Пятая планета

Виталий Вавикин

Аннотация

Четыре мира объединены подпространством. Разные расы, разные порядки, разные понимания науки и магии. Един лишь бог, но его отвергнутый сын хочет обмануть отца и создать свой собственный мир, собрав в нем представителей всех рас. Для этого ему нужен хитрый план, способный перехитрить бога, который посылает за предавшим его сыном бессмертного убийцу. Теперь всё зависит от изворотливости героев и превратностей судьбы.

«Четыре великих города спали. И сон их жителей охраняли священные духи. И был там мир. И был порядок. И была там громадная змея, прикусившая свой хвост. И была там глиняная пустошь, проткнутая железным стержнем. И было начало. И началом этого было «слово». Амма.»

Легенды Пятой Планеты – Откровения Ромула

Глава первая

Поздняя осень окрасила город в серые цвета, и Полин с нетерпением ждала, когда выпадет первый снег, чтобы хоть немного скрасить подступившее со всех сторон уныние. День только начинался. Люди шли и шли нескончаемым потоком, грозя смыть все, что встанет у них на пути. Полин даже прижалась к стене серого дома, уходящего в небо, чтобы эта живая река не смогла подхватить её, закружить в своих бурных водах. Толпа выпустила её, обогнула и поплыла дальше, не обращая внимания. Полин шумно выдохнула, закрыла глаза, пытаясь представить себя где‑нибудь в другом месте, другом городе, другом мире, другой жизни. На мгновение ей показалось, что фантазия действительно унесла её прочь из этого мрачного города – даже дышать стало легче, словно с плеч свалился груз мегаполиса. Полин услышала пение птиц, шелест листвы на высоких деревьях. Казалось, ещё немного и свежий ветер подхватит её и действительно унесёт далеко–далеко отсюда. Но вместо ветра кто‑то ударил её плечом. Полин открыла глаза. Обидчик ушёл, растворился в живой реке. Как растворится и она. Через минуту, через мгновение… Полин посмотрела на часы, понимая, что снова опаздывает. Как и всегда опаздывает. В последние дни… месяцы… но… Она развернулась и пошла прочь, решив, что сегодня школа сможет обойтись и без неё. Толпа расступилась. Кто‑то снова задел Полин плечом. Она не обернулась. Серые улицы сменились серыми дворами. Квартал был чужим, незнакомым. Полин остановилась. Где она? Как она попала сюда? Где‑то далеко всё ещё шумел город, но здесь было тихо. Густой туман стелился по земле, извивался. Полин вздрогнула – на мгновение ей показалось, что в тумане она видит странных уродливых тварей, ползущих по земле к ней, к её ногам. Полин попятилась. Хотелось развернуться и убежать, но ноги не слушались её. Тело онемело. По коже пробежали мурашки. Сердце сжалось, ударило слишком сильно, снова сжалось. Полин забыла, что нужно дышать, сделала на ватных ногах шаг назад, натолкнулась спиной на незнакомца, вскрикнула. Мужчина извинился, встретился с ней на мгновение взглядом и пошёл дальше. Странный мужчина, яркий, искрящийся. Полин зажмурилась, подумав, что её собственные глаза решили сыграть с ней злую шутку, но видение не развеялось. Незнакомец нырнул в серую толпу, в это безбрежное человеческое море, но вместо того, чтобы раствориться в нем, начал светиться ещё сильнее. Поток людей огибал его, не в силах проглотить. Он был словно айсберг, с которым вынужден считаться даже этот холодный безразличный до чужих жизней океан. Айсберг, который искрится и переливается в лучах далёкого солнца.

Полин не знала почему, но она пошла за ним следом – ноги, словно сами, понесли её за этим незнакомцем. Прочь от тумана, прочь от незнакомой подворотни. Прочь от своих страхов. К новому, искрящемуся, неизведанному. Полин шла так, чтобы незнакомец не смог увидеть её, но и чтобы не выпустить его из вида, не потерять в этой череде однообразных масок, натянутых на лица вечно спешащих куда‑то людей. Где‑то далеко, в памяти, зазвучал голос отца – монотонный, скомканный, словно ненужный листок бумаги, которому самое место в урне. Голос, который утратил свою сочность в тот самый день, когда ушла мать. Так, по крайней мере, казалось Полин. Казалось лишь несколько лет назад, когда родители разводились, казалось сейчас, когда развод уже остался в прошлом. Всё осталось в прошлом. Даже обиды. Обиды на мать, на отца, на себя, на старшую сестру. Обиды, в которых не было никакого смысла…

Полин остановилась. Сияющий незнакомец вошёл в высокое серое здание. Стеклянные двери раскрылись, словно гигантский рот, проглотили его. Застывший мир вздрогнул, снова начал вращаться. Очарование развеялось. Серое море забурлило, поплыло дальше. Какое‑то время Полин не двигаясь продолжала разглядывать поглотившее незнакомца здание, затем развернулась, пошла прочь, поняла, что заблудилась, спросила прохожего, как пройти в знакомый район, забралась в громыхающий трамвай, долго ехала вдоль тощих, умирающих деревьев, пока не стала узнавать дома и магазины, вышла на остановке, долго слонялась без дела, не желая идти домой… Перед глазами настырно витал образ сияющего незнакомца. Кто он? Откуда? Полин вспомнила его лицо – чёткое, ясное воспоминание, словно смотришь на картину. «Может быть, спросить об этом отца? – подумала она, — или сестру?». Их лица мелькнули перед глазами, растаяли, словно утренний туман. Полин нахмурилась, вспомнила туман в подворотне, который видела за мгновение до того, как встретила незнакомца. Сможет ли она снова найти тот двор? А здание, где работает сияющий незнакомец?

Полин с трудом дождалась утра. Прогуливать школу уже входило в привычку, и сомнений из‑за этого давно не было – если есть чем заняться, то школа может подождать. Полин собрала учебники, зная, что отец наблюдает за ней, вышла на улицу, села в трамвай, который должен был доставить её в школу, но сошла на следующей остановке, села в другой трамвай, меняя маршрут, снова сошла. Где‑то здесь должна была быть подворотня, заполненная густым туманом. Где‑то здесь должно быть серое здание, проглотившее вчера сияющего незнакомца. Полин потратила около часа на поиски подворотни, но все они выглядели одинаково, словно сговорившиеся разыграть её близнецы, а здание… здание она нашла. Нашла ближе к обеду. Высокое и серое. К стеклянным дверям вели железобетонные ступени. Полин долго стояла возле них, наблюдая за людьми, которые то и дело входили в стеклянную пасть здания. Только входили, словно эта скрывающая в небе свою вершину громада действительно была монстром, питающимся ничего не подозревающими людьми. «Или же у меня просто богатое воображение», — сказала себе Полин. «А что касается того сияющего незнакомца, то где же он теперь? Исчез? Испарился?». Полин попыталась рассмеяться. Мимо неё прошла женщина в жёлтом пальто. Женщина, похожая на её мать. Мать, которая так редко приезжала к ней. К ней и к её отцу. Полин невольно сделала шаг вперёд. «Мама?» — начал зарождаться у неё в голове окрик, но оборвался на полуслове. Женщина вошла в стеклянные двери, скрылась, растаяла. Полин взбежала по ступеням. Железная ручка обожгла ладонь холодом. Сердце вздрогнуло, замерло. Но решение уже было принято. Полин открыла стеклянную дверь. Гулявший в огромном здании сквозняк окутал её тело, колыхнул волосы, подобно тёплому дыханию. Дыханию здания. Здания, которое глотает людей сотнями. Здания, которое сейчас проглотит её. Проглотит, даже не заметив свою очередную жертву. Полин обернулась, убеждая себя, что всё ещё может уйти, сбежать, спастись. Женщина в жёлтом плаще растворилась в толчее у лифта. «Это не моя мать. Не моя», — попыталась убедить себя Полин. Мужчина в костюме вошёл в здание следом за Полин, потеснив её в сторону. Стеклянная дверь начала закрываться. Полин прислушалась, ожидая, что сейчас раздастся звук клацнувших зубов. Ничего – двери закрылись бесшумно. Полин сжалась, зажмурилась. Сейчас здание проглотит. Сейчас она провалится по пищеводу в его желудок. Кто‑то снова прошёл рядом. Нет, не прошёл. Остановился. Полин открыла глаза. Тучный охранник в зеленой униформе стоял перед ней, о чем‑то спрашивая. Полин не слышала его, видела, как открывается его рот, как шевелятся толстые губы, на которых всё ещё можно было заметить хлебные крошки, оставшиеся от завтрака, но не понимала ни одного слова. Здание гудело, дышало, поглощая все остальные звуки. Полин бросила растерянный взгляд в сторону лифта. Женщина в жёлтом пальто встретилась с ней взглядом. Чужая, незнакомая женщина. Двери лифта закрылись. Полин снова вздрогнула, резко развернулась и побежала прочь. Из здания, по ступеням, через тротуар. Машины загудели клаксонами. Заскрипели тормоза. Полин не остановилась, не обернулась. Казалось, что толстый охранник преследует её, бежит следом, тянет к ней свою руку, собираясь схватить за плечо. И эта женщина в жёлтом пальто! Женщина, которая напомнила ей мать. Она заманила её в это здание, в этого живого монстра, в этого… Полин заставила себя остановиться. «Все это лишь воображение», — снова попыталась она заверить себя, обернулась, убедилась, что охранник не преследует её, попробовала улыбнуться, отдышалась. «Нужно идти в школу», — подумала она, но тут же решила, что сегодня в этом уже нет смысла. Да и серое здание притягивало и манило. Снова. Полин стояла возле дороги, чувствуя себя в безопасности – автомобильный поток разделял её и здание, и эта железная река казалась непреодолимой для любого монстра. Казалась минуту, другую. Казалась до тех пор, пока на расположенном далеко впереди светофоре не вспыхнул красный свет. Машины остановились, вытянулись в длинную змею. «Бежать!» — снова мелькнула в голове Полин трусливая мысль, но вместо этого она шагнула вперёд, через дорогу, к зданию–монстру, к зданию–людоеду. К зданию, которое рано или поздно должно перестать глотать людей и начать выпускать их на свободу. Полин, по крайней мере, пыталась убедить себя, что всё будет именно так. Ведь виной всему её воображение, её фантазии. Она устроилась на небольшой скамейке и стала ждать. Где‑то за спиной прогрохотал трамвай, намекая ей сдаться, вернуться домой, тем более что отец всё равно уже был на работе, и никто не станет спрашивать её, почему она не в школе.

— Меня и так никто ни о чем не спрашивает, — тихо пробормотала себе под нос Полин. – Никогда не спрашивает. Словно меня и нет. Здесь, в школе, в этом городе, – она закрыла глаза, стараясь не сгущать клубящиеся в сознании тучи. За спиной прошёл ещё один трамвай, затем ещё одни и ещё… День медленно пополз к вечеру. Тяжёлый, серый день. Скучный, холодный день. Здание монстр переварило и выплюнуло проглоченных утром людей. Они выходили из стеклянных дверей, и Полин казалось, что все они серые и усталые, вымученные, раздавленные. Даже сияющий незнакомец. Полин узнала его, но специально отвернулась, чтобы не привлечь внимания. Он прошёл мимо неё. Прошёл так близко, что она почувствовала запах его одеколона. Запах свежести. Запах чего‑то нереального, несуществующего. Полин поднялась со скамейки и осторожно пошла за ним следом, стараясь держаться на расстоянии. Серый океан людей расступался перед сияющим незнакомцем, окружал его, пытаясь проглотить, и снова расступался. Полин споткнулась, потеряла незнакомца из вида, услышала грохот остановившегося трамвая и стала вглядываться в лица толпящихся на остановке людей. Незнакомца среди них не было. Или же нет? Полин вздрогнула, увидела его на сиденье возле окна и проскользнула в трамвай. Куда теперь? Куда она едет? Зачем? Полин нервно кусала губы, стараясь держаться так, чтобы незнакомец не мог заметить её. Этот сияющий незнакомец, который вдруг подчинил себе всю её жизнь, все её интересы. Полин повернулась к окну, стараясь запомнить маршрут, чтобы не заблудиться, когда нужно будет возвращаться назад. Незнакомец поднялся на ноги, пробрался сквозь толпу к выходу. Трамвай остановился. Полин едва успела выйти следом за незнакомцем. Серая толпа снова подхватила их, закружила, заметала по тротуару. Гул машин усилился. Стальная река текла куда‑то в своём нерушимом монолите. Полин начала нервничать – чужой квартал, чужие дома. Люди начали пугать её. Серые, хмурые люди. Все они бежали домой, спешили, изредка поднимая головы, чтобы перейти дорогу или посмотреть на номер грохочущего трамвая. Все, кроме сияющего незнакомца, да ещё десятка странных, несимпатичных Полин людей. Они собрались в баре. Каждый в своей компании. Полин видела за высокими окнами кружки пива в их руках. Они пили и о чем‑то разговаривали. Из бара пахло потом и солодом. Поверх этого накладывался запах жареного мяса. Сияющий незнакомец устроился за отдельным столиком вдали от окна, один. Он ничего не ел, лишь пил. Пил много. Остальные люди тоже много пили. Полин слышала их несвязные голоса, видела, как они бродят, шатаясь по бару, выходят на улицу на не твёрдых ногах. Полин не боялась их, но с каждой новой минутой проведённой здесь, ей всё больше и больше хотелось уйти. Отвращение усиливалось, разрасталось. Отвращение ко всем, кто собрался в баре. Даже к сияющему незнакомцу. Хотелось лишь одного – дождаться, когда под властью выпитого угаснет его сияние. «Тогда я и уйду», — решила Полин. Но сияние не пропадало. На город опустились сумерки, а незнакомец всё так же сиял, как и прежде. Сиял и был трезв. Полин попыталась подсчитать, сколько он выпил. Другие посетители уже ушли, едва передвигая ноги, сменились новыми, которые тоже ушли. Оставался лишь незнакомец. Оставался до тех пор, пока бар не закрылся. Тогда он вышел. Полин шла за ним следом. Начиналась ночь, но странное сияние разгоняло все страхи и тревоги. Незнакомец не оглядывался, хотя Полин была уверена, что он слышит её шаги. Мимо них прогремел последний трамвай, остановился, замер. Замерла и Полин. И незнакомец. На мгновение Полин показалось, что сейчас он обернётся и спросит её, почему она преследует его, но вместо этого он поднялся по лестнице и вошёл в высокий жилой дом, уходивший в тёмное небо. Полин спешно вскочила в трамвай. Водитель наградил её укорительным взглядом, давая понять, что ждал только её. Полин притворилась, что ничего не поняла. Водитель что‑то хмыкнул себе под нос. Застучали колеса. Поздние пассажиры несколько минут наблюдали за Полин, затем потеряли интерес. Она села на свободное место. За окном было темно, и ей оставалось лишь надеяться, что она правильно запомнила количество остановок, которые проехала днём. Одна, вторая, третья… Полин вышла из трамвая. В темноте виднелись залитые светом окна дома, в котором она выросла. Высокого серого дома. Дома, где остался только отец. Сестра выросла и вышла замуж, мать ушла к другому мужчине, которого Полин никогда не видела, да и не хотела видеть. Даже соседи и те сменились. Осталась лишь она. Одна. В этом большом сером доме. Полин поднялась по лестнице на второй этаж и открыла дверь своим ключом. Отец не спал – сидел перед телевизором, готовясь к тяжёлому разговору с дочерью. Полин разделась и прошла в свою комнату, не желая слушать нравоучения. Отец что‑то продолжал говорить, но она уже давно научилась не обращать на него внимания. Особенно после того, как ушла мать. Ничего нового он уже не скажет. Ничему не научит её. И все эти слова – это лишь повторения предыдущих разговоров, которые всегда заканчивались одним – матерью. Матерью, которую Полин не винила, в отличие от отца. Матерью, которая никогда не отказывалась от них, просто выбрала для себя другую жизнь, другой мир. Перед глазами снова всплыл образ незнакомца. Может быть, он тоже из другого мира? Полин услышала телефонный звонок и попросила отца помолчать хотя бы минуту. Он растерянно хлопнул глазами, хотел что‑то возразить, но, увидев, что дочь уже сняла трубку, послушно замолчал, вернувшись в кресло перед телевизором. Голос парня, с которым встречалась её подруга, заставил вздрогнуть и покраснеть. Он приглашал её в гости. Приглашал в этот поздний вечер. Полин посмотрела на часы и не стала ничего обещать, лишь в груди появилось усиливающее чувство чего‑то волнительного и желанного. Даже дыхание и то перехватило. Полин осторожно положила трубку и вошла в комнату, подбирая в голове слова, чтобы уйти из дома, совершенно забыв о ссоре с отцом. О его ссоре, в которой она не принимала никакого участия. Он наградил её строгим взглядом, поднялся с кресла и вернулся к прежним нравоучениям и моралям. Моралям, которые в основном предназначались её матери, но она была вынуждена выслушивать их вместо неё. Выслушивать снова и снова. Выслушивать даже тогда, когда самый желанный парень на всей земле пригласил её на свидание. Парень её подруги, но сейчас Полин не думала об этом. Не могла думать. Ни о чем не могла думать. Она даже не помнила, почему отец кричит на неё, за что отчитывает.

— Завтра я лично прослежу, чтобы ты пошла в школу, — пообещал он. Полин согласилась. Сейчас она была готова согласиться со всем, лишь бы он отпустил её, но… Она закрылась в своей комнате, громко хлопнув за собой дверью. Слезы заполнили глаза. «Позвонить и сказать, что не сможет прийти! Попросить перенести встречу!» Полин упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. «Нет, ничего не выйдет. Он не перезвонит. Он обидится. Не будет новых предложений и встреч. Никогда. И всё из‑за чего?! Из‑за отца?» Полин снова вспомнила сияющего незнакомца. «Это он виноват! Это всё из‑за него!». Она заплакала. Тихо, лишь вздрагивая всем телом. Затем заснула, провалилась в пустоту, в которой не было ничего, кроме солёного вкуса разочарований, да и тот вскоре растворился, канул в небытие беспамятства. Утром, когда отец разбудил её, она долго лежала в кровати, стараясь вспомнить, почему уснула в одежде. Отец молчал, считая, очевидно, виновником себя. Полин тоже молчала, лишь за завтраком пообещала, что всё поняла и в школу может пойти сама.

— Можешь мне доверять, — сказала Полин отцу настолько монотонно, что он не решился возразить.

Она села в трамвай и долго ехала ни о чем не думая, не желая думать. Особенно о вечернем звонке. В школе она села за свою парту и, достав учебники, попыталась успеть до начала урока сделать домашнее задание. Мысли снова вернулись к телефонному звонку. Парень подруги сидел в соседнем ряду, и Полин заставляла себя не оборачиваться, не смотреть в его сторону. «Хорошо ещё, что не перезвонила ему и не расплакалась из‑за того, что отец не пускает меня!» — думала она с какой‑то отрешённой растерянностью. «Иначе… иначе что?». Она все‑таки не выдержала и бросила в его сторону осторожный взгляд, затем в сторону подруги. Подруга встретилась с ней взглядом и улыбнулась.

— Всё нормально. Можешь от меня ничего не скрывать, — сказала она Полин на перемене. – Я всё и так знаю.

— Знаешь?

— Это была моя идея. Мы поспорили, что ты влюблена в него, и я проиграла.

— Поспорили?

— Да успокойся ты! Считай, что это была просто проверка, которую ты прошла.

— Проверка? – Полин чувствовала себя так, словно попала под холодный душ. Ноги онемели, язык стал ватным и непослушным. Единственное чего хотелось – это вернуться за парту и забыть обо всем, спрятавшись за учебником. А лучше сбежать. Из класса, из школы, из города. И снова Полин вспомнила сияющего незнакомца. «А я‑то думала, что он всё испортил вчера. Оказывается, он спас меня», — подумала она и невольно улыбнулась. Подруга восприняла эту улыбку, как знак примирения и спешно сменила тему разговора. Полин не возражала. Слушала, бездумно кивая, и считала оставшееся до окончания уроков время. «Снова пойти к незнакомцу. Снова следить за ним. Идти по пятам от работы до дома… А что потом?». Полин оставалась в школе так долго, как только могла, затем отправилась домой. Отправилась в свою серую, скучную жизнь. К тетрадям и учебникам. К немытой посуде и ковру в гостиной, который она обещала пропылесосить ещё две недели назад. Полин поймала себя на мысли, что всё вокруг стало серым и несимпатичным, всё утратило интерес. Всё кроме сияющего незнакомца, образ которого приходил в каждой мысли, в каждом сне. И чем сильнее Полин пыталась игнорировать свой интерес, тем сильнее он становился, разрастался, заполняя все мысли.

С трудом дождалась она выходных, дождалась дня, когда не останется ни одной причины, чтобы не отправиться в незнакомую часть города и отыскать незнакомца. Отыскать, чтобы просто взглянуть, а, возможно, и подойти к нему, заговорить, узнать, что с ним не так или же что не так с ней. Потому что это сияние… Это не нормально. Этого не может быть. Полин долго стояла у высокого здания, где работал незнакомец, затем заставила себя войти в необъятный холодный холл, по которому гулял сквозняк, узнала от охранника, что сегодня почти никто не работает, отправилась к дому, где жил сияющий незнакомец. Трамвай остановился у знакомой остановки, но выходить Полин так и не пришлось, наоборот – сильнее вжаться в сиденье, желая раствориться, провалиться, быть где угодно, только не здесь. «Он узнает меня! Вспомнит, что где‑то видел и узнает!» — думала Полин, видя, как сияющий незнакомец входит в трамвай. Он занял свободное кресло в самом конце. Он и женщина с ребёнком. Трамвай вздрогнул, пополз дальше по холодным рельсам. Полин не знала, куда ведёт этот маршрут, но даже не утруждала себя, чтобы выглянуть в окно и запомнить детали. Куда важнее сейчас было услышать, о чем говорят незнакомец и женщина с ним. Странная женщина. Не такая сияющая, как он, но всё равно необычная. И ребёнок. Тоже необычный. Необычный так, как если бы весь мир Полин был нарисован рукой одного художника, а эти женщина и ребёнок рукой другого, отличающегося по стилю и способностям. Особенно способностям. Полин поймала себя на мысли, что не может найти недостатков в лицах незнакомцев. Они казались ей идеальными, образцами красоты. Холодной красоты, но, тем не менее, красоты. Неоспоримой красоты. Женщина и ребёнок до года. Полин не смогла удержаться и обернулась. Всё снова началось казаться нереальным. «Словно чужой мир в моем мире», — решила Полин, потому что ничего другого в голову не приходило. Трамвай снизил скорость и остановился возле готовившегося к зиме парка. Незнакомец и женщина с ребёнком вышли. Полин выждала минуту и выскочила следом за ними, за мгновение до того, как захлопнулись двери и трамвай загрохотал, уезжая прочь. В парке было безлюдно, и Полин снова начала бояться, что её узнают, увидят. Люди, за которыми она следила, остановились у озера, на холодной глади которого всё ещё плавали утки. Полин села на скамейку, вытащила из кармана тонкую книгу в мягкой обложке и притворилась, что читает. Незнакомцы стояли к ней спиной. Она не видела их лиц, но ветер доносил обрывки фраз. Странных фраз. В основном это были монотонные обвинения и обиды. Только не те, которые Полин слышала, когда их мать ещё жила с ними. Нет. Здесь всё было другим, необычным. Полин даже не могла решить обвинения ли это. Скорее всего, просто отчаяние. Отчаяние сияющего незнакомца. Чужака, застрявшего в этом большом сером городе, который ему совершенно не нравится, который он ненавидит. Последние слова задели Полин, обидели. Ей захотелось уйти, оставить этот странный парк и странных людей. Оставить с их проблемами и их ненавистью. Вернее его проблемами и его ненавистью – потому что женщина, которая держала на руках ребёнка, не говорила о родном городе Полин ничего плохого. Наоборот, Полин казалось, что этой женщине даже нравится здесь. Да. Определённо нравится. И поэтому они ссорятся. Ссорятся с сияющим незнакомцем. Ссорятся, потому что он хочет уйти, уехать, сбежать.

— Так почему бы тебе просто не сделать это? – спросила его женщина. Полин прислушалась, ожидая ответа. Ответа, после которого она точно уйдёт. Но ответа не было. Незнакомец молчал. Или же говорил так тихо, что ветер не доносил до неё его слов. Несколько минут Полин продолжала напряжённо прислушиваться, затем вспомнила отца. Отца, который так же одинок, как и незнакомец. Одинок после того, как ушла мать. И никто не понимает его. Никто не хочет его понимать. Полин поднялась со скамейки и пошла прочь, домой. Как бы там ни было, но этот вечер она планировала провести перед телевизором. И пусть отец будет снова сравнивать её с матерью и обвинять в том, чего она никогда не делала – плевать, она всё равно попробует быть с ним. Так, по крайней мере, думала Полин. Думала до тех пор, пока не увидела на своей кухне незнакомую женщину. Она сидела за столом. Отца не было.

— Вы кто? – спросила её Полин. Женщина вздрогнула, обернулась. «Совсем не похожа на мою мать», — успела отметить Полин, прежде чем из спальни вышел отец и попросил её переночевать у сестры. Полин ничего не сказала. Отец молчал, стараясь не встречаться с ней взглядом, лишь стоял в дверях кухни так, чтобы закрыть собой незнакомую женщину. Незнакомую для Полин. Женщину, из‑за которой все планы на вечер шли к черту. Её глупые подростковые планы. Полин переоделась и вышла на улицу. Трамваи довезли её до дома сестры. Полин долго стояла во дворе, убеждая себя, что нужно подняться, затем пошла прочь, в парк. Пошла туда, где можно найти сияющего незнакомца. Она не понимала почему, но ей снова казалось, что это именно он виновен во всем, что с ней случилось в последнее время. Особенно в том, что отец привёл другую женщину в их дом. Полин хотелось подойти к незнакомцу и высказать ему все, что накопилось. Все свои обиды, все свои печали и огорчения. Всё то, о чем она думала или просто чувствовала. В последние дни, недели, месяцы, годы. Он был виновен во всем. Во всех злоключениях. Даже в том, что ушла мать.

Полин выскочила из трамвая раньше, чем он успел остановиться, споткнулась, с трудом устояв на ногах, и побежала в парк. В начинавшихся сумерках было видно, как в озере плавают утки. Незнакомца не было. Незнакомец ушёл. Несколько минут Полин стояла, наблюдая за утками, затем отправилась в бар, где видела прежде сияющего незнакомца. Когда ушла мать, и отец вечера напролёт коротал вне дома, Полин всегда находила его в одних и тех же местах. Что ж, может быть, с незнакомцем всё обстоит точно так же? Полин добралась до бара и заглянула в запотевшее окно. За столиками сидело много людей, но их лица разглядеть было сложно. Полин сняла шапку, распустила волосы и вошла внутрь. Вечерняя прохлада сменилась духотой, запахом пищи, алкоголя, сигаретного дыма. Полин не боялась. Не боялась пару лет назад, когда ей было четырнадцать, и она искала в подобных заведениях отца, не боялась и сейчас, когда ей уже было шестнадцать, и мир, казалось, готов открыть перед ней все свои двери. Абсолютно все двери. Полин встретилась взглядом с барменом, прошла мимо него, стараясь подражать взрослым женщинам, которых видела вокруг. Сияющий незнакомец сидел за самым дальним столом. Сидел один. Около минуты Полин наблюдала за ним, затем подошла и села напротив. Он поднял глаза, встретился с ней взглядом. Гнев и обиды отступили. Полин даже не сразу поняла, что больше не хочет ругаться с ним. Незнакомец поднял стопку, выпил, налил себе ещё. Где‑то за спиной громыхнул смех. Чужой, неестественный смех, словно из другого мира. Полин обернулась. Компания мужчин не замечала ничего и никого вокруг себя. Весёлая, подвыпившая компания.

— Сколько тебе лет? – спросил сияющий незнакомец Полин. Она вздрогнула, снова встретилась с ним взглядом, сказала, что восемнадцать, опустила глаза. Незнакомец покрутил в руках бутылку водки, искоса поглядывая на пустую стопку, затем что‑то хмыкнул себе под нос, качнул головой. – Думаю, ты врёшь, — подытожил он.

— Ты тоже врёшь, — сказала Полин. Незнакомец снова встретился с ней взглядом. — Кто ты? – спросила его Полин. – Кто ты на самом деле?

— Кто я? – он нахмурился. Полин улыбнулась, решив, что они уже почти подружились.

— Меня зовут Полин, а тебя?

— Не думаю, что мне это интересно.

— Почему?

— Потому что я старше тебя вдвое.

— Мы можем быть просто друзьями.

— Здесь?! – он рассмеялся, не скрывая иронии, окинул бар презрительным взглядом.

— Это всё потому, что ты не местный? – Полин снова почувствовала обиду за свой город. – Здесь не так плохо, как ты думаешь.

— Откуда ты знаешь, что я думаю, глупая девчонка? – в голосе незнакомца появилась усталость.

— Я слышала, что ты говоришь об этом городе, — Полин выдержала его взгляд. – Сегодня, в парке, — сказала она, решив, что иначе он не поверит ей. – Ты был там со своей женой и ребёнком.

— Это не мой ребёнок.

— Вот как?

— А ты не мой друг. – Незнакомец выждал пару минут, затем поднялся из‑за стола, собираясь уйти.

— Я вижу твоё сияние! – выпалила Полин, не зная, как ещё остановить незнакомца.

— Сияние? – он замер.

— Утром, среди тумана… — Полин попыталась встретиться с ним взглядом, но не смогла. – Затем в толпе, среди серых людей. В парке, на работе, даже здесь, в этом баре… — она замолчала, но и незнакомец молчал. Молчал, но не уходил. – Откуда ты? – осторожно спросила его Полин. Он поджал губы, словно сдерживая рвущийся ответ, качнул головой. – Тогда, как твоё имя?

— Флавин.

— Флавин? – Полин улыбнулась. – Что это значит?

— У вас, наверно, ничего не значит.

— У нас?

— Я имею в виду этот город, — он сел за стол, налил себе ещё выпить.

— Тогда расскажи мне о своём городе, — попросила его Полин. – Там все сияют, как и ты?

— Я не знаю.

— Как это не знаешь? Ты что, не видишь своего сияния?

— Нет.

— А твоя жена? Она видит?

— Думаю, что нет.

— Тогда почему это вижу я? – Полин огляделась по сторонам. – Только я. Иначе другие давно бы сказали тебе об этом, — она вздрогнула. – Тебе ведь не говорили об этом прежде?

— Нет.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо, что я такая одна, — Полин встретилась с Флавином взглядом и улыбнулась. – Познакомишь меня со своей семьёй?

— Это ещё зачем?

— Я могу помогать твоей жене. Мне нравятся дети.

— Исключено.

— Почему? Что в этом плохого?

— Потому что ты сама ещё ребёнок.

— Уже давно не ребёнок.

— Это ты так думаешь.

— Дай мне шанс.

— Нет.

— Но мне скучно здесь! — Полин вздрогнула, услышав смех Флавина. Он поднялся и пошёл к выходу. Полин окрикнула его, но он не остановился. – Я ведь не отстану! – предупредила его Полин. Они вышли на улицу. Вместе. Поздний вечер сгустил краски. Морозный ветер обжигал щеки. Флавин шёл к трамвайной остановке. Полин семенила следом, продолжая выпрашивать шанс познакомиться с его семьёй.

— Ты отстанешь или нет? – наконец, потерял он терпение.

— Нет.

— Черт! – он снова рассмеялся, но уже как‑то устало. Трамвай долго не приходил, и Полин уже начала чувствовать, что сказала все, что было у неё в голове и скоро тоже замолчит. Замолчит и уже ничто не сможет убедить этого сияющего чужака уступить её желанию. Но за мгновение до тишины раздался грохот приближающегося трамвая. Поздние пассажиры не обратили внимания на Флавина и Полин. Флавин выбрал место возле окна. Полин встала так, чтобы быть напротив него.

— И не притворяйся, что не слышишь меня! – она настырно пыталась заглянуть ему в глаза. Флавин выдержал её взгляд, затем совершенно неожиданно кивнул. – Это значит да? – оживилась Полин, уже перестав верить, что он уступит.

— В следующие выходные. В том же парке, где мы были сегодня.

— Здорово! – вскрикнула Полин, привлекая взгляды пассажиров. Сердце забилось так сильно, что перехватило дыхание. Полин замолчала, села, не понимая, то ли это трамвай стал грохотать громче, то ли это грохочет у неё в ушах. Флавин отвернулся и снова смотрел за окно. Полин увидела знакомые витрины. – Моя остановка, — сказала она Флавину. Он кивнул. – Так значит, в следующие выходные в парке?

— Не раньше трёх.

— Не раньше трёх. — Полин вышла из трамвая, вспомнила, что не попрощалась, хотела вернуться, но трамвай уже тронулся, пополз прочь, дальше. – Он не обманет, — тихо сказала себе Полин, вспоминая сияющего чужака. – Он не такой, как остальные. – Она вошла в дом, где жила сестра, позвонила в дверь, объяснила, что отец привёл в их дом другую женщину на ночь, и легла на свободную кровать. Сестра сонно спросила, почему Полин пришла так поздно, бездумно кивнула, приняв нелепое оправдание, и пошла спать. Темнота и тишина окружили Полин. Она лежала, вспоминая сияющего чужака. Чужака, который ни на кого не похож в этом городе. Чужака, на фоне которого меркли все. Даже сестра и её семья, которые всегда казались Полин чем‑то особенным. Нет. Здесь всё обыденно. Здесь так же, как дома. Здесь всё начинается хорошо, а заканчивается… Полин вспомнила женщину на кухни своего дома. Вспомнила свою мать, закрыла глаза и попыталась заснуть. Ей приснился другой мир. Мир сияющего незнакомца. Мир, где все люди вокруг неё сияли, светились, переливались. И в этом странном мире она тоже начинала сиять. И ей нравилось это сияние, нравилось, что она одна из них – часть чего‑то нового, неизведанного. Но потом наступило утро. Хмурое серое утро. Унылое, усталое. Полин подошла к окну и долго разглядывала идущих по улице людей. Людей, которые были такими же усталыми, как и утро. Как и день, вечер, вся жизнь. В голове пронеслась мысль, что Флавин мог обмануть её, что он не придёт, исчезнет, но Полин тут же прогнала эти сомнения. Попыталась прогнать. Но чем ближе был день назначенной встречи, тем сильнее становилось сомнение. Ближе к выходным Полин даже снова сходила к сестре, собираясь рассказать о сияющем чужаке, с которым ей удалось познакомиться, но проболтав с сестрой больше часа, так и не решилась раскрыть свою тайну. Тайну, которая делала её особенной, не такой, как все. Вот только почему? Почему это сияние видит только она? И снова сомнения накатывали с новой силой. Сомнения, которые начинали уже становиться чем‑то обыденным, словно грохот трамваев, ползущих по городу, по её родному городу, который вдруг утратил своё очарование. Несколько раз Полин задумывалась о том, чтобы позвонить матери и спросить, не видит ли она сияющих чужаков, но мысль об этом лишь усиливала сомнения. Лучше было думать, что никого другого нет. Что есть только Флавин, который пришёл сюда из другого мира и она, которая видит этого странного незнакомца. «Вот встречусь с его женой и спрошу её, видит она сияние своего мужа или нет, — думала Полин. – И почему, интересно, он сказал, что ребёнок не его? Что это значит? И почему он покинул свой город, если ему здесь так плохо?» Вопросов становилось всё больше и больше. И снов. Снов, в которых Полин видела чужой мир. Мир, который очаровывал её. Мир, в котором, казалось, исполняются все её желания и мечты. А утром, проснувшись, Полин долго лежала в кровати и убеждала себя, что все эти видения, сны не имеют ничего общего с реальностью. Потому что если бы в том дивном мире действительно исполнялись все мечты, то никто не пожелал покидать его добровольно, а Флавин покинул… Полин ухватилась за слово добровольно. «А что если его заставили это сделать? За проступок, преступление, ошибку?» И новые сомнения навалились на Полин, прижали её к земле. Сомнения, с которыми приходили видения. Одно страшнее другого. Видения, в которых Флавин превращался из сверкающего незнакомца в тёмного и мрачного злодея, которому не нашлось места в сияющем мире, где исполняются мечты. «Но ведь он живёт с нормальной женщиной. У них ребёнок…» — говорила себе Полин, убеждая себя, что просто обязана отправиться на выходных в парк и встретиться со странной семьёй. Встретиться и всё узнать, успокоиться и только после этого сделать выводы. Без страха и сомнений. Без фантазий и снов. Подобные мысли помогли Полин успокоиться, но когда настал день встречи, она снова начала нервничать. Нервничала, когда проснулась, нервничала, когда ждала трамвай, когда ехала в парк, на скамейке возле озера. «Они не придут, — появились новые сомнения, но Полин так и не смогла понять боится этого или хочет, чтобы так оно и было. – Они обманут меня, скроются. И всё это будет лишь вымыслом, воспоминанием». Она даже начала верить в это. Начала убеждать себя, потешаться над своей фантазией. Но затем увидела Флавина, его жену, ребёнка. Вздрогнула. Мысли разбежались, рассыпались.

— Это Полин, и она видит моё сияние, — сказал Флавин своей жене, когда они поравнялись с Полин. Женщина нахмурилась, ожидая подвоха. – А это Габу, — сказал Флавин Полин, указывая на свою жену. Полин кивнула. Женщина напротив неё всё ещё хмурилась. Хмурился и ребёнок, которого она держала на руках, словно чувствуя сомнения матери.

— Ты что, не говорил ей обо мне прежде? – спросила с укором Полин. Флавин качнул головой. – Нужно было сказать.

— Что, черт возьми, всё это значит? – вмешалась в разговор Габу.

— У вас тоже очень странное имя, — сказала ей Полин. – Как и у вашего мужа.

— А сияние? – Габу требовательно уставилась на Флавина. – Это что, шутка?

— Нет.

— Так она знает, откуда мы?

— Сомневаюсь.

— Тогда зачем ты привёл нас сюда?

— Я обещал ей.

— Эй! – не вытерпела Полин. – Я всё ещё здесь. Забыли? Хватит говорить так, словно вокруг никого нет! – Габу повернулась к ней, смерила внимательным взглядом.

— Чего ты хочешь от нас? – строго спросила она.

— Подружиться.

— Подружиться?

— Разве это плохо? – Полин увидела растерянность на лице Габу и улыбнулась. – Расскажите мне, как вы познакомились?

— Как познакомились? – Габу растерянно посмотрела на Флавина. Он пожал плечами.

— У вас много друзей в этом городе? – снова спросила Полин, но уже их обоих. Ребёнок на руках Габу заинтересованно протянул к Полин руку. – Кажется, я ему нравлюсь.

— Да. Кажется, — согласилась с ней Габу. – Хочешь подержать её?

— Подержать?

— Не бойся.

— Да я и… — Полин замялась. Габу передала ей ребёнка. – Такой лёгкий!

— Это плохо?

— Я не знаю, — Полин смотрела в голубые глаза ребёнка. – Наверное, нет.

— Я тоже думаю, что нет, — впервые за время знакомства Габу улыбнулась. – Можно тебя спросить?

— Конечно.

— Зачем мы тебе?

— Я не знаю. Просто интересно и… — Полин бросила короткий взгляд на Флавина. – Никто из моих друзей больше не сияет.

— И на что это похоже? Я имею в виду видеть человека из другого мира.

— Мира?

— Города, если тебе так проще.

— Необычно.

— И все?

— Наверно, — Полин нахмурилась. – Вот только…

— Хочешь спросить, много ли нас?

— Да.

— Думаю, что много. Даже для такого большого города, как ваш много.

— Тогда почему мы ничего не знаем об этом?

— Потому что твой мир самый чистый из всех остальных. Здесь есть только люди…

— И скука, — добавил Флавин, обрывая её на полуслове. – Серая, мрачная скука.

— А твой мир был интересней? – спросила его Полин, стараясь не обижаться на критику родного города.

— Мой мир жил, знал, что живёт и старался взять от этой жизни, как можно больше. А здесь всё словно пропитано смертью, неизбежностью, фатализмом. И что самое странное, люди, кажется, привыкли жить с мыслью об этом. – Он отыскал взглядом уток на начинавшей замерзать глади пруда. – Да. Именно так. Весь этот мир, словно это озеро. А люди – утки, которые знают, что скоро придёт зима, но почему‑то не улетают.

— Вообще‑то, обычно они улетают, — сказала Полин, возвращая ребёнка Габу. – Вам тоже не нравится мой город?

— О, нет! – рассмеялся Флавин. – Габу без ума от него. Думаю, она всегда мечтала найти нечто подобное. Она и этот ребёнок!

— Он не хотел идти сюда со мной, — сказала Габу, словно желая извиниться перед Полин за слова Флавина, попытаться оправдать его. – В своём мире он чувствовал себя нужным, знал своё место, свою роль, а здесь… здесь он чувствует себя чужаком.

— Почему бы тогда ему не вернуться?

— Потому что он не может.

— Из‑за тебя?

— Из‑за этого чертового города! – подал голос Флавин, продолжая с отвращением разглядывать уток. – Габу знала, как пройти сюда, но вот как вернуться в мой родной город – нет.

— Это правда? – Полин бросила на Губу озадаченный взгляд.

— Ни одной карты, ни одного трамвая, ни одного чужака… — продолжал Флавин.

— Ты чужак, — как‑то растерянно напомнила ему Полин. – Да и трамваи у нас есть… — она вздрогнула, услышав смех.

— Серый, печальный город! – помрачнев, сказал Флавин и, не поднимая головы, пошёл прочь. Полин хотела поспорить, но для этого ей нужно было бежать за ним следом.

— Не обижайся на него, — сказала ей Габу. Ребёнок на её руках стал вдруг по–взрослому серьёзным и задумчиво смотрел, как уходит его приёмный отец.

— Вы такие разные с Флавином, — сказала Полин.

— Возможно.

— Могу я узнать, как вы познакомились?

— Он вёл дело моего брата в суде.

— Так он адвокат?

— Причём очень хороший адвокат.

— Не люблю адвокатов.

— В вашем городе нет адвокатов. Вернее нет тех судов, где могли бы найти своё место хорошие адвокаты, – Габу примирительно улыбнулась. – Только не подумай, что я ставлю это тебе в укор. Нет. Так, неверное, даже лучше, – она задумалась, устремила взгляд к уткам.

— А за что судили твоего брата? – спросила её Полин.

— За убийство.

— Убийство? – Полин невольно передёрнула плечами. – Это была… была случайность?

— Нет. Ему нравилось убивать.

— Зачем же тогда Флавин его защищал?

— Затем, что это было громкое дело. А громкое дело – хорошая реклама. Для адвоката это главное – фотографии в газетах, имя по телевидению.

— По–моему, это мерзко.

— В городе Флавина – это естественно.

— Тогда мне не нравится его город.

— Мне он тоже не очень нравился.

— Из‑за таких, как твой брат?

— Не только.

— Есть что‑то ещё?

— Многое.

— А люди? Они такие же, как здесь или… злее?

— Злее? – Габу едва заметно улыбнулась. – Не думаю, что они злые, просто…

— Просто такая жизнь вокруг них?

— Да.

— И поэтому ты захотела растить ребёнка здесь? Захотела спрятать его, оградить?

— Отчасти.

— И уговорила Флавина последовать за тобой?

— Уговорила? О, нет! Сомневаюсь, что кто‑то мог уговорить его покинуть свой город. Просто так сложились обстоятельства. Просто… — Габу замолчала, не желая продолжать.

— А ребёнок? – спросила её Полин. – Он родился уже здесь или же там, в другом городе?

— Здесь.

— Значит, его отец мужчина из этого города?

— Нет.

— Но…

— Иногда всё становится очень сложным, Полин.

— Или странным.

— Или странным, — согласилась Габу.

— Моя мать ушла от нас с отцом три года назад, — сказала Полин после минутной паузы.

— Ушла в смысле умерла или просто ушла?

— Просто ушла.

— Тогда не страшно.

— Но обидно.

— За отца?

— За себя, — Полин улыбнулась младенцу на руках Габу. – Ты ведь не бросишь его?

— Нет.

— А Флавин? Думаешь, он сможет стать ему хорошим отцом?

— Сомневаюсь.

— Тогда зачем живёшь с ним?

— Куда же его теперь денешь?! – Габу вымучила усталую улыбку. Полин заглянула ей в глаза.

— Ты ведь не любишь его? – спросила она.

— Кого? Ребёнка? – растерялась Габу.

— Флавина.

— Ах, Флавина… — её взгляд устремился к супругу. – Нет. Наверное, уже нет.

— А раньше? Там, в другом городе.

— И раньше, тоже нет.

— Понятно… — протянула Полин и отвернулась, чтобы Габу не смогла разглядеть в её глазах сомнения.

— Вспоминаешь мать? – спросила её Габу.

— Думаю, вы с ней очень похожи.

— Потому что она тоже не любила твоего отца?

— Любила. Когда‑то давно, наверно, любила. Но потом бросила. Ты тоже бросишь Флавина. Обязательно бросишь. И бросишь намного раньше, чем мать бросила моего отца. Найдёшь кого‑то поинтересней, или вернётся настоящий отец твоего ребёнка…

— Не брошу.

— Почему?

— Потому что он знает меня. Знает мою историю, а с другим… С другим всё будет снова сложно. С другим всё придётся начинать заново.

— Заново? – Полин хмурилась около минуты. – Но ведь это глупо.

— Это жизнь. Когда‑нибудь ты тоже поймёшь.

— Не пойму, — Полин увидела снисходительную улыбку на лице Габу и почувствовала, как начинает злиться. – Так нельзя. Так не хорошо, – она тряхнула головой. – Когда я видела вас втроём, то думала, что вы настоящая семья, а так… так вы…

— Самые обыкновенные? – помогла ей Габу. Щеки Полин вспыхнули румянцем. Она открыла рот, пытаясь что‑то возразить, задыхаясь подступившим к горлу гневом, поджала губы, снова открыла рот, резко крутанулась на месте, пошла прочь, собираясь догнать Флавина, рассказать ему обо всем. Габу перестала улыбаться, потеряв к новой знакомой интерес. Ребёнок ухватил её за волосы, причинил боль. Габу улыбнулась ему и пригрозила пальцем. Девочка улыбнулась в ответ беззубым ртом. Девочка, которая сейчас была похожа на своего отца. На своего настоящего отца. Отца, который остался где‑то далеко. Недосягаемо далеко. В другом городе, другом мире, другой реальности. Запрокинув голову, Габу устремила взгляд к серому, хмурому небу. Вся её жизнь была где‑то там. Её брат был где‑то там. Брат безумец. Брат убийца. Брат, из‑за которого она едва не оказалась в тюрьме, если бы не появился Флавин и не спас её. Её, а не брата. Здесь она соврала Полин, но мотивы, по которым Флавин защищал её вначале, были прежними. Слава и известность. Адвокат жаждал их так же, как их жаждал её брат. Брат, из‑за которого она оказалась здесь. Брат по имени Пилс.

Глава вторая

Ожившие воспоминания заставили Габу вздрогнуть, словно прошлое могло вернуться, схватить её за горло. Снова захотелось убежать. Из парка, из города. Убежать туда, где никто ничего не знает. Перед глазами появились забытые картины. Ужасные картины. Картины её безумного брата. Картины, которые перед судом печатались во всех газетах Андеры – чудесного города, в который Габу приехала к брату, надеясь начать новую жизнь, начать всё с чистого листа. Но брат изменился. Он жил в мастерской, где не было ни одной картины. Лишь запах краски и пыли. Жил ночью. В городе огней и порока. А днём спал. Его кровать стояла у дальней от окна стены. Для сестры он выделил диван. Габу распаковала чемодан. Чемодан, в котором почти не было личных вещей. Всё осталось позади, в прошлом. В нежеланном прошлом, на фоне которого даже пыльная мастерская брата казалась раем. Да и сам мир, что остался позади не мог соперничать с миром Андеры. Здесь всё казалось глянцевым, светящимся, словно оказался в сказочном сне, где все мечты могут исполниться. А мечты были простыми и нетребовательными. Мечты Габу. И даже брат, который спал весь день, а на ночь уходил куда‑то, не говоря ни слова, не мог развеять веру, что всё будет хорошо. Хорошо в этой новой жизни. И это были не вера и надежда, Габу знала, что всё будет именно так. Знала, с того самого момента, как увидела Андеру. Знала, убираясь в мастерской брата. Знала, открывая дверь высокому незнакомцу, который назвался другом брата. Брата, которого снова не было дома. И это имя… Это необычное имя, которое ещё тогда показалось ей странным.

— Юругу? – спросила она, меряя статного незнакомца оценивающим взглядом. – Из каких ты мест, Юругу?

— Отовсюду, — он улыбнулся. У него были крепкие белые зубы. В голубых глазах играло, переливаясь, небо.

— Тогда не удивлена, что ты сошёлся с моим братом. Он тоже отовсюду, — попыталась пошутить Габу. Незнакомец снова улыбнулся, спросил, может ли он войти и подождать Пилса в мастерской.

— Конечно, — Габу спешно отступила в сторону. Мужчина принёс за собой запах морской свежести и цветов. – Всегда хотела сходить на пляж, — сказала ему Габу. – А то уже неделю в городе, а моря так и не видела.

— Это можно исправить. — Юругу подошёл к окну. Узкие бедра, широкие плечи – Габу буквально любовалась им. – Вечер только начинается, — он распахнул шторы, открыл окно. Исходивший от него запах морской свежести, сменился свежестью остывающего дня. – Земля всё ещё прогрета. Воздух тёплый и вода. – Юругу обернулся. Взгляд его стал доверчивым, как у ребёнка, но… Но где‑то там, за глазами, Габу казалось что она видит что‑то ещё. Что‑то глубокое. И это ей нравилось.

— Никогда не была на пляже ночью, — призналась она.

— У тебя есть купальник?

— Есть ли у меня купальник?! – Габу рассмеялась. – Мы ведь на Андере! – она смутилась, увидев на лице Юругу снисходительную улыбку. – Разве люди приезжают сюда не ради моря и развлечений?

— Возможно.

— Да, ладно! Даже мой брат оказался здесь, потому что не смог найти лучшего места для отдыха!

— Возможно, – взгляд Юругу стал колким. Габу казалось, что ещё немного, и она начнёт чувствовать его на своей коже.

— Пойду, переоденусь, — сказала она, подошла к ширме в дальнем углу, остановилась, обернулась. – Я ведь правильно поняла тебя? Мы пойдём на пляж?

— Ты правильно всё поняла, — заверил её Юругу. Его голубые глаза вспыхнули хищным огнём. Огнём, который понравился Габу. «И брата, нет! – думала она. – Так рано, а он уже ушёл, словно знал, что придёт этот голубоглазый красавец!» Габу раскрыла чемодан. Вещи высыпались, словно специально издеваясь над ней. Она попыталась их собрать, но размер неестественно увеличился. Чемодан хлопал беззубой пастью, из которой настырно торчали то полы платья, то пояс, то футболка. Габу выругалась себе под нос, пнула чемодан ногой, вынырнула из‑за ширмы, замерла. Незнакомец стоял у окна, разглядывая её, наклонив на бок голову.

— Что? – растерялась Габу, невольно оправляя подол юбки. – Что не так?

— Ты знаешь, что твой род самый древний? – спросил её Юругу.

— Это брат тебе рассказал? – Габу покраснела. Не знала почему, но чувствовала стыд. Стыд за брата, за его хвастовство, заносчивость, его ложь. – Не слушай его. Он всегда врёт, — сказала она Юругу.

— На этот раз он не врёт.

— Так ты поэтому здесь? – тень разочарования заставила Габу нахмуриться.

— Новый мир начался с таких как ты и твой брат, — примирительно улыбнулся Юругу.

— Только было это тысячи лет назад, а мне и четверти века нет.

— Но, тем не менее, ты маланин, — Юругу подошёл к двери. Его взгляд пленил, запах – увлекал за собой. Габу увидела, как открылась дверь. Открылась, словно Юругу и не прикасался к ней. – Ты идёшь?

— Конечно! – она тряхнула головой, взяла его под руку. Вопреки ожиданиям, волнение не прошло, а лишь усилилось. – Ты странный, — призналась Габу. – С тобой странно. Такое чувство… — неожиданно её осенило. – Ты тоже маланин?!

— Никогда раньше не обнимала маланина?

— Только брата.

— Но с братом не так?

— Нет.

— А со мной?

— С тобой волнительно. Это всегда так?

— Обычно да.

— И много у тебя было таких, как я?

— Малани не редки. Не так редки, как флориане.

— Флориане? Я думала, их давно уже нет.

— Многие так думают.

— А ты нет?

— Нет.

— Значит, ты видел одного из них? Или просто так говоришь об этом, чтобы произвести впечатление?

— Видел.

— А меня познакомишь?

— Зачем?

— Ну, это ведь Андера. Говорят, здесь сбываются все мечты. А кто не мечтает познакомиться с флорианом?

— Это из‑за легенды?

— Какой легенды?

— Говорят, ни один мужчина не сможет сравниться с ними в искусстве любви.

— Так уж и не один?! – Габу натянуто рассмеялась, затем поджала губы. – А ты думаешь, что это правда?

— Конечно.

— А как же малани?

— Малани тоже не плохи, но до флориан им далеко.

— Не всем женщинам нужен в отношениях лишь секс.

— Вот как? И что нужно тебе?

— Пляж.

— И все?

— Возможно, — Габу бросила на Юругу косой взгляд и улыбнулась. – Ну, а о женщинах малани, что ты можешь сказать? Какие мы?

— Древние.

— Древние?!

— Древние и чистые.

— Не самый лучший комплимент, который я слышала.

— Это не комплимент, — Юругу махнул рукой, остановил такси. Габу заглянула в жёлтый кэб, убедилась, что водитель – человек, забралась в салон. Юругу сел рядом. По дороге на пляж он всё время смотрел за окно, но Габу так и не смогла понять, местный он или нет.

— Странный город, — осторожно протянула она, надеясь, что по реакции Юругу сможет наконец‑то определить отсюда он или нет.

— Все города странные, — также на распев сказал Юругу. – По–своему, странные. – Такси остановилось. Поток пешеходов хлынул с тротуара на дорогу. Многоликий поток, многонациональный. Рука к руке, плечо к плечу. Мужчины и женщины. Монстры и герои. Десятки видов и рас. Сотни лиц, которые начинают напоминать натянутые на голый череп маски. Вместе. Днём и ночью. В искрящемся танце жизни.

— Иногда мне хочется, чтобы всё было проще, — призналась Габу. – Хочется, чтобы вокруг были только люди, хочется, чтобы все открытия и технологии замедлились, застыли, вернулись на пару тысячелетий назад.

— Ты тоже не человек, — осторожно напомнил ей Юругу.

— Но я, по крайней мере, похожа на них, в отличие от… — она взглядом указала на проходившего перед машиной уродца с четырьмя руками.

— Когда‑то все были – малани. Даже люди.

— Жалко, что те времена прошли.

— Твоему брату нравится этот мир.

— Я не мой брат.

— Это правда, — на лице Юругу появилась едва заметная улыбка. – В этом мире он нашёл своё признание.

— Сомневаюсь, что его картины когда‑нибудь станут продаваться, — критично скривилась Габу. – Даже в безумном хороводе этого города.

— Не ставь на нем крест.

— Не ставлю, но, боюсь, другие это уже сделали за меня, — Габу бросила на Юругу косой взгляд. Кто он? Откуда? – А ты, случайно, не агент? – спросила она. – Если агент, то сразу разочарую тебя – ничего у тебя с Пилсом не выйдет. Он не поддаётся контролю. Ему нужно всё и сразу. Быстро. – Такси тронулось, бесшумно поползло дальше, вперёд, к морю.

— Тебе нужно верить в брата, — тихо, но твёрдо сказал Юругу. – Поверь мне, не пройдёт и года, как он заявит о себе, как художник, заставит говорить о себе, писать в газетах.

— Ты оптимист! – Габу попыталась рассмеяться, но не смогла, испугавшись, что обидит своего нового знакомого. – Хотя, это, возможно, и не так плохо, — поспешила она сгладить углы. – Не люблю людей, которые во всем видят только плохое.

— Я не человек, — напомнил ей Юругу, заставив вспомнить чувства, которые вызывало его прикосновение. – И не говори, что тебе не понравилось, — добавил он.

— Что не понравилось? – растерялась Габу.

— Вот это, — Юругу снова прикоснулся к её руке. Габу вздрогнула, но руку убирать не стала.

— Это чувство… — она поджала, затем облизнула внезапно пересохшие губы. – Это из‑за того, что малани самые древние или же из‑за того, что мы просто малани?

— Малани не самые древние. Были и те, кто жили до них.

— Никогда не слышала об этом, — голос Габу дрогнул. Прикосновение руки Юругу волновало, сбивало с мысли, поднимая что‑то из глубин естества.

— Это забытая история.

— История или миф?

— История.

— И что же стало с этой древней расой? Они вымерли? Как вымрем и мы, малани, когда‑нибудь?

— Они не вымерли. Они просто изменились.

— Вот как?

— Эволюция.

— Как наука?

— Да.

— И где же тогда они сейчас?

— В другом пространстве, в другом времени, в другом обличие.

— Звучит так, как если бы они просто умерли. По крайней мере, моя мать всегда говорила так о тех, кто умирал.

— Всё рано или поздно превращается в легенды.

— Думаешь, с нами это тоже когда‑нибудь произойдёт? Думаешь, настанет день и малани тоже станут легендой?

— В каком‑то роде.

— Что это значит?

