходу вносить коррективы? Гнать кого-то через «воронку», передавать сведения Торопову, потом тащить его рекомендации обратно… А если «воронка» не откроется в нужном месте и в нужное время? Сами ведь сказали, что эти штуки — непредсказуемые. Если их вообще перекроет эта Зона Неопределенности? А? То-то же…

Должен Торопов быть рядом с пилотами, вплоть до их отлета с авианосцев. Пусть этот капитан Костенко командует обучением. Он исполнительный. Туповатый — но исполнительный. И лейтенант пусть следит за порядком. Они все равно в курсе. С ними можно будет, если что, обсудить ситуацию, не прикидываясь дураком.

Пообещать им, что они останутся в живых. И даже, может быть, действительно даровать им жизнь. Торопову нужны будут помощники, а эти уже как-то примелькались, сами привыкли уже ему прислуживать. А за спасение своих жизней — будут благодарны и верны. Такие ограниченные люди всегда очень благодарны за спасение жизни.

А когда Сталин увидит, насколько эффективно может работать Торопов… А Сталин увидит, как эффективно работает Торопов. И вот тогда он задумается — а стоит ли его ликвидировать? Если вдруг снова появится такая Зона, что — искать кого-то заново? Нет. Лучше уж обратиться к проверенному и эффективному… Далось ему это «эффективный»… С другой стороны — а почему бы и нет? Эмоции Сталину не так чтобы присущи, а вот оценка работоспособности и полезности… Скольких уродов он терпел возле себя именно в силу этой полезности.

Торопову нужно продержаться год. Ну два, а там, чем черт не шутит, пересмотрит Сталин свои взгляды на «попаданцев». Поймет, что может получить бо-ольшую пользу…

Торопов встал со стула, подошел к двери, чтобы предупредить капитана, чтобы не будили они Торопова, пока он сам не проснется. Подошел, взялся даже за ручку… и замер.

Значит, все придумал и предусмотрел? Так, значит?

А если бы тебе предложили такой вот полет, господин обер-штурмфюрер? Ты бы полетел в один конец? Нет, не полетел бы. Однозначно.

А если бы тебе пистолет к затылку приставили — полетел бы? Наверное, но никто не заставил бы тебя умирать. Ты бы попытался выпрыгнуть с парашютом. Не дадут парашюта? Сесть на американский аэродром. На пустынный остров. На атолл. На воду возле атолла.

Любой нормальный человек так поступит. Какие там высокие слова о долге? Жизнь есть жизнь. И никакая плата за нее не может быть слишком высокой.

Как тогда заставить летчиков лететь?

Поначалу, когда обучение только начнется, скормить им легенду о подготовке советского авианосца. Вот перестроили-таки крейсер «Чапаев» в авианосец. И еще линкор «Советский Союз» перестроили. Осталось только подготовить летчиков.

Слопают? А почему бы и нет?

На этой легенде можно продержаться до самого конца обучения. Легенда объясняет и японцев, и секретность. Но вот потом, когда настанет момент отправления… Две недели им еще можно будет врать по поводу маршрута… Или нельзя? Придется сказать, что будут они бомбить американцев. И даже это можно будет объяснить.

Нам нужны дальневосточные и сибирские дивизии под Москвой. Японцы выставили условия своего ненападения — дайте пилотов, а мы гарантируем, что в войну против вас мы не вступим. Так что, парни, вы не просто так будете бомбить американцев, вы будете за Москву сражаться. В ноябре — это уже будет очень веский аргумент даже для сталинских тугодумов. Они ведь готовы свои жизни положить за Родину, за Сталина!

Торопов хихикнул, но быстро взял себя в руки.

Вы сражаетесь за Москву и заодно наказываете проклятых империалистов, которые отказывают нашей Родине в помощи. Вы еще и подталкиваете Америку к войне, заставляете ее вступить в бой, пусть не плечом к плечу с вами, но против вашего врага — точно! Красивая схема. Очень достоверная.

Но если честно… Торопов вздохнул. Они ведь могут заподозрить неладное. Кто-то просчитает варианты, поймет, что свидетели тут не нужны. В таком деле свидетели смертельно опасны. И поймут, что их уничтожат. Тогда что?

Тогда будут проблемы.

Проблемы-проблемы-проблемы…

Торопов замер, словно парализованный.

Есть вариант. Есть вариант, нужно только его обдумать и тщательно подготовить. Пообщаться с капитаном и лейтенантом.

Не зря он столько времени провел в спорах на форумах, не зря стольких уличал в недостатке патриотизма и даже русофобии. Скольких клеветников вывел на чистую воду… во всяком случае, в глазах его единомышленников и доверчивых дурачков это выглядело именно так — вывел на чистую воду, уличил и уничтожил. А эти клеветники, пытаясь оправдаться и что-то доказать, сколько чего ни приводили в доказательство. Никто этого к сведению не принимал, но информация откладывалась.

Все получится. Никуда эти пилоты-штурманы-стрелки не денутся.

Сейчас бы бабу, подумал Торопов, засыпая. Немцы, даже ненастоящие, были куда заботливее, чем Орлов.

Глава 8

6 декабря 1941 года, Гонолулу

— Приятно осознавать, что мы с вами не ошиблись, — довольным тоном произнес Игрок. — Я не ошибся в выборе Торопова, вы — в выборе Костенко. Этот ваш паренек, Сухарев, выглядит несколько излишним, но с другой стороны, он неплохо воздействует на капитана. Поддерживает в нем перманентное чувство вины.

Игрок подкинул в воздух кусочек хлеба, чайка спикировала и на лету подхватила угощение.

— Не будьте букой, поручик! — засмеялся Игрок. — Еще немного — и проблема с Зоной Неопределенности разрешится… И все пойдет своим чередом. Во-он тот корабль, «Аризона», завтра взлетит на воздух, угробив больше тысячи человек. А вот тот линкор, «Пенсильвания», перевернется, и в его трюмах задохнутся четыре сотни человек… Будут стучать, стучать в борта, пока не умрут… А вот та девочка, тринадцать лет, не больше… Она погибнет завтра. Или не она, а другая, похожая на нее. И убьют ее не японцы, а осколки американских зенитных снарядов.

Орлов невольно взглянул на девочку, шедшую рядом с родителями, и быстро отвел взгляд.

— Вы не можете оценить смысл… самое острое чувство, которое дает возможность путешествия во времени, Орлов.

— Я помню, вы говорили. — На лице Орлова судорогой мелькнула брезгливая гримаса. — С моей точки зрения, это слишком похоже на некрофилию.

— Даже так? Нет, это ни в коем случае не некрофилия, поручик. Это способность наслаждаться жизнью. Восхищаться ею. Моряки идут в увольнительную — сколькие из них не смогут выжить в следующие двадцать четыре часа? Мы можем просто заговорить с кем-нибудь из них, но так и не будем точно знать — говорим мы с завтрашним покойником или со счастливчиком, который все-таки переживет катастрофу. А еще лично мне было бы интересно узнать, как себя повели бы эти бравые парни, если б им сказали, что вот завтра они имеют все шансы умереть… — Игрок снова бросил кусочек хлеба в воздух, и снова его подхватила чайка. — Как вы полагаете, поручик, а русские летчики догадываются, что их ждет на самом деле?

Орлов пожал плечами.

— Нет, вы не уклоняйтесь от разговора, поручик. Ответьте — знают или нет? И если знают, то сделают все правильно или попытаются…

— Вы у Торопова спросите, — посоветовал Орлов.

— Извините, не получится. Сами ведь знаете, что до авианосцев я добраться не могу. Даже до аэродромов во время тренировок я, практически, не мог добраться. Да и нет смысла. После возвращения флота на базу я смогу вдоволь наболтаться с Тороповым… — Игрок увидел, как удивленно вскинул голову Орлов, и засмеялся: — А я вам разве не говорил? Мне Торопов настолько понравился, что я его, пожалуй, заберу из этого времени. Он очень рационален, этот ублюдок. Нет, вы, конечно, благороднее, честнее, порядочнее. У нас с вами договор — никто из нас напрямую не воздействует на фигуры соперника. Я ввожу свою, вы вводите свою, и ни я, ни вы не можете убрать чужую фигуру. Но с ним, с этим Тороповым, мне будет значительно проще. Он не соперник, он исполнитель. Торопов не станет оговаривать каждый лишний труп, который потребуется возложить на алтарь времени. Он просто уточнит, сколько сотен или тысяч нужно угробить, чтобы сам Торопов жил и наслаждался жизнью. Мы с ним славно проведем время в борделях Помпей в ночь накануне извержения. Или пообщаемся с гугенотами в Париже перед той самой ночью… Мы даже сможем принять участие в событиях Варфоломеевской ночи… Знаете, иногда требуется разрядка, а кто там станет считать этих гугенотов в Париже? И Торопов не станет лазить по руинам уничтоженного древнего города, чтобы понять — ради чего он его все-таки выжег.

