Южный Урал, № 27

ЧЕЛЯБИНСКОМУ ОБКОМУ КПСС И ОБЛИСПОЛКОМУ

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР с удовлетворением отмечают, что колхозы и совхозы Челябинской области проделали большую работу по освоению целинных и залежных земель, значительно расширили посевные площади, вырастили хороший урожай зерновых культур, что позволило им в текущем году сдать и продать государству 90 миллионов пудов хлеба.

Южный Урал — крупнейший промышленный центр страны, теперь стал также крупным сельскохозяйственным районом, производящим большое количество товарного хлеба.

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР поздравляют колхозников, колхозниц, работников МТС и совхозов, специалистов сельского хозяйства, рабочих и служащих городов и промышленных предприятий, партийных и советских работников Челябинской области с достигнутыми успехами и выражают уверенность, что они и впредь будут настойчиво работать над увеличением производства зерна, картофеля, овощей, молока, мяса и других продуктов сельского хозяйства.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС

СОВЕТ МИНИСТРОВ СОЮЗА ССР

УКАЗ

ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О НАГРАЖДЕНИИ ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛАСТИ ОРДЕНОМ ЛЕНИНА

За выдающиеся успехи, достигнутые трудящимися Челябинской области в деле освоения целинных и залежных земель, повышения урожайности, увеличения производства зерна, и успешное выполнение обязательств по сдаче государству 90 миллионов пудов хлеба наградить Челябинскую область орденом Ленина.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

К. ВОРОШИЛОВ

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

А. ГОРКИН

Москва, Кремль, 23 октября 1956 г.

МЫ СЛАВИМ МУЖЕСТВО И ДОБЛЕСТЬ СЫНОВ И ДОЧЕРЕЙ СТРАНЫ…

В кругу друзей, — а их немало, —

Сегодня празднует свой день

Крестьянство Южного Урала,

Бойцы колхозных деревень.

Они прошли дорогой длинной

По древним землям целины.

Мы славим подвиг их былинный

Во славу матери-страны!

Пусть ветер выл в степи, неистов,

Хлестали вьюги и дожди,

Но шли на приступ коммунисты,

Как долг диктует, — впереди.

Да, он не легким был, не скорым,

Тот путь вперед, по Ильичу.

Мы славим тех людей, которым

Любое дело по плечу!

Мы вместе с Родиной как надо

Их обнимаем в добрый час.

Пусть эта высшая награда

Ведет к вершинам новым нас!

Мы славим юность комсомола

На этом новом рубеже.

Еще одна большая школа

Им в жизни пройдена уже.

Мы славим труд бессонной ночи,

И подвиг в битве и в тылу,

Мы славим наш народ рабочий,

Что шел на выручку селу!

Мы славим мужество и доблесть

Страны сынов и дочерей.

И, принимая орден, область

Клянется партии своей

Сквозь вьюги жизни и метели,

Путем неторным, непростым

Идти за ней к великой цели,

И порох свой

держать

сухим!

ПОЭТЫ ЮЖНОГО УРАЛА.

ЧЕЛЯБИНСКАЯ ОРДЕНОНОСНАЯ

Обычно при слове «Урал» в нашем воображении встают горы, покрытые лесом и заводские корпуса со множеством труб. Вот и художники привыкли так изображать Урал: горы и трубы. (Правда, тут есть различные, так сказать, творческие направления: одни рисуют только горы, другие — только трубы, а третьи строят свое кредо на сочетании гор и труб). Но до сих пор при слове Урал редко кому рисовался разлив золотого пшеничного моря.

Что ж, для этого были основания. Конечно, Урал дорог нашему народу прежде всего как мощный индустриальный центр. И страна ждет от нас металл и машины, уголь и нефть. Говорят, что у нас сельское население чуть-чуть превышает одну десятую всего населения области. Вот годами и укоренялось в нашем сознании, что Южный Урал — это Златоуст, Челябинск, Магнитогорск, Миасс, Копейск, Кыштым, Карабаш, — это черные и цветные металлы, уголь и золото, тракторы и автомобили. Что ж, это не мало и не плохо! Добывая такие богатства, можно законно гордиться своим трудом. И кое-кто так и считал, что хватит с нас: мы даем всей стране металл и машины, а уж хлебом пусть нас кормят другие. Так оно и было. До последних лет Челябинская область была потребляющей. Хлеба, который добывался в области, не хватало для того, чтобы прокормить свое население. Хлеб везли на Урал с Кубани, а сотни тысяч гектаров зауральских степей пустовали.

Вот почему решение партии об освоении целинных и залежных земель имело для нас прямое и практическое значение.

Это было совсем недавно. И мы все помним многолюдные и бурные собрания комсомольцев, записи добровольцев в комитетах комсомола, проводы эшелонов на целину. Но тогда еще многим из нас рисовалось это лишь началом большого дела, которое даст результаты много лет спустя. По правде сказать, как-то даже не думалось, что уже на третий год после отхода эшелонов на пустынную целину оттуда хлынут обильные потоки отборного хлеба. А случилось именно так. В 1956 году Челябинская область дала стране 90 миллионов пудов зерна и обогнала многие веками прославленные хлебородные края.

Правда, эти 90 миллионов пудов хлеба выращены не только на 730 тысячах гектаров поднятой целины. Здесь нашли свое отражение те решительные меры, которые были приняты партией для крутого подъема всего сельского хозяйства.

Минувшая осень останется надолго в памяти трудящихся Челябинской области. 9 октября Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР горячо поздравили тружеников области со сдачей государству 90 миллионов пудов хлеба. В приветствии подчеркивалось, что отныне Южный Урал стал не только крупнейшим индустриальным центром, но и районом высокоразвитого земледелия, производящего значительное количество товарного хлеба. Трудящиеся нашей области гордятся теперь не только своим металлом и машинами, но и высокоурожайной южноуральской пшеницей.

Трудовой подвиг южноуральцев высоко оценен партией и правительством. Челябинская область удостоена высшей правительственной награды — ордена Ленина. Тринадцати передовым работникам сельского хозяйства присвоено звание Героя Социалистического Труда. В славной плеяде героев трудовых подвигов заняли достойное место южноуральские комбайнеры и трактористы тт. Алексеев, Бердников, Васильев, Гарковлюк, Кашников, Ковалев, Маслихов, Харин, председатели колхозов тт. Жарков, Жеребкин, Зуев, секретари райкомов партии тт. Лубнин и Петухов. Более четырех тысяч тружеников области награждены орденами и медалями. Среди них не только труженики наших сел и деревень, но и работники промышленных предприятий строек и шахт, представители городской интеллигенции, учащиеся институтов, техникумов и школ. Верные ленинскому союзу рабочего класса и крестьянства, труженики южноуральской промышленности вооружают наше сельское хозяйство могучей передовой техникой, принимают непосредственное участие в полевой страде. В успехах нашего сельскохозяйственного производства есть доля труда каждого южноуральца. Вот почему праздник нашего земледелия все трудящиеся области восприняли как наш общий светлый и радостный праздник. Награждение Челябинской области орденом Ленина — это высокая награда всем трудящимся нашей области. И вот почему весть о награде вызвала глубокое радостное чувство и в селах, и в городах, и в МТС, и на заводах, на всем трудовом Южном Урале.

Памятным днем в истории области станет 18 января 1957 года. В этот день в помещении театра оперы и балета имени М. И. Глинки в Челябинске состоялось торжественное собрание областного Совета депутатов трудящихся и областного комитета Коммунистической партии Советского Союза с участием передовиков сельского хозяйства и промышленности и представителей общественных организаций, посвященное вручению области ордена Ленина.

Великолепный зал театра заполнили депутаты областного Совета, члены и кандидаты обкома партии, Герои Социалистического Труда, передовые труженики полей и заводов. У многих из них ордена, медали участников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, боевые ордена — свидетели ратных подвигов южноуральцев. У всех радостное, торжественное настроение. Гремит бодрая музыка.

Над сценой горит изображение ордена Ленина. Под ним как священная клятва южноуральцев начертаны слова: «В ответ на высокую правительственную награду обеспечим еще больший подъем промышленности и сельского хозяйства Челябинской области!» В глубине сцены убранный живыми цветами портрет великого Ленина.

Председатель облисполкома т. Бездомов Г. А. открывает торжественное собрание. Гремит Гимн Советского Союза. Бурными аплодисментами встречают участники заседания предложение избрать почетный президиум в составе Президиума ЦК КПСС. Открывая заседание, т. Бездомов рассказывает о том, как была завоевана победа в борьбе за хлеб. Он говорит:

— Успехи в зерновом хозяйстве тем более значительны, что еще совсем недавно, до 1950 года Челябинская область была потребляющей областью. Благодаря огромной помощи партии и правительства сейчас Южный Урал является не только крупнейшим промышленным центром страны, но и крупным сельскохозяйственным районом, производящим большое количество товарного хлеба. Достаточно сказать, что в этом году заготовлено хлеба столько, что его для области хватит на четыре года. Государству в этом году сдано и продано в четыре раза больше пшеницы, чем в довоенном, 1940 году.

Наиболее положительных результатов в этом деле добились колхозы и совхозы Кизильского, Брединского, Варненского, Чесменского, Верхне-Уральского, Троицкого, Нагайбакского, Полтавского, Колхозного и Каракульского районов.

Успехи нашего сельского хозяйства являются результатом мудрой и дальновидной политики нашей Коммунистической партии, направленной на освоение целинных и залежных земель. За последние два года колхозы и совхозы освоили более 730 тысяч гектаров новых земель. Сейчас посевная площадь на миллион гектаров больше, чем была в довоенном, 1940 году.

Увеличение производства зерна позволило не только успешно выполнить государственный план по сдаче хлеба, но и серьезно укрепить экономику колхозов, поднять материальное благосостояние колхозников и механизаторов. По предварительным данным денежный доход колхозов нынче выразится в сумме 470 миллионов рублей. Значительно возросла выдача хлеба и денег на трудодни колхозникам.

Слово предоставляется секретарю Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза т. Аристову А. Б.

— Дорогие товарищи, — говорит он, — мне выпала большая честь вручить по поручению Президиума Верховного Совета СССР орден Ленина Челябинской области, награжденной за выдающиеся успехи, достигнутые трудящимися области в деле освоения целинных и залежных земель, повышения урожайности, увеличения производства зерна и успешного выполнения обязательств по сдаче хлеба государству. (Аплодисменты).

Успехи, достигнутые в сельском хозяйстве Челябинской области, несомненно, являются результатом героического и самоотверженного труда работников сельского хозяйства. Это результат борьбы за хлеб всей челябинской областной партийной организации, всех трудящихся Челябинской области.

Огромная помощь промышленных предприятий Южного Урала сельскому хозяйству нашей страны в виде тракторов, сельскохозяйственных машин, металла за многие годы и особенно в период освоения целинных и залежных земель сыграла немалую роль в достижении успехов сельского хозяйства в целом по всей стране, в том числе и по Челябинской области. Вот почему награждение орденом Ленина Челябинской области будет воспринято и тружениками сельского хозяйства и всеми трудящимися промышленного Южного Урала, как высокая оценка их героического труда на благо нашей Родины.

Разрешите мне от имени Президиума Верховного Совета СССР, Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства поздравить всех трудящихся Челябинской области с высокой правительственной наградой — орденом Ленина и пожелать им новых успехов в работе. (Аплодисменты).

Успехи сельского хозяйства Челябинской области являются прежде всего результатом того, что за последние годы челябинские хлеборобы накопили немало опыта по выращиванию высоких урожаев. Значительно поднялась культура, земледелия. Работники сельского хозяйства научились лучше использовать особенности климатических и почвенных условий, научились своевременно предупреждать многие неблагоприятные явления природы, накопили богатый опыт в области агротехники возделывания сельскохозяйственных культур.

Товарищи, — говорит далее т. Аристов, — разрешите еще раз поздравить вас с высокой правительственной наградой и пожелать славным труженикам сельского хозяйства Челябинской области новых творческих успехов в борьбе за претворение в жизнь исторических решений XX съезда партии. (Бурные, продолжительные аплодисменты).

Центральный Комитет нашей партии, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР уверены в том, что трудящиеся Южного Урала и впредь будут в первых рядах, среди передовых областей и краев Российской Федерации в борьбе за дальнейший подъем тяжелой индустрии, и в первую очередь производства металла, и в дальнейшем развитии машиностроения, в борьбе за дальнейший подъем сельского хозяйства, за дальнейший подъем материального и культурного уровня трудящихся нашей великой Родины. (Аплодисменты).

Да здравствуют труженики сельского хозяйства отныне орденоносной Челябинской области!

Честь и слава всем трудящимся Южного Урала! (Аплодисменты).

Да здравствует великий советский народ! (Аплодисменты).

Да здравствует наша славная Коммунистическая партия, успешно претворяющая в жизнь идеи великого Ленина о построении коммунизма в нашей стране. (Продолжительные аплодисменты, все встают).

Тов. Аристов А. Б. оглашает Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Челябинской области орденом Ленина и говорит:

— Позвольте мне, товарищи, по поручению Президиума Верховного Совета СССР вручить Челябинской области эту высокую награду — орден Ленина.

Тов. Аристов А. Б. вручает орден Ленина председателю облисполкома т. Бездомову Г. А. и секретарю обкома партии т. Лаптеву Н. В. Затем т. Аристов А. Б. крепко обнимает товарищей Бездомова и Лаптева, целует их. В зале гремят долгие взволнованные аплодисменты.

Один за другим поднимаются на трибуну представители трудящихся отныне орденоносной Челябинской области. Комбайнер Брединского совхоза Герой Социалистического Труда А. П. Маслихов, комбайнер Измайловской МТС, Кизильского района, Герой Социалистического Труда В. И. Кашников, председатель колхоза «Красный боец», Чесменского района, Герой Социалистического Труда Я. В. Жеребкин, наладчик цеха топливной аппаратуры Челябинского тракторного завода П. Г. Зайцев, студентка Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства А. И. Гордеева произносят горячие, взволнованные речи. Словами, идущими из глубины сердец, они благодарят родную Коммунистическую партию, Советское правительство за отеческую заботу о благе народа, за повседневную помощь трудящимся Урала и дают слово умножить свои усилия в славном труде во имя коммунизма.

В числе других своих представителей на это торжественное собрание трудящиеся Челябинска послали и представителя организации писателей М. Гроссмана. Он сказал:

— Дорогие товарищи и друзья! Коллектив писателей и литераторов Южного Урала оказал мне большое доверие, поручив от его имени сказать здесь слова привета нашим славным труженикам, колхозникам и механизаторам, партийным и советским работникам, комсомольцам Челябинской области, всем тем, чьими героическими усилиями достигнуты победив великой борьбе за хлеб.

Родина и партия вручают нам сегодня орден Ленина — высшую награду за труд и мужество, за то, что, дав твердое уральское слово, мы его сдержали, награду за то, что мы и впредь будем идти в первых рядах и множить свои успехи.

Затем М. Гроссман читает стихи, посвященные награждению Челябинской области орденом Ленина.

Поздравить челябинцев приехали представители соседних областей, республик.

Председатель Президиума Верховного Совета Башкирской АССР т. Загафуранов Ф. З., секретарь Кустанайского обкома компартии Казахстана т. Дженалаев И. К., секретари Свердловского и Курганского обкомов партии тт. Смирнов М. А. и Подливалов В. В. передают сердечный привет и горячие поздравления от трудящихся своих республик и областей.

Затем выступает первый секретарь Челябинского обкома партии т. Лаптев Н. В.

— Товарищи! — говорит он. — Высокая награда зовет нас на новые, еще большие трудовые подвиги, на претворение в жизнь исторических решений XX съезда партии во имя дальнейшего процветания нашей Родины и ее народов.

Партия учит нас не успокаиваться на достигнутом, а все время идти вперед и вперед, на всех участках социалистического строительства всемерно развивать творческую активность нашего талантливого и трудолюбивого народа.

В ответ на высокую награду и обращение Центрального Комитета и Советского правительства к работникам сельского хозяйства мы должны принять все меры к тому, чтобы в этом году добиться резкого увеличения производства всех продуктов сельского хозяйства.

Областной комитет партии и областной Совет депутатов трудящихся призывают тружеников сельского хозяйства Южного Урала настойчиво бороться за решение задач, поставленных в Обращении Центрального Комитета и Совета Министров по дальнейшему подъему колхозного и совхозного производства, по дальнейшему увеличению производства зерна, молока, мяса и других продуктов сельского хозяйства. Мы выражаем твердую уверенность, что рабочий класс и все труженики сельского хозяйства, наша интеллигенция еще шире развернут социалистическое соревнование в честь 40-летия Советской власти за новые успехи в промышленности и сельском хозяйстве.

Товарищи, разрешите мне от имени участников нашего сегодняшнего заседания, а в их лице и от имени всех трудящихся Челябинской орденоносной области выразить сердечную благодарность Центральному Комитету партии, Президиуму Верховного Совета Союза ССР и Совета Министров СССР за высокую оценку труда наших колхозников, рабочих и интеллигенции. Мы, просим секретаря Центрального Комитета партии Аверкия Борисовича Аристова передать это наше большое уральское спасибо Центральному Комитету. (Аплодисменты). Мы не пожалеем сил и труда, чтобы в дальнейшей борьбе за строительство коммунистического общества показать себя достойными этой высокой награды. (Аплодисменты). Мы будем и впредь еще больше укреплять союз рабочего класса и крестьянства, дружбу между народами нашей великой страны, еще больше крепить несокрушимый союз Коммунистической партии, правительства и народа.

К новым успехам, товарищи, во всех наших делах, во всей нашей жизни во славу нашей Родины, во славу нашего народа! (Аплодисменты).

Да здравствует наша Коммунистическая партия! (Аплодисменты).

Да здравствует наш умный и талантливый советский народ! (Аплодисменты).

Торжественное заседание единогласно приняло приветственное письмо Президиуму Верховного Совета Союза ССР, Совету Министров Союза ССР и Центральному Комитету Коммунистической партии Советского Союза.

Пением боевого гимна коммунистов «Интернационала» закончилось это памятное собрание.

И так теперь Челябинская область — орденоносная.

На другой день в обкоме КПСС состоялось вручение наград большой группе героев битвы за хлеб. Вручая награды, секретарь ЦК КПСС т. Аристов А. Б. тепло поздравил награжденных и пожелал им новых успехов в благородном труде во славу нашей Родины.

Орденоносная Челябинская область вступила в новый, 1957 год, второй год шестой пятилетки. Нет сомнения в том, что в этот год труженики Южного Урала добьются новых трудовых побед, внесут новый вклад в строительство коммунизма в нашей стране.

Виктор Вохминцев

ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ, ПРОЗА

Яков Вохменцев

ТРУД ЗЕМЛЕДЕЛЬЦА

Стихотворение

Труд земледельца — древний труд,

И без него земля — лишь прах.

Не зря кормильцами зовут

Крестьян на многих языках.

Хоть скромен он, но был воспет

Не раз в былые времена.

Труд земледельца… Сколько лет

О нем скучала целина!

Пусть не всегда он плодовит —

В природе очень много бед:

То град, то холод норовит

Порой свести его на нет.

Все ж он у нас могучим стал,

Ему и слава и почет.

Где серебром ковыль сверкал,

Там хлеба золото течет.

Источник счастья и наград,

Тобой сама земля горда,

Труд земледельца — старший брат

Индустриального труда.

Александр Гольдберг

ЗВЕНИТ ПШЕНИЦА…

(Из новой книги стихов «Просторы»)

О ТИШИНЕ

Тишина — ты лучшее

Из всего, что слышал.

Б. Пастернак

…Нет. Мне всего

страшнее тишина,

Уединенья согнутые

плечи.

И если хоть строка моя

одна

Находит место

В сердце человечьем,

То этим я обязан лишь

тому,

Что, тишины боясь, как

омертвенья,

Мой молодой герой

стихотворенья

В степи лучом

раскалывает тьму.

На нем в мазуте

ватничек помятый,

Но две звезды глядят

из-под бровей.

Его душа поэзией богата,

И дай мне, бог,

Раскрыть ее полней.

НАХОДКА

Спускается солнце над

степью,

Кончается день

трудовой…

Колодника ржавые цепи

Нашел тракторист

молодой.

Застыли в молчанье

ребята,

Кому-то глазами грозя.

И кто-то сказал:

— Маловато

Мы ныне вспахали,

друзья…

Всю ночь пустовали

палатки,

Не теплился свет в

фонаре,

Но плугов стальных

отпечатки

Упорно тянулись к заре.

УЧЕТЧИЦА МАША

На кауром в лунном

дыме

Едет Маша-егоза,

Под ресницами

большими

Задремала бирюза.

От луны земля лоснится,

Воздух пахнет бороздой,

Дремлет Маша,

Маше снится

Звон пшеницы яровой.

Снится хор на сельской

сцене,

Рослый тополь у окна.

Снится, с помощью

антенны

Площадь Красная

слышна.

Снится праздник в день

осенний,

Вкусно пахнет пирогом,

Входит счастье к Маше

в сени.

Черный чуб под

козырьком.

Осторожно конь ступает

И уздечкой не звенит,

Ибо знает, понимает,

Что его хозяйка спит,

Что устала за день

Маша,

Облетая весь район…

День и ночь бригада

пашет,

Чтоб свершился Машин

сон.

ПО РАЦИИ

По рации передавая

сводку,

Кричал радист Божко,

шинель надев,

— Я — «свет»!.. Я —

«свет»!..

Чертовская поездка.

Сегодня ночью

завершаем сев.

Да!.. Да!..

Я говорю: сегодня ночью.

Вы слышите?!

Еще понять молю,

Что я вас очень,

более, чем очень,

Вы слышите,

Наташенька,

— люблю!

ЗВЕНИТ ПШЕНИЦА

Гроза устала огрызаться.

Победоносный луч

струится.

Как хорошо на сердце,

братцы,

Когда в степи звенит

пшеница.

Она звенит о чем-то

главном,

О чем-то самом

сокровенном, —

О том, что в мире этом явно

Уходит старое со

сцены.

Что молодеют наши

годы.

Что где любовь, там нет

покоя.

Что наших дней

живые воды

Цветы грядущего

напоят…

Звенит высокая пшеница!

ХЛЕБ

…И вижу берег очарованный,

И очарованную даль…

А. Блок

Я ошибался, дорогая,

И был наивней простака,

Когда считал, что в каравае

Всего лишь дрожжи и мука.

В нем дождь и снег,

И луч багряный,

Печаль и радость,

Пот и сталь,

Любовь,

И музыка баяна,

И очарованная даль.

Николай Смелянский

ПРАВО НА СЧАСТЬЕ

Пьеса в 4 действиях, в 9 картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

М и х а и л  П о д г о р н о в — старший горновой доменного цеха.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а — его мать.

Ф е н я — крановщица.

К а л а б у х о в  А ф а н а с и й  Я к о в л е в и ч — мастер доменного цеха.

В е р о ч к а — его дочь.

М а к с и м  К а р л ы х а н о в — горновой.

В а с и л е к — электрик.

Г о р б а ч е в  А л е к с е й  П е т р о в и ч — начальник доменного цеха.

П о ч т а л ь о н — девушка лет 17—18.

Действие происходит в наши дни, на Урале.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната старшего горнового доменного цеха Михаила Подгорнова. Две двери: одна входная, вторая на кухню. Окна выходят на уличную магистраль. Мебель нагромождена беспорядочно, и ее явно много для одной комнаты: шифоньер, швейная машина, диван, кровать, буфет, большое трюмо. На тумбочке — радиоприемник.

Ф е н я (в распахнутое окно). Скорее приезжай, Миша, ладно? Лучше автобусом. Что? Не слышу. (Машет ему рукой и закрывает окно. Подходит к зеркалу. Прихорашивается).

Неслышно входит Василек.

В а с и л е к. Подтверждаю: красивая!..

Ф е н я (резко оборачивается). Ну тебя, напугал…

В а с и л е к (подает руку). Здравствуй, Феничка, здравствуй! Почему дома сидишь? На улице благодать, как в Крыму.

Ф е н я. Ты там был?

В а с и л е к. Пока еще не был, но представляю. Не веришь? Посмотри в окно: солнце, цветы душистые, музыка. Птиц налетело со всяких стран тьма-тьмущая.

Ф е н я (смотрит в окно). Обыкновенные воробьи.

В а с и л е к. Что ты! Они же поют! (Посмотрел в окно). Михаил-то где?

Ф е н я. Поехал в жилотдел. Мы уже год как в очереди стоим на новую квартиру. И все обещают. Недавно сообщили, что твердо решено дать нам двухкомнатную квартиру по проспекту Металлургов. И опять ничего не вышло. Говорят, какая-то раззява пропустила в списках нашу фамилию.

В а с и л е к. Безобразие! (Ходит по комнате).

Ф е н я. Представляешь, Василек, а мы уже мебель купили…

В а с и л е к. Вижу. Вроде, как в комиссионном.

Ф е н я. И ничего, как будто, лишнего.

В а с и л е к. Михаил — хозяйственный муж. Ему бы помощником начальника по быту.

Ф е н я. Подожди, женим тебя — тоже станешь разбираться в хозяйственных делах. Да ты садись. Не люблю, когда мечутся из угла в угол…

В а с и л е к. Мышцы ног тренирую, квалификацию не хочу потерять.

Ф е н я. Чемпионом будешь.

В а с и л е к. А некоторым своих трудов не жалко. Кружок перестали посещать.

Ф е н я. Еще что?

В а с и л е к. Подводят своих партнеров.

Ф е н я. Еще что?

В а с и л е к (подходит ближе). Феничка, скоро будет городской смотр самодеятельности. Мы с тобой — ведущая пара. Как ты этого не понимаешь?

Ф е н я. Ты сам это все придумал?

В а с и л е к. И Елена Ивановна, и я сам, и все кружковцы возмущаются.

Ф е н я. Возмущаются?

В а с и л е к. Как только вышла замуж — перестала ходить в клуб.

Ф е н я. Да… (в раздумье), а ведь я, Василек, по правде говоря, соскучилась…

В а с и л е к. Ну и приходи. Плюнь на Мишку и приходи. Или боишься?

Ф е н я. Не из пугливых.

В а с и л е к. Вижу, если за Мишку рискнула выйти.

Ф е н я. А я без всякого риска…

В а с и л е к, Рассказывай… Кого-кого, а Мишку мы знаем вдоль и поперек…

Ф е н я. Не меньше твоего к нему приглядывалась.

В а с и л е к. Не с того боку. Тебе, знаешь, какой парень нужен был?

Ф е н я. Какой?

В а с и л е к. Вроде меня. Помягче и поинтересней. Чего смеешься? Вы же оба петушистые. Еще годик поживете и драться начнете. Верно!

Ф е н я. Типун тебе на язык! Миша у меня молодец, вот и все. Посмотрим, какую ты себе кралю отыщешь.

В а с и л е к. Тебя консультантом приглашу.

Ф е н я. С удовольствием… Ну, как там: много без меня новых танцев разучили?

В а с и л е к. Ты, наверное, и старые-то позабыла?

Ф е н я. Как сказать!

В а с и л е к. Проверим. (Становится в пару). Второй выход из уральского перепляса. (Напевают и лихо пускаются в пляс).

Входит пожилая женщина с чемоданом и хозяйственными сумками. Феня быстро отскакивает от Василька.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Извиняюсь, не скажете, где проживает Подгорнов Михаил?

Ф е н я (смущенно). Миша Подгорнов? Здесь проживает.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Здесь?

Ф е н я. Василек может подтвердить.

В а с и л е к. Точно, мамаша.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (подозрительно осматривает комнату). Вот как! Где ж он? На работе?

Ф е н я. Кажется, да…

В а с и л е к. Что вы, собственно, хотите, мамаша?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (с достоинством). Не гневайтесь, молодой человек, я, собственно, его мать.

В а с и л е к. Тогда все в порядке. (Заторопился.) Ох, меня заждались на репетиции. Бегу! До свидания, Феня. Всего хорошего, мамаша (уходит).

Ф е н я (к Степаниде Матвеевне). Что же вы стоите?.. Садитесь, пожалуйста, будьте, как дома.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (снова осматривает комнату). Не пойму: общежитие тут или что?

Ф е н я. Почему общежитие? Это Мишина комната. Там (показывает на дверь) общая кухня…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. А вы, извиняюсь, кем тут будете?

Ф е н я (в нерешительности). Я… знакомая его… Да вы садитесь, Миша скоро придет…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Спасибо. У родного сына сама как-нибудь найду уголок. (Пауза.) Это что же у него постоянное или временное местожительство?

Ф е н я. Конечно, временное.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Похвалялся, будто из двух комнат квартиру получил…

Ф е н я. К сожалению, пока не получил.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ну, вот я и собралась. Думаю, недельки две поживу, помогу устроиться…

Ф е н я. Гостите дольше, Миша будет рад.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что это ты, милая, все за моего сына расписываешься. По доверенности или родня какая?

Ф е н я. К слову пришлось…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот как? Не люблю, когда посторонние в семейные дела встревают.

Ф е н я. Извините. (Идет к приемнику, настраивает. Пауза.)

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (раздевается, домовито распаковывает свои сумки, узелки). Где, говоришь, у него кухня-то?

Ф е н я (показывает на дверь). Там. Только мы ею редко пользуемся. Здесь штепсель есть и электрическая плитка.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (оглядывает Феню с ног до головы). Кто же это «мы»?

Ф е н я (берет из гардероба жакет). В конце концов, нечего меня допрашивать.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ишь ты какая! С перцем…

Ф е н я. Такая уродилась. До свидания. (Направляется к выходу. В дверях сталкивается с Михаилом).

М и х а и л. Феня, ты куда?

Ф е н я. В магазин.

М и х а и л (задерживает ее). Подожди, вместе сходим. (Заметил в глубине комнаты мать). А это кто? Маманя? (Бросается к ней, обнимает). Вот неожиданность!

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Здравствуй, соколик мой ненаглядный. Здравствуй. Еще подрос… Вылитый отец! (Заплакала).

М и х а и л. Зачем же плакать, маманя?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не привелось ему, Андрею Григорьевичу, увидеть тебя в полном возрасте, порадоваться на своего молодца…

М и х а и л. Ничего не поделаешь, мамаша. Ну, как там наши поживают?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Хорошо. Не жалуются… Дарьюшка поклон передавала и племянники кланяются…

М и х а и л. Спасибо. Я, маманя, по правде говоря, думал, что до весны ко мне и не приедешь…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Здоровье плохонькое у меня стало. Ревматизм донимает. А там у нас, как на грех, дожди да дожди. Думаю, может, тут полегче будет…

М и х а и л. Что за разговор! У нас ведь Южный Урал. Южный климат! (Пауза). Телеграмму нужно было дать, маманя. Встретил бы с машиной…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Послала. Неужто не получил?

Входит девушка-почтальон.

П о ч т а л ь о н. Подгорнову Михаилу… Распишитесь.

М и х а и л (берет телеграмму, расписывается). Спасибо, оперативно работаете…

П о ч т а л ь о н (смеется). Служим народу, тем более доменщикам.

М и х а и л. Может, я сталевар?

П о ч т а л ь о н. Читаем газеты, товарищ Подгорнов. (Уходит).

М и х а и л (кладет телеграмму на стол). С промежуточной станции бесполезно посылать. Ну что ж, хорошо, мамаша, что приехала. Правда, тесновато, с новой квартирой пока не получается.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Для одного чем не квартира?

М и х а и л. Для одного, конечно. (Делает знаки Фене). С Феничкой вы, наверное, познакомились?

Ф е н я. Познакомились. (Пытается уйти). Я пошла в магазин…

М и х а и л. Подожди, Феня, чего торопишься?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Зачем девушку задерживаешь? Может, дома ее ждут, может, еще дела какие у нее есть.

М и х а и л. Феня, ты разве ничего не рассказывала? Мамаша, это моя жена.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Жена? Вот как! Спасибо за подарок, сынок…

М и х а и л. Мамаша, да ты что, обиделась?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не грешно было бы с матерью посоветоваться.

М и х а и л. Откуда я знал, когда ты приедешь? И ничего плохого не стряслось. С Феней мы давно дружим. Вместе в ремесленном учились, сейчас в одном цехе работаем.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. То-то мне Дарьюшка болтала, а я все не верила ей.

М и х а и л. С контролем, значит, приехала?

Ф е н я (пытаясь пройти к двери). В общем, Миша, я пошла.

М и х а и л (удерживает ее). Феня, не дури!

Ф е н я (Михаилу). Спасибо, не ожидала.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ты, что парень, расшумелся, что она тебе, полюбовница? (Берет Феню за руку). Ставь, милая, чайник, у меня тут шанежки есть, пирог, варенье клубничное…

М и х а и л. Спасибо, маманя, я обедал.

Ф е н я (Михаилу). Мать с дороги.

М и х а и л. А? Правильно, извини, мамаша. Мы сейчас. (Берет сумку). Феня, пошли в магазин.

Ф е н я. Нет, раздумала.

М и х а и л. Как знаешь… (Уходит).

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот и ладно, мы с тобой тут по хозяйству займемся.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Та же комната, но выглядит уютнее: на диване коврик, на окнах и дверях шторы. Степанида Матвеевна гладит костюм. Стук в дверь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Кто там?

Входит Максим.

М а к с и м. Здравствуйте. (Удивленно). Вы, наверное, мамаша Михаила?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Да.

М а к с и м. Вот здорово. Давно приехали?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вчера.

М а к с и м. Миша тут хвалился, что вы обязательно должны в гости приехать.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Так, бедный, и не дождался. С горя, должно, и женился.

М а к с и м. Зачем — с горя. Феня — девушка хорошая, любит Михаила…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Все-таки не такое уж спешное дело, мог бы подождать родную мать, посоветоваться…

М а к с и м. Ну, мамаша, это только в старину бывало: три года сватаются, пять лет за приданое торгуются, а там, глядишь, и зубы у невесты выпали.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Пустые слова. Ты ее, старину-то, видал?

М а к с и м. Читал. Потом в кино показывали…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. В кино? Старина-то она, парень, тоже была разная — и плохая и хорошая. Плохое — не бери.

М а к с и м. Дело молодое, мамаша, полюбилась — вот вам и совет. Михаил не приходил со смены?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вы в разных цехах, что ли?

М а к с и м. Цех у нас, мамаша, побольше другого завода. А работаем мы на разных печах. Феня тоже не приходила?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Тебе обоих, что ли, нужно?

М а к с и м. Обоих.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет, не приходила.

М а к с и м. Жаль, жаль. (Мнется). Передайте Фене, что Максим, это я, значит, заходил, ее спрашивал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Мише что передавать?

М а к с и м. Ему большой привет…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот как? Передам. Только другим разом, парень хороший, свиданье назначайте без меня.

М а к с и м. Это мамаша, деловое, по комсомольской линии.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Знаем ваши линии да углы…

М а к с и м. До свиданья, мамаша. (Уходит).

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (поставила подогревать утюг, подходит к приемнику). Какие новости на белом свете?

Г о л о с  д и к т о р а. Доменщики завода добились новых успехов. В июле они достигли рекордного коэффициента использования полезного объема печи. Впереди идет смена мастера Пирожкова, старший горновой Михаил Подгорнов.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (присела у приемника). Вот как! Наши, подгорновские, не подведут.

Г о л о с  д и к т о р а. В цехе широко применяется кислородное дутье. Правда, еще не все мастера успешно освоили это новаторское начинание. В цехе организуются школы по передаче передового опыта.

Стук в дверь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (приглушает приемник). Кто там?

Входит Василек.

В а с и л е к (увидел Степаниду Матвеевну, попятился к двери). Э-э-э… здравствуйте…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Насмелился, так заходи. (Пробует утюг — холодный. Выключает и снова включает вилку).

В а с и л е к (подходит к утюгу). Не работает? Разрешите.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не испортишь?

В а с и л е к. Как-нибудь электриком доменного цеха держат…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (подает утюг). Поворожи, если соображаешь.

В а с и л е к (быстро отвинчивает гайки, снимает крышку утюга). Пара пустяков, (Исправляет). Миша дома?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Может, тебе Феня нужна?

В а с и л е к. Собственно, и Феня нужна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не пойму я вас, ребята. Феня — замужняя женщина, об семье думать должна, а вы сбиваете ее с толку. Один за другим являетесь…

В а с и л е к. Разве уже кто был?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Опаска у меня, как бы кто не объявил вам благодарность…

В а с и л е к. Что вы, мамаша. У нас с Феней деловой контакт. По клубной линии. Понимаете?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот как? Еще одна линия…

В а с и л е к (собирает утюг, включает). Готово. С гарантией.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (выждав, пробует пальцем). Скажи на милость, шипит. Ну, спасибо тебе.

В а с и л е к. На здоровье (откашливается). Я вас, мамаша, попрошу, как Феничка придет…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (перебивая). В другом месте назначайте свидания, молодой человек…

В а с и л е к. Как вы, мамаша, не понимаете простых вещей.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Понимаю, что нужно.

В а с и л е к. Ну, до свидания. (Идет, в дверях сталкивается с Михаилом).

М и х а и л. Василек, куда ты? Подожди.

В а с и л е к. Позже зайду. Тороплюсь на репетицию.

М и х а и л (к матери). Зачем он приходил?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Кто его знает? Ты уж сам гляди…

М и х а и л. Феня не приходила?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет.

М и х а и л. Пора бы.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Садись покушать.

М и х а и л. Подожду Феню.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (подает отглаженную сорочку). Переодень. Жену имеешь, а в замусоленной рубашке ходишь.

М и х а и л (берет сорочку, переодевается). Когда же ей? Она работает. Крановщицей в цехе.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Специальность? Или так себе?

М и х а и л. Ничего. Одинокому жить можно.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Молодая еще, может, повышение будет.

М и х а и л. Ни к чему это, кому нужны ее гроши? На свои заработки я могу…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Большие заработки — не велика беда. Дарьюшке маленько помоги, детей пять душ — всем кушать нужно.

М и х а и л. Я это к примеру.. Помогу, конечно, и Дарьюшке. А насчет Фени я решил: пусть уходит с работы… Зарабатывает какие-то гроши.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Погоди, миллионер какой. Детей пока нет у вас, чем же она будет заниматься?

М и х а и л. Чем угодно. Предположим, пойдет в кружок кройки и шитья.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Тоже не лишнее. Только заводскую специальность не мешай ей получить.

М и х а и л. Ремесленное училище окончила и хватит. Во всяком случае, на мои заработки…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Да ты что, сынок, все заработками своими козыряешь…

М и х а и л. Я, мамаша, не ворую, живу аккуратно, деньги зря не транжирю. На «Победу» в очереди стою. Видишь, мебель закупаю в новую квартиру..

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. С квартирой заворожка какая вышла?

М и х а и л. Ордер уже был на руках, а теперь строителям отдали.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. По мне, так и эта комната на двоих вполне подходящая…

М и х а и л. Не скажи, мамаша, наши ребята получили шикарные квартиры, но мне, мамаша, по нутру больше отдельный домик, сад, огород можно завести.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Похвально.

М и х а и л. Своих деньжат накопил, ссуду дадут, материалами помогут — только бы взяться.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ну и возьмись, по-молодецки…

М и х а и л. Феню никак не собью. К хозяйству никакого интереса нет. Вот в чем дело…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Свой домишко — дело полезное, особо к старости, но хлопот много. Без привычки в тягость пойдет. Ты приглядись сначала, как добрые люди это делают. Да и Фене надо на деле убедиться… А может, у нее какие другие соображения есть?

М и х а и л. Какие там у нее соображения? Все еще ветер в голове.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. В семейных делах, Миша, соображение, ой, как нужно! Выдержка полагается.

М и х а и л. Поздно учить меня, маманя.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Почему же поздно? У меня вас пятеро, ты самый младшенький, а я всех учила. Хочу, чтоб мои дети жили справедливо, чтоб люди не показывали пальцем на меня.

М и х а и л. За меня краснеть не приходится…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а Спасибо на этом. По радио тут сейчас сказывали о тебе, о твоих заводских делах. Хвалю, сынок, честная работа — главное в жизни.

М и х а и л. Тысячи тонн даем сверх плана.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Государство, сынок, в долгу не останется.

М и х а и л. Зачем же вчера конфузила перед Феней?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. А как ты думал? Мать не успела ступить на порог, ты ей сурприз — вот моя жена, и вот как я ею командую. Не по-людски это, сынок.

М и х а и л, Ничего особенного я ей не сказал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Доведись на другую, так она бы тебе скандал учинила…

М и х а и л. Заупрямилась…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И ее не хвалю. Прямо тебе в глаза скажу: не понравилась. Может, потом и приглянется. У нас, у старых людей, это бывает, а сейчас не понравилась.

М и х а и л. Чем же?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Сам рассуди: все же мать приехала, а она ни так, ни этак ко мне не обращается. Родители-то у нее где?

М и х а и л. Нет у нее родителей. В войну погибли, а ее с юга эвакуировали на Урал с детским домом.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Зачем сразу не сказал? Теперь, сынок, ты ей и за мужа и за родителей приходишься. Самое худое дело сиротку обидеть.

М и х а и л. А говоришь, не понравилась.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Главное, чтобы тебе пришлась по душе. Не мне с нею жить. По согласию жизнь идет у вас?

М и х а и л (мнется). Как бы тебе сказать?..

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Скажи матери начистоту.

М и х а и л. Феня, конечно, не плохая девушка…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Для семейной жизни этого, Миша, мало. Может, вы по баловству поженились? Бывает и такой грех.

М и х а и л. Что вы, мамаша! По согласию, конечно. И красивая, и сообразительная.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. С лица воду не пить. Подушевнее была бы.

М и х а и л. Этого у нес как раз и не хватает.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Годика два поживете — обвыкнется.

М и х а и л (возмущенно). К себе никаких замечаний не принимает, а меня контролирует.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не доверяет?

М и х а и л. Да нет, вроде, воспитывать берется. То не таких товарищей себе подобрал, то выпил много. А что я — алкоголик какой?.. Если выпил — значит, так надо…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Водка — страшный зверь. Многие беды от нее, окаянной…

М и х а и л. Не в этом дело. Голова-то на плечах? Мечтаю я, мамаша, добиться мастера, изучить домну, по-настоящему.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Хвалю, сынок, хвалю…

М и х а и л. Ну, иногда, значит, приходится к мастерам и к другим сведущим людям обращаться, угостить водочкой.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не без этого…

М и х а и л. Насчет меня не беспокойся, не промахнусь. Ты мне помоги обломать Фенино упрямство. По правде сказать, ждал твоего приезда, а не писал потому, что хотел сразу в новую квартиру… А вот вышло как-то нехорошо, неудобно даже.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ну, не баре какие, разместимся пока и в этой.

М и х а и л. Вот именно, пока. А с Феней поговори, пожалуйста, маманя…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Поговорю. Мой совет тебе, Миша: не укрывайтесь друг от друга, не копите злость, чтобы потом большой разладицы не вышло. Другой раз и ты смолчи.

Входит Феня.

Ф е н я. В комитете комсомола задержалась. Интересные разговоры были. (К Степаниде Матвеевне). Меня никто не спрашивал?

М и х а и л (оскорбленно). Мою мамашу зовут Степанидой Матвеевной, если матерью не хочешь называть.

Ф е н я. И тебе не стыдно этим попрекать меня?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Сердце, Миша, само подскажет, что и как сказать (к Фене). Заходил к тебе, Феня, Василек и еще парень какой-то чернявый.

Ф е н я. Наверное, Максим.

М и х а и л. В комитете, говоришь, разговоры были интересные? О чем, если не секрет?

Ф е н я. Об учебе. В техникум на вечернее отделение советуют поступать.

М и х а и л. Я думал, что-нибудь новенькое.

Ф е н я. Почему бы не поступить? Мы с Максимом решили поступить, и тебе бы не лишнее.

М и х а и л. Хватит с меня, научился.

Ф е н я. Да ты что, с умом?

М и х а и л. Ты только не горячись, Феня.

Ф е н я (горячо). Откуда ты взял, что я горячусь?

М и х а и л. Мало разве понавыпускали благородных девиц со всякими дипломами, а они и по цеху-то не знают, как ходить.

Ф е н я. Как хочешь, я буду поступать в техникум (убегает).

М и х а и л. Феня, погоди, не чуди, Феня! (Уходит вслед за ней).

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (убирает со стола нетронутый обед). Дети, как есть дети. Веничком бы березовым по мягким местам.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Клуб металлургов. Комната для кружковых занятий, шкаф с музыкальными инструментами, пианино. В углу письменный столик, телефон. Стук. Никто не отвечает. Входит Феня.

Ф е н я (у двери). Елена Ивановна, можно? (Оглядывается). И здесь ее нет. Подождем. (Подходит к столику. Звонок телефона. Феня берет трубку). Клуб металлургов. Здравствуйте, Елена Ивановна. Кто ожидает? Кроме меня, пока никого. Вы скоро? Хорошо я подожду. (Кладет трубку, подходит к пианино, играет вначале стоя, одной рукой, затем садится и с увлечением играет и поет).

Незаметно входит Горбачев. Внимательно слушает. Феня неожиданно обрывает игру, закрывает крышку пианино.

Ф е н я. Это вы, Алексей Петрович?

Г о р б а ч е в. Поздравляю, Подгорнова, поздравляю.

Ф е н я (смущенно). Что вы?

Г о р б а ч е в. Вы по-настоящему талантливая девушка.

Ф е н я (с иронией). Конечно, талант.

Г о р б а ч е в. Я вас знаю по отличному исполнению народных танцев, а в вокале первый раз слышу, и прямо скажу, без комплиментов: хорошо.

Ф е н я. Вы шутите, Алексей Петрович?

Г о р б а ч е в. Вполне серьезный разговор. Непоющий человек очень многое теряет, в душе у него, по-моему, не хватает каких-то красок. А не поет он часто не потому, что не умеет.

Ф е н я. Почему же?

Г о р б а ч е в. Из ложной щепетильности. Я, как вы знаете, сейчас участвую в хоре доменщиков и, говорят, усиливаю басовую партию…

Ф е н я. Вы, наверное, и раньше в художественной самодеятельности участвовали?

Г о р б а ч е в. Спортом увлекался, а петь стеснялся. Посмеялись однажды над моим слухом, после этого объявил бойкот пению. И, как потом понял, зря. Сам себя обворовывал, душу обеднял. А народ, знаете, он всегда любит песню.

Ф е н я. Для себя я люблю петь.

Г о р б а ч е в. Советую вам в хор записаться — это будет и для вас и для окружающих хорошим подарком.

Ф е н я. Спасибо, Алексей Петрович. Подумаю.

Г о р б а ч е в. Елену Ивановну не видели?

Ф е н я. Звонила из завкома. Скоро будет.

Г о р б а ч е в. Попросите ее повидаться со мной, я буду на четвертом этаже.

Входит Подгорнов.

М и х а и л. Добрый вечер, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Здравствуйте, Подгорнов. Всей семьей в клубе? Это хорошо. Что же вы не посоветуете жене в хоровой кружок записаться?

М и х а и л. Я со своими советами для нее не авторитет.

Г о р б а ч е в. Авторитет не сразу завоевывается. Кстати, сейчас ведь идут занятия на курсах мастеров.

М и х а и л. Кажется.

Г о р б а ч е в. Почему вы не на занятиях?

М и х а и л. Я пока еще не мастер, для меня необязательно посещать эти курсы.

Г о р б а ч е в. Выходит, надо сперва стать мастером, затем начинать учебу? Не те времена. Кадры теперь не так готовятся. Ладно, об этом мы еще поговорим с вами. Феня, не забудьте мою просьбу. (Уходит).

М и х а и л (Фене). О чем он?

Ф е н я. Да, пустяки. (Пауза). Миша, я тебя прошу в другой раз не повышать на меня голос, особенно при матери.

М и х а и л. От матери у меня нет секретов.

Ф е н я. В общем, я тебя прошу, а там твое дело.

М и х а и л. Ладно. Учту. Я тебя тут по всему клубу искал.

Ф е н я. Зачем?

М и х а и л. Чистяков приглашает. Он в отпуск уезжает, хотел ознаменовать.

Ф е н я (подходит к нему). Ты, кажется, уже ознаменовал? Честное слово, никогда этими выпивками не интересовалась.

М и х а и л. Феня, прошу тебя. У Чистякова такой уютный дом, никого лишнего не будет. Пойдем.

Ф е н я. Иди, если тебе интересно.

М и х а и л. Что я, холостяк?

Ф е н я. В конце концов, Михаил, можно и пойти. Дело не в этом.

М и х а и л. А в чем?

Ф е н я. В том, что не люблю бесцельной жизни.

М и х а и л. Опять философия. Какая тут цель? Товарищ уезжает в отпуск, захотелось посидеть за бутылкой вина, поговорить, потанцевать. Нельзя же автоматом жить: на работу, после смены — учеба, после учебы — лекция и снова крути пластинку.

Ф е н я. Кто же тебе советует так жить? Помнишь, когда в ремесленном учились, ты мечтал стать горновым, а мне снился мостовой кран?

М и х а и л. Я теперь без всякой мечты буду мастером.

Ф е н я. Быстрый какой выискался. У Горбачева холодком ничего не получишь.

М и х а и л. Всяких видали начальников. Этот тоже пошумит, пошумит — да и остынет.

Ф е н я. Нет не остынет. И тебе не надо остывать. Миша, давай вместе поступим в техникум на вечернее отделение.

М и х а и л. Откровенно говоря, мне сегодня об этом в Комитете комсомола тоже говорили.

Ф е н я. И что же?

М и х а и л. Я так думаю: пока другие над книгами да чертежами будут корпеть, я мастером стану. А насчет заработка, так нам моего хватит по горло.

Ф е н я. Думай, о чем говоришь!

М и х а и л!. Короче — пойдешь к Чистякову или нет?

Ф е н я. Нет, Миша, не пойду.

Входит Василек.

М и х а и л (смерил обоих взглядом). Ясно, ясно…

В а с и л е к. Не совсем ясно. (Берет гитару, напевает).

Зачем шумишь, товарищ Миша?

Тебя там ищет Чистяков…

М и х а и л. Не врешь?

В а с и л е к (продолжая аккомпанировать). Он приглашает и меня и Феню. (Положил гитару). Идем, Феня?

М и х а и л. Уже приглашал.

Ф е н я. Меня до дому проводите, а сами — как знаете. (Уходит).

В а с и л е к. Пошли, Михаил, дорогой уговорим.

М и х а и л. Не знаешь ты ее характера. Ну, на всякий случай попытаемся. Пошли.

Уходят.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Прошло две недели. Жаркие июльские дни. Одна из окраинных улиц рабочего квартала. Палисадник, высокие ворота с табличкой: «Улица Уфимская № 12». В глубине двора коттедж с открытой верандой. Михаил и Максим подходят к воротам.

М а к с и м (читает вслух). Уфимская, номер 12. Здесь. Пошли. (Дергает калитку, она заперта). Только ты все примечай, потом скажешь, как мой выбор.

М и х а и л. Роскошный особнячок.

М а к с и м. Неплохой.

М и х а и л. И садик. Все ее?

М а к с и м. Наверное.

М и х а и л. Где ты ее присмотрел?

М а к с и м. В клубе.

М и х а и л. Сам набивался в гости?

М а к с и м. Зачем? Приглашала. Сад, говорит, посмотрим, чайку попьем.

М и х а и л. Во-во. С этого, брат, и начинается. Стучи.

М а к с и м. Постучи, Миша, ты.

М и х а и л (легонько дергает калитку). Стоющая или так себе?

М а к с и м. Сам посмотришь, главное — бойкая и веселая.

М и х а и л. Это — не мой вкус. Целовались?

М а к с и м (смущенно). Как тебе сказать, маленько.

М и х а и л. Во-во. С этого, брат, и начинается. Сама первая поцеловала?

М а к с и м. Для меня было неожиданностью.

М и х а и л. Это теперь модно. Поверь моему опыту.

М а к с и м. Глаза у нее, понимаешь, — дна не видно, а душа добрая, предобрая.

М и х а и л (стучит). Не закидывал удочки насчет дома?

М а к с и м. Чего ради? У нас любовь.

М и х а и л. Смотри, влипнешь — не успеешь с мамашей посоветоваться. Поверь моему слову.

М а к с и м. Чего тебе жаловаться, у тебя Феня — что надо.

М и х а и л. Женись, желаю успеха.

М а к с и м. И женюсь.

М и х а и л. Как ее зовут?

М а к с и м. Верочка. Стучи сильнее.

М и х а и л. Больно мне нужно. Твоя зазноба — сам стучи.

М а к с и м (робко стучит). Верочка, Вера!

Вдали шагает с песенкой девушка-почтальон. У нее через плечо огромная сумка с газетами, письмами, она поет:

С толстой сумкой почтальона

Обхожу я свой район,

Адресатов поименно

Знать обязан почтальон.

Подходит к калитке, обращается к Максиму.

П о ч т а л ь о н (иронически). Какой отчаянный. У них же во дворе овчарка.

М а к с и м (отступает от калитки). Ничего страшного пока не вижу.

П о ч т а л ь о н. Видно, что неученые. У овчарки свои обычаи: она пропустит, а потом цапнет, не посчитается, что, может, люди свататься пришли.

М а к с и м. Свататься, не свататься, это наше дело.

М и х а и л (подходит ближе, узнает). А, это «скорая помощь» голос подает? Опять кому-нибудь оперативную телеграмму несете?

П о ч т а л ь о н. Хватит вам острить, видно, делать нечего.

М а к с и м (показывает на сумку). Помочь?

П о ч т а л ь о н. Как-нибудь без помощников обойдусь. А вот журналы для Верочки, если не затруднит, передайте.

М а к с и м. С удовольствием, Маша, выполним такое поручение.

П о ч т а л ь о н. Не Маша, а Лена.

М а к с и м. Лена? Тем лучше.

П о ч т а л ь о н (передает Максиму журналы, а Михаилу тетрадь). Распишитесь.

М и х а и л. До чего же формалистка.

П о ч т а л ь о н. Не первый раз. Знаем, от кого расписки брать. До свиданья, товарищи женишки. (Уходит, напевая).

Хорошо весной зеленой

Просыпаться мне чуть свет.

Хорошо вручать влюбленным

От возлюбленных пакет.

М а к с и м (рассматривая журналы). «Сад и огород», «Мурзилка», «Журнал мод». Странное сочетание.

М и х а и л. Чем плохо? Журнал мод, сад и огород… (Пауза). Хорошо, а долго мы тут будем околачиваться?

М а к с и м. Рискнем в последний раз. (Стучит). Вера!

В окно выглядывает симпатичная девушка в сарафане.

В е р а. Кто там? Ах, это ты, Максим? (Бежит открывать калитку).

М а к с и м (толкает в бок Михаила). Ну, как?

М и х а и л. Не промахнулся.

М а к с и м (сияет). То-то.

В е р а. Молодец, что пришел. Не посторонние люди — поцеловала бы.

М и х а и л. Отвернусь ради такого случая.

В е р а. Ладно, как-нибудь после. (Приглашает). Заходите, товарищи.

М а к с и м. Знакомьтесь: Вера, Миша.

В е р а. Подгорнов?

М а к с и м. Ты с ним знакома?

В е р а. Заочно знаю всех передовиков производства. У наших девочек вы, Миша, пользуетесь страшным успехом.

М и х а и л. Вот не знал, к сожалению.

В е р а. Чего же жалеть? Можно исправить.

М и х а и л. Женат.

М а к с и м. И притом на красивой.

В е р а. Одно другому не мешает.

М и х а и л. К сожалению, мешает.

В е р а. Не всё, Миша, к сердцу принимайте. (Шире открывает калитку). Да вы заходите. Максим, ты бы по-хозяйски пригласил товарища.

М и х а и л. Говорят, у вас злая овчарка?

В е р а. Да нет, ей только три месяца. Проходите, не бойтесь.

Все входят в садик, подходят к столу у дерева.

М а к с и м (кладет на стол журналы). Лена передала.

В е р а. Спасибо (берет «Сад и огород»). Это папина настольная книга.

М и х а и л (показывает на «Журнал мод»). Это, конечно, ваша. (Берет «Мурзилку»). А это для кого?

В е р а. Для меня. С детства люблю «Мурзилку». В ней так все ясно и понятно…

М а к с и м. Что же ты вчера не пришла в клуб, Вера?

В е р а. Вчера? Домашние дела задержали.

М а к с и м. Какие?

В е р а. Да так, пустяки.

М а к с и м. Все же?

В е р а. Вам смешно покажется, корова болела.

М и х а и л. У вас корова есть?

В е р а (недовольно). Да, батя развел хозяйство, как у попа, а я должна отдуваться.

М а к с и м. Плюнь на это хозяйство, Вера. Скорее оформляйся на завод.