— Это значит, что я надеюсь на это, — Юругу едва заметно улыбнулся. Такси резко тормознуло, спасая жизнь диковинному животному, выскочившему из‑под бампера в последний момент. Габу и Юругу подались вперёд. Их колени соприкоснулись. Габу снова вздрогнула. Сердце в груди ёкнуло. «Почему же я никогда не встречалась с малани?» — подумала она с грустью и укором к себе, желая лишь одного – подвинуться к своему соплеменнику ещё ближе, сесть с ним бок о бок. Чувствовать его тепло, его близость, его дыхание, его жизнь… Но машина снова тронулась, вперёд, к береговой линии пляжа. Габу увидела жёлтую линию песка, голубую даль, под которой раскинулись бесконечные подводные города. Тёмные и мрачные города. Сырые, пропахшие солью и водорослями. Города, жители которых так часто видели за куполами море, но никогда не могли прикоснуться к нему, представить его тёплым, искрящимся… Нет, лишь темно–синее уныние, давящая безнадёжность. – Первый раз на поверхности? – спросил Юругу, когда они вышли из машины. Такси лихо развернулось и умчалось прочь. Габу не заметила, не услышала. Ничего ни заметила, ничего не услышала. Даже голос Юругу был далёким и не относящимся к ней. Всеми мыслями завладело прошлое – подводный город под прозрачным куполом. Даже вечерний морской бриз перестал нести свежесть, уступив место тяжёлому запаху соли.

— Брат говорил тебе, что мы родились в одном из подводных городов? – спросила Габу Юругу, продолжая смотреть на бесконечную морскую даль, за горизонтом которой остывало алое, заходящее солнце. – Эти города – не самое лучше изобретение людей.

— Откуда ты знаешь, что это были люди? – не то в шутку, не то всерьёз спросил Юругу.

— Малани никогда не создали бы ничего подобного. Мы писатели, философы, поэты, художники, а это… — она нахмурилась, пытаясь подобрать подходящее слово, но так и не смогла этого сделать.

— Когда эти города только строились, это казалось хорошей идеей, — сказал Юругу. – Никто не знал, что они превратятся в отстойник этого мира.

— Хорошее сравнение.

— Я имею в виду, что они не всегда были такими. Многие даже мечтали поселиться в первых городах. К тому же это помогло решить проблему перенаселения.

— Почему же ты сам не поселился там?

— Потому что кто‑то должен был остаться здесь, — Юругу снова улыбнулся. На этот раз его улыбка вызвала раздражение Габу. Она не видела её, но чувствовала всем своим естеством. – Давай искупаемся, — неожиданно предложил Юругу, словно почувствовав, что нужно спешно менять тему разговора. Он сделал пару шагов вперёд, сбросил на жёлтый песок свою одежду и неспешно пошёл к наползавшим на берег пенящимся водам. Габу видела его спину. Видела его узкие бедра и широкие плечи. Видела его загорелую кожу. Войдя в воду по колено, Юругу обернулся. – Ты идёшь? – позвал он Габу. – Плыть не так уж и сложно, как кажется, — Юругу снова улыбнулся. Габу смерила его внимательным взглядом. – Не бойся.

— Кто сказал, что я боюсь?! – она презрительно фыркнула и начала неспешно раздеваться, стараясь выглядеть естественно и непринуждённо. Прохладный вечерний воздух окутал тело. Волны накатились на берег, облизнули ступни ног. Габу вздрогнула. Юругу взял её за руку. – Я же сказала, что не боюсь! – огрызнулась Габу, однако его руку не отпустила. Они вошли в воду. Вошли в мир, который Габу привыкла видеть вокруг себя, за стеклянным куполом подводного города, в котором провела всю свою прежнюю жизнь. Вода подступила к коленям, поясу, груди. Габу подняла голову, отпустила руку Юругу и, оттолкнувшись от песчаного дна, поплыла вперёд, неспешно помогая себе руками и стараясь держать лицо над водой. Юругу плыл рядом.

— Удивлён, что я умею плавать? – спросила его Габу, отплёвываясь от попавшей в рот солёной воды. – Ты не поверишь, но мне нравилось ходить в местный бассейн, каким бы грязным его не считали.

— Я знаю.

— Что ты знаешь?

— Знаю, какие бассейны в подводных городах.

— Вот как? – Габу попыталась повернуть голову и встретиться с ним взглядом. Вода снова попала в рот.

— Я был во многих городах, — сказал Юругу, когда Габу откашлялась.

— Кому интересны подводные города?! Это же помойка мира!

— Считай, что я просто люблю путешествовать.

— Так значит, ты был и на других планетах?

— Был.

— И каково это?

— Они все разные. Очень разные.

— Я не о планетах. Я о дороге. Говорят, в подпространстве между мирами происходят странные вещи.

— Везде происходят странные вещи.

— Ты знаешь, о чем я говорю.

— Разве в твоём подводном городе не было ничего странного? – Юругу заплыл вперёд, повернулся и теперь плыл перед Габу лицом к ней. – Вспомни район, где находился «Чёрный бар». Разве там никогда не происходило ничего странного?

— Ты был в моем городе?!

— Я же говорю, что был во многих местах, — он попытался добродушно улыбнуться, но вместо теплоты и дружбы его улыбка напомнила Габу хищный оскал.

— Ты знаешь, что у нас думали, будто в районе «Чёрного бара» находится незаконный подпространственный генератор? Я даже знала тех, кто рассказывал о том, что путешествовал между мирами за полцены.

— Думаю, некоторые из них не врали.

— Так ты тоже был там?

— Однажды.

— И что? Где‑то там действительно была дверь в другой мир?

— В пространство между мирами.

— И как там?

— Сыро и одиноко.

— Людям там не место.

— Ты – маланин.

— Я почти что человек. Как и ты, между прочим.

— Да… Как и я… — Юругу развернулся и поплыл веред, быстро удаляясь в тёмную даль.

— Куда ты? – крикнула ему Габу. Он не ответил. – Подожди! – Она обернулась. Сумерки опускались на море. Берег был далёким, едва различимым. – Черт! – Габу попыталась отыскать взглядом Юругу. Его нигде не было видно. Никого не было видно. – Куда ты делся?! – закричала она. – Эй! Это не смешно, слышишь? Я не люблю таких шуток! – Габу выждала около минуты, затем развернулась и поплыла назад, ругая себя за то, что удалилась так далеко от берега. Усталость начала накатываться как‑то стремительно быстро, и Габу вдруг поняла, что у неё не хватит сил, чтобы добраться до суши. Ноги вытянулись в струну, пытаясь нащупать дно. Тёмная вода начала казаться густой жижей, которая проглотит её, как когда‑то давно проглотил туман в районе «Чёрного бара». Белый, непроглядный туман. Туман, в котором Габу совершенно утратила ощущение пространства. Казалось, что весь мир вокруг изменился, стал другим, не тем, к которому она привыкла. И ещё эти голоса! Габу могла поклясться, что слышала, как дети зовут её, просят прийти к ним на помощь. Крохотные дети, которые совсем недавно научились разговаривать и ещё едва могут складывать слова, копируя их у взрослых. «Наверное, они просто заблудились, — подумала тогда Габу. – Да и кто бы не заблудился в таком тумане?!» Она сделала осторожный шаг вперёд, затем ещё один и ещё. Детские голоса усилились. «Значит, я иду правильно». Она ускорила шаг, выставив перед собой руки, упёрлась в стену, остановилась, но голоса продолжали звать её. Голоса, которые, казалось, даже знают её имя. «Неверное, здесь где‑то есть дверь», — решила Габу, осторожно продвигаясь вдоль стены на звуки детских голосов. «Сюда! – звали они. – Помоги нам! Мы здесь! Ты нужна нам. Пожалуйста!» Габу нащупала дверной проем. Туман, заполнивший переулок не далеко от «Чёрного бара», казалось, струился именно отсюда, именно из этой двери. – Что за черт? – она недоверчиво подалась вперёд, заглянула в дверной проем. Где‑то впереди замаячили крохотные детские очертания. Даже не очертания, а скорее слабые тени. И голоса… теперь к ним добавились всхлипы. Тихие, беспомощные. – Да что же это такое?! – Габу переступила через порог, вздрогнула, почувствовав, как кто‑то схватил её за локоть.

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказал незнакомец, направляя призрачно–синий луч своего фонаря вперёд. Крохотные, похожие на крыс–переростков существа с красной кожей сидели на покрытых слизью валунах, продолжая звать Габу детскими голосами.

— Господи! – Габу невольно попятилась назад, натолкнулась не незнакомца, обернулась, но так и не смогла разглядеть из‑за тумана его лица.

— Не думаю, что ты захочешь знакомиться с ними, — сказал он.

— Это уж точно, — согласилась Габу, всё ещё не в силах оторвать взгляд от уродливых существ. – Но эта дверь… Я думала, она ведёт в какое‑то здание, а там, кажется, целый мир.

— Не мир, а всего лишь пространство между мирами, — сказал незнакомец. Фонарь, который он держал в руке, погас. Мир снова скрылся за пеленой тумана. Мир, который разделился надвое: мир за дверью и мир перед дверью.

— Как мне выбраться отсюда? – спросила Габу, но вместо ответа услышала лишь, как захлопнулась дверь. – Подожди! – она вытянула руку, пытаясь отыскать дверную ручку, но вокруг были только стены. Да и туман без подпитки извне начинал слабеть. Клубился ещё какое‑то время в подворотне, затем растаял. Габу осталась одна. Ни двери. Ни незнакомца. Лишь воспоминания, в реальности которых она сильно сомневалась. Сомневалась тогда, в грязном подводном городе. Сомневалась и сейчас, в теплом море Андеры – месте, которое брат считал самым красивым во всем мире. Но воспоминания помогали отвлечься, вытеснить отчаяние и плыть. Плыть к своему спасению…

Тяжело дыша, Габу выбралась на берег и повалилась на спину. Нагретый за день песок всё ещё хранил солнечное тепло. Юругу сидел рядом. Габу видела, как блестят его глаза.

— Ты всё время был рядом? – не столько спросила, сколько пришла к убеждению она. Юругу кивнул. Габу увидела, как на его губах появилась улыбка, и кивнула в ответ. Нужно было отдышаться, нужно было собраться с мыслями.

— Я бы ни за что не бросил тебя, — сказал Юругу.

— Не бросил? – Габу вспомнила незнакомца в тумане, спасшего её от встречи с похожими на крыс тварями. – Не бросил когда? Сейчас или год назад, там в тумане? – она снова попыталась встретиться с ним взглядом. – Это ведь был ты, там, в подводном городе, недалеко от «Чёрного бара».

— Возможно.

— И что ты там делал? Путешествовал между мирами? Пытался сэкономить, пользуясь услугами незаконного подпространственного генератора? – Габу нахмурилась. – Скажи, идея познакомиться со мной пришла тебе в голову ещё тогда или же наша новая встреча здесь и сейчас, странная случайность?

— Ты маланин.

— Ты тоже.

— Поэтому я искал тебя.

— Значит, брат был лишь уловкой? – Габу не знала, злиться ей или нет. – Это ты дал ему денег, чтобы он забрал меня к себе?

— Я дал ему намного больше, чем деньги.

— Вот как? И что же, если не секрет?

— Его мечты.

— Мечты? – Габу рассмеялась. – Кому нужны мечты отчаявшегося художника?!

— Быть может, самому отчаявшемуся художнику? Ты никогда не думала о том, чего на самом деле хочет твой брат?

— Мой брат странный.

— И ты думаешь, он мечтает лишь о том, чтобы рисовать картины, которых никто не увидит?

— О чем же ещё?

— О славе, например.

— Это те же картины.

— Да, но слава бывает разной. И дороги к ней ведут через разные переправы.

— Так ты ещё и философ?

— Возможно, — Юругу наклонился и смахнул с лица Габу прядь рыжих волос. Его прикосновение снова вызвало волнительное возбуждение. – Ты не возражаешь? – спросил он.

— Против чего я должна возражать? – Габу прикрыла глаза, не в силах противостоять нахлынувшим чувствам. Мир словно начинал вращаться вокруг, делая их – её и Юругу, своим центром. – Черт! У малани всегда так? – спросил Габу, мечтая лишь о том, чтобы Юругу поцеловал её, усилив охватившую сознание эйфорию.

— Это только начало.

— Начало? – Габу смерила его недоверчивым взглядом. – Такое чувство, что я уже схожу с ума.

— Мы просто малани.

— Да, — Габу попыталась собраться, но не смогла. – Давай вернёмся в мастерскую брата.

— Зачем?

— Ты знаешь, — она всё ещё ждала поцелуя.

— Мы можем сделать это и здесь.

— Но… — Габу попыталась найти довод, чтобы отказать, но так и не смогла. Люди? А что люди? Мир? Да какое он имеет значение сейчас?! – Тогда поцелуй меня! – попросила она. Юругу улыбнулся, склонился над ней. Его дыхание было тёплым и желанным. Габу жадно вдохнула его, заполнив свои лёгкие. Голова закружилась. Мысли окончательно рассыпались, утратив стройность. Мир перестал существовать, а следом за миром и осознание своей собственной личности. Габу показалось, что она растаяла, высохла, словно оставшаяся на берегу морская пена, на которую светит солнце. Яркое, жаркое солнце. Слепящее солнце.

Подняв руку, Габу прикрыла глаза, прячась от прямых солнечных лучей. Был день. Она лежала у берега моря. Одна. Высоко в небе летали чайки. В какой‑то момент Габу даже показалось, что это ещё один сон, ещё одна иллюзия, продолжающая безумство её близости с малани. Она закрыла на мгновение глаза, но… но это был не сон. Нет. Собрав разбросанную на песке одежду, Габу спешно оделась. Никто не обращал на неё внимания. Или притворялся, что не обращает. Габу покидала пляж, заставляя себя не оглядываться, не искать косые взгляды, которых в её родном городе было бы так много, что хотелось бы провалиться сквозь землю, но здесь… здесь всё было по–другому. Здесь, казалось, всем наплевать на неё. Всем, кроме малани по имени Юругу. Габу вспомнила их первую встречу, там, в подворотни подводного города. «Не верю, что это была случайность», — твёрдо решила для себя Габу, поймала такси, откинулась на заднем сиденье и толи задремала, толи вернулась к воспоминаниям сладкой истомы минувшей ночи. Далёкое эхо страсти наполнило грудь. Габу невольно улыбнулась.

— Приехали, — прервал грубым голосом полет её мыслей таксист. Габу наградила его недовольным взглядом, заплатила за поездку, поднялась на этаж, где находилась мастерская брата, осторожно открыла дверь, увидела Пилса, который спал на кушетке, поджав к груди колени, словно ребёнок, попыталась убедить себя ни о чем не спрашивать его, но вместо того, чтобы пройти за ширму, переодеться и принять душ, подошла к кушетке и ткнула брата кулаком в плечо.

— Что он пообещал тебе? – требовательно спросила она, едва он открыл глаза. – Юругу. Малани. Твой агент или кто он там…

— А что с ним? – сонно моргая, спросил Пилс.

— Не притворяйся! – Габу снова ткнула его кулаком в плечо.

— Эй!

— Говори, зачем я нужна ему? – она снова замахнулась.

— Ты не нужна ему. Ему нужен я. – Пилс перехватил её руку. – И хватит уже меня бить!

— Ты знаешь, что он вчера приходил сюда?

— Знаю.

— Вот как?

— Он нашёл меня утром и сказал, что провёл с тобой ночь.

— И как это тебе?

— Никак. Ты взрослая девочка, он взрослый мальчик…

— Вот, значит, как! – Габу снова замахнулась, встретилась взглядом с братом и недовольно фыркнув, пошла прочь.

— Я думал, тебе будет интересно встретиться с настоящим малани, — сказал ей брат, словно пытаясь извиниться. – К тому же ты сама говорила, что не можешь больше жить в подводном городе.

— Ты продал меня! – крикнула Габу уже из‑за ширмы. Она сняла одежду, впитавшую в себя запахи соли и моря, достала из чемодана новую.

— Ты многого не понимаешь, Габу, — донёсся до неё голос брата.

— Ты продал меня! – настырно повторила она, начала собирать вещи.

— Куда ты?

— Подальше от тебя.

— Ты не можешь уйти.

— Да что ты?!

— Ты не имеешь права уйти! Не сейчас! – Пилс поднялся на ноги, встал в дверях.

— Ты не заставишь меня остаться, — Габу встретилась с ним взглядом. Его глаза были воспалёнными, налитыми кровью. На шее вздулась и пульсировала артерия. Габу даже показалось, что если прислушаться, то она сможет различить удары его сердца. Тяжёлые, гулкие удары. – Предатель, — её пальцы разжались. Чемодан упал на пол. – И что он пообещал тебе за меня? Устроить выставку? Познакомить с владельцами галерей? – Габу отошла к окну, раскрыла тяжёлые шторы. – А может, ты просто проиграл меня в карты?

— Всё совсем не так.

— Тогда объясни мне. – Габу прислушалась, но брат молчал. Она обернулась. – Ты знаешь, что я провела с ним ночь?

— Да.

— Ты знаешь, как называется, когда это делают за деньги?

— Ты взяла с него за это деньги?

— Нет.

— Я тоже не брал.

— Но что‑то он тебе всё равно обещал… — Габу тяжело вздохнула, подошла к дивану, который брат выделил ей для сна, села. Усталость бессонной ночи навалилась на плечи. – Почему я, Пилс? Не понимаю. Если Юругу такой важный и влиятельный, зачем ему нужна я?

— Ты – малани.

— И все?

— Он сказал, что этого будет достаточно.

— Он ошибся, — Габу устало закрыла глаза.

— Но это лучше, чем жить в подводном городе.

— Посмотрим.

— Так ты не обижаешь на меня?

— Нет.

— И не собираешься больше уйти?

— Назад в подводный город? – Габу устало улыбнулась, заставила себя подняться. – Сварить тебе кофе?

— Для меня сейчас ночь, — Пилс заискивающе улыбнулся.

— Не могу спать днём, — Габу зевнула, повернулась к брату спиной, пошла к столу, где стояла кофеварка. Несколько минут Пилс наблюдал за ней, затем спросил, не уйдёт ли она, если он ляжет спать. – Мне есть куда идти? – задала ему встречный вопрос Габу. Пилс помялся, пытаясь найти ответ, затем кивнул, вернулся на кушетку. Габу налила в чашку кофе, села на стул. Четверть часа она наблюдала за братом, затем, когда он крепко заснул и начал тихо похрапывать, забрала чемодан и вышла из дома. Скоплённых денег хватало на то, чтобы снять номер в каком‑нибудь отёле на пару недель, а дальше… О том, что будет дальше Габу не думала. Сейчас главным было убраться подальше от мастерской брата. От самого брата и его друга – Юругу. Остановив такси, Габу попросила водителя отвести её в самый дешёвый отель города. Водитель окинул её внимательным взглядом и решил не возражать. По дороге Габу снова заснула, но даже во сне продолжила убеждать себя, что несмотря ни на что, оставаться здесь намного лучше, чем снова вернуться в подводный город. Этот ненавистный подводный город. И как бы ни был плох отель, в котором ей придётся остановиться, это всё равно не сможет сравниться с вечным запахом плесени и сыростью её прежнего жилья. А ещё лица! О, да! Лица жителей подводных городов угнетали Габу особенно сильно. Эти хитрые прищуры, косые взгляды… Мошенники, проходимцы, воры, проститутки… но каждый из них считает себя особенным, считает себя центром этого мира, его жемчужиной… И не важно люди это или малани – самые молодые и самые древние расы вырождаются одинаково. Под искрящимся голубым куполом. Под массами солёной воды, которая с годами находит всё новые и новые пути, чтобы пробраться в город. Габу почувствовала толчок остановившейся машины, открыла глаза, увидела многоэтажный отель, уходящий кирпичным монолитом в небо.

— Подойдёт? – спросил её таксист.

— Если дешёвый, то да. — Габу вышла из машины, дождалась, когда водитель достанет из багажника чемодан с её вещами.

— Уверены, что желаете остановиться здесь? – неожиданно заботливо спросил таксист. – Это не самое спокойное место в городе, а вы… вы совсем не похожи на тех женщин, которые обычно живут здесь.

— Видели бы вы отели в подводных городах, — снисходительно улыбнулась Габу. Таксист почему‑то смутился. – Да всё нормально! – рассмеялась Габу. Она поднялась по крутой каменной лестнице, вошла в скрипучие двери. Чернокожий управляющий встретил её широкой белозубой улыбкой и совершенно холодными чёрными глазами. Габу заплатила за неделю вперёд, взяла ключ. Управляющий проводил её до дверей старого лифта. – Может быть, я лучше по лестнице? – недоверчиво спросила Габу, когда двери лифта открылись.

— На семнадцатый этаж? – управляющий нахмурил свои кустистые брови, покосился на чемодан Габу.

— Я сильнее, чем выгляжу, — гордо заявила ему Габу, однако уже решила, что будет подниматься на лифте. Управляющий снова улыбнулся. Белые зубы ослепили глаза. Габу нажала кнопку 17. Двери лифта закрылись. Загудели моторы. Где‑то далеко раздался жалобный скрип. – Бывает и хуже, — сказала себе Габу. Лифт остановился, вздрогнул, поднялся ещё на пару этажей, снова вздрогнул и на этот раз окончательно замер, позволяя дверям открыться. Габу выглянула в пустой длинной коридор, вышла из лифта. Ковёр под ногами был старым и пыльным. Освещение было слабым – лампы под потолком горели через одну, да и те, что горели, то и дело начинали мигать, предупреждая о том, что могут погаснуть в любое мгновение. – Бывает и хуже, — повторила Габу, стараясь не обращать внимания на застоявшийся воздух и запах плесени. – Бывает и хуже. – Она открыла дверь в свой номер, включила свет, огляделась, продолжая держать в руках чемодан. Кровать с жёлтым, пропахшим хлоркой бельём, окно без занавесок, стол, на котором стоит лампа без абажура, телевизор, который можно включить за дополнительную плату, мини бар в углу, с подробным списком стоимости всех предлагаемых напитков. – Бывает и хуже, — Габу бросила чемодан на кровать, прошла в ванную, включила горячую воду. Трубы долго грохотали, затем выплюнули ржавую жижу, кашлянули, зашипели и, наконец, разродились белой от хлорки водой. Габу умылась, проверила работает ли душ. Работает. – Определённо бывает и хуже. — Она распаковала вещи, открыла окно, чтобы прогнать застоявшийся воздух. Город шумел далеко внизу, напоминая о том, что у неё есть неделя, чтобы найти работу, иначе придётся возвращаться либо к брату, либо в подводный город. – Вот это действительно хуже. — Габу переоделась в свой лучший костюм, надеясь, что это поможет ей в поисках работы, покинула отель, купила пару газет с предложениями работы, сделала пару звонков, встретилась с владельцем закусочной, который долго сокрушался, что она не повар, посетила пару магазинов, надеясь устроиться продавщицей, зашла в аптеку, наудачу предложив свои услуги.

— Так вы, значит, были фармацевтом в подводном городе? – удивился хозяин аптеки, нахмурился, неожиданно просиял. – А, правда, что там свободно можно купить большинство запрещённых препаратов?

— Нет.

— Очень хорошо, — закивал хозяин, окинул Габу внимательным взглядом, сказал, что навряд ли ей удастся в этом городе устроиться на работу по специальности. – Но вот натурщица из вас, пожалуй, вышла бы не плохая.

— Натурщица?

— У моего друга художественная школа, — он протянул Габу визитную карточку. – Если надумаете, то позвоните ему, скажите, что от меня. Уверен, он найдёт для вас один–два дня в неделю.

— Посмотрим, — пообещала Габу не столько хозяину аптеки, сколько себе самой. Она вышла на улицу и долго шла по тротуару ни о чем не думая. Начинался вечер, и нужно было отложить поиски работы до следующего дня. Или же нет? Габу достала визитную карточку художественной мастерской, на обратной стороне которой хозяин аптеки написал своё имя. «Да почему бы и нет?» — Габу отыскала телефон–автомат и договорилась о встрече на следующее утро. Художник был стар и высок.

— Вы ведь малани? – спросил он Габу.

— Это важно?

— Конечно, — на его узких губах появилась улыбка. – Мои ученики устали рисовать людей.

— Не думаю, что я сильно отличаюсь от них.

— Отличия внутри. — Старый мастер поднялся, обошёл вокруг Габу. – Два–три раза в неделю по четыре часа в день. Вас устроит?

— А оплата?

— 16 кредитов в час, если, конечно, вы нам подойдёте.

— Я думала, вы сказали, что я уже подхожу.

— Конечно, но эта работа не так проста, как кажется. Вы когда‑нибудь работали натурщицей?

— Мой брат – художник. Иногда он рисовал меня. Когда я была ребёнком.

— Ваш брат художник? – оживился старый мастер. – Назовите мне его имя. Возможно, мы с ним знакомы?

— Мы поссорились, и я не хочу говорить об этом.

— Понятно, — мастер тяжело вздохнул, спросил, сможет ли Габу приступить к работе на следующее утро.

— Могу хоть прямо сейчас, — сказала она.

— Вам так сильно нужны деньги?

— Мне нужна работа. Иначе придётся вернуться в подводный город.

— А как же брат?

— Я сказала, что мы с ним поссорились, — Габу поджала губы, стараясь дать понять старику, что больше не хочет говорить об этом.

— У вас очень хорошо получается предавать эмоции, — похвалил он. Габу пожала плечами. Старый мастер улыбнулся, предложил ей познакомиться с группой. Габу снова пожала плечами. – Думаю, вы подружитесь, — пообещал он. – Приходите сегодня во второй половине дня. Заодно посмотрите, как работает другая натурщица.

— Если это необходимо.

— Тогда считайте, что это необходимо, — старый мастер примирительно улыбнулся. Эта улыбка подкупала, помогала расслабиться, довериться ему. «16 кредитов не так и плохо, — думала Габу, убивая оставшееся до назначенной встречи время. – Очень даже неплохо». Она прошла мимо ресторана, в котором требовались посудомойки с оплатой чуть больше двух кредитов в час. «Да можно сказать, что мне даже везёт!» — развеселилась Габу. Она пообедала в кафе на открытом воздухе, прошлась по магазинам, невольно продолжая изучать предложения о работе, а не товары и в хорошем настроении пришла в мастерскую. Старый художник встретил её в дверях. За его спиной Габу видела обнажённую девушку. Девушка была очень высокой с обритой на лысо головой и неестественно большими зелёными глазами.

— Разве она человек? – недоверчиво спросила мастера Габу.

— Люди очень разнообразны. Не правда ли? – последние его слова предназначались аудитории. Мужчины и женщины хохотнули, прокатился едва уловимый шёпот. Обнажённая женщина на подиуме осталась неподвижна. Ни один мускул не дрогнул на её лице. «Словно статуя», — подумала Габу. – Это вас смущает? – спросил её старый мастер.

— Что смущает? – растерялась Габу, решив, что он каким‑то образом смог прочитать её мысли.

— Её нагота, — пояснил он.

— Ах, нагота! – Габу окинула девушку беглым взглядом. – Не особенно. Тем более, пикантные места всё равно прикрыты.

— Для вас важно лишь это?

— А для вас разве нет?

— Мы рисуем душу человека, а не тело, — старый мастер подумал и добавил, — не только тело. – Аудитория снова хохотнула. Мастер ударил в ладоши и громко объявил, что завтра они рисуют малани. – Сделайте шаг вперёд, пусть они рассмотрят вас, — попросил он Габу. – Пусть у них появится аппетит.

— Мне тоже придётся раздеваться? – спросила она, послушно выходя вперёд.

— Считаете, это не стоит шестнадцати кредитов в час?

— Нет, просто никогда прежде не позировала голой.

— А как же ваш брат? Вы говорили, что он использовал вас в качестве натурщицы.

— Да, но он не просил меня снимать одежду.

— Как же тогда он вас рисовал? – старый мастер посмотрел на своих учеников. Они хохотнули, словно по команде. Габу бросила косой взгляд на обнажённую натурщицу. Девушка смотрела на неё своими большими зелёными глазами. Смотрела, как на соперницу. «Что ж, шестнадцать кредитов в час стоят того, чтобы обзавестись парой новых врагов», — решила Габу. Она повернулась к натурщице спиной и постаралась запомнить лица учеников. Эти бледные, увлечённые работой лица. Лица, совсем не похожие на лицо её брата. Лица, вместо которых запоминались лишь мольберты, которые стояли рядом с ними, да возможно их палитры. И ещё запах художественной краски. Такой знакомый запах. Запах брата. Его мастерской. Запах, который прицепился к Габу, как репей к хвосту собаки. Даже когда она покинула аудиторию. Даже когда оказалась в своём номере. После душа. В чистой одежде. Под одеялом. Во сне. Запах шёл за ней по пятам. Ей снился подиум. Она была обнажена. Десятки людей без лиц изучали её, рисовали. Она не двигалась. Не дышала. Подвижны были лишь глаза. Но всё вокруг было холодным, безучастным. Лишь люди без лиц неспешно начинали обретать формы и черты. Знакомые черты, тени, цвета, линии. Габу никогда не умела рисовать, никогда даже не пыталась рисовать, но сейчас, её фантазия, казалось, создавала лица учеников старого мастера. Знакомые лица. Даже не лица. Лицо. Одно единственное, знакомое ей лицо. Лицо её брата. Как и в детстве, он был увлечён работой, отдавался своей работе. Он и десятки его копий, воплощённых в других учениках старого мастера. Копий, среди которых Габу не могла найти оригинал. Они все были идентичны. Все были одинаковы. Казалось, что весь мир стал одинаковым, стал обладать лицом – лицом Пилса. Отличался лишь старый мастер. Мастер, который больше не был мастером. Он стал малани. Стал красавцем Юругу. Стал тем, чьи прикосновения сводили её сума ночь назад, волновали её, возбуждали. Теперь же таким же чувственным стал его взгляд. Она чувствовала, как он прикасается к её телу, ласкает её. И сложнее всего было сохранить неподвижность, не вздрогнуть, не пошевелиться. И брат продолжал рисовать. Рисовать, воплотившись в десятки одинаковых лиц некогда таких разных людей. «Хватит! – взмолилась Габу. – Прекрати мучить меня!» Она закрыла глаза, чтобы не видеть Юругу. «Пожалуйста!» Габу услышала свой собственный голос и проснулась.

Кто‑то стучал в дверь. Стучал так громко и настойчиво, что Габу успела подумать, что это ещё один сон. Странный сон. Она закрыла глаза и повернулась на правый бок. Стук не стих. Наоборот. Теперь к нему добавился треск уступающего напору извне замка. «Нет. Не сон» — решила Габу, заставила себя подняться с кровати и, закутавшись в одеяло, пошла открывать дверь. На пороге стоял чернокожий управляющий. За его спиной в черно–серой форме пара законников.

— Что‑то случилось? – растерянно спросила Габу управляющего. Он не ответил, лишь отошёл в сторону, оставляя Габу один на один со служителями правопорядка. Их колючие взгляды не нравились Габу. – Вы здесь из‑за моего брата? – спросила она первое, что пришло в голову. Законники кашлянули, переглянулись. Габу почему‑то подумала, что сейчас ей сообщат о его смерти. Кто знает, чем он занимается ночами?! Азартные игры, женщины, выпивка… — Он… он… с ним всё в порядке? – спросила Габу. Законники снова переглянулись, но продолжили молчать. – Да что, черт возьми, случилось?! – потеряла терпение Габу.

— Вы не читаете газет? – спросил её управляющий, о котором она уже успела забыть. Его голос показался ей неестественно громким, глубоким, напряжённым. Она повернулась к нему, встретилась с ним взглядом, читая в его глазах любопытство.

— А о чем пишут газеты? – спросила она, не получила ответа от управляющего, повернулась к законникам (их лица были такими же вычурными и нейтральными, как и их форма), снова заглянула в глаза управляющего.

— Думаю, будет лучше, если вы пойдёте с нами, — подал наконец‑то голос один из законников.

— Да что, черт возьми… — Габу запнулась на полуслове, увидев в руках управляющего газету, на главной странице которой была помещена фотография её и её брата. Ещё она увидела слова. Жуткие, леденящие кровь. Убийство, безумие… — Мне нужно одеться, — сказала Габу законникам, снова забыв о существовании управляющего. Она шагнула назад, в свой номер, попыталась закрыть дверь. Законники шагнули следом за ней, не позволив сделать этого. – Собираетесь смотреть? – спросила их Габу, но так и не смогла разозлиться, всё ещё видя фотографии в газете. Фотографии под изображением себя и брата. Фотографии смерти. Чужой смерти. Картины. Дикие, безумные. Габу повернулась к законникам спиной, бросила на кровать одеяло и начала одеваться. Всё было, как в тумане. Весь мир погрузился в туман. В тот самый туман, который она видела в подворотне подводного города. Тот самый туман, в котором она впервые увидела Юругу. Мысли метались от одного воспоминания к другому. В ушах гудел какой‑то далёкий, погребальный звон, плач. Надрывный, затихающий, словно взгляд умирающего человека. Глаза матери, которую Габу держит за руку за мгновение до смерти. Где был тогда её брат? Развлекался, сбежав из подводного города. Габу вышла из отеля, села в машину законников. Воспоминания всё ещё застилали глаза. Что говорила ей мать перед смертью? В основном это был бред. Говорят, малани умирают легко и быстро – ложь. – Не правда, — сказала Габу одному из законников. Мужчина нахмурился, но отвечать не стал, да Габу и не заметила бы этого, не услышала. Она смотрела за окно, смотрела, как по тротуарам плывут сияющие толпы людей. Габу почувствовала лёгкое онемение. Оно зародилось где‑то в ступнях, поднялось по бёдрам к груди и выше, в самый мозг, превращая всё в нечто замедленное, незначительное. Даже время и то, казалось, утратило свою стройность. Вот Габу садится в машину, вот они едут по городу, а вот уже останавливаются. И всё это сливается в одно мгновение. Короткое, быстротечное, безнадёжно утраченное. – Зачем я здесь? – спросила Габу, когда её усадили за стол в комнате для допросов. Перед ней лежали фотографии с картинами брата. Картинами, которые он делал кровью своих жертв на стенах их квартир.

— Вы знали об этом? – спросил её начинающий седеть следователь. Габу качнула головой. – Совсем ничего? – следователь осторожно подвинул к ней одну из фотографий. Габу отвернулась. – Нет. Смотрите. Я хочу, чтобы вы смотрели!

— Не буду! – выкрикнула Габу, чувствуя, как с этим криком кончаются все оставшиеся в ней силы.

— Ваш брат сказал, что вы помогали ему.

— Что?

— Сказал, что помогали ему скрывать это.

— Это не правда, — Габу услышала, как предательски дрогнул её голос. – Он не мог…

— Не мог что?

— Не мог сказать, не мог сделать… — немота снова начала подчинять себе всё тело, даже язык и тот стал ватным и непослушным. – Мне не хорошо, — призналась Габу.

— Вот как? – следователь подался вперёд. Габу выдержала его взгляд, попросила воды. Следователь что‑то хмыкнул себе под нос, вышел, вернулся с бумажным стаканом минералки. Габу выпила, долго вертела стакан в руках, не зная, что с ним делать. – Как вы думаете, почему Пилс оплатил ваш переезд в этот город? – спросил следователь, став неожиданно дружелюбным.

— Потому что он мой брат? – неуверенно предположила Габу.

— Вы так думаете?

— А вы когда‑нибудь были в подводном городе?

— Говорят, это почти ад.

— Они не врут.

— А вы?

— Что я?

— Что думаете об этом вы?

— О подводных городах или о брате?

— О городах.

— Жить можно везде, но если есть шанс найти место получше, то не стоит его упускать.

— И как много вы готовы сделать для этого?

— Я не помогала своему брату. — Габу снова посмотрела на фотографии убитых Пилсом девушек. Не хотела смотреть, но не могла ничего с собой сделать. – Зачем он сделал это?

— Потому что он художник.

— Что?

— Так, он сам сказал, — пожал плечами следователь.

— Обо мне он тоже сказал? Что я помогала ему?

— А вы как думаете?

— Я уже ни о чем не думаю. Если он мог убить всех этих девушек, то и про меня мог сказать все, что угодно.

— Логично.

— Но я всё ещё не верю.

— Ваше право.

— Да. — Габу вспомнила Юругу, оживилась. – У моего брата был агент. Малани. Вы уже встречались с ним? Может быть, он сможет вам что‑нибудь объяснить…

— Агент? – густая бровь следователя поползла вверх. – Малани?

— Да, — Габу кивнула. – Малани. Это он помог мне приехать сюда. Разве брат ничего не говорил вам о нем?

— Нет.

— Найдите его.

— Как?

— Его зовут Юругу.

— Этого мало, — на губах следователя появилась улыбка, словно он наблюдал сейчас за ребёнком, который неуклюже пытался врать ему, чтобы оправдать себя.

— Вы не верите мне? – начала злиться Габу.

— Ваш брат убил людей. Ваш брат сказал, что вы знали об этом. Соседи видели вас в его мастерской. Но никто ничего не говорил об агенте вашего брата.

— Спросите его сами.

— Спрошу.

— И спросите, почему он хочет оклеветать меня.

— Хорошо, — следователь кивнул, нахмурился. – А хотите спросить его об этом сами?

— Что?

— Лицом к лицу. Глаза в глаза, — на его лице снова заиграла улыбка. – Пожалуй, это будет хорошая мысль. Как вы думаете?

— Никак, — честно призналась Габу и снова невольно посмотрела на фотографии убитых братом людей. В основном это были девушки. Только девушки. Сначала Габу догадалась об этом интуитивно, затем подтвердила догадку, просмотрев все фотографии. Следователь ушёл, оставив её одну. Она не знала, наблюдают за ней или нет, особенно, когда она просматривает фотографии, но это её не особенно заботило. Всё снова было как в тумане. Особенно рисунки брата, которые смотрели на Габу с далёких стен мест преступлений. Рисунки, сделанные кровью жертв. Его жертв. – Почему? Зачем? – спросила она, когда следователь привёл к ней брата. Пилс сидел за столом напротив неё. Руки его были скованны наручниками за спиной. Следователь стоял в стороне, всем своим видом желая показать свою безучастность. Габу не моргая вглядывалась в глаза брата, ожидая ответа. Тишина начинала действовать на нервы. – Ответь мне, черт возьми! – закричала она, впервые за весь день осознав всю чудовищность происходящего. Пилс закрыл глаза, запрокинул голову и начал насвистывать мотив песни, которую пела им мать, когда они были детьми. Габу почувствовала, как холод заполнил её живот, попал в кровь. – Замолчи! – прошептала она. – Не смей! Слышишь? – холод добрался до губ, парализовал голосовые связки. Теперь Габу могла только смотреть и слушать. Смотреть и слушать… А Пилс продолжал насвистывать знакомый мотив, уносясь вместе с этой мелодией в своё далёкое, не любимое детство.

Глава третья

Мать улыбалась ему. Эта выцветшая, некрасивая мать, которую ему никогда не хотелось нарисовать. Не хотелось, потому что, каким бы хорошим не вышел рисунок, она всё равно не поймёт его, не оценит. Никто не поймёт, даже младшая сестра. А ведь они – малани! Они должны быть более глубокими, более мудрыми, открытыми чувствам. Особенно здесь, в подводном городе. Среди плесени и деградации. Среди ржавых конструкций и распада. Пилс не знал, почему ему хочется рисовать именно это, но целые дни он тратил на то, чтобы отыскать грязь своего родного города. Грязь, о которой знали все, но никто не хотел об этом говорить, никто не хотел смотреть на это, как бы талантливо он не изображал реальность своего города. И Пилс не мог этого понять, не хотел этого понимать. Даже с сестрой. С сестрой, которая иногда так сильно напоминала ему их мать. Мать, которая выцвела и увяла, принеся себя в жертву своим детям. И дети приняли от неё эту жертву. Пилс не знал, понимает ли это Габу, но он понимал. Понимал, и думал, что когда‑нибудь сестра вырастит, родит детей и повторит судьбу своей матери. А он… Ему останется лишь найти такую женщину, как мать и повторить судьбу своего отца – сбежать при первой трудности, растаять в толпе, предать. Стать тем, кого он ненавидит. Стать человеком, которым он никогда не сможет стать. Но и как мать он стать не сможет. Не сможет родить своих детей, отдать им свою жизнь, угаснуть. Для мальчика, который лишь недавно научился писать, всё это было очень сложно. И не было ничего, кроме рисунков, которые увлекали его. Рисунков, которые никто не любил кроме него. И эти рисунки стали для него его детьми. Детьми, как были они с Габу для его матери. Детьми, ради которых можно умереть, которым можно отдать всего себя, ради них, ради их будущего, их славы, потому что без славы рисунки мертвы. Они питаются признанием. Они нуждаются в понимании. Они также слабы и беспомощны, как новорождённые дети. И многие из них обречены на смерть. Неизбежно обречены на смерть. Самые слабые, самые неудачные – ошибки. Поэтому Пилс старался не совершать ошибок, старался не давать жизнь тем, кто умрёт спустя пару дней, кого никогда не признают. Нет. Он не желал смотреть на их страдания и агонию. Габу так и не смогла понять, почему брат предал огню все свои ранние картины. Картины, которые нравились ей, потому что на них был дом, знакомый мир. Мир, который все признают, но не желают на него смотреть.

— Твоим картинам не хватает солнца, – сказала ему пожилая женщина, которой он продавал свои картины. Она же предложила ему помочь покинуть подводный город. Вместе с ней. С женщиной, которая была даже старше его матери. – Ради картин, – сказала она, когда увидела сомнения в глазах Пилса.

— Ради картин, – сказал он, когда Габу начала упрекать его в бегстве.

— Ради картин?! – сначала нахмурился, а затем рассмеялся Юругу много лет спустя. Они сидели в одном из баров Андеры, и это был первый день их знакомства. Их недолгого, но плодотворного знакомства. – И что, разве ты никогда не думал о себе, о своей собственной жизни без картин?

— Думал, но в этом ещё меньше смысла, чем в картинах.

— И о чем же ты думал, если не секрет?

— О многом.

— Но ты уже забыл, о чем конкретно?

— Кажется, да.

— Ты был ребёнком.

— Сестра думает, что я до сих пор ещё ребёнок.

— Твоя сестра всё ещё живёт в подводном городе, и ты – её единственный шанс убраться оттуда.

— Сомневаюсь, что она хочет убраться оттуда.

— Ещё как хочет, только не говорит об этом, не признается в этом. Помнишь, как было с твоими картинами в детстве? Все они были такими настоящими, что никто не хотел смотреть на них.

— Откуда ты знаешь?

— Я многое знаю.

— Вот как? – Пилс вспомнил женщину, которая помогла ему убраться из подводного города.

— Она здесь ни при чем, – сказал Юругу.

— Кто ни при чем? – растерялся Пилс, потому что вслух ничего не говорил.

— Женщина, о которой ты думал, – Юругу наградил его широкой улыбкой.

— Но…

— Да, я умею читать мысли. И да, я могу сделать для тебя намного больше, чем сделала та старуха, с которой ты жил здесь.

— Я с ней уже не живу.

— Но твои картины всё ещё мертвы.

— Они не мертвы.

— Но уже в агонии.

— Хватит!

— А то, что? – Юругу добродушно улыбнулся. Улыбнулся лицом, но не глазами. Глаза остались холодными и безучастными. Глаза, в которых, казалось, мог уместиться целый мир.

— Кто ты, черт возьми? – спросил его Пилс, чувствуя, как трезвеет.

— Я тот, кто исполнит все твои мечты, художник! – улыбка Юругу стала шире. – И нет, малани! Не переоценивай себя! Я не хочу, чтобы за это ты жил со мной, как жил с той старой девой.

— Тогда какова плата?

— Твоя сестра.

— Что? На кой черт тебе моя сестра?

— Она – малани.

— Есть и другие древние.

— Мне подходит Габу.

— Найди себе другую куклу.

— Найду, если ты откажешься.

— Ты ещё ничего не предложил кроме туманных обещаний.

— Как тебе предложение войти в историю?

— Снова туман.

— Или же страх, что тебя снова обманут, собьют с толку. Не бойся, я слишком стар, чтобы обманывать.

— Не очень‑то старым ты выглядишь, – Пилс потянулся за рюмкой, решив, что лучшим будет напиться и забыть утром обо всем, что случилось в эту ночь.

— Не всё в этом мире является тем, чем кажется, – сказал ему Юругу. Или же не сказал, а подумал? На мгновение Пилсу показалось, что он каким‑то странным образом смог услышать его мысли. Он осторожно поднял глаза, посмотрел на своего нового знакомого. Юругу сидел напротив него, не двигался, казалось, что даже не дышал. – Если бы ты сейчас рисовал мой портрет, то что бы родилось на твоём холсте, художник? – спросил он Пилса, спросил чужим голосом, проникшим в голову.

— Как такое возможно? – прошептал Пилс. – Это что, какой‑то трюк?

— Можно и так сказать, – сказал голос в его голове, голос, который принадлежал кому угодно, кроме Юругу. Красавец малани был лишь оболочкой, которой управлял кто‑то более сильный, кто‑то более древний.

— Всё верно, художник, – услышал Пилс безмолвное согласие.

— Кто ты такой, черт возьми?

— Ты знаешь.

— Нет, – Пилс затряс головой, увидел, как вздрогнула рука Юругу, даже не рука, а воздух вокруг неё, едва заметно преломив свет. Страх парализовал тело Пилса. Или же не страх? Он пытался пошевелиться, но не мог – сил хватало лишь смотреть, как к нему приближается нечто, покидающее тело Юругу.

— Очень сложно найти сильное тело, – говорил голос в его голове. – Ещё сложнее нейти слабый разум в сильном теле. Особенно, если это малани.

— Почему малани? – Пилс поборол немоту, отшатнулся назад, вжался в спинку стула.

— Малани не так молоды, как все остальные.

— Молоды? – Пилсу начало казаться, что пока он говорит, с ним ничего плохого не случится. – Как они могут быть молоды, если они самая древняя раса?

— Не самая.

— Это не возможно.

— Ты так думаешь? – спросило Пилса нечто, застывшее перед ним. Нечто, которое невозможно было увидеть, лишь чувствовать, знать, слышать в своей голове. «Не молчать! Не молчать! Не молчать!» – говорил себе Пилс, всё ещё веря, что слова могут его спасти. Но спасти от чего? Кто перед ним? Призрак? Дух? Очередная новая технология, способная свести с ума? Обман или реальность? Вымысел или неизбежность жизни? История или фальсификация? Самая древняя… древнее малани…

— Ты не можешь быть перворождённым, – сказал Пилс. – Это легенда, вымысел .

— Тогда что ты видишь сейчас?

— Не знаю. Безумие, подделку. Может быть, я пил слишком много и сошёл с ума.

— Или же легенды просто вдруг оказались правдой.

— Нет! – Пилс сильно вспотел, но даже не заметил этого. – Ты просто смеёшься надо мной!

— Как старший над ребёнком?

— Ты не можешь быть Номмо. Не можешь быть перворождённым!

— Боишься утратить свою исключительность, малани?

— Даже если перворождённые и существовали, то они умерли давным–давно.

— Они просто перешли на новый уровень. Без времени и пространства. Они…

— Они? – зацепился за услышанное слово Пилс. – Ты сказал: «они»? Они – не мы! – ему захотелось рассмеяться. – Выходит, ты не один из них. Выходит…

— Они просто не взяли меня с собой.

— Не взяли? – Пилс обмяк, сдался. – Но…

— Так решили наши первопредки.

— Кто?

— Те, кто был до нас. Те, кто дал жизнь нам, как мы дали жизнь вам – малани, – дух вернулся в тело красавца Юругу. – Ты знаешь, что такое вселенский хаос, художник? – спросил он Пилса уже голосом Юругу. – Знаешь, что в этом хаосе скрыто порядка во много раз больше, чем ты можешь себе представить? – он потянулся за стопкой, выпил. – Вся наша вселенная – это одна большая дорога. А у каждой дороги есть начало и конец, художник. У каждого мира есть свой расцвет и своё падение. Своё добро и своё зло. Свой свет и своя тьма. Своя половина… – он закрыл глаза, замолчал.

— Половина? – растерянно спросил Пилс. – Женщина? Так всё дело в женщине? Даже у Номмо? Тебя не взяли, потому что ты не смог найти себе пару?

— У меня была пара. Была до тех пор, пока совет не решил, что молодому народу малани нужен посланник, нужен свет, за которым они с могут идти, – Юругу посмотрел на Пилса. – Вы тогда убивали друг друга, ненавидели, находились на грани краха, гибели, поэтому…

— Поэтому нашим спасителем стала твоя девушка, твоя половина? – Пилс потянулся за своей стопкой, но решил не пить. Древние легенды оживали в памяти. Легенды, в которые уже почти никто не верил. Они стирались, становились пылью. Легенды о спасителе, пророке…

— Для меня это всего лишь моя половина, – тихо сказал Юругу. Пилс бросил на него короткий взгляд, боясь смотреть слишком долго. – Она спасла вас. Вы убили её.

— Мне жаль.

— Не извиняйся. Она знала, что всё будет именно так… – Юругу снова выпил, замолчал, предаваясь воспоминаниям.

— Поэтому ты остался? – спросил его Пилс, выждав пару минут.

— Поэтому они оставили меня здесь, когда настало время покидать вас. Оставили, потому что вселенский хаос стремится к порядку, стремится к парности…

— Вот как… – Пилс снова подумал, что было бы неплохо выпить. – И ты всё это время… был здесь? Среди нас? Один? – Юругу не ответил, но Пилс знал ответ. – Так много лет.

— Время ничего не значит для меня. Куда страшнее видеть, как умирает память. Вы забываете своего спасителя, и вместе с вами, кажется, я начинаю забывать свою половину.

— Представляю, как ты ненавидишь тех, кто заставил тебя тогда расстаться с ней.

— Тогда в этом был смысл. Сейчас – только пепел.

— Из‑за нас?

— Вы – малани. Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать это. Но вот первопредки…

— Так ты зол на них? Зол за то, что они не сказали тебе, как всё будет спустя тысячи лет?

— Сомневаюсь, что их заботило это. Лишь порядок вселенского хаоса. Словно краски, вылитые наудачу на холст в надежде, что случайность создаст идеальную картину, художник.

— Такого не бывает.

— А если для попыток у тебя есть целая вечность?

— Это глупо.

— Это наше начало. Хотя я думаю, что было и что‑то прежде. И будет. Ведь для тех, у кого нет времени, будущее может начаться в прошлом, а прошлое в будущем. Кто знает, на какой уровень они перейдут дальше? И кто даст гарантию, что в итоге всё это не вернётся к своим истокам, продолжив свой древний путь в молодой расе, которой ещё только предстоит родиться, – Юругу прервался. Вокруг кипела жизнь, но Пилсу начало казаться, что всё это происходит где‑то извне, не в его мире, не в его жизни. Белый холст вставлен в мольберт, кисть в одной руке, в другой палитра, но рисунок никогда не родится, не родится желание рисунка, потребность в рисунке, если только рисунком не станет чёрный цвет, которым можно закрасить холст. Чёрный непроглядный цвет. Всё остальное обман, фальшивка. По крайней мере, для него – для Пилса. Как цели матери и сестры. В них есть смысл, но они не применимы к нему. Он может лишь рисовать, делать наброски, разбрызгивать краску, надеясь, что рано или поздно родится шедевр. Но у него нет вечности для этого. – Можно выбрать другой путь, художник, – сказал ему Юругу, сказал голосом внутри головы. – Я могу показать тебе другой путь. Путь, который будет принадлежать только тебе… – Юругу закрыл глаза, запрокинул голову и начал насвистывать мелодию песни, которую пела Пилсу мать, когда он был ещё ребёнком. Пела ему и его сестре. В прошлом. В далёком прошлом, которое когда‑нибудь станет будущем. Много лет спустя. В комнате для допросов. За столом. Из уст безумца и убийцы. Из уст брата сестре.

— Не смей, слышишь! – зашипела на него Габу. – Ты не имеешь права вспоминать мать. Не сейчас!

— Почему нет? – спросил Пилс, не открывая глаз, но воспоминания уже померкли, отступили. – Чем плоха её песня?

— Не из твоих уст!

— Почему?

— Потому что… – Габу бросила взгляд на пожилого следователя, который всё ещё притворялся безучастным свидетелем. – Потому что ты – убийца! – сказала она брату, окончательно отбросив сомнения.

— Убийца? – тонкие губы Пилса растянулись в улыбке. – О нет, Габу. Я не убийца. Я элемент сложной мозаики, замысла… Впрочем, как и ты.

— Какого ещё к черту замысла? И… И при чем тут я? – Габу невольно вспомнила проведённую с Юругу на пляже ночь, снова бросила косой взгляд в сторону старого следователя.

— Система уже запущена, сестра, и ты не сможешь ничего остановить, – и снова улыбка тронула тонкие губы. – Скажи, в ту ночь, что ты провела с красавцем малани… вы ведь не просто гуляли, верно?

— При чем тут это?

— Ответь ему, – попросил Габу следователь. – Это может быть интересно.

— Интересно для кого? Для вас? – она наградила следователя гневным взглядом. – Если хотите что‑то понять, то найдите этого малани. Он был с моим братом достаточно долго, чтобы знать о его… о его…

— Картинах? – помог ей Пилс. Габу вспомнила фотографии рисунков, оставленных на стенах в квартирах убитых женщин, невольно вздрогнула, повернулась к следователю. – Этот малани и есть тот самый агент брата, о котором я вам говорила.

— Юругу, кажется? – спросил следователь. Габу кивнула. – И у вас с ним была интимная связь? Я правильно понял?

— Да, но…

— И он помог вам уехать из подводного города?

— Да…

— Так, выходит, вы были с ним знакомы и прежде?

— Нет.

— Тогда зачем он оплатил переезд?

— Я не знаю! – Габу устремила к брату молящий взгляд. – Пожалуйста, расскажи им о том, как всё было на самом деле! – Пилс лишь улыбнулся в ответ, снова закрыл глаза и начал насвистывать песню, которую пела им с сестрой мать когда‑то очень давно. Песню, которую Габу теперь начинала ненавидеть. Песню, которая вгрызалась в сознание, принося боль. Даже когда увели брата, и мелодия уползла из комнаты для допросов следом за ним, даже когда пришёл штатный толстяк–художник, чтобы Габу помогла нарисовать ему портрет Юругу.

— Закатайте, пожалуйста, рукав, – попросил он тонким, почти женским голосом. Габу подчинилась. Толстяк сделал ей укол, попросил сосредоточиться на человеке, которого нужно нарисовать, прикрепил к вискам пару датчиков, установил на столе экран и запустил программу, которая прогоняла перед глазами Габу тысячи лиц. Разрезанных на части лиц. Носы, губы, подбородки, щеки, лбы, причёски, глаза, надбровные дуги. Габу почувствовала, как с этим дьявольским хороводом начинает вращаться и весь окружающий её мир. Тошнота подступила к горлу. Она попыталась игнорировать это, не замечать, но уже через пару секунд, сорвав с головы датчики, бежала к мусорному ведру у другой стороны стола. – Ничего страшного, – сказал ей толстяк–художник, хотя Габу и не собиралась извиняться. – Такое иногда случается. Особенно с малани. Говорят у вас особенное восприятие. Более тонкое.

— К черту! – отмахнулась от него Габу. – Удалось получить рисунок?

— Почти, – улыбнулся он, повернул к себе экран и начал быстро рисовать лицо, собирая его из тех элементов, которые были выбраны Габу. Не прошло и пары минут, как толстяк показал Габу фотографию Юругу. – Похож? – спросил он, широко улыбаясь и заранее зная ответ.

— Как две капли воды, – подыграла ему Габу, выразив восхищение. Улыбка толстяка стала ещё шире. Он засуетился, собирая свои вещи, начал что‑то насвистывать, напомнив Габу песню матери. Песню из прошлого, которую сегодня своим исполнением опошлил брат. – Ну, может быть, ещё увидимся, – сказал на прощание толстяк. Габу не ответила. Единственная дверь закрылась. Щёлк нули замки. Габу выждала четверть часа, поднялась на ноги, прошлась, по комнате, снова села, выждала ещё пару минут и снова поднялась. Вернулась мелодия песни, которую насвистывал брат. Габу даже не сразу поняла, что начала напевать её, выругалась, вернулась за стол, налила себе стакан воды, выпила, попыталась отвлечься, думать о своей новой работе, которую она сегодня пропустила, о своём номере в отёле, снова начала напевать ставший ненавистным мотив, но на этот раз даже не заметила этого.

— Это та же песня, которую насвистывал ваш брат? – спросил её старый следователь, едва перешагнув через порог.

— Что простите? – растерялась Габу, поняла, о чем говорит следователь, поджала губы, не зная, что сказать.

— Странное совпадение. Вы так не думаете?

— Нет, – Габу наградила следователя гневным взглядом. – Долго вы меня ещё собираетесь здесь держать? У меня, как ни как, работа…

— Бою сь, с работой у вас ничего не выйдет. По крайней мере, сегодня.

— Тогда отведите меня в туалет, – попросила Габу, стараясь не выдать охватившее её беспокойство. Следователь нахмурился, поджал губы, словно что‑то решая, затем кивнул, позвал дежурного, велел отвести Габу в камеру. – В камеру? – она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Охранник взял её под локоть, потянул вперёд. Седеющий следователь смотрел, как она уходит. Его взгляд не нравился Габу. Не нравился ещё сильнее, чем взгляд брата, который она увидела сегодня. Взгляд безумца. Взгляд – убийцы. Взгляд хищника. Да. Именно хищника. Именно так на неё смотрел старый следователь. Так, по крайней мере, ей казалось. Казалось от страха. Весь мир начинал казаться хищником. А она… Она стала жертвой. Невинной жертвой, которую ведут в подвал, в одиночную камеру больше похожую на клетку. Охранник закрыл замок, вернулся в лифт. Несколько секунд гудели электромоторы, поднимая лифт, затем наступила тишина. Тишина, в которой Габу боялась даже дышать. Белый свет ламп под потолком придавал всему бледные, болезненные оттенки.