Игрок остановился, повернулся лицом к Орлову.

— Ну ладно, я вам скажу, зачем вы убили тех людей, тот город в три тысячи пятнадцатом году до нашей эры. Все просто — по одному из вариантов развития истории, он становился центром возникновения мощной империи. И мог полностью исказить реальность. Не сразу, а где-то лет через двести-триста, но возможность воздействовать на него была очень ограничена во времени. Или успеваем в то самое утро, или все — линия времени сыпалась… Хорошо еще, что в истории, в той истории, которую мы с вами знаем как настоящую, правильную, он не упоминается. С тем городом все было как здесь — возникла Зона Неопределенности. Только тут мы знали, ЧТО должно было произойти, но не знали, как этого добиться, а там… Там было понятно, что город исчезнет, но обычное течение истории к этому не вело. Значит, нужно было вмешаться. Вы нашли выход. Вы поступили совершенно правильно. Пришлось немного убивать, немного обманывать… И я не понимаю, почему вы так ненавидите Торопова. Ведь, по сути, он не сделал ничего такого, чего не сделали вы. Это ведь не ревность? Не боязнь найти в нем конкурента? Вам кажется, что он — ваше отражение? Темная сторона? Человек, совершающий такие же поступки, но из прямо противоположных побуждений? Вы из благородства, а он из трусости? Вы из осознания величайшей ответственности, а он из эгоизма и подлости? Так?

— А если так? — тихо спросил Орлов.

— Значит, вы так ничего и не поняли, поручик. И боюсь, долго не протянете на этой работе, уж извините. Нервы, воспаленная честь и зашкалившее благородство рано или поздно заставят вас доделать то, что я прервал в роще возле Феодосии. Вы пустите себе пулю в лоб. Вы ведь вытаскиваете из прошлого своих приятелей для того, чтобы было кому передать неприятные обязанности. Даже того мальчишку, Севку Залесского, вы, возможно, готовите на свое место. Нет? Не самый лучший кандидат, замечу. Но я не стану вам мешать. Вы вольны распоряжаться своими фигурами, но не смеете коснуться моих игрушек. Как бы вам ни хотелось устранить Торопова, вы не посмеете этого сделать. Иначе…

— Я помню, — сказал Орлов. — Вы расправитесь с теми, кто работает со мной.

— Совершенно точно, — кивнул Игрок. — Но вы ведь все равно будете готовить коварные планы, как помешать мне, как устранить того же Торопова, меня, в конце концов. Дерзайте, Орлов! Дерзайте! Это делает игру еще интереснее.

Игрок отвернулся от Орлова и медленно пошел вдоль бухты, держа руки за спиной. Орлов пошел следом, догнал, и дальше они шли рядом.

— И все-таки — знают пилоты или нет? — не поворачивая головы, спросил Игрок.

— Костенко — точно знает. Уверен.

— Почему вы так считаете? Мне кажется, что он просто выполняет свои обязанности. Торопов полагает, что от небольшого ума, мне кажется, что Костенко просто привык выполнять приказы…

— Он сразу все просчитал, — сказал Орлов. — Как только ему Торопов передал все материалы.

— Вы так и не сказали, почему вы так думаете.

— Он сделал все, чтобы сократить число летчиков, которые примут участие в операции. Сразу же. Уточнил у Торопова условия налета, противодействие истребителей в первую очередь. Узнал, что в первую волну американские истребители действовать не будут, а во второй волне собьют меньше десятка самолетов, и предложил не брать стрелков.

— Да? Вы думаете, что он по этой причине решил отказаться от стрелков-радистов?

— Не вижу других причин. Радио все равно с самолетов сняли, так что… И это позволило спасти жизни почти трем сотням стрелков. Далее он уточнил, что лететь самолеты будут группами, вести их будут японцы, поэтому штурманы могут не участвовать в полете. Это ваш Торопов сгоряча насчитал по три человека на все бомбардировщики, а на самом деле… На пикировщиках — по два человека, пилот и стрелок. Убрали стрелков. На торпедоносцах штурман не нужен, там торпеду сбрасывает пилот. И стрелок не нужен. На высотных бомбардировщиках без штурмана-бомбардира не обойтись, но стрелки…

— Я помню, не нужны. Сколько в результате осталось летчиков в группе?

— Четыреста пятьдесят три. Но после того как каждую группу уменьшили на десять машин, потребность составила триста шестьдесят три человека.

— И плюс полсотни тех, кто выбыл из игры во время тренировок, — напомнил Игрок. — Но в любом случае Костенко спас жизни почти четырем сотням людей. Впечатляет. Но впечатляет и то, что Торопов сумел подготовить очень убедительную справку для японцев, согласитесь. Японцам нужен эффективный удар, а тут ослабляются экипажи, снижается количество самолетов… Нет, то, что советские летчики подобраны в звании не ниже старшего лейтенанта, имеют большой опыт, показали неплохие результаты — это, конечно, аргумент, но нужно было все это сложить в убедительную конструкцию. И Торопов — смог, молодец. И все-таки Москву спас. Вон, контрнаступление началось, все получается, а японцы решили ударить на юг… Молодец, молодец Торопов!

Орлов не ответил.

— Значит, Костенко знает, — посерьезнев, подвел итог Игрок. — Насколько я понимаю, Торопов предложит ему жизнь. Ему и лейтенанту. Чем-то они Торопову понравились…

— Насколько вы понимаете? Или точно знаете? — Орлов знал ответ, но хотел, чтобы Игрок произнес это вслух.

— Хорошо, точно знаю, — с вызовом усмехнулся Игрок. — Не смог удержаться, встречался с Тороповым в сентябре и изложил ему перспективы… Имел право, между прочим. А что?

— Я почему-то так и думал, — сказал Орлов.

— Все в рамках правил, поручик! Все в рамках правил! — Игрок протянул Орлову раскрытые ладони. — Я играю чистыми руками.

Мимо них проехал фургончик мясника.

— Кстати, — Игрок указал взглядом на машину. — В каком-то из здешних мясных холодильников лежат пятьдесят пять японских трупов, в летных комбинезонах, в шлемофонах — как положено. Американцы свою часть обязательств выполняют. Группы ФБР наготове, если кто-то из японских пилотов приземлится живым, то они его… это. Вы понимаете. Летчиков об этом предупредили. Даже проблему этого островка, как бишь его… На котором один японский самолет все-таки сядет.

— Ниихау, — сказал Орлов.

— Вот именно, Ниихау, — кивнул Игрок. — На него Торопов тоже указал. Как уж американцы ее решат — их проблема, но Торопов продемонстрировал внимание, точность и аккуратность. Но вы не волнуйтесь, вас и вашу группу он не заменит. Просто вы…

— Просто я буду понимать, что если по какому-то поводу я буду слишком сильно сопротивляться, то вы предложите это задание ему. А он его, конечно, выполнит. Мы это уже обсуждали.

— Вот именно. Обсуждали. — Игрок проводил взглядом загорелую девушку в светлом платье, присвистнул восхищенно, потом посмотрел на Орлова и как бы между прочим спросил: — А как прошло ваше обсуждение с Черчиллем, Сталиным и Рузвельтом? Как они оценили разработки Торопова?

Как оценили? Орлов невесело усмехнулся.

Черчилль выслушал молча. Жевал погасшую сигару, не отрывая взгляда от поверхности своего письменного стола. Ничего не уточнял, не переспрашивал. Даже не стал выяснять — есть ли письменный вариант плана. Прекрасно понимал, что такие документы слишком опасны, чтобы их хранить даже в самых надежных сейфах.

Свои инструкции адмиралу Филлипсу он тоже излагал с глазу на глаз. Адмирал не стал ни спорить, ни возражать.

А когда в конце разговора Черчилль сам не выдержал и спросил адмирала: «Ведь потопить линкор в открытом море самолетам трудно?» — Филлипс ответил, что до сих пор это никому не удавалось. Даже «Бисмарк» самолеты только повредили, и кораблям пришлось линкор добить.

— Значит, не все так плохо? — с надеждой в голосе спросил Черчилль.

— Англия может быть уверена — каждый исполнит свой долг, — ответил Филлипс.

Вот и сообщение Орлова о том, что русские пилоты выполнят грязную работу для японцев и англичан, Черчилль принял как должное и с облегчением. Не стал вдаваться в подробности, только спросил, продуманы ли средства обеспечения секретности.

— Продуманы, — ответил Орлов, не переспрашивая, что именно Черчилль подразумевает под эвфемизмом «средства обеспечения секретности», и премьер-министр не стал уточнять, какие именно средства предусмотрены. И руку, кстати, Орлову на прощание не подал.

С Рузвельтом Орлов разговаривал всего полчаса. Сообщил о плане, сказал о гарантиях Сталина и указал, как президент может получить подтверждение слов Орлова у премьера Сталина.