М и х а и л. Вы не работаете?

В е р а (показывает на свое хозяйство). Не покладая рук. Правда, когда-то работала в заводоуправлении.

М и х а и л. Инженером?

В е р а. Знаете, мне кажется, всё зависит не от должности, а от самого человека.

М и х а и л (увидел в раскрытое окно гитару, принес, бренчит). Люблю этот агрегат, а ничего не получается. (К Вере). Вы специализируетесь?

В е р а. Балуюсь.

М и х а и л. Сыграйте.

М а к с и м. Правда, Верочка, спой под гитару.

В е р а. Не смею отказать. (Берет гитару, поет, аккомпанируя).

Не тревожь ты меня, не тревожь,

Обо мне ничего не загадывай,

И когда по деревне идешь,

На окошко мое не поглядывай.

(Неожиданно вскочила). Ах, какая я невежа! Сейчас вас фруктами угощу.

М а к с и м. Не беспокойся, Вера, не надо.

В е р а. Нет, нет. Фрукты из собственного сада.

М и х а и л. Несите побольше, Верочка, с удовольствием покушаем.

Вера уходит.

М и х а и л. Поздравляю, дружище.

М а к с и м. Понравилась?

М и х а и л. Еще бы — корова, коттедж, сад шикарный.

М а к с и м. Сама-то она — как?

М и х а и л. Повезло тебе. Засылай сватов.

Входит Вера, у нее в руках ваза с яблоками.

В е р а. Кушайте, мальчики.

М и х а и л (перебирает). Антоновка, Уральское наливное, Алмаатинка. (Берет яблоко, ест).

В е р а. Да вы, Миша, настоящий садовник.

М и х а и л. Маленько разбираюсь. Где же хозяин?

В е р а. Отец? На работе. Скоро должен прийти.

М а к с и м (берет яблоко). У меня предложение, товарищи.

В е р а. Какое?

М а к с и м. Взять фрукты и двинуться.

В е р а. Интересно, куда?

М а к с и м. На водную станцию, на яхте кататься.

М и х а и л. Тоже придумал. Чем тебе тут плохо?

В е р а. Вот именно, Максим, ты меня обижаешь.

М а к с и м. И не думал.

В е р а (смотрит на вазу). Обратите внимание, вот рассеянная. Называется принесла фрукты — и ни одной груши.

М и х а и л. Люблю груши. Несите, Верочка!

М а к с и м. Зачем утруждаться?

В е р а. Как же, как же. (Уходит).

М а к с и м (Михаилу). Ты в какую смену работаешь?

М и х а и л. В ночную. Хочешь сплавить? Так и говори.

М а к с и м. Чепуха.

М и х а и л. Вижу, вижу — ревнуешь.

М а к с и м. Откуда ты взял?

М и х а и л. Смотри, не зевай. Могу увести из-под носа.

М а к с и м. Как бы кто не увел у тебя Феню.

М и х а и л. Ты, что ли, орел?

М а к с и м. Охотники найдутся.

Вера, вносит вазу с грушами.

В е р а. Не знаю, понравятся ли?

М и х а и л. Вот это хозяйка, я понимаю! Садитесь сюда, Верочка.

В е р а. Мальчики, у меня предложение посмотреть наш сад.

М и х а и л. Правильное предложение.

М а к с и м. Лучше на водную станцию съездить, выкупаться.

М и х а и л. А мне, между прочим, и здесь нравится. (Берет Веру под руку). Пошли, Вера, а Максим пусть размышляет…

М а к с и м (резко). Ладно, запомним. Всего хорошего. (Быстро уходит).

В е р а (вслед). Максимушка, подожди! Он же пошутил… Правда, Миша?

М и х а и л. Не умею шутить.

В е р а (Михаилу). Догоните его.

М и х а и л. Зачем? Попылит, попылит и успокоится.

В е р а. Миша, нехорошо так. Верните его.

М и х а и л. Еще чего не доставало. Я ему не подручный.

В е р а. Будет обижаться.

М и х а и л. Сам виноват. В другой раз не станет фасонить перед такой красивой девушкой.

В е р а. Вы находите? А Максим скупой на комплименты.

М и х а и л. Посмотри на себя в зеркало.

В е р а (достает из сумочки зеркало). Ну, и что?

М и х а и л (берет зеркальце). Я бы тебе купил — во всю стену.

В е р а. Зачем такое большое?

М и х а и л. Любовалась бы своей красотой.

В е р а. Скажешь тоже, Мишенька. Какая уж тут красота… Идем, посмотрим сад.

Сходят с веранды. Навстречу Калабухов.

К а л а б у х о в. Михаил, ты чего на чужих девушек заглядываешься?

М и х а и л. Вам что — жалко?

К а л а б у х о в. Это же моя дочь.

М и х а и л (отходит от Веры подальше). Разве?

К а л а б у х о в. Нечего сказать, герой: забрался в чужой дом, а в чей и не спрашивает.

М и х а и л. С товарищем одним зашел.

К а л а б у х о в (усмехается). Ловко действуешь.

В е р а. Правда, батя. С Максимом Карлыхановым заходили.

К а л а б у х о в. Где же он?

В е р а. На стадион сбежал.

К а л а б у х о в. В другой раз не привечай жидких людей. (К Михаилу). Ты что — собрался уходить? Садись. Ни разу у меня не быт? Или, может, в мое отсутствие?

В е р а. Что ты, батя!

К а л а б у х о в (сбрасывает пиджак, умывается под рукомойником). Ужасная жарища.

М и х а и л. Как сработал смену?

К а л а б у х о в (с удовольствием фыркает). На пятки вам наступаем.

М и х а и л. Нас трудно нагнать.

К а л а б у х о в. Цыплят по осени считают.

М и х а и л. У Пирожкова много лихости.

К а л а б у х о в. Рисковать в нашем доменном деле опасно. (Вера подает полотенце, он вытирается). Собирай, дочка, закусить.

В е р а. Обедать будешь?

К а л а б у х о в. Нет, закуску поострее и графинчик поувесистее.

Вера уходит. Калабухов и Михаил проходят в сад, усаживаются под пышной яблоней, на скамеечке.

К а л а б у х о в. Как тебе нравится новый начальник цеха?

М и х а и л. Горбачев? Рано судить. Но с таким, мне кажется, не пропадем.

К а л а б у х о в. Тебе так кажется, а я сразу вижу сову по полету.

М и х а и л. Взлет у него ничего, подходящий. Был начальником смены небольшого цеха — и сразу командиром такой махины.

К а л а б у х о в. Высоко летает, да где сядет? По-моему, не продержаться ему у нас долго. Не понимает он души нашей, не видит, чем живет мастеровой человек.

М и х а и л. Да… Мастер решающая фигура.

К а л а б у х о в. Я про то и говорю. Мастер должен ковш обеспечить, лёточную массу подвезти, фурмы заготовить, канавы песком набить. Да мало ли у нас дел? Весь цех на нас держится…

М и х а и л. Мастер мастером, а без инженера нельзя.

К а л а б у х о в. Это само собой… Ты, Михаил, еще молод, но в металлургии мало-мальски разбираешься. Вот ты и скажи мне, можно увидеть, что делается там в доменной утробе?

М и х а и л. Сложное дело.

К а л а б у х о в. Температура у нее до двух тысяч градусов. Как тут может стеклянная трубка правильные показатели дать? Пусть инженер, десять дипломов у него в кармане, — все равно не разберется в домне до конца. Не такие, как Горбачев, пробовали, да ничего не получилось.

М и х а и л. Не скажи, Афанасий Яковлевич. Аппаратура помогает, приблизительно, конечно.

К а л а б у х о в. Приблизительно. А я могу точно определить, потому что у меня чутье, глаз наметанный и ухо к тому приспособлено. Без всяких микроскопов, термопар разных, я по искре, по цвету могу в точности сказать температуру металла и марку.

М и х а и л. Что ты, Афанасий Яковлевич, разве можно сейчас без автоматики, без контрольно-измерительной аппаратуры?

К а л а б у х о в. Может, я немного и перегнул, но полностью доверять аппаратуре боюсь. Боюсь, Михаил, не раз она меня, эта техника, под монастырь подводила. Держись своего глаза, он не выдаст. Горбачеву плевать на мое мастерство. Он подходит к нам, практикам, по-канцелярски: изучай аппаратуру, температуру. Зачем мне мозги перегружать? Вот и Пирожков толкует про Горбачева: дескать, редкий инженер, умнейшая голова. В крайнем случае, что ж, пусть у него и болит эта умная голова. Так нет, свою голову он жалеет, а на мастеров всю заботу хочет перевалить. Сегодня на рапорте спрашивает: как, Афанасий Яковлевич, правильно в журнале «Сталь» ставят вопрос о внедрении офлюсованного агломерата?

М и х а и л. Дело новое, требуется проверка.

К а л а б у х о в. В том-то и соль. Я ему говорю: за день набегаешься, Алексей Петрович, ноги болят, не до журналов. И что бы ты думал? Горбачев при всех обрывает и режет: «У мастера, говорит, к концу смены должны болеть не ноги, а голова». Вот как он поднимает наш авторитет.

М и х а и л. Вообще-то думать всем полагается.

К а л а б у х о в. Слава богу, двадцать лет вокруг печи хожу, знаю, где нужно подумать, а где и в сторонку отойти, чтобы не помешать печке. Правильно говорю? Эх, Михаил, хитрая наша профессия металлургов, загадочная.

М и х а и л (смеется). Может, в дополнение к аппаратуре цыганку-гадалку подключить?

К а л а б у х о в. А ты, парень, не смейся! Иногда и гадалка пригодится…

Входит Вера.

В е р а. На веранде будем накрывать или в столовой?

К а л а б у х о в. Давай в столовой. Тут жарко.

Вера уходит.

К а л а б у х о в (кивком показывает на Веру). Как дочка?

М и х а и л. Хороша, Афанасий Яковлевич, хороша!..

К а л а б у х о в. Говорил тебе, не торопись.

М и х а и л. Мне и мать толкует, да кто же его знал?

К а л а б у х о в. В другой раз поперед батьки в пекло не лезь.

М и х а и л. Феня, она, конечно, девушка неплохая…

К а л а б у х о в. Чего ж тогда заришься на чужих девок?

М и х а и л. Да шибко принципиальная — угодить трудно. И к хозяйству интереса не проявляет.

К а л а б у х о в. Значит, пеленки придется самому стирать.

М и х а и л. До этого, предположим, не дойдет.

К а л а б у х о в. Если вожжи распустишь, наверняка, дойдет. Жена любит твердую руку. У меня покойная старуха, бывало, по одной половичке ходила. (Пауза). Регистрировались?

М и х а и л. Пока нет.

К а л а б у х о в. Тогда дело поправимое.

М и х а и л. Насчет чего?

К а л а б у х о в. На всякий случай, если, скажем, характерами не сойдетесь…

М и х а и л. Не думал об этом…

К а л а б у х о в. Врешь, думал.

М и х а и л. Хороший сад у вас, Афанасий Яковлевич.

К а л а б у х о в. Хороший… Фруктов девать некуда — на базар таскаем.

М и х а и л. И домишко симпатичный.

К а л а б у х о в. Для себя, парень, строил. Сейчас покормит нас Верочка, и я тебе покажу все хозяйство.

М и х а и л. С большой охотой.

К а л а б у х о в. Сам по себе особняк, Миша, функционировать не будет. К нему надо садик, пару поросят, коровенку, гусей, курей, две-три козы. Понимаешь, в хозяйстве одно за другое цепляется. Я давно живу в городе, а все вспоминаю свой домик в деревне. Зашел за свои ворота — и стоп, никто не суй ко мне своего носа, я тут хозяин, что хочу, то и делаю.

М и х а и л. Что касается коровьи, свиней, гусей — это не по мне, не нравится. Домик-садик уважаю. При первой возможности обзаведусь.

К а л а б у х о в. Вот готовый.

М и х а и л. Можно позавидовать.

К а л а б у х о в. Не горюй, ты молодой, успеешь нажить.

М и х а и л. Говорю тебе, Феня этим делом не интересуется.

К а л а б у х о в. Погляди сюда. (Показывает на яблоню). Росла тут паршивенькая яблонька, я возьми да и подвяжи бергамотину. Теперь сравнялась та и другая сторона. Так и у человека бывает: завяжет парень по молодости себе с кем попало голову и потом оба маются, свет коптят. Тут кто-нибудь прививочку сделает — глядишь, тому и другому поправились, живут бок о бок.

М и х а и л. Яблоков, в крайнем случае, можно и в магазине купить.

К а л а б у х о в. Мелко ты плаваешь, чтобы разобраться в этом соусе. (Громко). Вера! Где ты пропала?

В е р а (выглянула). Сейчас, батя, котлеты дожариваются.

К а л а б у х о в (в сторону дочери). Хозяйственная девка. (Прошлись). Мать надолго приехала?

М и х а и л. Обещалась до новоселья прожить.

К а л а б у х о в. Скоро очередь?

М и х а и л. Горбачев обещал. (Пауза).

К а л а б у х о в. Посоветуйся с матерью и переезжай в мой особняк.

М и х а и л. На квартиру?

К а л а б у х о в. Считай, как хочешь. За квартиру я с тебя брать не буду. Разве когда по хозяйству интерес появится, поможешь…

М и х а и л. Может, продашь, Афанасий Яковлевич?

К а л а б у х о в. Поживешь, видно будет. Столкуемся.

М и х а и л. Шутишь?

К а л а б у х о в. А на что мне такая махина?

М и х а и л. Ну, да. А Верочка?

К а л а б у х о в. Разве что зятя притащит! Достанется какому-нибудь дураку коттедж с полным хозяйством.

М и х а и л. Жалко.

К а л а б у х о в. Вот ты и подумай обо всем этом.

М и х а и л. Спасибо, Афанасий Яковлевич, понял.

К а л а б у х о в. Я, Михаил, прямо скажу: хватка твоя нравится и хочу помочь тебе. Переходи ко мне в смену.

М и х а и л. Вообще-то с Пирожковым мы сработались неплохо: толковый мастер, понимает в доменном деле.

К а л а б у х о в. Подумаешь, — Пирожков, профессор какой нашелся. Он еще под стол пешком ходил, когда я домну на Юге пускал. Переходи, я тебя не только на мастера, на обера выучу. Вместе мы таких делов натворим! Все рекорды будут у нас.

М и х а и л. Спасибо, Афанасий Яковлевич, подумаю.

К а л а б у х о в. Быстрее думай, пока я не раздумал.

Входит Вера. В раскрытое окно виден накрытый стол.

В е р а. Всё поспело. Прошу кушать.

К а л а б у х о в. Помариновала ты нас, дочка.

В е р а. В ресторане, думаешь, быстрее?

М и х а и л. Верочка права.

В е р а. Спасибо, Мишенька.

Берет его под руку, ведет в коттедж.

К а л а б у х о в (любуясь). Чем не пара?

КАРТИНА ПЯТАЯ

Прошел месяц. В комнате Михаила Подгорнова стало теснее. Появился столик с книгами. Степанида Матвеевна и Феня.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (шьет на машине, поглядывая на Феню). Трудно разобрать тебя, Феня. То без удержу в клубе вертелась, теперь за книжками изнываешь. Цельный день в цехе была, пойди на вольный воздух, прогуляйся.

Ф е н я. Экзамены начинаются, а в голове туман, ничего не знаю.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И зачем тебе техникум? Муж хорошо зарабатывает — живи в свое удовольствие.

Ф е н я. Мне кажется, он хочет жить только в свое удовольствие.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Раньше за ним не замечалось, а сейчас вижу — командовать любит…

Ф е н я. Я тоже из таких.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Значит, нашла коса на камень. Неладная жизнь у вас складывается, как погляжу. Кипятку у вас у обоих в характерах многовато.

Ф е н я. Молодые еще…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ты, девонька, на молодость не кивай. Тебе сколько лет?

Ф е н я. Двадцать.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. В твою пору у меня росло двое детей. Муж работал на заводе, в мартеновском цехе. Время трудное было. Кругом разруха, нехватки, недостатки. Детвора кушать требует, и сам голодный. Больной он был, легкими. И никто не жаловался: робили, как указывала Советская власть. Вот и выстояли. Теперь жить — да жить. (Пауза). Молодость — самое крылатое времечко. Не проспать бы его.

Ф е н я. Потому и спешу в техникум.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Бросишь работать?

Ф е н я. Зачем? Днем буду работать, вечером учиться.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот как? И на кого ж ты выучишься?

Ф е н я. Может, теплотехником, может, механиком. А Михаил хочет, чтобы я на его иждивение перешла, чашками-ложками заведывала.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И от этого дела не отмахивайся. Обед приготовить, наволочки пошить, мелочишку какую сообразить. А ребенок появится, тогда как? Думала про это?

Ф е н я (мрачно). Не думала.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Про такое дело загодя думают.

Феня мрачно отвернулась к окну, Степанида Матвеевна подошла к ней.

Да ты что нахмурилась? Может, и впрямь пришло время пеленки шить?

Ф е н я (разрыдалась). Мама, родная, если бы ты знала, как мне тяжело!

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Чего же ты, дурочка, плачешь? Ребенок будет? Вот и хорошо. Это для каждой женщины радость. Ты такая молодая, и парнишка у тебя будет загляденье, как солнце ясное. Такой соколенок востроглазый, с длиннущими ресничками. Ну, перестань. Михаил-то что говорит? Как назвать решили?

Ф е н я (рыдает). Ничего мы не говорили, не думали, ничего я не знаю и знать не хочу…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как же это?

Ф е н я. Миша совсем переменился.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Может, тебе так помнилось. В таком положении всегда недоверие возникает.

Ф е н я. Нет, нет, не показалось. Он совсем чужой, непонятный стал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как это чужой, ежели отец? Да что он, одурел? Погоди, Фенюшка, я с ним по-свойски потолкую.

Ф е н я. Не надо, мама, ничего не говорите ему. Если нет души, то все равно ничего не исправишь…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как так не исправишь? В жизни всё можно исправить. Сами не придумаем — к людям пойдем, посоветуемся.

Ф е н я. Ой, что вы, что вы! Разве можно о таком! Никому ни слова, пожалуйста, не говорите. Я вас прошу, мама…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ладно, помолчу. Только понапрасну от людей отгораживаешься.

Ф е н я. Нет, нет! Пока ничего не говорите.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как хочешь, а с Михаилом поговорю. В такой час нельзя по обочинам дороги расходиться.

Стучат.

Ф е н я. Да!

Входит Калабухов.

Ф е н я (вытирает слезы, берет конспекты). Мама, я в техникум пошла.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Поскорее приходи, Феничка. (К Калабухову). Вы к Мише?

К а л а б у х о в. К нему.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Должен скоро придти. Проходите.

К а л а б у х о в. Благодарим. (Проходит в комнату). Вы будете мать Михаила Подгорнова?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Она самая, что хотели?

К а л а б у х о в (подает руку). Познакомимся, Степанида Матвеевна. Моя фамилия — Калабухов, Афанасий Яковлевич, мастер доменного цеха. В моей смене работает Михаил.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Очень приятно. Садитесь.

К а л а б у х о в (садится). Раньше работал он в смене Пирожкова, а теперь в моей.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (продолжает шитье). Миша сказывал.

К а л а б у х о в. Ваш сын, Степанида Матвеевна, мне по душе. Героя, можно сказать, воспитали.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Спасибо на добром слове.

К а л а б у х о в. Хватка у него хозяйская.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (оставляет шитье, садится поближе). Замухрышек в семье не было. Миша, у меня последненький, а тоже дотянул.

К а л а б у х о в. По доброй воле, Степанида Матвеевна, взял я, значит, шефство над Михаилом. В том смысле, что хочу выучить его в мастера, передать ему свои секреты.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Благодарим за вашу добрую волю. Был бы жив отец, сам довел бы до ума.

К а л а б у х о в. Какие могут быть счеты меж своих людей? По себе знаю, сколько хлопот родителям доставляет детвора.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (поднимается, идет к столу). Повремените маленько, чайку поставлю.

К а л а б у х о в. Не затрудняйтесь, только что чаевал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. По чашечке, за хорошее знакомства.

К а л а б у х о в. По чашечке не откажусь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Может, и по стопочке?

К а л а б у х о в. Металлургам для здоровья и это не вредно.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что ж, Миша придет — пошлю в лавочку. (Включила чайник, накрыла на стол, снова присела). Деток-то у вас много?

К а л а б у х о в. На дочерей повезло. Было три. За военных вышли две, а третья — Верочка — со мной живет.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Квартирой не страдаете?

К а л а б у х о в. Домишко у меня собственный. На старости лет думал пожить, да так получилось: старуха померла, и все теперь ни к чему.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот как. Сколько же комнат в вашем доме?

К а л а б у х о в. Внизу четыре, вверху две, не считая кладовки.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (добродушно). Истинный помещик.

К а л а б у х о в. Садик, коровенка, поросята, куры, гуси, всё как полагается в добром хозяйстве.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Таким у нас в революцию на Урале красного петуха запускали.

К а л а б у х о в. Толстопузым буржуям так и полагается. А мы — народ трудящийся. Свою овощь сами кушаем, что лишнее — на рынок, не жалко, пользуйтесь, добрые люди.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Насчет своего садика — дело хорошее, но чтобы на рынке торговать рабочему человеку? Зачем же?

К а л а б у х о в. Пошутил, Степанида Матвеевна. Какие из нас торговцы. Заходите с Мишей, погостевать.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Гостевать мне есть у кого. А вот не привыкла сидеть без дела. Поглядишь кругом, и одно не по-твоему и другое не ладно. Разве усидишь в стороне?

К а л а б у х о в (оглядывает комнату). Комнатенка у Михаила не шибко…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Обещают квартиру новую.

К а л а б у х о в. Оно, конечно, Михаилу дадут две комнаты с кухней и ванной, но когда еще подойдет очередь?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Скорее бы. Новоселье отпраздную и уеду.

К а л а б у х о в (продолжает). Коммунальная квартира — неплохо, а все-таки ограниченность: ни садика, ни грядки разбить негде.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Москва не вдруг строилась. Теперь, говорят, за три дня вокруг не объедешь. (Взглянула на чайник). Идемте к столу, Афанасий Яковлевич. (Идут к столу). Клубничного или вишневого желаете?

К а л а б у х о в. На ваше усмотрение, Степанида Матвеевна. В сладостях не разбираюсь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот и мой-то был такой — не уважал легкой пищи. А я, грешная, любительница варенья.

К а л а б у х о в (пьет чай). Мастеровому народу погрубее корм требуется.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Может, тебе, Афанасий Яковлевич пельмешков поставить?

К а л а б у х о в. Придет Миша, тогда одним разом.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И то правильно.

К а л а б у х о в. Михаил не делился, как бывал у меня в гостях?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не сказывал. Еще чашечку?

К а л а б у х о в (подает). Не откажусь. Сильно понравился ему мой коттедж.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Мало что. Заработает и пусть себе хоть дворец строит, а по мне, Афанасий Яковлевич, и в коммунальном доме неплохо. Прямо скажу — не любительница я особняков.

К а л а б у х о в. Зря вы, Степанида Матвеевна. В своем доме только и пожить.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Спорить не буду. Пусть строится.

К а л а б у х о в. И вам погостевать бы в таком особнячке… Я ему и говорю: зачем тебе строить — бери у меня готовый..

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Это как же, продаешь, что ли?

К а л а б у х о в. Зачем продаю?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Я и то думаю, сам-то где жить будешь?

К а л а б у х о в. Говорю, мне двух комнат по горло хватит, остальные всё одно пустуют.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (перестает пить чай). Квартирантов пускаешь?

К а л а б у х о в. Вроде бы так. А понравится — можно и по-хозяйски разместиться, пока дочка незамужняя.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (встала). Вот как. Да ты разве не знаешь, что Михаил женатый?

К а л а б у х о в (не замечая резкости, продолжает пить чай). Мало ли что бывает по молодости?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. То есть как это? Мишке перебраться в особняк, а Феня? Думаешь ты, что говоришь?

К а л а б у х о в (замялся). Пускай и она. Если понравится, для всех места хватит. Вообще-то на ее месте, я никуда бы не пошел. На такую комнату, как эта, квартирант в два счета найдется.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (возмущенно). Так ты за этим и приходил, старый кобель?

К а л а б у х о в (укоризненно). Степанида Матвеевна…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Бесстыжие твои глаза! Вот, значит, в какие дела ты впутываешь моего сына?

К а л а б у х о в. Зря вы меня обижаете. Я всегда рад помочь товарищам.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Гляди на милость, помощник какой выискался. Тебе под этот особняк ссуду выдали и лес привезли, а ты теперь похваляешься, что дом выстроил. Суди, как хочешь, не похож ты на рабочего человека.

К а л а б у х о в (пятится к двери). Из ума выжила старуха.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (наступает). Сына своего тебе не уступлю.

К а л а б у х о в (отступает). Зря шумите. Фактически он уже у нас живет.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не бреши, окаянный! Уходи с моих глаз по добру по здорову. (Выталкивает Калабухова).

Стук. Входит почтальон.

П о ч т а л ь о н. Степанида Матвеевна Подгорнова? Здравствуйте. Вам телеграмма. Распишитесь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не знаю, где у меня очки. Да ты сама черкни, доверяю.

П о ч т а л ь о н. Не полагается. Адресат обязан поставить личную подпись. Вот здесь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Дотошная какая, давай. (Расписывается). За это теперь читай, что написано.

П о ч т а л ь о н. Это можно. (Читает). «Почему молчишь? Беспокоимся твоем здоровье. Целую. Дарья».

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ну вот, спасибо, дочка.

П о ч т а л ь о н. Не стоит благодарности.

Входит Михаил.

М и х а и л. Опять «скорая помощь»?

П о ч т а л ь о н. И опять не для вас. До свиданья. (Уходит, напевая: «С толстой сумкой почтальона обхожу я свой район»).

М и х а и л. Откуда телеграмма?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. От Дарьюшки, беспокоится. (Подает телеграмму).

М и х а и л (берет, читает). Надо ответить.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вечерком письмо напишу. Как, Миша, насчет квартиры, никаких новостей?

М и х а и л. Еще отодвинули. В первую очередь — многосемейным.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И то правильно. Многосемейным нужнее. Обедать будешь?

М и х а и л. Обедал на заводе. (Открыл шифоньер). Мамаша, не видела тут моего нового галстука?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Погляди в притворе.

М и х а и л (роется в шифоньере, откладывая какие-то вещи). Ты, мамаша, долго еще у меня погостишь?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Поживу маленько. Иль надоела?

М и х а и л. Не в этом дело. Тут у меня один вариант навертывается.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не пойму. Говори понятливее.

М и х а и л (из-за дверцы шифоньера). Есть возможность, маманя, коттедж, особнячок, значит, приобрести.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (продолжает шить). Вот как. И сколько стоит?

М и х а и л. Да нисколько.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Даром? Бери, пожалуйста? А где же ты такой углядел?

М и х а и л (выходит из-за дверцы шифоньера, повязывая галстук). Видишь ли, мамаша, есть тут один человек — Калабухов. Выстроил огромный особняк, а одному жить скучно. Меня приглашает к себе.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Случаем, дочку в придачу не посулил?

М и х а и л (настороженно). При чем — дочка?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Видать, не без этого.

М и х а и л (долго выбирает место, наконец, садится на диван). Я давно хотел поговорить с тобой, мамаша.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Сказывай, сынок.

М и х а и л. Поторопился я с Феней. Характеры у нас разные. Да и тебе, помню, она с первого разу не понравилась.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вишь, какой стал, понятливый…

М и х а и л. Теперь вижу — ошибку сделал, не пара она мне.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Гулёна какая, или другую кралю приметил?

М и х а и л. Не в этом дело. Все чем-то она недовольна, исподлобья смотрит, будто я ей миллион задолжал. Ну, и упрямство. Говорил тебе как-то, все наособицу делает.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Оплошку, значит, допустил?

М и х а и л. По дурости — не учитывал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Надо было учитывать. Только теперь я, Миша, маленько пригляделась к вам обоим и вижу: пара из вас вполне может получиться. Феня девушка умная, серьезная, не попрыгунья какая, и ты, парень, обстоятельный. Бывает, по молодости горячитесь — это не такая большая беда: перемелется — мука будет. Мой совет, Миша, поговори с ней по-хорошему, как полагается, успокой жену.

М и х а и л. Не регистрировались.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (перестала шить). Вот как? Коль на бумажке не расписался, значит теперь вольная птица? Добрый человек, Миша, свои дела записывает в сердце.

М и х а и л. Характеры у нас с нею разные.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Раньше надо было думать. Для того человеку голова предназначена.

М и х а и л. Учтем. Впереди жизнь длинная.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что же надумал?

М и х а и л. Переехать в коттедж.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как смотрит на это Феня?

М и х а и л. Я же тебе говорю, бесполезно с ней советоваться. Сильно самостоятельная. В крайнем случае ей и тут неплохо.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Поворачивается у тебя язык матери такие слова говорить? Да думал ты, что, может, у вас ребенок скоро будет?

М и х а и л. Если не говорит, значит ничего пока нет. (Встал, пошел к шифоньеру, незаметно складывает свои вещи).

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Может, из-за гордости молчит. Поговори по-хорошему с Феней, она тебе откроется, все скажет.

М и х а и л. Зачем?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Говорю тебе, о ребенке подумай.

М и х а и л. Сказки это! В крайнем случае, зарабатываю я, мамаша.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Опять деньгами гордишься. А кто тебе в руки дал это ремесло. Калабухов? Нет, Миша, народ. Народ завоевал такую жизнь, нужно и пользоваться ею по-людски, чтобы честно смотреть в глаза Родине.

М и х а и л. Я, мамаша, вас очень уважаю и перед Родиной свой долг выполняю аккуратно. Другая мать гордилась бы.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Было время гордилась, а пригляделась, вижу: не ту линию загибаешь.

М и х а и л. Государству не до моих личных дел.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. За легкое поведение, думаешь, тебе спасибо скажут?

М и х а и л. Что об этом говорить, мамаша?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет, так дело не пойдет. Расписался в ЗАГСе или не расписался, а жить с Феней должен.

М и х а и л. Вы и сами выговаривали за эту женитьбу.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Выходит, мать виновата? Если дело дойдет до плохого, Феню я одну не оставлю. Со мною будет жить.

М и х а и л. Тем лучше. (Достает из шифоньера чемодан). Я мамаша, переезжаю к Калабухову.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Опомнись, сынок, пока не поздно, послушайся материнского совета!

Входит Максим Карлыханов.

М а к с и м. Куда уезжаешь?

М и х а и л. В санаторий.

М а к с и м. В зятья приписался?

М и х а и л (показывает на свою комнату). Свободная, можешь переселяться.

М а к с и м (едва сдерживая себя). При матери твоей скажу: подлец ты после всего этого!

М и х а и л (отстраняется). Но, но, поаккуратней. (Толкает дверь, выходит).

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (заплакала). И откуда такая напасть? Разве я этому его обучала?

М а к с и м. Ничего, мы еще с ним встретимся. Не таких в чувство приводили. Дурака подхваливают да подпаивают, а он думает, что в самом деле шишка.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Такой скромный, тихий рос. И кто бы мог подумать?

М а к с и м. С чужой дудки запел. Дядька тут один с толку сбивает.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Знаю, знаю: Калабухов. Что теперь будет с Феней?

М а к с и м. Еще не приходила из техникума?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет. Разве вы не вместе экзамены-то сдаете?

М а к с и м. Нет, в разных группах. Так вы ей пока ничего не говорите.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как же, Максимушка, не скажешь?

Входит Феня.

Ф е н я (радостная). Мама, можешь поздравить, пять по физике.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Молодец, дочка, лиха беда — начало.

Ф е н я (увидела Максима). Ну, а у тебя?

М а к с и м. Спасибо, тоже неплохо — четверка.

Ф е н я (трясет руку). Рада, Максим, от души рада.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Скромник какой, молчал. Поздравляю, сынок.

М а к с и м. Спасибо, спасибо.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Сколь еще страдать-то?

Ф е н я. Теперь немного. Три экзамена осталось (сняла жакет, направилась к шифоньеру и теперь только обратила внимание на разбросанные вещи). Мама, где Михаил? (Смотрит на Степаниду Матвеевну, на Максима). Ушел. (Беспомощно села на стул). Ну вот, теперь и я мать-одиночка.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Одиночка. И кто такое слово чугунное придумал? Сколь у тебя друзей, все на твоей стороне. Почитай, беглого отца надо считать одиночкой.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Обстановка прежняя. Степанида Матвеевна что то шьет. По радио передают «Уральскую рябину».

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (тихо подпевает, затем останавливает машинку, бросает шитье). К обеду купить бы что дли Фенюшки. (Достает из шифоньера сумочку, считает деньги). Три, пять, десять… невелики запасы. А получка-то еще не скоро…

Стук.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Входите!

Входит Василек.

В а с и л е к. Здравствуйте, мамаша.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Здравствуй, сынок.

В а с и л е к. Феня не приходила?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет, не приходила. Должно, зашла в техникум. Отдыхать бы ей, а она утруждает себя, перемогается.

В а с и л е к. Питание ей нужно усиленное.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Надо бы — так не кушает, не все ей дозволяется.

В а с и л е к. Я понимаю. То, что можно, то пусть и кушает. В общем по предписанию врача. С деньгами затруднений нет?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Нет, нет! Обходимся…

В а с и л е к (посматривает в окно). Я вам не помешал?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что ты, сиди. Феня должна скоро прийти. Сиди, пока я дошиваю рубашонку. (Садится за шитье). На танцы, что ли, хочешь пригласить? Не надо, не до танцев теперь ей. Вредно для здоровья.

В а с и л е к (снова заглядывает в окно). Понимаю. Нет, я хотел ей одну новость цеховую рассказать.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Слыхала я, с причудами у вас начальник цеха.

В а с и л е к. Кому — причуда, а мне нравится. Про Пирожкова слышали, наверное? Молодой наш мастер, очень способный. Так вот, когда он был еще только газовщиком, Горбачев вызвал его в кабинет и говорит: «С завтрашнего дня на свое рабочее место не выходите». Тот удивился: может, с работы снимают? «Нет, говорит ему Горбачев, вам серьезное задание: будете ходить по цеху». — «Как так по цеху?» — спрашивает Пирожков. — «Вот так, будете ходить и все».

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И никаких обязанностей? Чудно.

В а с и л е к. Взял Пирожков в карман блокнот и пошел по цеху. Час гуляет, два гуляет, а потом достает блокнот и начинает записывать все ненормальности. Пять дней так ходил. Потом пришел к Горбачеву и выкладывает свои записки. Тот хитро ухмыляется. «Вы, говорит, мне давайте свои предложения». Всё толково выслушал; на второй день назначил мастером.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Видать, соображает в людях.

В а с и л е к. Еще как!

Стук. Входит почтальон.

П о ч т а л ь о н (перемигивается с Васильком). Здравствуйте! (Подает несколько газет). Опоздание по вине типографии. (Роется в сумке). И еще перевод вам, Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Какой такой перевод?

П о ч т а л ь о н. На деньги. Паспорт есть?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как не быть? Сейчас разыщу. (Пошла в глубь комнаты, ищет паспорт).

В а с и л е к (почтальону тихо). Извещение мы на пятьсот писали. (Достает из кармана деньги). Возьми еще. Пусть будет тысяча.

П о ч т а л ь о н. А вдруг не захочет брать: подумает, что от Михаила?

В а с и л е к. Уговорим. Скажем, деньги от дочери.

П о ч т а л ь о н. Ну, ладно.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (возвращается с паспортом) Только он у меня не в этой милиции прописанный. Не выдадите, наверное?

В а с и л е к. Я могу поручиться, если нужно.

П о ч т а л ь о н. Да, дело рискованное.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как же быть-то? А деньги-то от кого?

П о ч т а л ь о н. От дочери.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. От какой же?

В а с и л е к. Наверное, от Дарьюшки.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Да откуда она столько возьмет? Скорее всего, Марья выслала. И что же она пишет?

П о ч т а л ь о н. Что с вами поделаешь, давайте паспорт. Расписывайтесь, так и быть.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Где же мои очки? Распишись, сынок.

П о ч т а л ь о н. Нет, нет, это недействительно. Расписывайтесь, вот здесь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (расписывается, берет деньги, тщательно пересчитывает). И откуда их столько привалило?

В а с и л е к (берет бланк, читает). Подробности письмом. Подпись неразборчивая. Первая буква М…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Значит, она, Марья. Только по какому случаю?

П о ч т а л ь о н. До свиданья! (Уходит, напевая «С толстой сумкой почтальона».)

В а с и л е к. Я тоже пошел. Зайду попозже.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (в недоумении). По какому случаю? (Прячет деньги).

Входит Михаил с большим пакетом.

М и х а и л. Добрый день, мамаша.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Никак одумался?

М и х а и л. Зря вы меня конфузите, мамаша. Ничего я против вас не имел и не имею.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Какое там… Ославил, перед всем народом. Не знаю, как на люди показываться.

М и х а и л. Не я первый, не я последний.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Худое дело от этого не станет лучше.

М и х а и л. Все зависит, с какого боку смотреть. Ты, конечно, переживаешь, а Феня вряд ли.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Разговаривал ты с нею?

М и х а и л. Чего разговаривать-то? Обозлится еще сильнее да и только. Знаю ее характер. Горевать Феня не будет. Не из таковских, поверь моему слову. Не успеешь оглянуться — выскочит замуж. Назло мне выскочит.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что ты мелешь, Михаил? Говорят тебе, ребенок у нее будет.

М и х а и л. Да ну, сказки. (Кладет на стол пакет). Вот вам яблоков прислал Афанасий Яковлевич из собственного сада и в гости приглашал. (Из бокового кармана достает деньги). Это от меня на расходы.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (возвращает сверток). Зря утруждались. Только-только принесла из магазина полпуда антоновки. (Возвращает деньги). И это возьми обратно. На водку пригодятся.

М и х а и л (прячет деньги, пакет кладет на стул). Дело ваше, после не обижайтесь.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не нищие. Деньгами, Михаил, такое дело не покупается.

М и х а и л. Как хотите.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Зачем пришел-то?

М и х а и л (идет к шифоньеру). Бритву забыл.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Заодно зеркало свое взял бы.

М и х а и л. Верно. Им никто здесь не интересуется.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Бери; бери. За этим, видать, и снарядили?

М и х а и л. Попутно.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Забирай, да поскорее. Феня вот-вот нагрянет — скандал устроит.

М и х а и л. Плохо вы ее знаете. И слова не скажет, уверяю вас.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот и зря. На ее месте я с тобой не так поговорила бы. (Смотрит, как Михаил возится с зеркалом). Позвал бы помощников, уронишь зеркало.

М и х а и л. Доменная печь не такая махина, и то справляюсь.

Неожиданно распахивается дверь, входят Максим, Феня и Василек. Михаил поскользнулся, упал. Трюмо разлетелось вдребезги.

В а с и л е к. Говорят, к счастью, Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Господь с тобой. Это посуда бьется к счастью.

М а к с и м. Постыдился бы вещи растаскивать.

М и х а и л (Максиму). Ты чего путаешься в чужие дела? На мою комнату нацелился? Могу сдать в аренду. Вместе с хозяйкой.

Ф е н я (внезапно подходит к Михаилу и бьет его по щеке). От меня на память. И чтобы больше твоего духу здесь не было!

М и х а и л. Значит так? Ну, ты об этом еще пожалеешь!

М а к с и м. Уходи по добру по здорову.

М и х а и л. Ладно, ладно, я вам это еще вспомню. (Уходит).

Длительная пауза.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что делается на белом свете (набрасывает на себя платок). Ты обожди, Феня, я скоро приду. (Уходит).

М а к с и м. Вообще этого дела нельзя так оставить.

Ф е н я. Что ты этим хочешь сказать?

М а к с и м. То, что Михаила надо из комсомола гнать.

Ф е н я. Ты считаешь?

М а к с и м. Не только я. Каждый честный комсомолец обязан осудить Михаила.

В а с и л е к. Проголосуем?

М а к с и м. Для шуток тоже нужно знать место.

В а с и л е к. В самом деле, курилки есть в каждом цехе, а места для шуток не выделены. Серьезный пробел в массовой работе.

М а к с и м. Хватит тебе. Я говорю вполне серьезно. Надо проучить Михаила по всем правилам. Может быть, и по работе понизить. Таких вещей прощать нельзя. Сегодня один выгонит жену, завтра другой расхамится…

Ф е н я (прерывает). Собственно, кто тебя уполномочил?

М а к с и м. Звание комсомольца, гражданская честь.

В а с и л е к. Надо было подать заявление в комитет комсомола, пожаловаться в цехком…

М а к с и м. Правильно!..

В а с и л е к. Довести до сведения начальника цеха…

М а к с и м. Правильно!

В а с и л е к. Поплакаться товарищам в жилетку… Нет, не то говоришь, Максим. На месте Фени, я тоже никуда бы не пошел и никому не стал бы жаловаться.

М а к с и м. Подумаешь, гордость! Да Феня теперь обязана бороться за счастье своего будущего сына, если хочешь знать.

В а с и л е к. Она, она… А мы, ее товарищи и друзья, чего ждем? Как ты думаешь, Максим, разве мы не сумеем сами вытащить Михаила куда положено и пропесочить его, как полагается?

М а к с и м. Вообще-то говоря, можем.

Ф е н я. А заодно не забудьте спросить и меня, смогу ли я после всего, что случилось, приклеить отрезанный ломоть? (Встает). Я очень прошу вас, ребята, дайте мне самой разобраться в своих личных делах. (Максим и Василек безмолвно уходят).

Ф е н я (сокрушенно). Эх, Миша, Миша… (Рыдая, бросается на диван).

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Кабинет начальника доменного цела. Строгая, жесткая мебель. На стенах графики, диаграммы. На тумбочке сифон с водой. В кабинете Алексей Петрович Горбачев, Василек и Максим.

М а к с и м. Я понимаю, что расстановка рабочей силы в цехе — дело администрации.

Г о р б а ч е в. Соображение правильное.

М а к с и м. Но чем руководствовалась администрация при переводе Подгорного из одной смены в другую? Ничем.

В а с и л е к. Тебе так кажется.

М а к с и м. Ты бы помолчал, Василек. В конце концов, мне хочется знать мнение администрации.

В а с и л е к. Администрация тебе скажет то же, что и я.

М а к с и м. Ты утверждал, что и комитет комсомола скажет то же, что и ты.

В а с и л е к. Ну…

М а к с и м. А комитет исключил Подгорного из комсомола. И правильно сделал.

В а с и л е к. Это еще неизвестно.

М а к с и м. Собрание подтвердило решение комитета.

В а с и л е к. А райком ограничился выговором.

М а к с и м. Будем апеллировать в горком. Вот мы и пришли, Алексей Петрович, к вам по поручению комитета комсомола…

В а с и л е к. Узнать точку зрения администрации.

М а к с и м. По-нашему…

В а с и л е к. Вернее, по-твоему…

М а к с и м. Я выражаю объективное мнение.

В а с и л е к. Конечно, если учитывать личное знакомство с Верой и другими объектами.

М а к с и м. Прошу на личности не переходить.

Г о р б а ч е в. Высказались? Теперь выслушайте мое мнение.

М а к с и м. Нас интересует именно ваше мнение. В партком, само собой, сходим…

Г о р б а ч е в. Коллектив поступил правильно, исключив из комсомола Михаила Подгорнова.

М а к с и м (Васильку). Понял?

Г о р б а ч е в. Подгорнов должен ответить за свое легкомысленное отношение к семье. В решении таких жизненных вопросов, как семья, нельзя допускать шуток. Комсомол вправе очень серьезно наказать Подгорнова.

М а к с и м. Вот это справедливый разговор.

Г о р б а ч е в. Вместе с тем администрация, по-моему, также поступает правильно, сохранив в цехе способного доменщика.

М а к с и м. Новое дело. Значит в семье можно безобразничать, а на производстве считаться знатным человеком?

Г о р б а ч е в. Нет, не значит. Плохой человек рано или поздно сорвется и на производстве. Сорвется, как антиобщественный человек.

В а с и л е к (Максиму). Понял?

М а к с и м. Значит подождем, пока аварию сделает?

Г о р б а ч е в. Никак нет, товарищ Карлыханов. Этого нельзя допускать. За это все в ответе: и администрация, и общественность, и друзья. Болезнь, если не сумели предупредить, надо быстрее лечить.

М а к с и м. В аптеку за порошками сбегать?

Г о р б а ч е в. Лучшее средство для таких болезней — труд, производство. В этом плане кое-что и предпринято.

М а к с и м. Перевели Подгорнова в смену Калабухова. Теперь вдвоем они наверняка развалят смену.

Г о р б а ч е в. Я полагаю, Подгорнов должен положительно повлиять и на Калабухова, и на всю смену.

М а к с и м. В бригаде был один пьяница, теперь будет двое. Нет, Алексей Петрович, я остаюсь при своем мнении. Хватит носиться с Подгорновым как с писаной торбой. Перевести его чернорабочим на разливку, пусть наберется уму-разуму.

Г о р б а ч е в. А я верю в Подгорнова. Из него получится хороший доменщик, конечно, если мы с вами ему поможем.

М а к с и м. Что ж, пойдем, Василек, в партком.

Медленно открывается дверь, входит Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не помешала?

Г о р б а ч е в (выходит навстречу). Мы уже закончили беседу. Заходите, Степанида Матвеевна.

В а с и л е к. Здравствуйте, Степанида Матвеевна!

М а к с и м. И до свиданья…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. До свиданья, ребята.

Максим, Василек уходят.

Г о р б а ч е в. Садитесь, отдыхайте.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. По правде сказать, умаялась, годы не те, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Ну как, Пахомов вам все секреты доменного цеха показал?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Спасибо ему, гостеприимный человек. Через стеклушко внутрь заглядывала, аппараты всякие хитрые видала, моргают то красным, то синим глазом. На кран поднималась, под потолок, где Феня работала.

Г о р б а ч е в. На выпуск чугуна тоже успели?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Самое главное чудо и не посмотреть?

Г о р б а ч е в. Ну как?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Сначала страшно — огонь хлещет из печи. А потом глаз не оторвешь.

Г о р б а ч е в. Да, красиво.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Я, Алексей Петрович, заводскую жизнь не по картинкам изучала.

Г о р б а ч е в. Слышал, слышал.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Весь век о том и хлопочу, чтобы семья моя была настоящим рабочим классом.

Г о р б а ч е в. Спасибо вам за это.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Я тоже так думала, да вот завелась паршивая овца… Должно быть, я чего-то не доглядела…

Г о р б а ч е в. Может быть, и не только вы…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (продолжая). Больно мне, Алексей Петрович. Все будто правильно делала, не щадила своих трудов, всех своих детей по одному рецепту воспитывала. И за всех не стыдилась. Михаила тоже будто по-хорошему в обучение передала. Приезжал в прошлом году в гости — одна радость, портреты в газетах печатали, по радио об успехах говорили. А потом вдруг на тебе — грех какой. Выходит, под праздничным пиджаком и родной матери не разглядеть, что у парня на душе…

Г о р б а ч е в. Да, дело серьезное.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Слышала много про вашу душевность, Алексей Петрович. Вот и пришла к вам поговорить. Вы же с моим Михаилом в работе сталкиваетесь, вам виднее, почему парень свихнулся.

Г о р б а ч е в. Я должен вам сказать, Степанида Матвеевна, ваш сын, Михаил, способный доменщик.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Это я и по радио слышала. Вот только ума не приложу, почему Феню бросил?

Г о р б а ч е в. Серьезную задачу поставили вы передо мной, Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. То-то и оно. Не обижайтесь на меня, Алексей Петрович. Если бы передовой производственник Подгорнов Михаил аварию на печке допустил, сразу сбежалось бы все начальство. А тут два производственных человека в семейную аварию попали, и никто не волнуется, потому что в бумажной канцелярии нет такой статьи, чтобы отчитываться за семейные аварии. Разве это порядок?

Г о р б а ч е в. Вообще-то говоря, комсомол разбирался.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Комсомол, товарищ начальник, тоже нуждается в помощи. Все мы были молодыми и у всех были ошибки.

Г о р б а ч е в. Согласен с вами, Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. А кто же ее учить должен, эту молодежь, оберегать от ошибок? Вот поскользнулся Михаил, надо бы его в крепкие руки взять, а тут, наоборот, к самому недоброму человеку переводят.

Г о р б а ч е в. Вы о Калабухове? Здесь были некоторые производственные соображения.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Дорогой Алексей Петрович, я тоже не про свою личность беспокоюсь. (Поднимается). Мать — это тоже не маленький человек в государстве.

Г о р б а ч е в (встает). Я не хотел вас обидеть, Степанида Матвеевна. Вы правы, мы нередко забываем о людях. Подумаем и решим.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Спасибо. Извините за беспокойство.

Г о р б а ч е в. И вам спасибо.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. За что?

Г о р б а ч е в. За подсказку. Если что потребуется, звоните по телефону или заходите.

В дверях показывается Калабухов.

К а л а б у х о в. Вызывали, Алексей Петрович? (Увидев Степаниду Матвеевну, отступает). Попозже зайду.

Г о р б а ч е в. Заходи, заходи. Степанида Матвеевна, ничего не хотите сказать Калабухову?

Калабухов входит.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Всё, что положено, Алексей Петрович, я ему уже сказала. Добавлять нечего.

Г о р б а ч е в. Ну, что же? Желаю вам всего хорошего. Звоните, Степанида Матвеевна.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Низко кланяемся. (Раскланивается с Горбачевым, уходит).

К а л а б у х о в. Слушаю вас, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Садитесь.

К а л а б у х о в. Постоим, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Садитесь. Разговор у нас не трехминутный.

К а л а б у х о в. Понимаю. (Садится).

Г о р б а ч е в. Знаете, для какой цели я пригласил вас?

К а л а б у х о в. Догадываюсь.

Г о р б а ч е в. Докладывайте.

К а л а б у х о в (наливает из сифона стакан воды, залпом выпивает, еще шире расстегивает ворот и вытирает со лба пот). Значит, дело было так…

Г о р б а ч е в. Только короче. Подробнее поговорим на рапорте.

К а л а б у х о в. Зачем же на рапорте. Я вам сейчас все подробно изложу, Алексей Петрович, и дело с концом.

Г о р б а ч е в. Излагайте, Афанасий Яковлевич, как я просил.

К а л а б у х о в. Значит, дело было так. Старший горновой Михаил Подгорнов как-то зашел ко мне домой, а у меня, как бы сказать, домишко небольшой, садик… Разрешите закурить?

Г о р б а ч е в. У меня в кабинете курить нельзя.

К а л а б у х о в. Ну, значит, садик, хозяйство небольшое.

Г о р б а ч е в. Дочь…

К а л а б у х о в. Вот именно. Теперь дальше…

Г о р б а ч е в. Дальше об этом мне и без вас докладывали. Однако я пригласил вас по другому вопросу.

К а л а б у х о в. Извиняюсь, не сообразил.

Г о р б а ч е в. Скажите, Калабухов, почему сегодня на вашей печи получилась осадка?

К а л а б у х о в. Тут, могло статься, Алексей Петрович, я маленько зазевался во время подачи шихты. Могло быть, не учел показателей первой смены.

Г о р б а ч е в. Вы с ними знакомились, приступая к смене?

К а л а б у х о в. Да, замотался я с шлаковыми чашами…

Г о р б а ч е в. За шлаковые чаши отвечают другие люди. Мастер должен следить за печью.

К а л а б у х о в. Хотелось как лучше, а выходит — хуже.

Г о р б а ч е в. Что же насчет осадки?

К а л а б у х о в. Махина такая — внутрь не влезешь.

Г о р б а ч е в. Значит, на этот вопрос не можете ответить? Почему вы перестали посещать курсы мастеров?

К а л а б у х о в. Какой толк учить меня, Алексей Петрович? Все равно не разбираюсь в формулах.

Г о р б а ч е в. Значит, если я вас правильно понял, учиться на курсах вы не будете?

К а л а б у х о в. Как не буду? Разве можно в наше время не повышать свою квалификацию?

Г о р б а ч е в. И последнее: почему в вашей смене развалилась трудовая дисциплина?

К а л а б у х о в. Есть такой грех, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Как это так: пока Подгорнов работал в смене Пирожкова, это был лучший горновой. А теперь что получается?

К а л а б у х о в. Ума не приложу. Вы бы его пригласили, Алексей Петрович…

Г о р б а ч е в. Пригласим, если вы сами не в состоянии порядок навести.

К а л а б у х о в. Молодежь, что с нее возьмешь?

Г о р б а ч е в. Подгорнова перевели к вам в бригаду по вашей же просьбе. Но я не вижу положительных результатов. Как раз наоборот. Я вас уже предупреждал. Говорю в последний раз: не улучшите работу в смене — понизим в должности и вас и Подгорнова!

К а л а б у х о в. Начальству виднее.

Г о р б а ч е в. Не потому ли у вас беспорядки пошли, что у мастера со старшим горновым семейственность установилась?

К а л а б у х о в. Злые языки, Алексей Петрович.

Г о р б а ч е в. Говорят, что видели вас на рынке — яблоками торгуете. И не стыдно вам, доменщику…

К а л а б у х о в. Сплетни, ей-богу, сплетни, Алексей Петрович…

Г о р б а ч е в. Вот что, товарищ Калабухов, завтра на совещании мастеров технически обоснованно доложите о мерах улучшения температурного режима на вашей печи.

К а л а б у х о в. Есть же начальник смены. Несправедливо, Алексей Петрович, при старом руководстве такие дела с инженера спрашивали.

Г о р б а ч е в. Все. Можете идти. А другие вопросы решим вместе с общественными организациями.

К а л а б у х о в. Всегда так: из мухи слона раздувают.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Аляповато обставленная столовая в особняке мастера Калабухова. За окном проливной осенний дождь. На полу просушиваются фрукты, в центре комнаты кадка, на стульях — корыто, в нем промываются огурцы. Вера и Михаил готовят огурцы к засолке.

В е р а (достает из кадки несколько огурцов). Миша, ты опять бракованные огурцы положил?

М и х а и л. Где?

В е р а (подает). Полюбуйся. Засолка овощей, милый, — дело не менее важное, чем твой чугун.

М и х а и л. Не пойму, на кой черт их столько? Одних огурцов третья кадка.

В е р а. Ничего ты в этом деле не соображаешь. В прошлом году мы пять кадок солили, и к весне ни одного огурчика не осталось. Знаешь, сколько за них выручили?

М и х а и л. Торговали на рынке? С ума сошли!..

В е р а. Мой отец, Мишенька, не хуже тебя доменщик, а в овощах толк понимает, когда огурцы, когда помидоры надо запасать. Коттедж, думаешь, святым духом строился?

М и х а и л. Отец на заводе тысяч пять зарабатывает да ссуду, наверное, брал?

В е р а. Сравнил. У нас коттедж во всем городе поискать. Ссуды хватило только на фундамент, а оформление все из огурчиков да помидорчиков.

М и х а и л. Как хочешь, я не одобряю спекуляции и не позволю тебе шататься по рынкам.

В е р а. Мишенька, я пока что не в гостях живу, а в собственном доме.

М и х а и л. Ты меня особняком не попрекай — недолго завернуть оглобли.

В е р а. Что ты, Миша, кто тебя попрекает? Я только для того, чтобы цену хозяйству не забывал. (Показывает на часы). Скотину пора поить, кормить. Да каждому свой рацион.

М и х а и л (с ожесточением бросает огурцы). Оставь, Вера, не заводи лучше. Получаю зарплату и никаких свиней мне не надо!

В е р а. Зачем расстраиваться, Мишенька? Я ведь, пошутила. В самом деле, ну их к лешему — огурцы. Садись, отдохни. (Усаживает Михаила на диван). Спеть тебе что-нибудь? (Берет гитару, поет).

Не тревожь ты меня, не тревожь,

Обо мне ничего не загадывай.

И когда по деревне идешь,

На окошко мое не заглядывай.

М и х а и л (поднимается, надевает пиджак). Не то поешь…

В е р а (кладет гитару). Что с тобой?

М и х а и л (отстраняется). Не надо, ничего не надо. Уйди лучше!..

В е р а. Гонишь?

М и х а и л. Сам не знаю, что делается на душе: места не нахожу. В цехе только человеком себя чувствую. Бывало после смены спешу поскорее переодеться и домой, а теперь не уходил бы из цеха.

В е р а. Не первый день работаешь, пора бы налюбоваться цехом.

М и х а и л. Пять, десять лет, сто лет буду работать и не перестану любоваться чугуном, потому что сам его выплавляю.

В е р а. Чугун-чугуном, на меня за что сердишься? Может, опять какие сплетни от Фени?

М и х а и л (резко). Что ты сказала?

В е р а. Ничего.

М и х а и л. Повтори, что ты сказала?

В е р а. Ничего не сказала.

М и х а и л. Заруби себе на носу, чтобы таких слов про Феню не было.

В е р а. Чудной ты человек. То тебе Феня плохая, то за Феню в драку лезешь.

М и х а и л. Да, не трогай. Так лучше будет!..

В е р а. Может, и так, только я тут не виновата.

М и х а и л. Не виновата? Ты не виновата? Может, ты и не знала, что есть такая, на свете Феня? Что у меня с ней семья была?

В е р а. Ты, должно быть, не знал, а я знала и нынче прекрасно помню.

М и х а и л. Эх, никакой гордости в тебе нет.

В е р а. Зачем мне она? Я и без гордости проживу. Я тебе не Феня: так дешево не отступлюсь…

М и х а и л (хмуро). Опять Феню трогаешь? Замолчи, Вера!

Входит Калабухов.

К а л а б у х о в (мрачно сбрасывает плащ, грузно садится к столу, сгребая на пол огурцы). Плохи наши дела, Михаил.

М и х а и л. Что еще стряслось?

К а л а б у х о в. Попал на зуб Горбачеву — живьем не отпустит.

В е р а. Вот ваши чугунные успехи. Лучше бы овощами занимались.

К а л а б у х о в. Верка, не суйся в наши дела. Достань водки!

В е р а. Скотину пора убирать.

К а л а б у х о в. Сама управишься. Ставь водку!..

В е р а (достала из буфета бутылку водки и один стакан). Свиней бы сперва накормили.

К а л а б у х о в. Убирайся к своим свиньям.

В е р а. Успел-таки нализаться.

Вера уходит.

К а л а б у х о в (наливает в стакан водку). Ехида, один стакан поставила. Доставай, Михаил, из буфета.

М и х а и л. Без этого тошно.

К а л а б у х о в (выпил, снова наливает). Пей, не фасонь.

М и х а и л. На курсы идти надо.

К а л а б у х о в. Какие там курсы! Садись, давай обсудим…

М и х а и л (нехотя садится). Производственные дела или семейные кляузы?

К а л а б у х о в. Все вместе!.. Оптом и в розницу. Окаянная осадка на печи, черт ее рванул. Опять же подвисание. Пристал Горбачев с ножом к горлу: формулируй, почему в твоей смене печь подвисает? Профессор я ему, что ли?

М и х а и л. Я вас предупреждал, Афанасий Яковлевич, что Пирожков не так делает…

К а л а б у х о в (обрывает). Плевать я хотел на твоего Пирожкова. Он еще под стол пешком ходил, когда…

М и х а и л. Это мы слышали, а опыт есть опыт…

К а л а б у х о в. Ну, ладно. Слушай дальше. Коэффициент, говорит, у нас не в порядке.

М и х а и л. Самый низкий по цеху. Так дальше работать, Афанасий Яковлевич, нельзя…

К а л а б у х о в. Не нравится моя бригада, можешь уходить — не на веревке тебя тянул.

М и х а и л. Значит, влип. Думал, в самом деле у Калабухова есть чему поучиться, — присмотрелся, а тут на авосях все построено.

К а л а б у х о в. Валяй, валяй, выслуживайся перед Горбачевым, только поздно, не поможет. Слышал, со старших горновых тебя снимают?

М и х а и л (встал). Все или еще что?

К а л а б у х о в (пьет водку). Мало тебе? «Крокодил» на проходной вывесили.

М и х а и л. Видал.

К а л а б у х о в. Ядовито они тебя насчет фифочек разделали.

М и х а и л. Заслужил. Значит, так и надо.

К а л а б у х о в. А мне не надо. Понял? Я не желаю, чтобы меня били в хвост и в гриву.

М и х а и л. Что же мне, выкручиваться, лазеечки выискивать?

К а л а б у х о в. Молодо-зелено. Потрет, помнет тебя жизнь, не раз бока наломает — научишься крутиться, как карась на сковородке. На своем веку, Михаил, я не мало повидал и не дамся, чтобы каждый хлопал меня по затылку. И тебя в обиду не дам. Ты же, Михаил, мне вместо сына. Я тебя люблю, понимаешь? Не поладили с Горбачевым, ну и черт с ним, другого хозяина найдем. На Косогорский завод поедем. Кадров там пока мало, мы там с тобой королями будем.

М и х а и л. Нет, Афанасий Яковлевич, никуда я не поеду.

К а л а б у х о в. Вера, Верка, где ты? Водки добавляй! «Не поеду»! А что тебе тут дают? Техника везде одинаковая, кроме того, за отдаленность теперь тут не начисляется.

М и х а и л. Не о длинных рублях речь.

К а л а б у х о в. Насчет ребенка? На твои заработки люди добрые трем бабам алименты выплачивают (открывает дверь, заглядывает в соседнюю комнату). Где запропастилась Верка? Пойдем в ресторан, Мишка, там потолкуем.

М и х а и л. Не о чем мне толковать. Идите спать…

К а л а б у х о в. Трезвенник какой. Не хочешь? Черт с тобой. (Уходит).

М и х а и л (задумался). Нечего сказать, ситуация.

Г о л о с  В е р ы (за сценой). Миша, Мишенька!

В дверь заглядывает Василек.

В а с и л е к (полушепотом). Подгорнов, не спишь? Выйди на минутку.

М и х а и л (вздрогнул). Чего там? Заходи!

В а с и л е к. Я не один.

М и х а и л (безразлично). Все равно, Калабухов ушел, Вера по хозяйству занимается…

В а с и л е к (кому-то у порога двери). Заходи, дома никого, нет.

Входят Максим и Василек.

М и х а и л (удивленно). Максим? Интересно…

В а с и л е к (показывая на бутылку). Укрепляем нервную систему?

М и х а и л. Калабухов.

В а с и л е к. Возле огонька и не погреешься?

М и х а и л. Комиссия?

М а к с и м. Нет, не комиссия. Мы пришли, как бы тебе сказать…

В а с и л е к. Говори, что думаешь. (Угощает папиросами). Курите.

М а к с и м. После того, что произошло, сам понимаешь, мне трудно было решиться прийти к тебе. Сам, может, никогда и не решился бы. Человек один хороший посоветовал.

М и х а и л. Феня?

М а к с и м. Что ты? Нет, нет.

В а с и л е к. Говори точнее: я посоветовал.

М а к с и м. Вот и Василек настаивал. В общем мы с Васильком решили к тебе зайти, может быть, даже как к другу. Бывшему другу…

М и х а и л. Спасибо за память.

М а к с и м. Разумеется, тебе еще труднее, но ты бы тоже мог набраться храбрости и придти к своим друзьям.

В а с и л е к. Бывшим друзьям.

М а к с и м. Разумеется. Ты этого не сделал. Давай говорить откровенно. Я один из тех, кто не может забыть твоего позорного поступка по отношению к Фене и к матери.

В а с и л е к. Как бывшие друзья, не будем стесняться, прямо скажем — и по отношению к Максиму.

М а к с и м. Разумеется. В какой-то степени и это личное тоже имеет свою силу. Ты опозорил весь наш коллектив. И я один из тех, кто голосовал за исключение из комсомола, настаивал, чтобы тебя убрали из бригады, а может быть, и из цеха.

М и х а и л. Спасибо за откровенность.

М а к с и м. Меня убеждают в другом, но не могу, понимаешь, не могу с ними согласиться. Спорю сам с собою и вижу то одного Мишку, то другого. Ну зачем ты так плохо поступил с семьей, ради чего?

М и х а и л. Как по-твоему?

В а с и л е к. Дело простое — огурцы, картошка.

М а к с и м. Не так просто. Огурцы, картошку мы все едим. Особняк сам по себе — тоже хорошее дело. Может быть, и Вера неплохой человек.

В а с и л е к. Смотря в какие руки попадет.

М а к с и м. В конце концов, семья — это тебе не кинокартина: хочу смотрю, не понравилась — пошел в другой кинотеатр.

М и х а и л. У тебя, думаешь, нет пережитков? Чистенький, праведный так и идешь с букетом цветов в коммунизм?

М а к с и м. И у меня пережитки есть, и у других. Не отрицаю. В том-то и дело, что их одними лозунгами не отменишь.

М и х а и л. В чем же тогда дело?

М а к с и м. В том, чтобы бороться с ними. Заметил ошибку — устраняй ее. Подсказывают товарищи — поправляйся. Мне, Михаил, обидно, что у нас так нелепо поломалась дружба. Говорят, что тебя нужно было бы перевести обратно в бригаду Пирожкова. Говорят, что тебе надо было бы извиниться перед коллективом, перед матерью.

М и х а и л. Перед кем еще?

М а к с и м. Перед Феней. Ничего же хорошего в новой семье у тебя не получается.

В а с и л е к. Любишь же ты Феню!

М и х а и л (поднялся). Кого люблю, кого не люблю — мне виднее.

В а с и л е к. Не кипятись, Михаил, мы же пришли к тебе и просто хотели с тобой поговорить.

М и х а и л. Что ж, вот и поговорили.

М а к с и м (встал). Ну, дело хозяйское. Пошли, Василий.

В а с и л е к (подходит к бочонку). Хорошо иметь свою плантацию. (Берет огурец, грызет). Не считанные?

М а к с и м. Идем, идем.

Василек и Максим уходят.

М и х а и л. Залез в чертово болото, попробуй теперь выбраться.

Входит Вера.

В е р а. Мишенька, знаешь, беда какая у нас случилась?

М и х а и л. Что там?

В е р а. Поросенок утонул.

М и х а и л. Тьфу! Сгорело бы оно все, это хозяйство. (Хлопнул дверью и ушел).

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Ранняя весна. В окно стучится кудрявая береза. Бывшая комната Михаила Подгорнова. Она перепланирована с учетом нового жильца — Митеньки. На переднем плане Степанида Матвеевна. Она что-то вяжет. В глубине комнаты Феня качает коляску.

Ф е н я (поет).

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо светит месяц ясный

В колыбель твою.

(Смотрит в коляску). Ты что улыбаешься, малыш? Спать надо.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Не спит? Озорной мальчишка. Давай займусь внуком, а ты отдохни. Завтра в какую смену?

Ф е н я. В ночную. Вот и отпуск пролетел. Почти полгода на заводе не была. Как-то страшно в цех идти, будто первый раз.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Зачем спешишь? Возьми еще дополнительный отпуск.

Ф е н я. Нет, пора в цех, а то разучусь водить кран. Только вам, мамаша, будет дополнительная нагрузка.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. С таким хорошим внуком заниматься — одно удовольствие.

Ф е н я (снова качает коляску и поет).

Богатырь ты будешь с виду

И казак душой,

Провожать тебя я выйду,

Ты махнешь рукой.

Входит Василек с разноцветными шарами.

В а с и л е к. Феня, привет! Здравствуйте, мамаша!

Ф е н я. Тсс, тише. Сына укачиваю, не видишь?

В а с и л е к (переходит на шепот). Извиняюсь. Я ему воздушные шары принес. (Осторожно привязывает к коляске, заглядывает). Э, моряк, да он и не думал спать!

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (отбирает шары). Дай-ка сюда. Не балуй мальчишку. Положено ему спать, и пусть график соблюдает.

В а с и л е к. Вот это, я понимаю, порядок в доме.

Ф е н я. Ну, что в цехе? Рассказывай.

В а с и л е к. Ты же завтра выходишь на работу?

Ф е н я. Обязательно. Все-таки рассказывай.

В а с и л е к. Какой из меня чтец-декламатор? Станцевать — это мы можем.

Ф е н я. Не ломайся.

В а с и л е к. Без шуток. Скоро обещал Максим зайти. Он все расскажет по порядку.

Ф е н я. Говори, что там нового?

В а с и л е к. Калабухова понизили в горновые, Михаила перевели к нам в смену.

Ф е н я. Что ты говоришь?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Значит выполнил обещание Алексей Петрович. Чего ты испугалась, Фенюшка? У него свое дело, у тебя свое. Главное, чтобы на пользу получалось.

В а с и л е к. Дело он знает. Наша бригада от этого только выигрывает.

Ф е н я. Пусть, мне-то какое дело?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (подходит к коляске). Иди, человека займи. Может, чайку попьет, а мы тут постельку переменим. Правда, внучек? (Меняет белье).

Ф е н я (идет к дивану). Так, так. Еще что?

В а с и л е к (роется в карманах). Да, чуть не забыл самого главного.

Ф е н я. Что-нибудь интересное для меня?

В а с и л е к. Вот именно. Готовь магарыч.

Ф е н я. Можешь рассчитывать к майским дням на бутылку цимлянского.

В а с и л е к. Далеко. Придется пораньше.

Ф е н я. Не разыгрывай.

В а с и л е к. Если тебе не интересно, Степаниде Матвеевне вручу. Вот, нашел ордер на новую квартиру.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Ордер? Без обмана?

В а с и л е к. Самый настоящий, из завкома передали. На две комнаты с кухней, ванной и так далее.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Вот неожиданная радость. Что же ты, Феня, молчишь? Васильку надо магарыч выставлять!

В а с и л е к. Ты, Феня, вроде не радуешься?

Ф е н я (берет в руки ордер, задумчиво). Ордер. Сколько было переживаний, разговоров из-за этого. Казалось, самое главное в жизни — получить хорошую квартиру. Теперь ордер в руках — и, кажется, ничего этого не нужно. Никакой радости нет. Мама, может, откажемся от ордера?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Как это ты, милая, от всего легко отказываешься? Митенька начнет ползать — ему подавай территорию, сама начнешь ходить в техникум — комната для учения потребуется. Соберутся друзья — ты же еще такая молодая. Будет и радость и веселье.

Ф е н я (задумчиво). Не знаю. В общем не хочется, мама, уходить отсюда. Я привыкла к этим кудрявым березам, видишь, просятся в гости? Люблю наше большое окно, сколько ночей у него просидела, сколько дум передумала… А этот старенький диван…

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Что ты, Фенюшка, все на старое заглядываешься. Такая молодая да красивая, тебе только вперед смотреть…

В а с и л е к. Если не вперед, то хотя бы на меня.

Входит Калабухов.

К а л а б у х о в (пьяным голосом). Это я, Калабухов. Здравствуйте.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а (поднялась). Ты зачем явился? Иди отсюда.

Ф е н я. Подожди, мама, что он хочет?

К а л а б у х о в. Михаил у вас?

Ф е н я Что он тут забыл?

К а л а б у х о в. И дома не ночевал. Все правильно. Феня, слышала новость? (Заметил Василька). Васька тоже тут? Ты слышал, что я уезжаю? В дым поссорился с Горбачевым. В горновые меня хотел перевести — да я мастер с именем. Меня на любом заводе обером возьмут. (Показывает на пачку денег). Увольняюсь, уезжаю.

В а с и л е к. Куда?

К а л а б у х о в. К черту на кулички. Оставляю Мишке особняк. Такого особняка во всем поселке нет. Пусть помнит мою доброту. Впрочем, не верьте мне. Все это я брешу. Никуда я из своего дома не уеду.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Убирался бы ты отсюда, раз пьян.

К а л а б у х о в. И вы гоните. Горбачев гонит, Мишка к чертям посылает. Зачем меня гоните? Феня, ты умная девушка, я тебя люблю, скажи: правильно я сделал, что с Горбачевым расплевался? Правильно?

Ф е н я. Ни в чем я вам не советчица.

В а с и л е к. Шли бы вы домой, Афанасий Яковлевич (подталкивает его к двери).

К а л а б у х о в. Василек, как, по-твоему, правильно я расплевался с Горбачевым?

В а с и л е к. Давайте домой, я сейчас приду к вам, там поговорим.

К а л а б у х о в. Не обманешь? Приходи, мы с тобой обсудим, а то Мишка финтить начал. (Открывает дверь, сталкивается с Михаилом).

К а л а б у х о в. Вот легкий на помине. Получайте его.

М и х а и л. Шел бы домой спать.

К а л а б у х о в. Спать? А вот и не пойду. Может, ты тут дипломатические отношения пришел устанавливать, значит я потребуюсь.

М и х а и л (поворачивается). Что ж, другим разом зайду.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Проходи, сынок, садись.

Михаил входит.

К а л а б у х о в. Своя рубашка к телу ближе. (Зашатался). Поддержи меня, Василек. (Василек усаживает его на стул). У меня деловое предложение к Степаниде Матвеевне: дайте человеку огуречного рассола и я уйду. Дешево и сердито. Правильно, Феня?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. И какие бесстыжие глаза надо иметь, чтобы сюда притащиться. Ты что хочешь, чтобы дворника позвала? Пусть он в отделение тебя сведет.

К а л а б у х о в. Зря ты на меня, старуха, обозлилась. Безвредный я человек. Прошу, ради Христа, дай огурца или капустки.

Ф е н я. Дай, мама, ему огурец.

К а л а б у х о в. Спасибо тебе, Фенюшка, золотого ты ума человек…

Степанида Матвеевна ставит на стол тарелку с капустой и огурцами. Калабухов начинает закусывать и засыпает.

М и х а и л. Маманя, я зашел проститься, вечером уезжаю.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Куда, сынок?

М и х а и л. В Кузнецк. Изучать опыт.

В а с и л е к. Вот здорово. А я ничего не слышал.

М и х а и л. Только что был у начальника цеха.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Надолго?

М и х а и л. На три месяца (поднимается). Простите меня за все, маманя.

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Материнское сердце отходчивое, ты у других просил бы прощения.

М и х а и л. Феня, мне давно хотелось с тобой поговорить, я надеялся…

Ф е н я (обрывая). Я тоже долго ждала, надеялась, что ты вот-вот придешь и скажешь…

М и х а и л. Феня, я должен все тебе сказать, вот при матери, при друзьях, при Калабухове. Пусть все знают правду. Я дальше так не могу жить.

Ф е н я. Что ты этим хочешь сказать? Требуется «скорая помощь»? Сегодня Феня, завтра Вера, послезавтра наоборот — выручайте гражданина из затруднительного положения?

М и х а и л. Каменная ты какая-то, ничем тебя не проймешь.

Ф е н я. Не слишком ли много мы говорим о своих печалях и неудачах? Зачем понапрасну стонать, нагонять страх на своих близких? Ты думал, не проживу без тебя, пойду жаловаться на свою судьбу, принуждать в порядке комсомольской дисциплины возвратиться ко мне? Не дождешься, Михаил. Насильно мил не будешь. Если хочешь знать, не каменная я, совсем не каменная, только горе свое на чужие плечи не привыкла перекладывать. И сына своего воспитаю гордым, независимым.

М и х а и л. Неужели у тебя не осталось ко мне никаких чувств, разве у нас не было никакой любви?

Ф е н я. Ты все толкуешь о себе, о своей персоне, одну жизнь исковеркал, другую хочешь загубить. Вспомнил о чувствах? В свое время, очевидно, мы поторопились сказать друг другу дорогое слово «люблю». Не кажется ли тебе, Михаил, что ты и сейчас торопишься?

М и х а и л. Нет, не тороплюсь. За этот тяжелый год я многое передумал. Наконец у нас сын.

Ф е н я. Об этом надо было раньше думать. Вряд ли сын порадуется такому папаше.

М и х а и л. Так я и знал. Что ж, и на этом спасибо.

К а л а б у х о в (просыпаясь). От ворот поворот?

С т е п а н и д а  М а т в е е в н а. Проспался? Ну и топай по добру по здорову, не сбивай людей с толку. Век прожил, а ума не нажил. Во всем этом деле твои пальцы видны. Думаешь, доброе дело для своей дочери сделал? Ворованный кусок, он обязательно застрянет в горле. Мало ли в молодости каких ошибок не бывает? Нужно подправлять молодых, а ты сбиваешь с пути. Нехороший ты человек. (К Мише). Не слушай ты его, сынок. Феня тебе тут правильно говорила. Поезжай в командировку, подумай, и Феня себе подумает. Там дальше видно будет, как поступать.

К а л а б у х о в (поднялся). Надо идти.

В а с и л е к. Конечно. Тут и без тебя разберутся.

Калабухов уходит.

Ф е н я (Михаилу). Опоздаешь на поезд.

М и х а и л (порывается к коляске). Я хотел взглянуть на сына.

Ф е н я (заграждает путь). Не стоит, Михаил, сына у тебя пока еще нет.

М и х а и л. Ты хочешь лишить меня права на счастье?

Ф е н я. Дорогой мой, право на счастье не падает с неба — его завоевывают.

Освальд Плебейский

ТАК НАЧИНАЕТСЯ САРБАЙ

Стихи

САРБАЙ

«Быть по сему!» —

и в землю туго

Рабочий вбил смолистый кол.

И всколыхнулась вся округа

До самых отдаленных сел.

Дома раскинулись нестройно,

Палаток разошлись бока.

Здесь все пока что недостроено,

Все только начато пока.

Электросварки брызжут искры,

Тяжелый бур гудит в руках.

По лужам топают министры

В больших солдатских сапогах.

За горизонт ушли отвалы,

И взрывы ухают кругом,

И выползают самосвалы

Величиной с хороший дом.

А за палаткой чьи-то тени,

И страстный шепот: «Не балуй!»

И глаз горячее цветенье,

И тихий смех, и поцелуй.

И где-то слышно: «Баю, бай!».

Так начинается Сарбай…

ОТ КУСТАНАЯ ДО САРБАЯ

От Кустаная до Сарбая

Обветренная степь лежит,

От Кустаная до Сарбая

Дрезинка легкая бежит.

По неустроенной дороге

Она бежит, как по волнам.

И только травы-недотроги

Учтиво кланяются нам.

Хохочет сварщица Алена:

— Гляди, гляди, рабочий люд!

На экскаватор изумленно

С холма уставился верблюд.

В его глазах вопрос тревожный:

«Какую пищу это ест?

С такой прожорливостью можно

Все травы съесть в один присест!»

Нет, не понять скотине древней,

Зачем в глухую степь везут

Через казахские деревни

Железо, камень и мазут,

Зачем, невиданные сроду,

Столбы торчат, как вертела,

Зачем врываются в породу

Машин горячие тела,

И установка буровая

Зачем долотами жужжит…

…От Кустаная до Сарбая

Дрезинка легкая бежит.

УЗКОКОЛЕЙКА

Узкоколейки полотно

Среди холмов едва видно.

Всю зиму воевал буран,

Он рельсы начисто занес,

Он миллионы рваных ран

Хозяйству нашему нанес,

И стоном стонет целина:

Там ни бензина, ни зерна.

Как ледоколы, до утра

В сугробах бьются трактора.

Упрямо воют вдоль реки

Тяжелые грузовики,

По самый дифер в снег засев.

А на носу весенний сев.

И стоном стонет целина:

Не обойтись без полотна.

Но лишь расчистили пути —

За горло вновь берет беда:

Неукрепленный мост снести

Грозит весенняя вода.

Уже земля, как вязкий мед.

Ну что же, кто кого возьмет!

Вот экскаватор погрузил

Стальные челюсти в песок.

Вот он, качнувшись, откусил

Земли увесистый кусок.

Вот от натуги задрожал

Груженный камнем самосвал,

Вот грейдер к насыпи прижал

Сырой земли упругий вал.

Усталость — прочь! Болезни — прочь!

Ревут моторы день и ночь,

Грохочут взрывы там и тут,

И дамбы крепнут и растут.

Стоит рабочий на мосту.

Под ним гудит водоворот.

Вода бросает в высоту

Сухой ковыль и очерет.

Она неслась дорогой бед,

Путем разбойничьих побед

И вот, споткнувшись о гранит,

В бессилье стонет и звенит.

А уж горячий паровоз,

Теплом рабочего обдав,

Промчался гулко через мост,

И промелькал за ним состав.

Несется поезд на восток,

Через пустынную страну,

И заливается гудок:

— На целину!

На целину!

Владислав Гравишкис

ДВЕНАДЦАТЬ ВЕДУЩИХ

Рассказ

1

Двери цеха широко распахнулись, и глазам слесарей-сборщиков предстала запряженная в телегу буланая лошадь. На телеге — большой письменный стол, широкое полумягкое кресло и плетеная корзинка для бумаг.

Рядом шагала девушка в круглой фетровой шляпе причудливой формы и несла настольную лампу и телефонный аппарат, шнуры от которых волочились по полу, позвякивая на чугунных плитах.

— Вот так явление! — изумился молодой кудреватый сборщик Витя Червоненко.

— Красавица! — крикнул он девушке. — Ошиблись адресом: здесь цех, а не контора!..

Девушка сердито молчит. Стол, кресло и корзинку устанавливают неподалеку от головного участка, девушка водружает на стол лампу и телефон. Начинают орудовать монтеры, подключая провода.

— Товарищи, не ломайте ваши головы! — кричит Витя. — Я уже догадался: это станок новой конструкции. Теперь сборка пойдет…

Вскоре появляется и хозяин имущества — начальник производства Семен Яковлевич Школяр. Он сбрасывает кожаное пальто на спинку кресла, нажимает на край стола, чтобы убедиться, что он не качается, затем усаживается, раскрывает папку и начинает работать, делая вид, что не замечает удивленных взглядов рабочих.

Диковато выглядит массивный письменный стол, уютное кресло и домашняя лампа в суровой обстановке работающего конвейера. Воздух насыщен запахами металла, ацетона и горячего масла, под потолком гудят краны и подъемники, со всех сторон несется визг электродрелей, клекот пневматических молотков, треск испытываемых агрегатов.

Но долго любоваться новым «явлением» не приходится — напряжение на главном конвейере нарастает с каждым часом, сборщики берутся за работу. С встревоженными и усталыми лицами вдоль конвейера бегут мастера и диспетчеры. Сломя голову, пронзительно сигналя, мчится кургузый электрокар — везет «прорывные» детали на первый участок. Побрякивая инструментом, бегут ремонтники: что-то случилось с прессом на клепке. Поставив на плечи железные коробки, полные серебристых гаек, точно черкешенки с кувшинами воды, — идут девушки. Одеты чисто, даже нарядно, видимо, канцелярский служивый народ.

— Ага, всех табельщиц мобилизовал! — усмехнулся довольно Школяр: — Выкручивается Сюдайкин, понял, кто у него на конвейере сидит… Правильно, надо спасать план!..

Он взглядывает на конвейер и вдруг замечает, что сборка остановлена. На тележках неподвижно чернеют корпуса полусобранных агрегатов. Неприятно! Дернуло же их остановить конвейер как раз в то время, когда он, Школяр, перебазировался в цех!

«Что это еще там за заминка?» — думает Школяр, привстав с кресла и вглядываясь в дальний конец конвейера, где виден размахивающий руками высокий начальник цеха Сюдайкин.

«Чего он там развоевался?..»

Школяр ждет, когда Сюдайкин подойдет поближе, чтобы потребовать у начальника цеха объяснений. А пока он ждет, опираясь на стол кончиками пальцев. На его глазах происходит невероятное: конвейерные тележки начинают двигаться обратно. У изумленного Школяра невольно отвисает челюсть и открывается рот. «Что за дичь? — размышляет он. — Уж не насмешка ли: я, Школяр, здесь, а конвейеру дан обратный ход? Или это мне мерещится?..»

Но нет, не мерещится: полусобранные агрегаты медленно ползут обратно, и Школяру даже кажется, что расхаживающие вокруг них сборщики начали их разбирать. Школяр хочет бежать к Сюдайкину, но в это время пронзительно звонит телефон, только что подключенный монтером, и Семен Яковлевич машинально хватается за трубку:

— Начальник производства Школяр слушает!

У телефона — директор, и у Школяра в одно мгновение ладони становятся потными.

— Я слушаю вас, Иван Трофимыч.

— Почему долго не отвечали?

И прежде чем Школяр успевает сказать, что телефон был отключен по случаю переезда в цех, он слышит деловитый вопрос:

— Как на сборке? Все нормально?

«Что ответить? Конвейер неумолимо движется обратно!.. Что же ответить?»

— Не совсем, Иван Трофимыч, не совсем! — бормочет Школяр.

Слышно, как учащается дыхание у директора и даже голос становится другим — напряженным, звенящим:

— Что случилось? Остановились?

— Обратно пошел, — в замешательстве произносит Школяр, не спуская глаз с конвейера.

— Кто обратно пошел?

— Конвейер обратно пошел…

— Ну, знаете! Бредите вы, что ли? Положите трубку! Я сейчас приду.

Школяр послушно кладет трубку и тупо оглядывается: в цехе словно потемнело, радостного настроения как не бывало. Вдали мелькает долговязый Сюдайкин, и Школяр бежит к нему.

— Какого черта! — кричит он, задыхаясь. — Что вы делаете? Прекратите безобразие!

Его вывело из себя медленное и неотвратимое движение конвейера назад. Он, Школяр, в цехе, а конвейер пошел обратно — никакой логики, бессмыслица, сумасшествие!

Сюдайкин оборачивается, узнает Школяра и замирает: случилось что-то серьезное, если всегда добродушный и ласковый Семен Яковлевич даже позеленел от гнева. Сюдайкин — работник старательный, но никогда не отличался храбростью, всякие столкновения с вышестоящими товарищами вызывали в нем мучительный внутренний трепет. И сейчас возникло неприятное, щемящее чувство пустоты — словно сердце сорвалось с места и куда-то укатилось. Помрачнев, он оторопело смотрит на Школяра.

— Почему у вас конвейер идет назад?

— Ведущих нет, Семен Яковлевич, — выдавливает из себя Сюдайкин. — Мы прогнали вперед… чтобы, значит, снять которые готовые. Которые без ведущих мы теперь, значит, обратно гоним… То есть на место ставим… Сначала туда, потом сюда…

Сюдайкин еще что-то мямлит, а Школяр уже досадует: «Боже, как глупо получилось!»

— Туда — сюда, туда — сюда! Недаром вы Сюдайкин! — раздраженно бросает он и идет к себе обратно.

Вот, вот до чего доводит эта дикая штурмовщина — ум за разум заходит, человек перестает понимать самые простые вещи. Ведь все ясно: прогнали вперед конвейер, чтобы снять собранные агрегаты, а потом те, которым не хватило ведущих шестерен, вернули обратно. Только и всего. А ему померещилась всякая чертовщина, закатил истерику. Ах, как глупо он отвечал Ивану Трофимычу! Что теперь будет? Директор идет сюда. Почему нет ведущих? Термический цех выдал 72 штуки, — вот она, сводка… Должно хватить почти на весь график, а проработали только полсмены…

2

Первым обнаружил нехватку ведущих мастер отделения зубчаток Иван Фомич Горюнов.

— Постой, постой, как же так? — встревоженно бормочет он, перебирая бумажку на своей конторке. — Из термички пришло семьдесят два, шестьдесят отправили на сборку. А двенадцать-то где?

Он водружает на нос старенькие очки со спаянными оглобельками и еще раз просматривает документы. Ивану Фомичу лет под шестьдесят, виски густо затянуты сединой. Седые усы нависли над ртом и, по их движению можно понять, что старик не переставая покусывает губу. Есть отчего нервничать: сегодня 28 число, у сборщиков аврал, по графику нужно сдать 80 ведущих. Не хватало восьми, а теперь неизвестно куда исчезло еще двенадцать. Где они?

«Опять Силачев», — мелькает в уме старика. Он смотрит вдоль пролета, туда, где виднеется стол контрольного мастера. Потом вздыхает, снимает очки и, еще раз вздохнув, семенит к контрольному мастеру.

Григорий Силачев, заметив Фомича, усаживается на большой железный ящик — изолятор брака, и делает вид, что не замечает старого мастера.

— Фокусничаешь? — спрашивает тот, искоса посматривая хмурым взглядом.

— Прискакал, Фомич? — благодушно усмехается Силачев и начинает закуривать.

— Ты смешки свои оставь! Оставь, говорю!

— Пожалуйста! С удовольствием! — соглашается Григорий и делает серьезное лицо.

Несколько мгновений они молча глядят в разные стороны. Наконец уже другим тоном Фомич произносит:

— Есть у тебя сердце, Алеша?

— Я не Алексей, а Григорий. Григорий Алексеевич, — назидательно поправляет его Силачев. — Не путай, Иван Фомич!

Немудрено и спутаться, у Силачева в цехе много прозвищ. Девчата прозвали его Алексеем Ивановичем: уж очень он похож на артиста, исполнявшего главную роль в картине «Падение Берлина» — такой же высокий, плечистый, с могучей шеей, с широким, крупным и таким же курносым лицом. Одно отличает его от артиста: у Силачева нет левой руки, он потерял ее в боях на Курской дуге. Поэтому-то он, большой и сильный человек, вынужден работать на такой сравнительно легкой должности — мастером технического контроля.

Так прозвали девчата, а вот те, кому приходится сталкиваться с Григорием по служебным делам, зовут его иначе: каменным. Он непоколебим, когда приходится изымать бракованные детали из потоков, текущих к сборочному конвейеру. Вырвать из его рук бракованную зубчатку совершенно невозможно.

Фомичу это известно, но другого выхода у него нет, и он продолжает попытку:

— Ладно, Григорий так Григорий. Сердце у тебя есть, Григорий Алексеич?

— Неужели потерял? — Григорий озабоченно щупает левую сторону груди: — Нет, кажется, тут еще…

— Ты смешки брось! Брось, говорю! — сердится Фомич. — Двенадцать ведущих опять в сундук закрыл?

— Закрыл.

— По какой причине?

— Искривление зуба.

— А ты проверил? Каждую проверил?

— Само собой. Не в бирюльки играю, а на производстве нахожусь, — на этот раз серьезно, даже с горечью говорит Григорий.

Фомич молчит. Можно, конечно, потребовать, чтобы проверил еще раз, но какой смысл контролеру врать? Искривление зуба — изъян явный, шестеренкам теперь одна дорога — в вагранку, на переплав. Прохлопал кто-то из станочников. Плохо дело!

— Послушай-ка, Григорий Алексеич… Гриша! — вкрадчиво продолжает старик. — Может быть, ничего, а? Может, отклонение — пустяк какой-нибудь?

Силачев молча качает головой.

— Выдай, а? Сам знаешь — положение серьезное, сборка останавливается…

— Не выдам, Иван Фомич. Напрасный разговор.

— Эх, ты! Правильно народ тебя зовет — каменный ты! — грустно произносит Иван Фомич и уходит, весь как-то поникнув и сгорбившись.

Силачев смотрит ему вслед. Жалко старика: ветеран завода, поседел в этих стенах, у этих станков, которые знает, как свою задубевшую ладонь. Нетрудно догадаться, что будет через полчаса: остановится сборка, побегут диспетчеры, мастера, всякое начальство, будут требовать, ругать, угрожать всякими карами…

Но сделать ничего нельзя: шестерни никуда не годятся. Попробуй поставь такие в агрегат — все поломают. Выхода же следующей партии шестерен из термички нельзя ждать раньше завтрашнего утра, закалка длится двадцать четыре часа…

О себе Силачев не думает, хотя и ему предстоит кое-что пережить. Не привыкать! Он только кладет к себе поближе зубомер — пригодится.

3

Директор Невзоров на заводе недавно и еще не решался ни разговаривать круто, ни принимать крутые меры, хотя многое ему не нравилось. Не нравился ему и этот круглый, как шар, сияющий добродушием и лысиной Школяр. Беспечен, ленив, с воробьиным кругозором — ни масштаба, ни решительности. Надо же умудриться выкинуть такую штуку — вместе с письменным столом переселиться на конвейер. И мусорную корзину не забыл, канцелярская душа! Насмешил весь завод и теперь довольнехонек: большое дело сделал, сомкнулся с производством, поправил положение… Дурак, не дурак, а на дурака похож.

И еще этот мастер из технического контроля, о котором только и слышишь: задержал, не дает, не пропускает. Тоже деятель: в самые трудные дни задержал двенадцать ведущих. Сегодня 28 число, а 31 — выходной день. Как хочешь, так и выкручивайся. И никто из уважаемых руководителей, — злой взгляд в сторону Школяра, — не потрудился разобраться, почему задержаны шестерни. Бездельник! Премиальные получать — тут он мастер, из горла вырвет!

Сконфуженный Школяр семенит почти рядом. Он видит, что директор взбешен, и решил, что лучше всего сейчас молчать — пусть перекипит! Шурша кожаными пальто, они подходят к отделению зубчатки. На окованном стальными листами столе Силачев перебирает груду мелких шестеренок.

— Фокусничаешь? — так же, как и Фомич, начинает Невзоров.

Подняв глаза, Григорий спокойно говорит:

— Здравствуйте, Иван Трофимыч. Что вы оказали?

Губы Невзорова смыкаются так плотно, что, кажется, их и не стало на лице. Что это? Отпор? Насмешка? Или контролер в самом деле не слышал? Смотреть на громадного Силачева приходится снизу вверх — тоже неприятно. Но как бы там ни было, Невзоров чувствует, что тон взят неправильный и его надо менять.

— Ну, здравствуй! — хмуро, говорит он. — Что это ты за штуки тут выкидываешь?..

— Вы о ведущих, Иван Трофимыч? Да, точно, пришлось закрыть дюжину — искривление зуба.

Как он возмутительно спокоен! И это подчеркнутое «вы»! Раздражение с новой силой охватывает Невзорова. Чиновник! Закрыл шестерни — и горя ему мало. Как будто не знает, что остановилась сборка, месячный план на волоске.

— Закрыл? А ты знаешь, что происходит на заводе?

— Как не знать! 28 число — аврал и штурмовщина, — горько усмехается Силачев. И вдруг, блеснув глазами, в упор говорит Невзорову: — Не вам бы, Иван Трофимыч, за шестеренками бегать… как мальчишке.

Это звучит так неожиданно, и несколько мгновений Невзоров растерянно молчит. Кажется, этот верзила совсем обнаглел. Как его фамилия? Турначев? Мохначев? Надо поинтересоваться в отделе кадров…

— Да? Неужели? Вы так думаете? — машинально произносит Невзоров, не зная, что еще можно сказать.

— Не я один так думаю — все рабочие так думают. Месяц на исходе, пора готовиться к следующему, а о заделах никто не заботится, все за детальками бегают. Пройдет первое число и опять будет — шаг вперед, два назад, — спокойно рассуждает Силачев.

Голос у контролера негромкий, но раскатистый, и Невзорову кажется, что слышно Силачева далеко, что слушает весь цех, что даже станочники остановились и прислушиваются к этим обидным и горьким словам. Невзоров припоминает, что недавно видел Силачева на собрании партийного актива. Он выступал неторопливо, рассудительно и, кажется, крепко критиковал заводоуправление. «Ну, вот ему и еще материал для выступления — директор, как мальчишка, за шестеренками бегает. Конечно, выступит… И будет прав! — неожиданно для себя признается Невзоров. — Черт меня дернул впутаться в эту глупую историю!»

— Ну, хватит разговоров! — сухо обрывает он Силачева, стараясь найти выход из положения. — Открывайте изолятор!

Силачев несколько мгновений молчит. Потом тяжело, с усилием, произносит:

— Вы приказываете?

— Да! Приказываю…

Силачев смотрит на него тяжелым свинцовым взглядом. Что ж, раньше бывало и это: старый директор приказывал открыть изолятор, брали бракованные детали и ставили в агрегаты. Считалось, что заводу выгоднее выпустить несколько бракованных агрегатов, чем не выполнить месячный план. Не беда, что потом будут рекламации, возврат продукции: можно составить акты и продукцию заменить, а на рекламации — отписаться. «Неужели и этот осмелится? Да что же это такое, в самом деле? Неужели все наши разговоры о качестве — болтовня?» — напряженно думает Силачев.

— Значит — приказано? — еще раз спрашивает он Невзорова.

— Да, приказано, — коротко подтверждает тот.

Губы у Силачева белеют, под скулами начинают играть желваки. Он медленно достает ключи и соображает, куда придется идти, когда унесут шестерни. В партком? Или в горком? И туда, и сюда, а не поможет — и в Центральный Комитет можно написать.

Все так же медленно, точно ожидая, что директор одумается,, он открывает изолятор.

Школяр, оживившись, манит к себе стоящего неподалеку мастера:

— Парочку рабочих. Пусть несут на сборку шестерни. Быстро! — шепчет он ему на ухо.

Шестерни ровным рядком лежат на дне изолятора. Они омеднены и кажутся отлитыми из червонного золота — так красив их желтоватый мерцающий блеск.

— Зубомер! — отрывисто командует директор.

Он наугад вырывает из ряда одну ведущую, делает промеры, откладывает в сторону, берет вторую, третью. Потом отдает зубомер, долго и хмуро смотрит на погубленные детали.

Подходят двое молодых рабочих в черных фуражках со значками ремесленного училища. Переводя глаза с Силачева на Школяра, со Школяра на Невзорова, старший угрюмо говорит:

— Мастер послал. Шестерни велено отнести.

Никто ему не отвечает, и парень, помявшись, начинает ворчать:

— Что такое, в самом-то деле: гоняют, гоняют с работы на работу. Ни тебе заработку, ни тебе чего… Штурмовщина называется.

Дрогнув, Невзоров быстро оборачивается — так быстро и гневно, что рабочий оторопело делает шаг назад.

— Кто вызвал? — резко спрашивает Невзоров.

— Я думал… Мне показалось… — бормочет Школяр.

— Вы… — говорит Невзоров и умолкает: не в его привычках ругать подчиненных. В конце концов тут руганью дело не поправишь: контролер прав, надо браться за заделы…

— Можно закрыть изолятор, Иван Трофимыч? — деловито спрашивает Силачев, с трудом пряча улыбку: все повернулось в другую сторону, не придется идти ни в партком, ни в горком.

Невзоров задумчиво осматривает его громадную фигуру, скользит взглядом по пустому рукаву, и глаза его теплеют: уж если придется кое-что поломать на заводе, то опираться надо на этаких вот кряжей. Они не подведут, помогут…

— Закрывайте. Да покрепче! А то ходят тут разные… граждане…

Даже не взглянув на Школяра, он круто поворачивается и уходит.

Но Школяр не отстает, семенит у его плеча. Всем существом он чувствует, что тучи над его головой почему-то сгустились и что молчанием ему не отделаться. Он начинает говорить каким-то особенным обмирающим голосом:

— А я, Иван Трофимыч, сегодня приказал свой стол перенести на конвейер. Так сказать, поближе к производству, хе-хе…

— Полагаете, что поступили умно?

«Не понравилось!» — внутренне ахает Школяр и старается хоть как-нибудь оправдаться:

— Попробуем, Иван Трофимыч! Попытка не пытка, как старые люди говорят.

— Вот что, Школяр… — Невзоров останавливается и смотрит на начальника производства такими глазами, что тот невольно начинает ежиться и подергиваться. — Стол отправьте обратно, а сами оставайтесь в цехе. Ну, там табельщиком, нормировщиком — присмотрите себе по способностям. Всё. Можете меня не провожать.

Школяр остолбенело смотрит вслед директору. Стоит он с минуту, не меньше. За спиной у него пронзительно сигналит электрокар, но Школяр ничего не слышит. Он размышляет. Мыслей не так уж много, всего одна: что скажет жена? Боже, что скажет Люся? Как она гордилась, что он так ловко выбрался в начальники производства! А теперь? Табельщик? Боже, что скажет Люся!

Электрокарщица, круглолицая блондинка в лихо заломленном красном берете, из-под которого всем напоказ рассыпались мелкие золотые кудряшки, сигналит властно и нетерпеливо. И в самом деле — что это за тумба в кожане стоит на пути, не дает проехать? Пусть лучше убирается сам, пока не поддала ему «нечаянно» бортом электрокара.

И когда Школяр отстраняется, блондинка, проезжая мимо, склоняется к его потному, бледному лицу и кричит прямо в ухо молодым звонким голосом:

— Не мешайте работать, гражданин!

Сергей Денисов

СТИХИ

ГРУСТЬ КО МНЕ НЕ ПРИШЛА БЕЗ ПРИЧИНЫ…

Шепчет тополь рябине печально,

Только шепот его не поймешь.

…Может, с целью, а может, случайно

Ты навстречу ко мне не идешь.

Ты опять не пришел на гулянье, —

Или занят работой какой?

Может, зря я томлюсь в ожиданье,

А навстречу ты вышел к другой?

Так зачем тогда шутишь со мною?

Раз не любишь, то сердце не тронь.

Не твоя ли опять за рекою

Вдруг запела и стихла гармонь?

Грусть ко мне не пришла без причины

В сердце вновь пробивается дрожь.

…Тополь, молча, стоит у рябины.

Отчего он замолк? Не поймешь…

НА НЕВЕСТУ ПОХОЖАЯ…

На невесту похожая,

Ты у всех на виду, —

Как снежок припорошена,

Расцветаешь в саду.

Осыпаются росы

На твои лепестки,

По-мальчишески косы

Рвут твои ветерки.

И с веселою дрожью

Ты роняешь цветы.

…Может быть, с молодежью

К нам приехала ты?

Юрий Евсиков

ТЫ ВСЕГДА СО МНОЙ

Стихотворение

Свежо в палатке утром росным,

Проснешься крепок и здоров.

Башкиры отбивают косы

И балагурят у костров.

А юноша запел такое,

Что, и не зная языка,

Я слышу очень уж родное

В простом напеве паренька.

И нежность музыкальной фразы

Мне заменила перевод,

Я почему-то понял сразу,

Что он о девушке поет…

И вспомнил я реки излуку

И новый мост над той рекой,

Где милый город жал мне руку

Твоею дружеской рукой.

Михаил Аношкин

ЖИЗНЬ

Рассказ

1

На элеватор Лоскутов приехал утром. Шофер остановил «Победу» около домика, в котором размещалась контора. Лоскутов вылез из машины и взбежал на крыльцо. В коридорчике был полумрак. Тускло светила лампочка. Лоскутов прошел в другой конец коридорчика и открыл дверь директорского кабинета. Директор, пожилой, с желтым, морщинистым лицом человек, приподнял голову, снял очки и, узнав секретаря райкома, встал. Лоскутов сел на табуретку возле стола, положил фуражку на газеты, которые были уложены стопочкой на краю стола, и спросил:

— Как сдают?

— Плохо, Семен Андреевич, — вздохнул директор. — Декадный график полетел к чертям. «Южный Урал» пятидневку ничего не сдавал. Правда, привезли вчера три машины, но зерно некондиционное. Вывалили прямо, во дворе, не захотели обратно везти…

Директор нашел сводку и подал Лоскутову. Тот долго и мрачно изучал ее, хмыкал, вороша левой рукой курчавые волосы. Потом секретарь и директор долго прикидывали, какой колхоз может в ближайшие дни подбросить зерна, как это отразится на районном графике хлебосдачи и вообще можно ли в будущую декаду поправить дело. Выходило, что можно. На токах одного «Южного Урала» скопилось столько зерна, что его хватило бы на выполнение чуть ли не одной трети десятидневного задания. Лоскутов решил ехать в «Южный Урал».

У машины он встретил Рогова и поморщился. Вчерашняя обида на редактора охватила с новой силой. Рогову можно дать лет тридцать пять, хотя ему было меньше. Старило редактора сухощавое, нездорового цвета лицо, и только черные большие глаза выдавали в нем человека молодого, задиристого и умного. Лоскутов поздоровался с ним сухо и полез в кабину. Рогов, нагнувшись к боковому окошечку кабины, спросил Лоскутова, не подвезет ли он его до «Красного Октября». Лоскутов натянул покрепче фуражку и ответил, что не подвезет, потому что едет совсем в другую сторону. Он тронул шофера за рукав и сказал:

— Давай, поехали!

Но всю дорогу Лоскутова мучило раздумье. Он упрекал себя за то, что поддался чувству обиды и зря так поступил с редактором. И все же старался успокоить совесть. Написал же Рогов в областную газету, осрамил Лоскутова. В редакции не стали разбираться. Район отстает с хлебосдачей? Отстает. Статья Рогова поступила? Поступила. И давай тискай — критика! Надо посмотреть на редактора с другой стороны. В семье себя неправильно ведет. Словом, с Роговым надо разобраться.

За всю дорогу Лоскутов не обмолвился с шофером ни единым словом. С ним это случалось редко.

Председатель колхоза «Южный Урал» Махров садился в рессорный тарантас, когда из-за угла вывернулась райкомовская «Победа». Горячий карий жеребец, мотнув головой, попятился. Махров, кряхтя, сполз с тарантаса и шагнул к Лоскутову, широко раскинув руки, словно желая на радостях обнять секретаря райкома. Лоскутов, улыбнувшись, протянул ему руку и шутливо сказал:

— А тебя, Махров, как на дрожжах разносит. Не по дням, а по часам…

Махров действительно был тучным. Заплывший затылок выпирал из-под воротника красным складчатым бугром.

— Воздух, Семен Андреевич, — ответил скромно Махров. — Не воздух, а бальзам — благодать одна!

— И харчишки?

— И харчишки, конечно, верно заметили. Что есть, того не отнимешь…

— И беспокойства никакого?

— Как сказать? — сузил глаза Махров, догадавшись, наконец, к чему клонит Лоскутов. — Беспокойства хватает, этого добра сколько угодно. Поменьше вашего, а есть. У вас, конечно, жизнь беспокойнее. Но большому кораблю — большое плавание. О вас вот и областная печать не забывает, а на нас и роговской газетки хватает. А Рогов-то вас, шельмец, шильцем под самое сердце…

— Без этого нельзя, товарищ Махров, — нахмурился Лоскутов.

— Понятное дело. Но кто руку поднял? Рогов!

— Ты мне зубы не заговаривай, не за этим приехал. Лучше покажи, как зерно на токах паришь, а государству не сдаешь…

Через несколько минут «Победа», прихватив Махрова, мчалась по проселочной дороге, направляясь на один из токов колхоза.

2

В этот раз на центральную усадьбу колхоза с молоком ехать вызвалась Лена Огородникова. Ей запрягли сивого мерина, уставили телегу бидонами. Лена устроилась с правой стороны телеги, подложив под себя солому, подстегнула мерина хворостиной, и телега загромыхала по пыльной дороге.

Возле бригадной конторы встретилась Настенька, зоотехник. По запыленным керзовым сапогам, по косынке, на которой застряло несколько остьев сена, Лена догадалась, что Настенька успела побывать и на пастбище, и на фермах. Девушка сошла на обочину, давая дорогу подводе. Лена остановила лошадь и спросила:

— На центральную еду. Может, передать Косте привет?

Настенька покраснела до слез, сбила подорожник носком сапога.

— Чего ты выдумала, Лена? Он мне ни сват, ни брат…

— Я бы передала, мне ведь не трудно.

— Нет, нет, спасибо!

Лена тронула вожжи, помахала хворостинкой, крикнув: «Но, но!», и телега, громыхая, покатила дальше.

Почему Настенька скрытничает? Любой мальчишка знает, что она влюблена в Костю. Правда, Костя не замечает ее. Да и как же он заметит? Уж очень Настя всё скрывает. А чего скрывать? Взяла бы и сказала: «Люб, не могу без тебя!» Такую девушку всякий парень полюбит. Вот ее Борис тоже нос кверху гнул: я мол, не я! Но она быстро его приучила к вежливости!

Вызвалась ехать на центральную Лена неспроста. Везла новость для Бориса. Для него одного. Вторую неделю он домой нос не кажет. И оправдание есть: уборка. Хоть бы на денек приехал, проведал бы, как молодая жена себя чувствует. И ехать-то одни пустяки: семь километров. Но не едет. Она ему, конечно, это припомнит. Приходится вот теперь большой крюк делать, лишь бы встретиться. На центральную можно ехать прямиком — через овраг. Чтобы встретить Бориса, Лена поехала полями, Махрова не побоялась. Увидит — накричит, может, и оштрафует — от этого председателя всего можно ожидать. Но должна она с Борисом увидеться? Должна. Обязана сообщить ему новость? Обязана. Что ж, пусть штрафует Махров.

Мерин плелся неторопко, помахивая хвостом. Поскрипывала передняя ось, глухо постукивали друг о друга бидоны. Пыль ложилась за телегой на обочину, на поседевшую траву. За обочиной легло жнивье с кучками желтой соломы.

Подвода забралась на гребень бугра, и перед Леной открылся родной простор. Слева, метрах в пятистах от дороги, по кромке еще не скошенного массива двигался комбайн. Над ним плыло легкое облако пыли. Лена остановила лошадь, встала на телегу и, сорвав с головы синюю косынку, замахала:

— Боря-а-а!..

Она махала до тех пор, пока от комбайна не отделился человек и не бросился к подводе. Лена спрыгнула на землю и принялась кусать травинку.

Борис подбежал пыльный: пыль набилась в уши, припорошила волосы, легла на плечи пиджака пополам с лузгой и половой.

— Ленка! — радостно крикнул он. — Я смотрю: кто-то машет на бугре. Дядя Иван говорит: это, наверно, твоя суженая приехала. Я говорю: не может быть. И правда это ты. Здравствуй, Ленка!

Он попытался притянуть Лену к себе, но она ударила его по рукам и сказала строго:

— Не лезь! Неделю глаз не кажешь — не стыдно? Дьявол конопатый.

— Лена!

— Думаешь, так и надо? Тебе наплевать! У-у, бесстыжие твои глаза! Мне, может, реветь охота, а ты… — и Лена всхлипнула.

— Что ты, Лена! — погрустнел Борис и, обняв ее, поцеловал в висок. — Ты же понимаешь — уборка. Вон еще сколько осталось и погода хорошая. Ты же знаешь дядю Ивана: сам не отдыхает и другим не дает. Зимой, говорит, бока будете пролеживать и с женушками миловаться.

— У тебя всегда так…

Лена доверчиво прижалась к Борису и прошептала:

— Конопатый ты, конопатый… А зимой, может, я не одна буду. Тогда на кой леший ты нужен будешь?

— Вдвоем?! — радостно отпрянул Борис. — Ленка, повтори скорее: вдвоем?!

— Зачем я ехала сюда? За семь верст киселя хлебать?

Борис подхватил жену на руки и закружился. Она смеялась и приговаривала:

— Ну, дурной, ну, дурной, уронишь…

…Лена продолжала путь. Уже скрылся за увалом комбайн, уже завиднелись домишки центральной усадьбы с ветряком на окраине, а Лена еще переживала то волнение, которое вызвала мимолетная встреча с мужем, его буйная радость.

У села повстречалась Лене «Победа», прошуршала мимо, обдав горячей пылью. В кабине она успела разглядеть Махрова и человека в диагоналевом кителе, в фуражке и вспомнила, что это секретарь райкома партии Лоскутов.

Отъехав немного, машина неожиданно встала. Открылась дверца, и из кабины вылез Махров. Лена остановилась: Махров требовательно звал ее к себе. Лена спрыгнула с телеги и подошла.

— Что везешь? — свирепо спросил Махров.

— Сено, — ответила Лена, — и солому.

— Брось! Мне некогда балясы точить!

— Вы разве не видите, что я везу?

— Опять к Борьке заезжала! Опять квасила молоко!

— Заезжала! Ну, и что же?

— Я тебе покажу!..

— Погоди, Махров, погоди, — остановил председателя Лоскутов. Он был на голову выше Махрова, статный, горбоносый, в галифе. Махров рядом с ним — колобок.

— Возможно, девушке надо было заехать к этому Борису, — продолжал Лоскутов. — Кстати, кто он?

— Мужем называется, — ответила Лена.

— Веская причина, — улыбнулся Лоскутов. — Езжай, езжай, а то и в самом деле молоко скиснет…

Махров поглядел на Лену, и она без слов поняла: ничего не забудет. Выпроводит начальство и припомнит и этот разговор, и пятикилометровый крюк. Она повела плечом: «Подумаешь, страсти какие!» — и побежала к подводе.

Возле правления увидела Костю. Он заводил мотоцикл, и заводил, видимо, давно: пот катился по заросшим щекам, рубашка на спине промокла. По ссутулившейся спине, по резким движениям, по остервенелым рывкам ноги, которой он крутил стартер, Лена поняла, что Костя не в духе. Она попридержала лошадь и крикнула:

— Здравствуй, Костенька!

— Здравствуй, — неохотно отозвался он и, даже не взглянув на нее, продолжал заводить мотор.

— На тебе бы воду возить, сердит больно… — не унималась Лена. — Я привет привезла…

— Проезжай, чего там еще… — сказал Костя.

— Ты спроси: от кого? — и я поеду…

— Вот пристала! Нужен он мне твой привет, как пятое колесо телеге!..

— Да не мой, дуралей: от Настеньки!

Костя молча установил мотоцикл на подпорку, подошел к Лене, взял из ее рук хворостинку и несколько раз огрел мерина. Тот вздрогнул, лягнул и рванулся с места галопом. Жалобно заскрипели бидоны, а Лена, чуть не вывалившись из телеги, засмеялась:

— Дуралей ты и есть! Прошляпишь девку, каяться будешь!

Костя невольно улыбнулся, погрозил Лене кулаком. Вернувшись к мотоциклу, он еще раз крутнул стартер, и мотор заработал. Надо было ехать на элеватор.

3

Костя любил быструю езду. Ветер бьет в лицо, свищет в ушах. Мелькают осенние поля и березовые перелески. Желто-зеленая даль чиста. Мотоцикл мчится и мчится. Хочется еще прибавить скорость, чтобы почувствовать себя вольной, стремительной птицей. И мысли рождаются стремительные и беспокойные, даже сжимается сердце.

Настенька! Напрасно говорят, что Костя не замечает девушку, не видит ее привязанности. Он видит, знает, но не может ответить взаимностью. Чудесная девушка Настенька, только другую любит Костя, другая не выходит из ума. Нескладно получается в костиной судьбе. Уходя в армию, думал, что не вернется в родное село. Отслужив положенный срок, устроился в городе, на заводе. Там и познакомился он с Люсей, чернобровой гордой девушкой. Уже ясным и радостным представлялось будущее, мечтали они получить квартиру и никогда не разлучаться. Но дрогнуло костино сердце, когда услышал о великих переменах, которые начались на селе, задумался, затосковал. Тогда-то и разошлись дороги с Люсей. Не захотела гордая девушка ехать в село, осталась на заводе. Костя уехал один и скучал.

А мотоцикл мчится и мчится. Пыльная змейка ложится за мотоциклом. Не дают покоя Косте мысли о девушке. Костя надеется, что Люся приедет к нему. Он верит ей. Она гордая, но ласковая девушка. Костя, не может думать о ней по-другому, не может понять, что Люся совсем, совсем не такая…

…А мотоцикл летит вперед, не успевая за костиными мыслями. Славная девушка Настенька! Только она ничем не напоминает ему чернобровую Люсю. Настенька безобидная, тихая, работящая. Когда ее брал в оборот Махров, она казалась Косте школьницей, готовой провалиться сквозь землю, только бы не слышать упреков Махрова. До глубины души ненавидел его Костя и не раз вступался за Настеньку. И не только из-за Настеньки сталкивался Костя с Махровым. Но тот всегда умел повернуть по-своему, часто ставил молодого бригадира в тупик. Косте всегда было неловко перед Настенькой, перед другими колхозниками за то, что он слабее председателя. Вот и сегодня Костя поехал на элеватор после бурного объяснения с Махровым. Костя считал, что не дело бригадира — «проталкивать» забракованное зерно. В бригаде хватало работы. Но поехал, не устоял.

Директор элеватора принял Костю сухо и после недолгой перебранки согласился выделить двух человек на перелопачивание зерна. Костя обрадовался этому, потому что у такого скопидома, каким был директор, и снега зимой не выпросишь. Когда Костя собирался в обратный путь, к нему подошел редактор районной газеты Рогов и попросил подвезти до колхоза «Красный Октябрь». Костя молча показал на дополнительное седло. Когда приехали в «Красный Октябрь», Костя, поколебавшись, спросил редактора:

— Может, вас, товарищ Рогов, до нашего колхоза довезти? Давно не были…

Рогов улыбнулся:

— Не думаю, что Махров скучает…

— Вы Лоскутова правильно разделали, а про Махрова забыли.

— Каждому свое время. А что, Махров такой грешник непоправимый?

Костя безнадежно махнул рукой и, не ответив, умчался. Рогов задумчиво посмотрел ему вслед, свернул в боковую улочку и, минуя правление, направился на полевой стан.

До него было километров пять. Дорога шла березовым лесом. Деревья пожелтели, трава пожухла, и воздух был напоен терпким запахом увядающих трав. Было тихо. Рогову ни о чем не хотелось думать, хотелось хоть ненадолго забыть о всех передрягах, которые приходится переживать. Сегодняшняя встреча с Лоскутовым оставила неприятный осадок. Обидно было то, что Лоскутов обманул его. Ведь Рогов знал, что секретарь едет в «Южный Урал». Так бы и сказал: не возьму. А то покривил душой…

На полевом стана Рогов застал мальчонку — водовоза, который из костра вытаскивал печеную картошку и, обжигая пальцы, совал ее в карман. Встретил Рогов и заведующую клубом Валю Иванцову. Валя обрадовалась и подвела его к стенной газете, над которой мучилась с утра.

— Посмотрите, Николай Иванович, — сказала Валя, — получилось что-нибудь?

Рогов окинул опытным взглядом лист бумаги с косо наклеенными заметками, с неуклюжими завитушками заголовков.

— Плохо, — сказал он.

— Так-таки и плохо? — обиделась Валя. — Очень плохо…

Валя посмотрела на Рогова исподлобья. По выражению ее лица было видно, что в ней боролись обида и в то же время какое-то иное чувство. Оно, это чувство, будучи сильнее, победило. Валя улыбнулась:

— А вы не могли сказать иначе? Пощадить мое самолюбие? Трудилась, трудилась, а вы одним махом все зачеркнули…

— Не обижайтесь, Валя. На меня, честное слово, нельзя обижаться…

Рогов снял плащ и принялся переделывать газету. Валя помогала ему. Один раз Рогов взглянул на нее и встретился с ее пристальным взглядом. Было в этом взгляде столько теплоты и какой-то еще неосознанной силы, что Рогову вдруг стало грустно, пропал всякий интерес к работе. Захотелось побыть одному, побродить по желтым полям, еще и еще раз подумать о своей жизни.

Валю Иванцову Рогов знал лет пять, с того времени, когда она вышла замуж. Беда пришла почти вслед за свадьбой. Муж Вали простудился и умер. В двадцать пять лет овдовела Валя. Горе состарило ее. Складки легли между черных бровей, потух блеск в синих глазах. И все-таки молодость поборола горе. Боль сгладилась, и Валя снова стала пристальнее смотреть вокруг.

Рогов относился к Вале как к товарищу, жалел ее. А сейчас вот увидел в ее взгляде и укор за то, что он не замечает большего, чем простое чувство дружбы. Вспомнил Рогов жену, и грустная тяжесть легла на сердце.

— Ну, я думаю, вы теперь закончите, — сказал Рогов, одевая потрепанный, видавший виды плащ. Валя помолчала, склонившись над газетой. Рогов заметил, что у нее из волос выпала коричневая заколка, и черная коса вот-вот упадет на плечи. Ему захотелось поправить косу, но он подавил это желание и вздохнул.

Валя проводила его печальным взглядом. Когда сухощавая подвижная фигура редактора в сером плаще, с небрежно надетой клетчатой кепкой скрылась в березняке, девушка улыбнулась и две слезинки сползли по щекам к крутому подбородку. Она смахнула их рукавом и прошептала:

— Ох, какая я дура, какая дура!..

Рогов срезал березовую ветку, содрал с нее побуревшие листья и шел, сбивая грязные головки крапивы.

Да, были в его жизни хорошие дни. Тогда он очень любил свою жену. И ничего, совсем ничего теперь не осталось от той любви. Прошумела лесным пожаром, остались горелые пеньки. Ошибся, и почувствовал это не сразу, не вдруг, а после двух лет совместной жизни. Почувствовал, но не поверил. Трудно ведь расстаться со своим счастьем и еще труднее понять, что счастья-то, собственно, и не было, была только иллюзия. Он как-то и не заметил, занявшись своей работой, когда жена успела растерять свои мечты. Круг ее интересов сузился, ограничился маленьким домашним мирком. Когда она потребовала этого же от Рогова, тогда он спохватился, но было уже поздно. Собственно, была ли она такой, какой он ее видел, ослепленный любовью?

Мать жены иногда вздыхала откровенно, вздыхала о том, что вот ее Лелечка могла бы найти себе более подходящего мужа. Господи, сколько у нее было женихов! А вот выбрала же! В глазах матери Рогов был лядащим, бесхозяйственным мужиком. Он никогда ничего не привозил из колхоза, даже поросеночка, хотя другие привозили. Рогов и дома бывал редко, совсем не смотрел за хозяйством. И корова, и овцы, и куры — все на лелечкиных плечах. Бабье ли это дело? Носится по району, как будто ему больше всех надо! Сам же ни бог весть какой начальник! Приходится вот им с Лелечкой перебиваться, не говоря уж о нарядах. Стыдно на люди показаться.

И они забирали у Рогова всю зарплату. Он сначала терпел, молчал. Никому ни разу не сказал, что у него даже приличного костюма нет, что этот несчастный плащишко заменяет ему пальто, а зимой вместе с телогрейкой — шубу. Ему совсем немного надо. Однако терпение истощалось. Участились скандалы, и Рогов старался меньше бывать дома.

Последняя ссора произошла недавно.

С заседания бюро Рогов вернулся поздно ночью. Дома все спали, во всяком случае так считал Рогов, когда тихо прошел в кухню и зажег свет. Он с горечью заметил, что ужина ему не оставили. Кое-как разыскал крынку кислого молока, хлеб и, когда доставал из посудины чашку, нечаянно уронил стакан, вздрогнул. В кухне появилась жена, заспанная, нечесанная. Она молча собрала осколки, бросила их в печку и села напротив. Некоторое время молчали, потом жена сказала:

— Мог бы и пораньше прийти.

— Не мог, — ответил Рогов, не переставая есть.

— У тебя вечные отговорки. А у нас с коровой что-то сделалось. Не встает.

— Ветеринара позови.

— Нет чтобы самому позвонить. Завтра позвоню.

— Сегодня бы надо было. Вот ты ходишь до полночи и не знаешь, что дома делается. Хоть сгори — тебе все равно.

— Положим, не все равно. И ты же хорошо знаешь, что я не бездельничаю. У меня и без коровы дел по горло.

— По-твоему, пусть она подыхает?

— Ну, чего ты ко мне привязалась?

— Завтра ты, пока не проверишь, что с коровой, никуда не пойдешь. Слышишь?

Рогов усмехнулся и сказал:

— Завтра я — в командировку. Позвоню ветврачу и поеду.

— Никуда ты не поедешь! Я к Лоскутову пойду, слышишь? Расскажу, как ты с семьей живешь.

Рогов посмотрел на жену, чувствуя, что раздражается.

— Ты вот о корове побеспокоилась, — сказал он, — а у меня не спросила: как я себя чувствую, как идут у меня дела!

— Нужно мне! — равнодушно ответила она, и это окончательно вывело его из терпения. Они поругались. Потом Рогов накинул на плечи плащ, выскочил на улицу и побрел, сам не зная куда. Очнулся за околицей; свернул в поле, добрался до первой соломенной кучки, оставшейся от комбайна, и лег на спину, закинув под голову руки. Так и пролежал до утра, опустошенный, обиженный, глядя с тоской на россыпь белых звезд на темно-синем небе.

…Сейчас, идя с полевого стана, он до мелочи вспомнил последнюю ссору, но тут же он вспомнил и хороший взгляд валиных глаз и на душе уже не было так пусто и одиноко.

К вечеру Рогов добрался до «Южного Урала». Махрова он застал в правлении колхоза. Председатель приветствовал его шумно, а потом сказал:

— Здорово Лоскутова вы поскребли. Пора, давно пора, верно говорю…

— Не радуйтесь, — отозвался Рогов, усаживаясь у окна. — Боюсь, что и вам достанется…

— Эх, Рогов, Рогов, неуважительный вы человек: все шильцем норовите уколоть. Только мы стреляные воробьи. Привыкли.

— Плохая привычка.

— Конечно, хорошего мало, что и говорить, — вздохнул председатель и, услышав стук, крикнул: — Да, войди!

Вошла Лена Огородникова. На ней было ситцевое платье. Жакет расстегнут, русые косы свиты на голове аккуратненьким гнездышком. В ее осанке, в выражении лица было столько независимости, гордости, всего того, чем силен счастливый человек, что Рогов повеселел. Он радостно приветствовал Лену.

— Вот что, Огородникова, — нахмурился Махров, навалившись широкой грудью на стол, — ты брось фортели выкидывать. Хватит. Поумнеть пора.

Лена опиралась на дверной косяк, левую руку спрятала в карман жакета, а правой доставала семечки и невозмутимо лузгала их. На Махрова смотрела насмешливо, словно бы говоря: «Ну, покричи, покричи, с утра не слышала». И это его взорвало. Он пообещал ее оштрафовать. На Лену угроза не подействовала. Тогда он крикнул, что снимает с доярок. Она повела плечом: «Подумаешь, страсти какие!» Махров побагровел, стукнул кулаком по столу и вынес окончательный приговор:

— Выгоню из колхоза!

Лена выпрямилась, резко одернула жакет, в глазах вспыхнули гневные огоньки.

— Мы тебя сами вышвырнем! Ишь, налил жиром шею-то! — зло сказала она.

Рогов подумал, что Махрова хватит удар: председатель потерял дар речи. А Лена повернулась и вышла.

— С-сукина дочь! — наконец выдавил Махров.

4

Через полторы недели состоялось заседание бюро райкома партии. Район по-прежнему срывал хлебосдачу. После долгих и бурных споров Махрову объявили строгий выговор. Прокурор предложил снять его с работы. Но вступился Лоскутов. Он сказал, что теперь не время: закончится уборка, тогда можно вернуться к этому вопросу.

Махров вышел из райкома красный, как после бани, долго не мог отдышаться и на улице. Он начинал понимать, что для него наступает плохое время. И самое худое, что ответ-то придется держать не перед Лоскутовым, а перед колхозниками. Об этом ему сегодня еще раз напомнил Рогов, рассказав членам бюро о жалобах колхозников на Махрова, поступивших в редакцию.

…Заседание продолжалось. Остались члены бюро. На повестке последний вопрос: персональное дело Рогова. Да, жена сдержала слово: она была у Лоскутова. А тот уцепился — и делу дан ход. Говорил Лоскутов. Рогов слушал его, рисуя в блокноте бессмысленные завитушки, чувствовал на себе взгляды товарищей и краснел. Надо давать объяснения. Неприятно и тяжело. Все сейчас было противно Рогову в секретаре: и горбатый, с прожилками нос, и надменная складка у рта, и безукоризненно наутюженный китель, и сама манера говорить не спеша, растягивая слова и словно бы прислушиваясь к ним. «И говорит равнодушно, как о чем-то надоевшем и скучном», — зло подумал Рогов. Лоскутов не спросил у него ни о чем, не поговорил. Послал к жене инструктора «расследовать». Рогов ушел от жены бесповоротно и навсегда. С той памятной ночи он не был дома и не мог знать, как «расследовалось» его так называемое персональное дело. Он, конечно, предполагал, что могли наговорить на него жена и теща.

Когда его спросили, он только сказал:

— Мне трудно говорить об этом, товарищи. Это очень сложно, вдруг не расскажешь. Одно для меня очевидно: нет у меня семьи, распалась… Проглядел. Прошу: разберитесь хорошо, прежде чем решать, и разберитесь не так, как разбирался Лоскутов. Спросите и меня. Я ведь тоже лицо заинтересованное, — криво усмехнулся Рогов и сел.

Члены бюро чувствовали себя неловко. Прокурор примирительно сказал:

— Семен Андреевич, а ведь в самом деле не годится так. И членов бюро не известили. Я старуху лет тридцать знаю — вздорная. Дочка, кажется, не лучше…

Лоскутов не согласился, упирая, на то, что Рогов бросил жену с ребенком, и требовал объявить выговор.

— Что ж, по-твоему, в ногах у нее ползать? — жестко улыбнулся прокурор. — Нет, ты уж лучше уволь его от этого!

Спор разгорелся. Рогов думал: «Какая ерунда! Как он, Лоскутов, мог так грязно сводить счеты?»

Члены бюро голосовали против предложения Лоскутова. После заседания в кабинете никто не задержался. Рогову на прощанье крепче обычного жали руку.

…Рогов брел на квартиру не спеша. Вспомнил Лену Огородникову, ее застенчивого Бориса, вспомнил пробойного Костю — бригадира. Сколько их: таких славных, чистых, работящих на свете? Не счесть! С ними легко дышится, веселее живется. Среди них есть Валя Иванцова… Вдруг она предстала перед его мысленным взором такой, какой видел ее на полевом стане: склонившаяся над стенной газетой, с ослабевшей коричневой заколкой, которая еле-еле удерживала темную тяжелую косу…

Рогов остановился, провел рукой по глазам, словно пытаясь снять пелену, которая мешала разглядеть настоящее счастье.

А ночь брела по земле по-осеннему густая, теплая, полная таинственных шорохов, удивительно непонятная и беззвездная.

Марк Гроссман

СТИХИ

О ДРУЖБЕ

Мы с тобой давно не в переписке,

И серьезно, вроде, разошлись.

Друг мой давний, однокашник близкий,

Не вчера мы начинали жизнь,

Не мальчишки, кажется, с тобой мы,

И прошли через огонь и медь, —

Мы же хлеб делили и обоймы,

Повзрослев, могли бы поумнеть.

Я не спорю: не пустые вздоры

Между нами встали на пути,

Но ведь спор — не ледяные горы,

Да и горы можно перейти.

Лгать не стану, — не простое это —

Первый шаг нелегкий, говорят,

Но ведь мы прошли с тобой полсвета

Тяжкими дорогами солдат.

Мы с тобой не недруги, я знаю,

И дорога вдаль у нас одна.

Я тебя ничем не попрекаю,

Ты прости, когда — моя вина.

В тишине ночной, бровей не хмуря,

Сердце для уступки приготовь.

Дружбу сохранить в житейских бурях

Потрудней бывает, чем любовь.

БЕРЕЗКА

Стоит березка белотелая.

О чем грустит в глуши она?

Совсем по-девичьи несмелая,

Совсем по-девичьи одна?

Умчать бы в даль ее весеннюю,

Кружить в тумане и во мгле,

Да только жалко, что растения

Навек прикованы к земле.

ГРАВЮРА

На темном дереве — гравюра.

Под слоем пыли узнаем:

Тоскует здесь царица-дура

Во всем величии своем.

В ней много блеска, мало чувства.

Она не трогает сердца.

Мертво и холодно искусство,

Когда оно в руках льстеца.

ДУБОК

Качается дубок в ненастье,

Его, беснуясь, буря гнет,

А он, прямой и коренастый,

Упрямо к солнышку растет.

Он вытянется к небосводу,

И люди скажут про него:

— Мальчишка выжил в непогоду,

Ему не страшно ничего.

Анатолий Головин

МОНТЕР

Стихотворение

Он к нам пришел по вызову

В квартире свет зажечь.

Снял шапку, поздоровался

И куртку скинул с плеч.

Отвертку, шнур и молоток

Сложил на край стола…

— Ну что ж, хозяйка, говори,

Зачем к себе звала?

Атлет, а ростом невелик,

Лет двадцати на вид.

А взгляд такой, что вот сейчас

Вас чем-то удивит.

И улыбнулась я ему,

Сказала про свое,

Что выключатель щелкает,

А света не дает.

Он тотчас выключатель вскрыл, —

Причина в нем иль нет?

В глаза мне ласково взглянул,

И сразу вспыхнул свет.

Досадно мне, что мало здесь

Работы для него.

Стоит он, смотрит на меня

И — больше ничего…

И говорю я, покраснев,

На взгляд его в ответ:

— Сердечно вас благодарю

За то, что вспыхнул свет.

Самуил Гершуни

СТИХИ

ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ

К дунайским берегам домчался гром

На крыльях ветра, дующего с Буга…

Перед грозой к мадьяру ночью в дом

Внесли солдаты раненого друга.

Свою постель постлал ему лесник,

Заботливо укутал полушубком,

И головой задумчиво поник,

Покуривая глиняную трубку.

Шумели грустно буки за окном,

Коптил в жестянке фитилек из ваты,

Да еле слышно про далекий дом

Шептали губы спящего солдата…

Вершина дерева от молнии зажглась,

Ударил гром, и стекла дребезжали,

И говорил солдат: — Здесь бук и вяз,

Березок нет, как на родном Урале…

Потом утих. Дышала ровно грудь.

Урал приснился, может быть, солдату…

Но старый венгр не мог в ту ночь уснуть.

Он в лес ушел и прихватил лопату.

Наутро ливень кончился в горах,

Роса на листьях превратилась в блестки, —

И редкую находку в тех местах

Старик принес — кудрявую березку…

Солдат поднялся, медленно пошел,

Ступая неуверенно, к порогу,

Сверкающий от влаги белый ствол

Рукою забинтованной потрогал.

…Прошли года. Как память о былом

Береза зеленеет у ограды,

Напоминая венгру давний гром

И сполохи далекой канонады.

Над Венгрией широкая заря,

К березе ветви протянули буки,

И кажется, что верные друзья

В пожатии соединили руки.

ЖАВОРОНОК

У камышового болотца,

Над первой зеленью лугов

Весенним утром раздается

Простая песенка без слов.

Она всегда одна и та же,

Но мне, она всего милей,

Ту песню жаворонок вяжет

Из пряжи солнечных лучей.

Иметь, как птице, крылья мне

Кружиться в синеватой мгле —

Я песни собирал бы в небе

В подарок матери-земле.

У НАШИХ СОСЕДЕЙ. ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ

Борис Рябинин

ПРОЩАЙ, ЛЮБИМЫЙ ГОРОД!..

Рассказ

1

На первое мартовское воскресенье была назначена лыжная вылазка. Геннадий с вечера тщательно натер лыжи специальной мазью, проверил спортивное снаряжение. Лучший лыжник заводской команды, он, едва вышел на дистанцию, быстро опередил товарищей, и теперь, оставив их где-то позади, один легко скользил по хорошо улежавшейся белой целине, среди редколесья, перемеженного большими открытыми пространствами. Ровная сдвоенная лента лыжни стлалась позади. Давно за лесом скрылся город, впереди синели далекие горы.

День был отменно-яркий, настоящий мартовский. От искрения снега порой приходилось жмурить глаза. Дышалось легко, привольно.

Издали донесся гудок паровоза, затем, постепенно нарастая, возник шум идущего поезда. Он быстро приближался, потом вдруг стих, и Геннадий вспомнил, что здесь неподалеку разъезд Гагарка.

Когда-то на этом разъезде он сел в железнодорожный вагон и отправился в первое в своей жизни большое путешествие — в город, учиться в ремесленном училище. Сколько волнений было тогда! Не хотелось расставаться с деревней, с родителями, пугала неизвестность.

Ему захотелось вновь увидеть Гагарку. Помедлив, он повернул резко в сторону, прошел перелесок, скатился с высокого угора и очутился почти у самого разъезда.

Внизу, убегая, змеилась линия железной дороги, на ней, перед зданием полустанка, стояла длинная вереница цельнометаллических вагонов. На паровозе и вагонах алели полотнища с надписями: «Москва — Алтаю», «С путевкой Ленинского Комсомола выполним задание Коммунистической партии — распашем, засеем необжитые степи!», «Целинные земли ждут смелых людей!». Все это как-то сразу увидел Геннадий, увидел и замер.

В душе шевельнулось нечто, похожее на угрызения совести. Только вчера ему пришлось выдержать бурное объяснение с группой заводских комсомольцев, сговорившихся поехать на освоение целинных и залежных земель. Они звали Геннадия с собой, но он отказался: здесь, на Урале, живут его отец, мать, все родичи, здесь он вырос, получил профессию; на заводе на хорошем счету — его ценят и как передового производственника и как отличного физкультурника, завоевывающего на всех соревнованиях своему коллективу почетные дипломы и переходящие кубки. Портрет его красуется на видном месте во Дворце культуры. И в газетах частенько поминают его. Зачем же уезжать?!

Он отказался и считал себя правым («В конце концов, не всем же ехать!» — рассуждал он, успокаивая себя), но осталось чувство какой-то неловкости перед друзьями, которые не побоялись поступиться привычным укладом жизни, не пожалели ни родственных уз, ни других невидимых, но прочных нитей, привязывающих человека к насиженному месту.

И сейчас, глядя на этот разукрашенный поезд с призывно кричащими лозунгами, Геннадий припомнил все подробности вчерашнего разговора, даже выражение лиц товарищей, ясно говорившее, что они удивлены и оскорблены его отказом.

Открылась дверь заднего вагона. До слуха Геннадия донеслись знакомая мелодия и слова песни:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

Вслед за тем из вагона вывалилась на снег веселая гурьба молодежи, тотчас затеявшей возню и шумную игру в снежки. Белые комья полетели в ту и другую стороны, и вдруг один из них угодил Геннадию прямо в лицо.

От неожиданности он вздрогнул, лыжи скользнули под уклон, а тело наклонилось и потеряло равновесие, и через несколько секунд лучший стайер лыжной секции добровольного спортивного общества «Авангард», как какой-нибудь новичок, под смех окруживших его парней и девчат, весь в снегу, неловко поднимался с земли в метре от бровки насыпи.

— Ай да Марианна! Ловко подстрелила! — кричали вокруг. — Наповал, прямо в глаз! Что твой снайпер!

Марианна — белокурая, рослая девушка, с румянцем во всю щеку, в нарядно расшитой вязаной кофте, черной юбке и коричневых ботинках-«венгерках», ловко сидевших на стройных ногах (она показалась Геннадию очень красивой), — принялась счищать с его спины снег, задорно вторя в тон другим:

— А вот не зевай! А вот не зевай! Так все прозеваешь!

В последней фразе Геннадию почудился какой-то скрытый смысл, заставивший его смутиться еще больше.

— Поедем-ка, друг, с нами, — обращаясь на «ты», как свой к своему, с легким вызовом сказал высокий плечистый юноша в шерстяном свитере с двумя бегущими друг другу навстречу оленями, подавая Геннадию одну из лыжных палок, отлетевшую при падении в сторону. — Ты комсомолец?

— Комсомолец, — ответил Геннадий, довольный, что хоть что-то может сказать в свою пользу.

— А что? Вправду поехали! — подхватила Марианна.

— Поехали! Поехали! — тотчас закричали другие.

Они оглушили Геннадия. Он не понимал, шутят они или зовут всерьез. Обычно не робкого десятка, он совсем растерялся сейчас, и — странное дело — ему действительно захотелось поехать с ними, этими озорными, шумными и, судя по всему, боевыми ребятами.

Поезд между тем продолжал стоять (устраняли какую-то неисправность), и как-то вышло само собой, что Геннадий вместе с прочими, покоряясь настояниям Марианны и плечистого юноши, оказался в вагоне. Лыжи с палками он поставил в уголок в тамбуре, а сам протиснулся по переполненному проходу за своими новыми знакомыми.

В вагоне все еще пели:

На рейде большом легла тишина,

А город окутал туман…

Марианна на ходу подхватила:

Споемте, друзья, пусть нам подпоет

Седой боевой капитан…

Голос у нее был чистый и сильный, радующий слух. Она прошла в купе и поманила за собой Геннадия. Молодые парни, толпившиеся у входа в купе, где, видимо, находились главные певуны, посторонились, пропуская ее; освободилось местечко на сиденье не только для девушки, но и для Геннадия, — он очутился рядом с нею. Она улыбалась и кивала ему ободряюще, как бы говоря: «Смелей! Тут все свои!», и пела. Чтобы не показаться неловким, он тоже подтянул:

Прощай, любимый город!…

Внезапно вагон дернулся и плавно двинулся вперед. Пение оборвалось. Марианна вскочила.

— Скорей! Скорей! — торопила она Геннадия, не желая, чтобы он прыгал на быстром ходу.

Он повел вокруг себя взглядом и вдруг сказал решительно:

— А я выйду на следующем разъезде. Провожу вас.

— А обратно? — заботливо осведомилась Марианна.

— Обратно — на лыжах.

— Вот правильно! — подхватили окружающие. — Что ему стоит!

— Я сразу догадался, что он спец по этой части! — объявил коротенький веснушчатый паренек, делая хитрое лицо. — Как его увидал. Стоит, как памятник!

Все засмеялись, и Геннадий тоже. Он сам любил позубоскалить. Постепенно обычная самоуверенность возвращалась к нему.

— Говорят, есть такой столб на Урале, — проговорил серьезно рыжеватый крепыш. — Границу показывает. На одной стороне написано «Европа», на другой — «Азия». Ты не его, случаем, видел?

— Вы его уже проехали, — пояснил Геннадий.

— Выходит, мы уже в Азии?

— В Азии.

— Ребята, вот здорово! А мы и не заметили!

Все зашумели, засматривая в окна, как будто ожидая увидеть там какие-то изменения в пейзаже.

— У вас тут целый колхоз! — сказал Геннадий, когда шум улегся, снова примащиваясь на краешек сиденья, искоса поглядывая на сидевшую рядом Марианну, стараясь своим коленом не касаться ее колена: на сиденье, кроме них, умещалось еще четверо.

Вагон, мягко покачиваясь и постукивая, катил и катил на восток, а Геннадий, забыв про вылазку, про товарищей, которые, небось, уже хватились его, сидел и беседовал с пассажирами этого не совсем обычного поезда. Робость и замешательство его прошли, он чувствовал себя среди этой молодежи так, точно давно знал каждого из них, испытывая ко всем симпатию; особенно же покорила его Марианна.

Они принялись расспрашивать, кто он, откуда, и, услышав, что коренной уралец, фрезеровщик, работает на большом машиностроительном заводе, стали дружно хвалить Урал, превознося заслуги края в годы Великой Отечественной войны и потом, после войны.

Все шло хорошо, пока кто-то не поинтересовался:

— А на целинные земли много у вас едет?

Он ответил, что много, а сам с тревогой ждал, что сейчас неизбежно последует новый вопрос: едет ли и он тоже?

Больше всего ему не хотелось, чтобы его спросили об этом в присутствии Марианны. Врать он не хотел, а сказать правду… Он и так уж опозорился при ней, свалившись, как куль, к самым ее ногам!

Вопроса так и не последовало, но настроение было испорчено.

Выяснилось, что высокий, плечистый парень в свитере с бегущими оленями, зазвавший Геннадия в вагон, — комсорг поезда, тоже фрезеровщик, новатор; Геннадий знал его по газетам. Звали его Андрей. Он запросто обращался с Марианной, как будто между ними существовали давние близкие отношения: разговаривая, раз взял ее за руку, и она в шутку потрепала его за белокурые вихры.

«Женится, наверно, на ней», — вдруг с неприязнью подумал Геннадий и почувствовал укол в сердце.

Уж не влюбился ли он? Нет, слишком быстро. И тем не менее…

Марианна с каждой минутой нравилась ему все больше.

Она провела его по вагону. В коридоре висела стенгазета (уже успели выпустить во время пути!); в одном купе шел шахматный турнир, в другом — жарко спорили о том, где быстрее вызревает пшеница — на Алтае или на Украине. Кто писал письмо родным, кто, потихоньку растягивая меха баяна, негромко напевал. Все делалось своим чередом, как в молодежном общежитии где-нибудь при заводе.

Никто и не догадывался, глядя на Геннадия, какие противоречивые чувства и желания терзают его в эту минуту. Сомнение овладело им. Ему тоже захотелось ехать в таком коллективе, тоже вместе с другими стремиться куда-то. А поезд неумолчно отстукивал и отстукивал на стыках рельс, и уже приближался момент, когда Геннадий должен был расстаться со своими новыми друзьями.

Ему стало жалко, что он больше никогда не увидит их, навсегда расстанется с Марианной. А что, если?..

Он задержался на этой мысли, сам не замечая того, какой переворот происходит в его душе. То, чего не могли достигнуть все уговоры товарищей по цеху, теперь совершалось без всякого усилия извне, и уже кто-то, находившийся в нем самом, сурово порицал Геннадия за вчерашний отказ.

В сущности, — убеждал он теперь себя, испытывая потребность оправдаться в собственных глазах, — он с самого начала был вовсе не против отъезда, но привычка удерживала его. И потом: что скажут отец, мать? Последнее соображение казалось ему даже решающим. Он не забыл, как противилась его отъезду в город мать, как она причитала и плакала, точно навсегда прощаясь с ним (правда, тогда ему было ровно на десять лет меньше, чем теперь). Отец — механик МТС — тот покладистей; однако не он ли любил частенько повторять, вкладывая в это определенный смысл: «Мы — уральцы, век здесь жили…»

Это слово «уральцы» въелось в сознание Геннадия. Ему было даже странно вообразить, как это он вдруг перестанет быть уральцем, перекочует навсегда куда-то в другой край, совсем не похожий на Урал.

Но ведь каждый из этих юношей и девушек, пассажиров комсомольского эшелона, тоже наверняка гордился тем, что они — москвичи. Они и не скрывали этого, рассуждая на разные лады о метро, о дворце науки на Ленинских горах, о Кремле с его царь-пушкой, царь-колоколом и другими бесценными сокровищами русской истории. С восторгом вспоминали они о новогоднем бале молодежи в Большом Кремлевском дворце. У каждого в столице остались близкие, родные люди, друзья. И, тем не менее, они нашли в себе достаточно мужества и решимости, чтобы расстаться с Москвой, и теперь без сожалений ехали в неведомую даль.

Геннадию стало стыдно. Сейчас он презирал себя за свой отказ последовать за товарищами, за свою нерешительность, малодушие. Тоже хорош комсомолец, нечего сказать! Испугался: что скажут родители?.. Как будто он не волен решать свою судьбу! Ведь уж давно совершеннолетний, паспорт на руках, сам зарабатывает и живет самостоятельно…

Но не поздно поправить дело. Можно сделать так, что и желание исполнится и родители останутся довольными: надо только поговорить с ними как следует. Не может того быть, чтобы они не поняли его. Большое государственное дело делается, а не просто так взяли да поехали, куда понравилось… Отец сам член партии, уж он-то должен понимать!

Мгновенно родился план: сойти на ближайшем разъезде… нет, даже не на ближайшем, а на следующем, оттуда будет ближе к селу, где живут родители, и — марш-марш, быстрым ходом на лыжах! Товарищи, конечно, потеряли его; ну, да не беда, все объяснит потом.

Да, но как быть с работой: ему выходить во вторую смену, а время уже перевалило за полдень. Он стал быстро подсчитывать: туда — километров пятнадцать, да назад… Ого, набирается все пятьдесят, конец не близкий! Ну и что? Разве он не лучший ходок на лыжах? Для чего тренировался на длинные дистанции?! Вот и пригодится… Если поднажать, пожалуй, успеет обернуться туда и обратно до начала смены… Геннадий беззаботно тряхнул головой: ну, а коли и призапоздает немного — ничего страшного, все равно ведь уезжать, расставаться с заводом!

Все было решено в каких-нибудь пять минут. Никто ничего и не заметил, а он уже чувствовал себя таким же путешественником, как и они. Даже стал прикидывать, что возьмет с собой из вещей и книг, что оставит. Кончено! Едет!

Вот и разъезд, на котором ему сходить. Стоянка — одна минута. Геннадий стал поспешно прощаться за руку со всеми, кто в этот момент оказался поблизости. Крепко стиснул небольшую, но сильную руку Марианны.

— Счастливо доехать…

— Ждем на целинные земли! — лукаво отозвалась она, и опять в ее голосе прозвучала та нотка, которая уже смутила однажды Геннадия.

— Приеду! Обязательно приеду! Это — точно!

Андрей и некоторые другие проводили его до выхода. Паровоз прогудел, вагоны тронулись. Геннадий стоял, широко улыбаясь, прижав одной рукой лыжи к груди, другой махал что есть сил. Мелькнуло в окне улыбающееся лицо Марианны. Она опять кивала ему и кричала что-то, что именно — было невозможно разобрать, только видно, как шевелились губы. Из-за ее спины выглядывали другие лица. Геннадий узнал бы их теперь из тысячи.

Он подождал, пока, поезд скроется за поворотом, затем, все еще улыбаясь чему-то, встал на лыжи, поднялся в гору наискось от станции и пошел упругим ходким шагом, время от времени переходя на бег и сильно отталкиваясь палками.

2

В понедельник утром Геннадий, основательно выспавшийся после вчерашнего трудного перехода и работы в цехе и чувствовавший себя бодрым и уверенным, побывал в завкоме ВЛКСМ и подал заявление, в котором просил направить его вместе с другими на целинные земли.

С Николаем Пастуховым, секретарем заводского комитета комсомола, они были старыми приятелями. Всего лишь годом старше Геннадия, Пастухов тоже увлекался спортом и особенно лыжами, был неизменным «болельщиком» всех спортивных игр и состязаний, сам неплохо играл в футбол. Это сближало их. Пастухов быстро пробежал глазами заявление Геннадия и, заранее пообещав, что оно будет удовлетворено, веско сказал:

— Правильно делаешь. Одобряю. Таким, как ты, там самое место. Сам бы поехал, да дела, понимаешь, все равно не пустят. — Он сделал глубокомысленное лицо и с видом старшего по рангу покровительственно добавил: — Жалко отпускать тебя, да ничего не попишешь — придется. Очень рад за тебя, что ты передумал.

Из последних слов явствовало, что Пастухов знал о прежнем нежелании Геннадия ехать вместе с товарищами, но только сейчас, когда тот переменил решение, высказал свое отношение к этому.

— А кого, считаешь, поставить теперь руководителем лыжной секции? — продолжал он, кладя заявление в папку с другими такими же прошениями. — Да! — спохватился он. — А как батька?

— Полный порядок! — улыбаясь, успокоил его Геннадий. — Договорился!

— Когда успел? — удивился Пастухов.

Геннадий рассказал. Пастухов с нескрываемым восхищением, забыв про свою напускную солидность, развел руками:

— Ну — орел!

Действительно, с родителями обошлось все как нельзя лучше. Не пришлось много и доказывать. К удивлению и радости Геннадия, они словно ждали, что он явится к ним с таким разговором. Мать все же, по обычаю всех матерей, не удержалась и пустила слезу. Зато отец — тот сразу же прямо заявил: «Действуй, не препятствую». Видно было, что хоть и жаль им расставаться с единственным сыном, да превыше того уважение к общественным интересам. И взгляды, которые они бросали на него за время их непродолжительного свидания, ясно говорили, что они одобряют его решение, гордятся им. Как же: передовой человек, настоящий строитель новой жизни!

Целый день Геннадий ходил воодушевленный. Он еще не знал, кем будет на новом месте (возможно ведь, что придется менять специальность), но это нимало не заботило его. Были бы крепкие руки да голова на плечах! Другие в таком же положении.

Странно: Геннадий еще никуда не уехал, а все окружающее уже как-то отдалилось, потеряло привычное значение. Воображению рисовались бескрайние просторы степей, покрытые седым ковылем, верблюжий караван вдали, знойное марево, в котором скользят тени каких-то поджарых быстроногих животных, жгучее солнце, будто остановившееся в зените, — все такое не похожее на Урал, где, куда ни взгляни, леса да горы, горы да леса…

И вообще казалось, что он уже не он, а второй Пржевальский, открыватель новых земель, которого ждут на карте «белые пятна»!

Очень довольный собой, весь отдавшись мечтам, в которых не последнее место занимала Марианна, хотя он даже не знал ее адреса (за что уже не раз ругал себя: надо было спросить!), Геннадий чувствовал себя окрыленным и даже с видом некоторого превосходства стал поглядывать на тех, кто никуда не едет и будет, как и прежде, трудиться на заводе.

Первый неприятный сюрприз, значительно охладивший его пыл, преподнесла ему сверловщица Валя Подкорытова (комсорг их цеха, рассудительная и требовательная девушка, которой втайне побаивались все ребята, одновременно уважая ее за прямоту и принципиальность), спросившая Геннадия:

— А почему ты вчера на работу опоздал?

Он с жаром принялся рассказывать ей о вчерашнем, лишь благоразумно умолчал о Марианне. Валя внимательно выслушала его, а потом сдержанно заявила:

— И все-таки это вовсе не доказывает, что надо опаздывать на работу.

Он с недоумением посмотрел на нее: ведь до чего обюрократилась — перестала рассуждать по-человечески! Тут такое дело, а она… Геннадий попытался доказать, что нельзя каждый случай судить по одному шаблону.

— А про обязательство ты забыл?

Обязательство? Верно, он забыл, что недавно они всем коллективом цеховой молодежи обязались работать даже без выходных, но выполнить срочный заказ для посевной… Да! — ухватился он за новую мысль, — но сменную норму он вчера выполнил!.. И был огорошен еще больше, услышав:

— Мы должны рассмотреть твое поведение на комсомольском собрании.

— Да ты понимаешь, что я подал заявление об отъезде?!

— Вот и об этом поговорим, — пообещала она холодно.

Он не придал особого значения ее словам. Дурит Валентина, начальство из себя разыгрывает. Как можно быть такой бесчувственной?

Ну и пусть чванится. Подумаешь, испугала! Все равно не она будет решать, а собрание. А ребята поддержат его. Сами же звали!

Геннадий рассчитывал, что при первых же высказываниях Подкорытовой поднимется хор возмущенных голосов: человек проявил сознательность, на целинные земли едет, а тут его вздумали прорабатывать по пустякам!.. Получилось, однако, не так.

Еще до собрания он заметил, что товарищи сдержанны. Всего два дня назад они сердились на Геннадия за то, что он не захотел последовать их примеру, готовы были называть его отщепенцем, а теперь, когда он сам заявил, что едет, словно воды в рот набрали.

Только один Федя Лапшин, сменщик Геннадия по станку, прозванный за свой безобидный нрав и оттопыренные уши, за которые в детстве, очевидно, часто драли его, Лопушком, шепнул ему сочувственно-успокаивающе перед самым собранием:

— Ерунда, Генаш, не падай духом! Ты только признай вину, будет лучше…

Признать вину? Ну уж дудки! Геннадий был парень упрямый и уверенный в себе, он не чувствовал за собой никакой ошибки, вернее, все еще не понимал ее, и приготовился «драться», отстаивая свою правоту…

…Он вышел с собрания оглушенный. Все пропало: товарищи не поддержали его.

Как все вышло?

Ему бы, действительно, сделать так, как советовал Лопушок: виноват, мол, ребята, поступил необдуманно, и — делу конец! Повинную голову меч не сечет, все пошло бы по-другому. А он заартачился, взял высокомерный тон, стал обвинять Подкорытову и всех, кто был с нею заодно, в формализме, несколько раз вскакивал с места и перебивал говоривших… Выдержки мало, самолюбия через край. Так это и было расценено товарищами.

Он сам восстановил против себя даже тех, кто вначале был на его стороне. И Валя вовсе не собиралась поступать с ним сурово. Думала ограничиться небольшим внушением, чтоб другим неповадно было так вот, ни за здорово живешь, оставлять рабочее место, нарушать свои обязательства, тем более, что это допустил комсомолец… А тут такой гонор. Все не правы, один он прав! Ну и пришлось разговаривать по всей строгости. Встала и сказала:

— Мы тебя знаем давно, знаем, что ты хороший производственник, но не можем рекомендовать тебя…

И другие поддержали ее. В результате в протоколе оказалось записанным, что «комсомольская организация цеха считает недостойным поступок члена ВЛКСМ Геннадия Зворыкина, который в такой момент, когда весь коллектив горит желанием своевременно выполнить ответственное задание по производству запасных частей для колхозов и совхозов к предстоящей посевной кампании, не явился вовремя на свое рабочее место, потерял три часа драгоценного времени». И самое страшное: «Собрание просит, чтобы заводский комитет комсомола пересмотрел заявление комсомольца Зворыкина с просьбой о направлении его на целинные и залежные земли и осудил его поведение…»

«Пересмотреть» — это значит: отказать!.. Вот тебе и «ерунда», «не падай духом»!

Геннадий был как в тумане. Все шло так чудесно по началу, — что же случилось? Или он стал другим?

Неожиданно вся эта история с отъездом приобрела вдруг новый смысл, новое значение. Теперь это стал вопрос чести, от которого уже нельзя было отступить, вопрос доверия к нему, к Геннадию, вопрос его престижа. Если он не уедет — значит, он хуже других, ему не доверяют…

Геннадий бросился искать защиты и помощи у Пастухова. Но и там его ждало жестокое разочарование.

Если при первом разговоре Пастухов встретил Геннадия, что говорится, с распростертыми объятиями, с первых же слов пообещал полную поддержку и удовлетворение всех желаний, то сейчас он долго хмурился, молчал, а потом сказал просто:

— Ты сам виноват, Геннадий. Зачем допустил нарушение трудовой дисциплины?

Ну вот, теперь еще и этот будет читать ему нотацию!

— Послушай, Коля… — По лицу Пастухова Геннадий понял, что взял неверный тон: сейчас перед ним не «Коля», а секретарь заводской комсомольской организации, но продолжал из какого-то упрямства: — Ты же должен понять…

— Я-то все понимаю, — резко перебил Пастухов, сразу переходя на официальный тон, — а вот вы, товарищ Зворыкин, боюсь — нет. Я вам посоветую: чем ходить и жаловаться… («Да я еще ничего сказать не успел! Что ты торопишься?» — пронеслось у Геннадия) …чем ходить и жаловаться, подумайте лучше о собственном поведении. Ехать, товарищ Зворыкин на целину — большая честь. Вы забыли об этом?.. («А что же ты сам туда не едешь? Отсиживаешься за столом…» — уже язвительно подумал Геннадий, чувствуя, как в нем поднимается злость на Пастухова). Надо эту честь заслужить, — продолжал тем временем Пастухов, уже совсем входя в свою роль старшего поучающего, и, видя, что Геннадий порывается сказать что-то, добавил жестко: — Нужно сперва загладить свой проступок, а потом просить!

— Но они же не будут меня ждать! — вырвалось у Геннадия.

Пастухов пожал плечами, как бы говоря: «Ну уж тут я совсем не могу ничем помочь!»

— Ты… вы же обещали!

— Признаюсь: поторопился… — И Пастухов демонстративно встал, давая понять, что разговор окончен.

Геннадий стоял перед ним, как оплеванный. Это «вы» и «товарищ Зворыкин» окончательно ошеломили его, сбили с толку.

На память пришли характеристики, которые давали Николаю другие. Поговаривали, что Пастухов хорош до тех пор, пока не придешь к нему с какой-нибудь просьбой, любит изображать из себя «большое начальство», а попробуй у него попросить чего-либо — прошлогоднего снега не допросишься… В устах многих он уже давно приобрел кличку «сухаря». Геннадий слышал это, но пропускал мимо ушей. Не верил… пока не коснулось самого. Выходит — говорили не зря!.

«Сухарь! Чертов бюрократ! — негодовал Геннадий, выходя от Пастухова. — Видали, сколько важности на себя напустил? Еще друг называется! Хорош «друг»!!!»

Геннадий был так возмущен поведением Пастухова, что ему было даже странно подумать теперь, как это он столько лет мог дружить с этим человеком, не видел, какое у того нутро.

«Поторопился»… Он — «поторопился»!!! Ну, нет! Не он, так другие будут разговаривать с ним. Не один Пастухов на свете! После недолгого раздумья Геннадий метнулся в партком.

Парторг ЦК КПСС на заводе Герасим Петрович Малахов слыл человеком строгим, но справедливым. Участник двух войн, много видевший, много испытавший, вступивший в партию восемнадцатилетним юнцом, он пользовался в среде заводской молодежи неограниченным авторитетом. Рассказывали, что он, будучи оглушен и контужен разрывом снаряда, жестоко обморозился в Финляндии, из-за чего едва не пришлось ампутировать обе ноги, а в Отечественную войну его замертво вывезли на самолете из партизанского края с осколком мины в легком. Весь израненный, потерявший значительную часть своего здоровья, Малахов, тем не менее, был неутомим.

Вот и в этот раз: он оказался где-то на летучке в цехе, и Геннадию пришлось дожидаться его. Впрочем, сам виноват: пришел не в приемные часы. За это время Геннадий успел вновь немало передумать о событиях, развернувшихся столь неожиданно, стараясь — в который раз! — понять, что же все-таки произошло.

Сидел и мысленно рассуждал сам с собой: ну, хорошо, ну, предположим, что он сделал неправильно, действительно виноват — прогулял три часа рабочего времени, то есть, конечно, виноват; но ведь до этого-то он работал хорошо, не имел ни одного замечания, и в будущем тоже будет работать хорошо; ведь сам-то он не изменился оттого, что для завода оказались потерянными эти несчастные сто восемьдесят минут, каким был, таким и остался, и впредь будет хорошим работником; так зачем же обязательно «осудить», «пересмотреть», делать оргвыводы?!

Нет, он положительно отказывался Понимать случившееся, считая, что с ним поступили несправедливо, а равнодушно-чиновничье отношение Пастухова только укрепило его в своем мнении. Геннадий полагал, что все поддались общему настроению: той на собрании задало выступление Подкорытовой, а там дальше и пошло… Так бывает!

И Пастухов тоже поддался. Ему наговорили, а он и поверил. А нет того, чтобы вникнуть самому… Словом, Геннадий продолжал упорствовать и был полон обиды на весь белый свет.

Малахов все не шел. Геннадий подождал-подождал, исподлобья поглядывая на молоденькую секретаршу, невежливо отмалчиваясь в ответ на все ее попытки заговорить с ним, и решил зайти позднее: его нетерпеливый характер не выдерживал длительного бездействия.

Но, пройдя два квартала, Геннадий увидел парторга выходящим в окружении группы рабочих из заводской проходной. На углу они расстались: рабочие пошли в одну сторону, Малахов зашагал по направлению к парткому. Геннадий забежал вперед, а потом, замедлив шаг, с нетерпеливо бьющимся сердцем пошел наперерез парторгу, как бы невзначай повстречавшись с ним.

— А, Геннадий, здорово! — дружески приветствовал его Малахов. Они пошли вместе.

Малахов был мужчина крепкого, даже могучего телосложения, с крупными сильными руками, с крупными чертами лица, будто высеченными из твердого уральского гранита. Все в нем было сделано по большой мерке, начиная с роста. Глаза спокойно строгие, во время беседы проницательно глядящие на собеседники, в упор из-под густых бровей, способные неожиданно сощуриться и заиграть в веселой усмешке. Волосы с проседью, на одной щеке глубокий шрам.

— Ну, как дела, комсомол? — непринужденно спросил он, бросив на Геннадия быстрый и, как показалось тому, испытующий взгляд, продолжая неторопливо мерять землю длинными ногами.

«Комсомол», — отметил про себя Геннадий. Это прозвучало так, как будто Малахов обращался не к одному Геннадию, а ко всем к ним, молодым рабочим, к комсомольской организации. И непреклонная в своих решениях Валя Подкорытова, и зазнавшийся формалист Пастухов, и проштрафившийся Геннадий — все они для него «комсомол», молодежь, которую нужно воспитывать.

«Комсомол», — еще раз повторил мысленно Геннадий. — Хорош «комсомол» — вот такой, как Николай Пастухов! И почему только Малахов не возьмется за него». У Геннадия все еще кипел гнев на приятеля. И тут же поймал себя на мысли: а что же он сам, Геннадий, раньше молчал об этом? Не затрагивало его интересов? «Моя хата с краю»…

«Интересно, знает уже Малахов о том, что произошло, или еще не знает?» — задавал себе вопрос Геннадий, и пока он раздумывал, с чего начать разговор и что ответить Малахову, тот опередил его.

— Завидую я тебе! — неожиданно сказал Малахов, и снова глаза его блеснули в сторону Геннадия с какой-то лукавой проницательностью. — Молодость — лучшая пора жизни. Сколько планов, сколько мечтаний! А если сделал ошибку, всегда есть время исправить и большой запас времени впереди, чтоб еще жить, трудиться, радуясь тому, что живешь и трудишься… А? Ты не согласен?

«Знает!» — пронеслось у Геннадия.

Внезапно пришло на память, как совсем недавно, после очередных соревнований по скоростному бегу на лыжах, Герасим Петрович — тогда председатель жюри — вручал ему, Геннадию, приз. Пожал руку и так простецки, как бы даже с легкой завистью, признавая его превосходство (Геннадий завоевал в тот раз первое место), сказал: «Силен, парень! Я в финскую тоже на лыжах ходил, однако не так…» Вспомнилось, как заразительно смеялся Малахов, когда кто-то из лыжников перекувыркнулся на крутом спуске… Как все было тогда хорошо! Как легко, радостно было в тот день Геннадию разговаривать с парторгом; а сегодня — словно гиря привязана к языку…

А Малахов меж тем, не замечая угрюмого вида и необычной сдержанности молодого фрезеровщика, заговорил о разных текущих делах, которые заботили его. Вот ребята уезжают на целину, а замены им, опытным рабочим-станочникам, пока нет. Малахов уж и в горком звонил, пытаясь помочь директору завода, который принимал меры по своей линии; говорят — «поможем», а что «поможем»? Рабочие-то уже нужны вот-вот, сейчас… Малахов увлекся и, казалось, совсем забыл, о чем высказывался только что перед своим спутником.

«Нет, не знает», — решил Геннадий, и у него отлегло от сердца. Как будто это могло иметь какое-то значение! Ведь все равно будет знать, не сейчас, так после…

Они шли по улице, обсаженной тополями, на которых, перепархивая с ветки на ветку, весело, по-весеннему чирикали воробьи. Солнце светило сбоку; резким боковым светом оно обливало фигуру и лицо Малахова, рельефно рисуя глубокую рытвину на щеке парторга, и Геннадий искоса невольно задерживался на ней взглядом. Она начиналась за ухом и исчезала у рта; боковое освещение подчеркивало размеры увечья и серьезность перенесенного ранения.

«Чем это его так: снарядом или бомбой? Ох, здорово. Другой, пожалуй бы, и не встал…» — слушая Малахова, одновременно размышлял Геннадий, испытывая уважение к человеку, прошедшему через такие трудности и теперь живому, бодрому, и вдруг собственная нынешняя неприятность при взгляде на этот шрам показалась ему совсем маленькой, незначащей. Геннадию внезапно стало стыдно чего-то. А чего, он и сам еще не понимал.

Ему враз расхотелось идти и объясняться с парторгом насчет того, что еще минуту назад занимало его целиком.

Они подошли к парткому.

— Ну, ты зайти, как будто, ко мне собирался? — сказал Малахов, останавливаясь. — Заходи.

— Да я потом… потом… — отклоняя приглашение, поспешно забормотал Геннадий, пряча глаза.

— Ну, что ж, потом так потом, — согласился Малахов, слегка наклоняя свою умную голову и еще раз внимательно посмотрев на парня. — Зайдешь, когда захочешь…

Геннадий и сам не смог бы объяснить сейчас, почему отказался от разговора с парторгом.

Знал ли Малахов о случившемся на комсомольском собрании или еще не знал, Геннадий так и не понял. Только позднее он вспомнил, что даже не успел сказать парторгу, что собирался зайти к нему.

3

Бывает так: налетит гроза, когда ее не ждешь и, кажется, даже ждать совсем неоткуда, да такая, что хоть криком кричи, — вот тут, говорят, и проверяется человек.

Кажется, проступок — пустяк, и сделаешь его не подумавши, а приходится платиться за него и самолюбием и добрым именем.

Был Геннадий Зворыкин — примерный комсомолец, гордость цеха, неизменно выполнял и перевыполнял программу, красовался на Доске Почета. А каков физкультурник: ждали, что вот-вот за спортивные достижения получит звание мастера спорта. И собой пригож — статный, видный, взгляд открытый, улыбка будто ясный день. Девушки вздыхали по нем, а парни выбирали за образец для себя, учились у него, следовали его примеру.

Всем взял парень. А вот случилась промашка, и уже заговорили о Геннадии по-другому. Припомнили, что иной раз наблюдалось и зазнайство: мне-де все нипочем, я все могу. Самоуверенности лишка. А она к хорошему никогда не ведет. Считал, верно, что ему все простится; а вот-и не простилось.

Прогульщик. Слово-то какое нехорошее. Будто пьяница или развратник. Ну сделал бы прогул кто-нибудь другой, какой-нибудь забулдыга-пропойца или заведомый нарушитель трудовой дисциплины, хулиган, которому на все наплевать. Сказали бы: чего от него ждать, и — конец разговору. А то — Геннадий Зворыкин… Неужели Геннадий Зворыкин?! Люди не верили. А правда.

Выходит, обманул он людей. Считали его за безупречного, а вон как обернулось… Медленно-медленно осознавал Геннадий, чего натворил своей необдуманностью да поспешностью.

Отголоски пересудов долетали до него. Ловил на себе взгляды, которыми его провожали люди. Все это усиливало тягостное чувство. Верно сказано: «Худая слава по миру бежит…»

От деда, осмотрительного уральского «кержака», он слышал: «Ходи да смотри, куда ногу ставишь. Недолго поскользнуться».

Поскользнулся. Не посмотрел, куда ступает, не подумал, дурья голова, что из этого может получиться.

Не узнать Геннадия. Брови черные сошлись, взгляд хмурый, будто погруженный в себя, на лице ни признака улыбки.

Что он скажет теперь отцу? Не приняли, скажет, не пустили потому, что проштрафился… Позор какой! Вот тебе и «передовой человек», «строитель новой жизни»!..

Все дальше, дальше уходил на восток поезд с московскими комсомольцами. Теперь уже не догнать его Геннадию. Потускнел образ Марианны, его заслонили надвинувшиеся события.

Ему запомнилась надпись на комсомольском эшелоне: «Целинные земли ждут смелых людей». Он считал себя смелым. Но, выходит, одного этого мало: нужны — дисциплинированные.

Разные люди переживают свои огорчения и несчастья по-разному. Одни быстро признают свои ошибки и так же быстро о них забывают. Геннадий — натура упрямая, твердая, как кремень, — приходил к пониманию случившегося постепенно, через суровое поучение.

Он оглядывался назад и сам поражался теперь, как мог поступить так легкомысленно. Вся страна стремится воплотить в жизнь решения партии о крутом подъеме сельского хозяйства. Их завод выполняет важный заказ — изготовляет запасные части к тракторам, сеялкам, другим сельскохозяйственным машинам. Решено было проработать несколько воскресений с тем, чтобы отгулять потом, когда будет выполнено задание к посевной. И как раз в такой момент он, комсомолец, ухитрился не выйти вовремя на работу в цех, нарушил им же самим взятое обязательство. Надо же так «отличиться»! Да как после этого не порицать его? Поделом ему, что теперь по собственной его вине не осуществится задуманное.

Вспоминал свое поведение на собрании, заносчивость, с какой явился туда, и краска стыда заливала лицо. Конечно, он виноват. И прежде всего — перед друзьями. Он отказал чувству товарищества, когда они звали его; а как надумал сам — пропадай все пропадом, лишь бы ехать, ехать, не считаясь ни с кем и ни с чем. Вот каков гусь!

А перед этим, когда не хотелось ехать, выдумывал всяческие причины в самооправдание. Даже на родителей ссылался: не отпустят-де… А они и не подумали задерживать. Сказал бы уж прямо, что боится лишиться достигнутого положения на заводе! И вот теперь он все равно потерял его, это положение, потерял запросто…

Никто на собрании вовсе не собирался отставлять его от поездки на целину; Лопушок потом сказал ему об этом. Ему сделали замечание, а он вообразил нивесть что, сам полез на рожон, повел себя вызывающе. Ну — сам и расхлебывай! И все-таки он не мог отказаться от своей мечты.

Как противоречиво устроен человек: еще три дня назад Геннадий с полным безразличием взирал на то, как собираются на целинные земли другие, уговаривали поехать, — не хотел, а теперь, когда отказали, загорелось так, что не мог думать ни о чем другом. Будто вся жизнь уперлась в одно — в целинные земли, непременно быть там.

Он стоял у станка, а взору открывалась степь. Тракторы выходят поднимать целину там, где веками бесплодно томилась земля, тоскуя по человеку. Клубится пыль над машинами, словно разгорелось сражение. Вековая залежь противится лемехам, но человек сильнее, и вот все новые и новые полосы пашни протягиваются по степи. Кружатся в вышине вспугнутые шумом моторов птицы, а в поле уже появились сеятели… А там зашумели комбайны; и вот уже льется, льется, торопится в закрома золотой поток — зерно первого урожая…

И новые стройки видел он. Слышал веселую перекличку голосов. Первым приходит на стройку топор — вечный труженик, неутомимый строитель; а за ним — экскаваторы, бульдозеры, подъемные краны. Неумолчная песня несется над степью — песня труда. Так в глухой дальневосточной тайге в годы первых пятилеток вырастал Комсомольск-на-Амуре, город юности; так вырастут в годы грядущих пятилеток в полупустынных прежде местах многочисленные новые поселки, которые со временем, быть может, тоже разрастутся в города.

Сверкание фрезы, привычность работы словно завораживали Геннадия, как бы отрешая порой от цеховой действительности и давая простор потоку мыслей. Руки автоматически выполняли одну операцию за другой, а в голове был целый калейдоскоп образов, картин, шла напряженная, острая полемика между Геннадием и близкими ему людьми.

На мгновение он увидел в блистающей поверхности фрезы смеющееся лицо Марианны, вновь услышал ее голос: «Ждем на целинные земли!» и свой ответ: «Приеду! Обязательно приеду!..» И тут же образ Марианны потускнел, расплылся, уступив свое место другому — Вале Подкорытовой.

«Я понимаю тебя, Геня, — сказала фреза Валя. — Я очень хорошо понимаю твое стремление. Но мы не можем рекомендовать тебя. Разве можно допустить, чтобы каждый, никому ничего не сказав, бросал станок? Ты же умный парень! Согласись, что так делать нельзя…»

«Но станок простоял всего три часа!» — хочет Геннадий крикнуть Вале, но там уже не она, а Малахов.

«Дело не в этих трех часах, которые ты прогулял, — говорит он, и снова Геннадий видит шрам на его щеке, напоминающий, через какие испытания иногда должен пройти человек. — Шут с ними, с этими тремя часами. А дело в том, что ты смог допустить это. Смог. Понимаешь? Ты объясняешь это тем, что решил поехать на целинные земли. Желание хорошее, не спорю. Честь и хвала всем, кто едет туда. Но ведь тебя могли и не отпустить с завода. Ты сам отпустил себя, решив, что все остальное не имеет значения. Выходит — не захотел посчитаться с интересами предприятия. А предприятие должно работать, бесперебойно давать продукцию, и, кстати, также для того, чтобы такие, как ты, поехавшие на освоение целинных земель, могли выполнить там свою миссию… ты не согласен? а?»

Геннадию нечего возразить на это.

«Можно ли послать в разведку бойца, который, позабыв о воинском долге, ушел с поста? Именно так поступил ты. Взял и бросил. А комсомольцы, едущие на завоевание целинных земель, — это головной отряд, авангард той армии труда, которая придет в степные районы. Их ждут трудности. Это почетные трудности, и нужно заслужить право на преодоление их. Ты лишился этого права. Ты совершил прогул, и как бы ты ни называл его, какими бы высокими побуждениями ни оправдывал, прогул есть прогул. Для рабочего человека — самое тягчайшее преступление…»

Кто это сказал? Малахов? Но и его образ потускнел и исчез, и снова Геннадий наедине со своими мыслями. А может быть, это он уже сам говорил себе?

Только Пастухов не показывался перед ним в эти часы безмолвных, бесконечных споров с самим собой. Ну его! Сухарь! Вот будет отчетно-выборное собрание — они поговорят с ним, как надо, выберут другого секретаря…

Между тем подготовка к отъезду добровольцев-комсомольцев на целинные земли приближалась к концу и уже был назначен день торжественного собрания отъезжающих в городском оперном театре.

Накануне этого дня Геннадий заканчивал работу в цехе. Прибрав, как обычно, станок, он стоял, не спеша вытирая руки ветошью и удивляясь, почему долго нет сменщика Феди Лапшина. Вот прогудел и гудок, возвещающий о начале новой смены, а Лопушок и не думает показываться… Уж не случилось ли что-нибудь с ним? Может быть, заболел?.. Геннадий оглянулся на дверь, ожидая, не мелькнет ли там низенькая юркая фигурка Лопушка, взгляд задержался на одном станке, который не работал и около него не было видно никого, на другом… и только тут Геннадий вспомнил, что Лопушок не опаздывает — он не вернется сюда больше никогда. Все отъезжающие уже получили расчет и отпущены для устройства личных дел.

Геннадию стало грустно. Жалко расставаться с друзьями.

Но почему же простаивают станки? Геннадий медлил уходить, ему не хотелось оставлять свой станок умолкнувшим, одиноким.

Около него появились начальник цеха и мастер. Они тоже смотрели на неработающие станки, как бы пересчитывая их. До Геннадия долетел отрывок разговора:

— Н-да, — медленно произнес начальник цеха. — Многовато. Как бы не отразилось на плане месяца.

— А когда дадут новых? — спросил мастер.

— Да отдел кадров раньше, чем через неделю, не обещает…

— Неделю?! — ужаснулся мастер. — Неужели неделю будут стоять?

— А что ты сделаешь! Не хватает людей…

Геннадий догадался, что речь идет о замене выбывших новыми рабочими. Вспомнился Малахов, озабоченность, с какой парторг делился с Геннадием своими соображениями насчет того, как разрешить проблему нехватки станочников.

Неделю… Значит, и его, Геннадия, станок тоже будет простаивать без дела одну смену из трех. Плохо. В такое-то время!

Беседующие повернулись, намереваясь уходить. Внезапно будто кто-то подтолкнул к ним Геннадия. Заступив им дорогу, он поспешно сказал начальнику цеха:

— Разрешите мне отстоять вторую смену?

— Вторую смену? Где? — не поняв, удивился тот.

— На своем станке. Лапшина-то нет.

Начальник, уразумев, переглянулся с мастером, который, нахмурясь, мерял взглядом Геннадия так, словно видел в первый раз. Мастер не забыл прогула, случившегося как раз в его смене.

— После ночной-то смены? Не трудно будет? — принялся допрашивать начальник, соображая, какую пользу для цеха можно извлечь из просьбы Зворыкина.

— А хоть и после ночной! Что такого?

— Да это, пожалуй, верно. Силы да выносливости тебе не занимать… Какое твое мнение, Евлампий Ильич?

Мастер в ответ на этот вопрос еще раз испытующе оглядел молодого фрезеровщика с ног до головы, как бы не доверяя ему, пожевал строго губами и неопределенно пробурчал:

— Оно конечно, если…

— Ну что «если»? Пускай встает!..

Повторять не потребовалось. Испытывая какое-то волнение, — словно собирался работать впервые! — Геннадий без промедлений шагнул к станку, с привычной сноровкой быстро заправил деталь, оставшуюся необработанной от предыдущей смены, и — не прошло минуты — станок уже гудел, содрогался в режущем усилии.

Геннадий запустил такую подачу, что впору поломаться инструменту. Впору, да не ломался. Хорошее знание своей профессии помогало Геннадию. Он хотел не только выстоять вторую смену подряд, но обязательно достичь высокой производительности. Фреза дымилась, обгладывая металл, мотор напряженно рокотал. С каким-то ожесточением: Геннадий заставлял станок работать с предельной нагрузкой, сам чутко прислушиваясь к его голосу, ощущая удовлетворение и словно бы даже облегчение от того, что поступает так.

Эх, если бы товарищи уезжали позднее, ну, окажем, через месяц, два! Он делом доказал бы, что достоин быть с ними. А сейчас — что сделаешь за два дня?

Но — все равно, все равно… Он снял обработанную деталь, поставил на ее место другую.

Мастер и начальник цеха, понаблюдав за ним минуту или две, давно ушли. Геннадий слышал, как начальник цеха, уходя, обронил в сторону своего спутника, но достаточно громко, чтобы донеслось и до того, о ком говорилось:

— Пускай. Я бы на его месте не то, что…

Дальнейшее Геннадий не расслышал. Он был благодарен начальнику за то, что тот внял его просьбе, и немного сердит на мастера за проявленную нерешительность, хотя понимал, что сам виноват в ней. Скоро он забыл об этом и продолжал работать, как всегда.

Перед концом смены в цехе зачем-то появился Пастухов. Походил в отдалении, перемолвился с одним; с другим из работающих и затем, остановившись за спиной Геннадия, сказал непринужденно, как будто между ними ничего не произошло:

— Привет, Геня!

Геннадий, не оборачиваясь, кивнул.

Что ему надо? Геннадий все еще был зол на приятеля, хоть кое в чем тот и оказался прав, все еще не мог укротить свой характер.

— Ну, как две смены? Трудно?

— Могу три… — буркнул Геннадий, и тут же мысленно укорил себя: опять! опять за прежнее: «мне все нипочем!» Пожалуй, та же мысль прозвучала и в словах Пастухова, протянувшего с сомнением:

— Ну-у! Три будет лишковато!

Геннадий сделал вид, что очень занят — разговаривать некогда. Впрочем, ему и в самом деле было некогда. Для того и остался, чтобы работать, а не балясничать. И он очень выразительно изобразил это всей фигурой, напряженно пригнувшейся к станку, подчеркнуто-сосредоточенным выражением лица.

«Что ты перчишься?» — вертелось на языке у Пастухова, но он сдержался и вместо этого опять спросил:

— Отстоишь сегодня, и на этом конец?

— Почему конец? — с ноткой раздражения отозвался Геннадий, продолжая пристально следить за фрезой, всем своим видом говоря: «Да что ты ко мне привязался? Отстань!» — Буду стоять и завтра, и послезавтра… — ответил он после паузы. — До тех пор, пока не дадут сменщика!

— А как твое мнение: не следует пригласить к участию в этом деле и других?

Сегодня Пастухов уже не изображал из себя «большого начальника». Сегодня он советовался, будучи заинтересован в чем-то.

— А что мне их, за уши тянуть? — снова после паузы, нехотя ответил Геннадий, медленно соображая, что может скрываться за этим вопросом Николая.

— Почему за уши? Можно обойтись и без ушей.

Пастухов постоял еще с минуту и ушел. Если Геннадий до сих пор был раздражен на приятеля, то Пастухов, как всякий формалист и начетчик, считал себя кругом правым и не испытывал ни малейших угрызений совести. Прием, оказанный ему Геннадием, был не слишком любезен, однако выражение лица комсорга говорило, что он доволен.

4

На следующий день Геннадий, уже никого не спрашивая, как будто так и должно быть, отстояв за станком полагающиеся восемь ночных часов (всю эту неделю он работал в ночь), сразу же после гудка сменил инструмент, смахнул стружку, приготовляясь работать дальше, пустил станок, разогнулся, чтобы дать роздых спине, и только тут обнаружил, что не он один — многие другие из числа молодых рабочих тоже остались на вторую смену у станков.

Вот здо́рово: оказывается, у него уже нашлись последователи!

Радостно взволнованный этим открытием, он оглядывался по сторонам и, бросив случайно взгляд вверх, прочитал на плакате, незамеченном им раньше, почти над самой своей головой:

Товарищи станочники! Последуем примеру фрезеровщика-комсомольца Геннадия Зворыкина — заменим уезжающих на освоение целинных земель, отработаем до прибытия пополнения каждый по второй смене!

Вот оно что. Стало понятно, зачем накануне приходил Пастухов. Факт — его работа.

Вместе с радостью опять шевельнулось нехорошее чувство против Николая. «Плакатики выставлять он — мастер. А вот поговорить по душам…» Но тут же Геннадию, сделалось стыдно за ту нарочито холодную встречу, которую он устроил вчера Пастухову. Сказал укоризненно: «Эх, Генка, еще мало учили тебя? Хватит бы топорщиться! В общем-то ведь: — польза!»

«Наверно, ему начальник цеха сказал», — продолжал он думать про Пастухова. — Позвонил по телефону и сказал…» Так было уже однажды, когда Геннадий поставил производственный рекорд.

Он почувствовал благодарность к людям, которые думают, пекутся о нем. В другом свете предстали мелочи, на которые сперва не обратил внимания. Заготовки еще до начала смены были подвезены к его станку. Небось, приказал начальник. И фрезы в инструментальной кладовой ему выдали одному из первых, без задержки, хотя у окошка стояла куча станочников. А это уже мастер позаботился. Геннадию разом стала ясна вся картина.

С этим чувством он и приступил к работе, вернее, продолжал ее. Потом вспомнил, что до проводов товарищей осталось немногим больше суток, и радость его стала быстро угасать…

В перерыве, в столовой, его окружили станочники. Кое-кто покряхтывал: не шутка — проработать кряду двенадцать часов (оставалось еще полсмены)… Геннадий, глянув с легкой усмешкой на одного сверху вниз (тот был маленького роста), промолвил снисходительно:

— Спортом нужно заниматься, дружок…

Сам он чувствовал себя великолепно.

Устал ли он вчера, проработав одну за другой две полных смены? Да как сказать. Не очень. Вот что значит тренировка, походы на лыжах в лес, в горы.

Неожиданно пришло на ум, что, не умей он хорошо владеть лыжами, пожалуй, не случилось бы и нынешней его неприятности, но он тотчас прогнал эту нелепую мысль, за которую было так удобно спрятать недостатки собственного характера. Не лыжи виноваты, а его, Геннадия, легкодумство.

— Пошли! — сказал один из станочников, торопя других заканчивать обед. — Покажем высший класс!

— В честь отъезжающих! — звонко провозгласил кто-то.

Геннадий ничего не сказал.

…Смена кончилась. Все были оживлены, довольны тем, что сделали нужное дело, помогли заводу. Только он один был сумрачен, в надвинутой на глаза кепке; но даже эта замасленная кепка сидела на нем молодцевато, была к лицу.

Вот и все. Теперь до двенадцати ночи он свободен. Сдав станок сменщику, Геннадий направился к выходу, вяло переставляя ноги. Запал кончился. По дороге товарищи поздравляли его с удачным почином, а он точно не слышал, не реагируя никак.

Неотвязная мысль мучила его. Торжественное собрание назначено на пять часов. Геннадий посмотрел на часы: была половина пятого. Еще можно поспеть. Но его никто не приглашал туда. И все-таки он хочет быть там, хотя бы взглянуть на то, как собираются…

Кивком простившись с остальными, он на ходу вскочил в проходивший трамвай. Ему казалось, что трамвай еле движется, подолгу стоит на остановках. Пробравшись к двери, Геннадий рванул ее в сторону, едва вагон замедлил ход перед театром, и первым выскочил на мостовую.

У театра было оживленно, как в дни премьер, собиравших самое большое количество публики. Вся панель запружена народом. Непрерывный поток молодежи вливался в темный четырехугольник дверей. Направляясь к подъезду, шли юноши, девушки, комсомольцы и не комсомольцы. У некоторых был совсем дорожный вид, в комбинезонах, выглядывавших из-под пальто, в грубой прочной обуви, другие — одеты, как в праздник. Стоя у края тротуара, Геннадий провожал их жадным взором, мучительно завидуя, что не может быть вместе с ними. Все были веселы, шутили, смеялись, и только он привлекал к себе внимание своим угрюмым видом, выпачканным в масле лицом.

Мелькнуло несколько знакомых лиц — ребята с их завода. Геннадий отошел подальше от входа, чтобы не попасться на глаза.

Еще издали он заметил долговязую, в черном длиннополом пальто, фигуру Пастухова и тоненькую, в модной меховой шубке и шапочке из серого каракуля Вали Подкорытовой, шедших рядом, о чем-то оживленно беседуя, и поспешно зашел за угол. Они не видели его.

Подъезжали «Победы», «Москвичи» и, высадив пассажиров, становились в ряд с другими, сбоку от подъезда, на площадке для автомашин.

Бесшумно подкатил длинный лоснящийся «ЗИМ», в черный лак которого можно было смотреться, как в зеркало. Из него легко, как молодой, выскочил Малахов, за ним неторопливо, солидно вылез директор завода. Геннадию опять пришлось укрыться за углом. Какое противное состояние — прятаться вот так от знакомых людей!..

Постепенно людской поток начал иссякать. Вот уже бегут только одиночки. И вдруг, откуда ни возьмись, — Федя Лапшин, Лопушок. Опаздывая, он мчался, как шальной, не разбирая дороги, и почти налетел на Геннадия.

— Геня! Друг! Привет! — завопил он, просияв, и, остановившись перед Геннадием, заперескакивал, как всегда, с ноги на ногу, точно в ботинках у него были раскаленные угли или гвозди. Минуты не мог простоять спокойно на месте. — Ты что тут стоишь? Пошли! — трещал Лопушок, но вспомнив все, прикусил язык и смутился, не зная, что сказать дальше, как оставить товарища здесь, на панели, одного. От усиленной работы мысли рябое круглое лицо Лопушка приобрело страдальческое выражение (да он и в самом деле страдал сейчас, терзаясь за Геннадия), оттопыренные красные уши, казалось, оттопырились еще больше.

— Ты иди, опоздаешь, — тихо сказал Геннадий, отворачиваясь. Федя обрадованно тряхнул ему руку, словно прощаясь навек, и исчез в подъезде.

Геннадий постоял еще немного и медленно побрел прочь от театра. Что еще ему оставалось делать? На сердце был камень. Сейчас он не вспоминал уже ни Марианну, ни московских комсомольцев, знакомство с которыми имело для него такие роковые последствия, ни другие события последних дней. Просто ему было очень грустно.

Внезапно кто-то окликнул его сзади. Геннадий оглянулся. К нему спешил запыхавшийся, раскрасневшийся Федя Лопушок.

— Геня! Геня! Обожди! — кричал он и махал рукой, призывая остановиться.

Геннадий молча дождался его, молча стоял, пока Лопушок переводил дух.

— По… шли! — наконец, выдохнул Лопушок, делая движение всем корпусом в сторону театра. Геннадий отрицательно качнул головой.

— У меня же нет билета…

— Там Валя! Пошли! Она все устроит! — торопливо объяснял Лопушок, весь сияя от непонятной радости. Ухватив Геннадия за руку, он потащил товарища за собой.

Валя Подкорытова стояла в дверях под балконом с бронзовыми светильниками. Она была уже без шубки, в красивом платье темно-вишневого цвета, в лакированных туфельках. И она улыбалась Геннадию так же, как Федя Лопушок, улыбалась и звала:

— Скорей! Скорей! Уже начинается!

Они прошли в вестибюль. Валя показала контролерше пригласительный билет — Геннадий очутился в фойе.

— Раздевайся! Быстро! — командовала Валя, подталкивая его к вешалке.

Счастье, что там уже не было никого. Он быстро скинул ватную куртку, в которой обычно ходил на работу, сунул в руку гардеробщице кепку и побежал за Валей и Лопушком, все еще не веря, что он вместе с ними, в театре, на торжественном вечере.

В зале уже был потушен свет. Наступая в темноте на чьи-то ноги, они пробрались по рядам. Валя и здесь играла роль провожатой.

Только сели — и неслышно поплыл, разделяясь на две половинки, тяжелый бархатный занавес. На сцене, под громадным барельефным изображением Ленина, за длинным столом сидел президиум. Геннадий узнал Малахова, сидевшего в центре, рядом с секретарем горкома партии; по другую сторону от него были Пастухов и работница-комсомолка их завода, одной из первых попросившая направить ее на целинные земли. Стол был накрыт красным бархатом, рампа украшена живыми цветами в горшочках, выстроившихся шеренгой.

Геннадий плохо помнил речи ораторов. Все в нем пело, ликовало. Он совсем забыл, что сам не едет; казалось, и он тоже прощается с городом, тоже приносит торжественную клятву в том, что и там, вдали от родных мест, не уронит трудовую славу уральцев, с честью послужит Родине. К тому сводился смысл всех выступлений участников собрания.

Затем на трибуну поднялся секретарь горкома партии. От имени городской партийной организации он пожелал отъезжающим счастливого пути и плодотворной трудовой деятельности по прибытии на место. И едва он кончил, оркестр заиграл Гимн Советского Союза. Все, находившиеся в зале и на сцене, разом поднялись, и вдруг громадное четырехъярусное помещение, украшенное художественной лепкой, все в золоте и бархате, с гербом Шестнадцати Республик над сценой, наполнилось молодыми чистыми голосами, певшими Гимн. И под эти мощные торжественные звуки душа Геннадия полетела навстречу тем делам, которые ждут его впереди, тем подвигам в мирном созидательном труде, которые он совершит во славу отчизны и родного народа, — совершит обязательно. Примиренный с самим собой, со всем тем, что случилось с ним, он был счастлив сейчас, всеми помыслами и чувствами слившись с окружающими, захваченный общим подъемом.

Но в антракте, в ожидании концерта, которым должен был закончиться этот незабываемый вечер, прежнее беспокойное состояние вернулось к нему. Он стоял в коридоре, по которому прохаживались, взявшись за руки, гуляющие, и, притиснутый к стенке, стеснялся своих перепачканных рук и грязного лица, хотя и то и другое уже неоднократно украдкой вытирал старательно платком. Валя и Лопушок куда-то исчезли, и он остался в одиночестве среди этой гудящей, будто шмелиный рой, многоликой и многоголосой молодежной толпы.

Внезапно он увидел Малахова, чуть не на голову возвышавшегося над остальными, и хотел незаметно удалиться, робея в таком виде здесь, в театре, встретиться с парторгом, но тот направился прямо к нему. За ним, лавируя среди массы людей, пробирались Пастухов и Валя, позади виднелись Федя Лопушок, другие ребята из их цеха.

— Здравствуй, Геннадий! — сказал Малахов, широко улыбаясь и еще издали протягивая ему свою большую крепкую руку. — Ну! Поздравляю! Едешь?

— Куда еду, Герасим Петрович? — растерянно спросил Геннадий.

— А куда хотел?

Геннадий, растерявшись окончательно (ему казалось, что все, кто есть сейчас тут, в коридоре, смотрят на него), вопросительно шарил глазами по лицам товарищей, которые, окружив его, радостно кивали в подтверждение слов парторга.

— Едешь! Едешь!

— На целинные земли?!

— А куда же еще! — засмеялся Малахов. — Или опять надумал куда-нибудь в индивидуальном порядке?

— Больше этого никогда не будет, Герасим Петрович, — серьезно сказал Геннадий, а сам никак не мог взять в толк, что произошло, почему такая крутая перемена в его судьбе.

— Коллектив ручается за него! — звонко отчеканила Валя Подкорытова. И к нему, к Геннадию: — Мы уверены, что ты больше никогда не подведешь нас!

Геннадий смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Так вот оно что. Коллектив поручился за него. Коллектив! Слово-то какое хорошее!..

Как сразу стало радостно, отвалился камень с души. Товарищи тормошили его. Милые, хорошие! Геннадий готов был перецеловать каждого. И Малахов — тоже какой хороший! Снова на его строгом лице со шрамом было выражение, запомнившееся Геннадию, когда Герасим Петрович вручал ему приз. А ведь сегодня — тоже приз, приз за хорошую работу, за инициативу, за то, что не пожалел усилий в труде!

Как случилось это чудесное превращение? Геннадий посмотрел на Лопушка, на Валю и понял все. Лопушок, увидав его у театра, побежал и сказал об этом Вале. Валя — Пастухову, в перерыве они переговорили с ребятами, получили согласие Малахова… Все так просто!

Геннадий не знал, что Валя еще утром через голову Пастухова, который продолжал упрямо держаться за свое мнение (и сразу же изменил его на противоположное, как только ему стала известна точка зрения парторга), обратилась к Малахову и, заручившись его поддержкой, повернула весь ход событий в обратную сторону. Впрочем, особых усилий от нее и не потребовалось: Геннадий сам сделал все необходимое, чтобы вновь вернуть себе утраченное положение в коллективе, — сделал своей двухсменной работой, показав, чего он стоит.

Она не успела только сразу же сообщить ему об этом, но не очень и беспокоилась, будучи убеждена, что он и без того придет к театру. Не прятался бы от людей — узнал бы все раньше.

Здесь же, в театре, в перерыве, Валя провела летучее собрание (поскольку раньше собрать ребят было невозможно), и они всем кворумом отъезжающих комсомольцев их завода единодушно отменили свое первоначальное решение. Вот почему Геннадий на некоторое время и оставался один: они хотели обрадовать его готовым решением.

Примиренный, растроганный, Геннадий пожимал протянутые к нему руки. Он пожал и руку Пастухова. Но в друзьях, настоящих друзьях, которые не выдадут в беде, какими показали себя другие, он его все же теперь не будет числить. Нет. Не будет.

Малахов вскоре ушел, оставив молодежь одну, чтобы дать им на свободе выговориться друг с другом.

— Ты думаешь, нам было очень приятно голосовать против тебя! — сказал за всех Лопушок, и Геннадий почувствовал укор совести, что доставил друзьям столько неприятных минут, огорчил их.

Тут же разговор пошел о другом — об отъезде, о хлопотах и сборах в дорогу. Товарищи уговаривались не разлучаться, в чужом краю держаться друг за друга, сообща преодолевать трудности. Геннадий слушал и улыбался, всем своим существом ощущая, что он опять вместе с ними — с ними!

5

И вот — вокзальный перрон, длинный состав пассажирских вагонов, толпа отъезжающих и провожающих. Знамена, лозунги, оркестр. Букеты цветов в руках. На груди паровоза — портрет Ленина и комсомольский значок. По всей длине первого вагона надпись на красном поле: «Урал — Казахстану».

Перрон звенит от голосов. В одном конце пляшут, в другом поют:

Комсомольцы — беспокойные сердца!

Комсомольцы…

Песня вспыхнет то тут то там.

В центре большая группа молодежи, дирижируемая девушкой в ярком васильковом берете с помпоном, принимается громко скандировать слова, которые накануне каждый шептал про себя, читая на транспаранте в зрительном зале театра:

— Ес-ли пар-ти-я ска-за-ла «на-до», ком-со-моль-цы от-ве-ча-ют — «есть»!

— Есть! — так и хочется крикнуть Геннадию.

Дон! Дон! — второй звонок. Последние торопливые поцелуи, объятия, пожатия рук. Отъезжающие разбегаются по вагонам.

Гудок. Паровозный гудок. Долго, ох, долго не услышать отныне им заводского привычного гудка… Поезд трогается.

Поплыли за окном привокзальные строения. Знакомые до боли, уходящие из глаз, улицы, перекрестки, дома. Мелькнули вдали, в проеме уличной теснины, знакомые заводские корпуса, черные башни градирен, возвышающиеся над крышами цехов, с медленными клубами отходящих дымов. Защемило сердце, комок подступил к горлу. Не легко расставаться, покидать навсегда то, к чему привык с малых лет, привязался всей душой.

Кто-то затянул:

Прощай, любимый город…

Песню подхватывает весь вагон. Не с этой ли песни началось стремление Геннадия поехать на целинные земли?

Вот уже не видно города. А мысли, чувства все еще тянулись к нему. Как много связано с ним! Город воспитал деревенского парнишку, вложил ему в руки профессию, сделал культурным и полезным для общества, а теперь он, представитель советского рабочего класса, понесет приобретенные знания туда, откуда вышел сам — на село.

Промелькнул разъезд Гагарка. Дважды она сослужила большую службу Геннадию. И вот уже за окном леса да горы, горы да леса…

Прощай, Урал!.. Прощай, родимый край, где даже сами названия городов, рабочих поселков, железнодорожных станций говорят о неслыханных богатствах недр, о труде человека… Нет, не прощай, а до свиданья! Геннадий приедет сюда на лыжные соревнования. Интересно, честь какого спортивного общества будет он теперь защищать?

Геннадий стал думать о том, что предстоит ему увидеть, испытать в недалеком будущем, стараясь представить край, куда они едут, жизнь, которая их там ждет. Кем он будет: трактористом? комбайнером? рабочим по ремонту сельскохозяйственных машин? Немного тревожно: работа новая, а надо справиться… Мысли неслись, опережая поезд.

Почему-то ему казалось, что он непременно встретит там Марианну.

Юрий Трифонов

СТИХИ

ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ!

Раскрыв меню, я с трепетом вникал

В названья блюд абхазца-кулинара,

Когда они вошли, кивнув швейцару.

Их было четверо. Пройдя в зеркальный зал,

Они разбились весело на пары.

Мужчины, если можно так назвать

Двух юношей в костюмах мешковатых,

Сутулились под толстым слоем ваты

Широких плеч. Одеты им под стать,

Шли дамы, улыбаясь виновато.

Мой столик был свободен. Пятый стул

Подставили («Прибавим чаевые!»).

— Так долго выбирать… Вы здесь впервые?

Один из них с ехидцей протянул,

Раскрыв глаза невинно голубые.

— Заказывайте… Я повременю!.. —

Ответил я, протягивая книжку,

Смирив желанье осадить мальчишку.

Он даже не притронулся к меню.

— О-фи-циант!

Поднос держа под мышкой,

Седая женщина, не по летам быстра,

С блокнотом наклонилась в ожиданье…

— Мы, кажется, в отличном ресторане?!

Портвейн? О, нет… Конечно, хванчкара…

Да, девушка, и максимум старанья!..

Они провозгласили первый тост

Я встал, уже намереваясь выйти,

Оправил свой видавший виды китель.

Но вдруг один из них поднялся в рост:

— За тех, кто в море!.. Друг, не откажите…

Его глаза насмешливо узки,

Открытый вызов светит в дерзком взоре.

— Ну, что же, если пить за тех, кто в море.

То, непременно, только по-морски! —

Я им сказал, желая подзадорить.

— Морской обычай изменять нельзя.

Пьем только мы, одни мужчины…

— Ясно!

— Не тонкое вино, а спирт…

— Прекрасно!

— По широте разбавив, где друзья

Мои сейчас идут в штормах…

— Согласны!..

«Пускай мальчишкам горла обожжет, —

Подумал я, склонясь над верной флягой, —

Восьмидесятиградусною влагой

Суровость наших северных широт,

Где мы дружили с ветром и отвагой».

Их дамы, говоря наперебой,

Смотрели с восхищеньем на героев.

Но я-то видел, — от меня не скроешь! —

Как нелегко юнцам владеть собой

И сохранять достоинство мужское.

Пить спирт еще не приходилось им,

Вспоённым нежной материнской лаской.

Они косились на меня с опаской.

А я разлил огонь, неумолим,

Невозмутим под равнодушья маской.

Я видел: им не сделать и глотка,

Не знающим, как пьют напиток жгучий.

Я сам не пил. Мой спирт — на трудный случай.

И если нынче поднялась рука,

То для того, чтоб проучить их лучше.

— За тех, кто в море!

Выпьем залпом, львы!..

Глоток — и слезы градом у обоих.

Давали им аптекарских настоек,

Но — тщетно все! — две гордых головы

Беспомощно уткнулись в круглый столик.

…Наказываю вас за то, что я

Знал в жизни только ночи штормовые.

За то, что лето вижу я впервые,

Бессменно, год за годом, шел в моря.

Забыл, как пахнут травы полевые.

Вас, прозябающих в тепле,

Наказываю, чтоб встряхнуть немножко,

За то, что ел сушеную картошку,

За то, что лук в каютной полумгле

Растил в открытом море на окрошку…

Я посмотрел в последний раз на дам.

И вдруг увидел тонкие косички,

Такие ж, как у школьницы-сестрички.

В глазах мольба: «Пора нам по домам!»

Растерянные, рыжие реснички…

Я молча взял их под руки. У плеч

Качнулись их доверчивые плечи.

Мы вышли в голубой июльский вечер,

В открытый мир огней и первых встреч,

Спокойной ясности и беспощадных смерчей.

* * *

Когда тебя казнят, и не безвинно,

Когда из всех ошибок роковых

Пристегнута попутно половина,

И только часть заслуженно твоих;

Когда к друзьям мешает обратиться

За помощью, что так тебе нужна,

Не ложь, перешагнувшая границы,

А маленькая, жгучая вина;

Когда твое понятие о чести

Не позволяет и подумать вслух,

Не то что бить в набат на каждом месте

О прошлой славе трудовых заслуг, —

Так что ж тогда, сгорая от стыда,

Забвение искать на дне стакана,

Пасть по рецепту модного романа,

И на ноги подняться без труда?

Пытаться посмотреть на все иначе,

Во многом видя просто суету.

— Я в главном прав?

— Конечно, прав!

— Так, значит,

Покажет время нашу правоту!

Зачем кричать о том, что жребий труден,

И не жалеть ни сердца, ни ума?..

Да, время все оценит и рассудит,

Но правда не придет к тебе сама!

Но обольщаясь дружеским участьем,

Не тешась мыслью выжить и в пыли,

Дерись за каждый маленький участок

Тобою раскорчеванной земли.

* * *

Я видел, подойдя к линотиписту,

Как всколыхнула клавиши рука

И выскользнула рыбкой серебристой

Вот только что отлитая строка.

Одна строка — упругий штрих,

деталь

Из книги книг «Как закалялась сталь».

Рожденная в машинном тонком звоне.

Она вобрала жар стальных узлов.

А я в металле чувствовал тепло

Протянутой корчагинской ладони.

Металл остыл уже через мгновенье,

Скрепил собой слова острей штыка.

В них клич бойца.

В них пламя вдохновенья.

Металл остыл. Но горяча строка!

Михаил Пилипенко

СТИХИ

ВОШЕЛ, КАК БОГ

Вошел, как бог, суров, мордаст.

Не взгляд —

Отлив каленой стали.

Вот-вот он пятерню подаст,

Чтоб умиленно лобызали.

Чуть задержался у стола,

Кивнул, воздав свои щедроты —

Икнув,

Машинка замерла,

И поперхнулись нервно

Счеты.

Едва ступил он на порог —

И шепоток хлопочет в зале:

— Дурак…

— Но гнет в бараний рог…

— Глупец…

— А вы б

ему

сказали…

Примолкли?

— Да?

А кто начнет

Не шепотком,

Открыто,

Честно?

Ведь негодяй и тот, кто гнет,

И тот, кто гнется бессловесно.

ДОЧКЕ

Кто хочет, отыщет по жизни дорогу,

И солнца хватает на всех понемногу,

И ветер без выбора бьется о рамы,

И воздух на всех — не расписан на граммы.

И песня, желание было б, польется,

А сердце —

Оно одному отдается.

…И ты ведь когда-то взгрустнешь у рябины,

Но только смотри — не дари половины.

Швырнешь половину скупою рукою,

А что будешь делать вот с тою, другою,

Вот с тою, забытой, другой половинкой,

Что где-то примерзла обломанной льдинкой.

Холодная льдинка, а все ж непростая,

Она ведь когда-то нежданно растает,

Столкнется с красивым, доверчивым, смелым.

Захочется сердцу быть сильным и целым,

Взовьется под небо, как птица шальная,

И станет метаться, тебя проклиная.

…Так вот, если сердце взгрустнет у рябины,

Его не дели ты на две половины.

А если разделишь, то, значит, пустое —

О нем и печалиться, значит, не стоит.

ЛАНДЫШИ

Пахло первой сиренью упрямо, волнующе, сладко,

Так, как пахнут закаты: в последние майские дни.

Он поправил на брюках подчеркнуто острые складки,

Оглянулся вокруг и присел на скамейку, в тени.

Время медленно шло.

Для него даже, может быть, слишком.

Фонари зажигались, как будто хлестал звездопад.

Через час он конфеты дарил незнакомым мальчишкам,

Через два —

Малолетним друзьям отвечал невпопад.

Рядом, в сумерках летних, смеялись по-юному громко,

Как воробышки, школьницы жались на камне перил…

Он сидел на скамейке и влажные ландыши комкал,

Он курил и глядел на часы, он глядел на часы и курил

А потом он оставил цветы и почти побежал по аллее,

Будто ноги земля, не остывшая к полночи, жгла…

…Что ж, нелегок обман,

Только было бы в сто раз подлее,

Если б, душу сминая,

Она на свиданье пришла.

…Слышишь, милая,

Сердце у нас не пытает совета.

Если трудно покажется рядом с моим твоему,

Лучше так вот солги.

Я приду,

Буду ждать до рассвета,

Буду ландыши мять

И, теряя надежду,

Пойму!

Евгения Долинова

ОН УТРОМ ПОЗВОНИЛ…

Стихотворение

Он утром позвонил

Второго мая,

И только «С праздником!» — проговорил,

Спросила я, перебивая:

— Ты почему вчера не позвонил?

И трубку бросила,

Ответа ждать не стала, —

Как мог он в праздник позабыть меня?

А вечером —

Звонка я ожидала.

Но день прошел…

Прошли еще два дня…

И вот уже четвертый на исходе,

А телефон молчит,

Молчит, как пень!

Как может он

Работать на заводе,

Не зная ничего четвертый день!

Напрасно жду звонка я

В десять тридцать,

Нет, в этот час

Не станет он звонить.

Он бабушку тревожить не решится,

Он дочку побоится разбудить.

А, мне б звонок!

Трезвон на всю квартиру!

А в трубке — грубые и нежные слова.

Ну пусть он назовет меня «задирой»,

Пусть скажет мне: «Дурная голова!»

Молчит мой телефон.

От этого молчанья

Я, кажется, могу сойти с ума!

Четвертый день мечусь я в ожиданье,

И — хватит!

Позвоню ему сама.

Ефим Ружанский

СТИХИ

РАССКАЗ О ЛЕСОРУБЕ

Всегда встает он спозаранку,

Встречая солнечный восход.

Пимы наденет и ушанку,

Натянет ватник и — в поход.

Ему идти не очень много:

Через ложок, наискосок…

Еще темно.

И на дорогу

Чуть синий падает снежок.

И вот уже плывет навстречу

Знакомый лес.

Окончен путь.

И хочется расправить плечи

И больше воздуха вдохнуть…

Так по нетоптанному снегу,

Снежинки смахивая с губ,

Широким шагом в лесосеку

Приходит первый лесоруб.

Он оглядел свою делянку,

Кисет узорный развязал

И, может, вспомнил, как за танком

В былое время он бежал.

Такой же лес,

Но изгибались

Под гусеницами стволы

И погибали, обливаясь

Потоками густой смолы…

Теперь — не то!

Желтеют комли

Стволов, лежащих в три ряда.

Работы — тьма!

Не о таком ли

Труде мечтал он в те года!..

* * *

Может быть, оттого

(узнать бы!)

Слух пошел —

сердцу мил он и люб:

Клуб,

достроенный после свадьбы,

Называют

«Катюшин клуб»!

СТРОИТЕЛИ

Я друзей повстречал сегодня

На строительных лесах,

Где высоко

контейнер поднят

Чуть ни в самые небеса.

И никто, быть может, не знает,

Что, встречая грузов поток,

Краном башенным

управляет

Бывший башенный

стрелок.

День веселою каруселью

Закружился на лесах.

Скоро будут справлять новоселье

В этих новых корпусах.

— Будет в доме много и света,

И уюта, и тепла! —

Как не верить танкистам,

коль в этом

Нынче их боевые дела.

Как ни верить им,

что отличный

Будет выстроен ими дом,

Коль стараются так,

словно лично

Будут жить они в доме том!

Белла Дижур

ПРИЗНАНИЕ

Стихотворение

Ты помнишь?.. Белые снега

Сугробами сутулятся,

А мы идем — к ноге нога

По незнакомой улице.

Нам семафоры вдалеке

Зажгли огни зеленые,

Ты тянешься к моей руке,

Как тянутся влюбленные.

Быть может, это только страх

Глухого одиночества,

Но я читать хочу в глазах

Нежданное пророчество

И обещание любви,

Такой, что не износится.

Признаюсь я — глаза твои

Мне прямо в сердце просятся.

220-ЛЕТИЕ ЧЕЛЯБИНСКА

Александр Козырев

ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ЦЕНТР ЮЖНОГО УРАЛА

ДАЛЕКОЕ ПРОШЛОЕ

Для охраны государственных границ на востоке и с целью освоения новой территории царское правительство в начале 30-х годов XVIII века организует специальную Оренбургскую экспедицию, которая возводит в 1734 году ряд укрепленных крепостей и редутов. Вдоль реки Урал создаются Орская, Оренбургская, Магнитная, Кизильская и другие крепости.

В 1736 году к северо-востоку от этой укрепленной линии сооружаются еще три новых крепости — Чебаркульская, Миасская и Челябинская. Эти крепости строились и заселялись крестьянами Долматовской вотчины и Шадринского уезда, огромной Сибирской губернии, центр которой тогда был в г. Тобольске. Крестьян наделяли землей, представляли им возможность заниматься земледелием и разными промыслами и обязывали нести сторожевую службу в крепости.

Старинный план города, относящийся к 1768 году, позволяет судить о Челябинске того времени. Это была небольшая крепость, обнесенная высоким деревянным заплотом с рогатками и надолбами. В крепость вело трое ворот, а по углам были построены высокие башни с пушками. Стена крепости проходила на юге, где сейчас улица Коммуны, на севере — по нынешней улице Работниц, на востоке — по улице Свободы, на западе — по улице Красной. Центр Челябинской крепости был приблизительно там, где сейчас площадь им. Ярославского. Здесь находился провиантский склад, пороховой погреб и склад для оружия. Рядом были построены дом воеводы, церковь и гостиный двор, а вокруг располагались кварталы с избами крестьян и казаков.

В 1743 году Челябинская крепость становится центром Исетской провинции. Здесь учреждается резиденция воеводы. Население города в это время не превышало 750 человек.

Царское правительство придавало очень большое значение Челябинской крепости, а поэтому стремилось развить здесь торговлю и ремесло.

В царском указе предписывалось

«…в Челябинске, достойных и зажиточных купцов и ремесленников приласкать… А кто похочет поселиться и жить, тем не только безденежное место под дворы, кладовые, амбары, лавки отводить, но и сколько возможно к строению лесными, так и каменными припасами из казны нашей помогать, за которые истинные деньги выплачивать в нашу казну без процентов, по расположению в десять лет».

Был построен для купеческой торговли гостиный двор и установлены ежегодно две ярмарки в мае и декабре.

Все это способствовало притоку в Челябинск купечества, посадских людей и ремесленников.

К 1781 году в крепости было уже 423 избы, работали небольшие кустарные предприятия: 5 мыловарен, 4 кожевни, 2 кузницы и ряд других мастерских. Появились в городе и два каменных здания — собор и тюремный острог.

Усиление крепостного гнета в период царствования Екатерины II привело к крупнейшей крестьянской войне 1773—1775 годов под руководством донского казака Е. И. Пугачева.

Восстанием была охвачена и Оренбургская губерния, в состав которой входил Челябинский уезд. Город Челябинск находился в руках восставших с февраля по апрель 1774 года.

ЧЕЛЯБИНСК ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ

В последующие годы Челябинск рос очень медленно. К 1863 году в нем было всего 838 домов, жителей — 5862 человека. Вероятно, так бы и остался Челябинск заштатным и захолустным городком, если бы здесь не прошла трасса Великого Сибирского пути, проложенного от Челябинска на Дальний Восток. В 1893—1900 годах Челябинск становится «воротами Сибири», через которые устремляется поток различных товаров и большее количество переселенцев — безземельных крестьян, ехавших за счастьем в далекую Сибирь. В 1896 году был построен около ст. Челябинск специальный переселенческий пункт, через который до 1907 года прошло более 1 миллиона человек переселенцев.

С этого времени в развитии города наступает новый важный период. Начинает развиваться хлебная торговля, мукомольная промышленность. Появились в городе и конторы заграничных фирм по скупке зерна и продажи сельскохозяйственных машин. Большие прибыли стали получать мукомолы Степановы, Архиповы, купцы Якушевы, Валеевы и др. Ежегодно из города вывозилось до 10 миллионов пудов зерна.

В 1913 году в городе был построен элеватор. Для вывозки дешевого хлеба из Троицка и Казахстана, строится частная железная дорога от ст. Полетаево до Кустаная.

В 1900 году в Челябинске возникает завод сельскохозяйственных машин «Столль и Компания», строятся новые мельницы, открываются чаеразвесочные фабрики, спиртоводочный завод. В 1914 году в городе уже насчитывалось до 1500 торговых предприятий и магазинов с оборотом свыше 30 миллионов рублей в год.

Растет население города. Если к 1891 году оно достигло 9 тысяч человек, то через 6 лет после постройки железной дороги оно возросло до 19,9 тысяч человек, т. е. увеличилось больше, чем вдвое. К 1914 году в городе уже проживало 62 тысячи человек.

Город расширялся за счет постройки рабочих поселков около станции (Сибирская слобода, Никольский поселок), около завода «Столль» и на других окраинах города. Жалкие хибарки, построенные из лесных отходов, землянки — таковы были эти рабочие поселки. Не было в них ни мостовых, ни водопровода, ни электричества. Они утопали в грязи. Городская управа в 1909 году на благоустройство рабочих поселков израсходовала всего… 153 рубля, а в 1910 году вообще обошлось без этих расходов. В то же время на благоустройство центра, где жила буржуазия, было израсходовано в 1910 году 14 510 рублей, на содержание полиции — 15 400 рублей. Разбогатевшие купцы застраивали центральные улицы города особняками, магазинами, конторами. В городе появились банки, тюрьмы, казармы. Построены были в Челябинске несколько новых церквей, костел, синагога и две часовни. В 1912 году был проведен водопровод, но он обслуживал только центр города где жила буржуазия.

В 1910 году была построена небольшая частная электростанция, но она снабжала электроэнергией общественные здания и особняки богачей. В 1914 году электростанция была расширена, и ее мощность составила 1 тысячу киловатт. Появилась в городе и телефонная станция на 235 абонентов. Весь городской транспорт состоял из несколько сот легковых и ломовых извозчиков да десяти жалких дилижансов, на которых возили пассажиров от станции до центра города.

На весь город было всего две больницы: железнодорожная — на 30 коек и городская — на 50 коек. Городская больница имела три врача и небольшой обслуживающий штат. Городская дума выделяла на содержание больницы только 700 рублей в год. Плохо было в городе со школами и культурно-просветительными учреждениями. На 62 тысячи жителей приходилось 16 начальных и церковно-приходских школ, учительская семинария, женская гимназия, реальное училище и торговая школа. В среднем, из 100 детей школьного возраста учились в школах только 25 человек, а остальные оставались неграмотными. Обучение в школах было платное. В городе имелась одна библиотека-читальня, в которой было около 2 тысяч книг. За пользование книгами также нужна было платить. Из других культурных учреждений в городе были народный дом, где давали гастроли приезжие артисты, два клуба, четыре небольших частных кинематографа и цирк. Этим и ограничивалась вся «культура» дореволюционного Челябинска. Зато в городе было много церквей и десятки трактиров, кабаков, пивных и винных лавок.

Городская дума, избранная из представителей зажиточных слоев населения, вместе с жандармами и полицией старательно охраняла покой промышленников и торговцев, помогала им угнетать и грабить трудящихся.

СТРАНИЦЫ РЕВОЛЮЦИОННОЙ БОРЬБЫ

Тяжелые экономические условия жизни рабочих, низкий заработок (14—15 рублей в месяц) при 10—12-часовом рабочем дне, произвол царских чиновников — все это толкало рабочих на объединение, на борьбу с капиталистами и самодержавием. Большую роль в организации революционных кружков сыграли политические ссыльные, приезжавшие в Челябинск, из других городов и имевшие опыт революционной борьбы.

В 1902 году в Челябинске возникает социал-демократическая организация, руководимая А. Елькиным, которая проводит большую работу среди рабочих и организует в 1904 году первую маевку. В 1905 году большевики возглавляют забастовку железнодорожников Челябинского узла и добиваются от администрации удовлетворения требований рабочих.

Претворяя в жизнь решения III съезда партии, большевики Челябинска организуют из рабочих боевые дружины и готовят рабочие массы к вооруженному восстанию. Большую работу среди челябинских большевиков проводил Я. М. Свердлов, приезжавший в Челябинск в августе 1905 года.

Ведущая роль в революционных событиях в Челябинске принадлежала рабочим железнодорожного узла и завода «Столль», которые вели за собой трудящихся других предприятий города. В 1905 году в Челябинске был создан стачечный комитет, который явочным порядком ввел на ряде предприятий 8-часовой рабочий день, организовал охрану порядка на станции и в городе, осуществлял контроль и регулирование движения поездов по железной дороге. Стачечный комитет в Челябинске выполнял функции Совета рабочих депутатов.

Местные власти вместе с прибывшей из центра карательной экспедицией ген. Меллер-Закомельского в начале января 1906 года зверски расправились с рабочими и разгромили большевистские организации. Но несмотря на репрессии царского правительства в 1906—1907 годах, рабочие железнодорожного узла, завода «Столль» и других предприятий города продолжали борьбу, организуя забастовки, митинги, собрания. Большевики, уйдя в подполье, настойчиво продолжали вести работу по мобилизации масс.

В феврале — октябре 1917 года рабочие Челябинска под руководством большевиков развернули борьбу за установление Советской власти. Вслед за победой вооруженного восстания в Петрограде Советская власть была провозглашена и в Челябинске. Однако летом 1918 года Челябинск, как и вся территория Урала, оказался в руках белогвардейцев и интервентов. Начался период героической борьбы за восстановление Советской власти.

Под руководством большевиков рабочими Челябинска и всего Урала были созданы отряды Красной гвардии и красных партизан, которые вели борьбу с белогвардейцами и контрреволюционными бандами атамана Дутова.

В борьбе за власть Советов героически погибли верные сыны народа, большевики тт. Васенко, Цвиллинг, Колющенко, Соня Кривая и другие, имена которых свято чтут трудящиеся города Челябинска.

24 июля 1919 года 5-ая армия под командованием М. В. Фрунзе навсегда освободила Челябинск от белогвардейщины. В городе была восстановлена Советская власть. В истории Челябинска начался новый период.

ЧЕЛЯБИНСК СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ

Разрушенным вышел Челябинск из гражданской войны. Оборудование железнодорожных мастерских и многих предприятий города белогвардейцы привели в негодность или вывезли в Сибирь. Началась работа по восстановлению промышленных предприятий и народного хозяйства. В тяжелых условиях разрухи, голода, отсутствия топлива трудящиеся Челябинска под руководством партийной организации успешно справились с этой задачей. К 1926 году предприятия города были не только восстановлены, но и в значительной мере реконструированы. Были переоборудованы и расширены завод им. Колющенко, мельницы, кожевенный завод, железнодорожный узел. Вместо ветхого, деревянного моста, через реку Миасс выстроен новый, железобетонный. Были построены новые кирпичные заводы. В городе было построено несколько новых жилых домов, отремонтированы старые здания.

Новую славную страницу в истории Челябинска открыла первая пятилетка. Коммунистическая партия взяла курс на всемерное развитие тяжелой индустрии, на создание второй угольно-металлургической базы на востоке страны. В Челябинске началось строительство ряда предприятий Урало-Кузбасса. 1 сентября 1930 года состоялся пуск Челябинской ГРЭС, ставшей энергетической базой для новых заводов. В этом же году вступил в строй первый в СССР ферросплавный завод. 1 июля 1933 года состоялся торжественный пуск Челябинского тракторного завода. ЧТЗ стал базой механизации сельского хозяйства и родиной мощных гусеничных тракторов.

«Старый и новый Челябинск, — писала «Правда» в день пуска ЧТЗ, — сегодня на очной ставке. В их судьбе в большой мере отражена судьба нашей страны. Сегодняшний Челябинск — город величайшего в мире тракторного завода, комбината ферросплавов, завода сельскохозяйственных машин и других заводов, город электрификации и в недалеком будущем — город черной металлургии. На месте старой Челябы, где этапная тюрьма была самым значительным зданием города, возник новый Челябинск, крупный индустриальный центр страны»[1].

Вслед за ЧТЗ вступили в строй абразивный и цинковый заводы, завод имени Орджоникидзе и другие. Были построены также макаронная фабрика, хлебозавод, молочный комбинат и ряд других предприятий пищевой промышленности.

За 7 лет, с 1928 по 1935 год, в Челябинске было построено более 20 крупных предприятий.

В 1935 году объем валовой продукции промышленных предприятий города в 92 раза превышал уровень 1913 года.

Рос и железнодорожный транспорт. С 1930 года была начата коренная реконструкция Челябинского железнодорожного узла. Были уложены новые пути, построена сортировочная горка, проложены подъездные пути к заводам, открыты новые станции. Железнодорожный транспорт получил новую технику — мощные паровозы и большегрузные вагоны.

Развитие промышленности вызвало бурный рост населения и территории города. Возникли новые, благоустроенные районы — Ленинский, Тракторозаводский, позднее Металлургический. Жилой фонд города возрос с 298,6 тыс. квадратных метров в 1926 году до 1 миллиона кв. метров к 1940 году. Таким образом, за предвоенные пятилетки было построено три дореволюционных Челябинска. Население города за этот период возросло с 59,3 тыс. человек до 273,1 тыс. человек в 1939 году.

В 1930 году был проложен в город, от деревни Сосновки, новый хозяйственно-питьевой водопровод длиною 13 километров, который обеспечил водой население и промышленные предприятия города. В 1931 году в городе был пущен трамвай.

Наряду с этим шло строительство школ и культурно-бытовых учреждений. В 1940 году город уже имел 56 школ, 12 больниц, 56 детских садов, 39 библиотек, 26 клубов, 3 театра, 5 кинотеатров, цирк и парк культуры и отдыха. В городе были созданы вузы и техникумы.

Начавшаяся Великая Отечественная война предъявила новые, повышенные требования к трудящимся города.

Челябинские предприятия перестраивают свою работу на военный лад. Исключительный трудовой героизм проявили трудящиеся ЧТЗ. Созданная ими боевая техника разила врага на всех фронтах.

Наличие в Челябинске мощной энергетической базы, металлургической и машиностроительной промышленности позволило принять ряд эвакуированных заводов и организовать массовое производство вооружения. «Работать по-фронтовому» — стало лозунгом для всех трудящихся города.

В годы войны широко развернулось социалистическое соревнование между предприятиями Челябинска, получило развитие движение многостаночников, движение за совмещение профессий. В Челябинске возникло замечательное агарковское движение, распространившееся затем по всей стране. Взамен ушедших на фронт мужчин на предприятия пришли женщины. К станкам и агрегатам встали молодые рабочие, окончившие ремесленные училища и школы ФЗО.

В трудных условиях военного времени в Челябинске шло строительство новых промышленных предприятий. За 9 месяцев на северной окраине города вырос большой завод качественной металлургии, с хорошим благоустроенным поселком. В Ленинском районе были введены в строй трубопрокатный и кузнечно-прессовый заводы, а также теплоэлектроцентраль, с пуском которой была создана новая, мощная энергетическая база для промышленности Южного Урала. В годы войны в Челябинске возникли и новые предприятия легкой промышленности — текстильная и табачная фабрики, часовой завод и другие.

Общий объем промышленного производства города за годы войны возрос более чем в 6 раз. От промышленности не отставал и железнодорожный транспорт, который по-фронтовому доставлял боеприпасы и все необходимое для Советской Армии. В годы войны проводилась дальнейшая реконструкция Челябинского узла, были построены новые железнодорожные линии Челябинск — Синарская, Коркино — Камышное, был электрифицирован горный участок Челябинск — Златоуст и произведено много других работ, увеличивших грузооборот дороги почти в 2 раза против довоенного. Железнодорожники во внеурочное время снарядили несколько санитарных бронепоездов.

Вместе с металлургами, машиностроителями, железнодорожниками самоотверженно трудились во славу Родины и челябинские шахтеры. За годы войны они увеличили добычу угля против 1913 года в 88 раз!

Трудящиеся Челябинска на свои средства создавали эскадрильи боевых самолетов, участвовали в вооружении Уральского добровольческого танкового корпуса. Героически сражались челябинцы и на фронте Отечественной войны. 60 воинов-челябинцев удостоены звания Героя Советского Союза.

За годы войны социалистический Челябинск еще более вырос, возмужал и превратился в мощный индустриальный центр нашей страны, снабжавший фронт всем необходимым.

Большую заботу проявляли Коммунистическая партия и Советское правительство об улучшении материально-бытовых условий и культурных условий жизни трудящихся Челябинска. Несмотря на трудности военного времени в городе продолжалось жилищное строительство. За время войны было построено свыше 300 тысяч квадратных метров жилой площади, несколько новых кинотеатров, школ, больниц, было открыто два новых института, расширилась сеть детсадов и ясель.

По окончании войны челябинцы, как и весь советский народ, мобилизовали все свои силы на восстановление и дальнейшее развитие народного хозяйства страны.

Беспрерывным потоком шли из Челябинска на Запад в города и районы, освобожденные от гитлеровских оккупантов, эшелоны с оборудованием и строительными материалами.

Одновременно была проведена большая работа по перестройке промышленности города на выпуск мирной продукции. Тракторный завод освоил выпуск мощных тракторов С-80, завод имени Колющенко стал выпускать автогрейдеры, бульдозеры, скреперы, завод металлоконструкций выполнял заказы для крупных новостроек страны. Продолжалось также строительство металлургического завода и других предприятий. Новый мощный размах в годы послевоенных пятилеток получило жилищное строительство. В городе возникли новые улицы и кварталы, застроенные красивыми многоэтажными домами, были построены новые городки тракторостроителей, металлургов, машиностроителей, энергетиков.

Дальнейшее развитие в послевоенные годы получило городское хозяйство. Был реконструирован городской водопровод, покрыты асфальтом многие улицы и площади, проведены большие работы по озеленению города. Длина троллейбусных и трамвайных линий увеличилась до 80 километров, по улицам стали курсировать комфортабельные автобусы и такси. Ежегодно вводили в строй новые школы, клубы, Дворцы культуры, кинотеатры, магазины, больницы, детские сады и ясли. В 1955 году было закончено строительство замечательного здания Государственного театра оперы и балета.

За годы послевоенных пятилеток еще больше разросся Челябинск. Он стал одним из высокоразвитых в индустриальном и культурном отношении городов Советского Союза. Во все концы страны и за границу беспрерывным потоком идет продукция челябинских предприятий — тракторы, бульдозеры, грейдеры, скреперы, краны, металлические конструкции, разнообразные станки, строительные, дорожные и сельскохозяйственные машины, высококачественный металл, ферросплавы, электроды, абразивы, цинк, а также разнообразные изделия предприятий легкой промышленности.

Широко раскинулся Челябинск. Он занимает в настоящее время территорию в 28 000 гектаров, увеличившись против 1917 года в 7 раз. Длина города с севера на юг — 28, а ширина — 14 километров.

Челябинск — один из важнейших культурных центров страны. В нем 3 театра, десятки кино, клубов, Дворцов культуры и библиотек, краеведческий музей, Дворец пионеров, картинная галерея, планетарий, филармония, цирк, детская железная дорога, несколько садов и парков, стадионов, аэропорт, автобусная станция. В четырех высших учебных заведениях города учится несколько тысяч студентов. В городе более 100 общеобразовательных школ, много средних, специальных средних заведений, ремесленных и технических училищ, школ ФЗО. В Челябинске издаются 3 областных газеты, два литературно-художественных альманаха. На многих предприятиях выпускаются многотиражные газеты. Областное книжное издательство ежегодно выпускает сотни тысяч экземпляров книг — произведения классиков и советских писателей, политическую, техническую и сельскохозяйственную литературу.

ЧЕЛЯБИНСК В ШЕСТОЙ ПЯТИЛЕТКЕ

Исторические решения XX съезда КПСС открыли перед трудящимися Челябинска, как и перед всем советским народом, новые, еще более величественные перспективы роста и дальнейшего развития. Шестой пятилетний план предусматривает дальнейшее развитие промышленности и культуры города, дальнейшее повышение материального благосостояния рабочих, служащих, интеллигенции.

К концу новой пятилетки значительно возрастет выпуск промышленной продукции, будет освоено производство новых марок стали, новых видов машин, станков и различных механизмов. Уже сейчас тракторостроители, осваивают производство новых мощных тракторов. Дальнейшее развитие получат строительная индустрия и промышленность строительных материалов. Сейчас полным ходом идет строительство завода железобетонных конструкций и ряда других предприятий по производству строительных материалов. Будут построены также политехнический институт, публичная библиотека, Дворец культуры железнодорожников, телецентр.

Еще более широкий размах в городе получит в шестой пятилетке жилищное и культурно-бытовое строительство. План предусматривает введение в строй за годы пятилетки 1,5 миллиона квадратных метров жилой площади. Новые многоэтажные здания украсят центральные улицы и площади города, Ленинский, Тракторозаводский, Металлургический и другие районы. Широко развернутся работы по тепло- и газофикации жилых домов и общественных зданий.

За годы шестой пятилетки будут построены новые здания школ, больниц, детсадов. Увеличится число столовых и магазинов, мастерских бытового обслуживания. С 60 до 240 гектаров будет расширен парк культуры и отдыха. Около него, в районе деревни Шершни, будет создано огромное водохранилище емкостью до 200 миллионов кубометров воды.

Будет благоустраиваться и озеленяться площадь Ярославского у театра оперы, и балета. Берега реки Миасс оденутся в гранит. Озеро Смолино, сосновый бор у поселка Каштак, парк культуры и отдыха и река Миасс станут основными местами отдыха трудящихся Челябинска. Намечено построить новый вокзал и расширить привокзальную площадь, увеличить движение пригородных поездов.

Грандиозные планы! Величественные перспективы! Но эти планы реальны, они будут претворены в жизнь. Порукой в этом непреклонная воля и решимость трудящихся Челябинска, как и всего советского народа, выполнить и перевыполнить задания шестой пятилетки. Новый пятилетний план воспринят всем советским народом как родное, близкое, жизненно необходимое дело. Советские люди все свои силы, всю энергию направляют сейчас на претворение в жизнь заданий новой пятилетки. Трудящиеся Челябинска вместе со всеми советскими людьми активно, творчески участвуют в этой всенародной борьбе, они вносят свой вклад в общее дело Коммунистического строительства в нашей стране.

Пройдут годы. И город Челябинск станет еще краше, еще величественнее, он станет одним из лучших городов нашей страны. И в этом еще раз получит свое проявление творческая, сознательная роль народных масс, руководимых Коммунистической партией и ведомых ею вперед, к коммунизму.

Валентин Сержантов

«ЧЕЛЯБИНСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ»

(Из истории революционного движения в Челябинске)

В литературе, посвященной истории Челябинска, начало революционного движения в городе обычно связывается с возникновением здесь революционной организации «Уральский рабочий союз», созданной в 1896 году группой политических ссыльных и объединившей рабочие кружки Челябинска, Екатеринбурга и Златоуста. Создание «Уральского рабочего союза», ставившего целью развертывание массовой агитационной и пропагандистской работы среди рабочих уральских заводов, — важное событие в истории революционного движения не только в Челябинске, но и на всем Урале. Однако надо отметить, что этому событию предшествовала многолетняя деятельность революционно настроенных интеллигентов и передовых рабочих. Задолго до создания «Уральского рабочего союза» на многих уральских предприятиях, в том числе и в Челябинске, возникли революционные рабочие кружки, а также велась пропагандистская работа.

О наличии в Челябинске еще в 80-х годах группы революционно настроенных интеллигентов и рабочих, о ведении ею пропагандистской работы свидетельствует факт издания в Челябинске в 1883 году так называемого «Челябинского указателя», получившего распространение среди членов революционных подпольных кружков многих городов страны.

…Перед нами небольшая, пожелтевшая от времени книжка. В ней всего 59 страниц. На титульном листе ее мы читаем: «Издание библиотеки товарищества «БР. ПОКРОВСКИЕ». Систематический указатель лучших книг и журнальных статей. (1856—1883 гг.)». Далее указаны место и год издания: «Г. Челябинск, Оренб. губ. Типография Е. Л. Курчеева. 1883.» На обороте титульного листа значится: «Печатать разрешается. 1883 года. Августа 17 дня. И. д. уезд. испр. Балкашин».

Много хлопот доставила эта скромная книжка царской полиции и жандармерии. По поводу ее издания департамент полиции продолжительное время вел следствие, о ходе и результатах которого представлялись специальные доклады министру внутренних дел. Несмотря на то, что на книжке была разрешительная виза исполняющего должность челябинского уездного исправника Балкашина, это издание было нелегальным, «крамольным». Как показывают архивные документы, издание этой книжки в захолустном, степном, уездном Челябинске и распространение ее по многим городам страны всполошили и серьезно обеспокоили не только местные, но и петербургские власти.

Что же представляет собою «Челябинский указатель» и почему его появление вызвало беспокойство и тревогу среди представителей властей, полиции и жандармерии?

«Челябинский указатель» — это указатель литературы (книг и журнальных статей на общественно-политические темы) для чтения и самообразования, а также для комплектования библиотек революционных кружков. В предисловии к «Указателю» прямо говорится, что цель издания — «…доставить возможность к более или менее упорядоченному чтению» и что «…с помощью такого указателя легче организовать библиотечку из одних только журнальных статей». Последняя фраза свидетельствует о том, что «Указатель» ориентировал читателей, главным образом, на чтение статей, помещенных в журналах. В самом «Указателе» из 974 названных работ 80 процентов приходится на статьи, взятые в большинстве своем из журнала «Отечественные записки», издававшегося Н. А. Некрасовым и М. Е. Салтыковым-Щедриным. Ориентация «Указателя» на журнальные статьи объясняется тем, что передовые, прогрессивные журналы того времени живо откликались на самые острые, больные вопросы современности, что на своих страницах они помещали много материала, который можно было широко использовать для пропагандистской работы, для самообразования. Кроме того, журнал было легче достать, чем книгу.

Необходимо отметить, что составители «Челябинского указателя» большое внимание уделили экономическому учению К. Маркса, выделив статьи, пропагандирующие это учение, на первый план. В «Указателе» имеется специальный раздел «Политическая экономия». Рекомендуя литературу для изучения политической экономии, авторы указателя прежде всего ссылаются на «Капитал» К. Маркса. Затем помещаются названия ряда статей, популяризирующих и защищающих экономическую теорию К. Маркса. В частности, в «Указателе» называется статья И. К-на (И. И. Кауфмана) «Точка зрения политико-экономической критики у Карла Маркса», напечатанная в 1872 году в журнале «Вестник Европы». Эта статья (правда, не лишенная ошибочных положений) представляет собою реферат первого тома «Капитала» К. Маркса. В 1914 году В. И. Ленин включил эту статью в библиографический список литературы к своей работе «Карл Маркс», указав, что

«Рецензия И. Кауфмана (И. К-на) на «Капитал» в «Вестнике Европы» 1872, № 5 — замечательна тем, что Маркс в послесловии ко 2-му изданию «Капитала» цитировал рассуждения И. К-на, признавая их правильным изложением своего материалистически-диалектического метода»[2].

В «Указателе» называются и статьи, содержащие критику экономической теории К. Маркса. Но расположение и подбор рекомендуемого для чтения материала свидетельствуют о том, что симпатии авторов «Указателя» на стороне учения К. Маркса. Рекомендуя литературу по политической экономии, составители «Указателя» ориентируют читателей на изучение прежде всего теории К. Маркса, его «Капитала», подчеркивая тем самым, что это главное, основное, руководящее в работе каждого изучающего политическую экономию. «Указатель» рекомендует читателям восемь статей, посвященных «Капиталу» К. Маркса. Всего же в разделе «Политическая экономия» даны названия 42 статей и книг по вопросам экономической теории. Среди них указывается на сочинения Лассаля, на книгу Милля «Политическая экономия» (с примечаниями Н. Г. Чернышевского) и др.

Много внимания в «Челябинском указателе» уделяется рабочему вопросу и вопросу о капитализме. В двух специальных разделах указывается 114 названий книг и статей на эти темы. Причем обращается внимание на литературу о развитии капитализма и формировании рабочего класса в России. Это тем более примечательно, ибо в этот период (начало 80-х годов) только еще развертывалась борьба против народничества, отрицавшего возможность развития России по капиталистическому пути.

Интересен подход составителей «Челябинского указателя» к рекомендации произведений художественной литературы. При просмотре соответствующего раздела бросается в глаза отсутствие указаний на произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Гончарова, Достоевского, Толстого и других классиков русской литературы. Чем же можно объяснить это обстоятельство? Неужели составители «Указателя» отрицательно относились к возможности использования классической художественной литературы в пропагандистской работе?

Ответ на этот вопрос дает нам сохранившееся в архиве письмо одного из составителей «Указателя» П. А. Голубева к сотруднику журнала «Русское богатство» Л. А. Паночини.

«Для нашей цели, — пишет П. А. Голубев, — мало одного теплого отношения к узким семейным радостям и печалям, хотя бы и простого народа. По этим мотивам в наш список не вошло ни одной вещицы таких талантливых беллетристов, как Аксаков, Григорович, Помяловский, Достоевский и Тургенев со своими «Записками охотника». Ныне нет уже нужды доказывать, что и простой народ может чувствовать радость и горе, благодарность и ненависть и вообще все то, что прежде считалось привилегией других классов. Ныне молодежь с первых вздохов груди впитывает в себя эти истины, носящиеся в воздухе. Теперь иные времена, иные птицы, а следовательно, иные песни. Теперь наше гимназическое начальство с радостью засадило бы нас за всех этих беллетристов, когда-то очень опасных. Некрасов, Нефедов, Наумов, Златовратский, Успенский и Засодимский обладают не меньшим талантом в изображении народных радостей и горя, при этом неизмеримо глубже знакомы с народной жизнью и ее потребностями. Кроме того, они наши современники, а следовательно, им не чужды и задачи современности».

Конечно, нельзя согласиться с утверждением П. А. Голубева о том, что Нефедов, Наумов, Засодимский «неизмеримо глубже знакомы с народной жизнью и ее потребностями», чем, скажем, Достоевский и Тургенев. Да и по талантливости произведения гигантов русской литературы стоят неизмеримо выше произведений названной группы писателей. Но из письма можно сделать совершенно определенный вывод о том, что составители «Указателя», учитывая, что произведения русских писателей-классиков более доступны и шире распространены, чем произведения названных ими писателей, стремились рекомендовать читателям авторов, произведения которых печатались в текущей, периодической литературе и подвергались гонениям и преследованиям со стороны правительства. Именно на эти произведения, отличавшиеся в большинстве своем сильной публицистической направленностью, обращали внимание читателей составители «Указателя». Вместе с тем нельзя не отметить, что составители «Указателя» еще не были свободны от народнических взглядов и представлений. Отсюда их стремление прежде всего рекомендовать произведения писателей-народников.

Историческая обстановка, в которой составлялся и был издан «Челябинский указатель», характеризовалась серьезными изменениями в социально-экономической и общественно-политической жизни страны. Начало 80-х годов в истории России было отмечено ростом промышленности, усилением пролетариата и ростом рабочего движения, проникновением и распространением марксизма, созданием условий для развития социал-демократии. Среди народников уже шел процесс распада, брожения. Лучшая, наиболее передовая часть народников, постепенно разочаровываясь в народнических идеалах и стремлениях, искала новых путей, усваивала марксистскую теорию, порывала с народничеством. Тогда уже начали свой путь к марксизму Г. В. Плеханов, М. С. Ольминский, П. В. Точисский и многие другие видные представители народничества. Издание «Челябинского указателя» было одним из проявлений отхода от народнических позиций передовых представителей революционно настроенной интеллигенции. Составители «Челябинского указателя» еще не были полностью свободны от народнических иллюзий. Это обстоятельство, конечно, не могло не отразиться, на изданном ими библиографическом указателе. Но крен в сторону марксизма, выдвижение ими на первый план произведений К. Маркса и работ, пропагандирующих марксизм, ярко свидетельствовало о коренных изменениях в их мировоззрении, о начавшемся процессе усвоения ими марксистской теории, о стремлении развернуть пропаганду марксизма среди молодежи. Нельзя не отметить и тот знаменательный факт, что выход в свет «Челябинского указателя» совпадает по времени с созданием Г. В. Плехановым в Женеве первой русской марксистской группы «Освобождение труда», проделавшей большую работу по распространению марксизма в России.

Большой интерес представляет история составления и издания «Челябинского указателя». Как видно из архивных документов (следственное дело Департамента полиции и другие материалы), в гор. Троицке в начале 80-х годов существовал подпольный кружок гимназистов. Во главе этого кружка стоял учитель Троицкой мужской гимназии П. А. Голубев[3]. Так вот в этом кружке учащейся молодежи под руководством П. А. Голубева и был составлен первоначальный вариант «Систематического указателя лучших книг и журнальных статей». Судя по переписке П. А. Голубева и ряда гимназистов — членов руководимого им кружка с сотрудниками журнала «Русское богатство», в троицком кружке велась работа по составлению рекомендательных списков литературы для различных категорий читателей, для библиотек городских и сельских училищ. «Челябинский указатель» — одна из работ кружка, рассчитанная уже на более подготовленного читателя, на членов революционных кружков, ведущих пропагандистскую работу. Составляя «Указатель», члены троицкого кружка имели в виду тех представителей передовой молодежи того времени, которые решили посвятить себя революционной борьбе, неутомимой общественно-политической деятельности. Именно это имел в виду П. А. Голубев, когда в письме к Л. А. Паночини определял принцип подхода к составлению «Указателя».

«Молодежь, — писал он, — ищет руководящей, тенденциозной и не индифферентной к моральным вопросам литературы. А потому для нас имеют значение только те произведения, которые имеют прямое или косвенное отношение к злобе дня и воспитывают в читателе твердость характера для будущей деятельности…»

Вместе с П. А. Голубевым активное участие в составлении «Указателя» принимали П. П. Инфантьев[4] и П. П. Маслов[5]. Несомненно, что в троицком кружке, члены которого вели работу по составлению систематического указателя лучших книг и журнальных статей, указателя, в котором на первый план выдвигались произведения К. Маркса и статьи, пропагандирующие марксизм, уже тогда изучалась марксистская теория. Это безусловно одно из проявлений широко развернувшегося тогда процесса распространения марксизма в России. И знаменательно то, что кружок, изучавший и обсуждавший произведения К. Маркса, отнесший их к числу лучших книг, был создан и работал в степном захолустье, в маленьком зауральском городке, до которого, по выражению Н. В. Гоголя, три года скачи, не доскачешь.

Каким же образом «Указатель», составленный в Троицке, был издан в Челябинске? Каким путем он получил распространение в ряде городов страны? Об этом нам также рассказывают архивные материалы.

Член троицкого кружка гимназистов Н. М. Зобнин[6], окончив гимназию в Троицке, поступил в Казанский университет. В 1883 году студент Зобнин, как говорится в одном из документов Департамента полиции, за участие «в студенческих беспорядках» был исключен из университета и выслан на родину, в город Челябинск. Установив связи со своим бывшим учителем П. А. Голубевым и другими членами троицкого кружка, Н. М. Зобнин взял на себя издание «Указателя». Для этого он воспользовался тем, что ему было поручено привести в порядок публичную библиотеку братьев Покровских и составить каталог имеющихся в ней книг. Работая в библиотеке, Н. М. Зобнин дополнил полученный им из Троицка «Указатель» новыми материалами и подготовил его к печати. Однако о разрешении на издание «Указателя» нечего было и думать: слишком явной была революционная направленность этой работы. Тогда Н. М. Зобнин поставил вопрос об издании каталога книг публичной библиотеки бр. Покровских. Получив разрешение исполняющего должность уездного исправника Балкашина на издание каталога библиотеки, Н. М. Зобнин решил воспользоваться этим разрешением и для издания «Указателя». В типографии Е. Л. Курчеева было напечатано легально 200 экземпляров каталога книг публичной библиотеки и нелегально — 1300 экземпляров «Указателя». Причем «Указатель» вышел в свет под той же разрешительной визой, что и каталог. Оба издания имели совершенно одинаковый вид — одна и та же обложка, один и тот же формат, один и тот же титульный лист. Поэтому сразу трудно было догадаться о том, что разрешительная виза, стоящая на обороте титульного листа «Указателя», совершенно к нему не относится и дана для другого издания.

Безусловно, что всю работу по изданию «Указателя» Н. М. Зобнин не мог провести один. Правда, в архивах материалов по этому вопросу не обнаружено, но надо полагать, что ему помогала определенная группа людей, как из числа революционно настроенной интеллигенции города, так и из рабочих, в частности рабочих типографии, среди которых велась известная пропагандистская работа.

«Челябинский указатель» нелегально распространялся по различным городам страны. Имеющиеся материалы показывают, что «Указателем» пользовались революционные кружки и отдельные лица в Петербурге, Москве, Казани, Нижнем Новгороде, Одессе и других городах. Полиция долгое время не обращала внимания на распространение этого издания, считая его официально разрешенным. Нелегальный характер «Указателя» был раскрыт полицией случайно. Так как Н. М. Зобнин находился в Челябинске на положении политического ссыльного, то вся его переписка перлюстрировалась. И вот в числе перлюстрированных писем в руки царских ищеек попало адресованное Н. М. Зобнину письмо одесского студента Н. М. Овчинникова. В этом письме сообщалось о распространении «Указателя» в Одессе. Власти, установив, что «Указатель» был издан нелегально, немедленно конфисковали и уничтожили оставшиеся нераспространенными экземпляры книги. Началось следствие по делу об «Указателе». К ответственности были привлечены Н. М. Зобнин, П. А. Голубев и ряд других лиц, участвовавших в составлении, издании и распространении «Указателя».

Но «Челябинский указатель» уже получил известность в кругах революционеров, с успехом использовался в различных революционных кружках. Так, например, один из участников революционного движения в Казани в 80-х годах М. Г. Григорьев в своих воспоминаниях рассказывает, что в 1888—1889 годах «Челябинский указатель» широко использовался в подпольных казанских кружках при организации ими работы по самообразованию[7]. В начале своей деятельности «Челябинским указателем» пользовались и члены первого в России социал-демократического кружка Н. Е. Федосеева[8], о чем рассказывает сам Н. Е. Федосеев в одном из своих писем[9]. «Челябинский указатель» использовался также и в петербургском социал-демократическом кружке П. В. Точисского[10]. В ряде городов с «Челябинского указателя» делались рукописные и гектографированные копии. Так, например, в Москве полицией была обнаружена рукописная копия «Указателя», а в Петербурге — часть «Указателя», размноженная на гектографе.

«Челябинский указатель» использовал и А. С. Деренков[11], комплектуя свою нелегальную библиотеку в Казани. Об этом А. С. Деренков в своих воспоминаниях рассказывает следующее:

«…Я достал «Челябинский каталог», руководствуясь которым делал отбор книг в свою библиотеку. Таким образом, скоро у меня составилась солидная библиотека в несколько сот томов.

Здесь было все, начиная с Белинского и Герцена и кончая Плехановым и Михайловским. Была марксистская литература (произведения Энгельса, «Капитал» Карла Маркса, т. 1, работы Плеханова), была революционно-демократическая: Чернышевский, Добролюбов, Писарев, Некрасов, Салтыков-Щедрин, была и народническая 70-х и 80-х годов и примыкавшая к ней литература, в том числе журнал «Русское богатство», и книги Глеба и Николая Успенских, Д. Н. Мамина-Сибиряка, Помяловского, Решетникова, Федорова-Омулевского, Златовратского, Гаршина и других.

Приходившая за покупками в лавочку учащаяся молодежь нелегально получала книги из моей библиотеки»[12].

Состав библиотеки А. С. Деренкова, таким образом, определяет и характер «Челябинского указателя», которым он пользовался.

Власти объявили «Челябинский указатель» опасной, крамольной книгой и жестоко преследовали за пользование им. Обнаружения «Указателя» было достаточно для ареста и привлечения к ответственности. Известно, например, что при аресте А. М. Горького 12 октября 1889 года в Нижнем Новгороде у него среди книг был обнаружен «Челябинский указатель». «Крамольная книга» была присовокуплена к «вещественным» доказательствам политической неблагонадежности писателя.

Несмотря на некоторую народническую ориентацию, положительное значение «Челябинского указателя» несомненно. Оно заключается в том, что он способствовал, будучи рекомендательным библиографическим указателем, проникновению в среду передовой революционно настроенной молодежи произведений К. Маркса и литературы, пропагандирующей марксистское учение, способствовал распространению марксизма в России. П. А. Голубев, Н. М. Зобнин и другие участники составления и издания «Указателя» сделали безусловно большое, полезное дело. Издание «Челябинского указателя» — одна из интересных, но до сих пор малоизвестных страниц истории революционного движения в Челябинске.

Совершенно недостаточно вопрос о создании и выпуске в свет «Челябинского указателя» освещен в нашей научно-исторической литературе. В популярных же книгах и статьях по истории революционного движения на Южном Урале совсем отсутствуют какие бы то ни было данные по этому вопросу. Впервые наиболее подробные и систематизированные данные о состоянии и издании «Челябинского указателя» дал известный советский ученый-библиограф Н. В. Здобнов в своей книге «История русской библиографии до начала XX века». Интересно отметить, что Н. В. Здобнов указывает на то, что почти одновременно с «Челябинским указателем» в Одессе нелегально был издан «Каталог систематического чтения». Однако одесский «Каталог» имел ярко выраженное народническое направление, и этим он существенно отличается от «Челябинского указателя».

В 1955 году интересные данные о «Челябинском указателе» сообщил Л. Фарбер в статье «Новое о Горьком» (см. журнал «Огонек», № 25). Это было первое сообщение о «Челябинском указателе», рассчитанное на широкие круги читателей.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО

Александр Бельский

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОГРЕССИВНЫЕ ПИСАТЕЛИ ИНДИИ

Советские люди с огромным уважением относятся к культурным ценностям других стран и народов, в том числе народов Востока. За последнее время возрос интерес широких читательских кругов к литераторе и искусству великого индийского народа.

Индия — страна большой и самобытной культуры, истоки которой уходят в далекое прошлое. В фонд мировой литературы вошли прекрасные памятники древнеиндийского эпоса «Махабхарата» и «Рамаяна», драма писателя IV—V вв. Калидасы «Сакунтала». Индийский народ и в новейшее время дал немало замечательных образцов художественной литературы. Среди писателей Индии XIX—XX вв. одно из первых мест принадлежит Рабиндранату Тагору (1861—1941), писателю-гуманисту и просветителю, автору многих выдающихся произведений — романов, повестей, рассказов, поэм.

В настоящее время в Индии существует немало писателей, имена которых известны далеко за пределами страны. Это Мулк Радж Ананд, Кришан Чандр, Ахмад Аббас, Валлатхол, Чаттопадхайя и др.

Характерной чертой передовой индийской литературы является ее гуманистическая направленность, интерес к простому человеку, его горестям и страданиям, к его труду и борьбе за счастье. Это сказалось в стихах Валлатхола, автора волнующих поэм «Индия плачет» и «Песня Индии», в романах Ахмада Аббаса, обратившегося к широкому эпическому полотну из истории национально-освободительного движения («Сын Индии»), в книге Бхабани Бхаттачария «Оседлавший тигра», где с немалым мастерством показана жизнь Индии недавнего прошлого, вопиющие социальные контрасты индийской деревни и города.

Особенно яркие страницы в литературу Индии наших дней вписаны произведениями Мулк Радж Ананда и Кришана Чандра. Не имея возможности в пределах небольшой статьи дать сколько-нибудь полный обзор современной литературы, мы остановимся лишь на творчестве этих двух писателей.

Литературная деятельность Мулк Радж Ананда (род. в 1905 г.) началась еще в 30-х годах. Уже тогда он выступил с позиций защиты обездоленного народа против английских колонизаторов и их индийских пособников. В романах «Неприкасаемый» (1935) и «Кули» (1936) Ананд рассказал о жизни беднейших слоев населения, показал пробуждение чувства протеста против социальной несправедливости.

Для понимания творческой эволюции писателя важное значение имеет его роман «Два листка и бутон» (1937). В этом произведении Ананд нарисовал яркие картины эксплуатации, которой подвергались на чайных плантациях английских колонизаторов индийские кули. Писатель разоблачил расистские взгляды, проповедуемые буржуазией Англии. Он изобразил конфликт между колонизаторами и массой бесправного народа, стихийную вспышку протеста, которая возникает на одной из чайных плантаций. Но слабость движения, показанного в романе Ананда, была именно в его стихийности. Вот почему кули терпят поражение. Многие из них, напуганные выстрелами солдат, приходят к выводу: «Нам ничего не остается, как подчиняться сахибам!» Другие собираются бежать в леса.

Роман заканчивается бесперспективно — поражением кули и трагической гибелью главного героя Гангу. В этом своем раннем произведении Ананд еще не сумел утвердить идею неизбежности победы дела, за которое борются трудящиеся.

В дальнейшем развитии писателя большую роль сыграли события второй мировой войны, вызвавшие подъем национально-освободительного движения в Индии. В написанном в годы войны романе «Большое сердце» (1944) писатель отобразил разорение ремесленников под натиском развивающейся в Индии капиталистической промышленности. Здесь перед нами уже индийские буржуа, владельцы фабрики, которые лишают работы и средств к жизни ремесленников, искусных мастеров-медников. Автору удались образы Мурли Дхара, Гокул Чанда и других предпринимателей и торговцев.

Буржуазной верхушке, выделившейся в процессе расслоения ремесленной массы, писатель противопоставляет нищих и обездоленных людей, доведенных до отчаяния отсутствием работы, голодом и нуждой. Ремесленники, охваченные стремлением покончить со всем этим, врываются на фабрику и ломают машины. Это еще очень незрелая форма протеста: бедняки не знают, кто их подлинный враг, политически они чрезвычайно не развиты.

В романах Ананда «Два листка и бутон» и «Большое сердце» мы видим стихийный протест трудящихся. Движение еще не приняло организованную форму. И, однако, есть существенная разница между этими двумя произведениями, что проявляется, прежде всего, в выборе героя. Гангу («Два листка и бутон») — забитый, страдающий кули, он постепенно примиряется со своей долей. Ананта — герой «Большого сердца» — уже понимает, что «надо искать спасения в революции». Он жил в Бомбее, общался с рабочими-коммунистами, принимал участие в профсоюзном движении. Ананта стремится дать своим товарищам-ремесленникам свет нового знания, убедить их в необходимости организованных действий. Он обращается к примеру России, совершившей великую революцию.

Не трудно заметить, что роман «Большое сердце» обладает новым качеством, новыми чертами, которых не было в произведениях Ананда 30-х годов. В «Большом сердце» намечается путь, по которому надо идти, намечается перспектива. Правда, об этой перспективе говорится, главным образом, в речах действующих лиц. В романе много рассуждений на философские и политические темы. В публицистичности сильная сторона романа, но здесь же кроется его слабость. Роман явно перегружен публицистическим материалом, который сам по себе представляет большой интерес, но далеко не всегда органически входит в художественную ткань произведения. Однако в публицистических диалогах и монологах звучат идеи, характерные для социалистического реализма. Последующие произведения Ананда позволяют сделать вывод, что писатель в дальнейшем успешно решает задачу изображения действительности в ее революционном развитии, т. е. с позиций социалистического реализма.

Передовые писатели Индии поставили перед собой цель — овладеть методом социалистического реализма. Один из них, Али Сардар Джафри, говорил с трибуны II съезда советских писателей:

«Только идеи марксизма-ленинизма и Великая Октябрьская революция указали нашей литературе ясный путь — путь социалистического реализма и революционной романтики. С тех пор мы неуклонно идем по этому пути»[13].

Задача исследователя проследить, как в конкретных произведениях писателей проявляются ростки социалистического реализма. На наш взгляд, в этом отношении характерны некоторые рассказы Ананда. Жанр рассказа занимает большое место в его творчестве. Анандом написано немало рассказов о тяжелой жизни простых людей («Колыбельная песня», «Кашмирская идиллия», «Сапожник и машина»), сатирических рассказов, обличающих индийских феодалов и буржуа («Любитель обезьян», «Махараджа и черепаха», «Размышления на ложе из золота»).

С точки зрения метода социалистического реализма, значительным явлением в творчестве Ананда является рассказ «Орлы и голуби», посвященный теме борьбы за мир. Рассказ написан в эпистолярной форме: индийский моряк в письме к отцу сообщает о том, что случилось с ним на войне и к каким мыслям он пришел в результате всего пережитого. Рассказ моряка Ананд сумел облечь в высокохудожественную форму, писатель нашел яркие, образные метафоры, которые передают весь трагизм жизни простых людей, оказавшихся жертвами войны, развязанной империалистами. Метафоры. Ананда создают своеобразные образы-символы, которые позволяют раскрыть всю враждебность войны интересам народа. Война уподоблена гигантскому погребальному костру, дым которого застилает все вокруг. И единственный проблеск — «это луч надежды в глазах людей».

Неподдельным волнением и искренностью дышат слова моряка:

«Наша победа зависит от нас самих, отец. Но мы должны объединиться и бороться за нее с железной решимостью и стальной отвагой, потому что свобода не падает с небес, подобно манне небесной, а рождается в бесстрашной борьбе».

Стилю Ананда присуща здесь романтическая приподнятость и вместе с тем публицистичность. Это идет от стремления писателя утвердить свою веру, в будущее, в народ. Публицистичность в данном случае не только не вредит художественной цельности произведения, но, наоборот, усиливает его звучание. И это потому, что публицистическое начало здесь органически входит в художественную ткань рассказа.

Революционное содержание, облеченное в полноценную художественную форму, устремленность в грядущее, когда силами трудящихся будет завоевана подлинная социальная справедливость, — все это делает рассказ Ананда произведением социалистического реализма.

Обращение писателя к социалистическому реализму обусловлено конкретно-исторической обстановкой, сложившейся в Индии в годы второй мировой войны и после ее окончания: прежде всего ростом национально-освободительной борьбы индийского народа, закончившейся победой над английским колониализмом. Это — благодатная почва, на которой появляются ростки социалистического реализма в Индии и других странах Востока.

Немалое влияние оказывает на прогрессивных индийских писателей советская литература. Опыт советских писателей, их передовой творческий метод — неоценимая школа идейности и мастерства, из которой черпают все наиболее прогрессивные писатели мира, в том числе и Мулк Радж Ананд.

В послевоенное время усиливается сатирическая направленность в творчестве Ананда. Превосходные сатирические образы нарисованы в рассказах «Размышления на ложе из золота», «Подпись», «Бессмертие». Маниакальная страсть к обогащению, низкопоклонство перед золотом осмеяны в образе торговца и предпринимателя Рам Нарайяна («Размышления на ложе из золота»). Рам Нарайян настолько скареден и алчен, что живет впроголодь, ходит в дырявых башмаках, а деньги складывает в железный сейф. Созерцание золотых монет в банковском подвале доставляет ему неизъяснимое наслаждение. Все поступки героя, все его поведение являются неопровержимой сатирой на буржуазное общество. Рам Нарайян, охваченный страхом потерять свое богатство, изготовляет кровать из чистого золота: он хочет, чтобы его ценности всегда были при нем; так он и умирает на своем золотом ложе. Этот эпизод подчеркивает паразитизм существования буржуа, бесцельность всей его деятельности. Кровать, сделанная из золота, чрезвычайно метко характеризует бессмысленность буржуазного накопительства. Основная тема, проходящая через сатирические рассказы Ананда, может быть определена его же словами:

«Деньги сделались фетишем, ритуал поклонения которому исполняется с рвением, достойным дикарей».

Много внимания уделяет Ананд и созданию произведений о тех изменениях в жизни, которые характерны для Индии после достижения ею независимости. Так, в рассказе «Трактор и богиня плодородия» писатель говорит о появлении трактора в бедной индийской деревне, в рассказе «Разговор с кашмирцем» мы читаем о подвигах кашмирского народа в борьбе с кочевыми племенами, о надеждах крестьян получить машины, которые им обещало правительство Индии.

Творчество Мулк Радж Ананда — свидетельство того, что литература, не отделяющая себя от жизни и борьбы народа, непрерывно обогащается большими художественными ценностями. Народы Индии и всего земного шара высоко ценят заслуги Ананда в борьбе за мир, за права трудящихся. Он удостоен Международной премии мира, избран членом Всемирного Совета Мира.

* * *

Выдающимся индийским прозаиком является также Кришан Чандр (род. в 1912 г.). В индийскую литературу Чандр вступил в середине 30-х годов. Он прошел сложный путь творческих исканий, путь, который привел Чандра в ряды сторонников мира, борцов за социальный прогресс, за преобразование общества на справедливых началах. Кришан Чандр — чрезвычайно своеобразный и оригинальный художник, подлинно большой писатель. Выступает он, в основном, в жанре рассказа. Тематика его произведений чрезвычайно разнообразна. Многие рассказы Чандра посвящены жизни простых людей, индийских тружеников, рабочих и крестьян. В одном из рассказов военных лет писатель описал страшный голод, охвативший Бенгалию в 1943 году. Это рассказ «Аннадата» («О ты, что даруешь нам хлеб»), включающий в себя три самостоятельные новеллы, которые связаны между собою единством идейного замысла. Мы находим здесь своеобразное сочетание острой социальной сатиры и глубоко реалистических картин голода. Сначала Чандр показывает иностранных дипломатов в Индии, представителей заокеанских держав. Он использует эпистолярную форму, пародируя стиль и содержание дипломатических писем, которые некий посол шлет своему правительству. Дипломаты приходят к выводу, что «индийцы… не способны сами управлять своей страной», они утверждают, что «азиат и европеец — совершенно разные люди». В то время, когда голодающие умирают у самых дверей иностранного консульства, дипломат все еще пытается решить вопрос, есть ли в Индии голод. Но вот даже ему становится ясно, что Индия голодает. И тогда правительство могущественной державы заявляет:

«Борьба с голодом — внутреннее дело Индии, а мое правительство не вмешивается во внутренние дела других государств».

Так, используя пародию на стиль некоторых дипломатических нот, Чандр сатирически обличает вопиющее лицемерие и фарисейство империалистической политики.

Далее в рассказе противопоставляются два образа — «человек, который умер» и «человек который жив и теперь». Первый из них — индийский буржуа, играющий в патриотизм. Народ голодает, а он, этот «патриот», проводит время в вихре удовольствий и лишь иногда, вспомнив о народе, проливает крокодиловы слезы. Однако это не мешает, ему тут же заказать для себя обильный завтрак и утешиться в обществе своей любовницы. Сочетание подобных контрастных деталей и позволяет Кришану Чандру добиться сатирического рисунка образа. Это — «человек, который умер», хотя он и продолжает жить, он умер для своей родины, для ее народа.

А вот «человек, который жив и теперь», несмотря на то, что он погиб от голода на одной из улиц Калькутты. Это человек из народа, воплощающий его страдания и муки. Он потерял жену, ребенка, погиб и сам, но он живет, будет жить, ибо воплощает в себе народ, а народ нельзя уничтожить.

Кришан Чандр не вскрывает здесь социальных причин голода, он не называет его конкретных виновников. Обличения писателя несут на себе некоторую долю абстрактности. Однако он страстно мечтает об ином мире, где не будет голода и войны. Он задает вопрос:

«А как же миллионы голодных и нагих людей, населяющих землю, получат ли они право строить новый мир и жить в нем? Я спрашиваю об этом потому, что тоже хочу строить новый мир и жить в нем. Я тоже ненавижу фашизм, войну и насилие»…

На вопрос, поставленный писателем, в рассказе нет ответа. Но вопрос этот заставляет задуматься и начать искать пути, ведущие к новому миру.

Чандр — выдающийся писатель-лирик. Эта сторона его творчества особенно ярко проявляется в рассказах о любви и дружбе простых людей («Свадьба», «Ночь в полнолуние» и др.). Чрезвычайно поэтично пишет Чандр о любви своих юных героев Наваза и Чхури («Свадьба»). Родители их бедны, юношу и девушку ожидает трудная и суровая жизнь, но как прекрасны и поэтичны их чувства, их большая любовь. Стилю этого рассказа присуща романтическая приподнятость, необычайная яркость и красочность образов — это передает красоту и поэтичность чувств простых людей. В этих целях писатель использует описания природы, которых столь много в рассказе.

Вся природа живет жизнью героев, их чувствами и помыслами, поэтому в рассказе Чандра листья на деревьях пляшут от радости, зеленые попугаи неумолчно трещат, а разноцветные птички стремительно проносятся в воздухе. Так создается тот романтический ореол, который окружает любовь Наваза и Чхури. Писатель подчеркивает, что это большое и радостное чувство. «Если есть на свете правда и добродетель, то они здесь», — заключает Чандр. Вместе с тем он отнюдь не стремится идеализировать жизнь бедняков. В рассказе немало реалистичных деталей, которые говорят о том, что жизнь героев будет нелегкой; но над всем этим доминирует вера в торжество жизни, любви, вера в простого человека.

Кришан Чандр — писатель-оптимист, он верит в будущее. И если в рассказе «Свадьба», как и во многих других, нет революционной перспективы, то она появляется в последующих его произведениях. В рассказе «Цветы — красные» (1947), который играет очень важную роль в творческой эволюции Чандра, мы читаем о забастовке фабричных рабочих, об их организованной борьбе против эксплуатации. Писатель обращается к новой для него теме — теме классовой борьбы пролетариата.

Рассказ «Цветы — красные» написан от лица рабочего. И это не случайно, ибо Чандр становится здесь на позиции пролетариата, говорит от его имени. Рабочий рассказывает; о бедственном положении трудящихся.

«Чем больше мы трудились, тем больше богател хозяин и тем меньше могли купить мы хлеба и одежды».

Едкой иронией звучат слова рабочего о кинофильмах, в которых богачей изображают друзьями бедняков:

«И еще одному удивлялся я, смотря кинофильмы, — богачи в них всегда почему-то любят бедняков».

Реальная действительность опровергает эти выдумки буржуазной пропаганды. Не намного улучшилось положение трудящихся и после того, как в августе 1947 года Индии были предоставлены права британского доминиона (этот политический статут сохранялся до 1950 года, когда Индия была провозглашена, наконец, независимой республикой). Чрезвычайно сжато и лаконично говорит об этом писатель. Рабочий задает вопрос слепому мальчику, который поет свои песенки у ворот фабрики, радовался ли он 15 августа (день провозглашения доминиона), и получает ответ: «Нет, я был голодный». И этим сказано все.

Но Кришан Чандр менее всего пессимист, тем более в этом рассказе, где он обратился к жизни пролетариата. В отличие от ранних произведений в рассказе «Цветы — красные» Чандр дает совершенно четкую революционную перспективу. Рабочие бастуют и, выйдя на улицы с красным флагом, поют революционные песни. Они познают силу пролетарской солидарности. О воле рабочих к борьбе, об их стремлении победить Чандр говорит, используя образные метафоры. Когда, слепой мальчик поет песню рабочих, всем кажется «будто блеснул луч света, который прорезал мрак гнета и насилия», а страдания и муки трудящихся превращаются в камни, преграждающие дорогу на фабрику штрейкбрехерам. Метафоры Чандра отличаются, как видим, чрезвычайной конкретностью, материальностью, и это понятно, ибо пишет он о рабочих, творцах материальных благ.

В рассказе показан расстрел забастовщиков полицией, показана гибель слепого мальчика, шедшего вместе с рабочими. Он умирает с цветами в руках, цветами, которые ему кажутся красными и тем самым символизируют цвет красного флага. Трагическим лиризмом проникнута концовка рассказа. Однако произведение Чандра оптимистично. Писатель утверждает величие и красоту дела рабочих, дела, скрепленного кровью трудящихся. Образ «красных» цветов глубоко лиричен и вместе с тем позволяет оттенить главное — веру писателя в революцию. Рассказ «Цветы — красные» говорит о том, что на протяжении 40-х годов творчество Кришана Чандра эволюционировало по направлению к социалистическому реализму. В этом рассказе черты социалистического реализма выступают достаточно четко. Они находят свое выражение в выборе темы, характере героев, в создании коллективного образа рабочих-забастовщиков и, наконец, в перспективности, в устремленности к будущей победе рабочего класса. В рассказе отразился рост рабочего движения в Индии, которое в послевоенные годы стало значительным явлением в жизни страны и начало принимать все более организованные формы.

Тема революционной борьбы трудящихся масс получила воплощение также в повести Кришана Чандра «Когда пробуждаются поля» (1951). Писатель превосходно показал рост самосознания индийских крестьян, вчерашних рабов (ватти). Старый крестьянин Верийя, задавленный десятками лет деспотизма, считает, что «сын ватти рожден для того, чтобы в свою очередь стать ватти», он привык к покорности и смирению. Но в его сердце постепенно рождается пламя ненависти к помещику. Сын Верийи Рагху Рао идет дальше, он становится сознательным революционером. Повесть написана в виде воспоминаний Рагху Рао, который в тюрьме, ожидая смертной казни, мысленно обозревает всю свою жизнь. Подобная композиция позволяет ярче оттенить, кем был Рагху Рао и кем он стал, подчеркнуть значительность изменений в характере героя на протяжении его короткой, но столь яркой жизни. Показаны и те обстоятельства, которые содействовали формированию революционного мировоззрения Рагху Рао. Это — рабство, эксплуатация крестьян, которую Рао узнал с детства, годы нужды и скитаний, голода и непосильной работы и, наконец, встреча с коммунистом Макбулем (в повести партийная принадлежность Макбуля не названа, но его взгляды не оставляют в этом сомнений). Макбуль — образ эпизодический и вместе с тем чрезвычайно важный. Впервые Чандр обращается к созданию образа коммуниста. Обрисован он весьма лаконично, но выразительно. Простыми словами разъясняет Макбуль, где место Рао, каким путем он должен идти. В доме Макбуля Рао нашел то, чего ему так недоставало: внимание, ласку, теплое участие и самое главное — ответ на вопрос «Как быть?» И вот то, что «он до сих пор постигал вслепую, на ощупь, теперь предстало перед ним в новом сияющем свете». Рао почувствовал, что крепко «стоит на ногах». Так встреча с Макбулем явилась поворотным событием в его жизни. Описана она в теплых, лирических тонах, что позволяет раскрыть подлинную человечность коммуниста.

Рао поступает на фабрику, становится фабричным рабочим. Это следующий, чрезвычайно важный этап формирования его характера. В среде рабочих Рао прошел школу практической борьбы, он познал силу коллектива, научился бороться сообща с товарищами. В трудные минуты жизни Рао обращается мысленно к советскому народу, к Москве. «Имя твоей надежды — Москва», — говорит он другу. На страницах повести Чандра возникает образ Москвы, путеводного маяка для всех трудящихся мира.

Заключительные эпизоды повести рассказывают о возвращении Рао на родину, о широком крестьянском движении, направленном на захват помещичьей земли. Если учесть, что в индийской деревне все еще сильны феодальные отношения, а около трех четвертей крестьянства лишены земли (данные 1953 г.), то становится понятным, насколько актуальна эта тема. Писатель показывает, как Рагху Рао становится во главе своих односельчан. Именно он, прошедший школу классовой борьбы в среде фабричного пролетариата, несет в индийскую деревню новые идеи, идеи революции. В повести изображен раздел помещичьих земель и приобщение крестьян к новой жизни, рост политического самосознания масс. Даже забитый ранее Верийя приобщается к борьбе. Вот этот процесс выпрямления, становления героя-борца, изображение крестьянской массы в ее революционном развитии — все это говорит о том, сколь успешно овладевает К. Чандр методом социалистического реализма. Стиль писателя, когда он описывает первые успехи крестьянского движения, приобретает торжественность, романтическую приподнятость.

«Если раньше крестьянин подвигался к своей цели черепашьим шагом, — пишет Чандр, — то теперь он стремительно шел к ней шагами сказочного великана. Голова его достигала небес, песня его гремела по всей вселенной. Землепашец перепахивал свою судьбу, завоевывал небо, и один за другим рушились устои помещичьих усадеб».

Для того, чтобы передать величие и размах народной борьбы, Чандр вводит, как видим, романтическо-гиперболические образы: народ уподобляется сказочному великану с головой, достигающей небес, песня его раздается на всю вселенную.

Острый социальный конфликт, изображенный Чандром, до конца здесь не разрешен, да он и не мог быть разрешен, учитывая специфику индийской действительности на рубеже 50-х годов[14]. Писатель показывает поражение крестьян, их руководители брошены в тюрьму, Рагху Рао ожидает смертная казнь. И, однако, именно эти заключительные страницы звучат в повести наиболее оптимистично. Повесть Кришана Чандра устремлена в будущее, она утверждает грядущую победу народа. О неизбежности этой победы говорит спокойствие и мужество Рагху Рао накануне смерти, об этом говорят образы его односельчан, которые в день казни дарят ему шелковую красную рубашку. Рубашка «была знаменем его народа, великим символом борьбы и пролитой крови». Чандр любит пользоваться подобными образами-символами. Это характерная черта типизации в его произведениях, написанных методом социалистического реализма. Романтический образ-символ (красная рубашка, красные цветы) выражает революционную перспективу, оптимистическую веру в силы народа. Думается, что в подобных образах проявляется специфика социалистического реализма на индийской почве. Образы эти чрезвычайно поэтичны, возвышенны. Они раскрывают душу народа, полную нежной и трепетной любви к жизни. Это то качество, которое было присуще индийской прогрессивной литературе прошлого и которое с такой силой отразилось в произведениях предшественников Кришана Чандра — Рабиндраната Тагора и Прем Чанда.

Повесть заканчивается символической картиной: перед взором идущего на казнь Рао появляется, солнце и ему кажется, что рушатся стены тюрьмы. «Тюрьма не смогла остановить солнце!» — восклицает он.

Так, исходя из принципов социалистического реализма, используя черты революционной романтики, Чандр утверждает, что если победы нет сегодня, то она обязательно будет завтра.

По своему значению повесть «Когда пробуждаются поля» может быть поставлена в один ряд с крупнейшими произведениями современной зарубежной литературы социалистического реализма.

Важное место в литературном творчестве Чандра занимает его публицистика. Кришан Чандр — выдающийся борец за мир, против войны. В 1950 году в страстной публицистической статье «Новые рабы» он выступил против войны в Корее, развязанной империалистами. Статья эта написана в форме письма к первому американскому солдату, убитому в Корее. «Письмо мое необходимо, — заявляет Чандр, — оно не воскресит мертвого, но поможет спасти живых». В защиту живых и направлена эта страстная статья.

Очерк Чандра заканчивается страстным призывом:

«— Мир! Мир! Мир сегодня и завтра!

— Мир сейчас и навсегда!».

Пафос писателя-борца и романтическая вера в человека характеризуют и стиль и содержание публицистики Кришана Чандра. Его литературное творчество неотделимо от большой общественной деятельности. Кришан Чандр — член Всемирного Совета Мира, генеральный секретарь Ассоциации прогрессивных писателей Индии и Всеиндийского Совета Мира.

В произведениях Чандра благотворно сказалось влияние советской литературы, ее творческого метода и, прежде всего, влияние А. М. Горького. Горький — дорогой и близкий писатель для Кришана Чандра и его товарищей по перу. Чандр говорит:

«Мы любим пламенное слово Горького. На знамени новой литературы горит сердце Горького, и в этом сердце мир для всего мира».

Наиболее прогрессивные писатели Индии идут по пути Горького, по пути советской литературы. Это залог их творческих успехов в деле создания новых произведений, проникнутых народными идеалами, духом борьбы за новую Индию.

Сусанна Жислина

ДВА СБОРНИКА

(О творчестве Людмилы Татьяничевой)

За год с небольшим вышло два сборника стихов Людмилы Татьяничевой: «Вишневый сад» (Свердловск, 1954) и «Лирика» (Челябинск, 1955). Оба сборника показывают, над чем трудится и как работает поэтесса сегодня.

Л. Татьяничева давно уже разрабатывает определенный круг особенно близких ей тем. Это одухотворенный труд уральских рабочих. Это стихи о материнстве и детях, о постоянстве и верности в любви, о творчестве. Лирический герой поэтессы — человек больших чувств, твердо идущий к цели, мужественный и благородный, бесстрашный искатель и открыватель нового.

В «Вишневом саду» и «Лирике» поэтесса продолжает отчетливо наметившуюся в ее творчестве линию. Как и в прежних своих сборниках, она возвращается к Магнитке (стихотворение «Магнитогорцам») — городу своей юности, в строительство которого была вложена и ее доля участия. В стихотворениях «Гудки», «Как в мех, закутанный в куржак», «Перед вселением в новую квартиру» она говорит о творческом труде, говорит с гордостью непосредственного созидателя и творца. Так же, как и в своих более ранних произведениях, поднимает она тему ответственности перед Родиной в стихотворении «Твой дом». Вопросы морали, брака, обязательств перед семьей, которые поэтесса затрагивала и ранее в своем творчестве, находят здесь отражение в таких стихотворениях, как «Неужели были лживы» и «Все деревья ветром укачало». О зарождении юношеской любви писала Л. Татьяничева и раньше. Пишет она об этом и в своих новых стихотворениях.

Могут возникнуть вопросы: что же нового дает Людмила Татьяничева в этих сборниках, представляют ли они дальнейшее развитие и углубление ее творчества, рост ее мастерства? Или же это перепевы уже сказанного ею?

Прежде всего уточним: само содержание тем, которые поэтесса разрабатывает, настолько широко и объемно, что бояться перепевов при творческом подходе к этим темам не приходится.

Всякий раз, когда Людмила Татьяничева берет тему, уже разрабатывавшуюся ею ранее, она подходит к ней по-новому, разрешает ее более глубоко.

Уже в стихотворении «Осень из цветного рукава», опубликованном в сборнике «Вишневый сад», явственно прозвучал не встречавшийся прежде мотив сожаления о молодости.

К зеркалу я нынче подошла,

Прядь седую в волосах нашла…

Расчесала я седую прядь,

Что вчера была лишь золотой,

И сказала другу: — Не бывать,

Видно, мне отныне молодой.

И хотя в этом очень женском и психологически верном стихотворении отчетливо слышалось сожаление о молодости, оно кончалось оптимистическим чувством, утверждением постоянства в любви. Те же нотки легкой грусти пробиваются и в некоторых позднейших стихотворениях поэтессы, вошедших в сборник «Лирика». Так, обращаясь к птицам с призывом скорее вернуться с юга на Урал, она пишет:

Быть может, с вами возвратится

Хоть на день молодость моя.

Но не это сожаление о прошедшем определяет направление новых стихов, содержащихся в последней книжке Л. Татьяничевой. Главное — это сознание не уменьшающейся с годами жажды деятельного участия в общенародном строительстве, сознание неизменно повышающейся требовательности к своему мастерству.

Еще в стихотворении «Перед вселением в новую квартиру» после воспоминаний о прожитом, о трудной, героической комсомольской юности были слова:

И вот мы прошли половину пути,

А кажется, жизнь еще вся впереди.

И именно эти слова ложатся в основу восприятия Л. Татьяничевой зрелости. Именно на эту тему пишет она столь удавшееся ей восьмистрочие «Совсем как в юности тревожит». И об этом говорит она в стихотворении «Труднее пишется с годами», посвящая его проблеме поэтического мастерства.

По-новому в стихотворении «Пусто в доме без детского смеха» раскрывает теперь поэтесса и тему материнства. Это уже не прежние стихи об отношении матери к ребенку, в которых эмоциональное чувство материнства играло основную и главную роль. Теперь это раздумия, что значит материнство в жизни женщины, раздумия, воплощенные в поэтических образах.

Стихотворение рисует женщину, когда-то сознательно лишившую себя радости материнства из-за боязни, что ребенок помешает ее работе. И вот протекли годы, отданные труду. Пришел к ней и заслуженный почет, и признание ее трудового подвига. По-прежнему она в строю, ее ждут большие и увлекательные дела. И тем не менее Л. Татьяничева говорит о том чувстве пустоты, какое временами охватывает ее героиню. Писательница как бы заставляет ее пересмотреть пережитое, решить, все ли правильно было в ее достойно прожитой жизни.

Если б жизнь начинать сначала

И твой мальчик родиться мог,

Стал бы счастьем он — не помехой

В справедливой судьбе твоей.

…Пусто в доме без детского смеха,

Как в степи, где прошел суховей.

Но когда Людмила Татьяничева говорит в своих новых стихах о материнстве и жизненной зрелости, она не ограничивается этим подведением итогов. Она связывает материнство и с преемственностью поколений, с продолжением подрастающей сменой того дела, которому с юности служила она сама. Мотив этот намечается в заключительных строках нового варианта стихотворения «Гудки». Напомним: гудки здесь означают призыв к труду. Поэтесса через все стихотворение проводит мысль об органической связи ее жизни с этими гудками. Но настанет момент, говорится в стихотворении, когда она уже не сможет откликнуться на их зов. И тогда:

Услышит ваш призыв к труду,

И за меня мой сын ответит

Всей силой юности:

— Иду!

Поскольку речь зашла о стихотворении «Гудки», здесь уместно сказать об одной особенности поэтической работы Людмилы Татьяничевой, характерной не только для двух ее последних сборников, но и для ее творчества в целом. Особенность эта заключается в постоянном критическом переосмыслении, переработке уже написанных и большей частью напечатанных произведений. По многу раз возвращается поэтесса к ранее созданным ею стихотворениям, пересматривая их, меняя как отдельные слова и фразы, так и целые куски. В некоторых случаях стихотворение подвергается настолько большой переделке, что от него остается лишь старое название и несколько прежних строк. Написана заново и упомянутая здесь вторая часть нового варианта «Гудков». Как и в первой редакции стихотворения[15], она говорит о готовности советских людей служить Родине, но здесь образ гудков, символизирующих труд, сливается с раздумьями поэта о течении его собственной жизни, о преемственности поколений. Правда, некоторые образы и здесь достаточно шаблонны (например, «седой вечер», «день больших работ»). Однако тут мы не найдем таких явно прозаических, сближающихся с газетным языком отрывков, вроде:

Как праздник, день труда встречая,

Живем у мира на виду.

На вражьи козни отвечаем

Своей готовностью к труду.

(«Вишневый сад»)

Критический пересмотр ранее написанного свидетельствует о продолжающемся росте поэта, уже не довольствующегося результатами достигнутого и стремящегося улучшить созданное произведение.

Что это так — доказывает хотя бы сличение различных вариантов одного и того же стихотворения, написанного в разные годы. Вот, к примеру, «Большевик в тундре»., напечатанный в сборнике «Утро в новом городе» в 1952 году, и позднейшие варианты этого стихотворения, появившиеся под названием «В тундре», в «Вишневом саду» и «Лирике». Две последних редакции стихотворения — результат серьезной работы автора. В первоначальном варианте стихотворения из двенадцати строк ровно половина была посвящена описанию видов транспорта, которым герой добирался до тундры. О самой же тундре и о большевике было сказано в оставшихся шести строках, до обидного мало. При переработке эта первая часть совсем выпала. Вместо скупой характеристики тундры, ограничивающейся словами «где к снегу березки льнут, клубится рассвет, как дым»[16], писательница в сборнике «Вишневый сад» гораздо более пространно и одновременно поэтично воссоздает особенности пейзажа и климата этого северного края. По-прежнему упоминается о березках, стелящихся по снегу, но кроме того добавляются детали, ярко воспроизводящие картину тундры:

Где мох на седеющий мех похож,

А клюква красней, чем кровь,

Где даже песца пробирает дрожь

От скрученных в жгут ветров.

В новой редакции стихотворения при дальнейшей доработке (сборник «Лирика») обогащается и облик героя. Благодаря удачно найденному образу косо летящего снега, сквозь который герой видит «раскинувший ветви сад», раскрывается новое его качество — творческое отношение к действительности. Насколько поэтически выигрывает от этого стихотворение, мы увидим, если сравним аналогичные четверостишия, опубликованные в сборниках «Вишневый сад» и «Лирика».

Но он, не смыкая усталых век,

Планировал Солнцеград.

Природа бедна здесь, но человек —

Он верил — и здесь богат!

(«Вишневый сад»).

А он, не смыкая усталых век,

Планировал Солнцеград.

И видел сквозь косо летящий снег

Раскинувший ветви сад.

(«Лирика»).

В сборнике «Лирика» напечатаны и старые стихи поэтессы — «Колыбельная», «Главный хозяин», «Будущее море», «Девушке». Они дополняют и украшают вдумчиво подобранный в книге цикл о материнстве и детях. С большим теплом написаны, помещенные в двух последних сборниках Людмилы Татьяничевой, и новые ее стихи об отношениях между матерью и детьми — «Мама», «Прощалась с сыном на перроне мать», а также стихотворения о юношеской любви — «Аленка», «На стройке», «Ожидание», «На перевале», «Кричит сова — ночная птица» и т. д.

Интересно по замыслу и композиции начало сборника «Лирика», содержащее цикл стихотворений о полевых работах, хлебе, урожае. Самый факт, что этими стихами Л. Татьяничева открывает свою книгу, свидетельствует о том значении, какое она им придает.

И действительно; читая их, мы уясняем, почему, например, первым в этом своем цикле она поставила стихотворение, говорящее о голодном двадцатом годе, когда ребята ели недосыта тяжелый хлеб из горькой лебеды» («О хлебе»), а завершила цикл стихотворением «Урожай», смысл которого определяют строки о том, «что хлеб рекой течет, все склады загружая». Итак, от голода и разрухи двадцатого года к богатству продуктов — такова мысль автора, выраженная этими двумя стихотворениями.

В цикл входят еще стихи «Колосок», «В степи», «Мы ждали снега», «Накануне». О первых двух стихотворениях и хочется поговорить особо. Речь в них идет о целине. Автор находит образные слова, когда говорит, что на распаханный пласт целины «лягут зерен бессмертные строчки», что «с горячим ветром спорит смело тугой пшеничный колосок», пришедший сюда, как «воин и как отважный следопыт». Все это так. Но где люди, покорители этой целины, созидатели плодородия на этой от века скупой земле? Где та молодежь, которая борется с непогодой, буранами, засухой, отстаивая для этого плодородия пядь за пядью на Алтае, Урале, Казахстане? В этих стихах ее нет. А вот здесь-то и могло проявиться чувство преемственности поколений, обнаружившееся в последнем сборнике поэтессы. Людмила Татьяничева — участница строительства Магнитогорска, посвятившая столько душевных строк своим сверстникам, комсомольцам первой пятилетки, скорее, чем кто-либо другой, могла бы написать о новом поколении комсомольцев, пришедших на штурм целины.

По сравнению с «Вишневым садом» в «Лирике» заметна бо́льшая работа над словом. Однако не везде она достаточна. Наряду с таким, например, запоминающимся сопоставлением с азбукой Морзе звуком, какой производит дятел при долблении дерева («…Слышно мне, как выстукивает дятел телеграммы на сосне»)[17], мы встречаем неубедительные, неточные сравнения. В неплохом стихотворении «Все деревья ветром укачало» неточно отобранный глагол «укачало» повлек за собой следующую, возникшую по ассоциации с ним, строку «до рассвета будут крепко спать», как бы подчеркивающую спокойствие окружающего пейзажа, тогда как чуть ниже приводится противоречащая первому утверждению фраза: «небо предзакатное багрово, где-то рядом буйствует гроза». И именно это совпадает с тревожной напряженностью всего стихотворения.

Есть в последних сборниках Л. Татьяничевой и стихи без образов, представляющие собой поспешное перечисление предметов. Таково, например, «Урожай», суть которого состоит в констатации факта, что осенью хлеб течет рекой и наполняет склады, а страна воздает передовикам урожая почет. Это отдельные, безусловно, досадные недоработки сборников.

В целом же сборники стихотворений Л. Татьяничевой «Вишневый сад» и «Лирика» — удачные книги, свидетельствующие о серьезной работе поэтессы, о ее несомненном творческом росте и совершенствовании.

Николай Ефимов

ПОЭТ-ЛИРИК

(К 50-летию Н. А. Куштума)

Поэт Николай Алексеевич Куштум (Санников) родился на Южном Урале, в селе Куштумга, Миасского района, Челябинской области. Здесь прошли его детские годы. Еще мальчиком, помогая в работе отцу-плотнику и бывая с ним в соседних селах, полюбил он родные края: и горы, покрытые вечно зелеными лесами, и зеркальные горные озера, и быстрые реки и глубокие лога, и весь богатый лесной мир. От своей матери поэт узнал много народных песен и сказов. Все это не могло не сказаться на его развитии и наложило глубокий отпечаток на будущее творчество поэта.

Окончив сельскую церковно-приходскую школу, Н. Куштум начинает трудовую жизнь. Побывал он в разных городах, перепробовал несколько профессий, снова вернулся на Южный Урал. Все это время он усиленно занимался самообразованием, пробовал писать стихи. В 1929 году, его стихи стали публиковаться в печати и были оценены положительно. И не будет преувеличением сказать, что читатели любили стихи молодого Куштума и ждали их, а поэты-сверстники старались ему подражать.

Николая Куштума справедливо считают одним из зачинателей литературного движения в послереволюционные годы на Урале. Работая в Златоусте, он организовал там литературную группу «Мартен», которой руководил несколько лет. Кропотливо работая с молодыми поэтами, передавая им свои знания, он сам заочно учится в Литературном институте имени Горького. В особенности много помогал он самодеятельным поэтам и песенникам, работая в Доме народного творчества.

Н. Куштума мы с полным правом можем назвать поэтом Южного Урала. И не только потому, что он родился здесь, не только потому, что он многое сделал для развития наших литературных сил, но, главным образом, вследствие тематической и образной близости к нашему краю.

Смелые и пытливые люди с различными профессиями, характерными для Южного Урала, населяют стихи поэта. Здесь и веселые лесорубы, и те, кто уходят «за Таганай далекий зверовать», и шахтеры (цикл «Шахтерские думы»), и сталевары (поэма «В добрый путь»), и «рудознатцы», ведущие геологов в поход».

«Я в глухих лесах уральских вырос», — пишет поэт, в лучших своих стихах воспевший южноуральские леса, вершины Таганая и Исыла, богатые красавцами-лосями («Стоит сохатый на пригорке. Зеленый мир заснул у ног»), зверями и птицами. Подробней об этой стороне творчества поэта будет сказано ниже.

Первой же книжкой стихов Н. Куштум обратил на себя внимание, как поэт молодости. Недаром рецензия на эту книжку («Бой») называлась «Жизнерадостный стих» («Литературная газета» 5 июля 1933 г.). В одном из первых своих стихотворений Н. Куштум пишет о том, как «из цехов запыленных» после трудового напряженного дня «выходит на берег зеленый веселой гурьбой молодежь», чтобы отдыхать, чтобы поднималась ввысь «веселая песня юнцов». А утром снова:

Заправив высокую койку

И хлеба в карман положив,

Строитель пойдет на постройку

Высокие класть этажи.

На первой книжке поэта следует подробней остановиться хотя бы потому, что обычно в ней заложена основа поэтического здания, которое вырастает с годами творческой работы.

Многие мотивы, звучавшие в книге «Бой», повторяются, углубляясь, и в следующих сборниках: «Возвращение молодости» (1934), «Лесная родина» (1937), «Стихи» (1948) и «Сторона моя родная» (1953). Главные из этих мотивов: воспевание молодости, и уральской природы, поэтизации труда. Бодрая песня молодости характерна для сборника «Бой», в котором впервые было опубликовано одно из лучших стихов поэта «Бродит молодость кудрявая»:

Пусть горит, горит ладонь шершавая,

Спину трет походный котелок, —

Это бродит молодость кудрявая

Колеей проселочных дорог.

Эти теплые поэтические строки написаны поэтом еще в 30-х годах. Их заучивали наизусть, читали с эстрады. Недаром они публикуются почти в каждом сборнике Н. Куштума. Прошло пятнадцать лет, а эта тема продолжает волновать поэта, который снова и снова «песни пел о солнце, о весне», о молодости.

С интересом читаешь такие стихи, как «С многими в пути я разговаривал», «Я чувствую себя двадцатилетним», «Когда весна обрадует капелью» и другие, в которых поэт воспевает молодость и жизнелюбие.

Эти стихи опубликованы в книжке избранных стихов Н. Куштума «Лесные песни», изданной Свердловским книжным издательством в 1956 году. Сюда вошли лучшие стихи, написанные в разные годы. И нам сдается, что рассмотрение этой книжки поможет разобраться в том, что есть лучшего в поэтическом хозяйстве Н. Куштума.

Общее впечатление от сборника «Лесные были» светлое, жизнерадостное. Читая стихи Н. Куштума, хочется и самому сделать что-то значительное в своей работе, жить с бодрой песней и быть —

До самой смерти

Вечно молодым!

Лирическая тема молодости, присутствующая почти в каждом стихотворении, часто переходит в тему поэтизации нашего творческого и свободного труда. Но опять-таки зародыш этой песни труду мы находим еще в его первых стихах: «Наказ новому машинисту», «Упрямые строители». Правда, в этих ранних стихах хоть и встречались образные строки, но часто можно было встретить общие слова о труде.

Паровоз старательно работает

На стальных путях моей страны…

или

На стройке жилищ,

на укладке торца

Мы с песней

проходим свой путь

до конца.

Продолжением начатой темы труда являются стихи: «Настоящий парень», «Утро сталевара» и другие. Здесь поэтизируется сам человек труда, отдающий свои силы общему делу и потому становящийся красивым, любимым, «настоящим парнем»:

Когда на смену он идет,

Им восхищается народ:

— Вот парень настоящий!..

В последние годы Н. Куштум написал поэму «В добрый путь». В ней рассказывается о трудовом подвиге Семена Захарова, потомственного металлурга, который возвращается с войны в чине сержанта гвардии в родной городок, запрятанный в глухих лесах, у озера Сульмень — в Семигорье, «где сталь в мартенах сталевары льют».

Запоминается лирическое начало третьей главы поэмы:

Ночь. Тишина стоит на тротуаре,

Как часовой, оберегая дом.

Сержант Семен Сергеевич Захаров

Впервые спит

послевоенным сном.

Не долог отдых Семена Захарова. Ему предлагают работу в райкоме, но он отказывается: «Работы кабинетной не хочу!» Старые мастера радуются, что Семен будет снова у печи работать сталеваром, но вдруг слышат ответ Семена: «Нет, не пойду». В дальнейшем выясняется, что Семен решил пойти «лишь подручным сталевара, в помощники к тому, кого учил», потому что за годы войны он отстал в мастерстве…

Конфликт найден очень жизненный. И пусть были на первых порах работы Семена срывы, неудачи в жизни, он преодолел все и «выходит в мастера!» и обретает «большое человеческое счастье».

Интересная и верно решенная по содержанию поэма, тем не менее, в ряде мест недоработана. Хорошие традиции простоты и народности помогают поэту создать ряд ярких положительных образов тружеников, о чем уже писал П. Г. Антокольский в «Литературной газете». Следует присоединиться и к замечанию о том, что поэма страдает благополучием, идилличностью. Имеются и отдельные технические недоделки. Но в целом поэма удалась. В ней поэт остается верен своему лирическому голосу. Отдельные места поэмы звучат как законченные лирические произведения о человеке труда.

Очень удачен цикл «Вторжение в тайгу», в котором поэт сумел соединить поэзию труда с пейзажной лирикой. Здесь мы узнаем не только о героических тружениках — покорителях тайги, но и зримо представляем себе природу Урала. Вот после взрыва «седой утес, присев на лапы, в испуге смотрит с высоты», а рядом, по реке плывет огромный кедр:

А на его разбитых сучьях,

Не отличимый от коры,

Качался выводок барсучий,

Что бегством спасся из норы.

Удаются поэту пейзажные стихи, в них ощущается его искренняя любовь к родному краю:

Мне с вершины Таганая

На сто верст вокруг видна

Вся привольная, лесная

Золотая сторона.

И, действительно, поэт видит, ощущает родной Урал: и «гнезда туч да пастбища ветров» и «бурелом лесов таежных», «в костре потрескиванье сучьев и странный шорох на реке». Наиболее удачные пейзажные стихи: «Далеко в горах страна родная», «Вторжение в тайгу», «Полюбил я суровые зимы», «Осень» и «Июньская гроза».

У поэта-лирика, каким, безусловно, является Н. Куштум, много интимно-лирических стихов. Следует сказать, что в некоторых из них: «На закате осеннего дня», «Ну что же, расстанемся, пусть!», «Мне все казалось, вы не та…» — поэт сбивается с голоса, изменяет своей манере письма. Зато Н. Куштум силен там, где звучит его собственный голос, где стихи, напевны и просты, отличаются народной образностью и лексикой.

К лучшим стихам этого плана относятся: «Сваты», «Аннушка», «Мне с вершины Таганая», «Бродит молодость кудрявая», «Дружки-товарищи», «Встреча», «Где мы вместе бродили», «Солнечный лучик» и поэма «В добрый путь».

Сплошь и рядом в стихах Н. Куштума мы встречаем народную песню. Иногда частушка целиком органически входит в стихотворение:

Мы пройдем по этой улице

И вдоль и поперек,

Неужели тебя, милая,

И горе не берет?

Внутренние рифмы, аллитерации, повторы создают напевность стиха, делают его сходным с народным:

Вышивала Аннушка

Шелковый платок,

Посылала Аннушка

Письма на Восток…

Хорошее образное видение поэта, его умение сказать просто и доступно выгодно отличает его интимно-лирические стихи от подобных стихов иных поэтов:

В белый ставень тихий стук,

Для других неуловимый.

Неусыпно на посту

Сердце девушки любимой.

Если присмотреться к тому, как добивается поэт такой простоты и емкости стиха, то снова и снова можно прийти к выводу о большом влечении Н. Куштума к народному творчеству.

Н. Куштум любил песню. Еще в первой книге поэт писал:

Я поднимаю голос за песню:

С песнею жить и работать чудесно!

Из книги в книгу переходит эта мысль, а с нею появляются и новые стихи-песни. И это не так называемые «тексты» или «подтекстовки» к готовой музыке, которые, будучи оторваны от музыки, не представляют собой литературной ценности.

Стихи «Дружки-товарищи» и «На весенней зорьке» не были написаны специально как тексты песен.

Но они напевны, конкретны и по-настоящему сюжетны, несмотря на их небольшой объем. Поэтому-то они и были положены на музыку и исполняются с эстрады. Ждут своего композитора и такие песенные стихи, как «Аннушка», «Волны бьют о берег», «Где мы вместе бродили», «Заря, вдали чуть зримая» и другие.

В задачу настоящих заметок не входит рассмотрение прозаических произведений поэта. Поэтому ограничимся лишь упоминанием о том, что Н. Куштум издал сборник очерков о шахтерах Кизелевского угольного бассейна и повесть для детей «Подвиг», выдержавшую два издания.

19 декабря 1956 года исполнилось 50 лет со дня рождения и 25 лет творческой деятельности поэта Николая Алексеевича Куштума. Им издано свыше десяти книг. Хочется думать, что и Челябинское книжное издательство в ближайшее время выпустит в свет сборник избранных стихов Н. Куштума. Читатели Челябинской области должны получить возможность прочитать лучшие произведения своего поэта-земляка.

Хочется пожелать Н. Куштуму новых творческих успехов, чтобы в дальнейшем своем творчестве, говоря словами самого поэта:

Быть до седых волос,

А если можно дольше,

До самой смерти —

Вечно молодым.

ВОСПОМИНАНИЯ

Юрий Либединский

КАК Я ПИСАЛ СВОЮ ПЕРВУЮ ПОВЕСТЬ

Известный советский писатель Юрий Николаевич Либединский, один из зачинателей советской литературы, автор широко популярных среди читателей повестей «Неделя» и «Комиссары», романов «Горы и люди», «Зарево», «Утро Советов» и других произведений, — наш земляк. Он родился в 1898 году, детство свое провел на Миасском заводе, где отец работал врачом, учился в Челябинском реальном училище.

После окончания гражданской войны, в 1920—1921 гг., он вел политическую работу среди бойцов и командиров Челябинского гарнизона, принимал участие в работе городской партийной организации. Жизнь и работа челябинских коммунистов, незабываемая героика тех первых послевоенных дней вдохновили Ю. Н. Либединского на создание повести «Неделя», прочно вошедшей в актив советской литературы.

В публикуемых воспоминаниях писатель рассказывает о том, как создавалась повесть «Неделя», о некоторых прототипах ее героев, делится опытом работы по созданию своего первого произведения. Воспоминания Ю. Н. Либединского, раскрывающие творческую историю одного из значительных произведений советской литературы, несомненно представляют большой интерес для широких читательских кругов.

* * *

С помещиком, банкиром на битву мы идем,

Всем кулакам-вампирам мы гибель принесем!

Мы — красные солдаты за бедный люд стоим,

За нивы и за хаты свободу отстоим!..

Верно, какая непритязательная и отнюдь не мастерская строфа? А я всю жизнь с глубоким волнением повторяю ее!

Назначенный политруком авто-мото-велороты 26-ой дивизии, я летом 1920 года не раз водил свою роту на вечернюю прогулку по пыльным и жарким улицам Барнаула, и мы пели тогда эту песню. И ее простые слова казались прекрасными, — в них звенела высокая правда эпохи.

Соберешь красноармейцев, растолкуешь им по газете новости международной политики и последние декреты Советской власти, прочтешь очередное стихотворение Демьяна Бедного и чувствуешь такое счастливое удовлетворение, какое желаю испытать в молодости каждому юноше, каждой девушке…

Политическая пропаганда и агитация в Красной Армии стали первой моей общественной работой, первой моей профессией, первым призванием. Жить одной жизнью с красноармейцами, от дня ко дню разъяснять им политику партии и мероприятия советской власти, растолковывать события текущей внутренней и международной политики — какое дело может быть лучше и благороднее для коммуниста!

В сентябре 1920 года, вскоре после окончания гражданской войны в Сибири, я вернулся в родной свой город Челябинск. Примерно за полгода до этого, будучи на службе в Красной Армии, я вступил в партию большевиков. Вернувшись вновь на родину, я поступил на службу в политотдел Губвоенкомата, где мне поручено было заведывание краткосрочными — не дольше месяца — политшколами, куда направлялись рядовые красноармейцы пограмотней и потолковей. Окончание такой школы никаких прав и привилегий не давало, и красноармейцы, прослушав курс, возвращались обратно по своим частям. Но тяга к политическому просвещению была так велика, что красноармейцы шли в эти школы с величайшей охотой. Мне же работа в них приносила не меньшее удовлетворение, чем вдохновенная служба на должности политрука роты.

Однако, кроме этой основной работы, требовавшей от меня систематического чтения политической литературы, было у меня другое затаенное стремление, которое я в то время даже и самому себе не осмеливался бы назвать призванием.

Когда здесь, в родном Челябинске, я учился в реальном училище, то с особенной охотой занимался русским языком, литературой, историей. У нас был печатный ученический журнал «Первые шаги». В нем появились первые мои рассказы. Писал я также и стихи, но сам чувствовал, что они даются мне плохо.

Бурные годы гражданской войны не позволили мне получить высшего образования, но Челябинскому реальному училищу я обязан первыми навыками самостоятельной умственной работы. Может быть, потому, что Челябинск был окраинным городом и туда царское Министерство народного просвещения ссылало учителей беспокойного образа мыслей, я до сих пор с величайшей благодарностью вспоминаю некоторых из моих преподавателей. В то время в Челябинском реальном училище работали преподаватели литературы Николай Логгинович Нестерович и Андрей Алексеевич Стакан, математики — Владимир Константинович Молчанов, естествознания — Иван Гаврилович Горохов, географии — Яков Леонидович Борман.

Политическая работа в Красной Армии стала моим университетом, где был заложен фундамент дальнейшего моего формирования как работника умственного труда, как писателя.

Мы сейчас много говорим о необходимости учебы у классиков и правильно делаем, — я не верю, чтобы без любви к великим произведениям гениальной русской литературы, без систематического их изучения, мог бы вырасти серьезный советский писатель.

Однако следует также сказать о том огромном значении, которое для воспитания и роста будущего писателя имеет современная ему литература. По своему опыту я знаю, как может изумить и пронизать слово писателя-современника и в особенности слово, сказанное им о современности. До того, как это слово услышал, ты, оказывается, был все равно что немой, чувства и мысли теснились в тебе, но выхода им не было. И вот пришло слово, оно пришло со стороны, но стало твоим словом, ты твердишь его без конца и заучиваешь наизусть.

Выхожу я в путь, открытый взорам,

Ветер гнет упругие кусты…

Битый камень лег по косогорам,

Желтой глины скудные пласты…

Как передать, что ощутил я, когда прочел это стихотворение! Словно воочию увидел я дальний, соединяющий Россию с Сибирью и проходивший через наш город, стелящийся с холма на холм тракт (Уфимский тракт), — подлинно «путь, открытый взорам». Битый камень и ярко-желтеющие слои глины по обе стороны этого тракта и весело рдеющие издали гроздья рябины. И ветер, особенный вольный ветер, который, кажется, что дует только в нашей раздольной стране.

«Стихи о России» — так называлась тоненькая, просто изданная книжечка в белой с зеленым обложке. Имя Александра Блока было мне и раньше знакомо, но только по этой книжке я узнал и навсегда полюбил его.

Я и до этого, любил стихи и легко их заучивал. Но поэтические увлечения мои (если не говорить о классиках) были скоропроходящи: Надсон, Бальмонт, Игорь Северянин… Но вот началась война, свирепая и кровопролитная первая мировая война, и всю предвоенную жеманную поэзию словно ветром развеяло. Все казалось легковесно, фальшиво и не по существу. Эта тоненькая, белая с зеленым книжечка сказала внятно и просто о том, что по-настоящему весомо и может устоять против любого урагана, сказала о родной природе, о русской жизни и самой войне. «На войну уходил эшелон…»

И, садясь, запевали Варяга одни,

А другие не в лад Ермака,

И кричали «ура», и шутили они,

И тихонько крестилась рука…

Сколько раз мы, мальчики, со смутным чувством уважения и жалости, вины и беспокойства провожали в те годы солдатские эшелоны. И, как бы отвечая нам на эти чувства, поэт сказал:

…Это верная сталь,

И нужна ли ей наша печаль?

Чего только не было в этой тоненькой книжечке! Она предсказывала России «праздник радостный, праздник великий» и видела его проявление в «многоярусном корпусе завода», в «городах из рабочих лачуг». Она гневно и беспощадно обличала и отрицала.

Казалось бы все, что до Александра Блока было сказано в русской литературе против российского свинского мещанства и зверского капитализма, все было собрано в этом маленьком стихотворении, — такова концентрирующая, взрывчатая сила поэзии.

По-новому перечитал я после этой маленькой книжечки прозу Чехова и Горького. Их творчество с особой остротой отвечало непосредственной потребности осознания сегодняшнего дня. Но разве нужно только говорить о таких великанах, как Чехов и Горький!

Все, что, например, писалось Федором Сологубом, при несомненных литературных достоинствах его произведений, оставляло меня холодным к нему, а вот роман его «Мелкий бес», как живое изображение реакционной мещанской среды, запомнился мне на всю жизнь.

Ранние произведения Леонида Андреева я читал и перечитывал почти как произведения Горького, а более позднее творчество вызвало у меня глубокое разочарование.

Наше поколение росло в благоговении перед русской революцией 1905 года, облик русского революционера с детства был для нас идеалом. А тут вдруг из-под пера известного писателя появляются произведения, в которых мы с возмущением видели надругательство над разбитой революцией, глумление над образом революционера. А ведь подобного рода «произведения» то и дело появлялись в то время. Прочтешь очередную «новинку» и сначала даже не знаешь, что думать о ней. Только чувствуешь, как тебя словно дурманом опоили, особенно если «новинка» отличается литературными достоинствами. Ищешь вслепую, как если бы человеку приходилось заново угадывать свойства лесных ягод — то сорвешь смородину, а то наешься волчьих ягод. Но в этих поисках постепенно определялся литературный вкус.

Журнал «Нива» в одном и том же, кажется, 1913 году давал приложением Куприна и Бунина. Куприна я уже читал и до этого, и по мере того, как приходили вложенные, в очередной номер журнала кирпично-оранжевые книжечки, я хватал их и читал все подряд. И мне все нравилось, Куприн мне казался в смысле художественной манеры прямым продолжателем творчества Льва Толстого.

Бледно-желтые книжки Бунина с изображением на обложке вьющихся цветов, я пока откладывал. Стихи Бунина я уже знал, и они мне нравились, но лучшего прозаика, чем Куприн, я в то время представить себе не мог. И вот я помню, уже в конце года прочел я первый рассказ Бунина «Астма» и вдруг понял, что именно это и есть то, что мне нужно. Нелегко выразить вкусовое впечатление, но когда после прозы Бунина я снова вернулся к Куприну, самая манера его показалась мне какой-то несобранной, произвольной.

В прозе Бунина было то, что до этого привлекало меня в Горьком — жестокая правда о жизни, по преимуществу современной русской жизни. В ней было то же, что очаровывает и в поэзии — прямое и непосредственное проявление души, вздох, восклицание, чуть ли не стон, живая интонация речи, переданная с той свободой, которая является преимуществом художественной прозы. Когда читаешь прозу Бунина вслух, испытываешь наслаждение, — речь звенит, она пружинит, в ней словно заключено электричество, она разнообразна и красочна.

Открытие прозы Бунина было для меня пробуждением своего литературного вкуса. Отныне я начал читать уже не только ради содержания, но и ради того, чтобы разобраться, как написано то или иное произведение, и тем, что написано хорошо, — наслаждался, а то, что написано плохо, — отбрасывал.

Должен сказать, что эта способность разбираться в прочитанном проявилась прежде всего в отношении творчества моего тогдашнего кумира Бунина. Я еще не знал тогда слова «эпигонство», но обнаружил у Бунина ряд произведений, которые мне показались словно бы уже прочитанными, — не то у Тургенева, не то еще у кого-то из дворянских писателей девятнадцатого века. А такие произведения, как «Деревня», «Суходол» или такие, как «Братья» и «Господин из Сан-Франциско» для меня и до сих пор остались высочайшими вершинами русской литературы. С гордостью думаешь, что только русский писатель мог возвыситься до такого обличения империализма и колониализма, до которого поднялся Бунин в «Братьях» и «Господине из Сан-Франциско». Написанные несколько десятилетий назад, эти произведения кажутся созданными сегодня, в эпоху, когда против империализма поднялись все живые силы человечества и прежде всего тот многомиллионный мир южных и восточных стран, кровавая трагедия которого изображена в «Братьях».

С творчеством Горького я был уже знаком ранее, теперь я научился рассматривать его творчество, как проявление художественного мастерства. Помню, как поразила меня его повесть «Лето».

«Гляжу в окно, — под горою буйно качается нарядный лес, косматый ветер мнет и треплет яркие вершины пламенно раскрашенного клена и осин, сорванные желтые, серые, красные листья кружатся и падают в синюю воду реки, пишут на ней пеструю сказку о прожитом лете, — вот такими же цветными словами, также просто и славно я хотел бы рассказать то, что пережил этим летом».

Сейчас, по прошествии нескольких десятков лет, я вновь перечел эти строки и убедился, что свежее юношеское восприятие (впервые я прочел «Лето», примерно, в 1916 году) меня не обмануло, что здесь в одном предложении, одновременно свободном и упругом, взволнованном и сильном, читатель сразу оказывается вовлечен во внутреннюю атмосферу этой замечательной повести, прославляющей самое лучшее, самое прекрасное в русском народе — его революционный размах, его беззаветную готовность поддержать борцов за правду, революционеров в их борьбе с гнетом царизма. Этот гнет воплощен в повести в жуткой фигуре стражника.

Однако, при всей зловещей выразительности этой фигуры, она, по прочтении «Лета», оставила впечатление некоторой выдуманности, в ней есть тот элемент «пугания», о котором гениально сказал Лев Толстой в применении к творчеству Леонида Андреева: «пугает, а не страшно». Я сам, конечно, не мог бы в те юные годы выразить, что именно меня не удовлетворяло в изображении стражника. Теперь мне ясно, — в этой фигуре не хватало реалистического изображения, стражник больше похож на страшную куклу, чем на живого человека.

Есть одна особенность художественной манеры А. М. Горького, ярко сказавшаяся именно в том, приведенном мною выше, вступлении в повесть. Попробуйте прочесть это вступление вслух и вы почувствуете, что ему присущ ритм — совсем не такой, какой свойственен всякому стихотворению, не внешний ритм, который можно выразить одной из систем стихосложения, а другой, как бы внутренний, очень сложный и при помощи системы стихосложения невыразимый, но несомненно чувствующийся ритм. Благодаря ему художественную прозу легче и приятнее читать.

Но ведь и в прозе Бунина есть тоже свой ритм, не похожий на ритм Горького… Мало того, он в различных произведениях Бунина различен, его слышишь то явственнее, то слабее. А вот «Петербург» Андрея Белого весь построен ритмически и ритм этот можно выразить внешне, как ритм стихотворения. Сначала эта особенность прозы Андрея Белого меня очень сильно привлекала и только позднее заметил я, что эти более внешние ритмы Андрея Белого много беднее, чем внутренний ритм в произведениях таких могучих художников-реалистов, как И. А. Бунин и А. М. Горький.

И все же знакомство с «Петербургом» А. Белого, произведением значительным, проникнутым ненавистью к чиновничье-бюрократическому укладу царского строя, очень обогатило меня и только много лет спустя я, перечитав «Петербург», увидел, что в стиле Андрея Белого присутствуют и жеманство, и изломанность, и неврастеничность — все то, что точнее всего можно передать термином «декаданс» и что в какой-то мере отражало жизнь некоторых слоев интеллигенции дореволюционной России и ее психологию, изломанную и неврастеничную.

И вот началась революция. Бурный ход ее событий сразу же захватил меня, чтение художественной литературы отодвинулось, появился интерес к литературе политической. За первый год революции я прочел многие из тех книг, которые заложили фундамент моего политического мировоззрения, из них стоит назвать исторические работы К. Маркса: «18 брюмера Луи Бонапарта» и «Классовая борьба во Франции», «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Г. В. Плеханова. Особенное влияние оказала на меня книга В. И. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма». Именно эта книга определила мои политические взгляды и к началу 1920 года привела меня в партию большевиков. Помню, как по прочтении ее, я по-новому и более глубоко понял и оценил «Братьев» и «Господина из Сан-Франциско» Бунина.

Чтение марксистской литературы помогало мне разбираться в художественных произведениях, я стал с большой остротой воспринимать прочитанное и выделять те произведения, которые порой, помимо желания их авторов, революцию подготовляли.

Мои художественные вкусы не изменились с революцией, но, пожалуй, стали определеннее и острее. Мои требования к себе стали выше. Поэмы революционного содержания, которые я сочинял, меня самого больше не удовлетворяли, слишком силен был на них налет декадентства. Все сильнее тянуло писать художественную прозу. Замыслы мои в этом направлении издавна носили размах поистине «наполеоновский». Еще до революции представлялась мне какая-то грандиозная эпопея, которая должна была начинаться во время первой мировой войны. Я смело брался предсказывать исторические события, начало революции в России я почему-то относил к 1926 году.

Приход настоящей революции развеял все эти ребяческие мечтания. Но все же я мечтал написать эпическое произведение, в котором изображались бы три первые года революции. Мне представлялось, что сюжет «эпопеи» должен охватить всю страну.

В 1920 году я почувствовал, что в моих намерениях по поводу эпопеи есть что-то от моих ребяческих замыслов, что-то незрелое, неясное, В таком состоянии постоянных поисков, внутреннего напряжения провел я всю зиму 1920—21, года в родном Челябинске.

Я вел все это время будничную работу в политотделе, работал, как всякий рядовой коммунист, но в то же время непрестанно и напряженно всматривался и, думаю, что можно так сказать, вчувствовался во все то, что творилось вокруг.

Челябинск — мой родной город и знал я его с детства так же, как и губернию, центром которой он являлся. Этот край граничил с казачьими станицами. В первый год советской власти эти станицы служили опорой белому атаману Дутову. Но не следует думать, что среди казачества не происходило в то время классовой дифференциации, — оренбургские казаки дали в Красную Армию ряд полков, которые носили имена Степана Разина и Емельяна Пугачева. Не случайно один из героев «Недели» — Караулов — казак.

Челябинск в первое время гражданской войны был форпостом борьбы против Дутова. Здесь сходилось три железнодорожных пути: на Самару, на Сибирь, на Екатеринбург. Через Челябинск в центральные промышленные районы шел хлеб из Сибири. Да и наш Приуральский край сам по себе богат был хлебом. По всем этим причинам обладание Челябинском было очень важно для советской власти, что создавало для челябинских коммунистов, для рабочих и сторонников советской власти среди интеллигенции какой-то особенный подъем духа, выражавшийся в постоянном ощущении себя и своих товарищей и всего нашего города значительным звеном в общем ходе всей международной социалистической революции. В непосредственной близости мировой революции мы все были тогда уверены. Если нас, политработников, спрашивали красноармейцы: когда произойдет международная социалистическая революция? — мы с полной уверенностью отвечали: в любой день, может быть, завтра! А на вопрос о том, когда у нас в России установится социализм, мы отвечали: это произойдет через три-четыре года!

Мы искренне считали, что так оно и будет. В тот период были созданы трудовые армии. Коммунистические субботники — великий ленинский почин — уже возникли и распространились по всей стране. Теперь, наряду с революционными и красноармейскими песнями гражданской войны, мы разучивали новые:

Вчера винтовка, нынче плуг,

Работай, друг, работай, друг!..

Мы, молодые коммунисты, были уверены, что каким-то большим и дружным натиском, вроде как на фронтах, разом поднимем наше хозяйство чуть ли не до уровня коммунизма.

Когда на XI съезде В. И. Ленин говорил о том, что без фантазии в нашей стране коммунизма не построишь, он имел в виду также и такие фантазии. Эти мечты и фантазии согревали душу коммуниста, они одухотворяли ежедневную и порою довольно будничную работу моих партийных товарищей — ближайших друзей, работников политотдела, коммунистов из советских организаций и учреждений, чекистов, продовольственников, журналистов, работников местной газеты.

Я был рядовой коммунист и с партийным руководством нашей организации соприкасался не очень часто, но руководящих партийных товарищей знал и уважал как прекрасных и высокоидейных коммунистов.

Период, который тогда переживала страна и партия, был трудный. Он требовал от членов партии какого-то нового, другого героизма, чем в период гражданской войны. Весной 1921 года у нас в Челябинске как-то разом обострились все затруднения. Примерно, в феврале 1921 года на общегородском партийном собрании был сделан доклад. Ничего особенного этот доклад не содержал, в нем приведены были цифры, свидетельствующие о том, что у нас все как будто бы благополучно и даже достигнуты кое-какие успехи. И тут один из наших товарищей, руководивших парторганизацией, товарищ Локоцков (он, кажется, был тогда председателем Губпрофсовета) взял слово. Он сказал, что докладчик не прав, что не так у нас все благополучно, как это получается по докладу. Товарищ Локоцков не был каким-нибудь упадочником и маловером, он только заставил нас взглянуть в лицо действительному положению вещей. Это был трезвый, мужественный, спокойный взгляд в лицо правде. Тон этого выступления, характер этого человека, даже внешность Локоцкова нашли воплощение в «Неделе» в образе Робейко.

Предостережение товарища Локоцкова оправдалось. В скором времени началось большое кулацкое восстание, охватившее всю Центральную Сибирь. Восставшие захватили Курган, Петропавловск, прервали сообщение с центром, хлеб не мог вывозиться в промышленные центры, угроза голода вновь нависла над столицей и центральными промышленными районами страны. Тогда снабжение центра хлебом взяли на себя те губернии, которые не были отрезаны восстанием от столиц и, в частности, Челябинская губерния. Мы отдали центру запасы нашего хлеба, что обострило продовольственное положение губернии и послужило толчком для новой волны недовольства, для новых вспышек кулацких восстаний.

Я помню, как наиболее неустойчивые элементы в парторганизации под давлением трудностей говорили: «Как мы можем отдавать наши запасы хлеба? А сами что будем есть?» И вот, как сейчас помню, один из руководителей парторганизации выступил на общегородском собрании и сказал: «Ну что ж, поддержим центр всем, что имеем! Сами ремни подтянем, а пролетарские центры спасем от голодной смерти!»

Да, это было героическое время!

После долгого заседания или собрания выходишь на улицу и сразу чувствуешь, что весенний вольный ветер ходит по городу и с какой-то особенной силой ощущаешь свою молодость. И все, что дает весна и молодость, все готов отдать борьбе за коммунизм, работе. Но как ни велик душевный подъем, живешь-то ведь не в чужом, а в родном городе, где знаешь в лицо чуть ли ни каждого встречного. Видишь, что городские обыватели продолжают свою искони неподвижную жизнь, и все время ощущаешь противоречие между пафосом конечных целей, которыми, говоря высоким слогом, горит твоя душа, и этой неподвижной, косной и враждебной тому, чем ты живешь, жизнью.

И особенно остро чувствуешь несоответствие того, что существует и того, что будет нами создано и чему посвящено было сегодняшнее заседание или собрание.

Так возник мотив начала «Недели»: коммунисты идут на собрание. Хотя идут люди различные, индивидуальности их еще не намечены, но всех освещает одно и то же утреннее солнце. Помню, как я обрадовался, когда нашел этот образ.

И вот однажды, в мартовский день, примерно, такой, какой описан в «Неделе», я пришел домой рано. Были весенние сумерки, и мне так хотелось выразить во всей полноте богатство моих противоречивых впечатлений. Я взял в руку перо, но у меня долго ничего не получалось. В конце концов я написал:

«Какими словами рассказать мне о нас, о нашей жизни и нашей борьбе!»

Эта фраза сразу же повела за собой другую:

«Словами не рассказать, а вот если бы у меня была такая палитра, на которой в виде красок лежало бы все, что я вижу…»

Так возник отрывок, нечто вроде стихотворения в прозе. Но это все же не было то, что мне хотелось выразить. Общий тон этого отрывка был слишком приподнят. По-настоящему мне нравилась в нем только первая фраза. В этом художественно-слабом отрывке было заключено в свернутом виде все будущее содержание «Недели».

Эта первая фраза дала мне эпиграф к «Неделе», сохранившийся и по настоящее время.

Я все время пытался писать о том, что меня окружало, чем я жил, что меня волновало. Но в этих набросках от меня ускользал «дух времени», ускользало основное движение жизни, какой-то ее особый ритм, ее, если можно так сказать, походка. Когда я подражал Белому, то ощущал вычурность, взвинченность, изломанность, в таких набросках не чувствовалось, что то великое дело, которое мы делали, — есть реальное и даже будничное дело нашей жизни. Традиция Бунина была мне ближе. Но когда я следовал ей, все выглядело словно остановившимся, так как слишком много внимания уделялось внешним деталям, пропадала та динамика, которую принесла революция.

В одном, дошедшем до нас из Москвы журнале или альманахе я прочел рассказ Пильняка «При дверях». Там изображен был маленький уездный городок, примерно, на той же восточной окраине России, где находится Челябинск, и показаны, примерно, такие же трудности той эпохи. В этом рассказе даже чувствовалась новизна советских порядков. Но, прочитав этот рассказ, я сразу же почувствовал внутренний протест.

Мне тогда казалось, что автор этого, одного из первых по времени произведений советской художественной прозы, решил сознательно оклеветать революцию и советскую жизнь. В рассказе изображалось то, чего я совсем не видел вокруг себя: обывательские вечеринки с пьянством и интеллигентским развратом, который перемежался глупым резонерством о революции и контрреволюционными философствованиями по поводу исторических судеб России и т. д. Во всем этом участвовали люди, которых автор называл коммунистами, но которые на коммунистов, моих друзей и товарищей, совсем не походили. В какой-то неправильной, искаженной перспективе изображались советские учреждения.

И все же эта вещь Пильняка была для моего художественного развития и роста очень важна, она дала толчок к написанию «Недели». Благодаря ей, все мои ранние неопределенные мечтания и раздумья, наблюдения и образы пришли как бы к конкретности.

«Тебе уездный городишко в наши дни представляется грязным свинством, — мысленно говорил я Пильняку. — А он, этот уездный городишко, овеян ветрами великой гражданской войны, овеян всей мировой революцией. Он сейчас насквозь героичен, этот маленький городишко… И там, где ты видишь грязных скотов, там я вижу героев, людей коммунистической партии!»

Так во внутренней полемике с писателем-современником Пильняком формировалась «Неделя». Стоит сказать, что в 1923—24 гг., когда «Неделя» была уже напечатана, в полемике с ней, полемике иной, дружеской, родилось в свою очередь интересное, сейчас незаслуженно забытое произведение 20-х годов «Россия, кровью умытая» Артема Веселого.

Помню, как Артем Веселый, прочитав «Неделю», которую я ему подарил, пришел ко мне.

— Я знаю все то, о чем ты пишешь, — сказал он. — Это все правильно, но я вижу то, о чем ты пишешь, с другой стороны, и я напишу об этом совсем по-другому. Я тебе отвечу на «Неделю» тем, что покажу Россию и революцию по-новому.

И я считаю, что Артем Веселый в своей книге «Россия, кровью умытая» действительно показал другую сторону эпохи.

Я привел эти два примера, чтобы показать, какое огромное значение при формировании писателя и особенно молодого, имеет активное знакомство с современной ему литературой, когда произведение современника или вызывает возражение по самому существу своему, как это было у меня в отношении к Пильняку, или стремление о том же сказать по-своему, по-иному, показать с другой стороны те же события, как это было у Артема Веселого по отношению к «Неделе».

Весной 1921 года Приуральский военный округ, центр которого находился в то время в Екатеринбурге (ныне Свердловске), организовал окружные политические курсы, и меня послали работать на эти курсы.

Челябинск отодвинулся в прошлое. Екатеринбург — столица Урала, тогда был гораздо больше и значительнее Челябинска. И тут как раз тогда, когда Челябинск отодвинулся в прошлое, я подумал: «А почему бы мне не описать со всей реальностью такой вот город, вроде Челябинска? Ведь он будет типичен для нашей страны, нашей эпохи. Разве то, что я пережил, передумал, перечувствовал в Челябинске, не может лечь в основу художественного произведения? Зачем охватывать сюжетом всю страну, когда все действие можно сконцентрировать в одном городе? Можно взять один год, один месяц и даже одну неделю и в одну неделю вложить развитие основного конфликта эпохи и за одну неделю выразить все напряжение событий!»

И когда я стал думать и вспоминать об этой, полной напряжения зиме, прожитой мною в Челябинске, основная коллизия эпохи выделилась легко и естественно: чтобы засеять поля, надо привезти зерно, чтобы привезти зерно, нужно добыть топливо для железной дороги, а добыть топливо и привезти зерно можно только с помощью красноармейцев, которых для этого нужно вывести из города. Но если вывести из города воинские силы, это облегчит руководителям контрреволюционного мятежа задачу захвата города. И все же партийная организация для решения главной задачи выбирает этот трудный, но правильный путь и ценой больших и кровавых жертв решает задачу. И все эти события вполне укладывались в одну неделю…

И как только я нашел эту основную коллизию, сразу же обозначилась расстановка героев будущего произведения. Характер главного героя «Недели» Робейко возник уже ранее, в основу его легли некоторые черты образа челябинского коммуниста Локоцкова.

Почти одновременно сложились образы Климина, Мартынова и Горных. Основу этих характеров дали действительные лица. Все они так же, как и Робейко, в этом нетрудно убедиться, прочитав текст повести, связаны с ощущением прихода весны, предчувствия любви, близости ее, воспоминания о ней.

Этой, на всю жизнь памятной мне весной, я полюбил девушку. Обстоятельства сложились так, что, едва приехав в Екатеринбург, я простился с ней, она уехала на другой конец России, и все мои думы и чувства были проникнуты ею. То, что Климин испытывает к Симковой, это в какой-то степени выразило мои чувства к ней. Но первые записи о Симковой я сделал еще в Челябинске. В первых черновиках намечена была молоденькая девушка, сельская учительница в глухом углу Пермской губернии. Вот этот-то довольно бледный образ превратился в образы двух, друг на друга не похожих девушек — активной коммунистки Анюты Симковой и красноармейской учительницы Лизы Грачевой, беспартийной и даже религиозной девушки.

Бывают в жизни такие моменты, которые запоминаешь навсегда. Так запомнился мне этот теплый и тихий вечер, необычайно ранней и жаркой весны 1921 года, когда я на шатком, вынесенном на зеленый двор столике стал записывать то, что уже несколько месяцев теснилось в моей душе. Рядом пошумливал маленький самовар, я торопливо поужинал — небольшой ломтик плохо пропеченного черного хлеба с постным маслом казался лакомством — и, запивая морковным чаем свою вечернюю трапезу, записал первую фразу будущей повести.

«В просветы перламутровые промеж сырых недвижных куч облаков синеет радостное небо…»

Это «промеж» довольно долго оставалось в тексте «Недели». Только в 30-х годах оно показалось мне манерным, и я заменил его простым словом «между».

В те первые часы работы над будущей повестью у меня на передний план все выдвигалась фигура владельца аптеки Сенатора, которого я взял прямо с натуры. Это он стоял «на пригорке, где лежит одинокий обветренный камень», это его глазами сначала показывал я коммунистов, которые идут на собрание и, понятно, что Сенатор относился к ним с ненавистью.

«Но почему нужно начинать повесть с фигуры оголтелого врага?» — спросил я себя и вместо Сенатора поставил на пригорок Робейко.

Итак Робейко должен был стоять на пригорке в то время, корда все коммунисты спешат на собрание… Но ведь это же нарочито!

Солнце уже село, но темнело медленно, вечер все длился и никак не мог кончиться… и вдруг я, в который раз перебеляя эту первую страницу, нашел образ весны. Он представился мне сразу: словно въявь увидел я девушку, которая задремала, положила голову на колени и сидя уснула где-то на далекой лесной поляне.

То ли это была Аленушка с известной картины Васнецова, то ли отзвук стихотворения Бунина:

В стороне далекой от родного края,

Девушкой, невестой снится мне весна…

То ли представилась мне та девушка, которую я любил, но как только этот образ родился, все, что я писал, сразу налилось жизнью.

Вслед за ненавистным Сенатором исчез с пригорка и дорогой мне, но совсем здесь ненужный Робейко. Оказывается это я сам, но никем не видимый, стоял на пригорке. Это я вывел сюда читателя, показал ему коммунистов, идущих на собрание и давно уже найденный и облюбованный образ — «словно всех их освещает одно и то же утреннее солнце», встал на место.

Вся эта первая глава написалась сравнительно легко, во время нескольких таких вот ясных и теплых вечеров, другого свободного времени у меня тогда не было.

Когда, спустя некоторое время, начался голод в Поволжье, Комитет помощи голодающим выпустил в Екатеринбурге газету, средства от продажи которой предназначались в фонд помощи голодающим. Газету эту выпускали мои друзья. Я прочел им первую главу моей будущей повести. Она понравилась, и было решено напечатать ее в газете. Название «Неделя» еще отсутствовало, глава была напечатана под заголовком «Будни нашей борьбы».

Труднее мне давалась работа над второй главой, в которой изображено заседание укома. Первый набросок этой главы начинался так:

«С самого начала Климин не придавал практического значения плану Робейко».

Далее шло конспективное изложение речи Робейко, которая давалась сухо, протокольно. Во втором варианте главы вдруг появился Караулов, такой, каким он утвердился в «Неделе». Этот второй вариант был тоже не развернут, но он был конкретен. Однако сухая протокольность первой записи, где только лишь в схеме были намечены позиции Робейко и Караулова и сказано было схематически, что Климин поддержал Робейко, еще присутствовала. Только в третьем варианте, через посредство восприятия Климина, появился в этой главе важнейший мотив повести, придавший ей весомость: ощущение

«раздольного края, покрытого тихим пологом ночи, поля, пробуждающиеся под побуревшими сугробами, поля, ждущие сева, мужиков, что в погожие дни собираются у завалинок и толкуют о погоде, об урожае, а потом вспоминают, что пусто в амбарах, что нету семян и расходятся молча и ждут спасения от города…»

Позднее я иногда слышал упреки за то, что в повести моей не показан народ, а только руководящая головка партийной организации. Мне этот упрек кажется несерьезным. Мне всегда было ясно, что коммунист только тогда может называться коммунистом, если душа его, как в «Неделе» душа Климина, да и других коммунистов, героев этой повести, повернута к жизни народа, полна ответственности перед людьми и перед страной. Если у коммуниста этого чувства нет, а есть лишь вертлявое жонглирование марксистской терминологией — грош ему цена.

Партийность — есть высшее проявление народности. Это так ясно, что нет тут места досужему умствованию. Именно этого рода партийность и старался я показать в «Неделе». И сравнительно долгая жизнь этой моей ранней и во многом несовершенной повести обусловлена тем, что мне в какой-то степени удалось показать это.

Кстати сказать, изображение именно этого качества души коммуниста, его ответственности перед народом и перед страной имело прямое отношение к возникновению метода социалистического реализма, который не был открыт одним каким-либо выдающимся человеком, а возник как проявление небывалой новизны нашей молодой литературы, как результат ее совокупного труда, весьма разнообразного по своему индивидуальному выражению в творчестве различных писателей.

Тот двадцатидвухлетний юноша, который трудился над своей первой повестью, был в отношении литературном очень неопытен. Помню, как долго мучился я, пока не сделал простого открытия: что писать лучше всего не на двух сторонах бумажного листа, а на одной его стороне, иначе, помногу раз перенося с места на место какой-либо отработанный кусок текста, устанешь, бесконечно его переписывая, запутаешься и, чего доброго, начнешь его портить. А как не хотелось оставлять чистой оборотную сторону листа — тогда не хватало бумаги. Так, например, первые варианты «Недели» я писал на листах со штампом «Фирма Высоцкого», предназначенных для обертки чая. В Челябинске, как известно, была чаеразвесочная фабрика этой фирмы.

Работать приходилось мне в условиях довольно трудных. Я был тогда начальником учебного отдела окружных военно-политических курсов. Летом 1921 года в результате последствий гражданской войны, обостренных неурожаем, начался голод. Паек на курсах был уменьшен до полфунта в день, т. е. до 200 граммов.

Одновременно с работой над своей первой повестью, я вел довольно ответственную работу — руководил всей учебной, а отчасти и политической жизнью курсов. Это был период перехода к нэпу. Настроения среди курсантов в связи с демобилизацией были самые разнообразные, мне приходилось много выступать, поэтому для моей литературной работы оставалось чрезвычайно мало времени.

Обычно я писал утром, до начала занятий, и поздно вечером — по возвращении домой.

Я не писал по порядку — одну главу за другой. Общий замысел был мне уже ясен, я писал то, что мне представлялось наиболее ярко, переходил от начала к концу, потом к середине. Но в процессе этой, как будто бы беспорядочной работы шло дальнейшее уточнение содержания будущего произведения.

Помню, что с особой охотой работал я над описанием отношений Матусенко с Мартыновым. Матусенко — это, кажется, первая фигура приспособленца в советской литературе. И то, что Мартынов, коммунист-интеллигент, из-за абстрактности своего мышления не может разглядеть рядом с собой приспособленца и шкурника, мне казалось жизненно верным и очень хотелось показать это.

Я все время работал в направлении наибольшего обобщения, наибольшей типизации и драматизации изображаемого. Город Челябинск никогда не был взят белобандитами. Я думал, что острее и характернее будет, если я покажу город, который бандитами был взят. Но для этого следовало несколько изменить его географическое положение.

Челябинск — это бойкий железнодорожный центр, а город, изображенный в «Неделе», соединяется со всей страной лишь одной железнодорожной веткой, его бандитам взять легче. Так образовалась драматическая коллизия, которая легла в основу «Недели».

В конце лета я заболел и получил четырехмесячный отпуск. Провел я его в Москве, куда в то время переехал мой брат. После отпуска я тоже остался в Москве, перевелся на педагогическую работу в одну из Высших военных школ и, примерно, с декабря 1921 года снова взялся за повесть.

К этому времени у меня, все уже было обдумано и много написано. Перечитав все написанное, я обнаружил много мест, которые мне не нравились, но в то же время убедился, что я на правильном пути. Дописать до конца — вот задача, которую я себе поставил. Через все колдобины и буераки гнать повествование к концу, так решил я. И начал с того, что начисто переписал все, что уже было мною сделано, и выравнял первые четыре главы повести сюжетно и стилистически.

Но, продолжая работу над повестью, я вдруг обнаружил, что не могу писать ее тем приподнятым, почти ритмичным складом, как она писалась до этого.

Если вы прочтете главы, посвященные самому восстанию и его ликвидации, вы почувствуете, что написаны они в ином тоне, в иной стилистической манере, чем первые главы, в которых ритм выражен более явно. С пятой же главы повествование становится свободнее, явно, выраженные ритмические куски попадаются реже. И только последняя, седьмая глава была написана так, как задумана ранее: я закончил «Неделю» описанием партийного собрания, которое как бы перекликалось с тем собранием, которым повесть начиналась, и в стилистическом отношении вернулся таким образом к началу.

Чем обусловлено было это колебание стиля? Может быть, тем, что когда я перешел к изображению самого восстания, и в повести возобладал элемент драматический, он потребовал более свободной манеры. Ведь когда я писал первые главы, мне выражение «которых» казалось прозаическим, и я старался избегать его, или же заменять выражением «что». А когда стал описывать самый ход восстания, я увидел, что подобного рода замена придает фразе манерность, искусственный характер. И я восстановил слово «который» во всех его правах.

Я никому ничего не говорил о том, что пишу художественное произведение. Мне несколько раз пришлось из-за жилищной тесноты менять место жительства. Несколько ночей подряд переписывал я черновики в общежитии Свердловского университета, где жили мои приятели. На их любопытствующие вопросы я отвечал, что пишу дневник. В военной школе, где я работал, также никто ничего не знал о том, что я по вечерам пишу повесть. Машинистка, которой я диктовал свое произведение, хранила по моей просьбе строгое молчание.

Когда же комиссар школы, мой старший друг Вячеслав, как-то зашел ко мне вечером и, застав меня за работой, спросил, что я пишу, я ответил ему, что готовлюсь в институт Красной профессуры, пишу требующуюся для поступления туда работу. Это высшее учебное заведение, в свое время сыгравшее немалую роль в воспитании партийно-пропагандистских кадров, было тогда только что открыто.

— Что ж, это ты ладно надумал, — одобрительно сказал он своим окающим протяжным вятским говором. — А тема какая?

Придумать нужно было тут же, немедленно.

— Советская власть и ее отношение к крестьянству, — ответил я, (в связи с «Неделей» я часто думал над этими вопросами).

Он удовлетворенно кивнул головой. Длинный, бледный, затянутый широким офицерским ремнем, в сером военном костюме и тапочках, которые он носил дома, отчего ноги его казались очень тонкими, — он глядел на меня своими большими голубыми глазами.

— Тема хорошая, но ее надо переформулировать. В твоей формулировке крестьянство берется, как нечто внешнее по отношению к нашей власти. Меж тем, мы не зря называем нашу власть рабоче-крестьянской. Это и есть конкретно-историческая форма диктатуры пролетариата в нашей стране…

Вячеслав был очень начитан в марксистской литературе, я уважал его и всегда внимательно выслушивал все, что он говорил. Но сейчас мне хотелось, чтобы он скорее ушел, мне хотелось писать дальше…

Он спросил, известны ли мне такие-то и такие-то работы В. И. Ленина по данному вопросу, пожелал успеха и ушел.

С тех пор во время рабочего дня он иногда спрашивал меня, как идет подготовка в институт…

Так, в полной тайне дописал я свою первую повесть.

«Неделю» я сам диктовал машинистке, что принесло мне немалую пользу: самому прочесть свое произведение вслух и перед тем, как сдать в печать, проверить его звучание, это большое дело. Еще задолго до окончания работы я уже знал, куда именно отнесу свое произведение. То был самый крупный тогда, недавно созданный по прямому указанию Владимира Ильича Ленина, журнал «Красная новь». В первом номере этого журнала была напечатана знаменитая, имевшая эпохиальное значение для истории Советского государства, работа В. И. Ленина «О продналоге». На страницах этого журнала уже появилось ряд произведений молодой советской литературы, в частности «Партизанские повести» и «Бронепоезд» Всеволода Иванова, произведения, оставившие глубокий след в моей душе, ставшие с тех пор любимыми произведениями советского народа.

В апреле 1922 года с огромным волнением принес я свою рукопись в редакцию журнала «Красная новь», видел, как при мне ее зарегистрировали, и на две недели — срок, спустя который я должен был прийти за ответом, — постарался забыть о ней.

Ровно через две недели, в час пополудни, воспользовавшись перерывом в занятиях нашей школы, я отправился в редакцию. Секретарь редакции, навеки мне запомнившаяся, довольно уже пожилая, с добрым измученным лицом женщина, как-то особенно взглянула на меня темно-карими глазами и сказала: «— Пройдите к редактору…» Но редактора я не застал, меня встретил Сергей Антонович Клычков, который ведал литературно-художественным отделом редакции. Высокого роста, с продолговатым лицом и длинными, видимо, жесткими, прямыми и темными волосами, он мне показался похожим на индейца, — только глаза у него были неуловимого цвета, небольшие, быстрые, очень внимательные, русские глаза.

— Значит, это вы — Либединский? — спросил он, осматривая меня. — Ну ладно, ваша вещь хозяину нашему (он имел в виду редактора журнала А. К. Воронского) понравилась. И мне тоже. По всему, конечно, видно, что вещь первая. Неровная очень… — он выразительно повел ладонью — сначала прямо, потом поколебал ее. — Пока писалось с охотой, все хорошо шло, а чуть натыкаетесь на трудное место — писать не хочется, и все сразу идет вкривь, вкось, как попало. Надо уметь трудиться, такое наше дело.

Обвинение в отсутствии трудолюбия мне показалось обидным, и я возразил, что некоторые места я перерабатывал по многу раз.

— Некоторые места… — не без ехидства повторил он. — Те, которые нравятся, свои любимые места. А которые не выходят, плохо написались, — ведь не хочется их трогать? Верно?

Он тут же отодвинул ящик, достал рукопись и мгновенно нашел то место, которое было написано «как попало». Кажется, это был тот момент, когда Климин и Стальмахов встретились в тюрьме.

— Во-первых, здесь они у тебя вспоминают о первой своей встрече. Почему? Да только потому, что ты, когда писал это место, тут же этот эпизод придумал. А место ему совсем не здесь, а раньше. Да что ты стоишь, садись. Научили вас в армии тянуться! А вот тут у тебя от настоящего времени к прошедшему речь перескакивает — так нельзя. Но это нетрудно выправить. Нет, переделывать не будем, только подсократим малость. Как думаешь?

Я кивнул головой, соглашаясь.

— А вот скажи, пожалуйста, что еще за манера? Вдруг, когда уже повествование идет к концу, выскакивает совсем незнакомое читателю действующее лицо?

— Это учитель, Константин Петрович? Разве он не живой получился?

— Живой, не живой! Что за ерунда? Ну, скажем, живой и даже живей некоторых иных героев вашего произведения. Но нельзя же так пугать читателя?! Он уже благополучно дочитывает книгу и вдруг — бух! Как из-за угла, выскакивает новая фигура…

Я молчал. Взволнованный тем, что легко дается мне в руки этот первый успех, то, что рукопись приняли уже к печати, — очарованный простым и ласковым обращением этого своего первого наставника в литературе, я далек был от того, чтобы завести с ним спор, хотя при всей убедительности его критики, согласиться с ним не мог.

— Ну, да ничего, — сказал он, желая как бы меня подбодрить. — Фигура эта при всей ее живости убирается из повести очень легко, я сам ее выну…

Так оно и было сделано. В альманахе «Наши дни» № 2, где напечатана была «Неделя», Константин Петрович отсутствует, — я восстановил весь этот кусок уже в отдельном издании. В праве ли я был вывести Константина Петровича только в конце повести на том лишь основании, что он ранее мне не нужен? Канонов здесь, конечно, не существует. В той картине общества, которая нарисована в «Неделе», этой фигуры интеллигента явно не хватает, и отказаться от нее из-за соображений сюжетно-композиционных было бы неправильно. Но когда я постарался втиснуть, Константина Петровича куда-либо в первые главы, у меня ничего не вышло. Мало сказать, что эта фигура была бы там лишней, она нарушила бы лад повести, плавность ее поступи.

Такие же соображения удержали меня и от того, чтобы дать первую встречу Климина и Стальмахова где-то в начале повести, в экспозиции ее. И разве встреча в тюрьме не могла исторгнуть из глубины их душ эти воспоминания о первом их знакомстве?

К сожалению, у меня не сохранилось экземпляра со всей остальной правкой Сергея Антоновича Клычкова. Правка эта была не велика, но помню, с каким вниманием рассматривал я каждое из исправлений, — слишком длинное предложение иногда оказывалось разбитым на два, и получалось лучше; эпитет слишком напыщенный и лишний убирался, — все делалось бережно и всегда к стати.

Впоследствии литературная борьба развела нас с С. А. Клычковым далеко друг от друга, но я сохранил к нему теплое чувство благодарности и при случае выразил его в печати.

«Неделя» была принята в журнал «Красная новь». Но редактор журнала А. К. Воронский, когда я пришел для разговора с ним, поставил меня в известность, что повесть моя пойдет не в журнале, а во втором номере альманаха «Наши дни». Я не протестовал, вопрос о месте напечатания казался мне маловажным. Опыт убедил меня впоследствии, что это так и есть.

Разговаривая с А. К. Воронским, я спросил его, есть ли такое место, где писатели-коммунисты встречаются друг с другом.

— А зачем, это нужно? — спросил он с неудовольствием.

Меня удивил этот вопрос. То, что писатели-коммунисты должны встречаться для обсуждения вопросов литературы, мне казалось чем-то само собой разумеющимся. И, помолчав, я сослался на Устав партии, предусматривающий создание партийных фракций в беспартийных организациях.

Он улыбнулся.

— Это совсем другое, — сказал он. — А наибольшее количество писателей-коммунистов находится в группе «Кузница».

Он назвал писателей Филиппченко, Герасимова и Кириллова, тогдашних руководителей группы «Кузница», стихи которых я уже читал.

— Но вы ведь пишете совсем иначе, чем они, и вам друг друга не понять. Да и почему коммунистам нужно объединяться отдельно? — спросил он. — Сейчас лучшие произведения написаны как раз писателями беспартийными, вам, кстати, есть чему у них научиться. Так еще долго будет.

Он назвал ряд писательских имен, из которых мне знакомы были только Пильняк и Всеволод Иванов, но оба они, по моему разумению, писали совсем не похоже друг на друга. Я считал, что учиться у Пильняка мне не к чему. Я выразил это свое мнение и добавил, что писателям, стоящим за советскую власть, следовало бы объединиться.

— Все эти группы и объединения совсем не нужны писателям, — сказал мой собеседник.

Я ушел озадаченный. Спорить с умудренным опытом литератором я не решился, а согласиться с ним не мог. Между прочим, в этом разговоре таилось, конечно, зерно наших будущих литературно-политических разногласий.

Осенью 1922 года, когда я с очередным рапортом вошел в кабинет комиссара, Вячеслав, приняв мой рапорт, спросил, показывая газету, — не помню, «Известия» или «Правду»:

— Погляди-ка, здесь какого-то Лебединского называют, уж не родственник ли твой?

Я взял газету. Это была статья о литературе, в которой, наряду с другими именами молодых писателей, упоминалось и мое имя.

— Это обо мне! — ответил я со смущением и, понятно, с некоторой гордостью.

— О тебе? — спросил он с удивлением.

Мы жили рядом, дружили, он имел основания удивляться.

— Помнишь, ты зимой пришел ко мне, и я сказал, что готовлюсь в институт Красной профессуры?

Он удовлетворенно кивнул головой. Человек добрый и благородный, он сам был очень сдержан и ценил подобную черту в других людях. Некоторые особенности его характера и облика воспроизведены мною в повести «Комиссары» в образе начальника военно-политических курсов Арефьева.

Читатели старшего поколения, наверно, помнят, какой успех выпал на долю «Недели». Эта небольшая повесть за недолгое время стала любимым произведением, что в какой-то степени объясняется также и тем, что появилась она до «Чапаева» и «Железного потока», до «Цемента» Гладкова.

Теперь, оглядываясь назад, видно, что повесть моя, при всех ее несовершенствах, удовлетворила уже назревшую у читателя потребность в осознании советской жизни. Выступая с новыми произведениями, мне самому пришлось впоследствии соперничать с «Неделей».

При той редакционной правке, которой «Неделя» подверглась в «Красной нови», следы моей неопытности все еще сохранились в первых изданиях. Так, например, о том, как коммунисты после партийного собрания поют «Интернационал», было сказано, что «эта песня красным карающим ангелом летит над городом».

Художнику, оформившему первое издание «Недели», так понравился этот ангел, что он поместил его багрово-красного, с факелом в руке на обложке книги, после чего я и убрал его совсем из текста.

Я не переставал при последующих изданиях работать над стилем повести и, в частности, убирать из текста подобного рода «перлы» художественной словесности. И думаю, что поступал правильно, — даже такой признанный мастер русской литературы, как И. А. Бунин, продолжал неустанно до самой своей смерти работать над своими, казалось бы, совершенными и давно уже написанными произведениями.

Отделывая язык «Недели», совершенствуя его, я при этом сохранял общую романтическую приподнятость стиля, в которой, как я уверен и сейчас, выразилась неповторимая прелесть той эпохи.

«Неделя» была первым моим произведением, которое я сумел дописать до конца. Успех книги позволил мне выделить, и прежде всего для самого себя, некоторые существенные элементы своего опыта. Всей своей дальнейшей творческой работой я проверил их и сейчас с радостью стремлюсь поделиться этим опытом с молодыми писателями.

Всякий, кто прочтет эти мои воспоминания, заметит, что «Неделя» возникла как бы от полноты ощущения жизни. А полнота эта обусловлена не только молодостью, но и тем, что я жил в ту эпоху единой жизнью с народом, с революцией, со всей молодой советской страной, поднявшей на весь мир знамя коммунизма.

Мечтая стать писателем, собирая материал для будущей своей повести, я с жаром и вдохновением вел политическую работу в Красной Армии, участвовал в жизни своей партийной организации. Эта прямая и непосредственная связь с жизнью есть обязательная предпосылка полноценного существования писателя, обязательная предпосылка полнокровного творчества. Стоит упомянуть, что одна из последующих моих повестей, также имевшая успех, — повесть «Комиссары» возникла как художественное обобщение периода моей работы в военной школе.

Потому, впоследствии, при дальнейшем развитии литературной деятельности, когда без профессионализации обойтись уже было невозможно, я старался сохранять связь с жизнью страны, с народом, с социалистическим строительством. Так было на заводе им. Владимира Ильича, где я работал руководителем рабкоровского кружка и редактором стенной газеты; на фабрике им. Калинина, где я руководил пропагандистским кружком; на заводе «Красный богатырь» в Москве и на «Красном путиловце» в Ленинграде, где я вел партийную работу; на Сталинградском тракторном, где в 1931 году находился в составе выездной бригады «Правды», и в годы коллективизации, когда я с журналистскими заданиями бывал в колхозах Украины и Кубани, на Северном Кавказе — в Кабардино-Балкарии, Караче и Осетии. Во время Великой Отечественной войны я служил в ополчении, а потом работал военным журналистом. Всюду, куда меня приводил интерес к жизни, или где я оказывался в силу обстоятельств, я все, что видел и чувствовал и наблюдал, о чем раздумывал, выражал в повестях, рассказах и очерках. Не все из них совершенны, но рядом о тем, что напечатано, существуют записные книжки, где хранятся мои живые впечатления.

И ведь если бы я с журналистским заданием на заехал бы в 1933 году в Кабардино-Балкарию, у меня не зародилась бы тема той трилогии — «Горы и люди», «Зарево» и «Утро Советов», которую я завершил только в этом году.

Кстати сказать, работая на заводе им. Владимира Ильича, я собрал некоторые материалы по истории этого завода и совсем не предполагал тогда, что они мне понадобятся только много лет спустя, когда я писал «Зарево» и «Утро Советов».

И сейчас, когда возраст и болезни стали все чаще на продолжительное время привязывать меня к дому, я, благодаря тому, что смолоду был подвижен и любопытен, знаю, что мне всегда будет о чем писать.

Всю жизнь важнейшим двигателем моей писательской работы, начиная с «Недели», является ощущение, что я рассказываю читателю о том, чего он еще не знает. Но для того, чтобы это ощущение не обмануло, нужно следить за современной литературой, знать, что пишут твои товарищи по перу. Раньше, чем стать писателем, надо быть активным и культурным читателем. Без органического и постоянного повышения своего образования и культуры никакой творческий рост невозможен.

Литературный институт не является единственной формой воспитания писательской молодежи. Молодой писатель может вырасти и вне литературного института. Ведь в нашей стране нет такого угла, где бы отсутствовала библиотека, лучший друг начинающего писателя. Только нужно помогать культурному росту писателя, советовать, что и как читать, помогать разбираться в прочитанном, консультировать его первые шаги на литературном поприще.

Выше я уже писал о том, что еще до того, как у меня возник замысел «Недели», я не раз брался за перо, чтобы выразить все то, что было мною пережито за революцию. Но у меня ничего не выходило и прежде всего потому, что я, так как революция представлялась мне грандиозной, пытался передать это впечатление грандиозности, охватить ее всю, обязательно создать эпопею.

Но для того, чтобы прийти к созданию эпопеи, все равно необходимо определить рамки ее, а для этого нужно правильно наметить тематическую задачу, которая определит сюжет, без которого невозможен отбор нужного материала. Но построить в ранней молодости такой грандиозный сюжет мне было еще не по силам, и от моих эпических замыслов остались всего лишь разрозненные отрывки.

«Неделю» мне удалось написать только потому, что я ограничил себя, заставил себя во что бы то ни стало дописать свое произведение до конца. Что у меня получилось, лучше всего видно из приведенного выше разговора с Сергеем Антоновичем Клычковым.

Я еще не умел тогда упорно работать над теми местами, которые мне не давались. И все же решение дописать вещь до конца было решением правильным. Пусть первый черновик будет очень несовершенен, и рукопись еще предстоит переписать восемь или девять раз, надо, как я выразился выше, «через колдобины и буераки» гнать повествование к концу, а потом вернуться и снова и снова работать, доводя дело до конца.

Дописав «Неделю», я уже твердо знал, что для того, чтобы создать произведение художественной прозы, надо из всего многообразия жизни выделить такую линию, которая даст возможность показать типические черты времени и дать людей этой эпохи во всяческом проявлении их характеров. Следуя именно этим принципам, я и довел до благополучного конца работу над другой своей повестью — «Комиссары».

Однако от своих эпических замыслов я не отказался. В 1925—26 году я попытался написать большой роман о переходе страны от военного коммунизма к нэпу — «Поворот», но осуществить я сумел только первую часть этого романа. Я собрал материал и написал около пятнадцати листов романа о Сталинградском тракторном заводе — «Говорит бригада Власова», и тоже, признав свою неудачу, переработал материал этого романа в цикл рассказов, вышедших сборником под названием «Рассказы товарищей».

И только в настоящее время, как мне кажется, я выполнил свой заветный замысел — закончил трилогию, материалы к которой я стал собирать в 1933 году.

Но об этом вспоминать еще рано, это мой сегодняшний день.

Москва, декабрь 1956 года.

Иван Малютин

НЕУТОМИМЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АЗИИ

(Воспоминания о Г. Н. Потанине)

В годы первой мировой войны я жил в Барнауле. Несколько лет подряд (1914—1916 гг.) проездом из Томска на Алтай и обратно Григорий Николаевич Потанин останавливался в этом городе у родственников сибирской поэтессы Марии Георгиевны Васильевой.

Неутомимый исследователь Азии, чьи статьи почти на протяжении 50 лет печатались в различных изданиях и, главным образом, в сибирской печати, Г. Н. Потанин, как путешественник и культурный деятель, сделал очень много для развития отечественной науки.

Ныне выявлено более 235 книг и статей, написанных Г. Н. Потаниным по вопросам географии, этнографии внутренней Азии, Алтая и Казахстана. Свои длительные поездки в Монголию, Китай, Тибет и другие отдаленные уголки малоизвестной Азии он совершил со своей первой женой Александрой Викторовной — известной путешественницей, автором многих рассказов о бурятах, монголах, о китайских женщинах, делившей все радости и лишения в путешествиях со своим мужем.

В каждый свой приезд в Барнаул он присылал за мной, ибо очень любил поговорить о книгах, а я тогда заведовал библиотекой в Народном доме. При встрече со мной он спрашивал, какие новые книги вышли в свет и какие из них получены библиотекой. Его особенно интересовали книги по этнографии, фольклору, художественная литература. Такого страстного читателя и любителя книг я не знал. Г. Н. Потанин был не только книголюб, но и большой знаток литературы.

Из книг, которых еще не читал Потанин, он обычно просил меня составить библиотечку и брал ее с собой на Алтай. Возвращаясь месяца через два-три в Барнаул, опять приглашал меня к себе, возвращал книги и давал о них подробные отзывы.

Вместе со мной Г. Н. Потанина навещали некоторые его старые друзья и знакомые. Он рассказывал нам о своей жизни и путешествиях по Китаю. Тибету, озеру Зайсан и т. д. Рассказывал живо, интересно, увлекательно. Низенький, близорукий, с бородкой, с изжелта-серыми, какого-то пепельного цвета волосами, с высоким лбом и густыми бурыми бровями, над металлическими дугами очков, он был еще очень бодр для своих 75 лет.

Помню, однажды он рассказал нам о своем бегстве из Петербурга после студенческих беспорядков. Часа два он рассказывал о том, как в каком-то полустуденческом костюме, не заходя в комнату, не успев переодеться, убежал он из города, чтобы не попасть в руки полиции. Со скудными грошами в кармане, без документов, удостоверяющих его студенческую личность, пробирался он в Сибирь на родину, в станицу Ямышевскую на Иртыше. Путь лежал через Самарскую и Оренбургскую губернии.

С пустыми руками, без багажа, где пешком, где на поезде, покупая билет до какой-нибудь ближайшей станции, пробирался он все дальше и дальше. Наконец Г. Н. Потанин добрался до Волги, сел на пароход.

— Мне казалось, — говорил он, что каждый знает о моем нелегальном положении. И особенно я опасался жандармов. Невольно думалось, что вот они знают меня, следят за мной и не приглашают куда следует только потому, что еще не пришла минута лишить меня свободы.

Очень осторожно приходилось отвечать на такие вопросы: «Откуда молодой человек, пробираетесь? Куда путь держите?».

Как-то ночью я, пробравшись на верхнюю палубу парохода, сидел в глубокой задумчивости на свободной лавочке и размышлял о том, где лучше сойти с парохода — в Самаре или в Саратове.

Вдруг на палубе появился человек в военной форме. «Уж не следит ли он за мной?» — невольно подумал я. Два раза этот человек прошел мимо меня. Потом подошел ко мне, постоял, посмотрел на меня и сел рядом на скамейку.

«Ну, вот и конец моему путешествию», — невольно мелькнуло у меня в голове. Сижу и думаю: «А вдруг он задаст мне какой-нибудь вопрос, что я буду отвечать?»

Вид у меня был довольно подозрительный. Во мне не трудно было узнать студента. А о студентах было уже известно, что они забастовщики и что многие из них разбежались по всей России во избежание арестов. Военный человек взглянул пристально на мое ветхое обмундирование, на мое бледное лицо и спросил:

— В какие края, молодой человек, пробираетесь?..

Думать было некогда, отвечать было нужно немедленно, так как он смотрел на меня и ждал ответа.

И вот, я сам не знаю почему, решил рассказать ему всю правду, не утаивая ничего. Рассказал и ждал, что будет. Военный, выслушав мой рассказ, крепко пожал мне руку и сказал:

— Не беспокойтесь, молодой человек, отныне я буду вашим покровителем, вы будете считаться моим секретарем.

Мой собеседник оказался атаманом Оренбургского казачьего войска, писателем И. И. Железновым[18].

Григорий Николаевич долго и с большим увлечением рассказывал нам о И. И. Железнове, о службе у него, о быте и жизни уральских казаков, о рыбной ловле на Урале и т. д.

На другой день, под вечер, мы снова собрались у Г. Н. Потанина. Я принес ему несколько книг о Будде, Конфуции, Лао-Дзе и др. Григорий Николаевич рассказывал нам о верованиях восточных народов, об их обычаях и рекомендовал разную литературу по этим вопросам. Настроение у него было очень хорошее. С особенным интересом и увлечением он рассказывал нам о Китае.

— Многие европейцы, — говорил Григорий Николаевич, — свысока смотрели на Поднебесную империю, ее культуру и историю. А ведь многовековая история Китая богата и чрезвычайно поучительна…

Г. Н. Потанин подробно рассказывал нам об истории Китая, о том, как многие древние царства исчезали с лица земли, а Китай рос, занимался науками и открытиями. Китайцы ввели десятичную линейную систему, до которой Европа додумалась только в XVIII столетии. Китайские астрономы наблюдали за звездами и небесными явлениями и установили времена года, они составили календарь и первыми вычислили обращение солнца и луны. Китайцам были известны книгопечатание, компас, порох, фарфор, бумага, шелк значительно раньше, чем европейцам…

Григорию Николаевичу было обидно, что некоторые европейцы презрительно относились к китайцам и их достижениям. Между тем, по убеждению Потанина, многому нужно было поучиться бы у Китая.

Однажды Григорий Николаевич пригласил меня прогуляться по улицам Барнаула. Гуляя, мы зашли в книжный магазин Сохарева, которого Г. Н. Потанин знал давно, а я когда-то служил у него продавцом. Разговорились о книгах. Сохарев снял с полки, показал книгу Г. Н. Потанина «Краткое изложение путешествий по Китаю, Тибету и Монголии» и вручил ее Григорию Николаевичу, а он, сделав надпись: «Многоуважаемому Ивану Петровичу Малютину в память наших встреч в Барнауле» подарил книгу мне. Это был дорогой для меня подарок.

Однажды Григорий Николаевич поделился с нами своими впечатлениями о поездках по Алтаю. Заслуги Г. Н. Потанина в изучении этого края общеизвестны.

Позднее профессор Томского университета В. В. Сапожников, продолжая исследования Алтая, открыл там много ледников. Самый большой из них, длиною в 20 километров, он назвал ледником Потанина, другой крупный ледник — ледником Александры, в честь неизменной спутницы и помощницы Потанина Александры Викторовны. Так и лежат рядом на Алтае два ледника, напоминая о двух скромных путешественниках.

Григорий Николаевич рассказывал нам и о литературной жизни Томска, называя имена некоторых начинающих писателей. С особенной похвалой он отзывался о Вячеславе Яковлевиче Шишкове, который тогда начинал печататься в «Сибирской жизни».

Я в то время томских писателей не знал, но, услышав восторженные отзывы Григория Николаевича о В. Я. Шишкове, стал интересоваться им, следить за его произведениями, появлявшимися в журналах и сборниках.

Отдохнув дней десять в Барнауле, Григорий Николаевич собрался в Томск. Проводить его сошлись многочисленные друзья и знакомые. Меня он попросил сходить на биржу, нанять легковых извозчиков для перевозки багажа на пристань. Все уже было приготовлено, упаковано, связано. Короткий переезд по пыльным улицам Барнаула занял каких-нибудь десять минут. Никогда не забудется мне сцена прощания с Григорием Николаевичем.

Выдающийся исследователь Центральной Азии в поношенном черном сюртуке стоял на верхней палубе. Пепельного цвета волосы на его непокрытой голове раздувались ветром, глаза часто мигали, щурились от солнца.

Пароход давал последние гудки. Голосов уже не было слышно. Только, как белые чайки, мелькали над головами платки, фуражки и шляпы. Горько сознавать, что эта встреча с Г. Н. Потаниным была последней…

20 декабря 1920 года я получил письмо от Василия Васильевича Сапожникова о кончине Г. Н. Потанина.

«Я все лето был в экспедиции, — писал В. В. Сапожников, — и Г. Н. скончался без меня… 30 июня, в госпитальной клинике, где находился несколько месяцев…».

* * *

Григорий Николаевич Потанин прожил долгую, интересную трудовую жизнь, большая часть которой была посвящена изучению Азии. Еще в 1863 году он принял участие в экспедиции на озеро Зайсан и Южный Алтай, в 1864 году — на хребет Тарбагатай. После десятилетнего перерыва (тюрьма, каторга, ссылка) он возобновил свою работу по изучению Центральной Азии, возглавив в 1876, 1877, 1880 годах экспедиции в северо-западную Монголию. В этих экспедициях принимала участие и его жена Александра Викторовна.

В 1883—1886 годы Потанины исследуют Тангутско-Тибетскую окраину Китая и возвращаются в Россию через Центральную Монголию. Это путешествие на значительном протяжении пролегало по местам, еще не посещавшимся европейцами.

Подлинно научное исследование внутренней Азии началось именно с путешествий Потанина, Пржевальского и Певцова, организованных Русским Географическим Обществом. Все трое, в совокупности, создали ту основную канву географического лика внутренней Азии, на которой позднейшие путешественники разных специальностей, начали уже вышивать узоры, т. е. наносить детали общей картины.

Благодаря своему чрезвычайному трудолюбию, Григорий Николаевич собрал и обобщил в своих исследованиях колоссальный материал, особенно по этнографии. В собранных им материалах он использовал данные, взятые из 33 языков.

Ко всем народностям, с которыми он встречался во время путешествий, как в центральной Азии, так и в России он относился дружественно, внимательно, глубоко уважая их быт и культуру. Тесно соприкасаясь с местным населением, своим поведением, личными качествами, своими беседами он содействовал сближению местного населения с русским народом, его культурой.

Кроме исследования и изучения территорий за пределами нашей страны, Г. Н. Потанин постоянно заботился о просвещении родной Сибири, привлекая к этому делу многих своих друзей.

Работами Г. Н. Потанина очень интересовался А. М. Горький, относившийся с большим уважением к Григорию Николаевичу.

«Где, и что делает Потанин? — писал А. М. Горький В. И. Анучину. — Я слышал, что он пишет новую книгу — обязательно хочу иметь…

Недавно прочитал его «Восточные мотивы» с наслаждением. Ох, и большущее Вам спасибо за Потанинскую «сагу», прочитал залпом, а потом набело с карандашом стал читать…

И до чего же Вы, сибиряки, материалами заряжены густо, особенно Вы с Потаниным, ведь Вы можете азиатскую эпопею написать в широчайших масштабах…».

Таковы отзывы великого писателя о Г. Н. Потанине.

В последние годы жизни Григорий Николаевич занимался изучением фольклора различных народов Азии, обработкой сказок, легенд, преданий, записанных им во время своих путешествий.

Жизнь и творчество Г. Н. Потанина, его разнообразная деятельность еще не получили достаточного отражения в нашей литературе. Подробное жизнеописание Г. Н. Потанина, оценка его научной и общественной деятельности является еще задачей будущего.

* * *

В 1922 году мне пришлось снова побывать в Томске и посетить могилу неутомимого исследователя Азии. На ней стоял простой деревянный некрашенный крест с краткой надписью:

Григорий Николаевич Потанин

род. в 1835 г., ум. в 1920 г.

Низким поклоном я почтил память того, кто всю свою жизнь со славой твердо и высоко держал в руках и нес вперед знамя русской науки.

КНИЖНАЯ ПОЛКА

ЧЕЛЯБИНСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1. МАССОВО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Черепанов В., «Тяжелая индустрия — основа могущества советского государства».

В брошюре вскрывается сущность и значение генеральной линии партии на преимущественное развитие тяжелой промышленности, описываются основные этапы истории индустриализации Южного Урала.

Автор приводит примеры борьбы трудящихся нашей области за технический прогресс, за освоение выпуска новых видов продукции, за рентабельную работу предприятий и высокую культуру производства.

Скуняев Н., «Уличный комитет».

В брошюре обобщается опыт работы уличного комитета Алчевской улицы Металлургического района Челябинска — одного из лучших уличных комитетов города. Обстоятельно рассказывается об организаторской деятельности комитета, практике проведения его заседаний, о проверке исполнения принимаемых им решений и решений местных Советов. Подробно описываются формы и методы работы комитета.

Шифман П., «Массово-политическая работа на стройке».

Брошюра обобщает формы и методы массово-политической работы в тресте «Челябметаллургстрой». Показываемся, как все содержание этой работы подчинено решению задач, стоящих перед строителями. Подробно описываются постановка лекционной пропаганды, содержание бесед агитаторов и наглядной агитации, популяризация передовых методов труда. Широко освещается значение и роль массово-политической работы в борьбе за коренное улучшение строительного дела на основе технического прогресса.

Сборник «Крокодил у вас в гостях».

В сборнике опубликованы материалы об опыте постановки культурно-просветительной работы на предприятиях Челябинской области. Рассказывается о сатирических выступлениях на производственные темы членов агитбригады Дворца культуры ЧТЗ, описывается деятельность сатирической свето-звуковой газеты Карталинского железнодорожного узла.

Сборник «План великих работ».

Сборник предназначен для широкого круга пропагандистов и агитаторов. В нем рассказывается о грандиозных задачах, которые предстоит решить трудящимся Челябинской области в шестой пятилетке.

В качестве авторов материалов, опубликованных в сборнике, выступают руководящие партийные и хозяйственные работники. Они подробно останавливаются на перспективах развития экономики Южного Урала в шестой пятилетке. Напечатаны статьи передовиков производства предприятий Челябинской области, в которых они делятся своими производственными достижениями.

Сборник «Нехожеными путями».

Сборник содержит статьи, рассказывающие об участии комсомольских организаций области в борьбе за технический прогресс. Подробно обобщается опыт организации соцсоревнования среди комсомольцев и молодежи ЧТЗ, описывается участие молодых автозаводцев в борьбе за внедрение и использование новой техники, за развитие на заводе рационализаторской и изобретательской работы.

Коковихин М. Н., «В Миньярском подполье».

Автор — член КПСС с 1903 г., один из основателей Миньярской большевистской организации, — делится воспоминаниями об истории возникновения этой организации, подробно описывает, как миньярские рабочие, руководимые большевиками, боролись в годы царизма и в годы гражданской войны за светлое будущее народа.

2. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аношкин М., «Сугомак не сердится».

Сборник рассказов молодого автора о дружбе, любви и товариществе.

Шмаков А., «Петербургский изгнанник». Роман, III книга.

В произведении рассказывается о возвращении А. Н. Радищева из ссылки, его кончине.

Глебов Н., «В степях Зауралья».

В книге показана дальнейшая судьба героев предыдущего произведения писателя «В предгорьях Урала», описывается один из сложных этапов в жизни нашей страны — период становления Советской власти и годы гражданской войны на Южном Урале.

Сборник «Первые строки».

Сборник стихов и рассказов начинающих поэтов и прозаиков. Авторы — люди различных профессий: научные работники, рабочие, журналисты. Большинство произведений, опубликованных в сборнике, посвящено славным делам советских людей в годы Великой Отечественной войны и в период мирного труда.

3. ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Пистоленко В., «Товарищи».

Повесть посвящена жизни и учебе учащихся ремесленных училищ, их делам.

Глебов Н., «Асыл».

Повесть о дружбе русского мальчика Димы и казахской девочки Асыл, их участии в революционных событиях 1915—17 гг.

Татьяничева Л., «На лугу».

Небольшой сборник стихов, в которых поэтесса тепло, проникновенно рассказывает о мечтах малышей, их играх и забавах.

Иванов И., «Еж».

В доступной детскому читателю форме автор высмеивает нерадивых учеников — нарушителей дисциплины, лодырей, неуспевающих учащихся.

Гершуни С., «Золотые руки».

Сборник стихов начинающего поэта о любознательности малышей, их стремлении вместе со взрослыми участвовать в созидательном труде.

Рябинин Б., «Они — твои ровесники».

В книге 12 рассказов. В них повествуется о высоких моральных качествах советских юношей и девушек, помогающих в годы Великой Отечественной войны Советской Армии в разгроме врага, участвующих в разоблачении и обезвреживании шпионов и диверсантов, вместе со своими отцами а старшими братьями кующих в тылу оружие победы.

В ряде рассказов, относящихся к послевоенному периоду, главной темой является тема труда, а героями рассказов — молодые передовики и новаторы производства.

Дементьев А., «Про двух медвежат».

Книжка для детей дошкольного возраста. В занимательной форме рассказывается о жизни двух медвежат и о том, как они попали в зверинец.

4. СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Сборник «Опыт выращивания кукурузы в Челябинской области».

В сборнике опубликованы статьи передовиков и специалистов сельского хозяйства. В них освещаются различные вопросы, связанные с возделыванием кукурузы на Южном Урале, содержится богатый обобщающий материал. Творческое применение научных достижений и передового опыта, описанных в сборнике, поможет колхозам и совхозам области выращивать высокие урожаи початков и зеленой массы кукурузы.

Кушниренко Ю., Ермолов К., «Опыт освоения целины и залежи в Челябинской области».

В брошюре, авторами которой являются научные работники Челябинской госселекстанции, рассказывается об освоении целинных и залежных земель в колхозе «Большевик» и совхозе «Петропавловский», об агротехнике посева сельскохозяйственных культур на целине и залежах. Рассматриваются и другие вопросы, имеющие важное значение в освоении целинных и залежных земель в условиях Южного Урала.

Жаворонков П., «Зимостойкие яблони и груши на Урале».

Книга представляет большой научный и практический интерес. В ней впервые обобщен богатый опыт мичуринцев Урала и Сибири, приводятся данные долголетней работы автора по выведению сортов яблонь, пригодных к климатическим условиям нашей области. В книге также обобщается опыт работы Челябинской плодоовощной станции по выведению зимостойких яблонь и груш.

Аркатов М., «Опыт повышения удойности коров в колхозе «Слава».

В брошюре научного работника Челябинской областной сельскохозяйственной станции Аркатова обобщается опыт борьбы животноводов сельхозартели «Слава» Красноармейского района за высокие надои молока. Подробно рассказывается о планировании в колхозе удоев и контроле за выполнением плана, о подготовке коров к отелу, кормлении дойных коров в стойловый период, выращивании молодняка и т. д.

Виноградов и др., «Памятка механизатора сельского хозяйства», часть 1.

Книга написана коллективом авторов Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства совместно с работниками областного управления сельского хозяйства и Челябинского политехнического института. В ней дается краткая техническая характеристика тракторов и освещаются вопросы их профилактического обслуживания. «Памятка» рассчитана на широкий круг механизаторов МТС и совхозов. Знакомство с книгой поможет им повысить культуру технической эксплуатации тракторных агрегатов.

Жуликов В., «Колхоз на подъеме».

Колхоз им. Сталина Багарякского района — один из передовых на Южном Урале. За последнее время этой, в прошлом отстающей, артелью достигнуты значительные успехи в увеличении выпуска сельхозпродуктов, в повышении экономики всех отраслей общественного хозяйства. О замечательных делах тружеников сельхозартели им. Сталина рассказывается в брошюре, написанной председателем этого колхоза Жуликовым. Автор подробно описывает организацию труда в колхозе, борьбу за снижение затрат на производство продукции, дает характеристику хозяйства.

Жданов Н., Сире М., «Методика исчисления трудовых и материально-денежных затрат в колхозах».

В брошюре обобщаются итоги работы, проделанной тружениками сельского хозяйства Южного Урала по сокращению затрат на единицу продукции. Авторы предлагают вниманию читателя разработанную ими методику исчисления трудовых, материальных и денежных затрат на единицу продукции в колхозах.

Кузнецов А., «Тракторная бригада в борьбе за урожай».

Автор — главный агроном Чудиновской МТС — описывает опыт работы тракторной бригады, руководимой т. Пфайфер. Этот коллектив, обслуживающий колхоз «Путь к коммунизму», является в МТС одним из лучших.

Читатель найдет в брошюре интересующие его сведения о людях бригады, о том, как здесь организован труд, об ее экономических показателях. Рассказывается о характере руководства бригадой, ее борьбе за повышение культуры земледелия, приводятся итоги работы бригады на уборке зернобобовых культур.

Фольмер Н., «Опыт изучения эффективности обработки почвы по Т. С. Мальцеву».

Автор — старший научный сотрудник Троицкого опытного поля — приводит интересные данные о новых методах обработки почвы в связи с почвенно-растительными и климатическими условиями Челябинской области, подробно освещает вопросы эффективности применения новых методов в колхозах и совхозах Южного Урала. Значительное место уделяется вопросам изучения эффективности новых методов обработки зяби при посеве яровой пшеницы, обработке пара под посев яровой пшеницы и т. д.

Смыслов Л., «Овощеводческая бригада колхоза «Слава».

В брошюре, написанной старшим научным сотрудником плодоовощной станции, рассказывается о работе овощеводов сельхозартели «Слава» Красноармейского района. Приводятся интересные данные об их успехах, указываются пути получения высоких урожаев овощей. Описывается агротехника возделывания овощных культур и организация труда в бригаде.

Кириленко П., «Тракторная бригада С. Заварухина».

Автор — агроном колхоза «Ленинский путь» Сосновского района — обобщает опыт работал тракторной бригады, руководимой Заварухиным, которая является лучшей в Есаульской МТС. Рассказывается о содружестве механизаторов и полеводов.

Репьев И., «Два колхоза — два итога».

В брошюре главного агронома Краснинской МТС сопоставляется деятельность двух колхозов Верхне-Уральского района — «Уральский страж» и им. Чапаева. Находясь в равных условиях, эти хозяйства имеют различные производственные и экономические показатели. Автор анализирует причины этого явления, указывает, чем объясняются успехи артели «Уральский страж».

Усова Н., «Сад колхоза «Южный Урал».

Автор — бригадир-садовод артели «Южный Урал» Миасского района — дает характеристику сада колхоза, рассказывает о сортах яблонь и ягодников, которые здесь выращиваются, об организации труда и планах колхозных садоводов на будущее.

Коваленко А., «Выращивание сортового картофеля».

В брошюре описывается агротехника выращивания сортового картофеля в условиях Южного Урала, дается характеристика сортов этой культуры, рассказывается об уборке и хранении семенного материала.

Малько М., «Мой опыт раздоя коров».

Доярка колхоза им. Фрунзе Октябрьского района делится в своей брошюре результатами своего труда, рассказывает, каким образом она достигла успехов в работе.

5. ПРОИЗВОДСТВЕННО-ТЕХНИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Сборник «Говорят строители».

В сборнике обобщается опыт строителей треста «Челябметаллургстрой». Материалы, опубликованные в нем, представляют значительный интерес для всех строительных организаций Южного Урала. Авторы сборника — работники треста — рассказывают о методах организации труда, механизации отдельных работ, экономии строительных материалов и т. д.

Сборник «Опыт повышения производительности труда».

Читатель найдет в сборнике интересные сведения о том, какие успехи достигнуты машиностроителями Южного Урала в борьбе за технический прогресс, за увеличение выпуска продукции. Сборник включает 4 раздела: литейное, кузнечно-штамповочное, сварочное производство и механообработка. В работе над сборником приняли участие научные работники Челябинского политехнического института и работники предприятий Южного Урала.

Думлер С., «Мастерство токаря».

В живой, доходчивой форме в книге рассказывается об основах токарного мастерства, о труде токаря. Автор подробно останавливается на приемах работы передовых токарей Южного Урала и страны. Книга рассчитана на молодого токаря-производственника, но может представить интерес и для более опытных токарей.

Врадий В., Мкртумян А., «Крупнопанельное строительство в Магнитогорске».

Авторы — инженеры треста «Магнитострой» описывают технологию изготовления крупных панелей, организацию строительных работ, останавливаются на перспективах развития бескаркасного крупнопанельного строительства в городе.

Серия брошюр, «Обмен передовым опытом в машиностроении».

Брошюры — «Восстановление наплавкой токоведущих деталей контактных стыковых машин», «Автосварка поперечно-колеблющимся электродом», «Автоматическая наплавка режущего инструмента», «Опыт внедрения автоматической сварки тонколистовых изделий», «Обработка стальных деталей минералокерамическими резцами», «Рационализация в измерительной технике», «Механизация и снижение трудоемкости ремонта кузнечного оборудования».

Сборник «Применение радиоактивных изотопов в черной металлургии».

Сборник представляет большой практический интерес для работников металлургической промышленности. В нем опубликовано около 20 материалов, освещающих различные вопросы применения радиоактивных изотопов в доменном, сталеплавильном и прокатном производствах.

Сборник «Восстановление изношенных деталей автоматической вибродуговой наплавкой».

В сборнике описывается передовой метод восстановления изношенных деталей, впервые предложенный инженером Челябинского института механизации и электрификации сельского хозяйства Клековкиным. Метод этот находит широкое применение на предприятиях Челябинской области и за ее пределами. Большую ценность для работников заводов представляют чертежи автоматической головки, приложенные к сборнику.

6. НАУЧНО-ПОПУЛЯРНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Заикин М., «Происхождение и сущность религии».

В брошюре разбираются вопросы: в чем сущность всякой религии, всегда ли она существовала и как возникла, как формировались и развивались первоначальные религиозные верования. Освещаются также вопросы борьбы атеизма с религиозным мировоззрением, отношения Коммунистической партии к религии.

Дмитрин Г., «Каждый на своем поле — воин».

Автор обобщает опыт, накопленный Верхнесанарским сельским клубом. Рассказывается, как клуб, опираясь на многочисленный актив, строит свою работу, как он помогает колхозникам в решении стоящих перед ним задач.

7. УЧЕБНО-ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Спирин Л., Рудольская Е., «Воспитание коллектива».

Брошюра написана классными руководителями пятых классов Челябинской средней школы № 10 на основе опыта их работы. Авторы показывают, как, творчески применяя учение А. С. Макаренко, можно решить трудные проблемы, связанные с воспитанием детей.

Учителя и классные руководители найдут в брошюре много ценного и поучительного для своей практической деятельности.

Пунькаев К., «Горный воздух».

Автор — начальник лагеря «Горный воздух» завкома магнитогорских металлургов — рассказывает, какая большая забота проявляется в здравнице о здоровье детей, как поставлена здесь воспитательная работа, как прививаются пионерам трудовые навыки, как проводятся занятия в различных кружках. Большое внимание уделяется вопросам физического воспитания пионеров и школьников.

Алпатов Н., «Школа-интернат».

Брошюра знакомит читателя с организацией учебно-воспитательного процесса в школах-интернатах, дает представление о том, какая большая роль принадлежит им в воспитании подрастающего поколения.

Афанасьева Л., «Опыт работы юннатов на пришкольном участке».

Автор — преподаватель биологии Челябинской средней школы № 1 — на конкретных примерах показывает, как внеклассная работа учащихся из пришкольном участке способствует повышению их знаний, расширяет их кругозор, прививает у них интерес к познанию природы.

Сборник «Советы родителям школьника», вып. II, «Воспитание у детей сознательной дисциплины и навыков культурного поведения».

В сборнике выступают преподаватели Челябинской средней школы № 10 Спирин, Рудольская, зав. методкабинетом городского института усовершенствования учителей Миногина, профессор Челябинского пединститута Алпатов. Две статьи принадлежат родителям — Сысоеву и Афанасьеву, которые делятся своим опытом воспитания в семье.

В сборнике освещаются задачи и принципы, которыми следует руководствоваться родителям в воспитании детей, излагаются конкретные методы воспитания у детей сознательной дисциплины и культуры поведения.

Александров А., «Старшеклассники».

Автор — преподаватель Челябинской средней школы № 10, имеющий большой опыт работы классного руководителя, — рассказывает об организации воспитательной работы среди комсомольцев — учащихся старших классов, описывает формы и методы деятельности созданного при школе клуба старшеклассников.

В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ ВЫЙДУТ ИЗ ПЕЧАТИ

Гроссман М., «Тайна великих братьев».

Повесть о дружбе детей, их играх, их стремлении к познанию окружающего мира.

Конторович Л., «Колька и Наташа», книга I и II.

Повесть о жизни детей в годы гражданской войны, о их помощи Красной Армии.

Дементьев А., «Охота — пуще неволи».

Сборник рассказов об охоте.

Байдерин В., «Волшебный камень».

Научно-популярные очерки о свойствах камней, их широком применении в различных отраслях народного хозяйства. Описывается Ильменский государственный заповедник им. Ленина. Книга предназначена для детей среднего и старшего школьного возраста.

Климов А., «Мы из Игарки».

Книга написана пионерами и школьниками г. Игарки по замыслу А. М. Горького. Руководил составлением ее уральский писатель А. М. Климов.

Гольдберг А., «Союз отважных».

Сборник стихов, рассказывающих о жизни детей Италии, Испании, Греции, их участии в борьбе за мир, о смелых, мужественных поступках юношей в борьбе с оккупантами и колонизаторами.

Акулов В., «Лирика».

Сборник лирических стихов молодого поэта о любви, дружбе, природе нашего края.

Томилов Н., «В часы досуга».

В книге содержится практическое руководство и даются методические указания по организации игр, танцев, карнавалов и вечеров отдыха.

«Песни».

В сборнике будут опубликованы произведения местных композиторов, написанные на тексты поэтов Южного Урала.

Примечания

1

«Правда», 1 июня 1933 года.

2

В. И. Ленин. Соч., том 21, изд. 4, стр. 73.

3

П. А. Голубев — участник процесса 193-х, впоследствии известный статистик и журналист.

4

П. П. Инфантьев — впоследствии участник группы Благоева, одной из первых социал-демократических групп в России, созданной Д. Н. Благоевым — основателем и вождем болгарской коммунистической партии.

5

П. П. Маслов (1867—1946) — впоследствии известный экономист, член Академии наук СССР (с 1929 г.), до 1917 г. — меньшевик. Критика его взглядов в области политэкономии дана В. И. Лениным.

6

Н. М. Зобнин — впоследствии один из организаторов и активных деятелей «Уральского рабочего союза», созданного в Челябинске в 1896 году. Н. М. Зобнин свою деятельность начал как народник, но затем отошел от народничества и встал на позиции социал-демократии.

7

М. Г. Григорьев. Воспоминания о федосеевском кружке в Казани (1888—1891). Журнал «Пролетарская революция», 1923, № 8 (20), стр. 57—58.

8

Н. Е. Федосеев — один из первых революционеров-марксистов в России, организатор социал-демократических кружков в Казани, в одном из которых принимал участие В. И. Ленин.

9

Н. Сергеевский. Так что же такое федосеевский кружок 1888—1889 г.? «Историко-революционный сборник», том 1, М.—Л., 1924, стр. 95.

10

П. В. Точисский (1864—1918) — революционер, большевик, организатор одного из первых социал-демократических кружков в Петербурге, участник декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1905 году. В период подготовки и проведения Великой Октябрьской социалистической революции работал на Южном Урале, возглавляя большевистскую организацию г. Белорецка. Погиб в период гражданской войны, в 1918 году.

11

А. С. Деренков (1855—1953) — фиктивный хозяин булочной в Казани, организованной революционерами с нелегальными целями, организатор нелегальной библиотеки. С А. С. Деренковым был тесно связан А. М. Горький в казанский период своей жизни.

12

А. С. Деренков, «Из воспоминаний о великом писателе». В книге «М. Горький в воспоминаниях современников», Гослитиздат, 1955, стр. 79—80.

13

«Литературная газета» от 22 декабря 1954 г.

14

Положение значительной массы крестьянства в Индии все еще остается тяжелым. В настоящее время правительство Республики Индии разработало и осуществляет план по развитию индийской деревни, направленный на улучшение жизни крестьянства.

15

Опубликована в «Вишневом саду».

16

См. сб. «Утро в новом городе», Челябинск, 1952.

17

Стихотворение «После грозы».

18

Железнов Иосаф Игнатьевич (1824—1863) беллетрист-этнограф, бытописатель уральского казачества, в рядах которого он долго служил офицером. И. И. Железнов защищал интересы казацкой бедноты, восставал против злоупотреблений, за что был лишен места и выслан в степь. Под влиянием притеснений, гонений, несправедливости, покончил самоубийством. И. И. Железнов пользовался огромной популярностью среди населения. Из его сочинений известны «Уральцы» (3 тома).

Content

Южный Урал, № 27

ЧЕЛЯБИНСКОМУ ОБКОМУ КПСС И ОБЛИСПОЛКОМУ

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР О НАГРАЖДЕНИИ ЧЕЛЯБИНСКОЙ ОБЛАСТИ ОРДЕНОМ ЛЕНИНА

МЫ СЛАВИМ МУЖЕСТВО И ДОБЛЕСТЬ СЫНОВ И ДОЧЕРЕЙ СТРАНЫ…

ЧЕЛЯБИНСКАЯ ОРДЕНОНОСНАЯ

ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ, ПРОЗА

Яков Вохменцев ТРУД ЗЕМЛЕДЕЛЬЦА Стихотворение

Александр Гольдберг ЗВЕНИТ ПШЕНИЦА… (Из новой книги стихов «Просторы»)

О ТИШИНЕ

НАХОДКА

УЧЕТЧИЦА МАША

ПО РАЦИИ

ЗВЕНИТ ПШЕНИЦА

ХЛЕБ

Николай Смелянский ПРАВО НА СЧАСТЬЕ Пьеса в 4 действиях, в 9 картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Освальд Плебейский ТАК НАЧИНАЕТСЯ САРБАЙ Стихи

САРБАЙ

ОТ КУСТАНАЯ ДО САРБАЯ

УЗКОКОЛЕЙКА

Владислав Гравишкис ДВЕНАДЦАТЬ ВЕДУЩИХ Рассказ

Сергей Денисов СТИХИ

ГРУСТЬ КО МНЕ НЕ ПРИШЛА БЕЗ ПРИЧИНЫ…

НА НЕВЕСТУ ПОХОЖАЯ…

Юрий Евсиков ТЫ ВСЕГДА СО МНОЙ Стихотворение

Михаил Аношкин ЖИЗНЬ Рассказ

Марк Гроссман СТИХИ

О ДРУЖБЕ

БЕРЕЗКА

ГРАВЮРА

ДУБОК

Анатолий Головин МОНТЕР Стихотворение

Самуил Гершуни СТИХИ

ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ

ЖАВОРОНОК

У НАШИХ СОСЕДЕЙ. ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ

Борис Рябинин ПРОЩАЙ, ЛЮБИМЫЙ ГОРОД!.. Рассказ

Юрий Трифонов СТИХИ

ЗА ТЕХ, КТО В МОРЕ!

* * *

* * *

Михаил Пилипенко СТИХИ

ВОШЕЛ, КАК БОГ

ДОЧКЕ

ЛАНДЫШИ

Евгения Долинова ОН УТРОМ ПОЗВОНИЛ… Стихотворение

Ефим Ружанский СТИХИ

РАССКАЗ О ЛЕСОРУБЕ

СТРОИТЕЛИ

Белла Дижур ПРИЗНАНИЕ Стихотворение

220-ЛЕТИЕ ЧЕЛЯБИНСКА

Александр Козырев ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ И КУЛЬТУРНЫЙ ЦЕНТР ЮЖНОГО УРАЛА

Валентин Сержантов «ЧЕЛЯБИНСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ» (Из истории революционного движения в Челябинске)

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО

Александр Бельский СОВРЕМЕННЫЕ ПРОГРЕССИВНЫЕ ПИСАТЕЛИ ИНДИИ

Сусанна Жислина ДВА СБОРНИКА (О творчестве Людмилы Татьяничевой)

Николай Ефимов ПОЭТ-ЛИРИК (К 50-летию Н. А. Куштума)

ВОСПОМИНАНИЯ

Юрий Либединский КАК Я ПИСАЛ СВОЮ ПЕРВУЮ ПОВЕСТЬ

Иван Малютин НЕУТОМИМЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АЗИИ (Воспоминания о Г. Н. Потанине)

КНИЖНАЯ ПОЛКА

Примечания