— За что ты здесь? – услышала Габу вопрос, но не сразу поняла, что говорят с ней. – Я здесь, эй! – защёлкала пальцами, привлекая внимание, девушка в соседней камере. Габу обернулась. Девушка, звавшая её, не была человеком. Не была она и малани. Что‑то среднее – причудливый виток эволюции чужого мира.

— Кто ты? – спросила её Габу, не особенно желая разговаривать, но ещё больше не желая находиться наедине со своими мыслями.

— Я вообще‑то спросила, за что ты здесь, – грубо напомнила ей девушка, напрягая сложенные на груди мускулистые руки. – Или же ты оглохла?

— Я – сестра Пилса, – сказала Габу, стараясь не показывать страх перед своей новой знакомой, но в тайне надеясь, что репутация брата сможет ей сейчас хоть как‑то помочь.

— Сестра убийцы? – спросила её девушка, не скрывая презрения.

— Да.

— Плохо. Не люблю психопатов. От них одни проблемы. – Девушка прищурилась. – А ты здесь, потому что помогала ему?

— Нет!

— Тогда за что? – взгляд её стал сальным, оценивающим. – Работала на улице?

— Нет! – оскорбилась Габу.

— Тогда за что, черт возьми?! – заорала девушка в соседней камере, потеряв терпение. Габу попыталась выдержать её взгляд, но смутилась уже через пару секунд, отвернулась, села на жёсткую кровать, которую и кроватью‑то назвать было нельзя, попыталась ни о чем не думать. – Не смей поворачиваться ко мне спиной! – зашипела на неё девушка в соседней камере. Габу не ответила. – Я доберусь до тебя, и тогда ты пожалеешь!

— Нет, не доберёшься, – сказала Габу, но встречаться взглядом со своей новой знакомой так и не решилась. – Между нами решётка, а значит сейчас ты ничего не сможешь сделать мне. Так ч то отстань и дай подумать.

— Вот значит как… – девушка в соседней камере проверила для верности на прочность решётки – безуспешно, попыталась дотянуться до Габу – снова неудачно, грязно выругалась, запыхтела, словно вот–вот лопнет. – Ладно. Дождёмся ночи. У меня здесь знакомый охранник, посмотрим, как ты запоёшь, когда между нами не будет решёток.

— Не надейся, что я останусь здесь так долго, – сказала Габу, однако липкий страх поселился внизу живота ожиданием приближения чего‑то недоброго. «А что если соседка по камере не врёт? Что если наступит ночь, а я всё ещё буду здесь? Что тогда?» Габу обернулась, невольно останавливая взгляд на мускулистых руках девушки в соседней камере.

— Страшно? – спросила её девушка. – Вижу, что страшно. Это хорошо. Мне нравится видеть твой страх.

— Оставь меня в покое, – попросила Габу, вспомнив, как ещё вчера жизнь казалась радужной и идущей в гору. У неё было своё жильё, у неё была работа. И всё это не в прогнившем, пропахшем морской солью городе под водой, а здесь, в городе, где мечтает каждый и где мечты каждого могут стать реальностью. Но вот наступило утро и принесло очередной сюрприз. – Ненавижу тебя, Пилс, – произнесла одними губами Габу.

— Молитвы тебе не помогут, я всё равно приду за тобой! – пообещала ей девушка в соседней камере, неверно истолковав её мысли. Габу не ответила, закрыла глаза, легла на жёсткую кровать. На мгновение ей даже показалось, что она заснула. Перед глазами мелькнули какие‑то неясные картинки, миражи, блики. Где‑то далеко зазвучал голос, напевающий знакомый мотив песни. Песни, которую днём насвистывал брат. Габу вздрогнула, открыла глаза. Лампы под потолком были всё ещё включены, но кто знает, выключают ли их здесь совсем? «Сколько же я спала?» – подумала она. Где‑то далеко послышались шаги. «Охранник!» – решила Габу, обернулась, чтобы увидеть девушку в соседней камере. Девушка стояла, скрестив на груди сильные руки атлета, и улыбалась в предвкушении. «А если она не соврала и охранник действительно её друг? Что тогда?» – Габу вжалась в кровать, не зная, что делать. «Бежать! Но куда? Искать выход! Но здесь одни решётки!».

— Послушай, – обратилась Габу к девушке в соседней камере, – я ничего не сделала тебе, не хотела ничего тебе сделать, и если какие‑то мои слова тебя обидели, то я прошу прощения. Слышишь? Прости меня. Только… – она замолчала, услышав смех. Смех, который был ещё страшнее, чем мускулистые руки. «Я пропала! Пропала! Пропала!» Габу заметалась по камере, словно это могло помочь ей найти выход. Шаги охранника приближались. Они стучали в висках всё громче и громче, став одним целым с ударами сердца. Вот к ним прибавился размеренный звон ключей. Вот появилась уродливая тень охранника. Вот Габу уже слышит его тяжёлое дыхание. Дыхание палача. Сейчас он придёт и впустит к ней ту безумную девушку из соседней камеры. И ничего нельзя исправить, невозможно вымолить прощения. Габу вжалась спиной в холодные прутья решётки, пытаясь закричать, но страх парализовал её. Охранник подошёл к её камере, остановился. Он казался Габу таким огромным, таким безжалостным! Снова звякнули ключи, скрипнул замок. Дверь в камеру открылась. Охранник замер на пороге, запустив большие пальцы рук за широкий кожаный ремень, к которому были прицеплены связка ключей и увесистая резиновая дубинка. – Пожалуйста, не бейте меня! – взмолилась Габу. – Я ничего не сделала. Совсем ничего… – она замолчала, увидев на лице охранника удивление.

— Собирайся, к тебе пришёл твой адвокат, – сказал он, так и не решив, спятила она или затеяла какую‑то игру. Она – сестра убийцы, сестра изощрённого психопата, который рисовал на стенах картины, используя кровь и внутренности своих жертв.

— Адвокат? – растерянно переспросила Габу.

— Не вздумай играть со мной! – предупредил её охранник и взялся за рукоять дубинки. Габу закивала, заставила себя отойти от решётки.

— Ты ещё вернёшься! – пообещала ей девушка в соседней камере. Габу не ответила ей. Она шла по коридору впереди охранника и думала лишь о том, что сделает все, лишь бы не вернуться назад в камеру. Все, что угодно.

— Стой здесь! – велел ей охранник, когда они вышли из лифта. Этаж был знаком Габу. Сюда её привезли утром. Таким далёким утром! Сейчас за окном был уже вечер. Ранний вечер. А казалось, что прошла уже целая вечность. Вечность в заточении с безумцами и садистами. Грузчики с офисным оборудованием, которых они пропускали, вошли в лифт. Двери закрылись. Габу услышала, как загудели электромоторы. Загудели, напоминая ей о том, как утром она спустилась в подвал на этом лифте, в свою камеру. Нет, больше она не хочет слышать этот звук! Никогда! Никогда! – Иди вперёд, – охранник ткнул её дубинкой в спину. Габу вздрогнула. Ноги стали ватными. Что будет дальше? В какие неприятности втянул её брат на этот раз и как из них теперь выбираться? Охранник провёл Габу вдоль по коридору. Габу увидела дверь в знакомую комнату для допросов. Охранник велел ей войти.

— Теперь можете оставить нас, – сказал ему мужчина, стоявший у стола. Он был молод, высок и почти красив, почти, потому что Габу сейчас не могла думать ни о чем другом, кроме камеры, в которую она не собиралась возвращаться. – С вами всё в порядке? – спросил её мужчина. Габу встретилась с ним взглядом. У него были голубые глаза и светлая кожа. Тёмная щетина пробивалась на подбородке и щеках. – Вас держали в одиночной камере?

— Да.

— Никто не пытался давить на вас, принуждать к признанию?

— Мне не в чем признаваться.

— Это я уже прочитал, – он жестом предложил ей сесть за стол, представился. – Я лучший адвокат этого города, и если вы не возражаете, то я буду вести ваше дело.

— Почему? – недоверчиво спросила его Габу.

— Что почему? – по–детски доверчиво удивился он.

— Почему лучший адвокат города хочет вести моё дело? У меня нет ни денег, ни власти, чтобы расплатиться с вами.

— Но у вас есть брат и есть известность, а для адвоката иногда победа в громком деле намного ценнее денег.

— Я вас не понимаю.

— Я дам вам свободу, вы дадите мне славу. Так достаточно ясно, Габу? Не возражаете, если я буду называть вас Габу? Если нет, то можете называть меня Флавин.

— Мне всё равно.

— Ну, вот и отлично, – он улыбнулся одними губами, попросил Габу подписать несколько документов, разрешающих ему вести её дела в суде.

— Мне придётся вернуться в камеру? – спросила Габу, решив, что всё складывается слишком хорошо, чтобы оказаться до конца правдой и выходом из сложившейся ситуации. Флавин снова встретился с ней взглядом. – Я не хочу больше в камеру, – сказала Габу. – Там… там…

— На вас пытались оказать физическое давление?

— Нет, но…

— Тогда забудьте об этом, потому что проку от этого не больше, чем от слез.

— Хорошо, забуду, только вытащите меня отсюда.

— Вытащу. По крайней мере до тех пор, пока не найдут того малани, о котором вы говорили или не появятся новые факты.

— Тоже думаете, что я вру?

— Я адвокат. Я защищаю своего клиента, а не думаю и не строю доводы.

— Понятно, – Габу помрачнела.

— Но вашу версию я выслушаю с большим удовольствием.

— Разве там не рассказывается обо всем? – спросила Габу, бросив взгляд на толстую папку с бумагами на столе.    – Там есть лишь одна версия. И сразу скажу, эта версия нам не подойдёт.

— Хорошо. Что вы хотите узнать?

— Не здесь.

— Не здесь?

— Вы устали, измотаны, напряжены. Вам нужно принять душ, выспаться, отвлечься. И только потом вспоминать, – Флавин улыбнулся. Снова одними губами. – Вам есть куда пойти?

— У меня номер в отёле.

— Боюсь, туда вы вернуться не сможете.

— Почему?

— Потому что законники считают это местом преступления.

— Но там мои вещи! Моя одежда, деньги…

— Придётся придумать что‑нибудь другое. – Адвокат прищурился, окинул Габу оценивающим взглядом. – Думаю, у вас один размер с моей помощницей, так что проблема с одеждой решится. А что касается жилья, то есть два варианта: либо отель, либо мой дом.

— Я бы предпочла отель.

— Хорошо, я сниму для вас номер и пришлю Джо.

— Джо?

— Моя помощница. Она принесёт одежду и оптимизм, – он снова улыбнулся одними губами. Габу с трудом сдержалась, чтобы не скривиться и не фыркнуть презрительно. – Если вас что‑то не устраивает, то можете вернуться в камеру, – став неожиданно серьёзным, добавил Флавин.

— Это не смешно.

— Зато помогает умерить спесь. Запомните, Габу, вы выходите отсюда благодаря мне. Я плачу за одежду, которую вы будете носить, такси, на котором будете ездить и номер в отёле, где вы будете жить. К тому же тот факт, что вы сегодня выйдете отсюда, совершенно ничего не значит. Вас так же быстро могут вернуть сюда, стоит нам допустить хоть одну ошибку. А ошибок и так уже слишком много.

— Я ни в чем не виновата.

— Ваш брат заявляет обратное.

— Он лжёт!

— Докажите, – адвокат выдержал гневный взгляд Габу.

— Вы же знаете, что я не могу! – прошипела она, чувствуя, как усталость дня наваливается на плечи.

— Тогда слушайте меня и делайте то, что я говорю, – Флавин подался вперёд, оказался лицом к лицу с Габу. – Иначе у нас ничего не выйдет. И не важно виновны вы или нет. Вам всё понятно? – он дождался, когда Габу кивнёт. – Тогда больше никаких пререканий. – Габу снова кивнула. – Хорошо. Запомните этот момент на будущее. Запомните и почаще вспоминайте. – И снова Габу кивнула, устало, раздавлено. Флавин поднялся из‑за стола, вызвал охранника. Спустя четверть часа он вывел Габу из участка. Несколько фотографов сделали их снимки. – Постарайтесь не улыбаться и не выглядеть раскаявшейся, – сказал адвокат Габу. Она снова кивнула. Жёлтый кэб уже ждал их, но Флавин задержался, позволяя фотографам закончить свою работу. Оказавшись в такси, Габу закрыла глаза, не пытаясь следить за дорогой, которую всё равно не знала в этом чужом городе. – Жалеете, что переехали сюда? – спросил её Флавин. Она пожала плечами. – Не жалейте. Это хороший город. Нужно лишь знать его правила и порядки. – Габу снова пожала плечами. – Когда‑нибудь вы это тоже поймёте, – пообещал ей Флавин. «Да я уже поняла его правила», – хотела сказать Габу, вспоминая камеру и женщину с мускулистыми руками, но так и не сказала, притворившись, что изучает мелькавший за окном город. Оказавшись в отёле, она закрылась от Флавина в душе, включила горячую воду и долго стояла ни о чем не думая, просто наблюдая, как ванная комната наполняется паром, затем вздрогнула, очнулась, сбросила пропахшую тюрьмой одежду, отрегулировала воду… Когда она вышла из душа, то вместо Флавина её встретила невысокая девушка с фиолетовыми губами, которые так сильно резали глаз, что Габу всё время ловила себя на мысли, что смотрит только на них.

— Не волнуйся, я человек, – сказала девушка, представившись помощницей Флавина по имени Джо. – И если тебе не нравится фиолетовая помада, то…

— Да нет, всё нормально, – смутилась Габу, не зная, как вести себя с новой знакомой. – Флавин, кажется, говорил, что ты принесёшь мне новую одежду?

— Я не знала, что ты носишь… – Джо болезненно поджала губы. – Флавин сказал, что мы с тобой похожи, но… – она окинула Габу внимательным взглядом. – Но я думаю, что ты другая. По крайней мере, вот здесь, – она постучала себя указательным пальцем по голове. – Взять хотя бы мою фиолетовую помаду. Ты так смотрела на мои губы, словно…

— Да я же сказала, что всё нормально! – начала улыбаться Габу.

— Но пользоваться же такой помадой не станешь?

— Не стану.

— Вот и с одеждой так, поэтому… – Джо показала на кровать. – Я пыталась узнать, что носят сейчас в подводных городах, но там у вас такая странная мода, что…

— Всё нормально! – Габу подошла к кровати. – Я, пожалуй, возьму какое‑нибудь платье и все.

— А цвет?

— Мне всё равно, лишь бы не прозрачное.

— Прозрачное уже не в моде.

— Ну, вот видишь, – Габу снисходительно улыбнулась, невольно чувствуя себя более взрослой и мудрой рядом с новой знакомой, попросила Джо отвернуться, сбросила махровый халат, переоделась.

— А тебе идёт, – сказала Джо, увидев Габу в одном из своих платьев. – Думаю, Флавину понравится.

— Причём тут Флавин?

— Он же привёз тебя сюда.

— И что?

— Не знаю, – Джо нахмурилась. – Ты, правда, не помогала своему брату убивать всех тех женщин?

— Правда.

— Хорошо. А то мне не нравится, когда Флавин защищает злодеев.

— Бывает и такое?

— Чаще, чем хотелось бы! – Джо тяжело вздохнула. – Знаешь, иногда мне кажется, что в этом городе только и есть что злодеи, да герои, которые с ними борются.

— Флавин говорил, что к этому нужно привыкнуть, принять это и тогда всё перестанет казаться странным.

— Он всем такое говорит.

— Я поняла, просто хотела подбодрить тебя.

— Меня не нужно подбадривать! – спохватилась Джо. – Я здесь для того, чтобы подбадривать тебя!

— Да, ладно. Всем нам иногда нужна помощь, – Габу дружелюбно улыбнулась. – Так ты, выходит, тоже не местная?

— С чего ты взяла?

— Ну, не знаю. Ты, кажется, тоже не очень жалуешь этот город.

— У меня просто не очень хорошая история, – Джо помрачнела.

— Как и у меня? – осторожно предположила Габу.

— Ты сказала, что не принимала участия в убийствах брата. Значит, у тебя ничего страшного не случилось.

— Не забывай, что он все‑таки мой брат.

— Тоже верно, – Джо задумалась, нахмурила лоб, словно пыталась сделать какие‑то сложные вычисления. – Такой же злодей, как и твой брат убил моих родителей, когда я была ещё ребёнком.

— Мне жаль.

— Это был берг.

— Мой брат – малани.

— Берги хуже.

— Я знаю. Видела их несколько раз в подводном городе. Мерзкая раса.

— И жестокая. Ты знаешь, что на своей планете, они содержат целые плантации, на которых охотятся на подобных себе. Представляешь, они даже друг друга убивают ради интереса, о чем говорить, когда судьба сводит их с людьми…

— Или с малани…

— Да, – согласилась Джо, немного обдумав слова Габу. – А ты не думала, почему твой брат убивал только людей? Убивал бы лучше бергов и ему, пожалуй, многие даже спасибо сказали, а так…

— Я д умаю, что он просто спятил…

— А почему это были женщины? У него что, были какие‑то проблемы с противоположным полом?

— Не знаю. Сейчас мне кажется, что он всегда был немного странным.

— Может быть, это потому, что у вас не было отца?

— Или он просто таким родился.

— А его рисунки? – Джо передёрнула плечами, но страха в её глазах Габу не заметила. – Никогда прежде не общалась с художниками, они что, все такие странные?

— Могу тебя о том же спросить про адвокатов.

— Про адвокатов? – Джо снова нахмурилась, неожиданно просияла. – Ты имеешь в виду Флавина? Он нечто, правда?

— Нечто? – Габу смерила девушку внимательным взглядом. – Так ты что, влюблена в него?

— Я?! Влюблена? – Джо натянуто рассмеялась, её щеки залил румянец.

— Я может и из подводного города, но в людях разбираюсь, – сказала ей Габу.

— Правда? – Джо покраснела ещё сильнее. – И что ты думаешь об этом? У меня есть шанс?

— Не знаю. Я совсем не знаю его, – Габу с трудом сдержала снисходительную улыбку. – Но шанс, пожалуй, есть всегда. Тем более у вас уже есть общее в том, что вы оба родились в этом городе. Да и работаете вы вместе…

— А мне иногда кажется, что он смотрит на меня, как на ребёнка.

— Ты уже не ребёнок.

— Я знаю, но вот Флавин… – она поджала губы, услышав телефонный звонок, вздрогнула, наградила Габу испуганным взглядом. – Это он!

— Кто?

— Флавин! – Джо подбежала к телефону, не видя, как смеётся над ней Габу. Голос у неё был сбивчивый, взволнованный. Румянец залил её щеки. «А ведь она и правда ещё ребёнок!» – подумала Габу, дождалась, когда Джо повесит трубку, спросила, зачем звонил Флавин.

— Просил меня не до кучать тебе своими расспросами и дать отдохнуть, – Джо беспомощно всплеснула руками. – И откуда он узнал, о чем мы разговариваем?! Словно мистика какая‑то, правда?

— Думаю, это очевидно.

— Но, как?!

— Поймёшь, когда‑нибудь, – пообещала ей Габу, пытаясь скрыть снисходительную улыбку. – Больше Флавин ни о чем не говорил?

— Сказал, что придёт завтра утром, а до этого ты должна отдыхать, – Джо тяжело вздохнула, поднялась на ноги. – Ты ложись на кровать, а я устроюсь на кресле.

— Так ты останешься здесь на ночь?

— Флавин так сказал.

— Не обязательно всегда делать то, что он говорит.

— Но…

— Ты ведь уже не ребёнок.

— Нет, конечно!

— Вот видишь. – Габу поднялась на ноги, взяла Джо под руку и повела к выходу. – Так что езжай сейчас домой, а утром, до Флави на приезжай сюда. И никто ничего не узнает.

— Ты так думаешь?

— Ну, конечно. – Габу открыла дверь. – Тебе ведь тоже надо отдохнуть и… И если хочешь понравиться Флавину, то прекрати пользоваться фиолетовой помадой, это как‑то по–детски.

— Ладно, – решительно пообещала Джо. Габу улыбнулась ей ещё раз и, пожелав спокойной ночи, закрыла дверь. Несколько минут она ждала, что Джо передумает и вернётся, затем услышала, как звякнули в коридоре открывшиеся двери лифта, рассмеялась, открыла платный мини–бар, выбрала себе не крепкий коктейль, не особенно заботясь о его стоимости, включила телевизор на платном канале, но вместо того, чтобы смотреть его, подошла к окну. Город, словно вспыхнувший муравейник, гудел далеко внизу. Габу поймала себя на мысли, что всю свою жизнь в подводном городе, чтобы представить мир, смотрела вверх, на далёкий купол, теперь же, чтобы представить мир, ей нужно смотреть вниз, на крохотные улицы, по которым ползут машины и бегут люди, а там, наверху… Она запрокинула голову, вглядываясь в чёрное небо. Там ничего нет. Только холод и пустота. «И что самое странное, я уже привыкла к этому», – подумала Габу, невольно признавая, что этот город не так уж и плох, как можно подумать. Она вспомнила свою работу. Работу, на которой она так и не была. «Интересно, возьмут ли меня назад, если я снова приду, после того, как закончится вся эта история? Наверно, возьмут. Может быть, даже станут платить больше. Здесь любят скандалы. А я теперь часть очередного скандала. И что самое странное, к этому я тоже уже привыкаю». Габу выпила, вспомнила Флавина, невольно благодаря его за то, что эту ночь она проводит в этом номере, а не в тюремной камере, в компании девушки с мускулистыми, как у мужчины руками. На прикроватной тумбе, рядом с телефоном, лежала оставленная Джо визитная карточка с номером Флавина. Габу сняла трубку, услышала сонный голос Флавина, улыбнулась.

— Просто хотела тебя поблагодарить.

— Поблагодарить? – судя по паузе, он не сразу понял, кто ему звонит. Где‑то далеко послышался женский голос. «Надеюсь, это не Джо», – подумала Габу и снова улыбнулась. Повесив трубку, она легла в кровать, но ещё долго не могла заснуть. Пришлось даже включить свет, чтобы избавиться от витавших перед глазами фотографий с картинами брата. Картинами смерти и безумия. «А ведь он мог убить и меня», – думала Габу, и сон окончательно отступал, заставляя вспоминать брата, спрашивать себя, как всё могло получиться так. В результате Габу заснула лишь под утро. Хотя мысли не оставили её и в царстве грёз. Фантазии перенесли её на места преступлений, рисунки ожили. Девушки, нарисованные кровью, извивались на стенах, затеяв какой‑то странный танец. Иногда они смотрели на Габу и улыбались ей, манили её. И где‑то за спиной стоял брат. Габу слышала его дыхание, но не могла обернуться. Только смотреть на танец его картин и ждать. Ждать, чем всё это закончится. А где- то далеко, в другом мире, кто‑то уже открывал дверь своим ключом. Габу слышала это, но не придавала значения. Всё это не имело смысла. Не имело смысла там, где жизнь текла размеренно и неторопливо. Здесь же, во сне, прямо перед ней, было безумие, самое настоящее безумие, и Габу не могла оторвать от него глаз, не могла перестать замечать.

— Эй, – Джо тронула её за плечо. Габу вспотела и долго не могла проснуться, бормоча что‑то сквозь сон, пытаясь прогнать Джо. – Скоро придёт Флавин.

— Флавин? – сновидение медленно начало отступать. Глаза открылись. Свет ослепил. Габу снова зажмурилась.

— Нет, нет! Не смей больше спать! – приказала ей Джо.

— Уже не буду, – заверила её Габу, села в кровати, пытаясь вспомнить, что вчера было реальностью, а что ей только снилось.

— Выглядишь так, словно кутила всю ночь, – сказала Джо.

— Всё будет в порядке.

— Флавин заметит и отчитает меня!

— Я сказала, всё будет в порядке! – Габу поднялась на ноги, закрылась в ванной, приняла душ. Усталость отступила, однако мешки под глазами предательски остались. – Выгляжу лет на десять старше, – призналась себе Габу. Джо постучала в дверь и сказала, что у них ещё есть время, чтобы сходить позавтракать. Они спустились вниз, в расположенное на первом этаже кафе. Посетителей не было и официанты перешёптывались, наблюдая за столиком где сидели Габу и Джо.

— Здесь всегда так? – спросила Габу.

— Как? – растерялась Джо.

— Им что заняться больше нечем, кроме как пялиться на нас?

— Не на нас, а на тебя, – Джо улыбнулась. – Ты ведь теперь знаменитость.

— К черту.

— Все газеты города спорят между собой о том, помогала ты своему брата или нет. Некоторые даже уверяют, что настоящий убийца – это ты, а брат лишь прикрывает тебя.

— И ты говоришь, что я должна полюбить этот город?!

— Не обижайся. Это же просто шоу, – Джо снова улыбнулась, увидела Флавина, замахала ему рукой. – Ты завтракал? Нет? Ну, так я закажу! Ты что будешь?

— Кофе.

— И?

— И больше ничего. – Флавин сел за стол, окинул Габу внимательным взглядом. – Бессонная ночь?

— Немного.

— Понятно. – Флавин положил на стол папку с бумаги.

— Хотите говорить о делах здесь? – спросила его Габу.

— Хочу вам кое‑что показать. – Он достал несколько альбомных листов, протянул Габу.

— Что это? – спросила она, не сразу узнав изображённую на рисунках девушку. – Это что, я? – она нахмурилась, смущённая открытой наготой рисунка, сделанного чёрным карандашом. – Но…

— Это из художественной мастерской, где вы работал и натурщицей. После обеда они появятся в газетах.

— Но это не правда!

— Что не правда?

— Вот это! – Габу с отвращением просмотрела рисунки, бросила их на стол. – Всё это – неправда! Я не позировала им! Не успела! Должна была прийти вчера, но меня арестовали.

— Студенты уверяют в обратном.

— Но… – Габу нахмурилась, нервно прикусила губу. – Спросите их учителя! – просияла она. – Он должен помнить…

— Я спрашивал, но для него главное популярность своей школы.

— Чёртов старик! – Габу закрыла глаза, пытаясь отдышаться. – Что это значит для нас?

— Если дело дойдёт до суда, то по опыту могу сказать, что присяжные быстрее встанут на сторону официантки, чем натурщицы. Особенно имея перед собой подобные рисунки, – он отыскал самый неприличный из них. – Боюсь для них работа натурщицы будет сродни с…

— Проституцией? – помогла ему Габу.

— Не совсем так, но близко.

— Это не хорошо.

— Согласен.

— Мы можем как‑то это исправить?

— Если только вы сможете доказать, что никогда не были в той школе.

— Но я была, только никогда не позировала. Мы познакомились, договорились об оплате. Я познакомилась с учениками и другой натурщицей, которая позировала им в тот момент…

— Тоже обнажённой?

— Что значит тоже? Я же сказала, что не позировала им.

— Но собирались.

— Они хорошо платили.

— Хорошо платили? – Флавин нахмурился и покачал головой. – Замечательно, – он взял принесённую Джо чашку кофе. – Вы хоть представляете, как это будет звучать для присяжных?

— Что звучать? – спросила Джо, желая принять причастие в разговоре. Габу показала ей рисунки. – О! – Джо наградила её странным взглядом, в котором укор и уважение сплелись воедино. – Наверно, нужна смелость, чтобы позировать вот так! – сказала она. – Особенно без одежды. – Джо попыталась отыскать врезавшийся в сознание рисунок. – Я бы, наверно, не смогла, – она стыдливо, словно ребёнок, опустила глаза к рисунку. – Даже одетой бы не смогла… – Джо посмотрела на Флавина, на Габу, снова на Флавина. – Сколько там было учеников?

— Почти два десятка.

— Точно бы не смогла…

— Я не позировала! – вспылила Габу. Джо вздрогнула, посмотрела на неё растерянно, затем на рисунки. – Я не знаю, кто сделал эти рисунки, но это не я! – зашипела Габу. – Да, я знала, что нужно будет позировать голой, но не отработала там и одного дня. К тому же, я бы никогда не стала позировать в подобных позах! – она снова начала просматривать рисунки, гневно бросила их на стол. – Это ведь даже не искусство!

— Верно, но ты сказала, что те, кто сделал эти рисунки, обещали тебе хорошо платить, и ты была согласна позировать им, – напомнил Флавин.

— Что это значит?

— Для меня ничего, для присяжных – многое. – Он выдержал паузу, давая Габу возможность обдумать смысл его слов.

— Хорошо, я поняла, – сказала она, всё ещё продолжая злиться, но уже не особенно понимая причину своей злости. – И кто‑нибудь, ради бога, уберите со стола эти рисунки! – Габу нервно взяла чашку кофе, обожгла губы, выругалась шёпотом, увидела, как улыбается Флавин и с трудом сдержалась, чтобы не выругаться ещё раз.

— Есть что‑то ещё, что я должен знать? – спросил Флавин, выждав небольшую паузу. Габу не ответила, лишь бросила в его сторону гневный взгляд. – Фотографии, знакомства, связи… – продолжал Флавин, словно не замечая недовольства. – Тот малани, о котором вы говорили и которого до сих пор ещё не нашли… Кто был ещё кроме него?

— В этом городе или вообще?

— В этом городе, – Флавин снисходительно улыбнулся.

— Тогда никого, – сказала Габу, стараясь побороть новую волну раздражения.

— Это может быть важно…

— Я же сказала, что никого!

— Не злитесь, я должен знать, с какой стороны нас могут ударить.

— Это всё из‑за этих чёртовых рисунков? Ваше недоверие. Или же дело в чем‑то другом?

— Дело в том, что вас обвиняют в соучастии в убийстве, а это намного серьёзней всех рисунков, на которых вы можете быть изображены, вместе взятых. Газеты уже окрестили вас злым гением вашего брата. Прокурор пока молчит, решив прежде найти малани, о котором вы говорили, а после уже делать выводы. Не знаю, понимаете вы или нет, но ваша свобода вполне может оказаться лишь временным явлением. Вы всё ещё под ударом, и насколько сильным будет удар, зависит от вас и вашего доверия мне. Понимаете? Я должен знать все, чтобы предпринять защитные меры.

— Джо говорила, что вы часто защищаете злодеев. Они тоже рассказывают вам обо всех своих преступлениях?

— Зачастую да.

— И каково это? Чувствовать себя исповедником. Или же вам приятно думать, что вы держите своих клиентов за горло?

— Мне приятно думать, что они доверяют мне, что они знают, что я не враг им. К тому же, я не имею права разглашать ничего, о чем узнаю от своих клиентов, – Флавин выдержал колючий взгляд Габу.

— Ладно, – сдалась она. – Что вы хотите знать? Спрашивайте.

— Малани, о котором вы рассказали законникам, он действительно существует?

— Да.

— И вас действительно познакомил брат?

— Юругу пришёл, когда брата не было дома, так что выходит, что мы познакомились без помощи брата.

— И он представился вам агентом вашего брата?

— Он сказал, что помогает брату прославиться, заявить о себе.

— И вы поверили ему на слово?

— Да.

— Почему?

— Он показался мне знакомым, – Габу нахмурилась. – Я думала, что брат, должно быть, уже когда‑то рассказывал мне о нем, возможно даже показывал его фотографию, но…

— Вы сказали законникам, что никогда прежде не знали Юругу. Но если вы признаете, что брат говорил вам о нем прежде, то получается, что вы соврали?

— Брат не говорил мне о нем прежде.

— Но вы знали его?

— Да.

— В подводном городе?

— Он пришёл из тумана. Эти генераторы подпространства, знаете?

— Не думал, что они есть в подводных городах.

— Есть. Правда незаконные, но есть. Юругу сказал, что так дешевле путешествовать.

— Сказал здесь или в подводном городе?

— Здесь. Тогда он лишь остановил меня, не позволив войти в дверь. – Габу бросила на Флавина напряжённый взгляд. – Я никогда прежде не была в подпространстве, слышала что‑то об этом, но не придавала значения. А тогда, в тот день у «Чёрного бара», в тумане, я просто испугалась, не понимая, что происходит. Увидела дверь и, желая выбраться из тумана, едва не вошла в неё. Юругу спас меня, остановил, показал тех жутких тварей, которые поджидали меня за дверью… – Габу поёжилась. – Не понимаю, зачем люди вообще придумали эти технологии?! По–моему, от всех этих перемещений одни только неприятности.

— Другого способа пока нет, – снисходительно улыбнулся Флавин. – К тому же это закрытая технология, так что ваш малани, выходит, уже преступник, если вы видели, как он пользуется подобным генератором.

— Я не видела, как он выходит из двери. Он лишь сказал, что любит путешествовать и что это дёшево.

— И все?

— Да. Он ушёл раньше, чем я успела узнать его имя. Я даже не запомнила его лица.

— Но вспомнили, когда увидели в мастерской своего брата?

— Нет. Только на пляже.

— Кто предложил пойти на пляж?

— Юругу.

— Вас не смутило, что была ночь?

— Был вечер, к тому же он сказал, что это будет интересно, а мне было скучно…

— И что вы сделали, когда вспомнили его?

— Спросила, случайна наша новая встреча или нет. – Габу отвернулась. – Он сказал, что я малани, как и он.

— И что это значило?

— Я не знаю. Тогда в этом был смысл.

— Потому что он вам нравился?

— Да.

— И вы занялись с ним сексом?

— Да, – Габу прикрыла глаза. – Подробности нужны?

— Только если что‑то особенное.

— Секс между малани всегда особенный.

— Я имею в виду особенное для присяжных или прокурора. – Флавин выдержал паузу, но Габу настырно молчала. – Вы ведь занимались этим прямо на пляже?

— Да.

— Кто‑нибудь видел вас?

— Я не знаю.

— Это может быть важно, если не удастся найти Юругу.

— Я не помню. Всё было, как в тумане.

— А когда он уходил? Он что‑нибудь сказал? Вы не договаривались о новой встрече?

— Когда я проснулась, его уже не было. – Габу поморщилась, вспомнив случайных утренних прохожих. – На мне не было одежды, так что кто‑то мог запомнить, как я одевалась утром на пляже и как бежала потом оттуда.

— На тот момент вы были уже одни?

— Да.

— Значит, от этого нам уже будет мало прока.

— Жаль, – Габу улыбнулась, отпила остывший кофе из чашки, которую всё ещё держала в руке. – Забавно, правда? В то утро я мечтала лишь о том, чтобы никто не запомнил меня с мужчиной, а сегодня желаю обратного… – она бросила косой взгляд на Джо. Джо поспешила улыбнуться ей. – Вам интересно, почему я поссорилась с братом? – спросила Габу Флавину. Он кивнул. – Потому что я решила, что он продал меня, – она прикрыла глаза, стараясь обуздать эмоции. – Я решила, что Юругу заплатил ему за меня, помог забрать из подводного города.

— Почему?

— Потому что я малани.

— Думаете, это достаточный довод? Переезд из подводного города стоит больших денег.

— Тогда мне казалось, что в этом есть смысл.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю. – Габу снова вспомнила пляж, поморщилась. – Сейчас мне кажется, что это так же отвратительно, как рисунки, которые вы мне показали сегодня.

— Кажется, вы сказали, что эти рисунки подделка?

— Не цепляйтесь к словам. – Габу допила остывший кофе, попросила Джо принести ещё одну чашку. – Вам интересно услышать о нашем с братом детстве? О нашей матери?

— Если только это может быть важно.

— Я не знаю, важно это или нет, но тот мотив, который постоянно насвистывает Пилс, это песня, которую пела нам мать. Думаете, это может быть важным? – она замолчала, дожидаясь ответа. Флавин молчал, глядя куда‑то в пустоту. – Вы о чем‑то думаете?

— Я думаю о том, что будет, если законникам не удастся найти Юругу.

— Всё ещё не верите мне?

— Наоборот. Верю.

— Тогда почему всё ещё сомневаетесь в его реальности?

— Я не сомневаюсь в его реальности. Я сомневаюсь, что его смогут найти. Ведь если он соучастник, то, как вы думаете, где он сейчас будет?

— Подальше отсюда?

— Верно. А если учесть, что вы говорили о его путешествиях в подпространстве, то не удивлюсь, что он у же очень далеко, – Флавин снова замолчал.

— Если его не найдут… – вкрадчиво спросила Габу. – Если он сбежит, то это будет значить, что у меня проблемы?

— Только если не удастся подтвердить его реальное существование.

— Но ведь должно же быть хоть что‑то! – всплеснула руками Габу, снова вспоминая проведённое в камере время. Страх подобрался к горлу, заставил вспотеть. Габу спешно попыталась взять себя в руки, но стало только хуже. Теперь перед глазами витал образ женщины с мускулистыми руками. И запах. Запах подвала: камень, сырость. Почти, как в подводном городе. Габу почувствовала, как по лбу скатилась пара крупных капель пота. Воспоминания ожили, стали слишком чёткими, усиливая страх. – Мне нужно в туалет! – она спешно поднялась на ноги, едва не столкнулась с Джо, которая несла ей кофе.

— Что‑то случилось? – растерянно спросила Джо.

— Не сейчас, – Габу почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мысли в голове спутались, разбежались, как в ночь на пляже. В ночь, проведённую с малани. Габу качнулась, с трудом понимая, где сейчас находится на самом деле.

— Хочешь, Джо пойдёт с тобой? – предложил Флавин.

— Не знаю. – Габу повернулась к нему, но так и не смогла разглядеть его лица. – Наверно, нет. Не думаю. – Она снова качнулась. Джо спешно взяла её под руку. Габу отстранилась. – Я сказала, что не надо. – Она прищурилась, стараясь не обращать внимания на попавшие в глаза капли пота, сделала неуверенно шаг вперёд, затем ещё один. Джо и Флавин растерянно переглянулись за её спиной, но ей сейчас не было до них никакого дела. «Умыться, прийти в чувства!» – твердила она себе, переставляя непослушные, онемевшие ноги. Всё тело казалось онемевшим, вялым. Лишь кожа горела, покрывалась пятнами. Габу чувствовала, как этот жар поднимается по груди, переползает на шею, щеки. Словно где‑то рядом был малани. Словно он снова каса лся её, ласкал её. Габу закусила до крови губу, но это не помогло. «Может быть, Юругу где‑то здесь? Где‑то рядом? – мелькнула в голове далёкая мысль. – Но как такое может быть?» – Габу открыла дверь в дамскую комнату, открыла кран с холодной водой, умылась. «А, может, я схожу с ума, как и мой брат?» – подумала она, обернулась, увидела Юругу, но не смогла даже удивиться. Он не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на неё. – Тебя ищут, – сказала ему Габу. Он кивнул. – Ты должен сдаться. Должен рассказать всем, что я не имею к безумию брата никакого отношения. – Она выдержала долгую паузу, но ответа так и не последовало, лишь вернулось головокружение и жар, заставив Габу шагнуть к Юругу и прикоснуться к нему, желая убедиться, что он реален, что он не плод её воспалённого воображения. Едва её пальцы коснулись его руки, как по телу пробежала новая дрожь, внизу живота вспыхнуло что‑то горячее. Мысли поплыли прочь, оставляя пустоту, в которой начинало расцветать желание. Габу испуганно отдёрнула руку, шагнула назад, упёрлась в раковину. «Что происходит со мной, черт возьми?» – тихо спрашивали её возвращающиеся мысли. Взгляд Юругу стал материальным. Габу буквально чувствовала его на своей коже. Взгляд, который имел над ней почти такую же власть, как и прикосновения. Никогда прежде, даже рядом с другим малани, Габу не испытывала ничего подобного. Никогда! – Кто ты такой? – спросила она Юругу. Он снова не ответил, лишь неспешно шагнул вперёд. Габу вжалась в раковину. Юругу приблизился к ней, прикоснулся к её щеке, снова вызвав дрожь, подался вперёд, словно собираясь поцеловать, и тихо шепнул, что она должна вернуться в тюрьму. Или же не прошептал? Габу вдруг поняла, что услышала его голос прямо в своей голове. – Я не вернусь, – тихо сказала она.

— Но ты должна. Только там ты будешь в безопасности.

— Нет.

— У тебя нет выбора.

— Я сказала… – Габу замолчала, забыв, что хотела с казать. Что‑то древнее, оставив тело Юругу, коснулось её разума, попыталось подчинить его, подавить, затем так же внезапно сдалось, отступило, оставив в память о себе лишь обрывки своих мыслей, да хлынувшую из носа кровь. Габу растерянно приложила руки к своему лицу, увидела на ладонях кровь. Кто‑то постучал в дверь.

— Габу, ты там? – спросила её Джо. Голос её был чётким, реальным, в отличие от всего того, что было пару мгновений назад. И мужчина, малани. Он стоял, шатаясь, напротив Габу и растерянно смотрел по сторонам. – Габу, я захожу! – предупредила Джо, открыла дверь, увидела мужчину–малани, увидела Габу, у которой из носа всё ещё текла кровь, ахнула, растерянно всплеснула руками не находя слов, снова ахнула, снова всплеснула руками.

— Позови Флавина, – велела ей Габу.

— Флавина? – Джо смотрела на густую кровь на лице и руках Габу. – Но… но… – она посмотрела на мужчину, застывшего напротив Габу. Он встретился с ней взглядом, качнулся и, потеряв сознание, медленно осел на кафельный пол.

— Да позови же Флавина, черт возьми! – прикрикнула на Джо Габу, повернулась к раковине, из крана которой всё ещё текла холодная вода, и начала умываться. Несколько секунд Джо продолжала наблюдать за ней, затем вздрогнула, побежала в кафе, долго не могла найти нужных слов, чтобы объяснить Флавину, что происходит, затем поняла, что и сама не знает, что происходит, схватила его за руку и потащила в дамскую комнату. Мужчина–малани лежал на полу лицом вниз. Он не двигался, казалось, даже не дышал.

— Иди, вызови законников, – велел Флавин Джо, дождался, когда она уйдёт, спросил Габу, что здесь случилось.

— Я не знаю. – Она закрыла кран, спросила у Флавина платок, потому что из носа всё ещё продолжала сочиться кровь.

— Это он ударил тебя?

— Нет.

— Тогда что?

— Я не знаю. – Взгляд Габу устремился к Юругу. – Он жив? – спросила она Флавина. Он пожал плечами, подошёл к мужчине–малани, проверил пульс.

— Кажется, жив.

— Хорошо. – Габу промокнула платком Флавина выступившую из носа кровь. Кровь, которая продолжала течь, даже когда приехали законники и отвезли Юругу в больницу, оставив у его палаты двух охранников и предупредив врачей о том, что он может быть связан с серией убийств.

— Думаю, будет лучше, если врачи осмотрят и тебя, – сказал Флавин Габу. Она отказалась. – Хочешь снова отправиться в тюрьму?

— В тюрьму? – Габу наградила его отрешённым взглядом.

— Законники захотят узнать, почему Юругу пришёл к тебе.

— Я не знаю.

— Я тоже не знаю, поэтому пусть всё выглядит так, словно он напал на тебя, а не пришёл за помощью, как к лучшему другу.

— Ты адвокат, тебе виднее, – сдалась Габу, поднялась на ноги и спросила куда идти. Флавин отвёл её к знакомому врачу, затем отправил в компании Джо в отель.

Глава четвёртая

— Ей всё равно придётся рано или поздно встретиться со мной, – сказал Флавину пожилой следователь, который вёл дело Пилса.

— Пусть лучше будет поздно, – улыбнулся ему Флавин. Следователь устало пожал плечами, словно желая подчеркнуть, что для него это лишь работа. Флавин проводил его взглядом до палаты Юругу, вызвал своего второго помощника по имени Синглар и велел оставаться в больнице до тех пор, пока Юругу не придёт в себя и не станет давать показания. Сам Флавин отправился назад в кафе и попытался выяснить, как и почему Юругу пришёл туда утром, и что могло произойти между ним и Габу. Зайдя в тупик, он связался со знакомым законником и выяснил адрес, где прежде жил Юругу. Дом находился на окраине города и был большим и неприлично белым. За высокой оградой бегали бойцовые со баки, которыми торговал брат женщины, с которой жил Юругу. Она была высокой и некрасивой, особенно в лёгком фиалковом платье, которое, словно специально подчёркивало изъяны её фигуры и внешности.

— Если честно, то за сегодня вы уже пятый, который спрашивает меня об Адаме, – сказала она Флавину, не скрывая, усталости и недовольства.

— Об Адаме? – растерялся Флавин. Женщина вымучила улыбку.

— Вы тоже собираетесь убеждать меня, что его зовут Юругу?

— Может мы говорим о разных людях?

— Законники уже отвозили меня в больницу. Это Адам.

— Но он ведь малани?

— Малани. Только не понимаю, что в этом такого особенного. Говорят они отменные любовники, но если честно… – женщина вымучила ещё одну улыбку.

— Вообще‑то это работает только между малани, – так же вымученно улыбнулся Флавин, – а вы, судя по всему, человек.

— Как и вы, – впервые за весь разговор женщина проявила интерес, окинув Флавина оценивающим взглядом. – Не хотите посмотреть дом? Я могу отвести вас в комнату, где жил Адам.

— Как‑нибудь в другой раз. Сейчас очень много работы.

— Очень жаль.

— Да. Мне тоже, – Флавин заставил себя улыбнуться, попрощался, поймал такси, позвонил Синглару, спросил, не пришёл ли в себя Юругу–Адам, позвонил Джо, спросил, как Габу.

— Спит, – шёпотом сказала Джо. – Выпила пару очень дорогих коктейлей и заснула.

— Никуда не уходи.

— А ты приедешь?

— Не сегодня.

— Жаль, потому что… – Джо хотела сказать ещё так много, но Флавин уже повесил трубку. – Всегда он так! – тяжело вздохнула Джо. Габу зашевелилась, повернулась на бок. Глаза её были закрыты, но она не спала. Знала, что не спит, но знала, что и не бодрствует. Всё было на грани. Реальность и вымысел смешивались, сбивали с мысли. Поздний вечер, номер в отёле, кровать, голос Джо. Раннее утро, кафе, дамская комната, Юругу. В последнем всё ещё было что‑то волнительное, что‑то важное. Особенно момент, когда нечто, покинув тело мужчины–малани, прикоснулось к её сознанию. Нечто чужое, непонятное. Габу вздрогнула, почувствовав, что часть этого неизведанного всё ещё находится в ней. Оно не смогло остаться внутри её сознания, но оно оставило там свои воспоминания. Осколки воспоминаний, которые можно попытаться собрать. Может быть, он даже хочет, чтобы она собрала эти воспоминания, прочитала их. Он – тот, с кем она однажды уже провела ночь. Он – тот, близость которого так сильно волновала её, обжигала, сводила с ума. И дело было вовсе не в том, что он – малани, не только в этом. Габу снова вздрогнула, отыскав в оставшихся в её голове чужих воспоминаниях, сведения о брате. Пилс стоял возле кровати, на которой лежала убитая им девушка, и смешивал на палитре алую кровь с чёрной жёлчью. Странно, но вместе с воспоминаниями пришли и чувства Юругу. Вернее отсутствие чувств. Габу понимала, что должна что‑то чувствовать, но сердце и разум оставались холодны, словно она видела всё это уже тысячи раз и успела привыкнуть. Однако, где‑то в глубине, какой‑то отголосок чувств все‑таки был, но чувств, которые были совершенно не связаны с тем, что сейчас видел Юругу. Это было предвкушение, ожидание, волнение. Это было то, чего люди ждут всю жизнь. И не только люди – все.

— Не понимаю, почему мы не можем рассказать сестре о том, кто ты на самом деле, – сказал Пилс, поворачиваясь к Габу. Габу вздрогнула, услышала мужской голос, который, согласно воспоминаниям, исходил из её рта и невольно вскрикнула. Беззвучно вскрикнула, потому что воспоминания уже завладели ей всецело. – Если Габу узнает, что ты перворождённый и какие у тебя планы, то, уверен, всё станет намного проще. Она поймёт. Я же понял.

— Ты художник.

— А она моя сестра. – Пилс отошёл от стены, любуясь своим рисунком.

— По–моему, чего‑то не хватает, – сказал ему Юругу. – Может быть, добавить немного экспрессии?

— Экспрессии? – Габу увидела, как у брата сверкнули глаза. – Экспрессия мне нравится!

— Вот видишь, а говоришь, что сестра, такая же, как и ты.

— Ну, может, не совсем как я, но… – Пилс срезал у мёртвой девушке несколько кусков кожи и начал накладывать их на свой рисунок, придавая ему объём. – Не думаю, что она согласится вынашивать ребёнка в тюрьме.

— Вынашивать ребёнка?! – опешила Габу.

— У неё не будет выбора, – сказал Юругу. Сказала Габу его голосом. Сказала о себе самой. – Только в тюрьме она может быть в безопасности.

— Ты уверен? – спросил его Пилс.

— Я планировал это не одну тысячу лет.

— Для меня, это, пожалуй, слишком сложно.

— Тогда зачем задаёшь мне все эти вопросы?

— Не знаю. Просто люблю разговаривать во время работы.

— О твоей работе уже пишут все газеты.

— Я знаю! – Пилс снова отошёл от стены, чтобы полюбоваться получившимся рисунком. – Как думаешь, когда можно будет открыть им своё имя?

— Когда я встречусь с твоей сестрой.

— Очень сложно ждать, – на лице Пилса вдруг появились сомнения. – Только, если честно, немного страшно оказаться в тюрьме. Ты уверен, что Кафланд не подведёт?

— Кафланд отдал своё сердце, чтобы иметь возможность видеть бреши, ведущие в подпространство. Для него карты дверей – это все, что есть. Тем более, у тебя уже есть ключ. Спрячь его в своей мастерской и в нужный момент Плиора заберёт его и передаст тебе.

— Не доверяю я твоей помощнице.

— Ты ведь даже не видел её.

— Мне кажется, она может предать.

— Первородные держат своё слово.

— Плиора всего лишь человек.

— А кто давал тебе слово? Я или она?

— Кто давал слово? – Пилс нахмурился, затем неожиданно просиял. – Ты давал. – Воспоминание рассыпалось, вернув Габу в её мир. Она открыла глаза и долго лежала глядя в потолок, пытаясь отдышаться и успокоиться, потому что там, в чужих воспоминаниях она почти ничего не чувствовал, а сейчас страх и отвращение захлестнули её, сдавили ей горло и желудок. Поэтому вначале она не могла думать ни о чем другом, кроме убитой девушке и рисунке на стене, но потом, когда, наконец‑то, удалось успокоиться, в памяти всплыли и другие подробности. Имена, детали. Карта, ключ, подпространство. «Беременность!» – Габу едва не подпрыгнула, прижала руки к животу, словно это могло ей как‑то помочь определить своё положение. «Карта, Кафланд, ключ, побег!» Повторила Габу, снова пытаясь успокоиться. Она поднялась с кровати, стараясь не разбудить Джо, которая спала в кресле, прошла в ванную, умылась. «Ничего этого нет. Всё это лишь в моей голове. Сон, разыгравшееся воображение», – попыталась убедить себя Габу. «А если нет? Как проверить? Как узнать? И как перестать думать об этом, если всё это сон?» Она замерла, застыла, чувствуя, как капельки воды скатываются по лицу. «Ключ. Нужно вернуться в мастерскую брата и найти ключ. Если мне это не удастся, то значит, я всё это придумала, а если ключ все‑таки там…» О последнем Габу совершенно не хотелось думать, даже было страшно думать. Она выключила воду, вернулась в комнату и начала одеваться, надеясь, что Джо спит достаточно крепко и не проснётся, пока она не уйдёт. Джо не проснулась. Ночь за дверьми отеля пугала и предательски убеждала вернуться в номер, в тепло и уют. «Я должна», – сказала себе Габу. Она долго стояла возле входа в отель, дожидаясь случайного такси. Тени вокруг сгущались, нашёптывая, что было в этих чужих воспоминаниях, оставшихся в её голове, и что‑то ещё. Что‑то, чего она не замечает. Что‑то важное, способное повлиять на принятые ею решения. «Но всё это может быть лишь сном», – сказала себе Габу в очередной раз. «Лишь сном, сном…» Она увидела одинокий жёлтый кэб и несколько секунд не решалась сделать шаг вперёд и остановить его. «Ведь если всё это сон, то зачем я еду в мастерскую брата? Что хочу доказать? Кому?»

— Куда‑то едешь или просто кого‑то ждёшь? – спросил таксист, остановив машину в тот самый момент, когда Габу уже решила вернуться назад в отель.

— Наверно, еду, – сказала она, однако не двинулась с места.

— Тогда я жду! – поторопил её таксист. Габу не ответила. – Эй!

— Да–да, – закивала она, забралась в кэб.

— Трудная ночь? – спросил таксист, окинув её сальным взглядом.

— Что?

— Я говорю, выглядишь усталой. Много работала?

— Я не… – Габу встретилась с ним взглядом и, решив не спорить, назвала адрес мастерской брата.

— Ещё один клиент?

— Всего лишь брат.

— О! – Таксист растерянно хлопнул глазами, замолчал. Габу представила газеты, в которых должны были выйти те непристойные рисунки, которые показывал ей Флавин. Представила, как таксист разглядывает их, изучает детали, позы. «Он не видел эти рисунки, – сказала себе Габу. – А если и видел, то мне до этого нет никакого дела, потому что это не я. Это всего лишь подделка». Рисунки стали чёткими, словно она держала их в руках, могла вспомнить все, что не рассмотрела прежде. И сейчас они казались ещё хуже, чем утром, ещё более грязными. Даже грязнее, чем рисунки брата на стенах. Рисунки мёртвых девушек. Хуже, потому что девушки, которых он рисовал, уже были мертвы, им не было до этого дела, а Габу была ещё жива. Жива и оклеветана. И не важно, что сложись обстоятельства чуть иначе, она действительно могла бы позировать обнажённой. Главным было то, что этого не случилось. «Но как объяснить это другим?!» Габу бросила на таксиста гневный взгляд и заставила себя закрыть глаза, отвлечься. В окружившей темноте, представлять лицо Джо оказалось самым забавным. Эта девочка даже веселила. Габу снова приложила руки к своему животу. Мир Джо, её весёлый, беззаботный мир показался далёким и безвозвратно упущенным. «Нет. Этот мир никогда не был моим. Не был и не станет». Габу поймала себя на мысли, что её мир всегда казался ей слишком громоздким, тяжёлым, под весом которого просто невозможно было бежать по жизни, как бежит Джо. «Наверное, виной всему, что я родилась в подводном городе, а Джо здесь». Габу ещё о чем‑то думала, но мысли уже плыли куда‑то вдаль, не подчиняясь ей. Она задремала, вернулась к воспоминаниям, которые оставил в её голове Юругу. Вернулась к предчувствию чего‑то недоброго, к пониманию того, что всё может быть ещё хуже, чем есть. Для неё хуже. – Да очнись ты! – услышала Габу голос таксиста, сбросила с плеча его руку, расплатилась за поездку, вышла из машины.

Улица была тёмной. Габу проводила взглядом завернувшее за угол такси. Ночь усилила звуки, сделала их более чёткими, обострив чувство тревоги. «Все это только у меня в голове», – сказала себе Габу, вошла в подворотню, в дом, который даже днём казался тёмным и громоздким. «Все это только у меня в голове», – снова сказала себе Габу, вызывая лифт, поднялась на нужный этаж, выглянула в коридор. Дверь в мастерскую брата была опечатана законниками. Несколько секунд Габу, не двигаясь, смотрела на жёлтые ленты, запрещающие вход. Двери лифта начали закрываться, заставляя её спешно выйти. «Я ничего не найду здесь. Ничего не найду», – Габу открыла дверь своим ключом, вошла в мастерскую, хотела включить свет, затем представила, что напишут завтра в газетах, если увидят её здесь, снова замерла. В оставшихся в голове чужих воспоминаниях что‑то вздрогнуло, яркий свет заставил зажмуриться. Габу не сразу смогла понять, что снова видит глазами Юругу. Был день. В мастерской беспорядок, но не хаос, который оставили здесь законники после обыска. Пилс стоял возле окна и смотрел куда‑то вдаль. Он о чем‑то говорил Юругу, но Габу почти не слышала его, почти ничего не разбирала. Да и Юругу не было никакого дела до слов её брата. Он осторожно продвигался вперёд. Продвигался к дальней от окна стене, туда, где Пилс спрятал свой ключ. Ключ от дверей в подпространство.

— Ты уверен, что когда придёт время, Плиора сможет найти его? – спросил неожиданно громко Пилс.

— Уверен, что когда придёт время, его найдут, – пообещал ему уклончиво Юругу. Габу увидела тайник, увидела ключ. Видение рухнуло, осыпалось. Габу замерла, чувствуя, как возвращаются её собственные мысли и чувства. Момент истины был близок – либо она спятила, либо… Габу подошла к тайнику, всё ещё надеясь, что там ничего нет, открыла его, увидела ключ. «Это ещё ничего не значит», – сказала она себе. «Я могла увидеть этот тайник, затем вообразить себе всё остальное…» Она сжала в ладони ключ, признаваясь, что совершенно не верит себе, не верит своим доводам. Да, она хочет, чтобы всё было просто, как и раньше, понятно, естественно, но… но всё уже не так. Всё изменилось. Изменилось даже не в ту ночь, которую она провела с Юругу на пляже и даже не когда решила покинуть подводный город или когда её брат встретился с Юругу, нет. Всё изменилось много лет назад, веков, тысячелетий в чужом, громоздком, непонятном сознании. В сознании, которое не должно быть здесь в этом мире, в этой реальности. «Как и я не должна быть здесь сейчас», – решила Габу, оглядываясь по сторонам. «Но я ведь здесь, и никто не сможет меня отправить в тюрьму. Никто». Ей показалось, что ключ, который она сжимает в руке, нагрелся, начал причинять боль, но это лишь его острые грани содрали кожу. Содрали потому, что Габу сжала его слишком сильно. «И никаких первобытных страхов!» – приказала себе она, покидая мастерскую брата. «И никак ой суеты!» Она вышла из дома и долго шла по тёмной, пустынной улице, пока не поймала такси.