Рузвельт был подчеркнуто сух. Ему явно не нравилось, что придется так поступать с собственным флотом, но спорить президент не стал. Уточнил детали, бегло просмотрел и вернул представленные Орловым бумаги — тут без них обойтись не удалось, но Рузвельт понимал, что Орлов не станет их хранить дольше необходимого.

— Представляю себе их разочарование и потрясение, когда окажется, что японские бомбы и японские торпеды работают очень эффективно, — выслушав Орлова, сказал Игрок. — Какой они испытают ужас, узнав о Перл-Харборе и «Принс оф Уэлс»… Голос Рузвельта будет дрожать во время выступления совершенно искренне, а Черчилль, наверное, напьется седьмого декабря, поняв, что корабли адмирала Филлипса он отправил на заклание. И адмирал это поймет, поэтому не уйдет с мостика тонущего линкора. Они во всем обвинят Ямамото, не Сталина же им обвинять. И в сорок третьем выследят и убьют адмирала, чтобы он никому и ничего не смог рассказать. А Шорт и Киммель, выполнявшие распоряжения президента, будут только оправдываться, рассказывать, что все сделали правильно, и будут молчать о требованиях Рузвельта, потому что иначе простым увольнением со службы они не отделаются, а будут казнены и покрыты позором… Японцы арестовали Зорге и держат его в тюрьме, в надежде, что он станет некоей гарантией от вступления Советского Союза в войну. Бедняга Рамзай не стал молчать, сообщил, что является советским разведчиком, но Москва этого не признала. Сталин сделал вид, что не знает ни о каком Рамзае.

Игрок вздохнул и покачал головой.

— Это ведь почти драма! Приключенческий роман… Японцы держат Зорге, чтобы он мог подтвердить и рассказать в случае необходимости, как все происходило с переговорами, но после гибели Ямамото в сорок третьем, и когда стало понятно, что американцы прекрасно справятся и без помощи русских, японцы Зорге повесят… Седьмого ноября — очень символично. Американский конгресс в пятьдесят первом затеет расследование, попытается доказать, что советская внешняя разведка натравила Японию на США… Единственный случай в истории этой войны…

Ветер, налетев со стороны гавани, взлохматил прическу Игрока, тот достал из кармана гребешок и расчесал волосы.

— Я уже довольно давно занимаюсь всем этим… — Игрок сделал неопределенный жест, словно хотел охватить рукой весь горизонт. — И меня удивляет, как мелочи, на которые никто не обращает внимания в реальной истории, вдруг срабатывают в наших операциях, подтверждая, что все мы делаем правильно. Вот и тут, судьба Зорге — мелочь, в общем-то, на фоне всего остального, но как индикатор работает великолепно. Для здешних исследователей — загадка. Кто вы, доктор Зорге? А для немногих посвященных — демонстрация того, как небольшая утечка информации становится основой для легенды. И не более того… И это тоже отметил в своих бумагах Торопов.

— Ваш прекрасный незаменимый Торопов, — сказал Орлов.

— Да, прекрасный. Нет, не незаменимый. Незаменимых людей нет… Кстати, а о разговоре со Сталиным вы так ничего и не сказали, поручик.

Самолет прошел над самыми крышами домов, люди, останавливаясь, махали пилоту руками и что-то весело кричали. Жители Гонолулу еще не боялись самолетов над своей головой. И не будут бояться еще двенадцать часов.

— А разговор со Сталиным, в общем, состоял из двух фраз. — Орлов посмотрел на свои часы и опустил руку. — Он сказал, что очень сожалеет, что мне пришлось принимать такое непростое решение.

— Вам? — Бровь на лице Игрока переехала вверх, изогнулась, как гусеница. — Впрочем, это не важно. Если Иосиф Виссарионович хочет так считать — пусть считает. Но эта была первая фраза. А вторая?

— Вторая… Он еще раз просмотрел бумаги Торопова, особенно внимательно ту страницу, где перечисляются требования к летчикам — опыт, профессия, семейное положение… Покачал головой и сказал, что надеется… очень надеется, что подобный человек не будет жить слишком долго.

— Так и сказал? — Игрок сделал вид, что удивился. — Надеюсь, вы ему этого не обещали? Вы ведь не любите врать, а жить Торопов будет долго. Значительно дольше, чем вам и Сталину хотелось бы…

— Я Сталину ничего не обещал, кроме того, что Япония не станет нападать на СССР в сорок первом году.

— Вы очень честный человек, Орлов! — сказал Игрок. — В любом случае я вас поздравляю, поручик. Кризис преодолен. Осталась ерунда. Убить пару-тройку тысяч человек и исковеркать несколько тысяч тонн железа и стали… Вас, кстати, не охватывает ужас перед глобальностью содеянного? Озноб по телу не пробегает? Может, зайдем куда-нибудь, выпьем? Вы, конечно, не получаете удовольствия ни от процесса, ни от результата, но ведь такой повод… Не захотите выпить за гибель людей — выпьем за спасение Москвы… и гибель других людей, в конечном итоге.

Орлов не ответил.

Он посмотрел на север, туда, где за горизонтом скрывается японский флот. Орлов чувствовал себя мерзко, казался себе испачканным в грязи, но скорее бы умер, чем признался в этом Игроку.

Знают ли летчики, что обратно не вернутся?

Конечно, знают.

Выполнят ли задание? Конечно, выполнят.

Торопов все точно рассчитал.

Надеюсь, сказал Сталин с брезгливым выражением лица, подобные люди не живут слишком долго. Мне тоже доводилось работать с мерзавцами, сказал Сталин, но все должно иметь пределы. И каждый должен понести наказание по делам его. Вы об этом не задумывались, Даниил Ефимович?

Но Орлов ничего не мог сделать. Он отвечал за людей, которые ему доверились. И не мог нарушать правила. Иначе Игрок найдет другого исполнителя.

6 декабря 1941 года, Тихий океан, севернее Гавайских островов

Из русских относительной свободой передвижения на «Акаги» пользовались только Костенко, Сухарев и Торопов. Остальным разрешалось выходить из кают только в туалет, в столовую и, всего раз пять за две недели, на палубу.

Костенко и Сухарев своей свободой пользовались лишь для того, чтобы время от времени заходить к пилотам. Капитану и лейтенанту выделили двухместную каюту, остальные русские, что на «Акаги», что на других авианосцах, жили в отсеках по десять человек. Около семидесяти человек на каждом корабле.

Кого из японцев и куда выселили, чтобы освободить жилплощадь пассажирам, Костенко не интересовало. Его сейчас вообще мало что интересовало. Он знал дату завершения похода, знал, чем именно закончится этот поход, и ждал, когда придет срок.

Два раза за все время плавания он смог уговорить Торопова и японцев, чтобы ему разрешили побывать на других авианосцах и переговорить с летчиками. Хоть как-то их поддержать.

Летчики и штурманы держались спокойно. С обреченностью скотов, сказал со смехом Торопов. Водки им не дают, выхода им не оставили. Что делать? Ждать. Песни петь печальные — и то нельзя. Незачем японцам слушать русские жалостливые песни.

Экипажи авианосцев не стремились выяснить, кто живет в запретных каютах. Шла обычная корабельная жизнь. К ней привыкли даже советские летчики, поначалу здорово страдавшие от морской болезни.

Последний раз Костенко совершил свой объезд личного состава этой ночью. Поговорил с людьми, стараясь избегать казенщины и банальностей, но как тут придумаешь шесть разных искренних речей по одному и тому же поводу?

Держитесь, товарищи. Осталось совсем немного потерпеть, а потом — в бой. Наши начали наступление под Москвой, рассказывал Костенко. По радио, естественно, еще ничего не передавали, пятого декабря советские войска только нанесли первый удар, результатов особых пока не было, да если бы и были, то японцы все равно ничего русским бы не сообщили. Об ударе, о сибирских дивизиях, о том, что Красная Армия наступает и будет наступать до самого января сорок второго года, Костенко рассказал Торопов.

Значит, не зря, сказал кто-то из пилотов на «Хирю».

Не зря, ответил ему Костенко.

Наш выход, сказал штурман на «Дзуйкаку». Скоро наш выход.

Летчики еще, наверное, что-то хотели бы сказать, но рядом с Костенко стоял Торопов, и разговора по душам не получалось. Торопова старались не замечать, не отвечали на его приветствия, но настроение поговорить с Костенко в его присутствии не было.

— Утром в половине пятого — подъем, — говорил Костенко. — Позавтракать, одеться и на палубу. Ни с кем не заговаривать, особенно тем, кто идет во второй волне. Все помнят?

Помнили все.

— Взлетели, встали в круг, ждем остальных, — говорил Костенко. — Потом делимся на группы и уходим на цель. Все по расписанию. Там нас ждут не союзники. Там — немцы, которые рвутся к Москве. Это все должны понимать…

Все понимали. Во всяком случае, никто не возражал.

— Истребители помнят — кроме американцев следить и за японцами. Если кто-то из них попытается атаковать запрещенные объекты на земле — валить без жалости. Японцы об этом приказе знают, в обиде не будут. Идти придется над морем, около трехсот километров, держитесь за японцами. Все должны быть над целью. Туда нас доведут японцы.

И каждый раз Костенко непроизвольно делал паузу, ожидая, что вот сейчас кто-то из пилотов или штурманов спросит, а кто их поведет обратно, на авианосцы. И каждый раз никто паузой не воспользовался.

— А ты боялся, — засмеялся Торопов, когда они вернулись на «Акаги». — Ты, кстати, о чем с личным составом говорил, когда я выходил из каюты? Все ведь рассчитано и подготовлено.

— Рассчитано и подготовлено, — эхом повторил Костенко.

— Значит, иди к себе, — сказал Торопов, — я схожу к местному начальству на последнюю беседу. Потом возьму бутылку и заскочу к вам.

— Хорошо, — кивнул Костенко.

— Капитан, — Торопов тронул Костенко за плечо и усмехнулся, когда Костенко отшатнулся от него, как обычно. — А это правда, что ты был в плену у японцев?

— Да. Две недели. На Халхин-Голе. Мой самолет сбили, уцелел я один. А через две недели бои закончились и японцы сдали меня нашим.

— И тебя не наказали за это? — удивился Торопов.

— Нет. Медаль вручили, «За боевые заслуги», путевку в Пицунду, в дом отдыха. А что?

— Странно… И не наказали…

— Не поверите, товарищ Торопов, перед войной, кажется, в марте, даже приказ был издан о помощи семьям военнослужащих, попавших в плен.

— Чуден мир, — снова засмеялся Торопов. — Тогда — в Пицунду, сейчас… Ты же июльский приказ номер двести семьдесят помнишь?

— Помню. Его все наши помнят.

— И это правильно, — с нажимом произнес, разом посерьезнев, Торопов. — Все пусть помнят. Ладно, я пошел, освобожусь — заскочу.

Костенко вошел в каюту.

Сухарев сидел на койке и, казалось, дремал. Когда капитан вошел, Сухарев открыл глаза.

— Я форму погладил, — сказал Сухарев. — Ваша — вон там, на столике лежит.

— Спасибо. — Костенко сел на свою койку. — Торопов сказал, что зайдет. У него есть водка.

— Хорошо, — кивнул Сухарев. — Как личный состав?

— А что личный состав? Готовятся. Тоже, наверное, форму отутюжили. Писем домой писать нельзя. Сидят, ждут. Кто-то, может, спит…

— Я попробовал, — сказал Сухарев. — Не получается. Закрыл глаза — и снова то утро…

То утро, подумал Костенко. Они никогда не обсуждали того, что произошло в «то утро». Словно и не было его, словно напрочь исчезло оно из их памяти. Летчики при них тоже не вспоминали о случившемся в «то утро». Но помнили. Такого нельзя забыть. Костенко, например, помнил все, до мельчайших подробностей.

Помнил, например, что восходящее солнце отражалось в осколке стекла, каким-то странным образом попавшем на взлетную полосу. Огненная точка больно жалила Костенко в глаза, но капитан не отводил взгляда и не моргал. Ветра не было. Даже чайки, кажется, не кричали.

Личный состав Особого отряда был построен, как приказал товарищ Торопов. В японской форме советские летчики смотрелись странно, как-то неестественно. Что-то нереальное было в этом. Ненастоящее. У них и имен-то не было, только номера.

Разговаривая друг с другом, они, наверное, как-то называли друг друга: не Сто тридцатый и Восемнадцатый, а Иван, Петр, Николай, но сам Костенко, Сухарев и Торопов к ним обращались по номерам. Благо цифры были написаны белой краской на спинах комбинезонов и на левой стороне груди.

Триста пятнадцатый, ко мне, приказывал Костенко, и пилот подбегал, прикладывал руку к козырьку японской каскетки и рапортовал, что Триста пятнадцатый прибыл. И не важно было то, что совсем недавно этот Триста пятнадцатый был командиром эскадрильи, майором, орденоносцем. И неважно было то, что по бумагам он сейчас где-то воюет. Здесь и сейчас он только номер. На время особой операции. Ясное дело — только на время операции.

Вам было доверено особое задание, товарищи, объявил Торопов на первом построении. Родина и партия, выкрикнул Торопов, Родина и партия ждут от вас мужества и настойчивости. Товарищ Сталин…

Напрасно он все время говорит «вам», подумал тогда Костенко. Лучше бы звучало «нам», но тут Торопов, сознательно или бессознательно, но старательно и четко проводил линию между собой и всеми остальными. ВАМ поручено. ВАМ доверено.

Торопов не произвел особого впечатления на первом построении.

Люди собрались все серьезные, бывалые. Кого-то из них выдернули из самого пекла боев, кого-то из полков, отправленных на переформирование, а часть прибыла сюда прямо из мест заключения.

Эти держались особняком, глядели на окружающих настороженно, словно боялись, что кто-то там наверху снова что-то перепутал и их сюда привезли по ошибке. Странно, но именно так или почти так они думали и тогда, когда их только что арестовали, прогнали через череду допросов и зачитали приговоры.

Ошибка, думали они. Кто-то ошибся, но там, наверху, скоро все поймут и исправят.

Может, ошибка, думали они и сейчас. А вдруг…

График обучения был очень плотным. Люди знакомились с новыми машинами, вылетали несколько раз на спарке с японскими инструкторами, а потом — сами, без надзора.

Правда, тройка японских истребителей все время крутилась неподалеку от зоны полетов, но на нее внимания почти не обращали. Пока один из русских не попытался оторваться от группы и вылететь к сопкам на другом берегу бухты.

Тройка атаковала сходу, огонь на поражение не вели, трассы очередей неслись мимо нарушителя, указывая направление, тот, не ожидавший такой быстрой реакции, вырываться из клещей не стал, повел машину на посадку и сел — аккуратно, по-инструкторски, на три точки. Зарулил на стоянку и сидел в кабине, ожидая продолжения.

Двое японцев из аэродромной охраны подбежали к самолету, дождались, пока пилот выпрыгнет на землю, потом повели его, подталкивая штыками, к штабу.

До вечера пилоты обсуждали происходящее. Ночевать в казарму номер Двести двадцать третий не пришел, утром его не было за завтраком, на инструктаже и на полетах.

Влип, сказал кто-то из пилотов.

Отправят домой, предположил номер Трехсотый, и там под суд.

Но домой Двести двадцать третьего не отправили. И под суд не отдали.

Когда все построились, Торопов вышел на середину строя. Летчики стояли в две шеренги, буквой «П».

— Товарищи летчики! — громко выкрикнул Торопов.

Получилось неестественно, голос чуть не сорвался, Торопов закашлялся и замолчал.

Костенко и Сухарев стояли за спиной Торопова, цепочка японских солдат тянулась вдоль строя. Солнце отражалось на штыках. На вышке у пулемета копошились солдаты.

Летчики вполголоса переговаривались, пытаясь угадать, зачем их построили.

Японский офицер стоял перед строем, но к Торопову, Сухареву и Костенко не подошел — демонстративно держал дистанцию.

Он-то как раз точно знал, что сейчас должно было произойти. И как бы он к этому ни относился, но это было дело русских, к нему отношения не имеющее. У офицера был приказ — не вмешиваться. Следить за тем, чтобы никто не попытался бежать, а во все остальное — не вмешиваться.

— Позавчера номер Двести двадцать три, — уже тише произнес Торопов, — совершил воинское преступление.

Кто-то из стоящих во второй шеренге хмыкнул.

— Да! — повысил голос Торопов. — Преступление. Он нарушил приказ. Вам всем дали возможность учиться. Осваивать новые машины, готовиться к новой, почетной службе. Ваши товарищи гибнут там, на фронте, чтобы вы тут могли научиться новым приемам. Но вместо этого Двести двадцать третий попытался дезертировать… Дезертировать, товарищи!

Строй явственно вздрогнул.

Им всем недавно дали прочитать приказ номер двести семьдесят Ставки Верховного главнокомандования от шестнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года. И формулировки его каждый из стоящих в строю помнил хорошо.

— Вы знаете, что этот приказ дает особые полномочия командиру по отношению к дезертиру. Все знают?

Строй молчал.

— Привести Двести двадцать третьего, — приказал Торопов, не оборачиваясь.

Японский офицер махнул рукой, и от домиков штаба двое солдат привели летчика, поставили его перед строем и отошли в сторону.

Руки у летчика были связаны за спиной, ворот гимнастерки расстегнут, ремня не было. Волосы прилипли ко лбу, глаза растерянно бегали от одного лица к другому. Двести двадцать третий словно пытался увидеть в глазах людей, стоявших в строю, даже не сочувствие — жалость. Самую кроху жалости.

Торопов расстегнул кобуру, висевшую у него на ремне.

Торопов очень гордился тем, что из всех русских на этом аэродроме только он имел право носить оружие. Он каждый день отправлялся к сопке, чтобы попрактиковаться в стрельбе.

— У нас нет времени, чтобы прощать предательство, — сказал Торопов. — Каждая минута на счету. Поэтому…

Двести двадцать третий вздрогнул, увидев, как пистолет выскользнул из кобуры.

Двести двадцать третий вовсе не собирался никуда улетать, ему просто захотелось попробовать новую машину по-настоящему, крутануть несколько фигур высшего пилотажа. У себя в полку он считался лучшим пилотажником и был уверен, что у него все получится.

Он хотел как лучше. Это же авиация, здесь приказы принимают к сведению, а не превращают в иконы.

Он попытался объяснить это Торопову, но тот слушать не стал.

Для Торопова этот случай был просто даром небес. Он уже несколько дней прикидывал, к кому и по какому поводу можно придраться, подвести под статью и продемонстрировать всем остальным всю серьезность и безвыходность их положения.

Повезло, подумал Торопов, когда узнал о происшествии.

Не повезло, подумал Двести двадцать третий. Глупо получилось. Единственное, о чем жалел летчик — он долго не увидит жену и сына. Или вообще больше не увидит. Просил, чтобы им передали, мол, погиб при исполнении, но Торопов был неумолим.

— Вы все должны помнить, что в приказе наказание предусмотрено не только для дезертира. — Торопов обвел взглядом строй. — Семья командира, дезертировавшего или сдавшегося в плен, должна быть арестована. Так сказано в приказе. Но…

Торопов замолчал, и наступила звенящая тишина. Люди, стоявшие в строю, ждали.

— Я не говорил вам… — сказал Торопов. — Хотел сделать сюрприз… Хотел, чтобы вы… Каждый из вас мог встретиться со своей семьей. У каждого из вас есть семья — жена, дети. По моей просьбе их привезли сюда.

Строй снова вздрогнул, люди стали переглядываться, послышался шепот.

— Нет, не в Японию. Но рядом, на Сахалин. Думал, что вы сможете заслужить свидание со своими близкими. Однако все сложилось иначе.

Торопов снова оглянулся на японского офицера, тот опять взмахнул рукой, и от домиков привели женщину и мальчишку лет семи.

— Миша? — спросила громко женщина, глядя на Двести двадцать третьего.

— Лена… — простонал Двести двадцать третий.

Мальчишка не сказал ничего, он с интересом рассматривал людей в форме, стоявшие неподалеку самолеты. Он не понимал, что происходит с его отцом, что происходит с ним самим.

Их долго везли на восток. Потом на корабле перевезли через море. Они долго жили в палатках, а вчера утром им сказали, что их ждет отец, и посадили на самолет. Мальчишка несколько раз спрашивал, когда к ним придет папа, ему отвечали — завтра утром.

И вот — утро. Вот — отец. Но к ним с мамой он не подходит, стоит в стороне, только смотрит. Значит, нельзя, понял мальчишка.

— В приказе говорится о наказании для семей командиров Красной Армии, сдавшихся в плен или дезертировавших. — Торопов сделал шаг вперед. — Я должен был арестовать эту женщину и ребенка.

— Миша, что он говорит? — спросила женщина. — Как — арестовать? За что?

— Но мы находимся далеко от Родины, мы входим в состав особой группы, в которой приказы должны выполняться еще жестче. Еще неотвратимей! — Голос Торопова окреп и взлетел над головами людей. — Тут нет и не может быть места жалости…

Торопов повернулся и выстрелил из пистолета. Раз и еще раз, с интервалом в пару секунд.

Попал, как и хотел, в голову. Женщина упала; не так, как умирали, медленно оседая, застреленные в кино. Просто упала. И мальчишка упал. И ему пуля попала в голову.

С десяти шагов, удовлетворенно подумал Торопов. Без подготовки и долгого прицеливания.

— Ни капли жалости! — дрожащим от возбуждения голосом выкрикнул Торопов. — Каждый, кто нарушит приказ, попытается дезертировать или сдаться в плен, должен помнить, что вместе с ним наказание понесут его близкие.

Кровь из простреленных голов двумя ручейками сбегала в ямку.

Двести двадцать третий потрясенно посмотрел на Торопова, на свою семью. Медленно подошел к убитой жене, опустился на колени.

— Лена… — тихо позвал он. — Лена…

Жена смотрела мертвыми глазами в его лицо.

— Как же так… — пробормотал Двести двадцать третий. — Как же…

Торопов подошел к нему и выстрелил в затылок.

Из строя летчиков послышались выкрики, японский офицер что-то коротко приказал, и солдаты подняли винтовки, передернули затворы. Пулемет на вышке повернулся к Особому отряду.

— Не нравится? — спросил Торопов, резко обернувшись к строю. — Кто-то считает, что Двести двадцать третий наказан слишком жестоко? Кто так считает?

Торопов поднял пистолет.

— Давайте, выходите из строя, — пригласил Торопов, задыхаясь от… от счастья? От наслаждения? От чего-то куда более сильного, чем все счастье, которое он испытал за свою жизнь.

Он сделал это! Сделал, и рука у него не дрогнула, не подкатилась к горлу тошнота. Он убил троих — и готов убить еще десять или двадцать. Он хотел, он очень хотел, чтобы кто-то сейчас в строю возмутился. Пусть вполголоса, шепотом…

Но люди в строю молчали. Они все поняли.

Он раньше говорил, что готов убивать ради сохранения своей жизни. Теперь убедился — может. Жаль, подумал разочарованно Торопов. Как жаль…

Потом, вечером, он сказал об этом Костенко и Сухареву.

Торопов пришел через два часа. Вошел в каюту без стука, поставил распечатанную бутылку водки на стол и сел на койку Сухарева, бесцеремонно его подвинув.

Судя по уровню жидкости в бутылке, Торопов успел по дороге сделать несколько глотков.

— У них на корыте настоящий дурдом, — сказал Торопов. — Готовят самолеты, заправляют, поднимают наверх. Этот их Футида очень волнуется, что ваши не справятся. Я ему говорю — не дрейфь. Сорок торпедоносцев на пять линкоров внешнего ряда — как тут промазать? Тут и целиться особо не нужно. Тоже мне — бином Ньютона. Даже я помню — дистанция двести метров, высота десять, угол атаки: семнадцать-двадцать градусов, скорость — сто шестьдесят узлов и наклонить нос на полтора градуса. Ну да, столько летчиков-торпедоносцев мы на Красном Флоте не нашли, но ведь предоставили людей опытных, на тренировках не мазали и в бою не промажут. Смею вас заверить — все получится в лучшем виде. Пикировщикам сложнее, но ведь им бомбить аэродромы. А там самолетики стоят плотными рядами — не промажешь. Ну а высотникам восьмисоткилограммовки бросать из строя пятерок по команде ведущего — много ума не нужно, в строю только удержаться и вовремя на кнопку нажать… Я ему сказал, а он так посмотрел… Хотя у них сейчас у самих проблем выше крыши. Им молодняк усмирять придется. Мальчишки уже и ленточки приготовили смертные, чтобы за микадо умереть… Идиоты, очень обижаются, что не их на смерть посылают… Уже, наверное, даже по чашечке саке принять успели, а тут…

Торопов потер ладони, взял со стола бутылку.

— Ну а нам никто не мешает принять по сто капель. Заслужили… Стаканы есть?

Сухарев глянул на Костенко, достал из шкафчика стакан и поставил его на стол.

— Не понял? — удивился Торопов. — Нет посуды? Ну так сбегай ко мне в каюту. Там была пара стаканов.

— Я перед полетом не пью, — тихо сказал Костенко.

— Что значит — перед полетом? — Торопов удивленно посмотрел на капитана. — Какой полет?

— На Перл-Харбор, — спокойно пояснил Костенко. — Нехорошо пьяным за штурвал, никогда не любил этого. А скоро — вылет.

Торопов перевел недоверчивый взгляд с капитана на Сухарева.

— Он что — уже принял? Без меня?

— Нет, товарищ капитан не пил, — сказал Сухарев. — Товарищ капитан готовится к полету…

— Нет, подождите… — Торопов посмотрел на бутылку в своей руке, поставил ее на стол и оглянулся, прикидывая, чем ее подпереть, чтобы не перевернулась.

Заметил шлемофон на кровати возле себя, хотел взять, но Сухарев успел первым — выхватил прямо из-под руки.

— А ты чего, лейтенант?

— Не трогайте мой шлемофон, товарищ Торопов. Я не люблю запаха водки.

— Ты… — Торопов прищурился. — Ты что, тоже собрался лететь?

— Командиру нужен стрелок, — сказал Сухарев.