— Вы тоже читали обо мне в газетах? – раздражённо спросила она старика–водителя, выдержав его пристальный взгляд.

— Я не читаю газет, – устало качнул он головой, – просто пытаюсь понять, доставит мне неприятности поздний клиент или нет.

— Не доставлю, – пообещала ему Габу, думая, что тоже, наверно, сейчас должна решить для себя, от кого ей стоит ждать неприятностей, а от кого нет. «Только бы получить побольше времени, чтобы можно было всё как следует обдумать, а не спешить, торопиться и ошибаться». Габу увидела на небе первые лучи рассвета и попросила таксиста поспешить, не желая, чтобы Джо проснулась и увидела, что её нет. Джо не проснулась. Габу разделась и забралась под одеяло, продолжая сжимать в ладони найденный ключ. «Нужно его спрятать» – решила Габу, но заснула раньше, чем смогла придумать достаточно безопасное место для тайника. Ей снился подводный город, снилась мать и детство, в котором нашлось место надеждам и мечтам. Светлым надеждам. Габу не особенно понимала их смысл, но чувствовала успокоение и уверенность, что всё будет хорошо. Несколько раз она просыпалась, видела Джо, честно признавалась, что не спала всю ночь и снова забиралась с головой под одеяло. – Ещё полчаса, – просила Габу. Вначале Джо верила ей, ждала, затем, ближе к обеду, отчаялась, проголодалась, позвонила Флавину и сказала, что идёт завтракать. Габу слышала её голос, но притворилась, что всё ещё спит. Когда Джо ушла, она поднялась с кровати, приняла душ, оделась и, так и не придумав, где спрятать найденный ключ, решила, что самым безопасным, будет носить его с собой.

— Неужели ты уже проснулась?! – удивилась Джо, вернувшись к обеду.

— Тебе не понравилось, что я не пошла с тобой завтракать? – спросила её Габу.

— Мне не понравилось спать на кресле, – призналась Джо.    – Причём тут я? Следить за мной было идеей Флавина.

— Не следить, а присматривать. На тебя же вчера напали. Ты забыла?

— Юругу не нападал на меня.

— Адам.

— Что?

— Флавин сказал, что его зовут не Юругу, а Адам.

— Вот как… – Габу задумалась. – А сам Флавин сейчас где?

— В больнице. Врачи сказали, что Адам пришёл в себя. Законники уже допрашивают его. Флавин занимает очередь.

— Понятно…

— Тебе тоже придётся ответить на пару вопросов.

— Я готова.

— Это хорошо, потому что Адам заявляет, будто бы ничего не помнит. Ни тебя, ни твоего брата, – Джо прищурилась, взгляд её стал колким. – Ты ведь не подставишь Флавина? Потому что он верит в тебя и в то, что ты ему говоришь.

— Он просто адвокат. Он хочет сделать на мн е имя.

— У него уже есть имя.

— Это ты так думаешь, – Габу изобразила беспечность, направилась к выходу. – Я пойду обедать. Ты со мной или снова будешь караулить пустой номер? – Она вышла в коридор. Джо засеменила следом, пытаясь остановить её.

— Не думаю, что тебе стоит посещать общественные места. Законники думают, что ты едва жива после нападения Юругу, поэтому откладывают арест. Но если кто‑то увидит, что с тобой всё в порядке, то…

— Арест? – перебила её Габу, остановилась. – Ты сказала, арест? – Двери лифта открылись, но Габу даже не заметила это. – Почему они хотят меня арестовать? Разве у них нет Юругу?

— У них есть Адам и Флавин думает, что у нас теперь из‑за этого могут быть большие проблемы.

— Вот как. – Габу увидела, как закрылись двери лифта, снова нажала кнопку вызову.

— Может быть, вернёмся в номер? – осторожно предложил а Джо.

— Нет. – Габу нащупала в кармане ключ, который нашла прошлой ночью в мастерской своего брата, сжала его в ладони. Она не знала почему, но сейчас он начинал казаться ей тем единственным шансом, благодаря которому можно будет избежать тюрьмы. «Но как найти карту?» – Мне нужно точно знать, что происходит, – сказала Габу.

— Флавин приедет, как только это станет возможно, – заверила её Джо, но Флавин не приехал. Габу ждала его до позднего вечера, затем легла в кровать, дождалась, когда Джо заснёт, и выскользнула из номера. Ей нужен был друг, нужен был помощник, здесь, в этом чужом и неприветливом городе.

— Какого черта ты здесь делаешь?! – зашипел на неё помощник Флавина Синглар, когда она пришла в больницу. До палаты Адама была пара шагов. Законники у двери выглядели усталыми и сонными. – Сейчас же уходи! – Синглар взял Габу под локоть и повёл прочь, к пожарному выходу, надеясь, что их никто не увидит.

— Мне нужен Флавин! – сказала ему Габу, высвободив свою руку.

— Его здесь нет.

— Скажи, где он.

— Я не знаю. Сказал, что нужно подумать и уехал.

— Он что‑нибудь говорил обо мне?

— Да мы только о тебе и говорили.

— Из‑за Юругу?

— Из‑за Адама. Законники думают, что ты и твой брат использовали его, только доказать пока этого не могут.

— А что думаете об этом вы с Флавином?

— В этом может быть смысл.

— Понятно… – Габу выдержала паузу, чтобы не наговорить гадостей. – Хотите отказаться от меня теперь?

— Флавин никогда ни от кого не отказывается.

— Но больше не верит мне.

— Я не знаю.

— Помоги мне его найти.

— Я же сказал, что не знаю.

— Это может быть важно, черт возьми! – Габу замолчала, слыша, как эхо её голоса гуляет по лестничным пролётам. – Я ведь не уйду, пока не получу то, что мне нужно. Думаешь, Флавин поблагодарит тебя, если нас сейчас услышат и меня арестуют здесь?

— Попробуй заехать к нему домой, – сдался Синглар. Габу вытянула из него адрес, покинула больницу. Такси долго петляло по залитым светом центральным улицам города, затем выбралось на окраины, к небольшим бунгало, выстроившимся вдоль береговой линии. Какое‑то время Габу бездумно наблюдала за домом Флавина. Где‑то совсем рядом слышался шум волн. Район был тихим и спокойным. В большинстве домов горел свет. Тёплый ветер качал высокие пальмы, шелестел тропической растительностью. Пахло солью и цветами. Габу подошла к дому Флавина, поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Флавин вышел почти сразу.

— Ты один? – спросила его Габу. Он качнул головой. – Тогда оденься и выйди ко мне, – она выдержала его колючий взгляд. – Я знаю, ты думаешь, что я тебя обманула, но это не так. Не совсем так, как ты думаешь. – Она попыталась взять его за руку, но он уже закрыл дверь. «И что это значит?» – Габу растерянно огляделась по сторонам, пытаясь решить, стоит ли стучать в дверь ещё раз. – Флавин? – Она выждала пару минут, спустилась с крыльца, остановилась, увидела, что дверь снова открывается, и спешно отступила в тень. Флавин вышел из дома, огляделся. Габу негромко позвала его по имени. Он спустился с крыльца, спросил, где Джо.

— Спит в номере.

— Как и вчера?

— Так ты знаешь, что я уходила?

— И знаю, что ты была в мастерской брата.

— Мне нужно было кое‑что проверить.

— Проверила?

— Думаю, да.

— Значит, я больше тебе не нужен?

— Нужен, – Габу снова попыталась взять его за руку. Флавин шагнул назад. – Пожалуйста, – взмолилась Габу. – Не отталкивай меня. У меня никого кроме тебя нет в этом городе.

— У тебя есть брат.

— Я не заодно с ним! – закричала Габу, теряя терпение. – Ты дурак, если думаешь, что я могла иметь отношение ко всему тому, что он делал! – Ей отчаянно захотелось уйти, убежать, но вот только если бы она знала, куда ей идти, к кому идти. – Юругу мне кое‑что рассказал…

— Адам, – поправил её Флавин.

— Нет, Юругу.

— Хватит, Габу, – он устало посмотрел на свой дом.

— Ты не уйдёшь, не вернёшься.

— Ты не сказала мне ничего, чтобы я хотел остаться.

— Ты сам хочешь остаться. – Габу, наконец‑то, удалось взять его за руку. – Иначе ты бы не вышел. Иначе, я бы уже была в тюрьме. Ведь так? – она подошла ближе, заглядывая ему в глаза. – Ведь так? – Он выдержал её взгляд, но не ответил. – Кафланд, – решила перейти в нападение Габу. – Картограф. Ты знаешь его?

— Возможно.

— У моего брата с ним был договор.

— Многие заключают с ним договор.

— Чтобы сбежать?

— Или путешествовать.

— Как Юругу.

— Как Адам, – снова поправил её Флавин.

— Нет. Как Юругу, – настырно повторила Габу. – Не думаю, что между Юругу и Адамом есть что‑то общее, кроме тела. – Она сбивчиво попыталась пересказать, что произошло день назад, когда она встретилась в дамской комнате с Юругу. – Клянусь тебе, Флавин, я чувствовала, как он пытается забраться мне в голову, прямо в мозг, завладеть моим телом, подчинить себе мою волю. – Габу замолчала, решив не рассказывать о беременности и о ключе, который нашла в мастерской брата. Пока не рассказывать. – Ты всю жизнь живёшь в этом странном городе. Скажи, ты слышал когда‑нибудь о чем‑то подобном?

— Только слухи.

— О перворождённых?

— У них много имён.

— Думаешь, эти слухи могут оказаться реальностью? – Габу опустила голову глядя себе под ноги. Флавин молчал. – Ты поможешь мне найти Кафланда? – спросила она, когда поняла, что ответа так и не будет. – Поможешь мне убраться из этого города прежде, чем меня отправят в тюрьму?

— Так ты уверена, что отправишься в тюрьму?

— Никто не верит мне. Даже ты.

— Почему ты тогда думаешь, что я стану тебе помогать?

— Потому что это выгодно нам обоим. Ты собирался сделать на моем деле себе имя, но если меня отправят в тюрьму, то все увидят, что ты ничем не смог помочь мне. Но если нам удастся найти одну из карт Кафланда…

— Ты понимаешь, что если сбежишь, то ни у кого уже не будет сомнений в том, что ты была заодно со своим братом?

— У них и так уже нет сомнений.

— Звучит, как признание.

— Если бы я была заодно с братом, то ты был мне не нужен.

— Откуда тогда ты знаешь о Кафланде, и о планах своего брата сбежать?

— А вот это уже сложнее объяснить, – призналась Габу, пытливо заглянула Флавину в глаза. – Думаю, когда Юругу забрался ко мне в голову, я смогла увидеть его мысли, его воспоминания. Не все, но… – она вспомнила о девушке по имени Плиора, которая должна была доставить карту и ключ её брату в тюрьму.

— Выходит, он всё ещё может сбежать?

— Выходит, что так.

— Как и ты.

— Если только ты поможешь мне найти Кафланда.

— И стану соучастником.

— Не станешь. Это будет лишь небольшое расследование. Никто не сможет тебя ни в чем обвинить, к тому же Кафланд мог видеть Юругу, – Габу снова пытливо заглянула Флавину в глаза. – Ты поверишь мне, если узнаешь, что Юругу заказывал карту для моего брата?

— Если я смогу доказать, что Юругу и Адам одно и то же лицо, то думаю, тебе не придётся бежать с Андеры.

— Хотелось бы верить, – Габу поджала губы, боясь сказать что‑то лишнее. «Ключ, беременность… Почему Юругу думает, что только в тюрьме я буду в безопасности?» Она снова покосилась на Флавина. Милый, но глупый адвокат. Как же сильно она постарела за пару дней?! Габу показалось, что воспоминания первородного не только открыли ей правду, но и сделали старше. Намного старше, мудрее, печальнее. – Наверное, мне пора возвращаться в отель, – тихо и отрешённо сказала Габу, отпуская руку Флавина. – Уже очень поздно.

— Можешь остаться у меня.

— У тебя? А как же твоя девушка?

— Ты можешь лечь на диване.

— Думаю, будет лучше вернуться к Джо, – сказала Габу. Флавин вызвал ей такси. Машина приехала четверть часа спустя. Габу махнула Флавину рукой. Он не ответил. Просто стоял и смотрел, как уезжает жёлтый кэб. Он не знал, верит он Габу или нет. Скорее нет, чем да, но и других идей у него не было. Оставалось лишь дождаться утра и сделать пару звонков, задать несколько вопросов.

Глава пятая

— Кафланд? – переспросил его знакомый законник. – Картограф? Зачем тебе этот прохвост?

— Он может быть свидетелем в деле, которое я веду.

— Найди другого, потому что этот неудачник пропал.

— Нет у меня никого другого, – сказал Флавин. Он договорился о встрече и, позвонив Синглару, отправил его в участок района, где жил Кафланд.

— А как же больница? – спросил его Синглар. – Мы всё ещё защищаем сестру психопата или у нас уже новое дело?

— Дело старое, но план новый. Попробуй узнать все, что сможешь о Кафланде. Особенно о его последних клиентах. А я пока отправлюсь в палату к Адаму и попробую заставить его вспомнить о том, кто такой Юругу и как долго он владел его телом.

— Владел его телом?

— Долгая история.

— Догадываюсь, кто тебе её рассказал…

— Предложи что‑нибудь получше.

— Мы всё ещё можем отказаться от этого дела.

— Я не могу.

— В том‑то и проблема, – Синглар нажал отбой и только после этого тихо выругался. Он покинул больницу и, поймав такси, отправился в самую грязную и запущенную часть города. Участок, в котором работал знакомый Флавину законник, находился на центральной улице района, занимая бывшую часовню, и славился тем, что в его рядах работали почти все расы, заселявшие Андеру. Таксист остановился возле участка, стараясь держаться спокойно и непринуждённо, но когда Синглар попросил его подождать, наотрез отказался, сдобрив свои доводы парой нецензурных нарицательных, привязавшихся к кварталу.

— Только местным такси не вздумай воспользоваться, – предупредил Синглара знакомый Флавину законник. Он был высоким и крепким, как и все из расы ворпов. Две пары мускулистых рук постоянно отвлекали внимание, снова и снова играя отменной мускулатурой. – У Флавина что, новое хобби? Устал защищать злодеев и начал помогать неудачникам? – спросил Синглара законник, взмахнув четырьмя руками.

— Так Кафланд неудачник?

— Конечно, кто ещё будет зарабатывать на жизнь, рисуя эти дешёвые карты подпространства?!

— Я думал, на этом можно неплохо заработать.

— Только если это будет работать.

— Так карты Кафланда не работали?

— А ты видел хоть одну карту, которая работает? – законник рассмеялся. – Может быть, раньше учёные и открывали двери в подпространство, но это уже давно осталось в прошлом. Слишком опасно, слишком дорого. Да и чем здесь плохо? Разве на Андере ты не найдёшь все, что тебе нужно?

— Мне нужен Кафланд.

— Вот и другие тоже ищут Кафланда и таких, как Кафланд. Ищут, платят кучи кредитов за карты, а затем, когда понимают, что их обманули, возвращаются и требуют назад свои деньги.

— Так ты думаешь, его похитили те, кому он был должен?

— Похитили? – законник громыхнул хохотом. – Сомневаюсь, что таких как Кафланд похищают.

— Значит, убили? А тело?

— Тело найдётся. Только не сейчас. Поверь мне, я уже здесь не один год работаю.

— Это плохо, – Синглар задумался. Нравилась ли ему Габу? Нет. Но верил ли он во Флавина? Да. Значит, если Флавин сказал ему найти Кафланда, то в этом есть смысл, и ему – Синглару, нужно узнать всё что можно. – А квартира, в которой жил Кафланд? – спросил он законника. – Может быть, мне стоит осмотреть её?    – Думаю, мы забрали все, что там было, – на лице законника появилась улыбка. – Сейчас все в отделе.

— И я могу посмотреть на эти вещи?

— Ты – нет, но вот если придёт та молоденькая девушка, что работает с вами…

— Джо?

— Да, Джо, – руки законника снова напряглись, играя мускулатурой. – Никогда не мог запомнить её имя. Оно совсем не подходит ей.

— У Джо сейчас другая работа.

— У меня тоже, но я ведь стою и разговариваю сейчас с тобой.

— Ты разговариваешь со мной, потому что кое‑что должен Флавину!

— Верно, но ведь тебе я ничего не должен, – варп широко улыбнулся, демонстрируя крепкие белые зубы.

— Да ладно тебе! – скривился Синглар. – Ты же сам сказал, что Кафланд был неудачником. Что он мог оставить такого важного?!

— Карта.

— Ты сам сказал, что Кафланд – мошенник.

— Тогда кольцо.

— Что за кольцо? – Синглар увидел, как устало зевает законник и выругался. – Дай догадаюсь, пусть приходит Джо, верно? – Законник зевнул ещё шире и согласно закивал головой. – Не дождёшься! – сказал ему Синглар. – Я и так уже узнал все, что мне нужно.

— В отделе улик не только кольцо и карта Кафланда.

— И что? Мне не нужны его вещи, мне нужен он сам! – Синглар вышел на улицу и, стараясь держаться поближе к участку и законникам, позвонил Флавину. – Они думают, что Кафланд уже мёртв, – сказал он.

— Это плохо, – сказал ему Флавин, всё ещё ожидая в больнице разрешения снова встретиться с Адамом. – У него что‑нибудь нашли? Какие‑нибудь улики, которые помогли бы нам понять что случилось?

— Сомневаюсь. В участке есть кольцо Кафланда и одна из карт, которые он рисовал, но навряд ли они нам помогут. Можно, конечно, сходить и осмотреть квартиру, где он жил, но…

— Ты сказал карта и кольцо? – перебил его Флавин.

— Да и ещё какая‑то ерунда… – соврал Синглар.

— Достань это для меня.

— Что?

— Договорись с законниками, скажи, что это нужно для суда, что это важно. Не мне тебя учить.

— Да, – недовольно протянул Синглар, уже начиная придумывать слова, которые скажет Джо. «А если варп пригласит её на ужин?» – подумал он, вспоминая две пары рук законника. «Нет, ничего не выйдет. Она не согласится. Никогда не согласится…».

— Да всё нормально, – сказала Джо, выслушав сбивчивые просьбы Синглара. Габу стояла рядом с ней и всё ещё заверяла, что Флавин не злится на неё, за глубокий ночной сон и за то, что Габу удалось уйти ночью незамеченной. «Ещё как злится! – думала Джо, бросая в сторону Габу косые взгляды. – Это тебе он сказал, что не злится, а меня живьём съест за это! Но вот если я помогу Синглару, если достану улики». – Ты останешься в отёле? – спросила Джо Габу, прикрывая трубку рукой, чтобы не слышал Синглар. Габу кивнула. – Только в отёле, а не черт знает где, – уточнила Джо. Габу снова кивнула. – Я скоро приеду, – пообещала Джо Синглару, наградила Габу очередным гневным взглядом, но так и не нашла, что сказать ещё.

— Обещаю, больше никаких незапланированных прогулок, – сказала ей Габу, устав от этих детских обид. – Даже не выйду из номера. Буду сидеть здесь и ждать тебя.

— Не надо обещать. Просто сделай и все! – отчеканила Джо, перед тем как уйти. Она вышла, громко хлопнув за собой дверью. Габу улыбнулась, выждала пару минут и позвонила Флавину.

— Что‑то случилось? – тревожно спросил он.

— Нет. Просто хотела узнать, как у тебя дела.

— Не важно. Судья назначала слушание на конец недели.

— А Кафланд?

— Им занимается Синглар.

— Почему не ты?

— Потому что я пытаюсь заставить Адама вспомнить хотя бы один день из жизни Юругу.

— Судя по голосу, успехов немного?

— Я настырный.

— Попробуй рассказать ему обо мне, о той ночи на пляже, которую мы провели с ним. Он – малани, сомневаюсь, что ему удалось забыть совершенно все.

— Всегда забываю, что вы не люди.

— Тебя это смущает?

— Нет, просто не особенно понимаю суть отношений между малани.

— Приезжай, я тебе объясню.

— Объясни Джо и отправь её ко мне.

— Джо позвонил Синглар, и она ушла. К тому же, навряд ли мне удастся объяснить это ей.

— Вот как? – Флавин замолчал, и Габу показалось, что он повесил трубку.

— Эй, ты ещё там? – растерянно спрос ила она, выждав минуту.

— Здесь.

— Почему молчишь?

— Слушаю, о чем говорят законники.

— А то, что я тебе говорила, слышал?

— Да.

— И что скажешь.

— Скажу, что Джо уже не ребёнок, и ты можешь разговаривать с ней, как с равной.

— Я говорю не о Джо, – Габу обиженно надула губы. – Я хочу, чтобы ты… – она услышала гудки, прикрыла глаза и тихо выругалась. Флавин спрятал телефон в карман и поспешил к старому прокурору, который вышел из палаты Адама.

— Всё не так просто, как кажется, ведь так? – спросил Флавин.

— Не так просто? – старик прищурился, пытаясь вспомнить, где видел приближающегося к нему человека.

— Вы проиграли мне пару дел, – помог ему Флавин.

— Ах, вот оно что, – интерес прокурора угас.

— Ничего личного, – сказал ему Флавин.

— Конечно, – прокурор кивнул седой головой, заковылял прочь.

— Если честно, то я хотел поговорить, – Флавин пошёл следом за ним. – всё это дело, что‑то в нем есть странного, верно? Адам, художник–убийца, его сестра… Кого‑то не хватает… Вам так не кажется? – он выдержал паузу, но прокурор так и не ответил, лишь шаг его стал медленнее, хотя, возможно, это была просто старческая усталость. – Думаю, нужно искать четвёртого, – решил высказаться напрямую Флавин. – Нужно искать того, кто сможет всё объяснить.

— Объяснить кому? Вам? – спросил его снисходительно прокурор. – Лично мне, молодой человек, и так всё ясно. Чокнутая семейка приезжает в наш город. Чокнутая семейка отправляется в тюрьму.

— А как же Адам?

— Адам отправляется домой, к своей ужасно некрасивой жене.

— И все?

— Думаю, этого будет достаточно.

— А то, что Адам не помнит последних месяцев?

— Сейчас есть много препаратов, используя которые можно добиться подобного эффекта.

— А если это были не препараты? Что если это было нечто, подчинившее себе его тело, его разум. Ведь он двигался, перемещался по городу. Его видели во многих местах. И то, что он пришёл к сестре художника. Разве это не доказывает, что дело не в препаратах? Ведь Пилс уже был в тюрьме, а Габу весь день со мной. Если следовать вашей теории, то получается, его кто‑то привёл в кафе, оставил там, заставив напасть на Габу. Но, выходит, нам снова нужен кто‑то ещё. Кто‑то четвёртый.

— Кто‑то четвёртый? – прокурор нахмурился, остановился возле лифта, смерив Флавина внимательным взглядом. – Хорошая попытка, молодой человек. Но если вы собираетесь построить свою защиту на этом, то дам вам дружеский совет – откажитесь. Иначе я разобью вас. – Он шагнул в открывшиеся двери лифта, пожелал Флавину счастливого дня.

— И никаких компромиссов, – сказал Флавину законник, дежуривший возле палаты Адама.

— Если прокурор действительно считает Адама случайной жертвой, тогда почему не снимает охрану? – спросил его Флавин.

— Может быть, он охраняет его, – пожал плечами законник.

— Охраняет от кого? Он же не верит, что был четвёртый.

— Но всё ещё есть такие пиявки, как ты, – законник улыбнулся не доброй улыбкой, показывая мелкие жёлтые зубы.

— Верно, – согласно кивнул Флавин, задумался на мгновение, затем указал на настенные часы, – и как только врачи закончат осмотр, я снова встречусь с Адамом. – Охранник поморщился, но ничего не сказал. Группа врачей в бледно–белых халатах прошла по коридору. Флавин проводил их взглядом, снова посмотрел на часы, вернулся в комнату ожидания, купил отвратительный по вкусу кофе из автомата и булочку, которая на деле оказалась ничуть не похожей на ту, что была на картинке. До визита к Адаму оставалось чуть больше часа, и Флавин решил, что успеет сходить в кафе и нормально пообедать, может быть, даже купить обед для Адама. Особенно купить обед для Адама. Хороший обед. «Вот только бы удалось угадать, что ему нравится». Флавин открыл папку с личным делом Адама и отыскал телефон его жены.

— Вы, тот самый адвокат по имени Флавин? – оживлённо спросила она. Флавин заставил себя притвориться, что так же заинтересован в кокетстве, как и женщина на другом конце провода, и выудил из неё вкусы и предпочтения Адама. Выудил ценой обещания как‑нибудь пообедать вместе. «Вот только не оказалось бы, что она врала мне так же, как врал ей я», – думал Флавин уже в кафе, дожидаясь, когда ему соберут заказ. Она не врала.

— Прямо то, что доктор прописал, – расплылся в довольной улыбке Адам, увидев поднос с едой в руках Флавина. – Как вы догадались?

— Ваша жена сказала.

— Ах, вот оно что… – он помрачнел, нахмурился. – Только она не моя жена. Мы живём вместе, но…

— Вы ешьте, а то остынет, – Флавин поставил поднос на стол, отодвинул от кровати стул, чтобы находиться ближе к открытому окну, сел. Адам колебался несколько секунд, затем взялся за вилку и нож. – В стакане без этикетки вино, – сказал ему Флавин.

— Даже так, – Адам что‑то хмыкнул себе под нос, взял стакан, сделал пару глотков. – О вине узнали там же, где и о еде?

— А разве не угадал?

— Угадали, – Адам вздохнул, вернулся к обеду.

— Не очень‑то вы рады слышать о своей жене, – подметил Флавин.

— Она мне не жена.

— Это всё из‑за того, что она не малани?

— Что?

— Говорят, между малани существует особая связь, особые чувства.

— Я не знаю, – Адам покраснел, замялся.

— Особенно во время близости…

— У меня не было отношений ни с кем из малани.

— А как же Габу?

— Кто?

— Девушка, с которой вы провели ночь на пляже. Это было в этом месяце.

— Этого не было.

— Вы уверены? – Флавин достал из папки фотографию Габу, протянул её Адаму. – Вот, посмотрите.

— Красивая.

— Согласен.

— Но я не знаю её.

— Может быть, просто не помните? Это сестра безумного художника Пилса, из‑за которого вы оказались здесь.

— Вот как? – Адам вздрогнул, снова посмотрел на фотографию. – На фотографии прокурора она совсем другая.

— Так, значит, вы узнали её?

— Узнал, потому что мне уже показывали её фотографию.

— А может быть, потому что она была первы м малани, с которым у вас была интимная связь?

— Так она тоже малани?

— Прокурор не говорил вам об этом?

— Нет.

— Очень жаль, потому что, насколько я понимаю, для вас – малани, подобные связи очень важны.

— Важны, – согласно кивнул Адам, снова взял стакан с вином, потеряв аппетит.

— Хотите вспомнить её?

— Хочу.

— Может быть, это поможет вам вспомнить? – Флавин достал рисунки Габу, сделанные в мастерской, где она должна была работать натурщицей.

— Что это? – Адам недоверчиво взял альбомный лист, нахмурился, увидев обнажённую девушку, бросил короткий взгляд на Флавина.

— Не смущайтесь. Пресса выложила эти рисунки в своих газетах, так что вы не первый, кто видит это.

— Это… это… – Адам нахмурился, вспоминая имя и заставляя себя посмотреть на лицо Габу на рисунке. – Это она, да? Та малани, с которой мы…

— Занимались сексом на пляже? – Флавин увидел, как вздрогнул Адам. – Да. Это она. – Он передал Адаму ещё один рисунок. Более откровенный. – Это тоже она. И это, – он передавал рисунки, заранее разложенные так, чтобы самые грязные были в конце. – Всё ещё ничего не вспомнили?

— Я не знаю, – Адам бросил на Флавина растерянный взгляд. Лицо его было бледным, глаза напуганными. – Все эти рисунки действительно были в газетах? – он увидел, как Флавин кивнул. – Но ведь это низко!

— Вы думаете, прессе есть до этого дело?

— Это не правильно, – покачал головой Адам, нахмурился ещё сильнее, отыскал фотографию Габу, которую дал ему Флавин. Фотографию, на которой она выглядела настоящим ангелом, если сравнивать с рисунками. – Может быть, это подделка? Все эти рисунки? Потому что… это тело… детали…

— Не знаю. Вы сами скажите. Вы же видели вс е это в реальности. В ночь на пляже.

— Я не…

— Это тело принадлежит Габу или же кому‑то другому? Это тело принадлежит малани, с которой вы провели ночь? Вспомните. Потому что она вас помнит. Каждую деталь. Каждую подробность.

— Я не могу, – на лбу Адама выступила испарина. – Все, как в тумане. Всё словно…

— Сон?

— Да. Словно сон.

— Но что‑то есть?

— Я не знаю.

— Это важно, Адам. Для вас, для Габу.

— Я не знаю! – он затряс головой. – Не знаю! Не знаю. – Поднос с едой упал на пол. Флавин увидел, что у Адама из носа пошла кровь. На шум упавшего подноса, в палату вбежал законник.

— Какого черта вы делаете? – заорал он на Флавина, увидев кровь на лице Адама, затем увидел разбросанные по кровати рисунки Габу. – Это что ещё за…

— Они были во всех газетах! – монотонно сказал ему Адам. Законник встретился с ним взглядом.

— С вами всё в порядке?

— Вы должны помочь мне вспомнить.

— Вам лучше вернуться в кровать.

— Помогите мне вспомнить. Я хочу вспомнить. Я должен вспомнить.

— Если вы не вспомните, то она отправится в тюрьму! – сказал ему Флавин.

— Уйдите отсюда! – заорал на него законник, вызывая врача. – Уйдите и заберите эти чёртовы рисунки!

— Вы должны вспомнить! – сказал Флавин Адаму, вкладывая ему в руку фотографию Габу.

— Да убирайтесь же! – законник вытолкал его из палаты. Дверь закрылась, но Флавин ещё слышал встревоженные голоса врачей и монотонный голос Адама, уверявшего их, что всё в порядке. Флавин помялся несколько минут в коридоре, затем решил, что сейчас будет лучше покинуть больницу. На улице он поймал такси и уже из машины позвонил Синглару, спросил, как у него идут дела с вещами Кафланда.

— Работаю над этим прямо сейчас, – заверил его Синглар.

— Джо с тобой?

— Как ты узнал?

— С тобой или нет?

— Со мной.

— Скажи ей, что сегодня может ночевать у себя дома. Завтра предстоит сложный день.

— Думаешь, у нас есть шанс на предварительном слушание?

— Думаю, для начала мне нужно посмотреть на оставшиеся от Кафланда вещи.

— Так этот жулик наш скрытый козырь?

— Пока не знаю. У нас ещё есть Адам. Кажется, он что‑то начал вспоминать, только ему нужно больше времени.

— Но времени нет?

— Да. Верно. Времени нет, – Флавин выключил телефон, не обращая внимания, что Синглар продолжает что‑то говорить. Такси свернуло к обочине, остановилось возле книжного магазина. Продавец по имени Гарм ра сы рохов встретил Флавина широкой улыбкой. Длинный хвост раскачивался за его спиной, невольно привлекая внимание.

— Давно тебя не было здесь! Нашёл другой магазин или перестал читать книги?

— Времени совсем нет, – Флавин бегло осмотрел полки.

— Ищешь что‑то конкретное?

— Да. Что‑нибудь о перворождённых. Только не художественное.

— Понятно, что не художественное. – Гарм засуетился, принёс стремянку, взобрался по ней под потолок, долго кряхтел, бормоча проклятия, затем достал стопку пыльных книг, выложил их на стол перед Флавином.

— Это всё о перворождённых?

— Только лучшее.

— Тогда я возьму все.

— Это не дёшево, – Гарм нахмурился, словно ему самому было жаль расставаться с этими книгами. – Очень даже не дёшево, – повторил он, окидывая Флавина внимательным взглядом.

— У меня завтра слушание.

— Так это нужно тебе для работы?

— И только на эту ночь.

— А что потом? – Гарм увидел, как Флавин пожал плечами, и на его лице появилось болезненное выражение. – Нет, – замотал он головой. – Эти книги нельзя просто так взять и выбросить. Они не заслужили этого. Нет.

— У тебя же нет копий.

— Копий?! Господи, я же торговец, а не жулик! Кому нужны копии книг?!

— Мне нужны не книги, а информация.

— Это плохо, – Гарм нахмурился. – Очень, очень плохо. Не будь ты моим другом, я бы выставил тебя вон, – он пытливо заглянул Флавину в глаза. – А что если мы отойдём от правил и оформим небольшую аренду? Ты возьмёшь эти книги на время, оставишь залог, а потом вернёшь их мне в целости и сохранности.

— Я не против.

— Да. Десять процентов от стоимости тебя устроят?

;– И ты ещё говоришь, что не жулик? – Флавин увидел, как начинает хмуриться Гарм и спешно заявил, что это была шутка.

— Я жду тебя завтра, – крикнул ему Гарм. Флавин махнул ему на прощание рукой, забрался в ожидающее его такси, назвал адрес отеля, где остановилась Габу.

— Я думала, ты не придёшь, – сказала она, впуская его в номер.

— Мне одному всё это не прочитать, – он выложил на стол купленные книги.

— Это что? – растерялась Габу.

— Информация о перворождённых, – Флавин бегло пересказал о своём визите к Адаму.

— И что ты хочешь найти в книгах?

— Все, что сможет нам помочь, – он вдруг замер, нахмурился, – или же ты уже не веришь в то, что рассказала мне о Юругу?

— Верю, просто… – Габу покосилась на папку Флавина. – А эти рисунки из художественной мастерской… Ты их что всегда с собой носишь?

— Тебя это смущает?

— Нет, просто думаю о том, что на них ведь не я. Не совсем я. Это тело… оно ведь не моё. Поэтому, когда ты показывал их Адаму, он мог и не вспомнить…

— У тебя есть другие рисунки?

— Нет, просто… – Габу заглянула Флавину в глаза. – Просто, мне кажется, что тебе нужно было сначала поговорить со мной, а потом идти к Адаму. Так бы ты добился большего.

— Ты думаешь, время работает на нас?! – Флавин взял верхнюю книгу из стопки, протянул её Габу.

— Я думаю о том, что было бы лучше для нас.

— Лучше бери книгу и ищи все, за что зацепится глаз, – отрезал Флавин, устраиваясь возле окна. Габу заворчала что‑то себе под нос, забралась на кровать и долго совершенно бездумно листала предложенную ей книгу, изредка бросая недовольные взгляды в сторону Флавина. Он не замечал их. Притворялся, что не замечает. Хотя иногда древние книги действительно захватывали. Содержание, хруст старых страниц, запах бумаги, канувшие в небытие шрифты. – Ты знала, что планета, на которой жили перворождённые, давно превратилась в газового гиганта? – спросил Флавин, поднимаясь, чтобы взять другую книгу.

— Да. Уже прочитала, – недовольно буркнула Габу.

— Многие считают, что они всё ещё живут на своей планете. Только на другом уровне бытия. Утратив свою материальность.

— Да. Читала.

— Прямо как Юругу, о котором ты говорила.

— Да.

— Поужинать не хочешь?

— Да… То есть, нет.

— Уже вечер.

— Ты сказал, что нужно за сегодня прочитать все эти книги. Если мы будем прерываться на ужин, то не успеем.

— Мы всё равно не успеем. К тому же я имел в виду, что нужно не прочитать эти книги, а найти в них то, что сможет нам пригодиться. У нас здесь не литературный клуб.

— Вот и я о том.

— Хорошо. – Флавин снова сел у окна, поднялся, включил свет, потратил на чтение ещё час, почувствовал, как урчит живот и снова предложил прерваться на ужин.

— А как же твоё распоряжение никуда не выходить из номера? – скривилась Габу.

— Без меня не выходить. К тому же у нас завтра предварительное слушание. Если тебя и заберут, то сделают это в зале суда.

— Так ты думаешь, меня могут арестовать?

— Я думаю, что ужин в ресторане отеля не будет иметь последствий.

— В ресторане?

— Или ты хочешь снова идти в кафе?

— Да нет. Пошли лучше в ресторан. – Габу отложила книгу, поднялась с кровати. – Дай мне минут двадцать.

— Для чего?

— Твои девушки не приводят себя в порядок перед тем, как выйти из дома?

— Мои девушки обычно уходят утром, и я их больше не вижу.

— Понятно, – Габу криво усмехнулась, закрылась в ванной. Флавин вернулся к чтению. – Ты знала, что многие учёные считают, что рано или поздно люди вознесутся так же, как когда‑то вознеслись первородные? – крикнул он через дверь. Габу не ответила. – Тут и о малани пишут, – тихо добавил Флавин. – Даже больше о малани, чем о нас. Вы ведь старше, мудрее… – он нахмурился, перевернул ещё десяток страниц, больше разглядывая рисунки, чем пытаясь вникнуть в смысл написанного. – Здесь даже пишут, что после вознесения, первородные ещё долго общались с нашим миром через специальные секты жрецов, в состав которых входили только малани, – сказал Флавин закрытой двери. – Ваши тела подходят для них лучше всего. А твой друг Адам ведь тоже малани… – он снова замолчал, посмотрел на часы, прочитал пару страниц, снова посмотрел на часы. – Ты идёшь ужинать или на свидание? – решил он поторопить Габу.

— Что ты говорил? – спросила она, выйдя из ванной спустя минуту.

— Я говорил, что первородные общались раньше с нашим миром через жрецов–малани, – Флавин кивнул в сторону недочитанной книги. – Так, по крайней мере, там пишут. – Они вышли из номера, вызвали лифт. – Если бы только у нас были космические корабли, способные добраться до планеты первородных и проверить врут легенды или нет.

— Для этого изобрели подпространство.

— Которое не работает.

— А как же Кафланд и такие, как он?

— Большинство из моих знакомых считают их шарлатанами.

— А ты?

— Если я не буду верить, то завтра на слушание будет проще сразу отправить тебя в тюрьму.

— Надеюсь, Синглар найдёт карту Кафланда.

— Надеюсь, мне удастся освободить тебя без карты.

— Интересно как? Скажешь, что Адам что‑то вспомнил? Попросишь ещё времени? А что потом? – Они поднялись на лифте в ресторан. С последнего этажа был виден вечерний город, доверчиво раскинувшийся в алеющих лучах заходящего солнца. – Как я выгляжу? – спросила Габу, дождалась, когда Флавин кивнёт и взяла его под руку. – Не знала, что здесь так красиво.

— Это не лучшее место на Андере.

— Я не была и здесь, а ты?

— Я здесь родился. Ты забыла?

— Иногда забываю. Ты ведь забываешь, что я малани.

— Со вчерашнего дня думаю только об этом.

— Вот как?

Они сели за свободный столик.

— Если бы только можно было как‑нибудь устроить вашу с Адамом встречу…

— Ах, ты об этом…

— А ты думала о чем?

— Я полагала, ты думаешь обо мне, потому что я тебе симпатична, – Габу небрежно изучала меню. – Скажи, я могу заказать все, что захочу?

— Да.

— Хорошо. – Она сделала заказ, устремила на Флавина пытливый взгляд. – Теперь скажи, почему ты помогаешь мне, тратишь на меня деньги, время. Что во мне такого особенного?

— Не в тебе, а в твоём деле.

— Я не верю. Вчера ты хотел бросить меня, отказаться, а сегодня ведёшь себя так, словно ничего и не было.

— Вчера я думал, что ты мне врёшь.

— А сегодня нет?

— Нет.

— Тогда почему ты не хочешь просто достать для меня карту Кафланда и помочь убраться отсюда?

— Потому что у нас есть шанс здесь.

— У нас?

— Я имел в виду…

— Да нет. Всё нормально… Самая юная раса тянется к самой древней… – Габу замолчала, на щеках появился румянец. – Я всё порчу, да?

— Не знаю, а ты?

— Я тоже не знаю. У нас, малани, принято быстро принимать решения. Мы не ходим вокруг да около, как люди.

— Некоторые люди тоже быстро принимают решения.

— Надеюсь, ты один из них, – Габу бросила на Флавина короткий взгляд и нервно улыбнулась.

— Я ведь адвокат.

— Если бы я только понимала, что это значит, – она снова нервно улыбнулась, увидела официанта с подносом, шумно выдохнула. – Кажется, вы спасли меня.

— Что, простите? – растерялся официант. Габу поджала губы и качнула головой. – Глупо я выглядела, да? – спросила она Флавина, когда официант ушёл.

— Это Андера. Здесь всем плевать, как ты выглядишь, если ты, конечно, не знаменитость.

— А разве я не знаменитость теперь? – пунцовый румянец залил щеки Габу.

— Вспомнила рисунки?

— И представила, о чем думал официант, когда нёс нам заказ.

— И о чем он, по–твоему, думал?

— Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я.

— А о чем ты?

— Хватит! – Габу подвинула к себе тарелку с заказом. – Интересно, что это?

— Ты заказывала.

— Я выбирала самое дорогое, – она увидела, что Флавин смеётся, попыталась обидеться, но вместо этого тоже рассмеялась.

— А у тебя хорошо получается сближаться с людьми, – подметил Флавин.

— Ты это о чем?

— Не говори, что не понимаешь, – он стал вдруг серьёзным. Перестала смеяться и Габу.

— Не понимаю, что в этом плохого.

— Ничего, только я не пойму, зачем тебе делать это.

— Благодарность.

— Брось. Ты ведь знаешь, что я не брошу тебя.

— Но от того, как ты будешь относиться ко мне, будет зависеть очень многое.

— Но я тебе не нравлюсь.

— Не нравишься.

— Я так и понял.

— Нет, не понял, – Габу выдержала его не то гневный, не то издевательский взгляд. – Закажем ужин в номер или закончим этот?

— А ты как хочешь?

— Твои деньги.

— Тогда в номер, – Флавин поднялся из‑за стола, всё ещё не зная играет с ним Габу или нет. Она тоже не знала. – Лифт?

— Да, лифт. – Габу первой пересекла холл, вызвала лифт. Он опускался как‑то неестественно медленно. Кроме Габу и Флавина спускалась ещё пожилая женщина, и они стояли так, чтобы старуха всегда находилась между ними. – Я уже не играю, – предупредила Габу Флавина, когда они вышли из лифта.

— Я тоже.

— Ладно.

— Ладно. – Они вошли в номер, замерли. – Свет включит ь?

— Зачем?

— Не любишь, когда на тебя смотрят?

— Нет.

— А как же пляж?

— Тогда всё было иначе.

— Вот как?

— Так и собираешься трепаться или займёмся делом? – недовольно спросила Габу, почувствовала руку Флавина на своём плече и невольно вздрогнула. Он подался вперёд, пытаясь наугад найти её губы.

— И все‑таки, я лучше включу свет, – сказал Флавин сквозь поцелуй.

— Не надо! – отрезала Габу, толкая его к кровати.

— Малани видят в темноте?

— Ты перестанешь трепаться или нет?!

Глава шестая

Они проснулись на рассвете. Алый свет лился в незашторенные окна. Габу лежала поверх одеял. Глаза её были закрыты, смуглая кожа выглядела неестественно гладкой, словно шёлк, которого хочется касаться. Флавин смотрел на неё и думал, что это, возможно, самая красивая женщина из всех, которых он когда‑либо знал. Даже не красивая, а скорее желанная. Женщина, на которую хочется смотреть, которой хочется касаться, ласкать её, чувствовать тепло её кожи, смотреть ей в глаза. Снова и снова. Даже после бурной ночи. «Может быть, это из‑за того, что она малани?» – подумал Флавин. Ему почему‑то вспомнилась Джо – такая же молодая, как Габу, того же роста, но… «Это пройдёт, – сказал себе Флавин. – Ещё одна ночь, ещё один день и она станет, как и все. Как и всегда».

— Уже утро, да? – тихо спросила его Габу, не открывая глаз. Флавин не ответил. – Словно и не спали, – она посмотрела на него всё ещё туманными ото сна глазами. – Давно ты не спишь?

— Пару минут.

— Я думаю, ты врёшь. Ночью я не позволила тебе смотреть на меня, а ты слишком настырный, чтобы принять отказ.

— Может быть, я просто хотел убедиться, что ты – это всё ещё ты. Ночью всё было так…

— Странно?

— Можно и так сказать.

— Всё ещё считаешь, что я обманываю тебя, использую?

— А разве нет?

— Почему же тогда я здесь?

— Именно поэтому.

— Ты ошибаешься, – Габу поднялась с кровати, подошла к открытому окну. – Думаю, будет лучше, если ты уйдёшь.

— Я не хотел обидеть тебя.

— Это должно что‑то значить?

— Я надеюсь, – он подошёл к ней, обнял за плечи.

— Мы опоздаем в суд, – напомнила ему Габу.

— Я могу перенести слушание.

— Что это изменит?

— Многое.

— А потом?

— Я что‑нибудь придумаю.

— Мне кажется, ты просто хочешь провести со мной ещё пару ночей.

— Ты не веришь, что я смогу защитить тебя в суде?

— Не сейчас, Флавин. Не со мной, – она обернулась, заглядывая ему в глаза. – Если я тебе действительно не безразлична, то помоги мне убраться с Андеры.

— Нет, Габу.

— Тогда мы расстанемся.

— Ты этого хочешь?

— Нет, но от меня сейчас мало что зависит. Если меня отправят в тюрьму…

— Не отправят.

— Мне нравится твоя самоуверенность, но сейчас от неё мало толку. Насколько ты сможешь отложить слушание? На пару дней?

— За пару дней может многое измениться.

— Это выстрел наудачу, Флавин.

— Иногда это помогает, – он наклонился, чтобы поцеловать её, но она выскользнула из его объятий и начала одеваться. – Я снова обидел тебя?

— Нет, просто хорошо дал понять, что для тебя это очередная игра – очередной роман, очередное дело.

— Хочешь сказать, что эта ночь для тебя не была игрой?

— Не так, как для тебя, – Габу замерла, наблюдая, как одевается Флавин. – Ты мне, правда, нравишься. И я, правда, никогда не пыталась использовать тебя.

— Тогда верь мне, – он бросил на неё короткий взгляд, который Габу так и не смогла понять, забрал книги и вышел из номера. Проснувшийся город бурлил, как потревоженный муравейник, и Флавин, так и не сумев поймать такси, отправился в суд на трамвае, который то нырял под землю, то взмывал над загруженной автотранспортом дорогой, вызывая лёгкую тошноту от столь стремительного движения. Какое‑то время Флавин пытался читать, не желая тратить даром время, затем сдался, убрал книгу в кейс, откинулся на спинку сиденья, наблюдая, как за окном чередуется голубое небо и высотные здания. Мысли поплыли в прошлое, в оставшуюся за плечами ночь, в номер Габу, в её постель…

— Проклятый Лакмус! – воскликнул в сердцах сидевший напротив Флавина мужчина. – Нет! Вы только посмотрите! – он дождался, когда Флавин обратит на него внимание, развернул газету, которую читал и ткнул пальцем в возмутившую его статью. – Вот! – его густые усы ощерились. – Прямо тут! – он указал на сфабрикованную фотографию, где огромный осьминог сжимал в своих объятиях деревянную лодку. Старый осьминог, древний, который жил уже, казалось, целую вечность в не менее древнем озере. И никто не знал, сколько ему лет. Даже книги, которые Флавин вёз в своём кейсе. Они рассказывали о первородных и молодых планетах, которые зарождались, когда древние покидали этот мир. Рассказывали, казалось, обо всем на свете, кроме нужной информации, которая могла бы помочь спасти Габу. – Безобразие! – не то выкрикнул, не то выплюнул в лицо Флавину усатый. – И ещё пытаются защитить эту тварь, оправдать её, ссылаясь на какую‑то природу и предупредительные знаки!

— Многие считают, что этот осьминог живёт здесь с тех по р, как первородные оставили наш мир.

— Плевать я хотел, сколько лет этому монстру. Говорю, его нужно убить, а озеро высушить и засыпать песком. Сколько ещё должно случиться подобного, прежде чем люди поймут это?

— Вам жалко лодку? – спросил Флавин, снова устремляя взгляд к фотографии. – Вы рыбак, и Лакмус мешает вашему бизнесу?

— Я не рыбак, – затряс головой усатый.

— Тогда что вас не устраивает? Лодка не ваша, озеро вас не кормит. В чем проблема? Зачем цепляться к людям с этой дурацкой статьёй? Ничего страшного не случилось.

— Ничего страшного не случилось?! – усатый зашелестел газетой. – Погибли трое невинных. Вот! – он ткнул пальцем в выделенную жирным строчку. – Двое влюблённых, украв рыбацкую лодку, погибли в результате нападения Лакмуса. В эту же ночь гигантский осьминог утащил на дно и ещё одного человека. Им оказался престарелый рыбак, пытавшийся помочь влюблённой паре. Его тело до сих пор не найдено… – усатый смерил Флавина недовольным взглядом, опустив свой палец к фотографии пропавшего старика. Флавин послушно посмотрел на фотографию, пожал плечами. – Вы что, злодей? – спросил его усатый. Флавин качнул головой. – Значит, один из этих генетических монстров?

— Нет.

— И не один из генетических героев, которые ночи напролёт ловят монстров?

— Нет.

— Тогда это должно волновать вас!

— Не думаю.

— Это может произойти с каждым!

— Только с теми, кто решит поплавать ночью на озере Левин.

— Ладно. Допустим, подростки сглупили. А как же старик?

— Никто не заставлял его играть в героя. К тому же, его, скорее всего, сгубила жадность. Он плыл не спасать влюблённых. Он плыл забрать свою лодку.

— Не факт.

— Сомневаюсь, что его тело отнесут в институт Рашилайи, чтобы прочитать сохранившуюся память и узнать правду.

— Да и тела‑то нет.

— Вот, видишь! – Флавин улыбнулся и протянул усатому свою визитку. – На случай, если надумаешь убить жену или сенатора.

— Адвокат?

— Возьми. Пригодится.

— Флавин, – задумчиво произнёс усатый. – О тебе пишут газеты.

— Не обо мне. Они пишут о тех, кого я защищаю, – Флавин поднялся на ноги и направился к выходу, услышав сообщение о том, что трамвай приближается к нужной ему остановке. Показалось громоздкое здание суда. Столпившиеся у главного входа репортёры защёлкали фотоаппаратами, слепя глаза. Флавин прошёл мимо них, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Кто‑то схватил его за руку, кто‑то задел плечом. Флавин замешкался. Кейс с книгами и бумагами из суда открылся. Его содержимое высыпалось под ноги репортёров.

— Давайте помогу собрать, – предложил ему какой‑то дряхлый старик.

— Я сам! – отмахнулся от него Флавин, всё ещё пытаясь отыскать в толпе наглеца, из‑за столкновения с которым открылся кейс.

— Будет очень жалко, если затопчут такие хорошие книги, – закряхтел старик, поднимая книги с земли.

— Бумаги для суда мне дороже, – заворчал Флавин, собирая папки и выпавшие из них листы. Перед глазами замелькали ноги репортёров. Мужские и женские. В брюках и юбках. На одних были надеты ботинки, на других туфли. Они топтали приготовленные для суда бумаги, мяли, оставляли чёрные следы подошв, протыкали тонкими шпильками. – Да помоги же мне! – закричал Флавин, но старик уже ушёл. Собранные им книги лежали стопкой в раскрытом кейсе. – Ну, хоть за это спасибо, – проворчал Флавин, закончил собирать бумаги, поднялся на ноги, попытался взглядом отыскать в толпе старика. Замер, нахмурился, пытаясь вспомнить его лицо. Знакомое лицо. – Я слишком много работаю, – тихо сказал Флавин, стараясь прогнать неприятное чувство дежавю. «Или же во всем виновато солнце… Да, определённо солнце». Он протиснулся сквозь толпу репортёров, нырнул в прохладную тень окружённого колоннами портика городского суда, снова огляделся и скрылся в здании.

— Ты становишься знаменитым, – сказал ему Синглар, закрывая дверь в отведённый для них кабинет. – Никогда не видел, чтобы твоим делом интересовалось так много стервятников.

— Наше слушание начнётся через час. Эти стервятники пришли узнать какой приговор вынесут Лакмусу.

— Лакмусу? – опешил Синглар.

— Это осьминог из озера Левин.

— Я знаю, кто это, только не думал, что они решат его судить.

— Почему нет? – пожал плечами Флавин.

— Он ведь животное!

— Зато древнее. Я ехал сюда на трамвае, так там только об этом и говорят.

— Ты ехал на трамвае?!

— Да. Такси было не поймать, к тому же в общественном транспорте иногда бывает очень даже интересно, – Флавин увидел коробку на столе. – Это вещи Кафланда?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что тебе снова пришлось соблазнить уборщицу в отделе улик.

— Нет. На этот раз ты обязан Джо.

— Правда? – Флавин заглянул в коробку, не особенно следя за разговором. – Попроси её сходить за кофе.

— Ты же не пьёшь кофе из автоматов.

— В конце улицы есть неплохое кафе.

— И это твоя благодарность Джо за то, что она достала для тебя этот хлам?!

— Это не хлам, – Флавин перевернул коробку, высыпав на стол её содержимое. – Это может помочь нам выиграть дело.

— Сильно сомневаюсь, что это вообще имеет отношение к нашему делу.

— Габу сказала, что Кафлан д и Юругу были связаны.

— И ты веришь ей? Интересно почему?

— Потому что я хочу выиграть это дело.

— Нет. Я спросил, почему ты стал верить ей?

— Спроси лучше, как начался у меня день.

— Он начался у тебя с ней?

— Я видел странного старика, когда шёл на работу. – Флавин неспешно начал раскладывать на столе вещи Кафланда. – Его лицо показалось мне знакомым, но я так и не смог вспомнить, где его видел раньше.

— Черт возьми, Флавин! – застонал Синглар.

— Думаешь, это ненормально? Обычно я очень хорошо запоминаю лица.

— Какие лица?! Ты лучше подумай, что скажет судья, когда узнает! – ему захотелось встряхнуть Флавина, заставить его очнуться, оторвать от этого бесполезного изучения никому ненужных улик. «И эта его отрешённость!». – Тебе что плевать? На всё плевать, лишь бы затащить… – Синглар запнулся, увидев на пороге Джо.

— О чем это вы? – спросила она, широко улыбаясь. – Я что‑то упустила?

— Флавин спит с Габу, – сказал ей Синглар, потому что ни о чем другом сейчас думать не мог.

— Он что? – опешила Джо, решив, что ослышалась. – Флавин, он только что сказал, что ты… – она встретилась с ним взглядом, замолчала, поджала губы, взмахнула рукой, собираясь что‑то сказать, шумно выдохнула, снова взмахнула рукой, резко крутанулась на месте и вышла из кабинета, изо всех сил захлопнув за собой дверь.

— Иногда ты бываешь редкой скотиной, Синглар! – тихо сказал Флавин.

— Может быть, – он отчаянно пытался не замечать появившееся чувство вины, – но в отличие от Джо, судья не влюблена в тебя. Она не станет хлопать перед твоим носом дверью. Она просто закроет это дело и все! – чувство вины сменилось праведным гневом. – Ты хочешь провалить всё из‑за того что не смог удержаться и улож ил в кровать своего клиента? Может, пойдёшь к судье и расскажешь ей о своём подвиге? Или газетам? Куда уж хуже?!

— Успокойся, – Флавин вернулся к изучению разложенных на столе уликах. – Никто ни о чем не узнает, если ты, конечно, не будешь кричать об этом на каждом углу.

— Я‑то не буду, но люди…

— И Джо ты зря посветил в это.

— Она будет молчать.

— Нет ничего хуже ревнивой женщины.

— Мне нужен был союзник, – Синглар подошёл к открытому окну. – Скажи лучше, что ты собираешься напеть судье?

— Я перенесу слушание.

— Зачем же тогда, ты просил меня достать вещи Кафланда?

— Затем, что ничего другого у нас больше нет, – сказал Флавин, собирая разложенные на столе вещи обратно в коробку. Он оставил лишь две из них: кольцо с выгравированной внутри надписью «Мы умрём вместе, Джейн» и старую, затянутую в целлофан карту города.

— Не думаю, что это хорошая идея, – предупредил его Синглар.

— Вернём вещи чуть позже, – пообещал Флавин, передавая ему кольцо. – Узнай, кому оно принадлежало.

— Ясно дело кому! – Синглар ткнул пальцем в стикер на коробке. «Кафланд» – было написано на зеленой бумаге.

— Кому оно принадлежало до того, как попало к Кафланду.

— Чем будешь заниматься ты?

— Изучу город, – Флавин поднялся из‑за стола и нетерпеливо посмотрел на часы. До встречи с судьёй оставалось ещё около часа, но Флавин уже видел перед собой её строгие черты лица. Эти густые, вечно нахмуренные брови, сдвинутые к переносице. Этот холодный прожигающий насквозь взгляд фиолетовых глаз, которые в буквальном смысле слова могли видеть, как рентген, потому что судья была из расы руджи. Была из тех, кто отличался от людей ещё больше, чем хвостатые рохи и беспощадные берги. Мало того, что отличались, так ещё и подчёркивали свою неприязнь, снова и снова напоминая о человеческих слабостях и несовершенстве их мира, в особенности судебной системы. Руджи даже пытались продвинуть закон, который должен был упразднить адвокатов и органы защиты. Закон – это закон. Правонарушение – это правонарушение. Других вариантов быть не может. Так считали руджи. Так считала судья, к которой шёл Флавин.

— Ты испытываешь моё терпение! – заявила она Флавину, не скрывая своей антипатии.

— Я всего лишь прошу перенести слушание на три дня. Я имею на это право, судья, – тихо сказал Флавин, стараясь не встречаться с её взглядом–рентгеном.

— Ты всего лишь пытаешься отсрочить неизбежное, – раздражённо поморщилась судья. – Почему Габу не пришла вместе с тобой? Где она сейчас?

— С ней всё в порядке.

— Это не ответ!

— У меня есть право перенести слушание. Наш главный свидетель всё ещё в больнице.

— Адам жертва, а не свидетель!

— Вы слышали о расе номмо?

— Перворождённые?

— В этом деле не всё так просто, как вам хотелось бы, судья.

— В этом деле ты пытаешься спасти сообщника убийцы, Флавин!

— Три дня, судья, – он указал на толстую книгу законов на её столе. – Это моё право. Так там написано, – Флавин выдержал колючий взгляд судьи, сделал то, что руджи всегда считали личным оскорблением, вызовом, брошенным им.

— Почитай газеты, адвокат. Народ хочет крови. Надеюсь, толпа линчует тебя вместе с этой рыжей бестией.

— Не раньше, чем через три дня, – настырно повторил Флавин, развернулся и пошёл прочь. Фиолетовые глаза судьи вспыхнули огнём. Флавин буквально чувствовал, как они пытаются прожечь его спину. «Три дня», – сказал он себе, стараясь не обернуться, не показать судье, что боится её. Но визит что‑то изменил. Самоуверенность пошатнулась. В ушах настырно звучал голос судьи: «Народ хочет крови. Народ хочет крови…». Флавин забрал кейс с книгами и покинул здание суда. Расторопный таксист встретил его на улице довольной улыбкой. – Я пройдусь пешком, – осадил его Флавин. Разноцветная и разноликая толпа окутала его, подхватила, понесла вперёд, прочь от мрачного здания суда, прочь от сомнений и прицепившегося к сознанию голоса судьи руджи. «Надеюсь, толпа линчует тебя вместе с этой рыжей бестией». – Ну, это мы ещё посмотрим, – пообещал Флавин, сворачивая к книжному магазину. Дверь скрипнула, впустила его и осторожно закрылась за спиной, отделив от шумной улицы, подарив тишину, прохладу и запах старых книг. Флавин подошёл к прилавку, вернул хвостатому продавцу его книги, замер, оглядываясь по сторонам.

— Что ещё? – спросил его Гарм, всё ещё продолжая изучать возвращённые книги на предмет повреждений. – Нужна ещё одна книга?

— Скорее карта.

— Карта? Ты ведь не турист.

— Это большой город.

— И многоликий.

— Точно. – Флавин достал из кармана карту Кафланда и положил на прилавок. – Такой же масштаб, устроишь?

— Чем тебе не нравится твоя карта?

— Я думаю, она недостаточно точная. У тебя есть свободный стол?

— У окна будет достаточно удобно. – Гарм вышел из‑за прилавка, покатил лестницу вдоль стеллажей.

— Как ты умудряешься помнить, где что лежит? – спросил Флавин, когда он принёс нужную карту. Гарм смутился, пожал плечами. Флавин разложил две карты на столе. Большие карты. Склонился над ними, вглядываясь то в детали, то пытаясь охватить взглядом карты целиком.

— Что ты делаешь? – спросил его Гарм.

— Пока ещё сам не знаю? – Флавин покосился на раскачивающийся за спиной продавца хвост. – Твоя раса пришла на Андеру, когда были открыты двери в подпространство?

— Как и многие другие.

— А сейчас? – Флавин пытливо заглянул Гарму в глаза. – Сейчас кто‑нибудь приходит?

— Сейчас разрешённые двери в подпространство закрыты, – уклончиво ответил рох.

— Я понимаю, но… – Флавин бросил короткий взгляд на карты. – Ты слышал что‑нибудь о Кафланде? О картографах, которые всё ещё делают переходы через подпространство возможными?

— Может быть, и слышал.

— Думаешь, это очередная ложь?

— Думаю, ты задаёшь слишком много вопросов для покупателя.

— Вообще‑то я считал тебя своим другом.

— Другом? – Гарм недовольно хмыкнул. Хвост его вздрогнул. – Что у вас, у людей, за привычка? Как только вам что‑то надо, сразу говорите о дружбе?

— А разве мы не друзья? – Флавин изобразил удивление. – Сколько я уже тебя знаю? Три года? Пять?

— Я просто продаю тебе книги.

— Многие из моих друзей не делают и этого, – Флавин снова вернулся к изучению карт. Гарм молча продолжал стоять за его спиной. – Поможешь мне сравнить их, друг? – спросил его, не оборачиваясь, Флавин.

— Разве они не одинаковы?

— Надеюсь, что нет, – Флавин улыбнулся, вспоминая Габу. – Должны быть различия: мосты, эстакады, парки, фонтаны, дома. Ищи все, что отличается от той карты, которую ты дал мне, – он подвинулся, уступая Гарму место рядом с собой. Гарм нацепил большие очки с толстыми линзами, склонился к столу, изучая карту Кафланда.

— Никогда не видел ничего подобного, – признался он. – Слышал, что такие карты есть, но не особенно верил, – он нахмурился, увидев незнакомый дом в районе, который знал, сверил его со своей картой.

— Что‑то нашёл? – оживился Флавин.

— Показалось.

— Это всё из‑за твоих очков! Почему ты не сделаешь операцию?

— Рохи не делают подобных операций, а людям я не особенно доверяю.

— Если ты не доверяешь людям, то какого черта приехал сюда?

— Хотел заработать, а потом как‑то привык, да и официальных переходов через подпространство сейчас нет.

— Признайся лучше, что тебе просто нравится здесь. Я читал о твоей планете – гиблое место. Удивлён, как ты вообще смог выбраться оттуда, да ещё вывести все эти книги.

— Хорошее и плохое есть везде. Взять хотя бы ваши подводные города и наш институт Рашилайи. Разве вы не пользуетесь нашими разработками? Разве без нас вы смогли бы изучить технологии первородных? А что дали нам вы? Предложили жить среди вас? Расселили по гнилым подводным городам?

— Ну, знаешь, все эти ваши технологии… Они ведь не так однозначны, как ты говоришь. Не все верят в первородных. Да, вы построили у нас институт Рашилайи, но разве вы доверяете нам? Разве открываете свои секреты? Нет. Вы только дразните нас, говоря, как вы умны и как далеко ушли в изучении природы живых существ.

— Мы научили вас читать воспоминаниях мёртвых!

— Нет. Вы сказали, что мы можем доставить тело вам в институт, а там уже прочтут воспоминания.

— Это одно и то же. – Гарм указал кривым пальцем на крошечный дом, нанесённый на карту Кафланду. – Кажется, этого нет на обычной карте.

— Ты уверен? – Флавин недоверчиво проверил открытие, достал карандаш, поставил едва заметный крест на карте.

— Ну вот, видишь – и не нужно делать никаких операций на глаза. Моих очков вполне достаточно.

— Тебе просто повезло.

— Называй это как хочешь, суть не изменится, – Гарм снова склонился над картой, давая понять, что победителем в этом споре оказался он.

— Это был не спор, – сказал ему Флавин.

— Спор. И ты проиграл.

— Как проиграл?! Я даже не особенно понял, о чем мы спорили.

— Твоя проблема.

— Черт, Гарм, хмурым продавцом книг ты мне нравился больше.

— Тебе всё ещё нужна моя помощь или я уже нашёл для тебя все, что ты искал?

— Один дом ещё ничего не значит, – Флавин уткнулся в свою часть карты. – Нужно отыскать ещё отличия. Если, конечно, у тебя уже не болят глаза… – они продолжали поиски ещё больше часа, не переставая спорить и ругаться. Несколько раз они даже чуть не подрались, однако, когда Флавин покидал книжный магазин, он чувствовал, что Гарм стал ему другом. Он не был уверен, но ему казалось, что и Гарм начал испытывать нечто подобное, потому что перед тем, как Флавин сел в такси, рох подошёл к окну и махнул ему на прощание рукой, чего не было прежде.

— Жуткие типы, – сказал Флавину таксист, увидев Гарма и раскачивающийся за его спиной хвост. – Чего стоит только их институт Рашилайи! Копаться в мозгах мертвецов – хуже не придумаешь.

— Они говорят, что изучают не мозги, а душу.

— И кто им верит?!

— Многие, – Флавин открыл карту Кафланду, назвал адрес.

— Он ваш друг, да? – спросил таксист, лихо срываясь с места. – Этот торговец? Рох?

— Это что‑то меняет?

— Да нет. Уже нет. После того, как были открыты двери в подпространство, всё стало другим. Вся Андера изменилась.

— Разве это плохо?

— Я разве сказал, что это плохо?

— Я понял так, что тебе всё это не нравится.

— Не нравится, но и не плохо. Если бы ещё поменьше злодеев и полукровок, которые портят нормальным людям жизнь, и эти генетические уродцы, даже не важно кто они: монстры или герои, мешают людям жить или спасают их, всё равно мурашки по коже… – он продолжал говорить, но Флавин уже не слушал его. Дорога была свободна, и они быстро приближались к нужной ему улице, к нужному ему дому.

— Какого черта мы ездим кругами? – спросил Флавин таксиста, который последние минуты выглядел растерянным, но продолжал говорить, правда, снова и снова сбиваясь и путаясь.

— Тот дом, который вы мне показали на карте… он вроде и есть, а в то же время его и нет.

— Что это значит?

— Это значит, что у вас, наверно, старая карта. Дом могли снести или перестроить… – Таксист просиял, увидев ржавый почтовый ящик с номером 142.

— Дождитесь меня, – сказал Флавин, выходя из машины. Каменная дорожка, поросшая редкими пучками жёлтой травы, извиваясь, тянулась к несуразному старому дому. Стекла в окнах были разбиты. Время окрасило доски в чёрный цвет.

— Дом, которого нет, – Флавин улыбнулся и постучал в дверь с облупившейся краской.

— Боюсь, вы не найдёте внутри никого, кроме монстров! – прокричал ему вдогонку таксист. Флавин не ответил, даже не обернулся. Дверь была не заперта – он видел это, поэтому оставалось только войти, перешагнуть через порог… Разбитое стекло скрипнуло под ботинком. Флавин замер. Глаза медленно привыкали к темноте. Дом казался пустым, заброшенным. Запах плесени смешивался с запахом пыли.

— Эй, есть тут кто? – позвал Флавин и, не получив ответа, осторожно заглянул в ближайшую комнату – никого. Он обошёл весь дом. Этот старый заброшенный дом. Дом без мебели, без жизни. Все двери были открыты. Все, кроме одной. Флавин замер, попытался понять, куда ведёт эта дверь, но так и не смог.

— Нашли, что искали? – спросил его таксист.

— Отчасти. – Флавин показал ему следующую отметку на своей карте. – Сможете найти этот мост?

— Смогу, но он всегда закрыт, – таксист растерянно пожал плечами. – Вы найдёте там лишь тупик.

— Это уже моя проблема, – Флавин обернулся, провожая взглядом, остававшийся позади заброшенный дом. «Может быть, стоило попробовать выбить ту закрытую дверь?» Он нетерпеливо заёрзал на месте, убеждая себя, что сможет вернуться в этот дом чуть позже. Таксист начал говорить о политике и налогах, затем перешёл на торговлю и запчасти для своей машины, заселение города чужими расами, после открытия подпространства, росте преступности, тайнах и заговорах. Флавин не слушал, лишь изредка отвечал на вопросы, стараясь не выдать охватившего его волнения.

— Да говорю, там ничего нет! – крикнул ему таксист, когда они, наконец, добрались до разводного моста. Флавин поднялся до окончания конструкции. Железные ворота преграждали путь. Ворота, в которых была небольшая дверь. Дверь в никуда. – Ну, что я вам говорил? – спросил таксист.

— Вы ошиблись, – сухо бросил ему Флавин, указал на карте новую точку и попросил заткнуться и просто вести машину. – Без политики и без налогов, пожалуйста. Если надо, я доплачу, – сказал Флавин. Таксист бросил на него удивлённый взгляд и пожал плечами. Ещё несколько часов они колесили по городу, и везде Флавин находил одно и то же. Карта Кафланда приводила его в места, которые не найдёшь на обыкновенной карте, и каждое из этих мест объединяла дверь. Даже фонтан, который был оставлен напоследок, скрывал на своём дне замочную скважину, которая блестела, отражая солнечные лучи.

— Пытаетесь разгадать ещё один секрет этого города? – спросил таксист, заинтриговано поглядывая на карту в руках Флавина.

— У этого города и без меня достаточно секретов.

— Секреты заставляют этот мир вращаться! – воскликнул таксист, радуясь не то своим словам, не то счёту за поездку, который получил с Флавина.

— Таксист философ?

— Это философия Андеры, – таксист притормозил, пропуская законников, переправлявших на другую сторону улицы помещённого в стальную клетку уродливого берга. – И никуда от этого не деться, – он тяжело вздохнул и покачал головой. Флавин снова не ответил, лишь проводил взглядом уродца, которого, скорее всего, больше никто никогда не увидит. – Всех бы их в клетку и подальше отсюда! – сказал таксист, сворачивая к обочине. Флавин вышел из машины. «Интересно, – подумал он. – Если бы люди, как этот таксист пришли к власти, то как они поступили бы с такими, как Габу?» Ответ показался ему слишком очевидным и в то же время слишком сложным. Он даже попытался отыскать взглядом, машину, которая привезла его сюда, надеясь ещё раз увидеть лицо таксиста, но жёлтых кэбов как назло было слишком много. Неприлично много для раннего вечера. Да ещё и пустых. Флавин нахмурился, увидев знакомого старика на другой стороне улицы. Того самого старика, который помогал ему утром собирать книги. Старика, которого он знал, вот только не мог вспомнить откуда. «И что он делает здесь сейчас?» Переполненный людьми автобус проехал мимо. Флавин потерял на мгновение старика из вида, а затем… Затем уже не смог отыскать его взглядом в толпе. «А может, и не было сейчас никакого старика?» – спросил он себя, вспоминая каким беспощадным было в этот день солнце. Много работы, много жары, много странностей и много волнений. Флавин зашёл в кафе отеля и выпил пару лёгких коктейлей, пытаясь успокоиться. Карта Кафланда лежала в кейсе, и ему хотелось достать её, снова изучить. «А что если я что‑то пропустил? Что‑то очень важное?» Флавин сосредоточился на официантке. Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась ему. «Человек, – подумал Флавин. – Всего лишь человек». Он поднялся на лифте в номер Габу, открыл дверь своим ключом, вошёл, остановился на пороге, огляделся, словно никогда не был здесь прежде, осторожно шагнул вперёд, прошёл в комнату. В открытые окна лился алый свет заходящего солнца. Габу лежала на кровати, закрыв глаза. Махровый ха лат был распахнут, обнажая безупречное тело. Несколько минут Флавин бездумно смотрел на Габу, очарованный не столько её наготой, сколько алым закатом, затем негромко кашлянул, обнаруживая своё присутствие. Габу повернулась, пробуждаясь от дрёмы. Флавин кашлянул ещё раз. Она открыла глаза, увидела его, спешно начала запахивать халат.

— Не нужно, – попытался остановить её Флавин.

— Я не позволю тебе разглядывать меня.

— Ты самая красивая девушка из всех, кого я знал.

— А ты самый лживый мужчина из всех, кто говорил мне об этом, – Габу поднялась с кровати. Халат скрыл её тело, даже ноги, оставив лишь лицо. – Как давно ты уже здесь? – спросила Габу.

— Пару минут.

— Вот как… – на её щеках вспыхнул румянец, и она машинально попыталась запахнуть халат ещё плотнее. – Тебе говорили, что ты мерзкий тип?

— Этот мерзкий тип достал для тебя карту Кафлана.

— Значит, всё это правда… – Габу прижала к своему животу, вспоминая о беременности. – Черт!

— Ты ни в чем не виновата, – сказал Флавин, решив, что она винит себя за поступки брата. – Ты не должна отвечать за то, что сделал твой брат.

— Придётся.

— Не обязательно.

— Ты ничего не знаешь! – в сердцах выкрикнула она, вспоминая проведённую с Юругу ночь.

— Что я должен знать?

— Ничего, – она помрачнела, заставила себя успокоиться. – всё это уже не важно.

— Ты можешь рассказать мне. Можешь довериться.

— Ты не сможешь ничего изменить.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь мне, – Габу подошла к нему, коснулась его щеки, провела по ней пальцами, чувствуя, как колется едва заметная для глаз щетина, затем забрала кейс, достала карту Кафланда. Такую знакомую ка рту, которую она уже видела чужими глазами в оставшихся в её голове чужих воспоминаниях. – Ты поставил здесь крестики? – отметила Габу.

— Это места, которых нет на других картах, – Флавин нахмурился. – Если ты не видела карты прежде, то, как узнала, что на ней не было этих отметок прежде?

— Так же, как узнала, где искать ключ.

— Снова воспоминания Юругу?

— Ты мне не веришь?

— Я уже не знаю, кому верить.

— Тогда верь себе, – Габу подошла к нему, положила руки ему на грудь и, встав на цыпочки, поцеловала.

— Не играй со мной, – сказал Флавин, не отвечая на поцелуй.

— Я не играю. Мне нравится целовать тебя, – она отстранилась назад, заглянула ему в глаза.

— Хочешь спросить, нашёл ли я двери в подпространство?

— А ты нашёл?

— Да, но они все закрыты.

— Я же говорила, у меня есть ключ.

— И какие из этих дверей открывает твой ключ?

— Некоторые, – она снова потянулась к нему, за поцелуем. – Скажи, тебе всё ещё интересно увидеть меня без одежды?

— Ты не уйдёшь сегодня, не покинешь Андеру. У меня есть ещё три дня, и мы ими воспользуемся.

— Это ничего не изменит.

— Откуда ты знаешь?! Вдруг Адам вспомнит, что был Юругу, вдруг твой брат начнёт говорить… К тому же… – Флавин бросил косой взгляд на карту Кафланда, разложенную на столе. – Откуда ты знаешь, что будет за этими дверьми?

— Я знаю, чего там не будет, Флавин.

— И чего же?

— Ненависти. Этот город принимает иностранцев, но он вцепляется им в горло при первой возможности. Стоит только сделать один неверный шаг.

— Ты ошибаешься. Этому городу наплевать на то, кто ты. Он просто любит шоу. Окажись на твоём месте я и со мной они поступили бы так же.

— Тогда это ещё хуже. Омерзительно. Все эти расы, лица. Мне кажется, здесь специально плодят злодеев, чтобы кто‑то мог стать героем, спасшим людей от этих монстров. Вы не можете без этого. Этот город не может без этого. Он сводит людей с ума. Посмотри на моего брата. всё было хорошо, пока он не оказался здесь, пока не вдохнул этот отравленный воздух. А я? Что этот город сделал со мной?! – она снова прижала руки к своему животу. Чужие воспоминания, оставленные в голове, снова ожили, принесли смысл. – Кафланд говорил, что за одной из дверей находится полная противоположность Андеры, – сказала Габу, впервые за последние дни чувствуя зыбкую иллюзию безопасности, надежды. – Там нет героев и нет монстров. Там только люди, Флавин. Милые, добрые люди, – ей отчаянно захотелось поцеловать его, отблагодарить за карту, за шанс всё исправить. – Там всё намного проще, чем здесь. Лучше. Тише.

— И откуда Кафланд знал о том месте?

— Он был там.

— Кафланд не человек, Габу.

— И что?

— А то, что если он был там, то и другие могут быть. К тому же ты тоже не человек. Что будет, когда они узнают об этом?

— Не узнают, – она шагнула назад и распахнула халат. – Разве я сильно отличаюсь от вас? – Флавин не ответил. – Разве отличаюсь? – Габу сбросила халат на пол, повернулась несколько раз, позволяя Флавину рассмотреть себя, затем подошла к нему, взяла за руки и положила их на свои бедра. – Признайся, ты просто хочешь, чтобы я осталась. Здесь, в этом отёле, в этой кровати…

— Что в этом плохого?

— Ничего. Ты любишь этот город, и он любит тебя, но…

— Но ты не любишь его.

— И он не любит меня, – Габу обняла его за шею и снова поцеловала в губы. – Я уйду сегодня ночью.

— Твоё право, – сказал Флавин, вспоминая судью и таксиста, которые сливались у него в один уродливый силуэт ненависти и злобы.

— Значит, у нас есть ещё пара часов, – Габу потянула его к кровати. – И не упрямься. Я и так должна тебе слишком много.

Глава седьмая

Когда время перешагнуло за полночь, они вышли из отеля. Ночь Андеры вступила в свои права, окутала город. Зажглись рекламные щиты, витрины ресторанов, казино, кинотеатров. Город вспыхнул, засиял. Заказанное такси опоздало на четверть часа, заставив ждать, но за это время ни Флавин, ни Габу не сказали друг другу ни слова. Почти не сказали, лишь Флавин как‑то отрешённо попытался рассказать о странном старике, которого видел за этот день дважды.

— Это должно что‑то значить? – спросила его Габу.

— Наверно, нет, – сказал Флавин, и они снова замолчали. Когда приехал кэб, и таксист попросил назвать адрес, Фла вин посмотрел на Габу и сказал, что решать ей. Она не сомневаясь отправилась на закрытый мост. Воспоминания Юругу, которые оставались в её голове, дрожа и переливаясь, словно доживая последние мгновения, решили открыться ей полностью. Габу нащупала в кармане ключ и крепко сжала его в своей руке. Сомнений в том, что он откроет нужную дверь не было. Лишь только волнение. Габу прожила всю свою жизнь в подводном городе. Прожила до тех пор, пока брат не забрал её в этот светящийся город Андеры, где она планировала прожить всю свою жизнь. Планировала тогда, не зная, что не пройдёт и месяца, как ей придётся бежать ещё дальше, на другую планету, в другую жизнь.

— Вы что, не местные? – спросил таксист, остановившись возле закрытого моста. – Здесь ничего нет. Давайте я лучше отвезу вас в «Брильянтовый дом» там сегодня проходит грандиозное шоу с участием бергов.

— Просто дождись меня и все, – сказал ему Флавин, выходя из машины, чтобы проводить Габу.<

— Ты можешь уезжать, – сказала она ему.

— Хочу посмотреть, как происходит переход в подпространство.

— Если интересно, то можешь пойти со мной дальше. Мир ведь не ограничивается этим городом.

— Может и нет, но это мой город.

— В таком случае, береги себя, – сказала Габу.

— Ты тоже, – Флавин обернулся, желая убедиться, что такси всё ещё ждёт его. Чёрная тень отделилась от фонарного столба, перебежала дорогу позади такси и нырнула под мост. – Смотри! – крикнул Флавин Габу. – Это тот старик, которого я вижу весь день!

— Старик? – Габу обернулась, но на дороге уже никого не было.

— Клянусь, мне это не показалось, – Флавин снова вспомнил судью из расы рохов и таксиста, который желал смерти всем, кто не такой, как он. Ночь показалось холодной, тревожной. – Думаю, тебе нужно поторопиться, – сказал Флавин Габу, вглядываясь в ночную дорогу позади ожидавшего его такси. Воспалённое воображение играло с ним всё новые и новые шутки – тени оживали, крались вдоль ограждений к машине и дальше к своей жертве, к своим жертвам. «Навряд ли они что‑то сделают мне, но вот Габу мне явно не удастся защитить». – Флавин ускорил шаг. Ветер, который до этого дул достаточно сильно, внезапно стих. Всё стихло, замерло. Габу увидела старую дверь, которой не должно было быть в ржавых воротах, и приготовила ключ. Агонизирующие в голове воспоминания Юругу вспыхнули в последней судороге. Габу вздрогнула, обернулась. Громкий скрежет разорвал тишину ночи. Огромный топор крушил жёлтую машину такси. Смертоносное лезвие разбило стекло, расчленив водителя надвое. Убийца – да, теперь владелец топора мог носить это имя по праву – хищно оскалился и повернулся к Флавину и Габу. Габу снова вздрогнула. Мысли в голове стали трезвыми и кристально чистыми, мысли и воспоминания, которые сейчас сливались воедино. – Какого черта? – услышала где‑то далеко Габу голос Флавина.

— Нам нужно уходить, – сказала она, пытаясь открыть ржавую дверь – попасть ключом в замочную скважину, повернуть его, а за её спиной, высвободив топор из груды жёлтого искорёженного железа, получеловек–полумонстр приближался к своей первоочередной цели.

— Габу! – донеслось из его смердящей пасти.

— Откуда эта тварь знает тебя? – закричал Флавин.

— Долгая история! – Габу наконец‑то смогла открыть дверь, обернулась, увидела брошенный убийцей топор и толкнула Флавина в грудь, спасая ему жизнь. Окровавленный топор рассёк воздух в месте, где секунду назад была его голова и, лязгнув, отлетел от железных ворот. Оставшись без оружия, монстр извлёк из пиджака два тесака для разделки мяса. Две жертвы – два ножа. Флавин пытался не смотреть на блестящие в темноте лезвия, но не мог. Он замер, застыл. Лишь мысли неслись куда‑то в своём хаотичном бегстве, рисуя картины ставшей вдруг безумной реальности. За спиной тупик и дверь в подпространство, из которой валит густой туман. Под мостом светится ночной город. Его город. Две совершенно разные жизни, два разных мира, между которыми находится он, Габу и убийца. – Да очнись же ты! – заорала на него Габу, влепив для верности звонкую пощёчину, от которой у Флавина потекли слезы, но сознание прояснилось. – Нужно уходить, – Габу потянула его за собой. В дверь. В туман. Флавин перешагнул через порог, чувствуя, как Габу крепче сжала его руку, чтобы не потерять в этом странном мире подпространства. Он не хотел уходить, боялся уходить, но у него не было выбора. Либо туман и неизвестность, либо смерть. Жуткая смерть от ножей безжалостного убийцы. Уродливого убийцы. Убийцы, который остался в другом мире. Какое‑то время Флавин ещё видел дверной проем и родной город за ним. Видел мост, разрубленный жёлтый кэб, монстра, который неспешно приближается к железным воротам, смотрит на него, принюхивается, словно берет след… затем всё вокруг застлал туман. Флавин уже не видел двери, лишь слышал, как она захлопнулась, и надеялся, что убийца остался по ту сторону. Какое‑то время он ещё неподвижно стоял, прислушиваясь и ожидая нападения. Туман был таким густым, что он ничего не видел. Не видел даже Габу, которую держал за руку. – Всё нормально. Думаю, теперь нам уже ничего не угрожает, – тихо сказала она, когда туман начал рассеиваться.

— А дверь? – растерянно спросил Флавин, оглядываясь по сторонам. – Куда, черт возьми, делась дверь?

— Исчезла.

— Исчезла? Это нормально?

— Думаю, да, – Габу отпустила его руку, и ему сразу стало как‑то одиноко и тоскливо в этом новом чужом мире. Но паника прошла. Рассеялась вместе с туманом. И нужно было идти. Флавин не знал куда, но понимал, что нужно. Куда‑то, к какой‑то цели – не важно, лишь бы не отставать от Габу.

— Здесь всегда так сыро? – спросил Флавин, наступив в очередную л ужу.

— Смотри под ноги, – сказала Габу, даже не взглянув на него. Сказала тоном, который ясно давал понять, что теперь не она зависит от него, а он от неё. Какое‑то время Флавин шёл молча, привыкая к новому положению дел и пытаясь осмыслить все, что недавно случилось.

— Могу я задать вопрос? – наконец осторожно спросил он. – Тот монстр, что убил таксиста… Ты ведь знала его… Откуда?

— Латиялы все на одно лицо.

— Я думал это байка Андеры. Разгуливающие в ночи убийцы…

— Убийца, – поправила его Габу. – Один. Изменяются лишь тела, в которых номмо воплощается снова и снова.

— Так то, что это один из первородных, оказывается, тоже правда?

— Он их ребёнок. Уже не малани, но ещё и не вознёсшийся. Он не растёт, не умирает. Он не может отправиться к номмо и стать частью их коллективного разума, стать Амма и не может стать, как мы. Большой ребёнок, который научился лишь одному – убивать.

— Понятно, – протянул Флавин. – А спросить, откуда ты об этом знаешь, можно?

— Это воспоминания Юругу, которые он оставил у меня в голове. Перед тем, как мы покинули Андеру, они вспыхнули у меня в голове, стали такими чёткими, яркими…

— Понятно.

— Но, думаю, теперь их больше нет.

— Понятно.

— Ты не веришь мне?

— Не знаю.

— Я спасла тебе жизнь. Забыл? – Габу выждала минуту, но Флавин не собирался отвечать.

— Думаешь, латиял последует за нами сюда? – спросил он, снова начиная оглядываться по сторонам.

— Надеюсь, что нет, но не теряй бдительность. Если верить тому, что я увидела в воспоминаниях Юругу, то здесь опасностей не меньше, чем на Андере.

— Здесь? Как такое может быть? Ты же говорила, что здесь, в отличие от А ндеры, живут только люди.

— Там, Флавин. Не здесь.

— Что это значит?

— Это значит, что любая дорога требует времени и сил.

— Так это всего лишь подпространство?

— Да.

— Похоже на настоящий мир.

— Это и есть мир, только сжатый в миллионы раз по сравнению с нашим миром.

— Это тебе тоже показали воспоминания Юругу?

— Нет. Ты что не учился в школе?

— Учился, только никогда не любил теорию…

— В подводных городах кроме теорий и фантазий ничего другого больше не было, – Габу увидела старые железнодорожные пути, построенные, когда ещё двери в подпространство были открыты, и сказала, что дальше следует идти по ним.

— Никогда бы не поверил, что окажусь в подобном месте, – признался Флавин.

— Ты думаешь, я бы поверила?

— Я не знаю. – Флавин в очередной раз огляделся по сторонам. – Как думаешь, сколько мы уже здесь? Пару минут? Пару часов? – он прислушался, но у Габу не было ответа. Время действительно работало здесь как‑то странно, незаметно, словно насмехаясь над своими незваными гостями. Казалось, что можно идти и идти по старым шпалам целую вечность, а здесь не пройдёт и минуты. Для этого мира не пройдёт и минуты. «Теперь понятно, почему закрыли это место, – думал Флавин, вглядываясь в монотонную даль. – Никто не сможет здесь жить. Никто не сможет здесь даже работать. Удивительно ещё, как они смогли построить здесь железную дорогу». Он представил строителей, которые каждый день отправлялись на работу в подпространство. «И где они теперь? Что с ними? Живы ли они? Сохранили здравый рассудок или нет?»

— Флавин? – позвала его Габу, вглядываясь вдаль.

— Что там? – он прищурился, но так ничего и не увидел.

— Кажется, это трамвай!

— Трамвай? – Флавин увидел что‑то тёмное и бесформенное. Оно ползло по железной дороге, приближаясь к ним. – Кто же им управляет, черт возьми?! – Флавин предусмотрительно отошёл в сторону. Старый, ржавый трамвай поравнялся с ними, остановился. Заскрипели, открываясь двери. Водителя не было. Электроника всё ещё работала, батареи держали заряд, но никто не следил за механизмами, никто не составлял расписания поездок. – Думаешь, это безопасно? – спросил Флавин, увидев, что Габу собирается сесть в трамвай.

— Думаю, это осталось здесь со времён железной дороги, – сказала она, указывая на сохранившуюся надпись «Сделано на Андере».

— Надеюсь, билеты нам покупать не придётся? – проворчал Флавин, забираясь следом за Габу в трамвай. Старая конструкция вздрогнула и медленно поползла вперёд. Бесшумно, словно паря над рельсами. Какое‑то время Флавин стоял, держась за поручень, затем сел. Закрыл глаза, потому что за окном не было ничего: ни пейзажей, ни пассажиров. Только туман. Он окружал трамвай, проникал внутрь него. Флавину начало казаться, что он засыпает. Или же это засыпал весь мир вокруг него, а он продолжал бодрствовать?

— Флавин? – услышал он голос Габу, почувствовал, как она ткнула его в плечо, открыл глаза, огляделся.

— Почему мы остановились? Что‑то случилось?

— Нет, просто нам пора выходить, – Габу поднялась на ноги и, держа Флавина за руку, потянула его за собой. Он подчинился. Двери снова скрипнули, закрылись. Трамвай ушёл. Туман рассеялся. Флавин и Габу стояли на узкой улице. Моросил дождь. Под ногами был мокрый асфальт. По бокам серые стены высотных домов.

— Это что? – Флавин оглядывался по сторонам. – Это оно? То самое место?

— Да, Флавин.

— А где же здесь люди? Я никого не вижу.

— Сейчас утро, Флавин. Они спят.

— Спят? Все?

— Кафланд говорил, что здесь ночь для сна, день для работы, а вечер для семейного ужина.

— Значит, катастрофически скучно.

— Флавин, – Габу осторожно обняла его за шею. – Жизнь это не только город героев и монстров. Есть и другие города.

— Мне дорога Андера.

— Ты не мог остаться там. Это не безопасно.

— Не предлагай, Габу.

— Что не предлагать?

— Остаться с тобой. Я адвокат Андеры. Я защищаю героев и злодеев. Я люблю читать газеты, в которых рассказывается о том, что случилось ночью. Я не выношу тишину и покой, преклоняюсь перед ночными клубами и мимолётными интригами. А здесь…. – Флавин огляделся по сторонам. – Мне здесь не место, Габу.

— Но мы не сможем вернуться.

— Что значит, не сможем?

— У нас нет карты этого города, Флавин .

— Мы найдём другую.

— В этом городе не рисуют карт. По крайней мере, таких, как те, что привели нас сюда. Это большой город с маленькими людьми. Для них чудеса – это вздор, а героев и злодеев не существует. Прости, Флавин, но это город семейных ужинов и рабочих будней.

— Черт!

— Ты говорил, что не хочешь отпускать меня.

— Господи! Это было на Андере.

— Изменился только город, Флавин. Мы остались прежними.

— Этого я и боюсь.

— Мы справимся.

— Как?!

— Как все, Флавин. Как все, кто живёт здесь.

— Сомневаюсь, что у меня получится жить, как живут здесь.

— Ты будешь жить не с ними, ты будешь жить со мной. Я ведь не такая, как они. К тому же…. – Габу пытливо прикусила губу. – К тому же, мне нужен мужчина, который будет обо мне заботиться. Обо мне и о моем ребёнке.

— Так ты ещё и беременна?

— Думаю, да.

— И кто отец?

— Не ты.

— Не знаю даже радоваться или злиться.

— Просто прими, как должное, – Габу запрокинула голову, наблюдая, как зарождается на небе рассвет. Серый город просыпался. Маленькие люди включали свет в своих маленьких квартирах. Серые машины, тарахтя, катились по серым улицам. Те, у кого не было машин, спешили на работу пешком. Густая безликая масса. Она текла по тротуару, на котором стояли Флавин и Габу. Клочок Андеры захлёбывался в этом потоке. Яркий остров, которому в этой серости не было места.

— Смотри! – крикнул Флавин, увидев в толпе людей старика из Андеры. – Это снова тот старик, о котором я тебе говорил!

— Этого не может быть, – сказала ему Габу.

— Но я видел! – Флавин всё ещё пытался отыскать его взглядом. – Видел… – он до боли в глазах вглядывался в лица прохожих. Ничего. Никого. Лишь воспоминания. Флавин видел трамвай, на котором утром добирался в суд. Видел усатого попутчика с газетой. Видел статью о древнем осьминоге, утащившим на дно лодку и троих людей. Видел фотографию старого рыбака, объявленного в розыск. – Я узнал его! Я вспомнил, кто он! – Флавин сбивчиво попытался объяснить Габу, рассказать ей о старом рыбаке, который следит за ними.

— Разве он не пропал? – спросила его Габу.

— Выходит, что нет.

— Зачем ему следить за тобой?

— Я не знаю.

— Как он попал сюда?

— Я не знаю, – Флавин всё ещё продолжал растерянно оглядываться по сторонам, пытаясь отыскать старика. – Я уже ничего не знаю.

— всё будет хорошо, – пообещала ему Габу. – Мы справимся, – она сжала в ладонях его лицо и поцеловала в губы. Он не ответил на поцелуй, лишь как‑то обмяк и сник.

— Слизняк! – выругался, наблюдавший за ним старик в рыбацком плаще и пошёл прочь. Толпа проглотила его, скрыла от любопытных глаз. Толпа, с которой бороться было всё сложнее и сложнее. Особенно в этом старом, изношенном теле. Непослушном теле. Теле, где ныл, казалось, каждый сустав. И эти почти слепые глаза! Особенно глаза! Юругу ненавидел их больше всего. Даже больше, чем непрекращающиеся головные боли. Но выбирать особенно не приходилось. Особенно после того, как пришлось покинуть тело Адама. Да, теперь Юругу понимал, что подчинить себе разум Габу было глупо и слишком рискованно, но разве он не планировал и это? Планировал. Он планировал все. Планировал долгие тысячелетия, скрываясь в теле древнего осьминога в озере Левин. Скрываясь от своих соплеменников. Скрываясь от первородных, которые наблюдали за ним со своей превратившейся в газового гиганта планеты Номмо. Наблюдали своим коллективным разумом Амма, вобравшим в себя знания и хитрости целой расы. И чтобы переиграть их, нужен был очень сложный и запутанный план. План, которого у него не было. Не было тогда, давно, когда он украл у первородных кристалл По. Кристалл, в котором была сосредоточена сила целой вселенной. Кристалл, который был нужен Юругу лишь для того, чтобы отомстить своим бывшим собратьям за смерть Йозиги. Долгие годы он прятал его бездумно, бесцельно, но потом… потом появилась идея. Хрупкая, зыбкая. Но идея росла, крепла. Идея превращалась в план. Сложный и запутанный. Изощрённый, но в то же время достаточно простой, чтобы не поверить в эту простоту. Юругу снова вспомнил, как попытался, оставив тело Адама подчинить себе Габу. Конечно, он знал, что будет провал, но… но ведь попробовать стоило! К тому же он подстраховал себя, оставив в сознании Габу те хлебные крошки, идя по которым, она сможет спастись от Латияла, от убийцы, посланного теми, кто давно уже утратил плоть и вместе с ней суетность этого мира. Утратил, но не забыл. Юругу сильнее сжал в кулаке кристалл По, огляделся по сторонам. Он знал, что Латиял не последует за ним в этот мир, что его отвлечёт Плиора, запутает след, но что может быть хуже недооценки? Ведь он играет не с людьми и не с малани. Его противники – первородные, такие же, как он, а значит, мыслить они могут так же, как он. Без времени, без тяготы плоти и пространства. Хотя в последнем Юругу сильно сомневался. Даже после вознесения он остался слишком материальным в отличие от своих соплеменников. Они стремились избавиться от плоти, он стремился сохранить свою плоть. Поэтому он и не был таким, как они. Он отомстил им за смерть своей возлюбленной, украв последнее открытие. Самое громкое и самое дерзкое открытие древней расы, которое было сделано за мгновение до того, как они перешли на новый уровень, новую ступень, став бесполыми и бестелесными существами с коллективным разумом Амма, к которому Юругу не испытывал ничего, кроме отвращения. Но сколько же мощи было в этом кристалле? Сколько силы и энергии? И в се это было здесь, в его ладони! Долгими веками Юругу пытался разобраться в принципе работы кристалла, оживить его, овладеть скрытой в нем энергией, силой. Он изучал оставленное первородными материальное наследие, которое хранили молодые и юные малани в древних свитках и книгах. Он готов был изучить всю вселенную, лишь бы найти ответ. Сотни тел, в которых он вселялся, умерли из‑за того, что он забывал давать им отдохнуть, кормить, ухаживать за ними. Они были лишь оболочками, скафандрами, которые он использовал потому, что некогда был настолько беспечен, что решил отказаться от своего собственного тела. Возможно, он даже ненавидел и изнашивал эти тела именно потому, что они никогда не станут его собственными. Они всегда будут напоминать ему о том, что он некогда потерял, утратил. Безвозвратно утратил. Иногда Юругу спрашивал себя, что для него больнее: потеря Йозиги или потеря своего тела, своих чувств, которые он больше никогда не сможет испытать. Ощущения времени, страха смерти. Нет. Без этого не было смысла жить. Почти не было. Лишь желание отомстить давало силы. Желание отомстить, которое медленно и незаметно перерастало в надежду. В надежду исправить если не все, то многое. И всё это на дне озера Левин, в теле древней твари, которое было таким сговорчивым, податливым, сильным. Поначалу Юругу не мог привыкнуть к телу осьминога, к его примитивной мощи, но затем ему это стало даже нравиться. Что‑то в этом было глубокого и спокойного. Как сам мир. Этот новый мир, который медленно двигался вперёд, к своему началу, к моменту, когда древняя раса уходит со сцены, уступая место новой. К моменту, когда всё начинается заново и всё продолжается, и всё уходит в небытие нового существования. И всё это в один момент. В одно время. Иногда Юругу размышлял об этом целыми годами, лишь ненадолго давая осьминогу время на кормёжку, а затем снова опускался на дно озера, к своим мыслям, к своим планам. Мог ли он существовать без тела осьминога? Юругу, думал, что да, но боялся, что если будет так делать, то рано или поздно совсем забудет о том, что такое плоть и не сможет уже никого подчинить своей воле. А если это случится, то все его планы потеряют смысл. Поэтому он продолжал жить. Жить в плотском мире, который некогда и сам стремился покинуть вместе со своими соплеменниками. Жить в теле древней твари, изредка покидая её, подчиняя себе тела незадачливых авантюристов, которые приходили к озеру либо по незнанию, либо желая прославиться и победить осьминога. Вначале это были в основном малани, затем раса начала двоиться. Люди не нравились Юругу. Они были другими. Они должны были прийти на смену малани, как малани когда‑то пришли на смену номмо. И с людьми всё было не так, всё было сложно. Они сопротивлялись, упрямились, восставали против чужеродного сознания. Юругу пытался бороться с ними, подчинять их, выжигать их волю своим сознанием, но в итоге изматывался так сильно, что потом долгое время не выбирался из озера Левин. Из озера, в которое он мог вернуться с закрытым и глазами из любой точки мира. Это была его цитадель, его обитель, в которой он был уверен. Которая защищала его и от людей и от первородных. Но ничто не стоит на месте. Всё изменится. Всё очень скоро изменится.

Юругу сильнее сжал в кулаке кристалл По, огляделся по сторонам. Мир вокруг был серым и мрачным. Но мир этот был тих и спокоен. Мир, который ещё только готовился к открытиям. Мир, который отставал от Андеры на многие века. Мир, у которого ещё всё было впереди. Мир, в котором Юругу было совершенно нечего делать. Мир, в котором его знания и его древний разум, были совершенно бесполезны. Он знал это, а, значит, знали и его собратья, которые помнили о нем, следили за ним, учитывали его планы, пытаясь просчитать все варианты, но… Юругу вошёл в подворотню, где должна была находиться дверь в подпространство. Дверь, которую отыскал для него Кафланд. Юругу вставил ключ в замочную скважину, замер. Девочка лет четырнадцати шла мимо, неся на плече сумку с учебникам и. Туман неспешно сочился из приоткрытой двери, стелился по серой дороге, скрывая выбоины и лужи. Девочка увидела это, остановилась. Знал ли Юругу, что всё будет именно так? Ожидал ли этой встречи? Тысячелетия размышлений и планирования изменили его так сильно, что он и сам не знал ответ. Его разум стал полем боя. Его разум превратился в материал, из которого он должен был сделать шедевр, в котором не сможет разобраться ни один из номмо. Поэтому многое Юругу делал спонтанно, предугадывая эту спонтанность, но веря, что всё решает случай. А случай невозможно предсказать. Невозможно даже древним. Случай правит миром. Но случай подконтролен, подчинён воле, разуму, плану.

— Что это за туман? – растерянно спросила девочка с учебниками, останавливаясь возле старика в рыбацком плаще, останавливаясь возле Юругу. Девочка по имени Полин. Юругу узнал это, заглянув в её сознание. На это ушли почти все силы. Силы, что он хранил для управления изношенным телом старика. Силы, которые он хранил, чтобы прятать от взглядов Номмо кристалл По. Кристалл, который он всё ещё держал в своей руке. Всегда держал, не решаясь расстаться с ним. Десятилетия, века, эпохи. – Туман что идёт из этой двери? – Полин недоверчиво подалась вперёд. Любопытство брало верх и ей хотелось узнать, увидеть, заглянуть за край тайны. Её тайны. Тайны, которая сейчас вставала перед ней полуоткрытой дверью.

— Хочешь посмотреть? – спросил её Юругу.

— Наверно, да, – сказала Полин, решив, что этот секрет стоит того, чтобы опоздать в школу, тем более что идти всё равно никуда не охота. В голове звенит одиночество и обида. Мать уходит, бросает её и отца. Они больше не нужны ей. Она говорит, что нужны, говорит, что любит их, но если любит, то почему уходит? Как же хочется верить и не думать, не сомневаться. Но веры нет. Она уже не ребёнок, чтобы слепо верить. Хочет быть ребёнком, но уже не может. – Почему там так много тумана? – спросила Полин Юругу, заглядывая за порог двери. Мир казался ей бесконечным, необъятным. Мир, но не дом. – Что это такое?

— Ты, правда, хочешь узнать?

— Я… я… я не знаю, – призналась Полин, потому что ей вдруг показалось, что если она согласится, то вся её жизнь изменится, станет другой.

— Зря, – сказал ей старик в рыбацком плаще. – Не бойся.

— А кто сказал, что я боюсь? – подбоченилась Полин.

— А разве нет? – старик заглянул ей в глаза. Старик, который показался ей намного старше, чем его тело. Особенно старым был его взгляд. Полин показалось, что он проникает ей в голову, в самый мозг и ищет ответы, ищет вопросы, ищет всё самое дорогое и сокровенное.

— Что вы делаете?! – крикнула она, попятилась.

— Я же сказал, не бойся, – старик протянул к ней руку. – У меня есть для тебя подарок. Посмотри, – он открыл ладонь, на которой лежал крохотный кристалл.

— Это что? – спросила Полин, но кристалл ей уже нравился.

— Это то, что намного больше всех твоих проблем, – сказал ей старик. – Намного больше проблем всех, кого ты знаешь.

— Вы ничего не знаете о моих проблемах.

— Я знаю достаточно, чтобы подарить тебе это чудо.

— Почему?

— Потому что я не могу больше хранить его. Не сейчас.

— Вот как? – Полин осторожно подалась вперёд, вздрогнула, увидев, что внутри кристалла что‑то движется, переливается, сияет и искрится. – Что это?

— Я же говорю, что‑то очень важное, – старик улыбнулся беззубым ртом. Несколько долгих секунд Полин смотрела на кристалл, затем качнула головой, шагнула назад.

— Нет. Боюсь, я не могу принять этот подарок, – сказала она, чувствуя, как от кристалла исходит тяжелейшая ответственность. Ответственность, с которой она не сможет справиться.<

— И это я тоже знаю, – сказал ей старик.

— Тогда спрячьте кристалл и подарите другому! – спешно сказала Полин, потому что с каждым новым мгновением ей хотелось забрать его всё сильнее и сильнее. Словно какая‑то инородная сила, подчиняла себе её разум, её чувства, желания.

— Ты можешь взять это на время, – предложил старик.

— На время?

— Да. Если это слишком дорогой для тебя подарок, то можно найти компромисс. Как тебе такое?

— Я не знаю.

— А я думаю, это самое лучшее из того, что могло с тобой случиться за сегодня, – старик снова заглянул ей в глаза. – Ведь так?

— Я не знаю, – Полин почувствовала, как мысли в голове теряются, смазываются. Вся её воля теряется и смазывается. Воспоминания, мысли, чувства. Всё меняется. – Думаю, это очень даже не плохо, – сказала Полин, но даже свой собственный голос показался ей чужим. Юругу стирал её воспоминания, модернизировал их. Стирал дверь и туман. Стирал старика в рыбацком плаще. Оставался лишь подарок, кристалл, который она должна хранить, оберегать. Кристалл, который ей придётся рано или поздно вернуть, но до этого в её руках будет самое ценное сокровище этого мира. Всех миров! И неважно, что на рынке этот кристалл ничего не стоит. Люди не знают многих ценностей. Не знают важности многих вещей для других. Не знают и никогда не узнают. Не поймут. Но от этого ценность этих вещей не изменится. Ценность для их владельцев. – Я сохраню это для вас, – пообещала старику Полин.

— Я знаю, – сказал Юругу, покинув её голову, и шатаясь, поплёлся к двери в подпространство, которую Полин уже не видела, не помнила. Всё её внимание было приковано к кристаллу, к подарку. Юругу захлопнул дверь, оставив скучный мир и кристалл позади. Силы покидали его. Старое тело разваливалось, отторгало чужеродный разум, и бороться с этим становилось всё сложнее и сложнее. – Трамвай. Где же этот чёртов трамвай? – бормотал он, ковыляя по старой железной дороге, и с каждым новым шагом колени хрустели всё сильнее и сильнее. Хрустели до тех пор, пока окончательно не подогнулись. Юругу упал на шпалы. Озеро. Ему срочно нужно было вернуться в древнее озеро Левин. Зелёная, беспозвоночная тварь выбралась из‑под ржавых рельс и уставилась на него единственным глазом. Уставилась на старика, который казался ей не менее уродливым, чем она ему. – Пошла прочь! – отмахнулся от неё Юругу. Тварь увернулась от скрюченной руки, нырнула в подступивший к железной дороге туман, жалобно пискнула, затихла. – Так‑то лучше, – сказал Юругу, замер, услышав чьё‑то довольное чавканье. В молочной белизне тумана вспыхнули два жёлтых глаз. Драный шакал понял, что его заметили и, трусливо щёлкнув зубами, отбежал в сторону, поджав хвост. – Тебя ещё тут только не хватало! – заворчал Юругу, оглядываясь, в ожидании трамвая. – И почему, черт возьми, люди не могли построить его более скоростным? – спросил он подступивший туман и, кряхтя, пополз на четвереньках вперёд, вдоль железной дороги. Голодный шакал засеменил следом. Юругу видел его жёлтые глаза в белом тумане. Они мелькали то слева, то справа. Иногда шакал забегал вперёд, словно подстерегая намеченную жертву, иногда отставал, крался, устав ждать и готовясь к решающему прыжку, для которого он был слишком труслив и обессилен. Слюна заполняла его пустой призывно урчащий желудок, в котором за последние дни не было ничего, кроме зеленого слизняка. – Хочешь сожрать меня? – спрашивал его Юругу. – Сожрать древнего? Забавно. Даже похвально. Только ничего у тебя не выйдет. Слышишь? Не выйдет! – А старое тело продолжало отказывать. Следом за коленями сломалось несколько пальцев. Юругу упал, и от падения внутри его тела хрустнули ребра. Одно из них проткнуло лёгкое, и на губах старика заблестела алая пена. – Что за день?! – ворчал Юругу, продолжая настырно ползти вперёд, а шакал подкрадывался к нему всё ближе и ближе, чувствуя, как силы покидают это старое, но от того не менее аппетитное тело. Он уже шёл так близко, что Юругу слышал его прерывистое дыхание, слышал, как судорожно он глотает слюну. – Ничего не выйдет, – сказал он, снова встретившись с шакалом взглядом. Локоть левой руки не выдержал, сломался, заставив дряхлое тело повалиться на бок. Шакал счёл это за атаку и трусливо отскочил в сторону, выждал пару минут и снова начал осторожно подкрадываться. Юругу не двигался, почти не дышал. Сил оставалось лишь на то, чтобы дождаться атаки шакала и схватить его здоровой рукой за горло. Всё остальное дело случая. Этого капризного, непредсказуемого случая, который так сложно научиться контролировать. Даже за тысячи лет. Жёлтые глаза шакала налились кровью, шерсть на загривке встала дыбом. Он зарычал, показывая острые жёлтые клыки, и прыгнул вперёд. Юругу выставил перед собой руку и попробовал проникнуть в разум шакала, прежде чем он прикончит эту никчёмную физическую оболочку. Его обожгли тысячи бесполезных мыслей. Совсем не таких мыслей, как были у древнего Лакмуса в озере Левин. Нет. То существо было мудрым и покорным. Здесь же шакал продолжал выкручиваться и кусаться даже в своём сознании, и Юругу приходилось играть по его правилам, приходилось стать им на время этого боя, иначе он бы проиграл и был выброшен в этом море подпространства без тела и надежды на спасение. Но шакал уступал. Обязан был уступить. Выношенный тысячелетиями план не мог дать сбой ни по одному из пунктов, если конечно, это тоже не было запланировано. Игра с бессмертными сложна и изощрена. Но на победу есть шанс. На одну единственную, сокрушительную победу, перед новыми тысячелетиями затишья. Шакал жалобно тявкнул в последний раз и отступил, забился в самые далёкие части своего сознания, до которых не мог, да и не хотел добираться Юругу. Теперь новое тело полностью принадлежало ему. Странное тело. Не такое могучее, как тело Лакмуса, но достаточно проворное и не столь приметное. Юругу отряхнулся и, неловко переставляя лапы, засеменил вдоль железной дороги вперёд, к ожидавшей его двери. К двери, которая ещё только должна будет открыться и впустить его. Открыться извне. Открыться благодаря ученикам Рашилайи. Возможно лучшим ученикам за последнее десятилетие. Ученикам, которые сейчас бегут друг к другу навстречу, мечтают друг о друге. Ромул и Найдо. Юругу не видел, но знал, что это так. Помнил, что это так. Хотя и помнить в теле шакала было крайне сложно. Здесь скорее господствовали инстинкты, но в предстоящем плане ему это было просто необходимо. Всё уже было рассчитано, механизм запущен, оставалось лишь обмануть соплеменников, направить их по ложному пути. Конечно, Юругу учитывал возможность того, что они давно уже забыли дерзкого вора, который отказался присоединиться к ним, так и не простив потерю своей возлюбленной, но… но для этого, по его мнению, прошло ещё слишком мало тысячелетий. Возможно через пару веков, через ряд рассветов и падений цивилизаций, так оно и будет, но сейчас ещё слишком рано. Его помнят и с ним считаются. Этот коллективный разум. Этот ненавистный Амма. Юругу завыл и ему понравился звук собственного голоса. В нем была хитрость, в нем был расчёт. Да и тело служило исправно. Крепкое, лёгкое, быстрое. Не забыть бы только себя в этом водовороте инстинктов. Юругу увидел свой собственный хвост и попытался схватить его зубами. «Найдо и Ромул! – приказал он себе. – Найдо и Ромул. И ещё Плиора, которая должна была родиться как минимум малани, но была, к сожалению, всего лишь человеком». И снова внимание Юругу отвлёк собственный хвост. Инстинкты подчинённого тела брали верх, и приходилось с этим мириться. Главное не забывать об учениках Рашилайи, о погруженных в полумрак классах института, о традициях, согласно которым коридоры всё ещё освещались масляными лампадами, и студенты должны были проводить ежедневно не менее семи часов за чтением правил и традиций рас, открывших этот институт. Рас рохов и гортидов. Проводить бок о бок со своими учителями и наставниками, становясь с каждым новым часом всё ближе и ближе к культу Бину, к науке чтения человеческих душ, к азам науки вознёсшихся перворождённых.

Глава восьмая

— Кажется, эта ночь никогда не закончится, – сказала Найдо, поднимаясь из‑за стола, чтобы разжечь потухшие лампады, которые так сильно коптили перед тем, как потухнуть, что у Найдо начала болеть голова. – Неужели мы не можем провести сюда нормальное освещение? – спросила она своего наставника и учителя мастера По. Он ответил ей тишиной. – Я вообще‑то с вами разговариваю, – обиделась Найдо.

— Не стоит прерывать чтение, дитя моё, – соизволил произнести её наставник, пастырь, учитель.

— Не понимаю, почему нельзя читать при нормальном свете.

— Это традиции.

— Чьи традиции? Каких времён? Кому нужен весь этот маскарад? Согласна, я не человек, а гартрид. Я могу видеть в темноте. Но как быть с остальными учениками? Или же ты хочешь, чтобы они ослепли? Мы, в конце концов, не на своей планете, а у них в гостях. Неужели только этого недостаточно, чтобы начать считаться с ними?

— Вернись за стол и читай вместе со мной!

— Читай один. Я и так уже помню всё это наизусть, – сказала Найдо, крутанулась на месте, и не дожидаясь ответа, покинула читальный зал, оказавшись в длинном холодном коридоре с готическими сводами и всё теми же коптящими лампадами. Найдо закрыла за собой двери, прижалась к ним спиной, перевела дыхание, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. – Давно нужно было высказать этому зануде все, что я о нем думаю, – тихо сказала Найдо, убеждая себя, что ссора с мастером По пойдёт только всем на пользу.

— Разве тебя не учили уважать старших? – спросил её голос из темноты. Знакомый голос.

— Меня учили уважать культ Бину, но не его жрецов. Тем более что некоторые из них давно уже пережили свой век, став старыми, как сапоги, которые никто не станет носить.

— Не думаю, что хотел бы увидеть их на твоих ногах.

— Ты богохульник, Новлен.

— А ты – стерва, – сокурсник и соперник по кафедре выскользнул из мрака слишком быстро, чтобы Найдо смогла избежать объятий. Он обнял её за талию, прижал к уходящей к высокому потолку статуи Рашилайи.

— Не думай, что опередил меня, – зашептала она, едва касаясь его губ. – Я сама хотела этого.

— Я стал тебе вдруг симпатичен?