— То есть никому стрелок не нужен, а командиру…

— А я не могу ни пилотом, ни штурманом, — пояснил Сухарев. — Только стрелком.

— Идиоты! — воскликнул Торопов. — Я же вам все ясно объяснил — вас эта операция не касается. Все! Мы отправим самолеты и свободны. Свободны! Мне обещал человек… Такой человек обещал! Мы не просто свободны. Мы совершенно свободны. Ни Сталина, ни Гитлера, ни демократов с коммунистами. Мы сможем путешествовать в любое время и в любое место. Бабы на выбор — наши. Все, что захотим, — наше. Вы не понимаете?

Сухарев аккуратно разгладил шлемофон на колене.

— У вас совсем мозги отказали… — сказал Торопов. — Черт с ними, с бабами и шмотками. Вы жить будете. Понимаете меня? Жить. Все эти летчики завтра к полудню подохнут. За Родину, за Сталина, за жен с детьми… А вы будете жить. И я буду жить. Вы думаете, мне так просто было договориться о вас? Чтобы не только меня отсюда выпустили, но чтобы и вас… Твари вы неблагодарные. Тупые недалекие твари!

Торопов вскочил с койки, попытался пройтись по каюте, но понял, что места для прогулок здесь нет. Снова сел.

— Почему вам так хочется подохнуть? Ну объясните мне! Объясните! Если есть возможность выжить — нужно жить. И радоваться жизни. Ведь никто и не заметит — подохли вы вместе со всеми или все еще дышите. — От злости Торопова начало колотить. — Героями хотите быть? Так вы уже стали героями. Вы Москву, считай, отстояли от супостата! И не дали самураям напасть на дальневосточные рубежи вашей Родины. Что вам еще нужно, уроды?

— Приказ номер двести семьдесят, — очень тихо сказал Костенко.

— Что? — Торопов демонстративно поднес руку к уху, словно прислушиваясь. — Ась? Для вас не существует этого приказа. Нет его, испарился. Он для тупого безвольного быдла. Для серой массы, которая унавозит своими трупами поля для конопли… А ведь мне показалось, что вы можете стать другими. Вы же вместе со мной гоняли этих летунов. Помнишь, лейтенант, как ты поймал двоих на том, что они собирались рвануть наутек во время дальнего перелета? Это ведь ты их вычислил и взял. И не ты ли их собственноручно вывел в расход?

Сухарев сглотнул слюну.

Он случайно узнал о том, что задумали пилот и штурман. Они просто решили во время полета на дальность в плохих метеоусловиях отстать от строя, скрыться в облаках и рвануть к Корее. Или, если повезет, к Китаю. А японский механик заметил, что они в самолете карту спрятали с нанесенным маршрутом. Сообщил своему офицеру, а тот рассказал Сухареву.

Сухарев взял двух японских солдат, выдернул беглецов из казармы и несколько часов разговаривал с ними, пытаясь понять — как они решились сбежать. Как они смогли решиться на такое?

Да — Торопов подлец, да — он не имел права убивать женщину и ребенка, но ведь тот пилот, номер Двести двадцать третий, заслужил наказание. Нет, не зрелище расстрелянной семьи, тут Торопов был неправ, тут он согрешил и против приказа, и против совести, но… И пилот не знал, что ценой его попытки будет смерть жены и сына. Не знал. Его просто не предупредили.

Но эти двое — знали. Эти двое прекрасно понимали, что их жен и детей — троих, двух мальчиков и девчушку — Торопов убьет. Пристрелит на краю летного поля, как тех, раньше.

И все-таки они собрались улетать.

Сухарев посоветовался тогда с Костенко, лицо того исказилось, как от боли. Капитан ничего не сказал и вышел из комнаты.

Тогда Сухарев пошел к японскому офицеру, одолжил у него пистолет и вывел несостоявшихся дезертиров к морю. Рука не дрогнула.

Потом пришлось все объяснять летчикам и уговорить Торопова не трогать семьи. Не было дезертирства. Не успели они.

Только для тебя, сказал Торопов. Ты это впервые вывел человека в расход, спросил Торопов. А когда Сухарев кивнул, Торопов усмехнулся и сказал, что это возбуждает. Правда, лейтенант?

— Они были виноваты, — сказал Сухарев.

— И что? Что следует из этого? — Торопов потер лицо руками. — Я чего-то не понимаю, наверное. Вы хотите мне доказать что-то? Что я негодяй, а вы молодцы? Все в белом?

Торопов вспомнил свой берлинский мундир и кашлянул, немного смутившись.

— Подождите, парни… — Торопов хлопнул ладонью по колену. — Вы не согласны с чем-то? Не нужно было договариваться с японцами? Вы что, не понимаете? Если бы японцы не ударили по американцам, то рано или поздно ударили бы по Союзу. Вы это понимаете?

— Понимаем, — сказал Сухарев, посмотрев на молчащего Костенко.

— Понимаете… Если бы вам сказали, что нужно рискнуть. Пожертвовать собой или еще тремя сотнями человек… Это ведь меньше батальона. На фронте каждый час гибнет по батальону. Каждые полчаса. Батальон — даже не разменная монета. Так, порция горючего для войны. Спичка. Лучина. Сгорел — выбросили. Сколько народу у вас на глазах погибло двадцать второго июня? Что, меньше? А если бы кто-то предложил угробить три сотни летчиков, чтобы не было этой войны? Вы бы и тогда сказали, что это слишком большая цена? Не молчи, капитан, не молчи! Скажи! Сам скажи, не жди ответа от этого мальчишки! Ты бы умер, чтобы жили твои родные? Умер бы?

— Умер, — глухо сказал Костенко.

— Так и любой бы из этих умер… — Торопов махнул рукой куда-то в сторону. — Ну, кроме тех, которых лейтенант пристрелил. Я ведь специально предложил набирать в группу семейных. Причем таких, чтобы у них в семьях все в порядке было — любовь и уважение. Думаешь, ваш великий гений товарищ Сталин не понял, зачем я сюда еще и семьи тащил? Прекрасно он все понял, большого ума человек. Гигант мысли. Но вы смотрите на меня, как на убийцу. На меня, а не на него. Как на убийцу, а не на человека, который спас Москву и весь ваш гребаный Совок. Думаете, мне Сталин спасибо сказал? Нет, он решил меня уничтожить. Меня, слава богу, предупредили. И черт с ним, со Сталиным. Но вы — твари неблагодарные. Умереть они решили… Чтобы мне стыдно стало? Идиоты! Мне не может стать стыдно. Не может! Потому как я знаю, что самое главное в жизни. Не деньги, не бабы, не жена с детьми и не Родина. Самое главное в жизни — это жизнь. Возможность дышать, возможность думать, жрать, пить, срать… Это — главное. И я вам предложил это самое главное. Как перед свиньями бисер высыпал. Что смотрите на меня? Скажите, что не нужно было всего этого затевать! Ну скажите!

Торопов еле сдержался, чтобы не врезать в лицо кого-то из этих идиотов. Ему, собственно, было наплевать — выживут они или завтра отправятся на корм рыбам. Ему хотелось иметь при себе двух благодарных людей, обязанных ему жизнью. А они…

Но с другой стороны, они сейчас своим упрямством оскорбляют его. В лицо плюют. Они хотят быть чистыми, а он, значит…

— А зачем вы здесь? — спросил вдруг Сухарев.

— Что значит — зачем?

— Младший сержант Майский пожертвовал своей жизнью ради семьи своего командира, — сказал Сухарев. — Я тогда не мог понять смысла его поступка. Идет война, гибнут люди, от него, от младшего сержанта Майского в том числе, зависит — остановим мы немцев или нет. Он может драться, может убивать немцев, а он умирает ради женщины и двух детей. Я не мог понять… Не мог… А здесь… На острове вдруг понял. Он ведь не с немцами воевал. И я — не с немцами воевал. Понимаете? Он защищал людей. Не абстрактный народ, а вот эту женщину и вот этих детей. Разве это плохо?

Лейтенант смотрел на Торопова немного удивленно, словно его поразило, что взрослый человек, даже старый — ведь сорок лет это уже старость, — как он не понимает таких простых вещей.

— Ведь смысл войны не в том, чтобы убить всех врагов, — сказал Сухарев. — Смысл в том, чтобы защитить своих. Женщин, детей… И в сводках должно звучать — не уничтожили тысячу вражеских солдат, а спасли сотню людей. Десяток. Это — важнее.

— Бред, — отмахнулся Торопов. — Какой бред… Не убий, подставь вторую щеку…

— Почему — не убий? Если для того, чтобы защитить свою семью, защитить женщин, детей, стариков, придется убить убийцу — это правильно. Только радоваться тут нужно не тому, что ты убил, а тому, что спас.

— Ловко придумал, лейтенант. То есть ты не расстрелял тех двоих, ты спас их семьи? Так?

— Так.

— Тогда и я не семью расстрелял. Я спас… Ну, как минимум семьи тех летунов, которые, испугавшись, не решились бежать. Ведь так по твоей логике? Так получается? — Торопов засмеялся. — Молод ты еще, лейтенант, со мной в логике тягаться. Не такие хвост поджимали в споре и выглядели полными идиотами. Значит, прекращайте фигней маяться. Я не злой, я не стану на вас обижаться… Мы с вами признаем, что для спасения всей вашей страны… для спасения миллионов людей нужно было отправить на смерть три сотни советских летчиков. Мы пришли вместе с вами к выводу, что такой баланс совершенно честный, и…

— А почему нельзя было просто их предупредить? Сказать, что нужно делать и на что они идут? Думаете, они бы отказались? Летали же на Берлин наши бомбардировщики? Там ведь тоже шансов было немного…

— А здесь — нет вообще, — перебил лейтенанта Торопов. — Нет шанса вообще. И что — они добровольно пошли бы на верную смерть? Не смешите меня… А те две тысячи американцев, которых наши соколы сегодня убьют, — они согласились бы умереть ради победы над германским фашизмом и японским милитаризмом? Прямо в очередь бы построились? Ты романтик, Сухарев! И твой капитан — тоже романтик! Романтики — самые опасные люди на земле! Художники, поэты, романтики… Вам не приходило в голову, что всю нынешнюю кровавую мясорубку организовали именно романтики? Сталин в молодости писал стихи. Очень неплохие, кстати, в конце прошлого века, когда он еще не был Сталиным, а был всего лишь Сосо Джугашвили, его виршики включили в сборник классической грузинской поэзии. А он вместо того, чтобы стихи писать, стал теракты организовывать. Гитлер — недоучившийся художник. Ему бы чуть везения — и он бы сейчас картины рисовал, а не всю Европу раком поставил. Муссолини — писатель и журналист. Черчилль — писатель и журналист. Он даже Нобелевскую премию по литературе получит. Рузвельт… Вот тут я не знаю… Хотя… Он же инвалид. Он ходить не может… И с удовольствием отправляет сотни тысяч здоровых парней на убой.

Торопов взял бутылку со стола, отхлебнул из горлышка.

— Думали, что их не накажут… Все свое получат, все… Гиганты мысли, романтики хреновы… Муссолини вместе с любовницей повесят, Гитлер вначале любовницу отравит, а потом и сам себе пулю в висок… Сталин подохнет в пятьдесят третьем один, так и не дождавшись помощи… Рузвельт околеет в сорок пятом. Черчилля, как собаку старую, в том же сорок пятом попрут на выборах с премьерства, поставят чистенького, не замаравшегося…

— Никто из них не пытался сдаться? — спросил Сухарев тихо.

— Что?

— Никто не пытался сбежать или выторговать себе жизнь? На колени не становился?

Сухарев посмотрел в глаза Торопову, и еле заметная улыбка появилась на его губах.

Знает, подумал со злостью Торопов. Ему, наверное, Орлов рассказал о том, как стоял Торопов перед Вождем на коленях, жизнь вымаливал.

— Так, значит? — осведомился Торопов. — Значит, ты бы на колени не стал?

Сухарев пожал плечами. Для него это не было вопросом. Он не задумывался над этим не потому, что просто не верил в возможность такого выбора. Он просто знал, что вымаливать жизнь — это неправильно. Это стыдно. Это подло, в конце концов.

— Значит, не стал бы… — Торопов медленно вытащил из кармана комбинезона пистолет. Щелкнул предохранителем. — А мы сейчас проверим…

Сухарев, не отрываясь, смотрел на дуло оружия.

— Правильно смотришь, — засмеялся Торопов. — Отсюда вылетит птичка. Вот прямо отсюда. Решай, лейтенант, решай — ты подохнуть хочешь прямо здесь или жить будешь на моих условиях. Ну?

Торопов взвел курок.

— Посчитать до трех? — спросил Торопов.

— Дурак, — тихо сказал Сухарев.

— Что?!

— Дурак, — повторил Сухарев. — Я же вместе со всеми лететь собрался, ты забыл? Умру я на час раньше, на час позже — это уже роли играть не будет.

— И что — совсем не страшно? — Торопов поднял пистолет, прицелился лейтенанту в лицо. — Что испытываешь, крысенок? Не страх смерти? Ты же еще не понял, что улетать будешь на смерть. Пока — ты только в самолет сесть собрался. А когда… Когда капитан самолет вниз направит — ты уверен, что не обосрешься? Ты же не солдат, ты особист. Ты в атаку не ходил никогда. У тебя даже семьи нет, не из-за чего дергаться. И ты думаешь, что твой капитан не испугается в последний момент? Думаешь, в восторге он будет, когда горючее в его аппарате закончится? Песни станет орать радостные? «Интернационал» или «Варшавянку»? Только тогда поздно будет. Поздно, слышишь? И тебе — тоже поздно. Ты со своего места даже не сможешь толком море рассмотреть, так задом наперед и влетишь в океан…

Не отводя оружия от Сухарева, Торопов сделал еще глоток из бутылки.

— Ты ради чего подыхать собрался, Сухарев? Ради каких-то идеалов, вдруг проснувшихся в твоем убогом мозгу? Это сейчас ты не боишься…

— Боюсь, — сказал Сухарев, сглотнув.

— Ну вот, хоть одна нормальная реакция…

— Боюсь, что остальные подумают… Решат, что я струсил и не вышел на палубу. Скажут, что я…

— Понятно… — разочарованно протянул Торопов, опуская оружие. — Понятно… А ты, капитан, ты зачем собрался умирать? Ну хрен с ней, с полной свободой. Предположим, я разрешу тебе забрать семью с собой. Все вместе будете жить. Все живы, все здоровы… Знаешь, какую жизнь можно организовать твоим детям и жене в будущем? А так, если ты подохнешь сегодня, они останутся в сорок первом году. Вдова и сироты. И да здравствует товарищ Сталин! Их-то сюда не привозили, они остались там, на материке… Ты понимаешь, что своей смертью ты им хуже сделаешь? Можешь это понять? Ради чего ты им жизни искалечишь? Скажи, капитан! Никто ведь о твоем геройстве не узнает. И даже если бы узнала твоя жена… вдова, что ты так героически себя угробил, мог выжить, а угробил… она счастлива будет? Ей же всю жизнь пахать придется, у нее ведь профессии нет. Жена командира — профессия. А вдова, даже еще после войны… Она полы мыть будет, стиркой подрабатывать. У нее хватит сил и средств, чтобы твоим детям образование дать? Хватит? Нет? Ты ведь даже не подумал об этом, капитан, любящий муж и заботливый отец…

На лице Костенко играли желваки, но капитан молчал.

— Нечего ответить… — удовлетворенно протянул Торопов. — А если нечего ответить, значит, нечего и в самолет лезть. А что остальные подумают… Наплевать на то, что остальные подумают. Они подохнут, а вы будете жить. Тут даже и решать нечего. Можете выйти на палубу, помахать им рукой.

Торопов посмотрел на часы.

— Так, пора собираться. Или, если вам так тоскливо будет смотреть вслед улетающим товарищам, оставайтесь в каюте. Закройтесь, допейте водку. И к вечеру все станет выглядеть совсем иначе. А когда мы отсюда выберемся… Из этого гребаного времени, то вы быстро забудете о глупостях, которые вам лезли в голову… — Торопов поставил пистолет на предохранитель и спрятал в карман. — Вы как хотите, а я схожу, полюбуюсь вылетом.

Сухарев встал с койки.

— Романтики, мать вашу так… — Торопов тоже встал с койки. — Я бы…

Договорить он не успел — Сухарев ударил. Четко и сильно, как на занятиях. Торопов захрипел и стал оседать.

Костенко подхватил его и положил на койку.

— С-суки… — прохрипел Торопов.

Снова его ударили… Обманули и ударили, как тогда, во дворе возле дома… Миллион лет назад. С тех пор произошло много всего, но он помнит, как Нойманн и Краузе подхватили его ослабевшее тело и потащили в машину… Вот как сейчас Костенко и Сухарев тащат его из каюты. Зачем?

— Зачем?.. — прохрипел Торопов.

— Мне нужен штурман, — сказал Костенко.

— Ка… какой штурман? — Торопов дернулся, его не удержали, он упал и ударился лицом о край койки.

Вскочить ему не дали, навалились, скрутили руки за спиной каким-то ремнем.

— Твари!.. — хрипел Торопов, вырываясь. — Сволочи!..

Лицо он себе разбил, кровь текла на пол, брызгами летела на стену.

— Нет-нет-нет… — Торопов попытался ударить ногой, но у него не получилось.

Дыхания не хватало, сердце билось уже где-то в мозгу, череп пульсировал в такт бешеным ударам сердца и вот-вот должен был разлететься не куски.

— За что?! — выкрикнул Торопов.

— Вот именно, — сказал Костенко и толкнул Торопова на койку. — Вот именно — за что. Ради чего. Ты подличал и предавал — ради чего? Ради чего ты убил женщину и ребенка?..

— Я же… я же говорил — ради победы. Ради спасения Москвы… — быстро забормотал Торопов.

С ним говорили, значит, есть шанс. Он сможет… сможет объяснить, обосновать… запутать и обмануть, в конце концов. Это он умеет прекрасно — врать и запутывать.

— Если бы они… летчики не поверили в то, что их семьи и вправду… то… то могли испугаться…

— А ты им дал шанс? — спросил Сухарев. — Попытался им предложить выбор?

— А кто вообще предлагает выбор в таких условиях? — С подбородка Торопова частыми каплями падала кровь, глаз стал заплывать. — Нужно — идите и умирайте. Не так? Сталин кого-то спрашивал? Твой командир полка спрашивал кого-нибудь, посылая на смерть? Выбор давал?..

— Не спрашивал… — сказал Костенко. — И не давал. Но…

— Какое «но»?! Не может здесь быть никакого «но»! Я не сделал ничего такого, чего не делали до меня и чего не сделают после… Ничего такого…

— Знаешь, в чем дело… — Костенко помолчал, подбирая слова, которые сможет понять даже Торопов. — Можно жить ради себя. Это понятно. Можно убивать ради себя — это противно, но тоже понятно. Ты так и жил. И с немцами собрался сотрудничать, и перед Сталиным на коленях стоял… Ты был готов на все ради себя. Так? На все?

— Да, на все. На все! — крикнул Торопов. — А ты — нет? Не ради себя, черт с тобой. Ради своей семьи ты готов на все. И подличать будешь, и врать, и убивать… Ты ведь уже угробил одного ради своей семьи. Думаешь, я не знал? Только тебе Орлов про меня рассказал? Мне тоже кое-что кое-кто про тебя говорил. Чем мы отличаемся друг от друга? Если отбросить детали — и ты и я готовы сделать все ради того, кого любим. Разница только в том, кого именно мы любим. Ты — Родину, семью, может быть, партию… А я — себя. Но мы совершенно одинаково готовы поступить ради объекта своей любви. И я… я ведь ради себя, любимого, спас миллионы… спас ведь, ты не сможешь возражать? Никто не смог, а я… я нашел способ вернуть историю на рельсы. Только я нашел, и разве не все тебе равно, что меня на это сподвигло? Ты бы…

— Ты все правильно говоришь… — Костенко присел на край койки возле Торопова. — Все верно, придраться не к чему…

— Вот видишь!

— Но есть кое-что, что тебя отличает от всех тех летчиков, которых ты отправляешь…

— Мы, мы отправляем! — ощерился Торопов. — Сталин, Ямамото, Черчилль, ты, вот этот вот контуженный лейтенант…

— Мы отправляем, — кивнул Костенко. — Они умрут ради того, что любят. Кого любят. Ради жен, Родины, может быть, партии… А ты? Ради кого ты сможешь умереть, Андрей Владимирович?

— Я? — Торопов хотел выкрикнуть что-то в ответ, но не смог.

Тупой, исполнительный летчик, капитан Костенко вдруг сказал что-то такое, чего Торопов даже не представлял себе. О чем не задумывался никогда.

— Ты можешь ради себя убивать, — сказал Костенко. — Можешь ради себя предавать, обманывать… Ради того, что ты искренне любишь. Только вот… Ты ведь сам меня спрашивал, готов ли я ради моей семьи умереть? Если я действительно что-то или кого-то люблю — я должен быть готов ради этого умереть. А ты? Ты не сможешь умереть ради себя. Понимаешь? Это значит, что ты даже себя не любишь? Или это значит, что человеческий язык… логика человеческая для такого, как ты, даже термина не предусмотрела… Ты выродок, Торопов. Аномалия. И ты не имеешь права жить.

Торопов завыл, тоскливо и жалостно.

— Я не знаю, — тихо сказал Костенко, когда они выволокли Торопова в коридор. — Может, ты и спас миллионы жизней… Может, ты логичен, а я и лейтенант — нет. Может, даже Сухарев несет ерунду… даже наверняка несет ерунду, и нет какого-то высокого значения и смысла в гибели Лешки Майского. Просто моя слабость и его глупость… Не знаю. Но себя я приговорил. Вон, вдвоем с лейтенантом мы меня приговорили.

— Отпустите, сволочи… — попросил Торопов. — Я вас прошу…

— За все нужно платить, — сказал Костенко. — Я дурак. Я ошибаюсь, наверное, но если я отправляю людей на смерть… Даже не дав им выбрать. Не дав согласиться со мной добровольно… Даже если их смерть тысячу раз окупится, принесет пользу и тому подобное… Я должен быть с ними, если их гибель — это правильно. Значит, и моя гибель — тоже правильная.

— Мы хотели тебя убить, — сказал Сухарев, когда они тащили Торопова по узкому трапу наверх. — Просто придушить и оставить в каюте. Но потом подумали, что ты должен видеть, как люди будут убивать и умирать… не ради себя, а ради того, что они и в самом деле считают важным. Достойным смерти. Ну и глянем — испугаюсь я или нет. Я ведь и сам этого не знаю.

— Странный у нас получился экипаж, не находите? — крикнул Костенко, когда самолет оторвался от взлетной полосы.

— Ты мерзавец, Орлов! — крикнул Игрок. — Ты ведь с самого начала понимал, что твои летчики убьют Торопова! Знал ведь? Ты специально все так устроил, понимал, что они не смогут оставить его безнаказанным…

— Все в пределах правил, — холодно ответил Орлов. — Я не прикасался к вашим картам, не трогал ваших игрушек. Просто Торопов не мог жить. Не имел права. Нужно было только поставить его рядом с людьми, которые… Все в рамках вашей игры.

— Думаешь, ты выиграл? — закричал Игрок. — Думаешь, теперь все будет иначе? Ошибаешься. Следующий раз ты сам будешь убивать. И не двоих-троих, нет… Я тебе сценарий подберу покровавей. Три сотни человек ты отправишь на смерть ради того, чтобы получить золото. Так будут думать твои люди. Те, кого ты всегда защищаешь. Ты понял, Орлов?

— Я понял, — сказал Орлов. — И это ведь тоже будет не финал? Так ведь?

— Там посмотрим… — тихо сказал Игрок. — Может, ты меня еще удивишь…

— Или уничтожу, — беззвучно прошептал Орлов, но Игрок его услышал.

— Попробуй, поручик. А вдруг получится?..

7 декабря 1941 года, Тихий океан на запад от Гавайских островов

Первым летел бомбардировщик Костенко, за ним — четкими тройками остальные машины.

Никто не вышел из строя. Костенко наблюдал за всем происходящим над Перл-Харбором и видел, как падали самолеты, как гибли его ребята. Немного, как обещал Торопов.

Тот, попав в кабину, кричал, бился, пытался проломить дно бомбардировщика или его борт ударами ног. У него ничего не получилось, да и крики его были почти не слышны за звуком мотора. Перед самым островом Торопов вдруг успокоился.

Костенко оглянулся через плечо и увидел, что Торопов лежит на полу, над окошком в днище кабины и не отрываясь смотрит вниз.

Внизу рвануло, самолет бросило вверх, Костенко еле удержал машину от переворота.

— Есть! — заорал Торопов. — Есть! Это «Аризона»! Тысяча человек — одним движением пальца! Это я убийца? Я?!

Костенко поднял самолет выше, дождался, когда подошла и отбомбилась вторая волна. Японцы улетели, и никто из отряда Костенко не попытался увязаться за ними. Самолеты первой волны ждали в условленном месте — кружились в ста километрах на запад от острова.

Дождались, когда к ним присоединились самолеты второй волны, перестроились.

Самолеты шли красиво, как на параде.

Как на параде.

У двух бомбардировщиков из пробитых бензобаков вытекало горючее, они держались чуть в стороне, чтобы не залить другие самолеты. Потом, когда один из подбитых самолетов пошел вниз, второй устремился за ним — крылом к крылу. И они упали в море рядом. Два всплеска.

— Вы все сумасшедшие, — прошептал Торопов, с ненавистью посмотрел на Костенко и закричал: — Вы все сумасшедшие! Я не хочу умирать! Я не хочу умирать! Я должен жить!

Самолеты продолжали лететь.

Вначале закончится горючее у тех, что были в первой волне. Потом — у тех, что взлетели позже. Самолеты устремятся к зеленой, покрытой солнечными бликами поверхности океана. Все. Ни один из них не попытается сесть на воду.

Это все будет. Потом.

А пока — самолеты летели, держа строй. Как будто могли этим что-то доказать.

Или все-таки могли?

Content

Александр Золотько
ЦЕЛЬ — ПЕРЛ-ХАРБОР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8