— Никог да.

— Тогда в чем… – Новлен выругался, почувствовав, как электронная петля охватывает его кисти, тянет к древней статуи, доставленной с планеты самих гартридов.

— Ты всегда будешь вторым сортом. Всегда будешь просто человеком, – Найдо выскользнула из его объятий, оставив привязанным к статуе Рашилайи.

— Учителя говорят, что мы равны!

— Они врут, – Найдо хотела рассмеяться, но её сдерживали ночь и тишина института. – Врут, чтобы сохранить в вас надежду, – она подалась вперёд, поцеловала Новлена в щеку и пошла прочь.

— Когда‑нибудь тебя выгонят отсюда, так же как уже выгнали твоего любовника! – крикнул ей вслед Новлен, прислушался, понял, что ответа не будет и начал освобождаться от пут. – Чёртова стерва! – бормотал он, безрезультатно борясь с узлами. – Ненавижу! – он представил, что будет, если сейчас выйдет мастер По и найдёт его здесь связанным. Конечно, он не выдаст Найдо. Конечно, ему придётся взять всю вину на себя и стать в глазах мастера полным идиотом. – Мне нужно освободиться! – запаниковал Новлен. – Я не могу допустить, чтобы меня нашли здесь! Не могу! – он замер, услышав, как открылась входная дверь, спрятался за статую. В слабом свете коптящих лампад ему было не видно вошедшего. «Кто это? Кто‑то из института или просто чужак? – лихорадочно думал Новлен. – Нет. Чужаки не заходят сюда. Их пугает это место. Они обходят его стороной. Значит, это кто‑то из своих. Но кто? Все спят или заняты чтением». – Найдо, это ты? – осторожно позвал Новлен, решив, что никто другой просто не может находиться здесь в это время. – Найдо, ты вернулась, чтобы освободить меня? – он прислушался, но ему никто не ответил. Латиял никому не отвечал, никого не слушал, не вступал в переговоры. Безмолвный убийца, идущий в ночи. Одна из самых ужасных историй Андеры. Историй, которые все считали вымыслом, страшилкой, чтобы пугать непослушных детей. Считали, пока не встречались с ним лично, лицом к лицу. Гнев бога! Так говорили о нем гортриды и рохи. Он прошёл мимо Новлена, не заметив его, ударил ногой в двери читального зала, сорвав их с петель. Они пролетели через пару ближайших столов, перебив кости читающим студентам и рухнули на пол. Грохот прорезал тишину. Прорезал на мгновение, затем снова всё стихло.

— Ты не должен здесь находиться! – заявил вошедшему мастер По. Латиял занёс свой топор. – Убирайся! – успел сказать старый учитель, прежде чем сталь рассекла воздух, раздробила кости и разделила его тело надвое. Поверженный наставник рухнул на пол. Несколько мгновений уцелевшие студенты смотрели, как вздрагивают в конвульсиях его ноги, вываливаются внутренности, затем, словно очнувшись ото сна, закричали, пытаясь спастись. Но спасения не было. Безжалостный убийца был хладнокровен и расчётлив. Его топор мелькал в полумраке, монотонно забирая жизни. Одну за другой. Одну за другой. Прячась за статуей, Новлен слышал крики своих друзей, видел, как Латиял ходит из одного читального зала в другой, уничтожая все, что было дорого Новлену, всех, кто был ему дорог. И он – Новлен, ничего не мог сделать. Не мог даже спасти себя, потому что узлы Найдо были слишком сложными, а верёвки слишком крепкими, чтобы освободиться. Ему оставалось лишь ждать и надеяться, что смерть обойдёт его стороной. Слушать предсмертные крики друзей, наставников и заставлять себя молчать. Молчать, чтобы уцелеть, чтобы избежать смерти. Прижиматься к холодному камню и умалять всех известных богов пощадить его, сделать так, чтобы Латиял не заметил его. Ведь наставники так часто говорили им, что перворождённые, оставив земной мир, превратились в высших существ, которые теперь наблюдают за своими младшими братьями, заботятся о них, ведут их. Что они стали теми, кого было принято так долго считать богами. И именно этим богам молился Новлен. Молился о своём спасении… Но боги были глухи в эту ночь. Да и было ли им дело до какого‑то смертного, если Латиял, по сути, был одним из них? Нет. Не было. Новлен понял это, когда увидел, что Латиял приближается к нему. Он пропустил его. Он оставил его напоследок.

— Пожалуйста! – взмолился Новлен, зная, что мольбы всё равно не спасут его, но продолжая надеяться. – Я не хочу умирать. Не хочу. Не хочу… – Латиял вытащил его из‑за статуи Рашилайи. Разорвал державшие верёвки. Сломал кости рук и ног, заставив упасть на колени, взмахнул топором и перерубил хрупкую шею Новлена. – Будь ты проклята, Найдо! – успел сказать он перед тем, как его голова покатилась по каменному полу, и мир завращался перед глазами. Мир тишины и коптящих лампад. Мир древних статуй, законов и правил. Мир науки, знаний. Мир, который Найдо оставила в эту ночь, чтобы встретиться со своим возлюбленным.

Покинув институт, она шла к нему навстречу. Больше. Она бежала к нему, как бежит ребёнок в распахнутые объятия матери. Бежала в крохотную квартиру, которую ему удалось снять после того, как его исключили из института Рашилайи. И работа, которую он нашёл в клинике неотложной помощи. Ох, уж эта работа! Найдо ненавидела её ещё больше, чем убогую квартиру своего возлюбленного. Ей казалось, что они убивают его, меняют его суть. Суть гартрида, который создан, чтобы постичь глубины древних знаний, а не помогать санитарам копаться в грязных, брызжущих кровью людских телах. И ещё была железная лестница, обвивавшая серое здание, словно змея. Её Найдо тоже ненавидела. Красться в ночи, прятаться, скрывать свои чувства. Как же ей всё это опостылело, измучило её. Она остановилась возле окна квартиры Ромула, замерла, припав к стеклу, не смогла ничего разглядеть, постучала. Тёмный силуэт поднялся с кровати. Силуэт, который она могла бы узнать, даже если вокруг не было ни одного источника света. На ощупь, по запаху, не важно – она знала его, знала, знала…

— Ромул! – Найдо с трудом дождалась, когда он откроет окно, сжала его лицо между своих ладоней. – Милый, любимый, Ромул! – она осыпала поцелуями его щеки, глаза, губы.

— Мастер По знает, что ты здесь?

— Что ты, Ромул! Что ты!? – Найдо запрокинула голову и громко рассмеялась. – Иногда мне кажется, он не знает ничего кроме своих мертвецов!

— Кто‑то должен разговаривать с ними.

— Брось, Ромул! Если бы ты слышал, какую ерунду они несут!

— Я слышал.

— Прости, – Найдо виновато опустила голову. – Твои родители… Они всё ещё приходят к тебе?

— Мастер По позволил бы мне вернуться, если что‑то изменилось.

— Ненавижу его. Сначала он открывает человеку мир Бину в этом чёртовом институте Рашилайи, а затем сам же и выгоняет его за то, что он стал слишком хорошим учеником.

— Мастер По не виноват. К тебе же не пришли твои усопшие родители.

— Если бы ты знал, кто ко мне иногда приходит! Вернее, если бы только мастер По знал об этом!

— Прости, Найдо, но если честно, то я уже порядком устал от этого. Андера – это город героев и монстров, которые собраны здесь, кажется, лишь для того, чтобы забавлять и веселить людей. А для древних наук существуют другие города, другие миры. Более тихие, более мудрые.

— Один мир.

— Не важно.

— Этому учил нас мастер По.

— Я помню все, чему он нас учил. Сейчас я говорю не о себе. Я говорю о жителях города, для которых вся жизнь превращена в шоу, – на лице Ромула появилось болезненное выражение. – Да они даже не верят в первородных! – он всплеснул руками и начал жаловаться на коллег по работе, на их неверие, безразличие…

— Бедный! Бедный Ромул! – шептала Найдо, желая лишь одного – обнять его, защитить, спрятать в своих объятиях.

— Мне здесь не место, Найдо.

— Знаю, любовь моя. Знаю! Н о умоляю тебя, потерпи ещё немного.

— Прости, Найдо, но сил больше нет. Совсем.

— Нет, Ромул! – она схватила его руки и прижала к своей груди. – Я не отпущу тебя!

— Я не могу больше оставаться здесь ни дня.

— Тогда мы сделаем это сегодня, Ромул. Вместе. Ты и я. Мы пойдём к мастеру По и станем умолять его открыть для нас двери в подпространство, чтобы вернуться домой, на старый, добрый Рох.

— Я слышал, что есть и другие способы уйти отсюда. Другие люди, способные видеть двери.

— Но сколько из них обманщиков? Сколько из них лжецов, которые лишь заберут твои мечты и надежды, оставив разочарование, да пустые карманы? А мастер По наш друг. Строгий учитель, но хороший друг. Как и все гартриды. Ты же знаешь, – Найдо пытливо заглянула ему в глаза. – И не смей говорить, что ты забыл об этом. Я знаю, этот мир не может изменить тебя, не может стереть твою память.

— Я просто хочу вернуться домой, – сдался Ромул. Их поцелуй был страстным, а объятия крепкими. Никто из них ни разу не видел, чтобы мастер По спал, поэтому их ничуть не смущал тот факт, что они идут к нему ночью… Идут к тому, что осталось от мастера По.

— Боже мой! – шептала Найдо, не веря своим глазам. – Боже мой! – она металась по читальному залу, словно загнанный зверь. Голова шла кругом. Запах крови въедался в сознание, вызывал тошноту, отчаяние, опустошённость. – Как же так? Как же так? – Найдо схватила себя за волосы, причиняя себе боль, но даже не заметила этого. Хотелось упасть на колени, сжаться, закрыть глаза и убедить себя, что всё это сон. Страшный, беспокойный сон, который может победить лишь утро, рассвет, солнце. – Кельи! – пришла в голову новая мысль, новая надежда. – Нужно проверить кельи. Кто‑то должен был уцелеть. Обязан уцелеть! – она выбежала в коридор, увидела залитую кровью Новлена статую Рашилайи, затем обезглавленное тел о сокурсника. Разорванная верёвка, которой она привязала его часом ранее, всё ещё висела на статуи. Окровавленная верёвка, с которой неспешно падали на пол крупные капли крови. – Все мертвы, – поняла Найдо, находясь на грани обморока. – Они все мертвы, – она слышала, как мимо неё ходит Ромул, заглядывает в читальные залы, в кельи и аудитории, ищет выживших, но выживших нет. – Никто не уцелел, ведь так? – спросила его Найдо. Он молча кивнул, опустил голову, увидел обезглавленное тело, узнал одежду, амулеты, затем увидел окровавленную верёвку. – Это я привязала его к статуе, – тихо сказала Найдо. – Он не хотел, чтобы я шла к тебе, поэтому мне пришлось оставить его здесь.

— Но ты не убивала его.

— Я знаю, – она запрокинула голову, вглядываясь в лицо Рашилайи, словно требуя ответов у этого высеченного из камня символа знаний и науки на планете Рох. Время замерло, остановилось. Весь мир, казалось, замер… Но жизнь продолжалась. Эта странная, непонятная жизнь. – Нам нужно уходить, – сказала Найдо, очнувшись от оцепенения. Она взяла Ромула за руку и потянула вглубь коридора.

— Выход в другой стороне, Найдо, – осторожно напомнил ей Ромул.

— Ты ошибаешься.

— Найдо…

— Ты помнишь, зачем мы пришли сюда?

— Не думаю, что сейчас подходящее время.

— Сейчас самое время, Ромул! Мастер По мёртв, но его секреты… Они всё ещё в его келье, – Найдо высвободила свою руку из ладони Ромула и побежала по коридору, не заботясь о том, что убийца всё ещё может быть где‑то здесь, где‑то рядом, наблюдать за ними, выжидать.

— Найдо! – звал её Ромул. Он бежал следом. Она слышала топот его шагов, гулко раздающихся по коридору. – Найдо, подожди! – его рука сжала её плечо в тот самый момент, когда она добралась до кельи мастера По. Дверь в келью была закрыта, но не заперта. Одинокая лампада горела в дальнем углу. Исходивший от неё свет дрожал, преломлялся. – Нам лучше уйти, Найдо.

— Нет, – она смело шагнула вперёд и начала искать ключ. Ключ, который мастер По каждый год давал лучшему ученику, чтобы он мог посетить планету Рох – родину института Рашилайи. Ключ, от которого Найдо отказывалась снова и снова, потому что не хотела покидать Андеру одна, без Ромула. – Да где же он, черт возьми?! – закричала она, продолжая метаться по аскетически обставленной келье, переворачивая коробки с ароматическими травами, сбивая с полок книги.

— Найдо!

— Помоги мне! – она открыла очередную коробку. Ключ упал на пол, звякнул, отскочив под кровать. Найдо упала на колени, достала ключ, сжала его в ладони, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. Отчаяние отступило. Горе и печали отступили. Осталось лишь волнение. Найдо поднялась на ноги. Ей вдруг начало казаться, что если она пройдёт через дверь в конце коридора, дверь в подпространство, т о всё случившееся сегодня, здесь, все эти смерти и кровь – всё исчезнет, растает, отпустит её, позволив продолжить жить. Жить с Ромулом. Жить в мире, который они покинули так давно. Их родной мир. Родной дом. – Пойдём, – позвала за собой Ромула Найдо. Голос её дрожал, но она не обращала на это внимания. Сейчас главным было не бежать, не суетиться. Главным было сохранить внешнее спокойствие, отдав тем самым дань этому храму и всем, кто погиб в нем в эту ночь.

— Найдо…

— Молчи! – она вставила ключ в замочную скважину, повернула его. Дверь открылась. Белый туман, извиваясь, пополз в коридор. Найдо обернулась, протянула Ромулу руку. Он колебался мгновение, затем сжал её пальцы в своей ладони.

— Надеюсь, мастер По, сможет понять нас и простить, – тихо сказал он.

— Мастер По уже ничего не сможет понять. Он мёртв, – сказала Найдо, но она ошибалась.

Плиора. Юругу велел ей прийти в храм чуть раньше, но она специально опоздала, чтобы не встретиться с Латиялом, который мог задержаться в храме, войдя во вкус. Сохранит ли он ей жизнь, если она столкнётся с ним лицом к лицу? Нет, не сохранит. Ему всё равно кого убивать. Безумный гнев бога! Плиора бесшумно, словно тень, проскользнула в открытые ворота института Рашилайи. Мёртвого института. В нос ударил металлический запах крови. Дрожащие языки лампад оживляли тени, населяли пустые коридоры вымышленной жизнью. Плиора любила подобные моменты. Ей нравилась эта мёртвая тишина. Нравился этот покой. Эта мощь смерти, неизбежности, неизъяснимости судьбы. И неважно кто ты: гартрид, флориан, человек, малани или рох. Особенно рох. К последним Плиора испытывала личную неприязнь. Неприязнь, которая была привита с раннего детства. Привита, вопреки планам воспитателей. Воспитателей рохов, которые спасли Плиору, дали ей кров, имя. Дали ей историю, в которую она никогда не верила. Не верила, потому что спасители говорили об этом слишком часто и слишком страстно, снова и снова напоминая ей о том, кто она и чем обязана им. Все эти правила, порядки, приличия! Как часто, ещё будучи ребёнком, Плиора хотела сбежать, не особенно понимая причину этих желаний. Сбежать, чтобы перестать быть вторым сортом. Перестать быть никчёмным человеком, который должен стремиться быть таким же мудрым, как величавые рохи. Быть тем, кем он не является. Быть подделкой, копией. Иногда Плиора спрашивала себя, как сложилась бы её судьба, если бы она не встретила Юругу. Вернее, если бы он не нашёл её. Маленькую девочку, которая готова к отчаянным мерам, но ещё сама не понимает этого. Готова убить своих врагов или умереть сама, сохранив им жизнь, потому что этому учили её с детства – быть вторым сортом. Или же не учили? Лишь напоминали время от времени, что она – бракованный товар. Не важно. А ведь её единственной проблемой было лишь то, что она – человек, а не рох, но не каждому суждено жить в своей среде. Судьбе плевать, она даёт жизнь и считает тебя уже обязанным ей за этот дар. Плиора чувствовала отчаяние, но надеялась, что с ним можно бороться. Надеялась, что всё изменится, как только ей удастся убраться с ненавистной чужой планеты. Но на Андере, оказавшись среди таких же детей, как и она, Плиора не почувствовала ничего, кроме нового отчаяния. Она не может быть рохом, потому что она родилась человеком, и она не сможет уже стать человеком, потому что её воспитали рохи. И ничего не изменится. Никогда. Глупо даже надеяться. Лишь попытаться прекратить эти страдания. Любой ценой. Плиора дождалась вечера, убедилась, что никто не наблюдает за ней, и бросилась в холодные воды озера Левин. Она выбрала его, потому что оно находилось недалеко от нового дома, где она жила. Ей было двенадцать, и жизнь казалась слишком долгой, чтобы не желать сократить её. Она плыла так долго, пока не устала, затем выдохнула весь воздух и пошла ко дну, надеясь, что после смерти старый осьминог найдёт её тело и утянет в пучину древнего озера, чтобы никто не нашёл её, решив, что она просто сдалась, отступила, сломалась, как это часто бывает с людьми. Нет. В ней не было слабости. В ней была решимость, желание идти до конца, опускаться на самое дно, в пасть древнего монстра. Только так можно было победить своё отчаяние, своё одиночество, свою растерянность.

— Ты ошибаешься, – услышала она мужской голос и открыла глаза, удивляясь, что всё ещё жива. Была ночь. Над головой висело звёздное небо. Кромка воды древнего озера всё ещё касалась её ног. – Всегда есть другой путь, другой смысл, – снова услышала Плиора, подняла голову, огляделась. – Только нужно знать, куда смотреть, – сказал ей голос, и Плиора поняла, что он звучит прямо у неё в голове.

— Я что, спятила? – растерянно спросила она.

— Я знаю лишь, что ты всё ещё жива, – сказал ей голос.

— Да. Я вижу, что жива, – она поднялась на ноги. Возле берега под водой что‑то пульсировало, извивалось. – Так э то ты спас меня? – спросила она древнего осьминога. – Не знала, что ты умеешь разговаривать.

— Он не умеет, – сказал ей голос. – И он никогда не стал бы спасать тебя. Ему плевать. Впрочем, как и мне. Мы слишком стары для подобных сантиментов.

— Тогда кто меня спас?

— Ты сама.

— Нет.

— Признайся, ты ещё не готова умирать. К тому же ты всё ещё не знаешь, что будет там, за гранью. А без этого тебе сложно смириться со смертью. Ты – борец. И неважно кто растил тебя, и кто давал тебе жизнь. Рохи и люди… всё в прошлом. Ты та, кто ты есть.

— Ты прочитал мои мысли?

— Я прочитал твою жизнь.

— Абсолютно всю?

— Лишь то, что мне было нужно.

— А что тебе было нужно?

— Друг.

— Друг? – Плиора нахмурилась. – У меня не получается дружить.

— Сомневаюсь, что ты когда‑нибудь пыталась дружить с номмо.

— Так ты первородный? – Плиора нахмурилась ещё сильнее. – Разве вы не вознеслись? Не превратились в Амма?

— Я решил остаться.

— Почему?

— Потому что решил идти своим путём.

— И теперь ты живёшь здесь? В теле этого монстра?

— Мне здесь нравится. А тебе?

— Мне? – девочка огляделась, пожала плечами. – Здесь тихо.

— Ты не любишь тишину?

— Её любят рохи.

— Мне наплевать на рохов, я спрашиваю о твоих чувствах.

— Боюсь я жила с ними слишком долго, чтобы так просто было взять и плюнуть на них.

— Тогда тебе придётся научиться это делать.

— Чтобы стать как ты?

— Чтобы стать собой, – голос в голове стих, выдержал паузу, затем осьминог под водой зашевелился, протянул к девочке на берегу свои щупальца, словно желая проверить, доверяет ли она ему. Она доверяла. Доверяла тогда. Доверяла и сейчас в читальном зале института Рашилайи, пытаясь найти среди разрубленных останков тело мастера По, чтобы подарить ему ещё один шанс, ещё одну жизнь. Недолгую жизнь, но жизнь, которой будет достаточно, чтобы выполнить своё предназначение. Плиора перешагнула через пучок спутанных внутренностей, достала шприц и, встав на колени, воткнула иглу в его мёртвое сердце. Инъекция, над которой только начинали работать в этом институте, но которую много тысячелетий назад довели до совершенства номмо, заставила мастера По открыть глаза. Вернее не мастера По, а ту его часть, которой принадлежала голова. Он не дышал. Его плоть была мертва, но она всё ещё подчинялась ему.

— Умирать рано, гартрид, – сказала ему Плиора, надеясь, что инъекция вернула в это мёртвое тело не только жизнь, но и разум. – Ты слышишь меня? – она подалась вперёд. Глаза мастера неестественно вращались в глазницах, пытаясь отыскать её в темноте. – Твоя последняя молитва всё ещё не спета, мастер По.

— Моё тело! – его руки стали ощупывать свой торс. Чуть ниже груди он заканчивался. Пальцы проникли в ещё неостывшую плоть, прикоснулись к внутренностям, но боли не было.

— Твои ноги прямо за твоей спиной, мастер, – Плиора громко и беззаботно рассмеялась. – Возьми их. Они ещё тебе пригодятся, – она перешагнула через лужу растёкшейся крови, направилась к выходу. – Следуй за мной, старик. И смотри, не растеряй внутренности по дороге, – Плиора шла по коридору, сильно раскачивая бёдрами. Мастер полз следом за ней. Он подтягивал своё тело одной рукой, а другой тащил вторую часть своего туловища. Всё так же коптили лампады. Всё так же пахло кровью. Вот только… – Кто‑то решил устроить нам сюрприз? – Плиора остановилась возле открытой двери в самом тёмном углу коридора. Той самой двери, через которую ушли Найдо и Ромул. – Не думала, что смерть умеет выбирать, – сказала Плиора, изучая вставленный в замочную скважину ключ. Мастер По добрался до её ног, замер, затих. – О, нет, гартрид. Твой путь простирается гораздо дальше, чем эта дверь, – ей захотелось ударить его, заставить двигаться быстрее.

— В этом нет смысла, – сказал ей голос в её г олове. – Он всё равно ничего не чувствует, – сказал ей друг. Друг за дверью. Плиора попыталась отыскать его взглядом, но туман подпространства был слишком плотным, слишком густым.

— Ступай же, мастер, – сказала она ожившему мертвецу у своих ног. – Отыщи Вишвакарнака. Господин ремёсел знает, как поставить тебя на ноги, – она презрительно скривилась, уступая ему дорогу. – И, мастер! Твоё тело мертво, но разум всё ещё жив. Не забывай этого, – она закрыла дверь, оборвав кровавый шлейф, тянущийся за мастером, закрыла замок и забрала ключ. Оставшийся по ту сторону шакал какое‑то время наблюдал за мастером По, направлял его, показывая путь, затем поджал хвост и побежал прочь. К новой двери, которую должен был открыть Синглар. Должен был открыть тот, для которого была отведена ещё одна роль в этом действе. Не самая главная роль, но не менее важная. Роль, которую мог сыграть только он. Сыграть чуть позже. Сначала ему нужно было найти хозяина золотого кольца, которое они на шли в вещах Кафланда. Хозяина, который, как казалось Синглару, не имеет никакого отношения к делу Габу и её брата.

Глава девятая

— Думаю, Флавин просто хотел избавиться от меня, – признался он Джо после того, как они вернулись из суда в свой офис. – Он перенёс дело и ведёт какое‑то своё расследование, а меня направил по ложному пути, чтобы я не мешался ему под ногами, – он посмотрел на Джо, но она настырно молчала. – Всё ещё злишься на него из‑за Габу? – спросил Синглар.

— Я? Злюсь? С чего бы?! – попыталась неудачно изобразить беспечность Джо, но тут же вспыхнула, снова покраснела, как и в первый раз, когда узнала об этом. – Это просто… это ведь… это… – её начали душить гнев и обида.

— Не профессионально? – подсказал ей Синглар.

— Да! – оживилась она. – Не профессионально. Точно! Именно это я и хотела сказать.

— Я так и понял.

— Да.

— И забудем об этом.

— Точно. Забудем… – Джо поджала губы, заставляя себя молчать. – Хочешь, я помогу тебе обзвонить ювелиров?

— Ювелиров? – растерялся Синглар, всё ещё думая об обиде Джо на Флавина.

— Кольцо, которое дал тебе наш непрофессиональный босс, – пояснила ему Джо. – Он же хотел, чтобы ты нашёл владельца? Почему не начать с ювелирных магазинов? – Сомневаюсь, что кольца с гравировкой «Мы умрём вместе Джейн» производятся серийно. Кто‑то делал это на заказ. А где, как не в ювелирном магазине, могут сделать гравировку?

— Верно, – согласился Синглар. – Только я всё ещё не думаю, что этим следует заниматься.

— Тогда иди домой и оставь кольцо мне. Я сама займусь им.

— Ну, уж нет!

— Почему? Не доверяешь мне?

— Вот ещё!

— Тогда одевайся и уходи, а лучше бери телефон и начинай звонить в ювелирные магазины, – Джо бросила ему на стол телефонную книгу. – Тебе найти страницу, на которой есть нужные номера?

— Сам найду, – заворчал Синглар. Джо противно захихикала, но когда он посмотрел на неё, сделала вид, что читает, дождалась, когда он отвернётся и снова захихикала.

— Я тебя не слышу! – сказал ей Синглар, набирая номер первого попавшегося на глаза ювелирного магазина. – Простите, вам о чем‑нибудь говорит надпись «Мы умрём вместе, Джейн»? – спросил он женщину на другом конце провода.

— Мы умрём вместе, Джейн? Господи, какая гадость! – скривилась она.

— Я так понимаю, это значит, нет? – Синглар услышал гудки и начал набирать следующий номер. Джо снова захихикала, и снова он притворился, что не слышит её. На пятом набранном им номере, ей надоела эта игра, и она начала помогать ему обзванивать ювелиров. Большинство из них говорили – нет. Раз за разом, звон ок за звонком, час за часом. И лишь один совершенно внезапно оживился и радостно воскликнул:

— Как такое забудешь?!

— Вы уверены? – недоверчиво переспросил его Синглар и ещё раз для верности описал кольцо. Ошибки не было. Оставалось лишь записать адрес и отправиться на встречу. – Джо? – негромко позвал Синглар. Она не ответила. Положив голову на руки, она спала за столом. – Эй, Джо? – Синглар подошёл к ней, тронул за плечо. Она вздрогнула, подняла голову, испуганно моргая глазами.

— Я звоню, звоню!

— Иди домой и выспись.

— Да нет. Нужно ещё сделать так много звонков! – она показала смятый телефонный справочник, открытый на странице с пиццериями. – Видишь, ещё сколько?

— Здесь пиццерии.

— Правда? Вот черт! – она глуповато улыбнулась и закатила глаза.

— Иди домой, Джо, – снова сказал ей Синглар. Он дождался, когда она соберёт вещи и вместе с ней покинул офис. На улице они поймали разные такси и разъехались в разные стороны. – Надеюсь, для меня этот день тоже не будет долгим, – тихо сказал себе Синглар, выходя возле ювелирного магазина, хозяин которого делал гравировку на кольце Кафланда. Он был не молод и не стар, носил небольшие круглые очки и галстук–бабочку, которую постоянно поправлял, словно она душила его.

— Эта парочка была совершенно ненормальной! – радостно объявил он Синглару сразу после сухих приветствий.

— Парочка?

— Да. Джейн и Страйкер. Когда он принёс мне кольцо и попросил сделать надпись, мне хотелось посмотреть, как выглядит женщина, которой подобный подарок придётся по душе. И знаете что? Она выглядит так же, как это ужасное изречение! Вся в коже и размалёванная, как на театральное представление! Впрочем, её дружок был не лучше! Берг полукровка. Сами понимаете – тот ещё красавчик! Всё время приезжал на большом рычащем мотоцикле!

— А кольцо? – недоверчиво спросил Синглар.

— А что кольцо?

— Оно дорогое.

— Стащил где‑нибудь! – махнул рукой ювелир. – Или в наследство досталось, – он ещё что‑то говорил, но Синглар уже думал о том, где ему искать этого Страйкера. Берг полукровка, мотоцикл, кожа… – Вам нужна его визитка? – неожиданно предложил ювелир.

— Визитка? – растерялся Флавин.

— Ну, не то, чтобы визитка, – ювелир достал измятый коробок спичек с названием клуба для байкеров, адресом и телефоном. – Но он уверял меня, что по всем вопросам я смогу найти его там.

— Это уже хорошо, – сказал Синглар. – Могу я это взять?

— Конечно, только будьте осторожны. Нормальным людям не стоит появляться в подобных местах без веской причины.

— Да у меня, кажется, есть такая причина, – Синглар попрощался, вернулся в дожи давшееся его такси. «Ненавижу тебя, Флавин!» – решил он, когда они добрались до места. – Будь другом, дождись меня, – попросил он водителя, перед тем, как выйти из машины.

— Десять минут, – предупредил его таксист. Синглар кивнул, надеясь, что ему потребуется значительно меньше времени. «Или же я не выйду оттуда вовсе», – подумал он, проходя мимо выстроившихся в ряд тяжёлых мотоциклов и чувствуя исходивший от них запах бензина и моторного масла.

— Ненавижу тебя, Флавин! – Синглар вошёл в бар. Синий смог клубился у потолка. В углах, в высоких клетках с проткнувшими их в центре шестами, танцевали полуголые девушки. За круглыми столами сидели мотоциклисты разных рас. Синглар прошёл мимо них, стараясь не встретиться ни с кем взглядом, остановился у барной стойки. – Простите! – позвал он толстяка–бармена. – Я ищу парня по имени Страйкер. Он сказал, что по всем вопросам его можно найти здесь, поэтому… – он замялся, смущённый пристальным взглядом бармена. – Может быть, начнём с того, что я закажу что‑нибудь выпить?

— Может быть, – бармен поставил на стол бутылку пива.

— Может быть, себе тоже возьмёте?

— Может быть.

— За мой счёт.

— Конечно, – бармен выпил бутылку пива почти залпом, вытер оставшееся на бороде пиво.

— Впечатляет, – Синглар покосился на свою бутылку, не решаясь даже прикоснуться к ней.

— Пей, – велел ему толстяк. Синглар подчинился. – До дна.

— Конечно.

— Теперь спрашивай, о чем хотел, хиляк, – сказал бармен, когда Синглар наконец‑то разобрался с пивом.

— Страйкер. Он сказал, что его можно найти в этом баре.

— Зачем?

— Я кое‑что ему должен.

— Сомневаюсь, что ему кто‑то что‑то должен.

— Но он бывает здесь?

— Бывал, пока не связался с этой чокнутой девкой!

— Джейн?

— Да. Кажется, Джейн. Напрочь без башки, скажу я тебе.

— Я слышал обратное.

— Что ты слышал?! Эта девка втянула Страйкера в такое, что он вынужден был искать способ свалить из этого города! Вляпался из‑за юбки по самые уши!

— А кольцо? Там ещё надпись… – Синглар с трудом подавил отрыжку.

— Мы умрём вместе, Джейн, – помог ему толстяк, презрительно кривя губы. – Из‑за этого кольца всё и началось. Сначала, вместо того, чтобы продать его и заплатить долги, он решил подарить его этой крашенной кукле – Джейн, а потом, когда стало совсем туго, он нашёл типа, который в обмен на кольцо, обещал помочь им убраться отсюда. Но! – бармен поднял указательный палец. – Джейн, вместо того, чтобы отдать кольцо, взяла да и сбежала с Кафландом, оставив Страйкера с носом.

— Ты сказал с Кафландом?

— Да. Кажется, так.

— А Страйкер?

— А что Страйкер?! Ищет их до сих пор. Андера большая планета, а у него большое сердце, – толстяк громко заржал. – Вот и вся история, – сказал он, открывая новую бутылка пива. – Твоё здоровье, парень! Ты ведь угощаешь? Я правильно понял?

— Конечно, – закивал Синглар.

— Эй, ребята! – громыхнул бармен, хлопая Синглара по плечу. – Это тип сегодня угощает! – толпа радостно заулюлюкала. Синглар не стал возражать, расплатился кредиткой и чуть ли не бегом, покинул бар.

— Поехали к черту отсюда! – попросил он таксиста, затем, немного успокоившись, назвал адрес квартиры Кафланда. Он не верил, что сможет найти там что‑то важное, особенно после того, как там побывали законники, но не сомневался в том, что как только Флавин узнает подробности сегодняшней поездки, то тут же отправит его в эту квартиру.

— Вы сыщик? – спросил его таксист.

— Если бы! – скривился Синглар.

— Но я вижу у вас отмычку. И ведёте вы себя странно.

— Я адвокат.

— Да неужели?!

— Дело Пилса, художника из подводного города, слышали о таком? Мы защищаем его сестру.

— В баре для байкеров?

— Это долгая история.

— В которой без отмычки не обойтись?

— Я же сказал, долгая история.

— А я никуда не тороплюсь, – таксист явно издевался над ним.

— Ладно, – Синглар выглянул за окно, надеясь, что знает город достаточно хорошо и не ошибается в том, где сейчас находится. – Остановите здесь. Я дойду дальше сам.

— Вы? В этом районе?

— Почему бы и нет? Я же заходил в бар для байкеров, – Синглар вздрогнул, услышав смех таксиста, расплатился за поездку, заметив, что его обсчитали, но решив не возражать, проводил жёлтый кэб взглядом, огляделся. – Ненавижу тебя, Флавин! – снова сказал он, услышал оживлённые голоса, спешно перешёл на другую сторону дороги, надеясь, что плохо освещённый тротуар спасёт от ненужных взглядов. «Главное не паниковать. Главное не паниковать», – убеждал он себя всю дорогу, прячась от машин и прохожих, затем, добравшись до квартиры Кафланда без приключений, осмелел, распрямил плечи. «Не такой уж это и страшный район, как о нем говорят», – сказал он себе. «Или же тебе просто повезло», – тут же возразил ему внутренний голос. Синглар решил не спорить. Вызвал лифт, поднялся на седьмой этаж, отыскал квартиру с номером 143А, огляделся, желая убедиться, что за ним никто не наблюдает и достал отмычку. Сначала, когда ему удалось открыть дверь в квартиру Кафланда, он возмутился той беспечности, с которой хозяин квартиры выбрал столь примитивный замок для защиты, затем, когда заглянул внутрь, он возмутился той наглости, которой хватило хозяину этой убогой лачуги, чтобы повесить замок на её двери. И ещё эта вонь! – Как здесь вообще можно жить, черт возьми?! – заворчал Синглар, оглядываясь по сторонам. Зелёная тварь похожая не то на недоношенного ребёнка, не то на жабу переростка выглянула из помещения, отведённого под кухню, увидела Синглара, зашипела. – Это что домашний питомец Кафланда? – Синглар недоверчиво шагнул вперёд. Зелёная тварь попятилась, снова зашипела, словно готовясь защищать свою территорию, но тут же предпочла ретироваться, зарывшись в старые плащи, не забыв прихватить с собою свою игрушку – дохлую кошку, которая уже давно начала разлагаться, и Синглар видел, как в её пустых глазницах копошатся личинки мух. – Ладно. Уродцев я не боюсь, – он прикрыл дверь на кухню, надеясь, что это уменьшит вонь, заглянул в гостиную, где находилась ещё одна зелёная тварь. Не видя Синглара, она воевала с синими лучами рекламной вывески за окном, которые, судя по шипению, причиняли ей боль. – Черт знает что! – заворчал Синглар, пытаясь отыскать выключатель на стене. Яркая лампа под потолком вспыхнула, загудела. Свет напугал зеленую тварь, разбудил жирных мух. – И где же твой хозяин? – спросил эту загаженную комнату Синглар, оглядываясь по сторонам, надеясь отыскать хоть что‑то, что подсказало бы ему, где искать Кафланда. Ребёнок–жаба тем временем исхитрился и схватил своим длинным языком кружившую возле него жирную муху. Синглар выругался, попятился, желая держаться подальше от этого зеленого уродца. Воображение разыгралось, заставляя представлять, как крохотная тварь нападает на него, хватает его своим длинным языком. – Нужно убираться отсюда. Здесь всё равно ничего нет, – Синглар увидел ещё одну дверь. Дверь в стене у окна. Дверь, которой не было, когда он вошёл. Или же он просто её не заметил? – Это ничего не значит… – он подошёл чуть ближе, стараясь не обращать внимания на зеленую тварь, открывшую охоту на мух. Дверь была не заперта, но и не открыта. Дверь в никуда. Дверь в пустоту за окном. Густой туман, извиваясь, выползал в небольшую щель и тут же, прижавшись к полу, пытался вернуться обратно. – Какого черта? – Синглар сделал ещё один шаг вперёд, к незакрытой двери. Зелёная тварь отвлеклась от ловли мух и начала грозно шипеть. Ещё одна тварь выбралась из‑под грязного матраца в дальнем от окна углу, уставилась на Синглара своими большими глазами и тоже начала шипеть. В коридоре что‑то затрещало. Громко, настойчиво. Дети жабы стихли, затаились. Синглар вздрогнул, бросил на них растерянный взгляд, обернулся. Их мать смотрела на него своими водянистыми глазами. Такая же зелёная, но ещё более мерзкая, чем свои дети. Её нагота резала глаза уродливыми, но все‑таки женскими частями тела. Её детёныши раболепно прижались к ногам матери, вокруг которой кружил рой потревоженных мух. Люди–жабы бесшумно разевали свои лишённые губ рты, и Синглар знал, что они видят в нем – добычу, игрушку, лакомство! – Это не хорошо, – Синглар медленно отступил к двери за своей спиной. Туман охотно оплёл его ноги. Такой холодный. Такой водянистый. Дверь приоткрылась. Дверь, за которой был целый мир. Мир, которого там быть не должно. Но мир, который обещал спасение. Синглар сделал ещё один шаг назад, развернулся, перепрыгнул через порог и захлопнул за собой дверь. Захлопнул как раз в тот момент, когда женщина–лягушка приземлилась на то место, где мгновение назад стоял он сам. Её слизистые лапы скользнули по полу, и она ударилась в дверь. Синглар слышал это. Разгребая руками сгустившийся вокруг него туман, он бросился к двери, чтобы навалиться на неё своим телом и не позволить открыть, но двери не оказалось там. Не было и стены. Лишь только туман. Не понимая, что происходит, Синглар побежал. Лучше удариться о столб или попасть под машину, чем терпеть этот кошмар! – Ненавижу тебя, Флавин! – кричал Синглар, и на звуки его голоса начинали отзываться шипением родственники тех тварей, с которыми он встретился в квартире Кафланда. – Черт! – жалобно заныл Синглар, чувствуя, что по пал в западню. – Какого черта всё это происходит со мной?!

— На твоём месте я бы лучше молчал, – сказал ему кто‑то из тумана. Сказал так неожиданно и так чётко, что Синглар аж подпрыгнул, обернулся, увидел жёлтые глаза потрёпанного шакала. – Что? Нет. Это уж слишком! – замотал он головой.

— Слишком? – переспросил его шакал, голосом, который звучал в голове Синглара. – По–моему, это твой язык длинный слишком. Я же велел тебе молчать.

— Молчать? – Синглар испуганно заглянул ему в жёлтые глаза. «Господи, какой же он страшный!»

— Да ты тоже не красавец, – тут же ответил шакал.

— Не красавец? – Синглар вздрогнул. «Он умеет читать мысли!»

— И не только.

— Черт! – Синглар нервно огляделся. «Молчать не так уж и сложно, но как научиться не думать?!»

— Научись лучше быстро бегать, если, конечно, ты не хочешь стать отцом зе леных тварей, что плодятся на этом болоте.

— Отцом?

— Сначала ты дашь им жизнь, а затем они возьмут твою плоть.

— Плоть? – Синглар вспомнил напавшую не него самку и её детёнышей в квартире Кафланда. – Нужно убираться отсюда!!!

— А ты что, пытался ещё рассмотреть варианты?! – выгнув спину, шакал нырнул в туман. Синглар не умел читать мысли, но что‑то ему подсказывало, что он должен следовать за ним.

— Здесь где‑то была дверь! – крикнул он шакалу.

— Забудь о ней!

— Уже забыл, – Синглар увернулся от шершавого языка, пытавшегося схватить его, словно муху и, нырнув в густой туман, побежал так быстро, как ещё никогда не бегал. – Ненавижу тебя, Флавин! Ненавижу! Ненавижу! – кричал он, думал он. Юругу слышал его мысли, но не придавал им значения, как не придавал значения мыслям зелёных тварей, окружавших их в этом тумане. Глупым мелочным мыслям, от которых можно было сойти с ума. В первые годы после вознесения, Юругу считал это великим даром, но потом… потом его стало тошнить от этого. Никакого интереса. Никакой неизвестности. Словно нескончаемый гвалт, от которого невозможно избавиться. Инстинкты, желания, помыслы. всё это напоминало об оставленной жизни, об оставленной плоти, потерянной плоти, с которой была потеряна часть себя. В последнем Юругу не сомневался. Они изменились. Изменились все. После вознесения. И ничего уже не могло быть иначе. Особенно после его бегства, когда он остался совсем один. Без надежды, без цели. Лишь только горечь утраты. И вокруг, словно издёвка, все эти голоса и плотские желания. Все эти чувства, надежды. Долгое время Юругу метался по миру, пытаясь отыскать место, где он сможет остаться наедине с собой. Без посторонних, без голосов. Но одиночество сводило с ума ещё больше, чем голоса чужих мыслей. Много веков Юругу потратил на поиски тех, кто сможет спрятать от него свои желания, с кем можно будет находиться рядом и не знать, о чем они думают. Флориане. Юругу отыскал их в подпространстве. Отыскал их там, где заблудившись, свернув с изведанных дорог, можно бродить целую вечность, а в итоге понять, что стоишь на месте. Они жили в этом сжатом мире. Рождались и умирали, рядом с уродливыми тварями, мысли которых были настолько примитивны, что Юругу со временем научился легко не замечать их, словно жужжание надоедливой мухи, игнорировать. Но флориане, в отличие от окружавших их тварей, были достаточно умны. Сходным с миром, где они жили, было лишь их уродство. Не люди и не монстры. Словн о неудачная копия малани. Смазанная, разорванная и после небрежно склеенная. Лишь ночь скрывала их уродство и в какие‑то моменты, можно было даже заметить врождённую красоту малани. Красоту, которая досталась малани от вознёсшихся предков номмо. В подобные моменты Юругу любил воображать, что он вернулся в прошлое, что у него снова есть плоть и есть своя среда обитания. Он представлял, что флориане – это номмо до вознесения. И он любил их так же, как когда‑то любил своих друзей и родственников. Но ночь рано или поздно заканчивалась, и в те моменты приходила всепоглощающая грусть. Грусть, от которой невозможно было нигде укрыться. Грусть, которая рождала обиду и ненависть к флорианам. Ненависть за то, что они не номмо. И Юругу хотел уничтожить их всех, истребить, но… но на самом пике гнева всегда приходило понимание, что никого другого, кроме флориан у него нет. И гнев угасал. Со временем Юругу привык к своим новым возможностям, научился управлять ими, да и флориане стали вырождаться, особенно после того, как рождаясь в туманах подпространства, стали спешно бежать оттуда. Бежать, чтобы умереть там, где им нет места. Юругу презирал их за это, ненавидел, не желал больше видеть и общаться, но… но когда тысячелетия спустя ему потребовался картограф, его выбор остановился именно на флориане. На одном из последних флориан, который, как и всё до него, не желал продолжать свой род. Его звали Кафланд. Юругу не пожелал встречаться с ним лично, отправив к этому уродливому неудачнику Плиору. Это она отвела его к мастеру ремёсел. Она помогла заключить ту сделку.

— Флориане крайне живучи, – так она объяснила ему свой выбор. – К тому же, кому, как не такому никчёмному существу как ты мечтать о чем‑то большем?! – В тот день Кафланд видел Плиору в первый и последний раз. Настоящая стерва. Если бы у него были родители, то они бы никогда не одобрили этой связи. Но он был один. Один в этом мире. – Почему все флориане мечтают о семье? – спросила его Плиора. – Это же так скучно. Поверь мне, – она устало зевала, в то время как Вишвакарнак копался в его груди, извлекая одно из двух сердец.

— Флориане – это редкость, – говорил ему мастер ремёсел и лукаво заглядывал в глаза, словно собираясь предложить обменять ещё какую‑нибудь часть тела на диковинное для этого мира изобретение древних. – У меня есть много других интересных приспособлений помимо кристаллов подпространства, которые ставим тебе сейчас.

— Нет уж, спасибо, – сказал Кафланд, стараясь не смотреть на свою раскрытую грудь, в которой всё ещё бились два сердца – одно для него, одно для ребёнка, который должен родиться. По идее должен родиться. Но не родится. Он обменяет возможность продолжить свой род на способность видеть двери в подпространство, находить их. Эти переменчивые двери, которые так сложно отыскать, заметить, отличить от остальных, не зная их точного местоположения, не веря в них. Но теперь всё изменится. Теперь он станет особенным, тем, для кого двери перестанут быть тайной. И это позволит ему стать чуть лучше, чем он есть сейчас. И больше ничего. Ради этого можно потерпеть и грязный стол, на котором он лежит и боль операции, тем более что флориане могут блокировать свои чувства, свои восприятия. – Меня устраивает то, что я уже имею, – сказал Кафланд.

— Как знаешь, как знаешь…. – пропел Вишвакарнак, убрал извлечённое сердце в стеклянный сосуд, вставил на его место пучок микросхем с кристаллом в центре и начал подсоединять их к нервным окончаниям. – Знаешь, предыдущему картографу пришлось расстаться с половиной своего тела, чтобы заполучить это устройство, – напомнил он Кафланду, очевидно расстроенный тем, что обмен на этом закончится.

— Не забывай о том, кто он, мастер, – сказала Плиора.

— Да–а–а… – протянул как‑то с придыханием Вишвакарнак. – Скоро не останется ни одного рождённого в тумане.

— Такого никогда не случится, – тихо сказал Кафланд, повернул голову, глядя на полку, куда мастер ремёсел положил его сердце. Там, на полке, было достаточно различных частей тела, чтобы собрать ещё одного флориана.

— Не льсти себе! – усмехнулась Плиора, проследив его взгляд. – Вишвакарнак не станет спасать один вид. Он хочет сделать одного, в котором бы сочетались элементы всех.

— Мне плевать, – сказал Кафланд, чувствуя, как микросхемы в груди начинают работать, посылая в мозг новые, непривычные сигналы. Перед глазами появились картины городов, улиц, домов. всё было наполнено светом, жизнью. – Что это? – испугался Кафланд, перестав блокировать чувства. Боль обожгла сознание. Свет рассеялся, погас, оставив серый печальный мир подпространства, затянутый туманом. Кафланд закричал, попытался освободиться от скоб, разводящего его ребра в стороны, чтобы можно было добраться до одного из двух сердец. Вишвакарнак замер.

— Держи себя в руках, флориан, – приказала Плио ра. Губы её изогнулись в отвращении. Сквозь кровавую пелену боли Кафланд увидел её лицо, её презрение. Оно охлаждало, приводило в чувства.

— Вот так‑то лучше, – сказал мастер ремёсел, когда Кафланд снова блокировал свои чувства. Боль отступила, но вместе с этим вернулся свет. Свет, в котором Кафланд не чувствовал ничего, кроме страха. Светилось всё вокруг. Даже Плиора, со своей жёлчью и ненавистью, даже мастер ремёсел, забрызганный кровью. Кафланд видел, как Вишвакарнак заканчивает свою работу, зашивает ему грудь, но всё это уже не беспокоило его. Куда важнее было, почему он не может видеть, как раньше.

— Вокруг так много, света… – Кафланд зажмурился. – Это сводит с ума. Когда это пройдёт?

— Теперь это твой дар, – сказал ему мастер ремёсел.

— Но мне это мешает.

— Кого волнуют твои чувства? – услышал он голос Плиоры.

— Ты не говорила, что я буду видеть этот свет!

— Хочешь отказаться и снова стать неудачником? – спросила она. Кафланд поджал губы, веря, что она может забрать у него свой дар. – Вот так‑то лучше, – сказала Плиора. – И не думай, что теперь твоё умение делает тебя особенным. Ты всего лишь картограф. Мой картограф. Никогда не забывай об этом.

— Ты привыкнешь, – пообещал ему Вишвакарнак, похлопав окровавленной рукой по щеке. Но Кафланд не привык. Ни через месяц, ни через год. Жизнь, в которой и раньше не было смысла, окончательно потеряла для него свою ценность. Жизнь, которая стала совершенно другой. И все те богатства, что он мог получить, рисуя карты дверей в подпространство, они все не имели значение. Он больше не видел его. Даже собственное уродство больше не имело над ним прежней власти. Он смотрел в зеркало и видел свет вместо своего отражения. Яркий, слепящий свет. Лишь двери выглядели чёрными, бездонными дырами, к которым страшно было даже приближаться. Двери в мир, где был рождён Кафланд. Всё остальное горело, сверкало, искрилось, и лишь только боль могла спасти от этого безумия. Боль, которую Кафланд причинял себе с таким же постоянством, с которым алкоголик тянется к спасительной бутылке. Боль, которая помогала вернуть прежнюю жизнь и сохранить рассудок. Боль, которую он научился любить и уважать. Главным было не зайти слишком далеко. И даже грязь, которая окружала его, не казалась в моменты прозрения чем‑то постыдным. Она была всего лишь частью мира. Такого естественного, натурального мира. Мира, который жил теперь лишь в воспоминаниях. Таким было начало его новой жизни – безумным и бессмысленным. И таким будет его конец. Кафланд не сомневался в этом. Не сомневался до тех пор, пока не появилась женщина. Джейн. Она сияла и переливалась. Она была самым светлым из всего, что он видел прежде в своей новой жизни. И он знал, что готов полюбить её. Полюбить и надеяться, что она полюбит его. И вместе они уйдут в туман, в подпространство. Вместе они дадут жизнь их ребёнку. Нужно лишь забрать у мастера ремёсел своё сердце. Нужно лишь, чтобы Джейн смогла выносить их чадо. И пусть Кафланд понимал, что всё это лишь мечты, но это были первые мечты, которые появились у него за долгие годы. Мечты которым было суждено созреть, распуститься.

— Устал от никчёмности? – спросила его Плиора. Она вошла в его квартиру без стука, без приглашения. Ей было плевать. На него, на Джейн. Её лицо – маска презрения и ничего больше. Как, впрочем, и она сама. – Я предупреждала тебя, что этот день настанет, – сказала она, словно ответ на её первый вопрос был уже дан. Хотя Кафланд знал, что ей плевать и на это. Плиора брезгливо, всего лишь одним указательным пальцем, тронула Кафланда за плечо, заставляя уйти с дороги, прошла в гостиную, долго смотрела на одежду Джейн: кожаные штаны, кожаная куртка, даже нижнее белье и то из чёрной кожи. – Хм, забавно, – губы Плиоры дрогнули, смахнув на мгновение с лица маску отвращения. Но всего лишь на мгновение. – Держу пари, твоя кукла вся покрыта татуировками и матерится как сапожник.

— Не твоё дело! – Кафланд спешно сбросил с кровати женскую одежду, пнул её ногой, отправляя в пыльный угол подальше от глаз, в паутину и грязь, затем повернулся к Плиоре, заглянул ей в глаза, удивляясь, почему эта женщина светится так же, как и остальные люди, вместо того, чтобы зиять чернотой, как двери в подпространство, что было бы куда логичнее.

— Ненавидишь меня? – прочитала его мысли Плиора.

— Не тебя. Только твоё презрение.

— Но, тем не менее, хотел меня видеть.

— Да, – Кафланд собрался с духом. – Пришло время расторгнуть нашу сделку.

— Вот как?!

— Ты говорила, что поможешь мне, если я этого действительно захочу.

— И ты этого хочешь? Сейчас? Снова стать самым никчёмным существом на всей земле?

— Не заставляй меня умолять.

— А то что, Кафланд? – Плиора неожиданно и громко рассмеялась. – Оглядись! Твоя способность – это единственное, что у тебя есть! Без неё ты ничто, пустое место, труха этого мира… – она вдруг замолчала, нахмурились, – или же нет? – её взгляд скользнул по кровати, в угол, куда Кафланд бросил одежду Джейн, затем ему в глаза, в самую глубь его глаз. Так лукаво. Так чувственно. – Неужели, последний из флориан решил обзавестись потомством?

— Последний? – растерялся Кафланд. Внутри что‑то щёлкнуло, оборвалось. Смятение появилось внизу живота, быстро поднялось к груди, сжало сердце тревогой.

— А ты не знал? – Плиора радостно улыбнулась. – Бедняжка!

— Этого не может быть.

— Может. Ты сам знаешь, что может. Просто боишься ответственности быть последним из рода, – она замолчала, заглядывая ему в глаза, упиваясь его смятением. – Вы – кукушата, Кафланд! Плодитесь в тумане и тут же бежите оттуда.

— Я не сбегу. Теперь не сбегу.

— Не обманывай себя Кафланд. Ты флориан и это у тебя в крови.

— Хочешь проверить?

— Нет, Кафланд. Не думай, что такая мелочь может заинтересовать меня.

— Но… – он прикусил губу. Большие коровьи глаза с длинными ресницами наполнились слезами.

— Не притворяйся, что испытываешь чувства, Кафланд! Я знаю, что у тебя в груди нет сердца. Ты отдал его Вишвакарнаку, и теперь оно пылится на полке в его хижине. А ты… ты всего лишь ничтожество.

— Я – флориан!

— Тогда зачем же тебе я? – Плиора выдержала паузу. Её взгляд снова устремился к брошенной в угол одежде Джейн. – Или же всё дело в ней? Хочешь вернуть себе свои глаза, чтобы видеть её такой, какая она есть на самом деле? – Плиора широко улыбнулась. – А ты не думал, что она не понравится тебе, когда ты перестанешь быть ка ртографом? Не понравится без того света, который ты так ненавидишь?

— Я уже видел её такой, какая она есть, – Кафланд засучил рукав, показывая уродливые шрамы на левой руке. – Боль притупляет свет.

— Вот как, – Плиора долго смотрела на шрамы. – Скажи, а твоя женщина, она знает о том, кто ты? Знает, как рождаются флориане? – она заглянула ему в коровьи глаза. – Кафланд? Если тебе так не терпится продолжить свой род, у тебя же осталось одно сердце. Почему бы не отдать ребёнку его? Ведь мастер ремёсел может не согласиться на обмен. Что тогда?

— Ты обещала!

— Обещала… – Плиора грустно рассмеялась. – Ты типичный флориан, Кафланд. Прикрываешься великими идеями, а на деле самовлюблённый эгоист.

— Я больше не хочу быть картографом!

— Придётся, Кафланд!

— Ты обещала!!!

— И я сдержу своё слово. Когда‑нибудь сдержу, но прежде… – Плиора бережно вытерла катившиеся по щекам Кафланда слезы. – Прежде ты нарисуешь ещё одну карту. Для меня.

— Я не хочу.

— Услуга за услугу, Кафланд, – она прижала его к своей груди, словно заботливая мать нерадивого сына. – всё будет хорошо, мой милый. Даже таким ничтожным тварям как ты выпадает шанс изменить судьбу.

— Я так устал…

— Я знаю, Кафланд, знаю… – она дождалась, когда он заснёт и только после этого брезгливо убрала его голову со своих колен, поднялась на ноги. Кафланд повернулся на спину, засопел во сне. Ему снилась ночь. Ночь, которую он любил, потому что она скрывала его уродство. Ему снилось кольцо. «Мы умрём вместе Джейн». Оно блестело на безымянном пальце той, что клялась ему в своих чувствах.

— Мне нравятся флориане. Нравятся… – шептала она, извиваясь в его объятиях, в его убогой квартире, на грязной кровати, белье которой никогда не менялось, потому что Кафланд не видел грязь. Потому что для него вокруг был свет. Яркий, всеочищающий свет. Свет, в котором было место абсолютно всем, даже Плиоре. Кафланд видел её. Здесь, сейчас, в своём сне. Стоя в дверном проёме, она наблюдала за ним, наблюдала за Джейн. Особенно за Джейн, потому что её страсть могла свести с ума любого. Кафланд знал это. С первого взгляда. С первой встречи. Когда она пришла к нему впервые, в коже, покрытая татуировками и пирсингом. Её обнажённый живот. Неприлично низкая талия брюк. Она рождала вожделение, словно невидимые феромоны окружали её тело. Но был мужчина. Её мужчина. Страйкер. Кафланд наблюдал из окна, как она садится на его мотоцикл. Как обвивает ногами его бедра. И это кольцо! Смерть действительно не казалась такой мрачной, если обещала забвение рядом с этой женщиной.

— Ты, правда, так думаешь? – Джейн рассмеялась, когда Кафланд сказал ей об этом.

— Слово флориана, – сказал он, впервые не чувствуя, что женщина смеётся над ним.

— Ты сказал флориана? – переспросила Джейн, и Кафланд увидел, как вспыхнули её глаза. – Не думала, что их можно встретить в нашем городе.

— Один из них прямо перед тобой.

— Вот как? – она прищурилась, обошла вокруг него, словно ища подвох. – Говорят, у вас два сердца, это правда?

— Правда.

— И там, – Джейн указала ему на пах. – Там тоже…

— Да.

— Ух ты… – она пытливо прикусила губу. – Говорят, ни один мужчина не сможет сравниться с флорианом в постели.

— А ещё в этом городе говорят, что флориане – миф.

— А это не так?

— Нет.

— Хорошо, потому что я люблю экспериментировать.

— Это должно что‑то значить?

— Кое‑что. А может быть даже чуть больше, – Джейн шагнула к окну, расстегнула широкий ремень своих кожаных брюк. – Не разочаруй меня, флориан, – сказала она, повернулась к нему спиной и упёрлась руками в подоконник. Из окна она могла видеть Страйкера. Его широкую спину. Он ждал её во дворе дома, сидя на мотоцикле. Джейн рассмеялась. Рассмеялась над всем миром. Затем затихла, начала негромко стонать… Потом она уехала. Села на мотоцикл, обвила ногами бедра Страйкера и, обернувшись, помахала рукой Кафланду. Никто не удержит эту женщину рядом. Кафланд знал это, но тешил себя надеждой, что с ним всё будет по–другому. Тешил, и знал, что это не так. Знал тогда, знал и сейчас.

— Все флориане – одно большое противоречие, – услышал он голос Плиоры, открыл глаза. За окном всё ещё была ночь. Ночь, в которой герои ловили монстров, а монстры пожирали героев. Философия Андеры, но какое дело ему – флориану, до этого города? Он родился в тумане, и он уйдёт в туман, но… но что‑то изменилось, что‑то в этой комнате, здесь, рядом с ним.

— Джейн! – он увидел её на грязном матраце у дальней от окна стены. Она лежала на спине. Обнажённая. Неподвижная. Глаза её были закрыты. Руки сложены на груди. Кафланд хотел подняться, подбежать к ней, узнать, жива ли она, может ли он спасти её, но ноги не слушались его, всё тело не слушалось его. Можно было лишь ползти, извиваясь, словно червяк на раскалённой сковородке.

— Ты знаешь, а в ней действительно что‑то есть, – сказала ему Плиора. Она стояла возле окна, наблюдая, как он ползёт к своей возлюбленной. – Что‑то вокруг неё… Словно аура к которой хочется прикоснуться. Снова и снова…

— Что… что ты сделала с ней? – закричал Кафланд, добрался до грязного матраца, схватил руку Джейн, прижал к своим губам. Рука была такой тёплой. Такой живой. – Не забирай её у меня, пожалуйста! – взмолился Кафланд. Из коровьих глаз снова хлынули слезы. – У меня больше никого нет.

— Она разобьёт твоё последнее сердце, Кафланд.

— Мне в се равно! – он вздрогнул, увидев, что Джейн открыла глаза.

— Что ты делаешь? – сонно спросила она, увидев его заплаканное лицо, затем увидела Плиору, улыбнулась ей.

— Какого… – Кафланд онемел ещё больше, чем в тот момент, когда решил, что его возлюбленная мертва.

— Успокойся, – сказала ему Плиора. – С тобой ей понравилось больше.

— Он знает, я люблю экспериментировать, – Джейн поднялась на ноги и начала одеваться. Кафланд не двигался. Не мог двигаться. Ему даже казалось, что он не может дышать. Казалось, что чёрная дверь у окна, дверь в подпространство, разрослась и заполнила собою весь мир. Мир света. Его света.

— Поднимайся с колен и собирай свои вещи, флориан, – услышал он откуда‑то издалека голос Плиоры. – Нам пора уходить отсюда.

— Уходить?

— Я помогу тебе, – сказала Джейн. Он почувствовал её прикосновения, её запах, её тепло.

— Нам придётся войти в подпространство? – спросил он Плиору.

— И даже дальше, флориан, – она громко и недобро рассмеялась, и Кафланд услышал, что Джейн смеётся вместе с ней. Эта странная Джейн. В этом странном мире.

— Я никуда не пойду, – решил Кафланд.

— Тогда ты умрёшь, – сказала Плиора, и голос её снова стал жёстким и надменным. – Меньше чем через час сюда придёт Страйкер. Придёт за тобой, потому что я рассказала ему о вас с Джейн.

— Мне всё равно.

— Эгоист, – презрение изогнуло губы Плиоры. – Ты погубишь весь свой род только из‑за того, что твоя подружка наставила тебе рога с другой девушкой?! Не удивлена, что флориане вымерли.

— Они не вымерли, – с гордостью сказала Джейн, попросила дать ей пару минут наедине с Кафландом. Вместо ответа Плиора открыла дверь в подпространство. Густой туман облизал её ноги, застлал грязный пол гостиной. Чёрный туман. Чёрный для глаз Кафланда.

— Закрой эту чёртову дверь! – заорал он Плиоре.

— Хватит бояться, флориан.

— Я не боюсь, просто… – он попятился, почувствовал руку Джейн на своей руке, замер.

— Даже и не думай оставить меня, – кольца, проткнувшие её губы и язык, звякнули. Джейн схватила Кафланда за горло свободной рукой, впилась ногтями в кожу. – Запомни, флориан, теперь куда ты, туда и я! И никаких больше страхов. Особенно перед этим чёртовым туманом! – она влепила ему пощёчину, разбив губы, затем поцеловала, слизывая с губ кровь. – Теперь пошли. Не хочу, чтобы Страйкер нашёл нас здесь и сломал шеи, – Джейн шагнула к двери, увлекая Кафланда за собой. Он не сопротивлялся. Шёл за ней, закрыв глаза, и спешно сглатывал сочившуюся из разбитых губ кровь. А где‑то в тумане, за дверью, шипели твари, поджидавшие свою добычу.

— Думаю, для вас у меня есть кое‑что получше, – сказала им Плиора, оставив дверь открытой. Дверь, из которой струился свет. Лунный свет, которого никогда не бывает в подпространстве. И твари тянулись к нему, шипели, получая ожоги, отступали и снова прыгали вперёд, в неизведанный мир, в опустевшую квартиру Кафланда, за окном которой уже рычал подъехавший мотоцикл Страйкера.

Разгневанный любовник поднялся по лестнице. Дверь была не заперта. Он вошёл в пустую квартиру, остановился, принюхался. В воздухе всё ещё пахло сладкой истомой. Истомой Джейн. Страйкер узнал бы этот запах из тысячи других женщин. Он перевернул всю квартиру. Заглянул во все двери и за одной из них увидел туман. Зеленые уродливые твари тянули к нему свои языки. Но в эту ночь гнев Страйкера не знал границ, не знал страха и сомнений. Гнев, который просто был обязан выйти наружу, иначе он бы сжёг своего хозяина изнутри. Твари за дверью снова зашипели. Страйкер растянул свои узкие чёрные губы в хищном оскале. У него были тяжёлые кулаки и крепкие ботинки с железными носами. Твари шипели, твари пищали, твари не знали, куда спрятаться от этого обезумевшего монстра. А затем, когда Страйкер стоял в гуще тумана, покрытый зеленой слизью, рычащий и всё ещё безумный от разбитого сердца, дверь за его спиной закрылась. Он попытался отыскать её, но не смог. Со всех сторон его окружал туман, под ногами было болото, где прятались зеленые твари. Прятались от пришедшего в их мир незваного гостя, который был кем угодно, только не обедом. Скорее наоборот. Когда придёт голод, он превратится в хищника, а они в обед. В последнем зеленые твари не сомневались. Незнакомец пугал, незнакомец вызывал в них примитивное чувство уважения, признания его силы. Но они не хотели, чтобы он превратил их в свой обед. Не хотели новых жертв. Несколько раз они пытались собраться, снова напасть на чужака, но его кулаки были слишком тяжёлыми для их водянистых тел, которые лопались под ударами, заливая Страйкера вонючей слизью. И эти ботинки! Не ботинки, а два молота, о т которых невозможно было увернуться. И чужак, казалось, совершенно не собирался уходить. Он блуждал, тщетно ища выход. Твари поняли это не сразу, лишь после того, как голод заставил Страйкера начать охоту. Желудок урчал, и в угоду ему, Страйкер вытаскивал из болота всё новых и новых зелёных уродцев, откусывал им голову, которая не казалась такой вонючей и слизкой, и выбрасывал оставшееся тело назад в трясину. Твари прятались, твари пищали и шипели, но пока Страйкер не утолил свой голод, ничто не могло им помочь. Они затихли, перегруппировались, но вместо новой атаки, повели Страйкера прочь с болот. Сначала он не доверял им, искал ловушки, давил ботинками зазевавшихся проводников, но потом туман начал рассеиваться, болото кончилось, и Страйкер увидел хижину Вишвакарнака. Мастер ремёсел стоял на пороге и смотрел куда‑то вдаль. На глазах у него были надеты очки с толстыми линзами, за спиной раскачивался длинный хвост. Кожаный передник был грязным и старым. За губами чернели сточенные временем зубы.

— Ты рох? – спросил его Страйкер, подойдя к крыльцу. Вишвакарнак не ответил, лишь медленно повернул голову и посмотрел на чужака. – Я ищу свою девушку, – сказал Страйкер. – Она пришла сюда через дверь, покинув мой мир. Высокая. Много пирсинга. Кожаная одежда. Ты её не видел?

— Нет.

— Значит, ты мне не нужен, – Страйкер огляделся, пытаясь понять, куда ему идти дальше. – Не знаешь, где здесь можно достать колеса? В смысле мотоцикл или ещё что‑нибудь?

— Думаю, у меня есть кое‑что получше.

— Что может быть лучше хороших и надёжных колёс?

— Пойдём, – Вишвакарнак повернулся к нему спиной, вошёл в свою хижину. Страйкер увидел его затылок – вскрытый череп и пучок микросхем вместо мозга.

— Ты робот? – скривился Страйкер, осторожно заглядывая в пропахшую спиртом и кровью хижину. – Как давно ты используешь тело этого роха? Если думаешь, что сможешь забрать моё тело, то…

— Мне не нужно твоё тело, – успокоил его Вишвакарнак, – то, что есть у меня, прослужит ещё достаточно долго. Рохи сильная и многолетняя раса. Я привык к ним за последние тысячелетия. Несмотря на всю свою практичность, они очень любят заключать сделки, спорить. Раньше меня устраивали Флориане, которые меняли своих родных и друзей на возможность улучшить своё тело, получить дополнительные способности, но потом их стало слишком мало. Да и хранятся они не так долго, как рохи.

— Чего ты хочешь от меня? – спросил Страйкер, готовясь к любым неприятностям.

— Твои ноги.

— Что?

— Не спеши говорить нет, ты ещё не знаешь, что я предложу тебе взамен, – Вишвакарнак указал на холодильную камеру, в которой хранилось собранное по частям тело. – Это будет моё детище – мой ребёнок, которого я соберу из частей всех известных мне живых существ. Разумных существ. Посмотри, здесь есть туловище роха, лицо малани, сердце гартрида, желудок берга, даже там, – он указал не промежность туловища лишённого ног. – Эту гордость отдал мне флориан. Видишь? Не хватает только ног. Сильных ног получеловека, полуберга, – мастер ремёсел улыбнулся. – Твоих ног.

— Ты ненормальный, – процедил сквозь зубы Страйкер, сжимая свои кулаки–молоты. – Жалкий, свихнувшийся робот. Думаешь, человека можно собрать, как машину, а потом вставить в него процессор и всё заработает?

— Почему бы и нет? Первородные ушли из этого мира, превратились в энергию, в знание. Стали Амма – единым разумом, отказавшись от личностей. Отказавшись от таких, как я. Они оставили меня, как ненужную вещь, но, если мне всё удастся, то я смогу зачать здесь новую расу, которой не было прежде, потому что энергия, в которую превратились первородные, есть даже в таких бездушных созданиях, как ты. Весь этот мир состоит из энергии. Рашилайи знал это и построил свои институты, чтобы продолжить изучать то, что было уже известно тысячелетия назад. Когда‑нибудь они постигнут тайны древних и покинут этот мир, но будет это не скоро. Пока они способны лишь оживлять мертвецов. Ненадолго, на пару вопросов, и возможно пару ответов, но этого достаточно, чтобы подтвердить, что жизнь не заканчивается со смертью плоти. Она лишь уносится прочь, в деревню мёртвых, к своим истокам. И Рашилайи знал это, знал и учился управлять этой энергией, возвращать её в своё лоно, чтобы система жизни не была нарушена, чтобы вокруг нас не скитались потерянные души. Но рано или поздно я смогу заполучить одну из них, и оживить своего сына, – Вишвакарнак снова указал взглядом на морозильную камеру. – И этого я готов ждать очень долго. И за это я готов заплатить любую цену. Робот, который станет творцом, началом, подарит жизнь чему‑то новому!

— Дай мне хотя бы одну причину, чтобы не убить тебя, – Страйкер шагнул к нему, увидел скрытую грязной простыней конструкцию, по бокам которой выступали мотоциклетные колеса с широким протектором, замер, – что это?

— Причина, которая тебе нужна, – Вишвакарнак сдёрнул простыню. – Ты ведь любишь мотоциклы? Почему бы не стать с ними одним целым? – он пытался заглянуть ему в глаза, но Страйкер смотрел только на блестящую конструкцию мощного байка. – Решайся, полукровка! К чему тебе ноги, если есть такое чудо!

— Дело не только в этом, – Страйкер нахмурился, вспоминая Джейн. – Девушка, которую я ищу…

— Ах, девушка! – Вишвакарнак помрачнел. – Думаешь, она не захочет любить тебя новым?

— Думаю, она уже не хочет любить меня любым.

— Тогда зачем же ты ищешь её?

— Чтобы убить. Убить её. Убить её жалкого любовника.

— Так она разбила тебе сердце! – просиял мастер ремёсел. – Поверь мне, это лечится. Добавь к своим ногам глаз или почку, и, так уж и быть, я подарю тебе не только эти чудесные колеса, от которых ты не можешь оторвать взгляд, но и залечу все твои сердечные шрамы! – Вишвакарнак достал шприц и жестом попросил Страйкера закатать рукав. – Это поможет притупить боль.

— Нет.

— Ты не боишься боли?

— Никто не сможет причинить мне больше боли, чем Джейн.

— Тогда ложись на стол.

— А что потом?

— Потом ты найдёшь себе новую подружку и приведёшь ко мне, чтобы я подарил ей ещё одну пару колёс. Как тебе?

— Сомневаюсь, что я смогу найти такую же, как я. По крайней мере, там, откуда я пришёл.

— Тогда я покажу тебе другое место. Место, где ты сможешь отыскать кого угодно! – Вишвакарнак смахнул со стола ненужный хлам и взялся за скальпель. Операция продолжалась несколько часов, но Страйкер не произнёс ни слова, ни одной жалобы, словно Джейн действительно выжгла в нем все чувства. В конце, Вишвакарнак выжег из его груди образ Джейн. Она осталась в памяти, но все чувства, которые он испытывал к ней, умерли. – Возьми мой компас, – сказал Вишвакарнак Страйкеру, когда настало время прощаться. – Он приведёт в мир, о котором я говорил.

— Если ты обманешь меня, то я вернусь и убью тебя, – сказал Страйкер, включая мощный двигатель своего нового мотоцикла, с которым он теперь был одним целым. Стрелка компаса Вишвакарнака вздрогнула, указала ему путь. Он дал по газам и скрылся в тумане. Связь с новым механизмом была такой плотной, что Страйкер долго гнал вперёд, желая лишь одного – выяснить все, на что способна его новая машина, новый он. Гнал до тех пор, пока на его пути не встала старая железная дорога. Колеса ударились о шпалы. Мир завращался перед глазами. Страйкер перевернулся несколько раз и упал на спину. Наступила тьма. Он не был мёртв и не был жив. Просто лежал, скрытый туманом и надеялся, что обитатели этих мест не найдут его и не превратят в обед. По крайней мере, не раньше, чем он исцелится. А в том, что ему удастся исцелиться, Страйкер не сомневался. Такое было и прежде. Его тело было достаточно крепким и живучим, но теперь кроме плоти ему нужно было ждать, когда исцелятся железные механизмы его нового существа. Ждать и надеяться, что его не найдут. Время замерло, растянулось. Несколько раз Страйкер слышал, как мимо проходит трамвай. Несколько раз мимо пробегали крохотные твари, для которых он был слишком крупным, чтобы они осмелились напасть на него. Но потом он услышал голоса. Вернее один голос. Мужчина и шакал шли вдоль железной дороги. Вместе. Страйкер не мог видеть их, но чувствовал исходивший от шакала запах и узнавал человека по его голосу. «Вот это уже может быть опасным», – решил он, попытался пошевелить рукой, подняться, приготовиться к бою, но сил хватило лишь на то, чтобы сжать пальцы в кулак. Оставалось лишь затаиться, затихнуть, перестать даже дышать и надеяться, что они не заметят его.

Глава десятая

— Долго ещё нам идти? – заныл Синглар.

— Нет, – ответил ему голос в его голове.

— Ты говорил так два дня назад, а с тех пор ничего не изменилось.

— Вокруг нас больше нет болот.

— Зато эти шпалы кажутся бесконечными! Знаешь, ты может быть и хороший собеседник, но ты все‑таки шакал, и мне просто необходимо увидеть нормальных людей, чтобы убедиться, что я не спятил.

— Ты не спятил.

— Твоего слова мне мало.

— Тогда прими это как должное.

— Что значит, принять, как должное?! – Синглар подвернул ногу и упал, ударившись о трухлявые шпалы.

— Твоя судьба не станет прежней, мечтатель.

— Я не хочу.

— У тебя нет выбора.

— Черт! – Синглар поднялся на ноги. – Когда ты приведёшь меня к Флавину, честное слово, я придушу его своими собственными руками!

— Я никуда тебя не приведу, мечтатель.

— Это, что ещё за новость?! – Синглар снова споткнулся. Упал. Выругался.

— В тумане нельзя никуда прийти, мечтатель, – шакал высунул язык и то ли тяжело дышал, то ли к чему‑то прислушивался. – Ты можешь идти по этим шпалам целую вечность, но не сдвинешься и на шаг.

— Хочу домой!

— Тише.

— Мне нужно забрать рубашки из прачечной! У меня планы на выходные!

— Закрой пасть, мечтатель! – шакал для верности клацнул зубами, схватил Синглар за штанину и заставил уйти с железной дороги. Трамвай вынырнул из тумана совершенно бесшумно. Жёлтая, съеденная временем краска. Красные полосы по бокам и такое неестественно громкое для этих мест «дзинь», когда открылись двери, впуская пассажиров.

— Хоть какое‑то разнообразие! – проворчал Синглар, выбирая себе место у окна. Шакал запрыгнул на соседнее сиденье, вытянулся, положил голову на передние лапы, закрыл глаза. Трамвай вздрогнул и бесшумно поплыл дальше. Шакал заснул, виляя сквозь сон хвостом и скаля зубы. Какое‑то время Синглар наблюдал за ним, потому что за окном ничего не было кроме тумана, затем тоже заснул, проснулся, увидел туман, опять заснул. Время окончательно потеряло значение. Здесь в этом сжатом мире за ним сложно было следить. Особенно когда вокруг ничего не меняется. Почти не меняется. – Эй, проснись! – сказал Синглар шакалу, увидев, как из тумана начинают проявляться серые здания, уходящие в такое же серое небо. Трамвай остановился.

— Наша остановка, – сказал шакал, выходя из трамвая. Их окружил серый город. Туман развеялся. Трамвай ушёл. Не осталось даже железной дороги. Лишь серые бесконечные улицы и такие же серые люди. Серые лица, серые плащи… Серый мир под серым небом. Синглар шёл по улицам города и то, что было вокруг, угнетало его ещё больше, чем туман, из которого их вывез трамвай. Там, в тумане, у него была надежда, здесь, у него не осталось уже ничего, словно этот город высосал все последние надежды. У него, у случайных прохожих, у всех кто попадал сюда. Шакал сказал ему, что судьба больше никогда не вернёт его на Андеру. Синглар не верил ему, когда они были в тумане, но здесь, в этом городе он уже не был ни в чем уверен. Абсолютно ни в чем. – Вот это уже правильно! – сказал ему шакал и исчез, нырнув в тёмную подворотню. Остался лишь голос в голове Синглара. – Иди налево, – говорил ему шакал. – Иди направо. Стой. Снова иди. Снова налево, затем снова направо…

— Хватит! Не могу так больше! – не выдержал Синглар. Вокруг были всё те же серые стены, что и прежде. Серые люди толкали его плечами, спешили куда‑то, словно неумолимый поток, уносящий жизнь в одну огромную мясорубку. всё было каким‑то безжизненным, ненастоящим, словно из этого мира высосали всю краску, все фантазии и мечты. – Никуда больше не пойду! – Син глар хотел сесть на тротуар, но поток людей не позволил ему сделать этого. Он нёс его всё дальше и дальше. Можно было лишь выбирать направление. – Черт!

— Не паникуй, – шакал, казалось, насмехался над ним, но сейчас, этот голос был единственным, что напоминало ему о том, что он не один из этих серых людей. – Ты же не хочешь, чтобы я ушёл?

— Нет! – Синглар схватился за воздух, словно это могло что‑то значит. Идущая впереди женщина обернулась. Серое лицо. Серые глаза. Серое, ничего не значащее платье и такой же взгляд. Серый. Безразличный.

— Извините, – Синглар смущённо отпустил её локоть.

— Не важно. – Её каблуки зацокали вновь, унося это черно–белое видение прочь.

— Не важно, – повторил Синглар. Здесь всё было не важным. Ничто не важно. Лишь только серость. Лишь только это неизбежное движение к мировой мясорубке. – Скажи мне, что я не сошёл с ума! – взмолился Синглар.

— Ну, я даже не знаю…

— Не издевайся! Мне и так не по себе!

— А мне каково? Ты, по крайней мере, похож на них, а на меня они вообще наденут ошейник и посадят в клетку.

— Думаешь, это смешно?! – захныкал Синглар, но слез не было. В этой толпе не было времени, чтобы плакать. От охватившего его отчаяния Синглар хотел закричать, но и это ему не удалось. Можно было лишь идти в сером потоке людей и быть таким же серым.

— И никаких тебе компромиссов, – подхватил эту мысль словоохотливый шакал. – Совершенно никаких!

— Надеюсь, хоть Флавин остался прежним, – сказал Синглар.

— Твоё право, – сказал шакал, оставляя ему надежду. Они добрались до дома Флавина, постучали в закрытую дверь. Выждали около минуты и снова постучали.

— Да иду я, иду! – послышался голос Габу. Она открыла скрипучую дверь. Этот серый мир превратил её в неряшливую домохозяйку, от былой красоты которой остался лишь засаленный передник, да развешенные детские пелёнки по всей квартире. Синглар вдруг подумал о том, как выглядит он сам. Остались ли в нем ещё краски, надежды?

— Тебе не плевать? – спросил его шакал. – Думаешь, здесь есть кому‑то дело до того, как ты выглядишь?!

— Я… – Синглар встретился взглядом с Габу, и мысли в голове окончательно спутались. Она стояла перед ним, запрокинув голову, и раздражённо смотрела ему в глаза. Её губы были сухими. Никакого блеска. Никаких ярких цветов. И никакой радости встречи. – Флавин, – пробормотал Синглар.

— Его нет. – Габу сдула со лба прядь сальных волос. Где‑то в квартире заплакал ребёнок. Оставив дверь открытой, Габу пошла его успокаивать. Синглар оглядывался, надеясь, что увидит говорящего шакала. Никого. Даже голос в голове стих. Может быть, он сходит с ума?

— Ненавижу тебя, Флавин, – Синглар вошёл в квартиру. Пыльная обувь, пара серых плащей, дурацкая шляпа на вешалке. Ребёнок перестал плакать. Синглар видел, как Габу кормит его грудью. – Мне казалось, что ты только… Что ты недавно… – Синглар пытался подобрать нужное слово.

— Здесь время течёт незаметно, – сказала ему Габу. – Не пытайся сравнивать этот город с Андерой.

— А ты? Ты вспоминаешь?

— Иногда. – Габу положила ребёнка на кровать и спрятала под передник свою грудь. Когда‑то, теперь уже казалось так давно, Синглар завидовал Флавину, уложившему в свою постель эту желанную женщину, сейчас же, он смотрел на её обнажённую грудь и не чувствовал ничего. Габу подошла к нему. Запрокинула голову. – Какого черта ты пришёл сюда?

— Я? – Синглар подумал, что если сейчас расскажет Габу про говорящего шакала, зелёных тварей, которые едва не сожрали его, туман, трамвай и всё прочее, то не то что она, он сам поверит в то, что с его головой что‑то не так. – Я не знаю.

— Что ты не знаешь, Синглар?

— Ничего не знаю, – ему показалось, что сейчас его либо вырвет, либо он потеряет сознание. Он громко сглотнул. Его лицо покрылось потом. «Это сон, – говорил он себе. – Просто сон. Сон. Сон…».

— Ну, хватит с меня, – Габу шагнула на Синглара, заставляя попятиться. – Я хочу, чтобы ты ушёл. Не знаю, зачем ты здесь, но мне ещё прибраться нужно, ужин приготовить…

— Флавин, – напомнил ей Синглар, безропотно позволяя выставить себя вон. – Где я смогу его найти?

— Флавина‑то? Этого алкоголика? – Габу облизнула губы, назвала, словно выплюнула, адрес бара. Снова заплакал ребёнок. Сквозняк принёс с кухни запах чего‑то горелого. Габу выругалась, захлопнула перед носом Синглара входную дверь, оставив одного в сером, пропахшем бетоном подъезде.

— Мне конец, – прошептал он, и мир вокруг него стал ещё более серым. На ватных ногах он вышел на улицу. Поток людей подхватил его, понёс вдоль улицы. Драный шакал перестал прятаться и бежал рядом. – Что уже не боишься оказаться в зоопарке? – спросил его Синглар.

— Нет. Не боюсь, – протявкал шакал. – Эти люди не верят в говорящих шакалов. Они скорее тебя посадят в сумасшедший дом, если узнают, что ты говоришь со мной, а меня, как бездомного пса, пожалеют и дадут похлёбки.

— Вот как? – Синглару почему‑то захотелось дать ему пинка.

— Только попробуй, и я сразу отхвачу тебе пол задницы, – сказал шакал и облаял какую‑то убогую псину, мочившуюся на столб. Синглар увидел такси, махнул рукой. Серая машина свернула к серой обочине. Таксист опустил стекло, посмотрел на Синглара, на шакала у его ног.

— Пёс ваш?

— Да, выходит что мой.

— Животных не повезу.

— А если в багажнике? – предложил Синглар не без злорадства.

— Я тебе это припомню, – пообещал ему шакал. Синглар не ответил, дождался, когда водитель усадит шакала в багажник, затем забрался на заднее сиденье грязного такси, закрыл глаза. Ещё один поток, но на этот раз автомобильный нёс его куда‑то, но ему уже было всё равно. Не нужно даже открывать глаз, чтобы увидеть серый невзрачный мир за окном. Всё одинаковое. Всё бесчувственное. Снаружи. Внутри.

— С вас тридцатка, – недовольно буркнул таксист, останавливая машину. Синглар расплатился с ним своими часами, от которых здесь всё равно не было проку. – Эй, псину свою забери! – заорал ему вдогонку таксист. Синглар выругался. Шакал выпрыгнул из багажника, облаял его, побежал к дверям бара, остановился, снова начал лаять.

— Нужно было оставить тебя в такси, – сказал ему Синглар.

— Нужно было оставить тебя в тумане! – парировал шакал. Синглар стиснул зубы, заставляя себя не отвечать, не думать. Они вошли в бар. Флавин был там, где и сказала Габу. Даже столик в сером пропахшем кислым пивом баре был именно тот, о котором она говорила. Несколько секунд Синглар недоверчиво смотрел на своего друга, словно всё это могло быть обманом, розыгрышем, шуткой, издёвкой.

— Флавин? – осторожно позвал он. Друг поднял глаза, встретился с ним взглядом. – Флавин! – просиял Синглар, распахивая свои объятия. – Старый добрый Флавин в этом скучном сером мире! – ему хотелось его расцеловать. Такой знакомый, такой родной клочок Андеры! Но почему он не радуется вместе с ним? Почему не распахивает объятия.

— А это ты, – протянул Флавин, дождался, когда Синглар сядет за стол, подвинул к нему бутылку пива.

— Флавин…

— Просто пей, – он позвал официанта и заказал ещё. Они выпили. Выпили в молчании. Затем выпили снова. И снова… – Не бойся, – сказал Флавин, когда Синглар отказался от шестой бутылки. – От этого пойла почти невозможно опьянеть. По крайней мере, я не пьянею… – он огляделся по сторонам и тихо выругался, увидев пьяные сальные лица остальных посетителей. Синглар смотрел на него и думал, что от прежнего друга остались лишь горящие голубые глаза, да и те были уже потухшими, блеклыми, отчаявшимися.

— Флавин…

— Я знаю, Синглар.

— Что ты знаешь, Флавин?

— Что ты пришёл забрать меня домой, – он вытянул руку и потрепал сидевшего у стола шакала за шкирку.

— Нет, Флавин.

— Что нет?

— Я сам не знаю, зачем я пришёл к тебе, – признался Синглар. Шакал потянул его за штанину, попросил налить пива в тарелку.

— А то, сам понимаешь, мне из бутылки как‑то не очень.

— Понимаю, – Синглар посмотрел на Флавина. Флавин подвинул ему тарелку.

— Фисташки оставь! – сказал шакал. – Погрызу, пока вы тут в знаю не знаю играете.

; – Ладно, – Флавин пожал плечами.

— Так ты тоже слышишь его? – недоверчиво спросил Синглар.

— Удивлён?

— Я уже не знаю, чему удивляться, а чему нет.

— Вот это правильно, – Флавин подвинул ему ещё одну бутылку пива. – Пей. Так здесь проще. – Он снова позвал официанта и заказал ещё пару бутылок пива. Синглар послушно взял новую бутылку, выпил, налил шакалу, снова выпил и снова, и снова… Всё как‑то перестало иметь значение. Даже утром. Лишь болела голова, но смысла это ничуть не прибавляло. Они спали с Флавином на узком диване. Вдвоём, в обнимку. В спальне переодевалась Габу. Синглар видел её, но эта нагота уже не возбуждала его. Серая и невзрачная.

— Неужели здесь все женщины такие?

— Все, – заверил его проснувшийся Флавин. – У меня уже больше года ничего не было.

— Больше года?! – Синглар начал искать взглядом шакала, как единственное лекарство от этого всепроникающего безумия.

— Я ухожу на работу, – заявила Габу, укладывая ребёнка в коляску. – Пока не придёт Полин, не смей никуда уходить, понял? – она впилась в своего супруга колючим взглядом. Флавин кивнул, Синглар смущённо опустил голову. – Типичные алкоголики, – скривилась Габу. Когда она ушла, шакал вылез из‑под дивана.

— Попить бы чего… – сказал он, пытаясь спрятать в пасть распухший язык.

— Нам всем плохо, – пожалел шакала Синглар, вытянул руку, чтобы потрепал его за шкирку. Шакал зарычал. Флавин поднялся на ноги, открыл кран с холодной водой и сунул под него голову.

— А ведь клялся в вечной любви! – покачал головой шакал.

— всё было не так, – теперь Флавин жадно пил холодную воду. – Я не подписывался жить в этом городе, – он услышал звонок в дверь, вытер лицо и пошёл открывать.

— Привет, – сказала ему Полин, прошла в кварт иру, увидела Синглара, смутилась, невнятно поздоровалась, спешно подошла к коляске с ребёнком. – Габу давно ушла? – спросила она Флавина.

— Не очень.

— Ничего не говорила?

— Только, что я алкоголик.

— Я имею в виду, ничего не просила передать мне?

— Тогда нет. – Флавин снова ушёл в ванную, закрыл дверь, но было всё равно слышно, что его вырвало.

— А ведь был таким хорошим адвокатом! – сказал Синглару шакал, выбираясь из‑за дивана. Сказал голосом в его голове. Синглар не ответил.

— Это ваша собака? – спросила Полин, увидев шакала. Синглар пожал плечами, огляделся.

— Наверно моя.

— А Губу не против, что вы привели её сюда? Здесь все‑таки ребёнок, – она услышала, как Флавина снова вырвало, и решила, что будет лучше открыть окно.

— Давно он стал таким? – спросил её Синглар, показывая глазами на ванную, в которой заперся Флавин. Она пожала плечами. – А Габу?

— А что не так с Габу?

— Она раньше была совсем другой, а сейчас…

— Не сияет?

— Что? – растерялся Флавин.

— Когда мы познакомились, мне казалось, что она и Флавин сияют.

— Сияют?

— Да–а… – замялась Полин. – Это было так странно, словно…

— Словно они из другого мира? – помог ей Синглар. Полин бросила на него напуганный взгляд.

— Откуда вы… – она поджала губы, заставляя себя молчать.

— Не бойся, – прозвучал голос у неё в голове. – Он тоже пришёл с Андеры.

— Кто это? – испугалась Полин, огляделась, решив, что в комнате есть кто‑то ещё. Кто‑то, кого она не заметила.

— Ну, почему же не заметила… – снова прозвучал у неё в голове чей‑то голос. Полин опустила глаза. Шакал встретился с ней взглядом и подмигнул. Мир вокруг завращался, закружился в дьявольском хороводе. – Не забывай дышать, – говорил ей шакал. Говорил голосом в её голове. – Глубже, глубже. Вот так. Да.

— Что с тобой? – растерялся Синглар, увидев, что Полин держится рукой за стол, чтобы не упасть. Она посмотрела на него большими, напуганными глазами, затем на шакала, снова на Синглара.

— Это… это… он… он…

— Он тоже говорит с тобой? – помог ей Синглар. Она кивнула, и Синглару показалось, что её глаза стали ещё больше.

— Как такое возможно? – шёпотом спросила Полин.

— А как было возможно то, что ты видела сияющих людей? – спросил её чужой голос в голове. – А тот кристалл, который ты носишь на шее, но не помнишь, откуда он у тебя?

— Кристалл? – Полин растерянно прижала руки к груди.

— О чем он говорит тебе? – спросил Синглар.

— Я не понимаю, – сказала Полин, увидела, как шакал встал на задние лапы, заглянул в коляску, охнула, подбежала, желая спасти ребёнка, увидела улыбку девочки, которая тянула к мохнатой морде шакала свою крохотную руку. – А ну уйди от неё! – закричала Полин, схватила веник, ударила им шакала. Ребёнок в коляске испугался и заплакал.

— Не думаю, что он причинит кому‑то вред, – вступился за шакала Синглар.

— А мне плевать! – Полин снова замахнулась веником. Шакал поджал хвост и кружил возле коляски, словно готовясь к прыжку. Плач ребёнка стал громче, надрывнее. – Флавин! – закричала Полин. – Флавин, пусть твой друг уйдёт и заберёт свою собаку! Флавин! – её голос сорвался. Шакал зарычал, сжался в пружину и прыгнул на Полин. Его передние лапы ударили её в грудь, сбили с ног. Полин упала на спину, ударилась головой. Шакал прижал её к полу, заглянул в глаза, машинально продолжая рычать.

— Иногда это тело становится очень сложно контролировать, – услышала Полин его голос. Струйка слюны вытекла из пасти шакала, упала ей на щеку. – Это зверь. Понимаешь? А зверя не нужно будить. Даже если им управляет номмо. Он всё равно может вырваться.

— Номмо? – Полин жадно хватала ртом воздух. – Так вы первородный? Вы тот, о ком рассказывали Флавин и Габу? Но… – она хотела сказать что‑то ещё, но мысли поплыли куда‑то вдаль, прочь. Полин даже не поняла, что потеряла сознание. Глаза закрылись на мгновение, а затем она уже поняла, что лежит на диване. Синглар и Флавин сидят за столом и пьют кофе. Ребёнок сидит на кровати. Шакал перед ним на полу. Ребёнок и шакал смотрят друг на друга. Ребёнок улыбается, и, кажется, что шакал улыбается тоже. – Так это… это… – Полин громко сглотнула. – Флавин? Это что… – она вспомнила рассказы Габу об отце ребёнка. Вспомнила рассказы о малани. Вспомнила, и ей показалось, что она сейчас снова потеряет сознание.

— Не волнуйся, – шакал повернулся к ней. Жёлтые глаза вспыхнули. – Когда был зачат этот ребёнок, у меня было другое тело.

— Это, правда? – Полин повернулась к Флавину. – То, что эта псина… этот… то что он сейчас сказал?

— А что он сказал?

— Что раньше у него было другое тело.

— И не одно, – добавил шакал.

— Флавин?

— Думаю, да, – сказал Флавин, морщась от горячего кофе, обжигающего губы. – Надеюсь, что да.

— Я тоже… надеюсь… – Полин снова шумно сглотнула. Флавин предложил кофе. Она села за стол. Всё казалось нереальным, неестественным. Где‑то далеко рассмеялся ребёнок. Ребёнок номмо. Ребёнок первородного. Ребёнок, которого не должно было быть в этом мире. В этом сером и скучном мире.

— Не волнуйся, мы скоро уйдём, – сказал ей шакал. Полин кивнула, посмотрела на ребёнка, на Флавина, на шакала.

— Твой кофе, – Синглар по–хозяйски подвинул ей чашку. Полин снова кивнула, сделала несколько спешных глотков, обожгла губы, поморщилась. Флавин обернулся, посмотрел на настенные часы за своей спиной. Полин проследила за его взглядом. Был почти полдень. Безликий полдень ещё одного безликого дня.

— Скоро Габу придёт на обед, – сказал Флавин. Синглар кивнул. Полин тоже зачем‑то кивнула, сделала ещё несколько глотков кофе. На этот раз осторожно, бережно, стараясь не обжечься. Снова послышался смех ребёнка. Шакал подпрыгнул, описал в воздухе причудливый пируэт и ловко приземлился на лапы. Девочка на кровати неуклюже захлопала в ладоши. Шакал снова подпрыгнул. Полин отвернулась, посмотрела за окно. Где‑то там был её мир. Её скучный, бессмысленный мир. Одинаковый, однообразный.

— А вот и я, – сказала Габу, открыв входную дверь своим ключом. Она поздоровалась с Полин, потрепала своего ребёнка за щеку и пошла мыть руки. – Останешься с нами на обед? – предложила она Полин. Полин кивнула. Габу улыбнулась, начала разогревать приготовленную ещё день назад пищу. – Кажется, вечером пойдёт дождь…

— Можешь не притворяться, – тихо сказала ей Полин. – Я всё знаю.

— Знаешь что? – Габу растерянно хлопнула глазами.

— Что вы уйдёте сегодня.

— Уйдём? – Габу посмотрела на Флавина, на Синглара. – Интересно, кто это так решил?!

— Думаю, он, – Полин указала взглядом на притихшего шакала.

— Он? – Габу долго смотрела на него, затем тихо выругалась, ушла в спальню. Оставленная на плите еда пригорела.

— Я выключу, – сказала Полин, хотя никто кроме неё и не собирался этого делать. Молчание угнетало. Серое, громоздкое молчание, как и весь мир за окном. – Кто‑нибудь будет суп? – спросила Полин. Флавин и Синглар отрицательно покачали головой.

— А я похлебаю, пожалуй, – сказал ей шакал. Она налила ему суп в тарелку, поколебалась мгновение, затем поставила тарелку на пол. Он подбежал к еде, негромко зарычал, заставляя её отойти и начал жадно лакать. «И это первородный?» – подумала она, увидев, как он ест.

— Это всего лишь шакал, – услышала она голос в своей голове. – Первородному не нужна еда. Но это тело… Иногда противостоять его инстинктам и потребностям становится очень сложно.

— Понятно, – Полин кивнула, посмотрела на ребёнка. Из спальни вышла Габу. Она переоделась в джинсы и кофту. В руках у неё была небольшая сумка, которую она брала на прогулку с дочерью.

— Я взяла только то, что пригодится ребёнку, – сказала Габу. Шакал одобрительно клацнул зубами, вылизал пустую тарелку. Флавин и Синглар поднялись из‑за стола. Никто не замечал Полин, словно её и не было здесь. Они просто уходили. От неё, из этой квартиры, из этого мира.

— Можно мне с вами? – спросила Полин. Габу остановилась. Флавин и Синглар уже вышли за дверь. Замыкавший процессию шакал завертелся на месте, пытаясь поймать надоевшую блоху. – Я не буду обузой, – Полин заглянула Габу в глаза. – Пожалуйста. Я не смогу здесь без вас. Уже не смогу. – Она подумала, что все эти уговоры бесполезны и подавила подступившие к глазам слезы. – Пожалуйста, – сказала Полин, обращаясь теперь только к шакалу.

— А пусть идёт, – сказал он и недовольно зарычал, так и не сумев избавиться от блохи. – Никогда больше не буду вселяться в тела животных. Никогда! – он хрипло тявкнул несколько раз и побежал по лестнице вниз, клацая когтями о бетонные ступени. Они вышли из дома.

— Не хочешь проститься с отцом? – спросила Габу. Полин задумалась, затем спешно качнула головой.

— Снова ночевала у сестры?

— Угу.

— Тогда понятно, – Габу улыбнулась. – Хочешь понести ребёнка?

— Хочу, – Полин улыбнулась в ответ. Серая толпа подхватила их, понесла куда‑то прочь из этого бесконечного города. – Когда я была маленькой, мне казалось, что у этого города нет конца, что весь мир и есть этот город, – сказала Полин, надеясь, что Габу слышит её. – А потом я встретила тебя и Флавина. Познакомилась с вашей дочерью. Узнала ваши истории… – они свернули в серую подворотню. Знакомую подворотню. – И всё изменилось, – растерянно сказала Полин, огляделась по сторонам, борясь с охватившим её чувством дежавю. Серый мир остался где‑то далеко, в прошлом. Или будущем. – Такое чувство, что я здесь уже была, – сказала Полин, увидела дверь, увидела струившийся из‑под неё туман, вздрогнула. – Здесь был ещё старик, – сказала она.

— Старик? – Габу растерянно огляделась по сторонам. – Когда?

— Я не помню, – Полин увидела, что дверь в стене начинает открываться, попятилась назад. Тумана стало больше. Он заполнял подворотню, скрывал выбоины в асфальте, лужи, мусор. Полин показалось, что сейчас она снова потеряет сознание. Если из двери выйдет старик в рыбацком плаще, то точно потеряет. – Возьми, пожалуйста, ребёнка, – попросила она Габу.

— Хочешь остаться?

— Нет, просто… – Полин замерла, увидев на пороге окутанный туманом силуэт, решив, что это тот самый старик, которого она видела когда‑то здесь, но не пом нит. Старик, который был стар и немощен. Старик, который пугал её. Или же это были дверь и туман? Или же все вместе? Силуэт в дверном проёме вздрогнул, перешагнул через порог. Девушка. Полин шумно выдохнула.

— Ну и дыра! – сказала Плиора, оглядываясь по сторонам. – Сколько раз здесь бывала, но так и не привыкла к этой серости, – она окинула взглядом Габу, Флавина, Синглара, задержалась на Полин, затем увидела шакала. – Мило. Никого получше найти не мог? Девчонка, например, выглядит молодой и крепкой.

— У меня вообще‑то есть имя, – обиделась Полин, но никто не обратил на неё внимания, лишь тумана становилось всё больше и больше. И мир. Мир за дверью. Полин смотрела в его бесконечную даль и знала, что уже видела это прежде.

— Пора уходить, – услышала она в голове голос шакала, голос номмо, голос из прошлого.

— Что, черт возьми, происходит? – спросила она, но шакал уже нырнул в туман.

— Подожди! – крикнула Полин, устремляясь за ним.

— Ого! – Плиора спешно отошла в сторону, уступая ей дорогу.

— Да что не так с этой девчонкой?! – растерялась Габу. Флавин встретился с ней взглядом и пожал плечами.

— А я тем более не знаю, – сказал Синглар.

— Нужно уходить! – поторопила их Плиора. Где‑то далеко в тумане, в мире подпространства, вскрикнула Полин. Габу позвала её по имени. Она не ответила.

— Иди, посмотри, что с ней! – зашипела Габу на Флавина.

— Должно быть, она увидела Джейн, – сказала им Плиора. – Это девушка Кафланда. Полукровка. На половину человек, на половину берг.

— Полин, с тобой всё в порядке? – недоверчиво прокричала Габу.

— Уже, да, – отозвалась Полин. Голос её дрожал.

— Всё слишком зыбко, всё слишком шатко, – бормотал шакал, и голос его раздавался в головах у всех, кто был рядом. Полин тоже слышала его. Слышала, но не могла оторвать взгляд от напугавшей её пары. Туман был достаточно густым, но даже так она видела, насколько уродлив Кафланд и его подружка. Особенно подружка. Джейн смотрела на Полин и этот взгляд пугал её больше тумана и всего, что сейчас было вокруг. Этот взгляд… хищный взгляд, плотский…

— Кажется, ты ей нравишься, – шепнула Плиора на ухо Полин.

— Всё слишком зыбко, всё слишком шатко, – раздался снова у них в головах голос шакала, голос номмо. Голос, в котором звучали возбуждение и тревога. Первородный был взволнован, нетерпелив, напуган близостью развязки. А что развязка близка, он не сомневался в этом. – Отойди в сторону, бестолочь! – прикрикнул он на Синглара, схватил его за штанину и потащил прочь с железнодорожных путей. Трамвай вынырнул из тумана. Внезапно, бесшумно. – Потом скажешь спасибо, – шакал для верности щёлкнул зубами, забрался в трамвай, устроился у окна и долго вглядывался в туман, хотя вокруг ничего не было видно. Ребёнок Габу поначалу долго плакал, словно ему не нравилась эта поездка, затем заснул, и все предпочитали молчать, чтобы не разбудить его. Полин устроилась на свободном сиденье, смотрела какое‑то время за окно, затем задремала. Оставив Кафланда, Джейн хотела пересесть к ней, но шакал зарычал на неё, заставил вернуться на своё место.

— Чтоб ты сдох! – огрызнулась она.

— Не исключено, – шакал снова тихо зарычал. Джейн вернулась к Кафланду, обняла его, зашептала ему что‑то на ухо. Он покраснел, стыдливо огляделся по сторонам. Наблюдавший за ними Синглар спешно отвернулся в сторону.

— Как думаешь, куда мы едем? – спросил он, отозвав Флавина в сторону.

— Я не знаю.

— А она? – Синглар кивком головы указал на Габу. – Кажется, ты говорил, что у неё в голове были какие‑то воспоминания Юругу?

— Если и было, то навряд ли что‑то осталось.

— Но она доверяет ему.

— Он отец её ребёнка. Какая‑то часть его – отец.

— А ты?

— А что я? Лучше уж куда‑то ехать, чем оставаться в том проклятом городе.

— Но ты тоже не веришь ему?

— Он – первородный.

— Мне всё равно.

— Тогда зачем ты пришёл с ним ко мне?! Оставался бы на Андере с Джо.

— У меня не было тогда выбора.

— А сейчас он у тебя есть? – начал злиться Флавин.

— Если не заткнётесь и разбудите ребёнка, отгрызу вам яйца, – зарычал на них шакал.

— И ты говоришь, что это первородный?! – всплеснул руками Синглар. Флавин не ответил, занял свободное место, закрыл глаза. Синглар подсел к Габу, долго собирался с мыслями, желая начать разговор, затем заметил, что она спит, тихо выругался себе под нос, ушёл в переднюю часть трамвая, где должен был сидеть водитель.

— Хочешь сойти? – спросил его голос в голове.

— Сойти? – Синглар выглянул за окно. – Да здесь ничего нет, кроме тумана!

— Здесь есть болота и те зеленые твари, отцом которых ты чуть не стал. Помнишь?

— Очень смешно! – скривился Синглар. Номмо рассмеялся у него в голове. Нервно, почти истерично. Туман за окном расступился. Трамвай выполз из низменности на новую пустошь, затем снова нырнул вниз. Где‑то здесь были брошенные хижины последних флориан. Они ушли отсюда, когда здесь появилась железная дорога. Ушли дальше, в пустоту, неизвестность. Ушли за границу изведанных земель подпространства, за край этого мира. Или же в его центр? Трамвай добрался до последней остановки, сделал петлю и пополз назад. Пассажиры проводили его взглядом. – И что теперь? – спросил Синглар. – Куда ты, черт возьми, завёз нас? – он увидел, как шакал убегает, поджав хвост и громко выругался.

— Думаю, нам лучше идти за ним, – сказала Габу, оглядываясь по сторонам. Туман снова проглотил их. Мокрый, холодный туман. Земля под ногами стала мягкой, словно они шли по живому существу, которое дышало, чувствовало их шаги. Несколько раз им на пути встречались пустые хижины, с провалившимися крышами. Хижины флориан, но хозяев нигде не было. Не было даже их тел.

— Так вот, значит, где ты родился, – сказала Джейн, крепче прижимаясь к Кафланду. Какое‑то время он рассказывал ей то, что запомнил, когда был ребёнком, затем стих, признавая, что они уже зашли слишком далеко, даже для флориан. Белый туман окрасился в бледно–розовые цвета, то тут, то там, стала появляться редкая растительность. Под ногами копошились крошечные твари, прячась в пористой земле.

— Такое чувство, ещё немного и мы увидим какой‑нибудь город, – сказал Синглар.

— Может быть, твои предки переселились и живут теперь здесь? – спросила Кафланда Джейн.

— Сильно сомневаюсь, – он недоверчиво огляделся по сторонам.

— Ты тоже это чувствуешь? – спросила его Габу.

— Чувствую что?

— Что за нами кто‑то идёт, – она ждала больше минуты, но так и не получила ответа. – Полин?

— Может быть, ты просто устала? Кажется, что мы идём уже целую вечность.

— Флавин? – позвала Габу. Он обернулся. В бледно–алом тумане его лицо выглядело белым и измождённым. – Что с тобой? – спросила Габу.

— Я устал.

— Черт! Плиора, сколько нам ещё идти? – Габу споткнулась о старый, сгнивший корень. Ребёнок на её руках проснулся и снова начал плакать. Туман то поглощал его голос, то искажал, то усиливал. Какое‑то время Габу и Полин пытались успокоить его, затем сдались, привыкли, словно он плачет уже целую вечность, словно его слезы – это что‑то постоянное и неизменное, которое было с ними почти всегда. Потом ребёнок стих. Никто даже не заметил этого. Снова заплакал и снова стих. – И все‑таки за нами кто‑то идёт, – Габу остановилась в очередной раз, огляделась.

— Может быть, это само место? – предположила Полин. Ей казалось, что они идут уже несколько дней. Хотелось спать, есть, пить, но в тоже время, она знала, что сможет так идти ещё очень долго. Дни, недели, месяцы, может быть, даже всю свою жизнь. Она вспомнила трамвай, который вёз их до последней остановки, вспомнила, как он развернулся и пошёл обратно. «Может быть, это не зря? Может быть, мы не должны быть здесь?» – подумала она и уже хотела сказать об этом Габу, когда мёртвый лес, по которому они шли, начал редеть, расступаться. Туман стал менее плотным, обнажив, подступившие с боков серые горы, поверхность которых дрожала, переливалась иссиня–чёрными цветами. Их вершины терялись в высоком небе. Возле их склонов клубился багровый туман. Чёрные ручьи, извиваясь, текли по сухой земле, соединяя горы друг с другом, словно кровеносная система. Идти можно было либо назад, либо вперёд, где на расположенной в низменности поляне находились восемь хижин, сложенных из сухих ветвей мёртвого леса. Густая, желеобразная масса капля за каплей, стекая с гор, собиралась в деревне, обволакивая пеленой хижины, клубясь над ними. Всё остальное было скрыто от глаз границей, отделившей эту деревню от остального мира. Тонкой границей, хрупкой, обозначенной едва заметными колебаниями воздуха. Границей, возле которой стояло высокое, худощавое существо в монашеской рясе и двое его учеников.

Глава одиннадцатая

— Мастер По! – прошептала Плиора, растягивая свои губы в странной, непонятной улыбке. Он вздрогнул, обернулся, словно смог услышать своё имя. Имя, которое ему было дано в другой жизни. Далёкой жизни. Жизни, которую забрал у него Латиял, разрубив его тело вдоль пояса одним сильным ударом. После уже была другая жизнь. Мёртвая жизнь, холодная. Такая же холодная, как глаза женщины, которая вернула его из вечного сна, глаза Плиоры. Глаза слуги самого дьявола, как думал мастер По. Пытался думать, потому что всё вокруг было словно сон, в котором есть лишь инстинкты и цель.

— Найди Вишвакарнака, – сказала ему Плиора. Дверь в подпространство была открыта. Дверь в туман. Дверь в самые тёмные глубины его сердца, о которых он при жизни надеялся никогда не узнать. Дверь в отчаяние. Дверь в голод. Особенно в голод. Разрубленный желудок не мог насытиться, поэтому мастер По ел все, что попадалось ему под руку, а когда не мог ничего найти, то ел самого себе. Свои ноги, которые тащил за собой. Свои внутренности. Свой язык.

— Удивлён, как ты вообще добрался до меня, – сказал ему Вишвакарнак. Он уложил на стол то, что осталось от мастера, долго смотрел на него, затем пилил, резал, сшивал, впаивал микрочипы и вкручивал в кости болты, чтобы микросхемы могли держаться. Он заменил мастеру даже один глаз, использовав старую, но ещё рабочую камеру. – Теперь попробуй подняться, – велел он мастеру. Затрещали суставы, зажужжали электромоторы. Вишвакарнак достал с полки чёрную рясу монаха, накинул её на плечи стоявшего перед ним монстра, скрывая уродство. – Вот так‑то лучше, – сказал Вишвакарнак, проводил мастера По до выхода. Он не взял с него платы. Он взял с него слово. Слово, что когда настанет время, он исполнит его просьбу.

— Что за просьба? – спросил мастер По, с трудом выговаривая слова остатками съеденного языка.

— Ты не услышишь её, пока не пройдёшь свой путь, – сказал мастер ремёсел. Затем они расстались. Заменившая глаз камера, указывала мастеру По дорогу. Его последнюю дорогу, последний путь, в который отправила его Плиора. И он не мог этому противиться. Приказ стал частью его физической жизни, подчинение – частью его сохранившегося сознания. Осколков сознания, в которых было так мало от прежних мыслей. Он стал машиной, слугой, монстром, который бродит в тумане в поисках места, которого нет, деревни, которой не существует. Иногда мастер По вспоминал своих учеников. Это было обычно либо в период голода, либо в период сытости. И если воспоминания приходили вместе с голодом, то он хотел лишь одного – съесть всех, кого он помнил, представлял их свежее мясо, тёплую кровь, но потом, когда под руку попадались мелкие твари, населявшие туман, гнилые коренья или травы, и голод ненадолго отступал, в те момент он вспоминал учеников, чувствуя грусть и понимая, что та жизнь осталась в прошлом, тот мир остался в прошлом. Теперь был лишь мир туманов, Вишвакарнак, которому мастер дал обещание и старая камера, заменившая глаз, чтобы помочь мастеру не заблудиться здесь, не сойти с пути.

— Так что за просьба? – снова и снова спрашивал мастер По, вспоминая Вишвакарнака, вспоминая своего нового создателя, спасителя и палача. Он убивал остатки его плоти и что‑то говорил, говорил, говорил… Говорил вещи, с которыми прежний мастер По мог бы поспорить, мог попытаться отстоять свою точку зрения, свою веру, но здесь, сейчас… всё было иначе. Новый мир оживлял новые инстинкты. Новое тело приносило новые чувства. Новые мысли. Сомнения. Особенно когда позади остались алый туман и мёртвый лес, сквозь которые шёл мастер По. Шёл, как казалось ему целую вечность. Но вечность закончилась. Дорога под его ногами оборвалась, устремилась вниз, к поляне, на которой находились восемь старых хижин. Деревня мёртвых. Впервые мастер По увидел жилище тех, кто приходил к нему каждую ночь, говорил с ним, задавал вопросы и давал ответы. Духи Йебан, стремящиеся вернуться в мир, где им уже не было места. Он был последним, кто давал им наставления перед тем, как они отправлялись сюда. О, зачем Вишвакарнак подарил ему электронный глаз способный видеть так много нового и оставил человеческий глаз, который способен плакать?! Сейчас, глядя на деревню мёртвых, мастер По рыдал. Рыдал, потому что впервые осознал, какой чудовищной ложью были все те слова, которые он говорил этим несчастным. Он принимал от них подарки, которые они передавали своим семьям, и обещал им прекрасный сон за гранью жизни. Он делал это, потому что так делали те, кто были в институте Рашилайи до него, и те, кто были до них. Ложь! Это место не дарило прекрасных снов. Не дарило забвения и покоя. Здесь, среди мрака и хаоса, жили восемь первенцев. Восемь незыблемых творений бессмертных близнецов номмо. Лишь эти восемь душ можно было различить в густой желеобразной массе, окутавшей деревню. Все остальные, которых отправил сюда мастер По и его предшественники, составляли ту самую желеобразную массу, которая окутывала восемь перворождённых душ. И только эти восемь первенцев вознёсшейся расы имели право на с вою индивидуальность. Все остальные были не более чем копией. Уродливым творением времени и природы. Ошибкой, которой не должно было быть в идеальном уравнении бытия – восемь первенцев, которые обречены рождаться снова и снова и их жалкие клоны. Вишвакарнак говорил, что здесь, в Деревне Мёртвых, время теряет свои права. Оно властно лишь над теми, кто жив, а тем, кто уже мёртв – оно не указ. Но время было везде и всегда. Оно так же вечно, как первое слово, как то бесконечно малое с чего начинается этот мир. Амма – бог всех богов, единая личность миллионов вознёсшихся личностей, первородных, их сущность. Время – бесконечно малое всей сущности. Его начало и его конец. Но здесь, в деревне мёртвых, время то замедляло, то ускоряло свой бег. Ничто не подчинялось ему, но и ничто не могло подчинить его. всё было во власти времени, и время было во власти всего. Чудовищные метаморфозы сменяли друг друга. Минута превращалась в столетие, а столетие в минуту. Один неверный шаг и ты – пленник времени, для которого следующий шаг наступит лишь спустя годы. Ещё один шаг, и ты в мгновение ока, станешь на десяток лет старше. Вечная история и история вечности. Жизнь без окончания и смерть без начала. Мастер По видел, как дети номмо – эти прекрасные перворождённые существа, покидают эту деревню, чтобы родиться на одной из четырёх планет, которые связывало между собой подпространство. И видел, как они возвращаются к своему вечному истоку, к своему новому началу, которое обрели их родители после вознесения, к своему единому бытию, к своему Амма. И вечная жизнь существует лишь для них. Для всех остальных – хаос и мрак. Они нужны лишь для того, чтобы питать энергией своих создателей, чтобы заставлять вращаться этот механизм жизни, понять который возможно лишь утратив плоть и перейдя на новый виток бытия. И нет никакого чудесного воскрешения, о котором учил Рашилайи. Есть лишь неизбежность бытия, энергия жизни и смерти, неизъяснимость пути, который для одних уже почти закончен, а для других только начинается. И никто не знает, повторит молодая раса судьбу древней или же напишет свою новую судьбу, пройдёт свой собственный путь. И никто не знает, какие машины суждено построить новой расе, и суждено ли построить вообще. Может быть, всё это и нужно лишь для того, чтобы питать энергией более мудрых и более древних? Мастер По снова вспомнил лица своих учеников. Своих лучших учеников. Нет. Его путь не закончится здесь и сейчас, в этой юдоли жизни и смерти. Да, его тело мертво, да, его разум подчинён инстинктам и он уже не тот мастер, что прежде, но его глаза видели уже так много, что даже съеденная половина языка не заставит его молчать. Он найдёт своих учеников, он расскажет им о том, что узнал здесь, исправит ошибки своей заблудшей веры, своих учений. И только потом он вернётся сюда, чтобы закончить свой путь. Свой новый путь. Путь сквозь Деревню Мёртвых. Путь, сквозь свои ошибки и заблуждения. Но не сейчас. Мастер По развернулся и пошёл прочь. Его ждала планета Рох, его ждали его лучшие ученики. И старая камера, заменившая ему глаз, послушно прокладывала для него новый маршрут, новую карту, по этим туманным землям и дальше, за границей подпространства, в молодых мирах, куда всё ещё можно было добраться на старом, ржавом трамвае, сойти на нужной остановке и отыскать тех, кто дорог. Именно таким был новый путь мастера По – прочь из тумана, на планету Рох, на планету науки и великих открытий, планету света и веры в древние истины, учения. Планету, чьё солнце было почти таким же древним, как солнце планеты Номмо. Солнце, которое встретило мастера По, как только ржавый трамвай ушёл назад в подпространство, а туман вокруг рассеялся. Мастер вышел из подворотни, огляделся. Трудолюбивые гномы расы клор, которая много веков назад зашла в тупик, но всё ещё каким‑то непостижимым образом продолжала своё существование, убирали улицы. Они веселились и отпускали в адрес друг друга непристойности.

— Куда прёшься, бестолочь?! – заорал их предводитель на высокого незнакомца в чёрной рясе монаха, затем увидел камеру, заменившую глаз. Увидел рубиновый свет в её центре. – Чего пугаешь! – заворчал гном. – Видали мы таких красноглазых! – он шмыгнул носом, попятился. Достав пригоршню монет, мастер По бросил их к ногам гнома. Тут же поднялся гам. Десяток гномов кинулись собирать мелочь. Теперь незнакомец стал их другом. Лучшим другом.

— Ромул, – сказал мастер По. Гномы загалдели, указывая дорогу.

— Люблю мелочишку! – подмигнул гном–предводитель. Под рыжей бородой мелькнула улыбка, но мастер уже не видел этого. Он шёл по улице к дому своего ученика. Возможно, своего лучшего ученика, который видел так много, когда он – мастер, в той, прошлой жизни, был слеп. Так сильно слеп!

— Здравствуй, Ромул, – сказал он, когда ученик открыл ему дверь. Капюшон мастера скрыл от насторожённого взгляда большую часть его лица.

— Мастер По? – недоверчиво спросил Ромул, вспоминая то, что видел в институте Рашилайи. – Вы живы?

— В какой‑то степени жив.

— Понятно, – Ромул подумал, что судьба, как бы старательно он ни бежал от неё, всё равно будет вечно догонять его. Так было с его родителями. Так будет с ним. – Как вы нашли меня? – спросил он бывшего учителя.

— Твоя душа всегда была в этом городе, – что‑то из прошлого вздрогнуло в угасающем сознании мастера. – Даже когда изгнали твоих богохульных родителей, ты выбрал учение и предпочёл остаться.

— Мои родители не были богохульны!

— Я знаю. Теперь знаю.

— Но не сказали и слова в их защиту! – Ромул поморщился, вспомнив, как встретил их уже после смерти. Встретил, пользуясь наукой, которую теперь ненавидел. – Они сказали, что вы могли их спасти!

— Тогда всё было совсем иначе.

— Тогда их это убило, учитель, – последнее слово Ромул выплюнул, словно это было ругательство.

— Все мы когда‑нибудь умираем, – сказал мастер По, поднимая скрывавший лицо капюшон. Ромул вздрогнул, отшатнулся, снова вздрогнул, заставил себя смотреть в этот электронный глаз–камеру, которая фокусировалась на нем, следила за ним.

— Мои родители приходили ко мне, – сказал Ромул, убеждая себя в том, что какая судьба не постигла бы его учителя, он это заслужил.

— Я знаю, – сказал ему мастер, снова пряча своё лицо под капюшоном.

— Но не хотели слушать.

— Разве ты не рассказал мне обо всем?

— Нет, – губы Ромула дрогнули в презрении. – Они сказали мне, что вы предадите наш мир, учитель.

— Вот как? – камера–глаз под капюшоном зажужжала, фокусируясь на глазах Ромула, словно хотела заглянуть прямиком в его мозг. – И что ты знаешь о нашем мире? – спросил мастер.

— Я знаю, что нет ничего хуже предательства.

— Позволь мне показать тебе что такое предательство, – попросил мастер По, жестом предлагая Ромулу пройтись. Широкой рукав на мгновение соскользнул с его изуродованной руки. Ромул увидел съеденные до костей пальцы, обнажённые суставы. – Ты и Найдо всегда были моими лучшими учениками.

— Я не отведу вас к ней, – решительно заявил Ромул.

— Почему?

— Потому что… – Рука мастера уже скрылась под чёрной тканью рясы, но Ромул всё ещё видел её перед своими глазами. – Что с вами случилось? Я видел, как вы умерли, а теперь вы здесь, стоите передо мной.

— Боюсь для тебя это слишком долгая история, мой нетерпеливый ученик.

— Я готов её услышать, – Ромул сошёл с крыльца, желая увести этого монстра подальше от своего дома, подальше от Найдо.

— Думаешь, меня послали, чтобы забрать тебя так же, как когда‑то забрали твоих родителей? – спросил мастер, послушно следуя за учеником.

— А разве это не так? – Ромул уводил его всё дальше и дальше, к центру города, где должен был проходить парад, где можно было затеряться среди бурлящих людских толп, сбежать, вернуться за Найдо, а потом… Он почувствовал, как уродливая рука учителя коснулась его локтя, напрягся. Они шли по улице, как и когда‑то в садах института Рашилайи. Ученик и учитель.

— Мне очень сложно контролировать свой голод, – признался учитель своему ученику, выдержал паузу, позволяя обдумать свои слова и начал неспешно рассказывать все, что с ним случилось после того, как Латиял пришёл в институт и лишил его жизни.

— Я думал, что Вишвакарнак – всего лишь легенда, – признался Ромул. – Пережиток преданий, пришедший к нам из прошлого.

— Многие так думали.

— Даже представить сложно, что он живёт в подпространстве ещё со времён первородных, – Ромул свернул на оживлённую улицу. Толпа подхватила их, понесла вперёд, в ритм парада, в жизнь парада. – А эта деревня мёртвых, ты уверен, что твои глаза не подвели тебя? Разве у первородных нет своей планеты?

— Это были не первородные. Это был Амма – их коллективный разум, то, во что они превратились. И те восемь душ, восемь хижин – его дети. И всё, что было там вокруг – это очень сложная машина, которую создал Амма, которая служит его целям, его замыслам, которые не имеют никакого отношения, если не считать, что мы питаем эту машину своей энергией.

— Ты хочешь сказать, что легенды ожили?

— Я хочу сказать, что Вселенная хранит в себе слишком много секретов, чтобы пытаться узнать их все, но прикоснуться к некоторым нам иногда удаётся.

— Я думаю, что ты просто сошёл с ума, – Ромул заставил себя улыбнуться. – Если хочешь убедить меня пойти с тобой, то придётся сказать что‑то более важное, чем эти сказки и домыслы, – Ро мул снова начал думать о том, что было бы неплохо сбежать. Вот только бы знать куда. Куда сбежать сейчас в этом карнавале? Куда сбежать после на этой планете? Куда сбежать в этом мире? Сбежать так, чтобы никто не нашёл. Толпа вытолкнула их с тротуара, к краю широкой, залитой ярким светом дороге, по которой маршировали слепые монахи. Десятки мужчин и женщин, добровольно лишивших себя зрения во имя веры, во имя отречения от суетности материального мира, чтобы иметь возможность быть ближе к первородным, ближе к их свету, к энергии.

— Вот оно – лицо твоего бога, – сказал мастер, указывая на эти стройные ряды. – Солдаты в рясах, судьба которых предрешена ещё в утробе матери.

— Они созданы, чтобы нести свет, – возразил Ромул.

— Они созданы, чтобы нести смерть, когда настанет время, – сказал ему учитель. – Вспомни своих родителей. Вспомни, кто пришёл за ними, когда пробило время.

— За ними пришли монахи.    – И кому они служат? Разве они лишили себя глаз не во имя Аммы, не во имя того, кем стали номмо?

— Амма любит нас.

— Амма любит свои догмы, а твоя вера, это ещё одна догма. Ему дороги лишь свои машины и механизмы. Свои дети. Не мы. Понимаешь?

— Ты говоришь, как богохульник, учитель.

— Я говорю как человек, которому не по душе роль агнца, – мастер По запрокинул голову, вглядываясь в небо. – Твоя роль агнца, Ромул, – капюшон упал с его головы, обнажая уродство, но он не обратил на это внимания. Высоко вверху летели большие белые птицы, на которых фокусировался электронный глаз мастера.

— Смотрите, это пилигримы! – оживилась толпа.

— Они знают, что есть другие миры и другие боги, – сказал мастер своему ученику.

— Я тоже знаю, – сказал Ромул.

— Тогда нам пора лететь.

— А если я откажусь?

— Ты не можешь, ты… – толпа охнула, увидев, как один из пилигримов камнем упал с небес на землю. Монахи остановились. Один из них, один из этих людей без глаз, наклонился к пилигриму. Птица вздрогнула.

— Небо, – сказал ей монах. – Вспомни о небе, – он коснулся её окровавленной головы. Пилигрим забился в агонии. Но эти судороги не несли смерть. Взмахивая крыльями, пилигрим пытался взлететь. – Помни о небе! Помни о небе! – зашептал маннах. И птица взлетела. Сначала слабо. Казалось, что вот–вот она упадёт. Потом более энергично размахивая своими огромными крыльями, пилигрим устремился вслед за сородичами. – Амма любит нас, – сказал монах собравшимся толпам.

— Амма любит нас, – повторил Ромул, глядя на своего учителя.

— Догмы, – сказал ему учитель. – Если птица забыла о небе, это уже не птица.

— Ты не хочешь видеть очевидного.

— Я не хочу видеть того, что Амма хочет, чтобы я видел, – мастер надел спавший с головы капюшон, спрятав своё уродство. Толпа снова загудела, понесла их дальше, вперёд, на площадь, в центре которой была установлена сцена. На сцене две девушки разыгрывали какое‑то действо. Одну из них Ромул знал. Её звали Тратна. Когда‑то давно он учился вместе с ней. Учился до тех пор, пока его родителей не назвали предателями. Тратна была хорошим студентом. Очень талантливым. Почти таким же, как и Найдо, до того, как она последовала следом за изгнанным из Роха Ромулом на невежественную и ещё слишком молодую Андеру. Сложись обстоятельства чуть по–другому, и на месте Тратны могла быть Найдо. На этой сцене, в центре этого праздника. Ромул почувствовал укол совести. Сколько всего он отнял у Найдо? Скольких счастливых моментов лишил, позволив ей любить себя? Девушки на сцене громко рассмеялись. Ромул прислушался, пытаясь понять смысл представления. Тратна увлечённо рассказывала сплетни Андеры, высмеивая её жителей и нравы, а вторая девушка делилась с ней секретами древних знаний. «Женщины всегда остаются женщинами», – подумал Ромул, считая, что это только начало представления и отнюдь не главный смысл. Стая пилигримов спикировала с неба и уселась на краю сцены, не обращая внимания на загудевшую толпу. Для этих птиц не существовало запретов и дверей. Даже подпространство не могло сдержать их, позволяя путешествовать сквозь себя по всем известным планетам. Амма лишил их амбиций, превратив в вечных странников. Четыре священных города, избранных богом, четыре великих планеты и каждая была для них домом, и в каждой они были чужаками.

— Глупые птицы! – засмеялась Тратна. Её всё ещё окружали остатки волшебства, которому научила её подруга. Эти перламутровые завихрения рассекали воздух, тянулись к застывшим на краю сцены птицам, которые были готовы сорваться со своих мест и улететь в любой момент. – А я смогу летать так же, как пилигримы? – спросила Тратна свою подругу, и Ромул подумал, что птицы на сцене были не случайностью, а частью представления.

— Никто не может летать так же, как пилигримы, – сказала подруга Тратны, взмахнула рукой, прогоняя птиц проч. Они захлопали своими крыльями, поднялись в небо. На несколько секунд их стая привлекла внимание всей толпы, а затем, когда собравшиеся люди снова посмотрели на сцену, то они увидели, что Тратна душит свою подругу. На сцене появился один из слепых монахов. Он смотрел на двух подруг, словно мог видеть их, затем, когда губы задушенной девушки побледнели и замерли в последней улыбке, сделал уверенный шаг вперёд, подошёл к Тратне и взял её за руку.

— Ты всё ещё хочешь летать? – спросил монах.

— Как и всегда, – Тратна с ликованием посмотрела на мёртвую подругу.

— Тогда я научу тебя, – монах осторожно снял с неё одежду. Молодое тело вспыхнуло молочно–бледной кожей. Собравшиеся люди почувствовали свежий запах цветов, запах моря, свободы. Запах, исходивший от масла, которое монах втирал своими неуклюжими руками в тело Тратны.

— Амма любит нас, – нараспев тянул монах.

— Амма любит нас, – вторила ему Тратна, помогая избавиться от рясы. Монах вылил ей на ладонь немного масла, и она втёрла это масло ему в грудь, в руки. – Мне нужно ещё, – попросила она. Запах цветов усилился. Тела Тратны и монаха становились прозрачными, лёгкими, воздушными. Они поднимались вверх, возносясь над телом мёртвой девушки на помосте. Над телом, которое уже начинали пожирать черви. Тысячи личинок. Тысячи переливающихся цветов и оттенков, настолько разных, что вместе они все казались чем‑то серебристо–голубым или же золотисто–розовым. Всё тело Тратны превратилось в один большой кокон. Одну большую куколку, сотканную тысячами куколок, а затем этот пазл рассыпался на несчётное количество взмахов разноцветных крыльев. Тысячи бабочек оторвались от помоста. Калейдоскоп рисунков застлал небо. – Вот она любовь Ам мы, – прокричала парящая над площадью Тратна. – Вот она красота, созданного им мира.

— Я не верю, – Ромул не мог оторвать взгляд от оставшегося на помосте залитого кровью и слизью скелета задушенной девушки, а в это время вся остальная собравшаяся на площади толпа смотрела на поднявшихся в воздух бабочек и парящих среди них Тратну и монаха.

— И это тоже любовь Аммы? Это тоже его красота? – тихо спросил Ромула мастер По.

— Я не верю.

— Красота, рождённая в уродстве? Уродство, рождённое в красоте?

— Я не верю. Меня просто давно здесь не было. Я просто чего‑то не понимаю.

— Ты понимаешь всё так, как надо. Ты понимаешь и твои родители понимали. Подними голову и скажи, что ты видишь? Бабочки? Красота? Смерть? Любовь? Уродство?

— Для того чтобы стать выше, нужно избавиться от низменности, – донёсся откуда‑то сверху голос Тратны. Воспоминания застлали глаза Ромула. Он снова видел своих родителей. Их тела пожирали черви. Они рассыпались каскадом цветов и мозаикой рисунков, а затем вновь становились целым и черви вновь разрывали их плоть.

— Не сопротивляйся своей судьбе, – сказал ему учитель.

— Я не верю.

— Не веришь во что? Не веришь в мифы? Не веришь в догмы?

— Замолчи.

— Твой бог не любит тебя. Твой бог любит твою невинность, твой свет, твою энергию.

— Замолчи!

— Твоему богу не нужна твоя вера. Твоему богу нужна его вера внутри тебя.

— Замолчиииии! – Ромул сжал шею мастера По в своих руках. Мёртвая хватка сомнений. Мёртвая хватка правды. Ромул видел, как по лицу мастера начинают ползать черви, пожирая разлагающуюся плоть. Но затем, в этом уродстве начала рождаться красота. Чудовищный монолит истины. Бабочки взмыли в небо, но черви продолжали свой ненасытный поход за плотью. Они перебрались на руки Ромула и теперь начинали пожирать его плоть. Мозаика цветов. Калейдоскоп рисунков. всё это вспыхнуло в голове Ромула. И где‑то среди всего этого ужаса и великолепия он услышал голос учителя.

— Теперь ты можешь видеть, – и сильные руки потащили его куда‑то прочь, от сцены, от толпы, от безумия.

— Нам нужно забрать Найдо, – прошептала Ромул, всё ещё не придя в себя после припадка.

— Обязательно заберём, – пообещал ему мастер По, надеясь, что камера–глаз сможет без проблем найти дорогу назад, дорогу к дому Ромула, а затем в туман, в подпространство, к Деревне Мёртвых, чтобы выполнить предназначение своей новой жизни, которую подарила ему Плиора – спасти восставших и, возможно, выторговать разрешение пойти с ними. Ему, его ученикам. Если, конечно, им всем удастся спастись. Удастся обмануть бога. Обмануть змею, заставив её прикусить свой собственный хвост. Потому что гнев Амм а был близок. Он шёл по пятам с окровавленном топором на плече и ножами для разделки мяса на поясе. Молчаливый убийца. Первенец. Сын детей бога. Легенды гласили, что земля не пожелала себе такого внука и тогда Амма забрал его себе, сделал из него гонца своей воли, глашатая своего гнева, палача без сомнений и угрызений совести. И сейчас этот палач был здесь, в материальном мире. Ходил по телу своей прародительницы. Топтал её плоть. Убивал её творений. Вечная война. Вечная ненависть, которая уже не помнит причин.

Глава двенадцатая

— Ты нашёл Йазиги? – спросил Латияла Амма, и голос бога был подобен грому, а гнев – молниям. Так, по крайней мере, показалось этому большому ребёнку, этому невинному убийце. – Отвечай! – потребовал его Амма, но Латиял молчал. Он умел убивать. Бездумно, без сожалений и раскаяния, но он не был умен. Хитрость, интриги, обман – Юругу становился всё более изощрён и изобретателен. Предатель, отвернувшийся от своей расы, проклявший её. Он заметал следы. Он поражал своей хитростью. – Глупец! – громыхнул Амма, но Латиял не знал, что такое страх. За долгие тысячелетия он научился лишь одному – видеть цель, на которую указывал ему Амма. Сейчас эта цель находилась на планете Рох. Ромул, Найдо, мастер По. Какую игру на этот раз затеял Юругу? Латиял не станет задавать вопросов. На любую хитрость у него найдётся своя хитрость – острый топор и инстинкт убийцы. Но Латиял не смог никого отыскать на древней планете. Он убивал гномов до тех пор, пока они не рассказали ему о том, что человек с камерой–глазом увёл Ромула и Найдо в странный туман. И все. – Достаточно, – сказал ему Амма. Латиял посмотрел на гномов. Они плевались и проклинали его. – Я сказал, хватит! – громыхнул Амма, но Латиял продолжал душить своих крошечных жертв. Всех до одного. Затем он вернулся в туман, в подпространство, к деревне мёртвых, к своим истокам, для которых он был слишком несовершенен. Восемь хижин. Там жили те, кто создал его. Там жил тот, чей голос он слышал, чей голос направлял его.

— Убей ребёнка! – приказал Амма. – Убей его мать, убей Юругу, убей их всех! – голос бога всё ещё гремел в ушах латияла, но он, почувствовав близость новой бойни, уже спускался к поляне. Юругу увидел его первым, взвился в воздух, описав причудливый пируэт и поджав хвост, трусливо начал пятиться к деревне мёртвых, к границе, где время теряло своё значение. Габу поняла, что он собирается пройти сквозь разверзшийся перед ними ад свихнувшегося времени, вскрикнула и крепче прижала ребёнка к своей груди.

— Ничто не заставит меня вступить на эту землю! – заявила она. Флавин и Синглар согласно закивали головами.

— Посмотри назад, милочка, – Юругу клацнул зубами и зарычал. Габу обернулась и снова вскрикнула, увидев Латияла. Молчаливый убийца приближался к ним, неспешно спускаясь с холма. – Ты обещал мне, что я стану матерью богини, а вместо этого… – она снова смотрел а на чудовищные метаморфозы времени, происходящие на территории деревни мёртвых.

— Придумай что‑нибудь другое! – сказал Юругу Флавин.

— Подай на Латияла в суд, – скривился шакал. Мастер По и его ученики стояли на границе деревни мёртвых и ждали лишь сигнала, чтобы перешагнуть эту черту. – Всё или ничего! – подмигнул Флавину Юругу. Его голос прозвучал в голове мастера, отдавая приказ идти вперёд. Мастер подчинился, пересёк границу деревни мёртвых. Десятки безликих душ окружили его тело. Они узнали мастера. Выдернули остатки воспоминаний из нынешнего хаоса и кошмара. Он был их пастырем при жизни, он утешал их после смерти, но сейчас, когда жизнь в его теле поддерживали только лишь механизмы Вишвакарнака, здесь, среди обезумевшего времени, он стал слепцом, которому нужен поводырь. Об этом он молил сгустившиеся вокруг него души. На это надеялся. И надежды сбылись. Паства услышала его. – Не отстаём, не отстаём! – подгонял всех Юругу. Иногда воронки времени были так близко, что едва не касались их. Один неверный шаг и…. Флавин громко вскрикнул, когда одна из воронок коснулась его руки. Кожа сморщилась и превратилась в высушенный солнцем пергамент. Эта метаморфоза затронула лишь несколько пальцев, но Флавин взвыл от боли. – Никого не ждём! Никого не ждём! – поторопил его Юругу. Ромул схватил Габу за руку, спасая от подкравшейся к ней сбоку воронки времени. Габу вскрикнула, встретилась взглядом со своим спасителем, но для благодарностей не было ни времени, ни желания. Латиял был близко. Он шёл за ними след в след, но воронки времени не стояли на месте. Души помогали пройти мастеру, но за его попутчиков они не несли ответственности. Синглар споткнулся, не устоял на ногах и, размахивая руками, упал в одну из воронок. Его тело замерло. Он не дышал, не моргал. Он всё ещё падал, но очень медленно.

— Стойте! – закричал Флавин. – Мы должны помочь ему!

— Себе помоги! – зарычал на него шакал. Лат иял остановился возле пойманного в пространстве и времени Синглара и занёс свой топор, чтобы расчленить это застывшее в веках тело. Он потратил на это всего несколько секунд. Его топор рассёк поглотившую Синглара воронку и застыл. Латиял зарычал, пытаясь вырвать своё оружие у этой силы. – Со временем не поспоришь. Со временем не поспоришь! – запрыгал шакал. Латиял рванул топор на себя. Ещё одна воронка подкралась к нему со спины. Время для Латияла завертелось с такой скоростью, что невозможно было различить его движений – такими они были молниеносными. Его одежда превратилась в прах. Рукоять топора сломалась, и Латиял начал падать назад. Одна часть его тела осталась в воронке, где время за секунду проживало столетие, а другая, где секунда тянется дольше, чем век.

— Мы убили его? – с надеждой спросила Найдо, вспоминая читальные залы института Рашилайи и всех, кого убил в них Латиял.

— Его нельзя убить, – шакал отвернулся и грустно завыл. Дерев ня заканчивалась. Хижины остались за спиной.

— Бедный Синглар! – сказала Габу, когда им наконец‑то удалось выбраться за границы этого ада.

— А что Синглар? – Юругу радостно прыгал и со стороны казалось, что он гоняется за своим хвостом.

— Синглар остался там, скотина ты бесчувственная! – заорал на него Флавин.

— Но ведь он жив, – Юругу потерял интерес к этому спору. – Да и вас теперь уж точно переживёт, – он пробежал мимо мастера По, стараясь держаться подальше от его стальных ног. Далеко впереди показалась пустошь. В своей бескрайности она напоминала море. Только вместо голубой воды была высохшая серая глина. И где‑то далеко, впереди, землю протыкал железный стержень, шпиль которого уходил в небо, терялась в его вершинах. – Нам туда, – сказал Юругу. Флавин вопросительно посмотрел на Габу.

— Если боишься, то можешь идти назад, – сказала она, крепче прижала ребёнка к своей груди и пошла следом за шакалом.

— Подожди меня! – крикнула ей Полин, догнала, пошла рядом. Кафланд и Джейн прошли мимо Флавина. Даже мастер По и его ученики. Все. Флавину оставалось либо замкнуть эту процессию, либо повернуть назад. Но куда назад? В Деревню Мёртвых? К Синглару и Латиялу? Флавин опустил голову и с каким‑то чувством обречённости поплёлся вперёд, к железному стержню, проткнувшему глиняную пустошь, к надежде, к легендам, которые скажут спустя века: «И спустился Амма с небес. И был Амма разгневан…»

— Как посмел ты прийти сюда? – прогремел голос бога.

— А заткнулся бы ты! – протявкал шакал. Глиняная пустошь вздрогнула, едва не сбив наглецов с ног. – Посмотри на Латияла! – прокричал Юругу. – Посмотри на Йазиги. – шакал мордой подтолкнул Габу вперёд, и она боязливо ещё крепче, чем прежде, прижала своего ребёнка к груди. Пустошь снова задрожала. – На этот раз ты проиграл, Амма!

— Я уничтожу тебя! – громыхал голос разгневанного бога.

— Ты проиграл и ты ничтожен! – кричал Юругу, и земля под ногами начинала дрожать всё сильнее.

— Что ты делаешь?! – Флавин схватил шакала за шкирку. Клацнули зубы, едва не отхватив ему часть руки.

— Уйди, адвокат! – прохрипел Юругу. – Амма не бог. Он всего лишь тот, в кого превратились номмо, их общее сознание. Он тот, в кого рано или поздно превратитесь вы сами. Но пока этого не случилось, ему плевать на вас. Он возомнил себя творцом и создателем этого нового молодого мира, но его заботят только жизни таких, как я, а жизни таких, как ты и Габу для него не более чем мусор. Ведь так, всевышний?! – шакал задрал голову к небу и завыл. И Бог уже не говорил с ним. Он рычал и бился в истерике. – И кто сказал, что ты не такой, как я? – закричал ему Юругу. – Я твой сын и ты не сможешь этого отрицать! – шакал подпрыгивал высоко вверх, хватал воздух зубами. Земля тряслась. С неба сыпались молнии. Глиняная пустошь начала лопаться, расползаться, словно кожа, под воздействием времени. И из этих трещин выползали чудовищные твари. Одна уродливее другой – недоделанные полуфабрикаты разгневанного бога. – Я твой сын и ты признаешь это! – кричал Юругу, а тварей становилось всё больше и больше. Армии чудовищных уродцев, которые рождались и тут же умирали. Другие твари, выбираясь из‑под земли, тут же впивались своими острыми зубами в разлагающиеся тела своих предшественников, а затем погибали и уже другие пожирали их гниющую плоть. Вонь стояла невыносимая. Из глаз текли слезы. Из полных грудей Габу текло молоко. Кости сотрясались в теле. И казалось, что это конец. Казалось, что бог обезумел и уничтожит весь мир, ну или, по крайней мере, тех, кто имел наглость прийти к нему. Шквальный ветер, зародившийся где‑то внутри железного стержня, превратился в торнадо. Глиняная пустошь разваливалась на части, и вместе с ней готов был развалиться весь мир.

— Это конец! – шептал Флавин. – Это конец.

— Нет, тупоголовый адвокат! – кричал Юругу, но хвост его был поджат. – Это только начало! Только начало!

— Скажите, что нам делать! – взмолилась Найдо, хватая мастера По за его изуродованные руки. Но у мастера По не было ответа. Как не было шанса сбежать из этой пустоши. Ни у кого не было. Теперь можно было лишь ждать.

— Мне страшно! – прошептала Плиора, пытаясь отыскать руку Джейн. Где‑то далеко, словно в другом мире, закричала Полин. Кристалл По, который когда‑то давно дал ей на хранение Юругу, раскалился и обжигал грудь. Призрак, видение старика в рыбацком плаще стал чётким, реальным. Старика, телом которого управлял номмо, первородный, дух. Теперь этот дух был в теле шакала.

— Настало время вернуть подарок владельцу, – услышала Полин голос Юругу в своей голове, сорвала с шеи раскалённый кристалл и бросила его, как можно дальше от себя. Плоть на пальцах сгорела почти до костей, но страх притуплял боль. Полин видела, как кристалл упал на землю, продолжая пульсировать, раскаляться. И это уже не был кристалл. Он стал чем‑то большим, чем‑то громадным, словно внутри него действительно была скрыта целая вселенная, которая проснулась и готова была родиться. Родиться здесь. Родиться сейчас. Родиться, вобрав в себя энергию дьявольской (или божественной?) машины, сооружённой в центре глиняной пустоши с уходящим в небо железным стержнем. Энергию, которая увеличивалась вместе с гневом создателя машины, вместе с гневом Амма. Свет, появившийся внутри кристалла, прорезал его оболочку, ослепил глаза. Мир погрузился в темноту. Грохот оглушил уши, и наступила тишина. «Это смерть», – подумал Ромул, и мысли его понеслись куда‑то прочь, а может быть и всё тело, превращённое в атомы, частицы, развеянные по Вселенной, по времени. Ромулу показалось, что ему удалось вернуться в прошлое, в читальный зал института Рашилайи. Перед ним лежала открытая книга, но он не мог прочитать, что написано в ней. И мастер По, ещё такой живой мастер По подошёл к нему и предложил помочь.

— Сначала было слово, – прочитал он, текст древней легенды, текст из книги, которая лежала на столе перед Ромулом. – Слово – великий Амма, давший начало бесконечно малому. Затем, посредством внутренних вибраций, зародыш жизни превратился в «яйцо мира», в дивный кристалл, который разделился на четыре части. На каждую из этих частей приходилась пара близнецов номмо. Номмо – мужчина и Номмо – женщина, но одному из них не хватило пары. И имя ему было Юругу. Он украл кристалл жизни. Украл, чтобы не быть одиноким. Его поступок осквернил Амма, который проклял его и обрёк на одиночество. С тех пор он – изгой. Сын бога, который обречён вечно искать свою пару. Искать Йазиги. Чтобы очистить землю от греха, совершённого его сыном, Амма принёс в жертву одного из близнецов Номмо. Куски тела Номмо были брошены в четырёх частях света. Так зародились четыре города, четыре планеты. Так началась одна большая история мира… но история менялась, – последние слова принадлежали уже не мастеру По. Это были мысли. Мысли Ромула. Сознание снова возвращалось к нему. Он чувствовал вибрации, грохот, жар. Казалось, что меняется целый мир. Землетрясения заставляли дрожать не только подпространство. Они проникали за его пределы. На планете Рох в центре города рухнуло здание, на родной планете Полин, обвалились несколько мостов, на Андере поднялись гигантские волны, разрушившие часть побережья и унёсшие в океан сотни людей. Подземные толчки были такой силы, что прибрежные скалы содрогнулись, стряхивая с себя большинство строений, а те, что смогли удержаться, пострадали так сильно, что требовали капитального ремонта. Не избежала этой участи и окружная тюрьма Андеры. Спасшиеся заключённые разбежались, и власти долго не могли решить, на что им бросать свои силы: поимку опасных преступников или помощь пострадавшим от бедствия жителям города. Одним из сбежавших заключённых был брат Габу. Безумный художник. Убийца. Ма ньяк. Подземные толчки продолжали сотрясать город, но он не замечал их. Юругу открыл ему слишком много тайн, чтобы можно было подчинить любой страх, но Юругу предал его, обманул, отвернулся. И теперь Пилс был сам по себе. Был с того самого момента, когда на свидание с ним пришла помощник адвоката сестры. Помощник по имени Джо. Она сказала, что Флавин и Габу пропали. «Значит, меня предали», – думал Пилс глядя в её глаза. Глаза, которые он хотел нарисовать её же собственной кровью. Но в тот момент на нем были кандалы, а сейчас… сейчас она была единственной, кто связывал его и тайну, которую он хранил. Тайну отвернувшегося от него бога. А главное у неё была карта. Карта Кафланда, благодаря которой всё ещё можно было сбежать отсюда, спастись. Пилс отыскал в кармане визитную карточку, которую ему оставила Джо. Ждёт ли она его? Думает ли о нем? Город снова содрогнулся.

— Ты чувствуешь это? – процедил сквозь зубы Пилс, вспоминая Джо. – Мы все в одной лодке. Мы все идём к о дну, – он прислушался, словно Джо действительно могла услышать его слова и дать ответ. Эта миниатюрная Джо. Эта импульсивная, словно ребёнок Джо. Беспечная Джо. И Джо, которая больше всего на свете боялась остаться одна. Снова.

Глава тринадцатая

В ту ночь, когда Флавин и Габу оставили Андеру, она была одна. «Сердцу нужна любовь. Телу нужна страсть», – думала Джо. Она приняла ванну, сменила постельное белье. Когда часы пробили полночь, Джо открыла двери и окна. Она лежала на кровати и ждала своего любовника. Свет был выключен. Её тело пахло жасмином. Херашу всегда нравился этот запах. Херашу, которого она знала с детства. Знала с того дня, когда монстр убил её родителей, и она стояла среди разбросанных по комнате внутренностей и частей тел и пыталась заплакать. Монстр смотрел ей в глаза, и из его рта текла слюна. Джо была напугана. Джо было двенадцать, и она почему‑то думала о своём тринадцатом дне рождении, которое, возможно, никогда не настанет. Тогда‑то и появился Хераш. Он спас её. Унёс на крышу небоскрёба. Ветер на крыше был слишком сильным, и Джо казалось, что он обязательно подхватит её и швырнёт вниз, но она не боялась. В эту ночь, в своём доме, смерть была слишком близко, чтобы сейчас бояться чего‑то неосязаемого. У смерти было лицо. У ветра были лишь стороны света. Джо взяла Хераша за руку. Он не был героем. И не был монстром. Он был рождён на стыке. Его отцом был герой. Его матерью – монстр. Вечный одиночка. Безумная амальгама генетических мутаций, выведенных в специальных лабораториях, но нашедших друг друга в естественной среде обитания. Таким был дитя ночи и пасынок света. Джо видела, как меняются его формы. Бесконечная деформация. От идеально–прекрасных до уродливо–отталкивающих. То он герой. То он монстр. То он просто человек, то снова монстр.

— Не бойся, – сказал он Джо.

— Я не боюсь, – сказала она.

— Твои родители, – сказал он. – Хочешь вернуться и оплакать их?

— Да, – сказала Джо, но так и не смогла заплакать, когда они вернулись в её дом.

— Ты сильная, – сказал ей Хераш.

— Я одинокая, – сказала Джо.

— Одиночество не убивает, – сказал Хераш. Джо снова взяла его за руку. – Я отведу тебя в приют, – сказал Хераш.

— Не хочу в приют.

— Ты слишком молода, чтобы быть одной.

— У меня есть ты.

— Нет, – сказал Хераш и ушёл. Оставил её одну на улице, где господствовали те, кто ублажал ночами монстров, героев, и тех, кто готов был рискнуть и выйти из своих домов, когда часы перешагивают полночь. Джо не испугалась. Она знала, что Хераш наблюдает за ней. Может быть, это была её детская вера в лучшее, но это помогло ей выжить. Высокая шлюха в мини–юбке и чулках в крупную сетку подошла к ней и спросила, что здесь делает такая маленькая, но уже красивая девочка. Джо посмотрела на неё и взяла за руку. Так шлюха стала её новой матерью. Так Джо узнала, что когда приходит клиент, она должна взять свои игрушки и запереться в ванной. Потом её новая мать стучалась в дверь, выбивая заранее оговорённую дробь, и смывала со своего тела рабочую грязь.

— Потри мне спину, – говорила она Джо. – Принеси бритвенный станок. Подай крем… – Новая мать всегда должна была быть красой. Она говорила, что это её кредо – женщина должна быть красива и умна, мужчина должен быть решителен и обеспечен. Иногда новая мать плакала. Джо смотрела на её слезы и завидовала. Однажды она услышала крики своей новой матери и выбежала из ванной, чтобы помочь ей.

— Никогда больше так не делай, – сказала ей новая мать и на следующий день подарила наушники и плеер. Песни были весёлыми, и новая мать заставляла Джо петь эти песни, когда уходил клиент. Под голос своей приёмной дочери, она засыпала. Иногда Джо пряталась под кроватью. Она не знала, зачем это делает. Может быть интерес. Может быть просто детская шалость. Она подслушивала. Подглядывала. – Никогда так не делай, – говорила ей приёмная мать.

— Почему? – спрашивала Джо.

— Потому что, если ты так сделаешь, то станешь такой, как я.

— Ты мне нравишься.

— Ты много не понимаешь, – говорила приёмная мать, и брала с неё слово, что Джо больше так не сделает, но Джо делала. В тот день, когда её вторая мать умерла, Джо снова пряталась под кроватью, ждала, прислушиваясь к каждому звуку. Но звуков было мало. Лишь пару раз вскрикнула приёмная мать, да тяжело сопел клиент. В этом не было ничего необычного. Затем клиент ушёл. Джо ждала, когда мать поднимется с кровати и пойдёт в ванную, но мать не вставала. Пять минут, десять. Джо решила, что она спит, выбралась осторожно из своего убежища. Мать лежала на кровати. Глаза её были открыты. Руки сжаты в кулаки. На шее чулок, которым клиент задушил её. Джо смотрела на свою приёмную мать и снова не могла заплакать. А клиент… Он не был монстром. Не был героем. Обыкновенный человек, решивший, что в эту ночь кто‑то должен умереть.

— Он искал тебя, – сказал Хераш. Джо не слышала шагов своего друга, но не удивилась.

— Я всегда знала, что ты где‑то рядом, – сказала она.

— Хочешь уйти отсюда? – спросил Хераш.

— Да, – сказала Джо, беря его за руку. Они снова оказались на крыше небоскрёба. Хераш смотрел на неё, и его формы продолжали меняться. – Думаю, ты наблюдал за мной так же, как я наблюдала за своей приёмной матерью, – сказала ему Джо.

— Мы оба с тобой одиноки, – сказал ей Хераш. Джо обняла его за шею и поцеловала в губы, ставшие человеческими в тот момент. «Сердцу нужна любовь. Телу нужна страсть». Хераш оказался хорошим любовником. Первым и последним. Идеальным и отвратительным. Герои – люди. Монстры – люди. Люди – монстры и герои. Джо требовала. Хераш требовал. Джо просила. Хераш просил. Джо отдавалась ему. Хераш отдавался ей. Но Джо не любила его. Иногда она думала, что любит, но это был самообман.

— Не хочу, чтобы ты умирала, – сказал ей как‑то Хераш.

— Я не умру, – сказала ему Джо.

— Все, кого я люблю, умирают, – сказал Хераш. – И ты тоже умрёшь. Ведь ты всего лишь человек.

— Для тебя я могу стать монстром.

— Ты не можешь стать монстром.

— Я могу притвориться.

— Но потом снова умрёшь, – Хераш заплакал. Джо целовала его щеки и слизывала слезы. Они занялись любовью, а формы Хераша продолжали меняться. Он то заполнял её. То терялся где‑то отсутствием ощущений. То причинял боль. То спасал от боли. То становился таким же, как она, то снова заполнял. Чудовищный круговорот. Чудовищная страсть. Но все‑таки страсть. А потом появился Флавин. И Джо подумала, что люди до лжны любить людей. Подумала, но не смогла уже оттолкнуть Хераша… И вот она принимает душ. Лежит в своей кровати и ждёт. Ждёт Хераша, но Хераш не приходит. Впервые не приходит. Её первый и последний мужчина. Её крёстный отец и её любовник.

— Черт! – Джо не верила, что этот день настал. «Сердцу нужна любовь, телу нужна страсть». Неужели теперь ей придётся искать нового партнёра? Неужели тело заставит её что‑то менять? Нет. Никогда. – Черт! – Джо поднялась с кровати. Она любила Флавина, но она хотела Хераша. Сейчас хотела. Как никогда хотела. Если бы она умела плакать, то она бы заплакала, но все слезы кончились когда‑то давно, в других жизнях. Джо оделась так же, как когда‑то одевалась её вторая мать и вышла на улицу.

— Кого‑то ищешь, – спросил клиент.

— Мне нужен Хераш, – сказала Джо.

— Я знаю место, где он может быть, – сказал клиент.

— Тогда отведи меня туда, – сказала Джо.

— А что взамен? – спросил клиент.

— Всё что захочешь, – сказала Джо. Он причинил ей боль и вызвал отвращение, но теперь у неё была карта. Такая же карта, как та, что была в вещах Кафланда, которые так сильно хотел достать Флавин. Джо позвонила Флавину. Джо считала, что он ей должен. Не получив ответа на звонок, она пришла к нему. Боль. Она готовилась к ней. Готовилась увидеть Габу, но дом Флавина был пуст. Синглар. Его жена сказала, что он не ночевал дома. Что‑то случилось. Джо была уверена в этом. Ей нужно было немного подумать. Ей нужно было немного отвлечься. Она снова оделась, как её приёмная мать. Снова вышла на улицу. – Мне нужен Флавин, – говорила она клиентам. – Мне нужен Синглар.

— Не понимаю, о чем ты, – говорили одни.

— Слишком дорого, – говорили другие. Третьи обманывали. Пользовали её тело и уходили. И лишь только Гарм – хвостатый друг Флавина оказался с ней честен. Он сказал:

— Я видел карту у Флавина, перед тем, как он исчез.

— Вот эту? – спросила, показывая карту, которую получила от первого клиента.

— Возможно, – сказал Гарм, а затем велел ей прибраться в его магазине. Хвостатые всегда были слишком умными. Они ничего не забывали. Никогда не забывали. Джо сказала Гарму:

— Телу нужна страсть.

Гарм сказал Джо:

— Телу нужны мозги. – Он положил на стол карту. Достал пару книг. Джо вспоминала Хераша и думала о сексе. Джо вспоминала Флавина и думала о любви. – Город героев – это великий город, – сказал Гарм. – И все мы часть этого величия.

— Я ничего не понимаю, – призналась Джо. Ей всё ещё хотелось секса. Ей всё ещё хотелось любви. Она смотрела на часы и ждала, когда настанет ночь и можно будет снова выйти на улицы, чтобы не быть одной. Но Гарм нашёл след. След Латияла. Кровавый след этого молчаливого убийцы. И Джо сказала себе: «Он прав. Телу нужны мозги. Хотя бы на время». Вместе с Гармом она посетила храм Рашилайи. Изучила улики. Нашла визитную карточку Флавина в машине разрубленного надвое таксиста возле закрытого моста, поняла что Флавин ушёл с Габу, и долго сыпала проклятия на него и эту ненавистную ей женщину. Гарм говорил ей, что она не должна сдаваться, что ненависть никогда ещё никому не помогала. И Джо почему‑то слушала его. Джо сравнивала его с отцом, которого не помнила. Джо хотела набраться у него мудрости, терпения. Так она стала изучать Габу. Исследовать её жизнь. Так она отправилась в окружную тюрьму на свидание с её братом. Его вывели под усиленной охраной. Звеня кандалами, Пилс подошёл к стулу, сел. Законники не сводила с него глаз, но Джо не замечала их.

— Пришла поговорить о моих картинах? – спросил её Пилс.

— Пришла поговорить о твоей сестре, – сказала ему Джо. Кандалы звякнули. На шее Пилса напряглись вены.

— Разве он а всё ещё не в тюрьме? – спросил он, разглядывая Джо.

— А почему она должна быть в тюрьме?

— Потому что она такая же как я, – Пилс улыбался. Пилс называл её девушкой–картинкой. Его кандалы звенели, и Джо невольно представляла все те чудовищные рисунки, которые этот убийца оставлял на местах преступлений, создавая их кровью и внутренностями своих жертв.

— Флавин думал, что ты просто псих, который хотел подставить Габу, – сказала Джо.

— Флавин не знал и доли того, что было на самом деле, – сказал Пилс, откидываясь на спинку стула, словно это был его трон.

— А что же было на самом деле?

— Мы оба заключили сделки.

— И что за сделки?

— Спроси у Флавина.

— Флавин пропал, – Джо подалась вперёд. Некоторых женщин Пилс загрыз своими зубами. Она смотрела ему в глаза и думала, что если он окажется достаточно проворен, то без проблем сможет лишить её части лица. – И твоя сестра тоже пропала, – сказала она, тщательно отделяя слова друг от друга. Пилс вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

— Моей сестре ничего не грозит, – сказал он, но судя по отрешённому взгляду, мысли его сейчас витали где‑то далеко. – А вот Флавин оказался глупее, чем я думал.

— Не будь таким самоуверенным, – Джо подалась ещё ближе. – По городу разгуливал Латиял. Не думаю, что он искал Флавина.

— Считаешь, что Амма решил покарать меня за то зло, что я совершил? – Пилс презрительно фыркнул.

— Не тебя, – сказала Джо. – Твою сестру.

— Но она сбежала…

— Ты знаешь куда? – Джо выждала больше минуты, но ответа не было. Тогда Джо достала карту дверей в подпространство и положила её на стол. – Может быть, это поможет тебе вспомнить?

— Карта Кафланда? – Пилс с трудом сдержался, чтобы не протянуть к ней руку. Вены на его шее вздулись так сильно, что казалось, вот–вот лопнут и нарисуют ещё одну его безумную картину на тюремных стенах. Последнюю картину.

— Думаю, тебе есть что сказать мне, – Джо положила на стол визитную карточку библиотеки Гарма, где в последнее время устроила настоящий офис. – Позвонишь, когда наберёшься смелости, – она поднялась из‑за стола, надеясь, что Пилс заговорит, но он молчал. «Либо ему ничего не известно, либо он знает слишком много», – решила Джо. Она покинула стены тюрьмы и села в трамвай. На следующей остановке в трамвай сел мужчина, который обманул её в одну из далёких ночей её безумных поисков. Он увидел Джо и притворился, что не знает её. Она последовала его примеру. Он был плохим любовником, но воспоминание об этом напомнило Джо о том, что её тело всё ещё на голодном пайке. Диета секса. Диета страсти. Джо вспомнила Гарма – великолепный отец. Вспомнила Хераша – великолепный любовник. Вспомнила Флавина – великолепный муж. Сильный подземный толчок заставил трамвай содрогнуться, подбросил его в воздух. Налетел порывистый ветер со стороны моря. Трамвай спускался с гор, где была расположена тюрьма и пассажиры могли видеть гигантские волны на голубой глади, приближающиеся к берегу. Трамвай упал на землю, покатился вниз, выбивая снопы искр железными колёсами, сошедшими с рельс. Люди закричали, бросились к выходу. Новый подземный толчок, ещё сильнее предыдущего, разрушил несколько домов, мимо которых они ехали. Трамвай накренился, начал лениво заваливаться набок. Джо схватилась двумя руками за поручень. Трамвай упал на бок, но продолжил скатываться дальше вниз, пока не достиг поворота, где протаранил витрину дорогого ресторана. Звон стекла смешался с криками людей. Огромный осколок пролетел рядом с Джо, расчленив мужчину, который, как и она держался за поручень. Кровь из его разрубленного тела брызнула в стороны. Джо не удержалась, упала вниз, на людей. Кто‑то снова закричал. Земля содрогнулась несколько раз подряд. Джо попыталась выбраться из трамвая. Пожилая женщина схватила её за ногу, попросила о помощи. Джо попыталась поднять её, увидела открытые переломы обеих ног, начала убеждать женщину оставаться на месте, не двигаться. – Я позову на помощь, – пообещала Джо, выбираясь из трамвая. Она вышла на улицу. Мимо неслись машины служб спасения. Джо помахала им рукой, но они не остановились. – Куда же вы?! – прокричала им в след Джо, увидела с высоты пострадавшее от волн побережье, охнула, вспомнила Гарма и испугалась, что потеряет его. – Нет. Я не могу! – зашептала она, забывая обо всем остальном. Она добралась до библиотеки пешком. Добралась сквозь суетящийся, словно потревоженный муравейник город. Здание уцелело, но никто не гарантировал, что землетрясение не повторится. – Только бы с ним всё было в порядке! Только бы с ним всё было в порядке! – зашептала Джо, входя в библиотеку.

— Здравствуй, девушка–картинка, – сказал ей Пилс. Джо попятилась к выходу, но, увидев связанного Гарма, остановилась.

— Не убивай его, – проскулила Джо.

— Не убивай его, – скривился Пилс. – Женщины! Кто поймёт, что вам нужно в действительности?! – он прыгнул на потолок, перемахнул через Джо и закрыл входную дверь.

— Я не убегу, – пообещала ему Джо.

— А я и не дам, – сказал Пилс. Хвост Гарма раскачивался. Пилс схватил его и пообещал отрезать, если Гарм продолжит нервировать его, затем подскочил к Джо, сжал её шею в своих руках и потребовал отдать ему карту, которую она приносила в тюрьму. – И ключ!

— Какой ключ? – прохрипела Джо. Пилс пообещал выдавить ей глаза и уже собирался исполнить свою угрозу, когда что‑то ударило его в спину, добралось до внутренностей и вырвало желудок. Пилс застонал, обернулся. Перед ним стоял Хераш. Его облик постоянно менялся. Пилс упал на колени. Джо упала на колени.

— Я умираю? – спросил Пилс. Джо посмотрела на его рану и кивнула головой. – Тогда отпусти мне грехи, девушка–картинка, – попросил Пилс, сплюнул заполнившую рот кровь и начал рассказывать. Свою историю. Свою тайну. Когда он умер, Джо закрыла ему глаза. Хераш помог ей подняться.

— Я думала, что ты ушёл навсегда, – сказала ему Джо.

— Я тоже так думал, – сказал ей Хераш.

— Нужно пойти на улицы и помочь пострадавшим, – сказал им Гарм.

— Ты иди, – сказала ему Джо, дождалась, когда он уйдёт, спросила Хераша, что он думает об истории Пилса.

— Он не знал и половины.

— А ты знаешь?

— Я одиночка. Мой удел тайны.

— И ты сможешь отвести меня к Флавину? – Джо встретилась с ним взглядом. – Люди должны любить людей. Кажется, так ты говорил? – она смущённо опустила голову. Хераш подошёл к ней и обнял за плечи.

Эпилог

Когда они оставили Андеру и ушли в подпространство, земля всё ещё продолжала содрогаться. Глиняная пустошь трещала по швам, раскалывалась.

— Почему ты не хочешь признать своё поражение? – кричал Юругу своему богу. Своему отцу. Но бог не мог проиграть. Не хотел. Амма буйствовал, и весь мир содрогался от нескончаемых вибраций. И в этих вибрациях начинала зарождаться новая жизнь. Кристалл По, который принесла с собой Полин. Он вибрировал. Он вбирал в себя энергию машины Амма, продолжая раскаляться, и в этом огне начиналась новая жизнь. Жизнь, от которой старый мир ещё сильнее начинал трещать по швам. Люди прятались в страхе в своих жилищах. Рушились скалы, просыпались вулканы, в океанах поднимались гигантские волны, реки выходили из своих берегов. Даже озеро Левин и то забурлило, не желая мириться с происходящим. Старый осьминог выбрался на сушу и теперь испуганно оглядывался по сторонам. – Ты проиграл! Проиграл! Проиграл! – продолжал кричать Юругу своему богу, пока кристалл По не взорвался тысячью цветов и миллиардами растений, пока из него не появилась новая жизнь.

— Ты обманул меня! – громыхнул Амма.

— Я победил тебя! – сказал ему Юругу. – Сын победил отца, но сын прощает отца, – и не было больше в его голосе прежней злобы. Пятая планета – вот чего хотел Юргу. Вибрации Амма и энергия его машины позволили создать ещё один мир. Мир, который вберёт в себя части всех четырёх планет, но не станет похожим ни на одну из них. Юругу собрал представителей разных рас и теперь ждал, когда новый мир станет стабилен, чтобы жители смогли наполнить его и стать прародителями тех, кто впоследствии сложит об этом дне легенды. И город разворачивался. Распускался, словно дивный бутон.

— Вас слишком мало для такого огромного мира! – раздался голос Амма. – Вы скорее умрёте, чем сможете заселить его!

— Мало? – шакал поднял морду, к чему‑то принюхиваясь. – Кажется, это твой бывший? – спросил он Джейн. Она прищурилась, вглядываясь вдаль, услышала грохот мотоцикла, выругалась. – А это твоя безумная Джо, – сказал шакал Флавину. Она подбежала к адвокату, бросилась ему на шею и поцеловала в губы. – И её неизменно постоянный друг тоже здесь, – шакал указала на Хераша, заставив того смутиться. – И… – он вытянулся в струну, глядя вдаль, откуда шли толпы людей разных рас и разных мировоззрений. Сотни, тысячи авантюристов, готовых рискнуть всем, ради призрачного обещания богатства и власти, следом за которыми шли торговцы, ремесленники, проповедники, шлюхи, ростовщики, поэты, художники, беглые каторжники… – И это только начало, – сказал шакал, замер, позволяя внезапно появившемуся туману окутать себя, сжался в комок, выждал пару секунд, затем резко отскочил в сторону, уступая место появившемуся трамваю. – Представь, что будет, когда я проложу железную дорогу в этот мир, а Кафланд нарисует столько карт, что ими сможет воспользоваться даже ребёнок! – сказал Юругу, вглядываясь в далёкое, высокое небо, проткнутое древним железным стержнем. – Здесь всем найдётся место! – пообещал шакал. – Даже мастеру По, – он указал на вышедшего из трамвая Вишвакарнака. На своих руках тот держал своего идеального человека, собранного из лучших частей известных ему живых существ.

— Осталось только найти для него душу, – сказал Вишвакарнак, глядя на мастера По. – Ты давал мне обещание.

— И я сдержу его, – заверил его мастер. А новый мир тем временем, стал уже достаточно стабилен, чтобы можно было заселить его. Тысячелетняя война с Амма закончилась. Начиналось новое время. Новая эра. Мир внутри мира. Бог внутри бога. Сын внутри отца.

— Не совсем, как я хотел, конечно, – сказал Юругу, оглядываясь по сторонам. – Но в общем не плохо.

— Мы обманули самого бога, – нерешительно напомнил ему Хераш.

— Ты прав. Но теперь у нас есть возможность исправить его ошибки, – сказал ему Юругу. Ребёнок Габу спрыгнул с рук матери и побежал по залитой светом поляне цветов. И показались на горизонте белые точки – пилигримы.

— А им и правда всё равно, где летать, – сказала Найдо, глядя вдаль. Ромул тоже поднял голову и смотрел, как над ними медленно проплывают белые стаи странствующих птиц. И казалось ему, что он снова в читальном зале, и перед ним снова лежит открытая книга легенд. Но на этот раз все страницы в этой книги чисты и кто‑то должен заполнить их. «Почему бы тебе ни стать первым?» – предложил ему чей‑то голос. «Почему бы и нет?» – подумал Ромул, склонился над книгой и начал писать: «Гнев Амма положил начало новому миру. Сын перехитрил отца. Бог думал, что неверный ищет свою невесту, но неверный всегда мечтал о большем. Кристалл По распустился чем‑то прекрасным и непредсказуемым. Чем‑то новым, которое пришло не для того, чтобы уничтожить старый мир, а для того, чтобы дополнить его, улучшить. Потому что суть – неизменна. Суть, в которой Амма создал солнце и луну из глины. Солнце раскалено добела, и его окружают восемь витков из красной меди. Звезды – глиняные шарики, брошенные в пространство. Земля – ком глины, принявший форму женского тела. И Амма одинок. Так же одинок, как и четырнадцать его братьев, которые господствуют над четырнадцатью землями. Семь наверху и семь внизу. Вверху живут рогатые. Внизу – хвостатые. Земля круглая и плоская. Она окружена, как ободом, пространством солёной воды. всё это обвивает громадная змея, прикусившая свой хвост. В центре находится железный столб. Он поддерживает другую, находящуюся за небом землю. Солнце неподвижно. Земля вращается вокруг него. И ничто не закончится, пока есть время. И каждый из нас обречён вечно искать свою пару. Свою родственную душу. Искать и не находить. Искать и создавать свои миры, оставляя после себя мифы. Оставляя после себя жизни, которые так же обречены на вечные поиски…»

«Пятая планета / Виталий Вавикин»: 2013

ISBN 978–5–8853–3367–2

Content

Пятая планета

Аннотация

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог