Аманда Кросс

Убийство по Джеймсу Джойсу

Посвящается впервые читающему эти — и другие книги

Пролог

«Улисс» Джеймса Джойса, как сегодня почти всем известно, это толстая книга, повествующая об одном-единственном дне жизни в Дублине — 16 июня 1904 года. Спустя ровно шестьдесят два года, 16 июня 1966 года, Кейт Фэнслер собралась на заседание Общества Джеймса Джойса, ежегодно торжественно отмечавшее «День Блума».

Придя в подобающее, на ее взгляд, поклоннице Джойса расположение духа, Кейт напомнила себе, что ей предстоит войти в книжный магазин «Готэмбук Март», где обосновалось Общество Джеймса Джойса, почти в тот же час, когда Леопольд Блум, герой «Улисса», вышел на пляж Сэндимаунта[1]. «И если бы я вообще обладала хоть каплей здравого смысла, — подумала Кейт, — то сама была бы на пляже». Но став временной хранительницей бумаг Сэмюэла Лингеруэлла и поэтому неожиданно оказавшись причастной к литературной корреспонденции Джеймса Джойса, Кейт сочла абсолютно уместным присутствовать на сегодняшнем торжестве.

«Готэм-бук Март», расположенный в Нью-Йорке на Сорок седьмой Западной улице, принимал членов Общества Джеймса Джойса в заднем помещении магазина. Кейт с некоторым удивлением обнаружила, как много тут собралось мужчин, — не только выдающихся ученых, специалистов по Джойсу, но и того сорта молодых людей, которых меньше всего ожидаешь увидеть на собрании литературного общества. Впрочем, за объяснением не приходилось далеко ходить. Готовя докторские диссертации по Джойсу, они надеялись наткнуться на некий секрет, найти до сих пор не найденную путеводную нить в лабиринте его трудов, обеспечив себе таким образом счастливую научную судьбу. Ибо вдобавок ко всем своим прочим магически притягательным качествам Джойс в настоящее время в Соединенных Штатах считался способным одаривать академической репутацией.

Кейт не была членом Общества Джеймса Джойса, но имя Сэмюэла Лингеруэлла гарантировало ей вход, радушный прием и бокал особенно любимого Джойсом швейцарского вина. «Одно точно, черт побери, — подумала Кейт через какое-то время. — Аспирант, которого я выберу, чтобы помог разобраться с бумагами Лингеруэлла, должен быть максимально далеким от Джойса, от Лоренса и в целом от современности. Не стремящимся сделать собственную карьеру на литературном наследии дорогого Сэма. В принципе, думаю, обожателем Джейн Остин. Который называет ее просто „Джейн“. Попрошу Грейс Нол порекомендовать подходящего кандидата».

Что и объясняет, каким образом Эммет Кроуфорд приехал провести лето в Араби.

Глава 1

ПАНСИОН[2]

— Кейт, — сказал Рид Амхерст, вытаскивая длинные ноги из маленького автомобиля, — ради всего святого, что ты тут делаешь? Если уж решила окунуться в деревенскую жизнь, могла бы известить меня для приличия. Я пережил сильный шок, вернувшись из Европы и найдя тебя обосновавшейся на какой-то пустынной вершине холма в Беркшире. Что стряслось с той коровой?

Прежде чем Кейт успела ответить, из-за угла дома вылетела рыжая кошка, преследуемая разгоряченным коричневым псом.

— Вот еще образцы местной фауны, — сообщила Кейт умиротворяющим, по ее мнению, тоном. — Заходи в дом и расскажи мне все о Новом Скотленд-Ярде. Корова ревет по своему теленку.

— Она потеряла его?

— Его у нее забрали; она позабудет об этом через пару дней. Как там Англия?

Рид вошел следом за Кейт в огромную сводчатую гостиную, в одном конце которой у большого камина были составлены кресла. Рядом располагалось нечто, определенно напоминавшее бар. Рид приличествующим шагом направился к камину, когда с ближайшей, но незамеченной им лестницы на них, словно из катапульты, вылетел маленький мальчик. Рид прикинул, нельзя ли катапультировать его обратно, и нехотя отказался от этой возможности.

— Посмотрим, ответишь ли ты на такой вопрос, — сказало крошечное существо мужского пола, игнорируя Рида. — Отчего быстрей умирают — от кровотечения или от нехватки воздуха?

— Я бы сказала, от нехватки воздуха, — предположила Кейт.

Рид завороженно смотрел во все глаза.

— А вот и нет, вот и нет, вот и нет. Не угадала, так я и знал. Запомните. — Теперь мальчик жестикуляцией указал, что Рид тоже может извлечь пользу из его сообщения. — Если один человек тонет, а у другого из перерезанной артерии течет кровь, последний скончается первым. Смерть от нехватки кислорода наступает на девять минут позже, чем от потери крови. Кейт, хочешь пострелять понарошку?

— В данный момент я занята, — отказалась Кейт. — Где Уильям?

— Спорит с Эмметом насчет какого-то типа по имени Джеймс Джойс.

— Хорошо. Скажи Уильяму, чтобы перестал спорить о Джеймсе Джойсе и пострелял с тобой понарошку. Как я понимаю, сегодняшнее эссе готово?

— О'кей. Пойду за Уильямом. — Мальчишка развернулся и исчез с живостью, свидетельствующей о нежелательности дальнейшего обсуждения темы сегодняшнего эссе.

— Кейт… — начал Рид.

— Садись, — перебила его Кейт. — Дай я налью тебе выпить и попробую все объяснить.

— Я приехал всего на пару дней, — сказал Рид, садясь в кресло. — Звучит так, словно нас может втянуть в очередной «День сурка»[3]. Почему ты не известила меня, что переезжаешь в деревню? Кто этот мальчик? Кто такой Уильям? Кто такой Эммет? Не говоря уж об охваченной материнской скорбью корове, огненной кошке и преследующей ее собаке. И кто такой Джеймс Джойс?

— Но ведь тебе безусловно известно, кто такой Джеймс Джойс?

— Если ты имеешь в виду ирландского автора нескольких не поддающихся расшифровке книжек, то знаю. Но учитывая экстраординарные аспекты окружающей обстановки, он вполне может оказаться садовником. Ради Господа Бога, сядь и объясни. Я вернулся, пробыв в Англии всего-навсего шесть месяцев, и нахожу тебя переменившейся, переехавшей и преобразившейся.

— Ты добавил последнее лишь для того, чтобы получился законченный ряд.

— Я определенно никак не ожидал увидеть тебя живущей в одном доме с маленьким мальчиком. Сколько лет Уильяму и Эммету? — спросил Рид, словно его неожиданно потрясла жуткая мысль, будто Кейт взяла на себя труд обеспечить жильем большое количество маленьких мальчиков.

— Думаю, между двадцатью и тридцатью. Уильям Ленехан учит Лео, Лео рассказывает о разнообразных видах смерти, а Эммет Кроуфорд просматривает для меня кое-какие бумаги. Кошка принадлежит Эммету, пес — садовнику, которого зовут не Джеймс Джойс, а мистер Паскуале. Корова принадлежит фермеру, который живет ниже по дороге и пользуется нашей землей. Лео — мой племянник. Твое здоровье.

— Ну, несмотря на трехчасовой путь, которого я не предвидел, и на окружающую обстановку, которой я даже не мог вообразить, рад тебя видеть, Кейт.

— И я тебя тоже. В данных обстоятельствах рискну на гиперболу и скажу, что это просто отрада для утомленного взора.

— Тебя утомили все эти коровы, так что даже не принимаю это за комплимент. Я скучал по тебе, Кейт. В Англии все время думал…

— Кейт, — перебил его молодой человек, возникший в дверях, — если этой женщине дозволено входить в дом, я вынужден заявить о своей отставке. Добавлю для точности — с сожалением, поскольку коллекция восхитительная. Там есть одно письмо… Но я не могу допустить, чтобы эта женщина набрасывалась на меня, как на сладкий кекс, с возмутительно экстравагантными новостями на ваш счет, которые она выискивает и смакует, словно изюминки из того же кекса.

— Эммет, вы должны понять, что деревенские жители неизлечимо любопытны, как кошки. Только горожане способны игнорировать своих соседей. Скажите миссис Брэдфорд, что Лео — мой незаконный сын, я убила его отца и устраиваю здесь колонию многоженцев в надежде основать новую религию. Это утихомирит ее на какое-то время.

— Единственное, что утихомирит ее, — пуля в лоб, и, по-моему, даже тогда ее губы не прекратят шевелиться в силу чистой привычки. Кстати, явилась она под предлогом одолжить немного уксуса.

— Разве миссис Монзони не может одолжить ей немного уксуса?

— Миссис Монзони не одолжит Мэри Брэдфорд и промокшего бумажного полотенца. Лучше бы вам пойти и уладить дело. Почему не сказать ей, что я только что отсидел десять лет за каннибализм и, придя в возбуждение, не заслуживаю доверия?

— Ох, ну ладно. Рид, позволь представить тебе Эммета Кроуфорда. Эммет, это мистер Рид Амхерст. — Кейт с явной неохотой вышла, провожаемая откровенно сочувственным взглядом Эммета.

— Кто такая миссис Монзони? — спросил Рид.

— Кухарка. Вы читали переписку, которую Джойс в 1908 году вел со своими английскими издателями? От восторга вполне можно взвыть по-кошачьи. Вообразите, они сочли «Дублинцев» непристойными, поскольку там подразумевается, что Эдуард VII несколько не дотягивал до образца добродетели, и дважды употребляется слово «проклятый». Конечно, Лингеруэлл, благослови Господь его храброе сердце, со всем этим покончил. Потом взялся также за «Портрет» и за «Радугу»[4].

— Значит, он был художником?

— Кто?

— Лингеруэлл.

— Художником? Скажите на милость, с какой стати художнику публиковать «Портрет»?

— Не имею понятия, мистер Кроуфорд. У меня создалось прискорбное ощущение непонимания ни единого обстоятельства с момента прибытия на сей неуместно крутой холм…

— Могу поспорить, зимой это нечто…

— Честно сказать, меня не интересует его состояние как в умеренный, так и в суровый сезон. Я пытаюсь понять, о чем вы толкуете. Как можно взяться за радугу?

— Разве вы не из библиотеки конгресса?

— Нет, конечно. Если в этой экстраординарной беседе уместно упомянуть о моей профессии, я из офиса окружного прокурора Нью-Йорка.

— Прошу прощения. Работники библиотеки конгресса просто стоят лагерем у наших дверей. Вы приехали произвести арест?

— Я приехал с визитом, по крайней мере, в дороге питал такую надежду. Я — друг мисс Фэнслер.

— Кейт будет очень приятно. Пожалуй, мы с Уильямом слишком погружены в герменевтику[5], теологическую и нетеологическую, а Лео ведет разговор либо о баскетболе, либо о наиболее грязных аспектах неотложной помощи. Ну, наверно, можно предположить, что Мэри Брэдфорд ушла, и продолжить свои Одиссеевы странствия[6]. Увидимся за обедом.

Эммет побрел прочь, покинув Рида, который принялся взвешивать относительные преимущества двух вариантов — еще разок выпить или немедленно уезжать. С возвращением Кейт стрелка весов решительно качнулась в сторону выпивки.

— Она ушла, — сообщила Кейт, — прихватив с собой, впрочем, бутылку уксуса, выразив первобытный ужас по поводу употребления винного уксуса стоимостью вдвое выше обыкновенного, поинтересовавшись, нельзя ли воспользоваться этим домом и устроить здесь чай для ее клуба садоводов, сообщив мне, что она — самый занятой человек на всем свете, и полюбопытствовав с едва скрываемой похотливостью о функциях в нашем хозяйстве двух юношей. Я абсолютно лишилась иллюзий насчет деревенской натуры. Подозреваю, что Вордсворт, уезжая в деревню, никогда ни с кем не разговаривал, кроме Дороти и Колриджа да, возможно, случайно забредшего попрошайки. Расскажи мне об Англии.

— Кейт! Что ты здесь делаешь?

В этот момент они оба вскочили, услышав снаружи такой вопль, словно кого-то готовилась растерзать стая волков.

— Не смею спросить, что это, — устало проговорил Рид.

— Думаю, — отвечала Кейт, неторопливо подходя к окну, — это лагерь для мальчиков, расположенный в Араби, прибыл перекусить жареными копчеными колбасками. Рид, не хочешь ли отвезти меня пообедать в не слишком респектабельной дешевой забегаловке в ближайшем городке? Предупреждаю, что там неумолчно играет автоматический проигрыватель, но тем легче игнорировать окружающее.

— Мне никогда и не снилось, — заявил Рид, решительно уводя Кейт из комнаты, — что автоматический проигрыватель будет манить меня, точно песня сирен.

Он захлопнул за Кейт дверцу «фольксвагена», обошел вокруг, сел на место водителя и опять втиснул длинные ноги под рулевое колесо. Затем развернул маленький автомобиль и так стремительно ринулся вниз по дороге, что Кейт живо представила устремленные им вслед восхищенные взгляды охваченных благоговением мальчиков.

— Зачем ты устроила пансион? — спросил Рид, когда они уселись в отдельном кабинетике бара. — В момент моего отъезда ты была более или менее здравомыслящим адъюнкт-профессором английской литературы. Чего ты лишилась — здравого смысла, денег или соображения? Меня редко что-либо тревожило до такой степени.

— Фактически это, конечно, не пансион, просто так кажется при поверхностном рассмотрении. В действительности всю сложившуюся для меня этим летом ситуацию можно в целом назвать случайным стечением невероятных событий. То есть в жизни есть нечто общее с призовым боксерским матчем: если ты получил удар в солнечное сплетение, за ним вполне вероятно последует удар справа в челюсть.

— Вот уж не знал о твоей нежной любви к мальчикам.

— Я не питаю особой любви к мальчикам. Если ты подразумеваешь Лео, то он и есть удар справа в челюсть. Рид, дело попросту в том, что тебя не было, когда мне пришла в голову мысль с тобой посоветоваться. Безусловно, в Нью-Йорке достаточно преступлений, и тебе нечего было стремглав лететь в Англию.

— В Англии далеко продвинулись в решении проблемы преступлений, связанных с пристрастием к наркотикам. Но они не слишком далеко продвинулись в решении проблем, связанных с эксцентричным поведением, и на самом деле, по-моему, сами их выдумали. Если Лео — удар справа в челюсть, не приступить ли нам к обсуждению удара в солнечное сплетение, согласно твоему чрезвычайно некомпетентному и неподобающему представлению о призовом боксерском матче?

— Не думаю, чтобы ты знал Сэма Лингеруэлла… я возьму телячьи котлеты и спагетти. По правде сказать, я их не рекомендую, но они существенно превосходят пирог с курятиной.

— Две телячьи котлеты со спагетти, — сказал Рид официантке. — Я впервые услышал о мистере Лингеруэлле сегодня днем. Его упомянул Эммет Кроуфорд, рассказывая некую из ряда вон выходящую историю насчет Эдинбурга.

— Насчет Дублина, разумеется. Джеймса Джойса.

— Ты права, Дублина. Все страньше и страньше[7].

— Сэм Лингеруэлл умер прошлой осенью, в зрелом и великолепном девяностолетнем возрасте. Сел в кресло, закурил сигару и начал читать книгу Сильвии Таунсенд Уорнер. Его нашли утром. Я училась в школе с дочерью Лингеруэлла, и как-то вышло, что продолжала дружить с ним и с его женой долгие годы после пострижения их дочери в монахини.

— В монахини?

— Я скоро дойду и до этой главы истории. Сэм и созданное им издательство «Калипсо-пресс»… ну, тебе следовало бы прочесть кое-какие воспоминания Альфреда Кнопфа об издательском деле в годы его юности, чтобы понять, о чем я говорю. Сэм был одним из «великих старцев» в издательском деле, из них уже почти никого не осталось. Люди этого сорта знали литературу, имели чутье и сочли бы, что ты бредишь, услышав упоминание о нынешних обычаях шайки с Мэдисон-авеню. Все они начинали в то время, когда можно было заняться издательством без миллиона долларов, менеджера по связям с общественностью, четырнадцати компьютеров и не находя вкуса в коктейлях. Ладно, избавлю тебя от спича в честь доброго старого времени. Достаточно сказать, что Сэм был лучшим из них даже в те распрекрасные времена. Он был американским издателем с железной волей, с отличным вкусом и со всем прочим, что там еще требовалось для публикации Джеймса Джойса, Д.Г. Лоренса и массы других англичан и американцев, которых мы нынче признаем классиками, но которых до Первой мировой войны считали просто грязными натуралистами.

— А, начинаю понимать, о какой «Радуге» толковали мы с мистером Кроуфордом.

— «Радуга», разумеется, была позже, но я рада слышать, что ты уловил смысл. В настоящий момент все мы больше раздумываем о Джойсе. Эммет, время от времени подгоняемый моим ворчанием, пытается рассортировать письма Сэма по авторам, чтобы мы получили возможность решить, чью корреспонденцию куда отправить, и этим, может быть, объясняется постоянное упоминание в разговорах Дублина. «Дублинцы» — первая опубликованная книга Джойса. Но не позволяй мне отвлекаться на Джойса, в него попросту погружаешься, с каждой следующей фразой все больше запутываешься и никогда не приходишь к какому-либо заключению. На чем я остановилась?

— На добрых старых временах в издательском деле.

— Ах да. Ну, примерно лет пятьдесят Сэм выпускал великолепные книги и переписывался со знаменитыми ныне авторами. Стоит ли говорить, что он собрал весьма ценную библиотеку и коллекцию документов. Он в последние годы разрешал людям пользоваться некоторыми письмами из своего собрания, но было ясно, что надо каким-то образом привести бумаги и библиотеку в порядок. Поэтому он два года назад приобрел дом, в котором ты с таким ошеломлением обнаружил меня сегодня, переправил туда все свое литературное и прочее достояние и приготовился переезжать сам. А тем временем отправился в последний путь. Я, по правде сказать, сомневаюсь, что он сюда когда-нибудь перебрался бы. Сэм любил пошутить о своих занятиях «в старости».

— А где его жена?

— Умерла несколько лет назад. Сэм прожил прекрасную жизнь, у него были друзья, интересные события, хорошие собеседники, но семейная жизнь оказалась печальной. У них с женой были две дочери. Одна умерла от рака в двадцать с небольшим лет, а другая, Вероника, та самая, с которой я училась в школе, стала монахиней. Сэм был гуманистом-агностиком, как большинство интеллектуалов его поколения, так что ее постриг и все прочее нанесло ему тяжкий удар. Тем не менее он с ней виделся время от времени, и они поддерживали хорошие отношения. В завещании Сэм все оставил Веронике, включая дом.

— А каким образом ты во все это впуталась?

— Ясное дело, в том-то и суть. Прости за столь длинное объяснение, тем паче что, после того как ты уяснил предысторию, дело фактически ни на кроху не прояснилось. Как я сказала, Сэм умер. Не велел устраивать похороны, не веря в подобные вещи. «Таймс» в некрологе упомянула о монашестве Вероники, я послала ей записочку и вскоре получила ответ с просьбой приехать со мной повидаться.

— И привезти с собой восьмилетнего мальчика по имени Лео, которого она приобрела в ближайшем сиротском приюте.

— Ты невнимательно слушаешь, Рид. Я сказала, Лео — мой племянник. Между Лео и Вероникой никакой связи не существует.

— Разумеется, не существует. Глупо было с моей стороны даже думать об этом. Рискнем на черничный пирог или удовольствуемся кофе? Хорошо. Значит, ты говоришь, Вероника приехала повидаться с тобой.

— Какой смысл рассказывать, раз ты так раздражителен.

— Раздражителен? У меня самое благодушное настроение в мире, и тебе это лучше всех известно. Просто, взбираясь сюда в своем крошке «фольксвагене», я рисовал разговор с тобой у камина в тиши и покое, а вместо этого обнаружил тебя в самой гуще положительно смертоносно-деятельной мужской компании. Думаешь, если мы сейчас вернемся, у камина никого не окажется? Возможно, хоть эти чудовищные мальчишки, напичканные жареными колбасками, унеслись с воплями в ночь.

— Рид, ты не любишь детей?

— Ни чуточки.

— Странно, я этого не знала.

— Мне бы следовало сделать уведомление, как сказала горничная, увольняясь из дома, где держали аллигаторов, но я не подумал, что может возникнуть подобный вопрос.

— Ладно, ладно. Боюсь, мое сердце еще недостаточно ожесточилось. Пойдем погуляем?

— Так как мне, видимо, не приходится выбирать, с обычной для себя галантностью повинуюсь. — Рид оплатил счет, и они вышли на вечерние улицы, — Продолжай, — попросил он. — Вероника приехала повидаться с тобой…

— Да. Она объяснила, что отец оставил ей все имущество, включая библиотеку, бумаги и «пансион», как ты его называешь, и спросила, не помогу ли я точно определить, что представляет собой коллекция, чтобы ее можно было пристроить наилучшим образом. Я заметила, что с этим лучше бы справился кто-то, знающий рыночные цены на такие вещи, но ее, кажется, интересовали не столько деньги, сколько возможность передать книги и документы туда, где они принесут максимальную пользу. Ее уже донимали университеты, библиотека конгресса, и так далее, и тому подобное.

— Она обратилась к тебе по каким-то конкретным причинам?

— Ни по каким или, если угодно, по всем. Я знала и любила ее отца, который во многих случаях изо всех сил старался оказать мне любезность. Она, на мой взгляд, сознавала, что я с радостью воспользуюсь шансом ему услужить, пускай даже посмертно. Полагаю, не многие понимают, что предоставление возможности оказать услугу порой само по себе становится услугой. А ты меня понимаешь?

— Абсолютно, как тебе известно.

— К тому же в действительности она мало к кому могла обратиться. Конечно, она думала, что на просмотр мне понадобится всего-навсего пара дней. Члены семей, владеющих коллекциями документов, редко догадываются, какая работа связана с сортировкой. Ты знаешь, что бумаги Босуэлла[8] обнаружили в старом замке в ящике с принадлежностями для крокета? — Рид отрицательно покачал головой. — Напомни, это будет темой нашей следующей беседы. Мне стало ясно, что коллекцию надо разобрать и что для этого понадобится еще кто-нибудь, кроме меня. У меня начала зарождаться туманная мысль вместо галопа по Европе провести лето здесь.

— Передо мной смутно, как в темном зеркале, начинает вырисовываться картина.

— Тучка казалась не больше мужской ладони. Вскоре к ней присоединилась другая — Лео.

— С готовностью навострив уши, жду объяснений по поводу Лео. Честно сказать, никогда не мог вникнуть в тайну твоих семейных связей.

— Семейные связи всегда трудно разъяснять и нельзя разорвать. Думаю, по-настоящему никто этого и не хочет. Какими бы невыносимыми ни были родственники, существует какой-то зов крови, на который что-то вынуждает тебя отвечать. У меня нет ничего общего ни с одним членом моей семьи, и все же в периоды кризисов, личных или общенациональных, мы всегда воссоединяемся.

— Что ты называешь общенациональным кризисом?

— Рождество.

— А, понятно.

— Впрочем, этот кризис был личным. Лео — средний из трех детей, а, наверно, все средние дети неуверенно себя чувствуют на белом свете, так сказать, ощущая угрозу и сверху, и снизу, трепеща от сознания опасности, что нередко проявляется в форме упрямства, жестокости и чистой лени. Не могу утверждать, будто понимаю, почему старший и младший превосходнейшим образом сознают свою безопасность, но нельзя заявить себе: «Да, я — средний ребенок» — и заняться чем-нибудь другим, но детская психология всегда была выше моего разумения. Так или иначе, Лео плохо учится в школе, скверно ведет себя дома и индифферентно относится к группе.

— К какой группе?

— Рид, я действительно думаю, что ты специально капризничаешь. Ты конечно же знаешь, что такое группа… разве ты сам не ходил в нее по субботам в Нью-Йорке, будучи маленьким мальчиком?

— В Нью-Йорке я не был маленьким мальчиком. Я был маленьким мальчиком в Балтиморе, штат Мэриленд.

— Ох. Ну, явно отсталое общество. Группы заполняют остающиеся у отпрысков промежутки свободного времени, чтобы родители окончательно не свихнулись. Грубо обобщая, группа уводит твоего ребенка в парк, на каток или карабкаться по дорожкам Палисейдс[9]. Лео не нравится группа. Лично я вижу тут явный признак интеллектуальных способностей, но родители Лео и специалист по воспитанию, с которым они консультировались, рассматривают это в ином свете.

— Ну, конечно, все это никоим образом меня не касалось, — продолжала Кейт, — пока свою руку не приложила судьба, которую так хорошо понимали древние греки и которую так плохо знаем мы. Родители Лео решили устроить семейный обед в честь годовщины их свадьбы, и в злополучном мгновенном приливе семейной сентиментальности я согласилась присутствовать. Все три мои брата постоянно пытаются втянуть меня в свои разнообразные общественные круги, хотя, слава Богу, вроде бы отказались знакомить меня с общественно приемлемыми холостяками. Я становлюсь старше, холостяки становятся закоренелыми приверженцами своего холостяцкого образа жизни, и в любом случае никогда нельзя рассчитывать на мое приличное поведение. Отец Лео — самый младший из братьев. Рид! Ты ангел, что все это выслушиваешь. По-моему, истина в том, что мне все это время недоставало сочувствующего слушателя:

— Этот младший брат столь же скучный и старомодный, как прочие?

— Даже хуже. Но именно он занимается вложением моих денег и помогает с подоходным налогом, так что я нашла лучший способ мирного сосуществования с ним, чем с другими. Даже не представляю, что меня обуяло в тот праздничный вечер, заставив упомянуть о Сэме Лингеруэлле, его библиотеке и доме в деревне. Правда, меня, как всегда, угнетало отсутствие тем для беседы, но я все-таки склонна винить богов. Однако факт моего намерения провести лето в деревне запечатлелся в не особенно бурном воображений моего брата, и через неделю я получила приглашение на ленч.

Это само по себе, — продолжала Кейт, остановившись, чтобы закурить сигарету, и неустойчиво балансируя на корне дерева, — было зловещим знаком. Он сказал, что хочет просить меня об одолжении и надеется, что я позавтракаю с ним у «Уайта», где подают мартини с джином «Бифитер», которые, как ему помнится, мне полюбились. Моему брату никогда не приходило в голову подняться в верхнюю часть города и позавтракать в подходящем для меня месте. Одолжение одолжением, но ведь он работает, а я… ну, он никогда по-настоящему не осознавал того факта, что я тоже работаю, и в любом случае — каким делом заняты профессора? Я с обычной сообразительностью немедленно заключила, что дело в деньгах. Моего брата всегда беспокоило, что, хотя я унаследовала ровно столько же денег, как он, спокойно проживаю доходы и позволяю своим акциям расти или падать, или что там всегда творится с акциями. Пока я фактически не прикасаюсь к своему капиталу, брат реально не может пожаловаться, будто я должным образом не стараюсь удвоить свое состояние, пересмотреть капиталовложения или проделать еще какую-нибудь загадочную финансовую операцию. Но, подумала я, может быть, у него вдруг возникла нужда в небольшой сумме наличных и он собирается провернуть какое-то сложное дело. Я пошла, приготовившись выпить два мартини и извлечь из его денежных затруднений удовольствие до последней крохи.

Нельзя было допустить более грубой ошибки. — Кейт просверлила в земле небольшую ямку и закопала окурок. — Мой брат действительно очень богат и наверняка удивился бы до смерти, если б узнал, что мне взбрела в голову мысль о его заинтересованности в моих жалких средствах. Нечего и говорить, что он множество раз удваивал свое наследство, а также зарабатывал всевозможные деньги в своей юридической фирме на Уолл-стрит. Едва я успела распробовать первый мартини, выяснилось, что ему хочется поговорить о Лео.

Все сводилось к тому, что Лео отстает в школе, склонен либо к агрессии, либо к упрямству и вместо отправки в лагерь должен посвятить лето учению, живя в доме, где был бы единственным представителем младшего возраста. Короче, мой брат, суммировав проблемы Лео, советы консультанта по воспитанию и мою прискорбную откровенность насчет летних планов, предложил мне взять Лео на лето в комплекте с наставником, обращаться с ним в якобы свойственной мне манере общения с детьми по принципу «я принимаю тебя таким, каков ты есть, и именно таким ты мне нравишься», — правда, когда я вынуждена говорить с детьми, то разговариваю с ними точно так, как со всеми прочими, — и посмотреть, не удастся ли нам вновь вернуть Лео на истинный путь. Брат обещал жене повезти ее летом в Европу, и я без прямых объяснений смекнула, что любое разочарование по этому поводу осложнит ему жизнь на существенный период времени. Он предложил, что заплатит учителю, которого мне предстоит нанять, одолжит свой элегантный автомобиль и возьмет на себя все расходы по операции под кодовым названием «пансион».

— И ты согласилась?

— Нет, конечно. Решительно отказалась. Я сказала брату, что они с женой прекрасно способны сами снять дом и нянчиться с Лео. Я прикончила два мартини с «Бифитером», ленч, увенчанный отличным бренди, и удалилась в облаке праведного негодования.

— Кейт, — сказал Рид, — ты самая сумасшедшая женщина из всех мне известных. К примеру, я просто не в силах представить, почему вместо счастливого упокоения в нью-йоркской квартире с кондиционером бреду рядом с тобой по проселочной дороге, терзаемый москитами и неприятным подозрением, порожденным зудом в носу, что вот-вот стану жертвой долгого приступа крапивной лихорадки.

— В июле никто не страдает крапивной лихорадкой.

— Ну так того, чем страдают в июле. Вот! Видишь? — Рид изо всех сил чихнул. — И все же я здесь, бью москитов, ненавижу деревню и страшусь изгнания даже из такого дома, как твой. Ради Господа Бога, как Лео в конце концов оказался с тобой?

— Удрал и прибежал ко мне. Как выяснилось, все так усердно старались его понять, что он жаждал очутиться в компании с тем, кто не понимает и даже не пытается его понять. Я, конечно, отправила его домой, но пообещала, что лето он проведет со мной. Брат с ослиным упрямством, свойственным однолинейно мыслящим людям, взбесился при мысли, что Лео придется отправить ко мне. Так или иначе, но вот таким образом и возник «пансион» столь устрашающего масштаба.

Глава 2

ВСТРЕЧА

Рид проваливался в сон, заслуживавший подобного наименования, урывками, в промежутках между раздражающими укусами москитов, чиханием и сумбурными мыслями, и был разбужен на следующее утро вполне отчетливым мальчишеским голосом, кричавшим, казалось, в самое ухо:

— Ура! Я достал суку! Точно достал!

Засим последовал более взрослый голос, сурово отвечавший:

— Ты не должен употреблять слово «сука». Я уже пытался тебе объяснить, что существует язык, которым пользуются в разговоре с ровесниками, и язык, которым пользуются в беседе со старшими, причем они совпадают примерно на пятьдесят процентов. Слово «сука» не входит в число общеупотребительных выражений, за исключением случаев, когда применяется по отношению к представительнице семейства псовых женского пола. Но, — добавил голос, чуть-чуть снизив тон, — я верю, что ты ее шлепнул.

Рид сел в постели. Наверно, это сон. Он нашел свои часы на ночном столике и взглянул — пять сорок пять. Не может быть. Но секундная стрелка великолепных часов, принадлежавших его деду, продолжала свой путь по маленькому циферблату. Значит, все абсолютно и неоспоримо кончено. Невзирая на Кейт, он садится в машину и уезжает, как только успеет проглотить чашку кофе. Какие бы нежные чувства он ни питал к Кейт, есть вещи, которые он не готов выносить. Кейт… На секунду Рид снова прилег, размышляя о ней. Где-то вдали послышался раздраженный, сварливый, агонизирующий женский вопль. Это не Кейт. Противный голос. Тогда как у Кейт… И он заснул.

А когда вновь проснулся, дедушкины часы показывали десять минут десятого и царила благословенная тишина. Из духа противоречия Рид забеспокоился, что со всеми стряслось. Никто не врывается в комнату, не катапультируется по ступенькам… Слегка успокоившись, он пошел в столовую, где обнаружил накрытый стол с записочкой: «Для тебя», аккуратно положенной на тарелку. На буфете в миске с колотым льдом стоял стакан апельсинового сока, рядом — электрическая кофеварка, тостер, хлеб и кастрюлька с холодной кашей. У кастрюльки лежала другая записка с уведомлением: «После девяти тридцати никаких яиц». Рид, усмехнувшись, понес стакан с соком к столу, взял лежавшую возле тарелки газету. Газета в деревне! Подумать только! Изумление сменилось недоумением, когда он увидел, что это вчерашний номер «Беркшир игл». На нем рукой Кейт было написано: «На случай, если за завтраком обязательно принято читать газету». Рид углубился в «Беркшир игл».

Тишина в доме не нарушалась в течение завтрака и окружала Рида, вышедшего на лужайку. Он пришел к выводу, что выдался один из тех дней, когда даже самые убежденные скептики по отношению к сельским прелестям склонны усомниться в абсолютной бессмысленности сотворения мира. По всей видимости, неподвижно застывшая в воздухе колибри шмыгала от цветка к цветку. Рид с наслаждением поглазел на нее.

Окна комнаты для гостей, где он провел ночь, выходили на задний двор; забор с воротами проходил приблизительно в шести футах от них. Должно быть, услышанные им голоса доносились из-за ворот. Интересно, гадал Рид, что это за суку они достали? Он свернул от ворот и пошел по тропинке, которая вела к подъездной дороге и дальше к проселочной, решив погулять. На проселочной дороге остановился, раскурил трубку и задумался о мирной деревенской жизни. Он мог с уверенностью утверждать, что за сотню лет ничего тут не изменилось, за исключением телеграфных столбов и электрических проводов. На дальнем склоне холма в солнечном свете двигались коровы. Рид заключил, что коровы, как часть пейзажа на дальнем склоне холма, ему вполне нравятся. Попыхивая трубкой, он сунул руки в карманы и зашагал вниз по дороге.

Все способные возникнуть у него иллюзии насчет незатронутого индустриальной революцией сельского мироздания были мгновенно развеяны раздавшимся одновременно с четырех сторон воем. Сперва он услышал рев реактивных двигателей, взглянул вверх, увидел белый след и предположил, что это, должно быть, одиннадцатичасовой рейс Бостон — Чикаго. На дороге загромыхала старая разваливающаяся колымага, явно движимая мощным мотором и летевшая со скоростью — Рид готов был поклясться — восемьдесят миль в час, которую, как ему мельком удалось разглядеть, вел юнец, преисполненный такого высокомерия и самонадеянности, что они, вкупе с выхлопными газами, облаком окружали автомобиль, летя за ним вслед и внося свой вклад в общее загрязнение атмосферы. На раскинувшемся слева поле заработал трактор, а ниже по дороге гигантский молоковоз совершал некие механизированные маневры. Рид ретировался на подъездную дорогу.

Может быть, в принципе было бы лучше выйти в ворота и погулять по лугам. Он отпер ворота, прошел, снова запер их за собой (луг явно предназначался для коров, хотя в данный момент ни одной там не было) и побрел дальше. К нему сразу же подскочил большой коричневый пес, но, похоже, не столько с агрессивными намерениями, сколько с целью составить компанию. Рид опять разжег трубку, сунул руки в карманы и шагнул прямо в огромную свежую коровью лепешку.

К счастью, никто, кроме коричневого пса, не услышал его комментариев, безусловно, тех самых, которые, вероятно, в подобных же обстоятельствах раздавались на сельских просторах сто лет назад. Некоторые аспекты деревенской жизни явно не изменились. К Ним, однако, не относилась необыкновенная машина, которая двигалась навстречу Риду через заросшее травой поле, издавая чрезвычайно устрашающий грохот и выбрасывая в воздух огромные предметы. Он решительно устремился по полю к машине. Пес, решив, что проклятия Рида санкционировали их союз, потрусил рядом.

Человек и собака вместе шли к машине, которая словно с помощью некоей поразительной механической смекалки почуяла их приближение и приостановила свою бурную деятельность. Впрочем, приблизившись, Рид установил, что если механизация и проникла на ферму, то автоматизация запоздала — машину тянул трактор, а трактором управлял мужчина, который поджидал Рида, предвкушая нечто приятное.

— Что, вляпались? — спросил он, когда Рид оказался в пределах слышимости.

— Вам оттуда все видно?

— Просто догадался, увидав, как вы прыгали. Гостите у мисс Фэнслер?

— Временно, — отвечал Рид, забавляясь при мысли о том, что любопытство распространяется и на мужское местное население. Его осенила догадка, что это, возможно, муж не пользующейся любовью Мэри Брэдфорд, которая приходила одалживать уксус.

— Меня зовут Брэдфорд, — представился мужчина в тракторе, подтверждая предположение.

— Амхерст, — ответил Рид.

— Так называется город, где я заканчивал колледж, — сообщил мужчина. — Сельскохозяйственный колледж Массачусетского университета. Вас удивляет, что фермер учился в колледже?

— Да, — честно признался Рид. — Я думал, фермеры считают полной ерундой учебу по книжкам.

— Так считавшие потерпели крах. За последние двадцать лет фермерство изменилось сильней, чем за предыдущее тысячелетие.

— Вижу, — кивнул Рид на сноповязалку.

— Да, машина что надо, — подтвердил Брэдфорд. — Захватывает траву, протягивает через вон тот механизм, который сбивает ее в снопы, связывает проволокой и выбрасывает вон в тот фургон. Когда фургон наполняется, я прицепляю его к другому своему трактору и везу к коровнику, где подъемник переправляет их на сеновал.

— А что вы делаете, когда машина ломается?

— Чиню. Фермеру, не способному починить свою технику, трудно живется. Хотите посмотреть, как работает эта штука? Влезайте.

Абсолютно неспортивный Рид принял это за приглашение совершить самоубийство. Но Брэдфорд указал на соединяющий трактор со сноповязалкой стержень, подразумевая, что на него можно встать. Рид повиновался.

Когда они тронулись, внимание Рида сперва поглощала задача удержаться, а потом вопрос о том, скоро ли у него изо рта вылетят зубы. Только после неоднократного пересечения поля ему удалось понаблюдать за сноповязалкой. Машина сначала срезала траву и переворачивала, укладывая рядами, потом подхватывала ее, скручивала, связывала и выбрасывала. Поразительно. Коричневый пес бежал рядом, по всей видимости подвергаясь неминуемой опасности быть перерезанным. Но все эти деревенские создания приспособились к машинам с такой же легкостью, как и к другим переменам в окружающей их среде. «А вот я, — думал Рид, — не могу приспособиться. Фактически у меня вполне может возникнуть перманентный тремор».

Наконец Брэдфорд остановил машину в тот самый момент, когда казалось, будто она вот-вот врежется в изгородь из колючей проволоки, на что, пожалуй, даже наделся пришедший от тряски в состояние полной индифферентности Рид. Но Брэдфорд управлял машиной, как лошадью, которая восхищает его своим темпераментом. С молчаливой, но экзальтированной молитвой Рид спрыгнул на землю, приветствуя коровьи лепешки и прочее. Во время поездки на сноповязалке он встретил и преодолел массу опасностей.

— А как вязали снопы, когда вы были ребенком? — спросил он, закурив трубку.

— Наверно, отправлялись по три человека с вилами и с лошадьми, — отвечал Брэдфорд. — Но я рос в Скарсдейле и, по правде сказать, не знаю.

— В Скарсдейле!

— Да. Мой отец был юристом. А я любил фермерство. Моя жена родом из здешних мест. Ее предки приплыли впереди «Мэйфлауэра»[10], держась зубами за фалинь. Красиво тут, правда? — В последних словах не было даже тени сарказма. Рид проследил за взглядом Брэдфорда. Действительно было красиво. — Красивей всего, когда смотришь с трактора, стоящего посреди поля. Приходите как-нибудь еще покататься. — Брэдфорд помахал рукой и опять запустил трактор.

Рид побрел назад через луг, осторожно разминая одну мышцу за другой, наверняка предчувствуя неизбежную боль.

Захлопнув за собой ворота, Рид увидел Кейт, читающую в шезлонге под деревом.

— Не позволяет ли расписание сейчас побеседовать? — спросил Рид.

— Больше того. Мэри Брэдфорд намерена занести уксус и выпить с нами чашечку кофе.

— У меня тоже была встреча, — сообщил Рид, упав в кресло. — С мужем Мэри Брэдфорд.

— Я уже знаю об этом, наивный горожанин. Мэри Брэдфорд видела, как ты запрыгнул на агрегат, явно ожидая проявления злодейских намерений, а не дождавшись, решила выяснить, что ты сказал ее мужу, прежде чем тому выпадет шанс самому рассказать ей об этом.

— По твоим описаниям эта леди выходит в высшей степени привлекательной. Не найдется ли у нее компенсирующих достоинств — может быть, она представляет собой соль земли, обладает врожденной благовоспитанностью, определенной физической жизненной силой?

— Почти вся ее физическая жизненная сила, как ты скоро услышишь, содержится в голосе. Если послушать ее, получается, что никто так усердно не трудится, как она, никто не вносит такой вклад в общество и не получает взамен так мало, никто не отличается такой безупречной нравственностью, благопристойностью и доброй старомодной моралью. Поскольку она следует золотому правилу: «Делай для Мэри Брэдфорд то, что хочет получить от тебя Мэри Брэдфорд», нелегко разглядеть сей высокий моральный накал. Но не позволяй мне внушать тебе предвзятое мнение. О чем ты беседовал с Брэдом?

— Мне пришлось очень усердно следить за стучавшими во рту зубами и наблюдать за чудесами механизации фермерского дела, так что мы не особенно разговаривали. Мои ботинки покрыты коровьим дерьмом, а дух подавлен.

— Рид, мы подавили тебя своей шумной деятельностью? Я надеялась, ты сумеешь увидеть сегодня утром, что у нас не такой сумасшедший дом, как казалось вчера. Тут ведь тихо и мирно, правда?

— Все события словно бы сговорились лишить меня уважения к самому себе. Вчера я покинул Нью-Йорк, ощущая спокойствие, жизнеспособность и готовность по-своему справиться с чем угодно. Но как только с пыхтеньем взобрался на твою дьявольскую подъездную дорогу, получил напоминание о своем невежестве, вляпался в коровью лепешку, показался жалким недоноском рядом с чудовищным, опаленным солнцем воплощением мужественности на тракторе и, наконец, кажется, приговорен выслушивать болтовню жены опаленного солнцем чудовища.

— Тебе ни на секунду не удалось меня провести, — сказала Кейт. — Сегодняшние события опасны для твоего мужского достоинства и уважения к самому себе нисколько не больше всех прочих. Возможно, ты пострадал от переизбытка свежего воздуха — это ощущение мне знакомо. Рид, по-моему, мне в тебе больше всего дорога та спокойная самоуверенность, которая не нуждается в подтверждении. А коровьи лепешки, хоть и могут испортить хорошую пару ботинок, ценятся выше рубинов и составляют предмет зависти всех садовников. Паскуале соскребет их с твоих ботинок и разложит под цветами.

— Кейт, по правде сказать, дело в том, что я надеялся… — Но неожиданное появление автомобиля на подъездной дороге убило эту надежду или попросту не позволило ее высказать. — Неужели она приехала на машине с другой стороны дороги? — изумленно спросил Рид.

— В деревне никто никогда пешком не ходит, за исключением горожан. У трудящихся фермеров нет времени на подобные глупости. Привет, Мэри, — крикнула Кейт, вставая. — Разрешите мне вас познакомить — мистер Амхерст, миссис Брэдфорд.

— Я догадалась, придя выгонять коров нынче утром, что это вы были в комнате для гостей. Всегда можно сказать, что в гостевой комнате кто-то есть, потому что тогда окна открыты, а жалюзи спущены, а когда в комнате пусто, конечно, наоборот. Я думаю, у Кейт Фэнслер еще один гость. Могу поспорить, молодой человек, — она предпочитает гостей мужчин. Я отдаю предпочтение женщинам, которые сами стелят себе постель и не ждут, что их будут обслуживать, сбиваясь с ног, но ведь у Кейт полным-полно слуг, так что подобные соображения наверняка для нее не играют роли, — я всегда завидую людям, которые располагают помощниками, только все они, разумеется, хотят получать целое состояние и ничего не делать, — эта жуткая миссис Паскуале, что живет ниже по дороге, явилась однажды мне помогать, болтала, болтала весь день напролет, и в конце концов я всю работу выполнила сама. Какой же во всем этом смысл?

Поднявшийся на ноги Рид не знал, на какую часть сей диатрибы следует отвечать, если, конечно, вообще требуется какой-либо ответ.

— Я слышала, вы — окружной прокурор, — сказала Мэри Брэдфорд.

Теперь Рид уставился на нее в полном ошеломлении, поймал взгляд Кейт, которая пожала плечами, что означало: «Я ей этого не говорила».

— Не пойти ли нам в дом выпить чашечку кофе? — предложила Кейт, решительно направляясь к дверям.

— Мне в самом деле не следует себе этого позволять, — говорила Мэри Брэдфорд, следуя за ней. — У меня стоят корзинки клубники, из которой надо сварить джем, а сейчас, разумеется, я сама свой наемный работник, так что если в самом скором времени не приберу наверху, нам просто придется переезжать, Брэд ведь, естественно, хуже детей, повсюду расшвыривает свою одежду, — я вечно вытаскиваю прямо из пылесоса носки и говорю ему: «Слушай, я здесь не единственный человек, способный укладывать вещи на место…»

Рид задержался на задней веранде, снял ботинки, носки и вошел в дом босиком. Нормальным его побуждением было бы пойти к себе в комнату за другой парой носков и ботинок, но слишком уж искушала мысль подлить с помощью своих босых ног воду на мельницу Мэри Брэдфорд. Он начинал понимать, какой эффект производит она на людей. Эта женщина положительно толкала человека на неподобающие поступки, чтобы снабдить ее темой для разговора. Она производила впечатление чрезвычайной благопристойности, плавно перетекающей в похотливость, с которым Рид никогда прежде лично не сталкивался и которое приводило его в восхищение.

Они расселись вокруг обеденного стола, и вскоре каждый получил чашку кофе. Рид испытывал странное ощущение участия в некоем ритуале аборигенов. Он с удовольствием шевелил босыми пальцами и гадал, что же дальше придумает сообщить Мэри Брэдфорд.

— Я называю такие манеры шокирующими и недопустимыми, — сообщила она, принимая у Кейт сигарету, а закурив, добавила: — Я бросила курить. Разумеется, на мой взгляд, никого не касается, что мужчина делает в своем собственном доме, но он носится с ними как сумасшедший вверх по дороге в открытом автомобиле, а уж что творится в таком большом доме в уик-энд… со всеми этими девицами. Оргии. Я бы не удивилась, — продолжала она с многозначительным взглядом, — обнаружив там наркотики. Конечно, про выпивку нечего говорить. Как-то утром все эти люди собрались чем-то заняться и выяснили, что не способны доковылять дальше ближайшей распивочной.

— Мы обсуждаем кого-то известного мне? — спросил Рид столь сдавленным ради невинности тоном, что он самому ему показался притворным.

— В офисе окружного прокурора Беркшира обязаны его знать, — с ударением молвила Мэри Брэдфорд. — Ну, конечно, у них не хватает времени задерживать всех, кто носится по дорогам со скоростью пятьдесят миль в час прямо мимо знака с предупреждением: «Осторожно, дети». Когда собирается эта летняя публика, мне приходится запирать своих детей в доме. Я откровенно говорю вам об этом.

— Мне не показалось, что парень, которого я нынче утром видел мчащимся, точно ракета, принадлежит к «летней публике», — заметил Рид.

— В белой развалюхе, — хмыкнула Мэри Брэдфорд, с легкостью идентифицируя автомобиль, о котором шла речь. — Каждый год новый младенец и никакого понятия о заботе об уже имеющихся, равно как и денег. Кто бы стал возражать против восемнадцати детей, если бы не вопрос, на что купить им обувь?

— А у вас сколько? — полюбопытствовал Рид. Его интересовало, сумеет ли Мэри Брэдфорд прервать речь на столь долгий период, чтобы успеть дать ответ на вопрос.

Кейт просто сидела и улыбалась. Она явно прошла через это не один раз.

— Двое, — ответила Мэри Брэдфорд. — Они прилично одеты, и им не разрешается бегать вокруг, подбирая все, с чем можно позабавиться. Конечно, с тех пор, как открылся этот лагерь и все лентяи родители, отправляющие туда детей, в день посещения носятся по дороге, ее просто невозможно перейти, чтобы без опаски добраться до нашего коровника. Но, разумеется, мы простые фермеры, а простые фермеры никого не волнуют. Чтобы преуспеть в наши дни, надо либо научиться жить на пособие, либо заручиться поддержкой какого-нибудь профсоюза. Ну, мне надо вернуться и приготовить Брэду ленч. Придется ему довольствоваться сандвичами с арахисовым маслом. С этой клубникой не остается времени на готовку. — Она продолжала говорить, выходя из дома, направляясь к своей машине, останавливалась для очередного замечания, удаляясь все дальше и дальше, пока Рид наконец не почувствовал, когда она развернула машину, что он пережил воздушный налет и что кто-то немедленно должен все разъяснить.

— Что здесь подают к ленчу? — спросил он. — Если ты думаешь, что уловила в моем голосе тревожную дрожь, она там определенно присутствует. Кейт, дорогая, я жажду твоего возвращения к цивилизации и надеюсь отнять у тебя после этого много времени, но боюсь, что я в принципе слишком хрупкое существо для противостояния тяготам деревенской жизни. В самом деле не знаю, что хуже: трястись на тракторе, утопать в дерьме или выслушивать рассуждения этого ангела света, живущего через дорогу. Она не только злобная и страдает словесным поносом, но даже не может закончить мысль. Что это за сибарит, обитающий ниже по дороге, с девицами и с оргиями?

Кейт рассмеялась:

— Очень забавный тип, который, кстати, сегодня вечером придет обедать. Он несколько раз заезжал с приглашениями, и в конце концов я одно приняла. Точно так же, как ты настоятельно шлепал босыми ногами, обеспечивая Мэри Брэдфорд темой для разговора во время следующего питья кофе с соседями, мистер Маллиган со своей стороны действует в стиле наклюкавшегося плейбоя. Собственно говоря, я проговорила с ним достаточно долго, чтобы выяснить, что он полноценный профессор английской литературы, опубликовавший немало книг по литературной критике. Рид, пожалуйста, не уезжай. Останься хотя бы до завтра, познакомься с мистером Маллиганом и позволь нам попробовать возродить твою веру в деревню. Знаешь, в этом есть своя прелесть. Костры под открытым небом, тишина, долгие одинокие прогулки, красота, от которой порой дух захватывает.

— Красоту я заметил во время прогулки на тракторе. Не желаешь ли совершить подобную долгую одинокую прогулку? По правде сказать, я нынче утром ступил одной ногой на проселочную дорогу и практически бежал от индустриальной революции.

— Давай возьмем с собой сандвичи — гарантирую, не с арахисовым маслом, — и поедим на вершине холма. Возможно, нас будет сопровождать коричневый пес, но во всем остальном должен царить мир и покой. Несомненно, Мэри Брэдфорд увидит нас и придет к наихудшему заключению.

— Я считаю моральной обязанностью оправдать хоть одно подозрение Мэри Брэдфорд. На меня нашло истинное вдохновение. Ладно, ладно, иду обуваться.

— А я захвачу сандвичи.

— Хорошо, — сказал Рид. — Я готов остаться до завтрашнего утра, переосмыслив возможности сельской жизни. Вероятно, к нам за обедом присоединится Лео?

— И Эммет, и Уильям, но без остальных мальчиков из лагеря Араби. Лео отрапортует о событиях в мире, изложенных мистером Артифони, руководителем лагеря, но ничего абсолютно кошмарного не произойдет. Подожди и посмотри. Мистер Маллиган очень мил, Эммет поистине интересен своей рафинированностью, а Уильям своей грубоватостью.

— Я жажду провести день на холме по собственному усмотрению. Ты не думаешь, что мы встретим стадо коров или, — добавил Рид, — быка?

— Во всей округе нет никаких быков.

— А откуда телята? Они размножаются путем партеногенеза[11]?

— Здесь практикуют искусственное осеменение.

— Тогда, несомненно, деревенская жизнь катится к декадентству, аморальности и душевному растлению. У коричневого пса есть имя? Похоже, мы с ним подружились.

— Брауни.

— А как зовут рыжую кошку?

— Кассандра. Она принадлежит Эммету. Но обычно ее называют Пуссенс.

— А это что? — Рид, шагнув одной ногой на веранду, замер.

— Кто-то стреляет лесных сурков.

— Думаешь, нас не подстрелят по ошибке?

— Ну, у них ружья с телескопическими прицелами, так что они, вероятно, сумеют отличить нас от лесного сурка.

— Кейт.

— Да?

— Поторопись приготовить эти чертовы сандвичи. Если нас собираются подстрелить, давай умрем, держась за руки.

— Мы собираемся на прогулку, — напомнила Кейт.

— Интересно, — пробормотал Рид, — что по мнению Мэри Брэдфорд творится на деревенских оргиях? Ну, по крайней мере, я знаю, что, если ты будешь одновременно тонуть и истекать кровью насмерть, я должен немедленно наложить шину и ловить подходящий момент для применения искусственного дыхания. Не забыть на обеде спросить Лео, долго ли по словам мистера Артифони умирают от пулевого ранения.

Глава 3

ЛИЧИНЫ

Рид и Кейт сидели на противоположных концах обеденного стола; время от времени глаза их встречались, но они большей частью прислушивались к остальным собеседникам. Прогулка вышла хорошая, день оказался хорошим. Час, отведенный на коктейль, был если не погублен, то, по крайней мере, нарушен возвращением Лео, но Рид не испытывал склонности жаловаться. Кейт, кажется, воспринимала проблему Лео в целом как волнующее переживание вроде сафари или исследования того или иного полюса — трудное, физически утомительное, но познавательное и изобилующее возможностями рассказывать в будущем увлекательные истории, если, конечно, удастся выжить.

Во время коктейля к ним присоединился мистер Маллиган. Он оказался приятным, хоть и слегка напыщенным человеком лет сорока.

— Итак, вы познакомились с нашей Мэри Брэдфорд, — сказал мистер Маллиган, принимая бокал мартини и с явным удовольствием устраиваясь перед камином. — В таком случае мне не придется ее описывать. Я считаюсь приятным, хоть и слегка напыщенным человеком лет сорока. Так считают мои друзья, но они подозревают меня в «пустозвонстве», как говорят шотландцы. Позвольте мне вас заверить, что я, будучи последним мужчиной, кто основательно или безосновательно объявил бы себя высоконравственным, не участвую в оргиях, как алкогольных, так и сексуальных.

— Я и не знала, что вы писатель, — сказала Кейт. — Считала вас сухим ученым вроде меня.

— Разве вы никогда не слышали, что сухие ученые пишут? Что касается моего случая, я написал чересчур много книг под названиями «Будущее романа», «Роман и современный хаос», «Форма и функция в современной художественной литературе» — для соответствующей аллитерации речь следовало бы вести о французской литературе, но, увы, по-французски я не читаю. Во всех моих книгах содержатся рассуждения о падении старых ценностей и пустоте современной жизни — такова общая картина. Подозреваю, что на самом деле ни одна из них не принесла никакой пользы, но опубликовал я такое количество, что со временем оно произвело впечатление, и я достиг не только высокого положения и звания полного профессора, но и стал получать приглашения выступать в женских клубах и даже возможность вести будущей осенью утреннюю образовательную программу на телевидении. Чего еще можно желать?

— А кто выпускает ваши книги? — спросила Кейт. — Издательство университета Южной Монтаны?

— Нет, как ни странно. «Калипсо-пресс».

— Тогда вы, должно быть, недооцениваете свои труды. Если их издает фирма Сэма Лингеруэлла, они несомненно первоклассные.

— Окажите мне любезность, милая леди, и удовольствуйтесь этим предположением. Мы можем печататься или погибать в безвестности, но я не вижу причины погибать от скуки, читая опубликованные работы друг друга. В конце концов, не стоит подталкивать иррациональный академический мир к его логическому концу. Спасибо, с удовольствием выпью еще.

Все это произошло за коктейлем. А сейчас, за обедом, Лео объявил:

— Я попал Мэри Брэдфорд прямо промеж глаз нынче утром. Я в этом уверен. Ну, во всяком случае, в голову, правда, Уильям?

— Вполне возможно, — сказал Уильям, внимание которого было поглощено главным образом курицей.

— Поистине удивительно, — заметил Эммет, — что мы никак не можем прекратить разговоры об этой жуткой женщине. Чем ты в нее попал, Лео? Надеюсь, чем-то достаточно смертоносным?

— Мэри Брэдфорд, — сказала Кейт, — подобна угрозе войны или сильному подозрению насчет своей беременности — буквально невозможно думать о чем-то другом. Но подобающим образом держа себя под контролем, можно хотя бы попробовать поговорить на другие темы. Все равно эта женщина восхищает. Она так абсолютно уверена в собственной правоте и так абсолютно и омерзительно не права по любому вопросу. Ну вот, видите, меня опять понесло. Лео, я вообще не уверена, что одобряю твои упражнения в стрельбе, если ты подразумеваешь, что именно таким образом попал в Мэри Брэдфорд. И безусловно не думаю, что тебе надо об этом рассказывать.

— Я ничего никому не рассказывал, — пробурчал Лео. — Никому, кто считается.

— Кроме всех мальчиков из лагеря Араби, — вставил Эммет.

— Они не считаются, — настаивал Лео.

— Дорогой Лео, — сказала Кейт, — ты такой же неисправимый горожанин, как и все мы. У каждого из этих мальчиков есть семья, просто жаждущая посмаковать каждую возникающую кроху слухов. На прошлой неделе, Рид, пять несчастных парней попали в чрезвычайно ужасную дорожную катастрофу. Должно быть, они мчались со скоростью восемьдесят миль в час, и машину буквально разрезало пополам. И знаешь, в течение двух дней местные жители приезжали за несколько миль посмотреть на место происшествия. Хозяин участка был вынужден вывесить знак «Стоянка запрещена», и лишь летняя публика считала подобное поведение неподобающим.

— Насчет ружья я согласен с вами в любом случае, — заявил Эммет. — Постоянно читаешь о людях, случайно застреленных из безобидных ружей. Я категорически отрицаю существование безобидных ружей.

— Если в ружье нет пуль, — сказал Уильям, видимо, посчитавший это выпадом в свой персональный адрес, — можно убить кого-то, стукнув прикладом по голове, но застрелить никого безусловно нельзя. А для Лео это отличная разрядка.

— Стрельба из незаряженного ружья? — переспросил мистер Маллиган.

— У него телескопический прицел, — поспешил объяснить Лео, прежде чем Уильям успел ухватиться за тему и обыграть ее. — Я смотрю в прицел и учусь не сбивать его, спуская курок. Уильям обещал в конце лета взять меня попрактиковаться в стрельбе. Конечно, когда нажмешь на спуск, ничего не случается, но целиться интересно. Тут есть фермер, который стреляет лесных сурков и никогда не промахивается с расстояния в несколько миль. Ну, в несколько ярдов, — поправился он, встретив взгляд Кейт.

— Почему ты с такой уверенностью утверждаешь, что в ружье нет пуль? — спросил Рид.

— О Боже, — вздохнула Кейт. — Мы просто нашли ружье в сарае, садовник удостоверился, что оно абсолютно пустое, и, по-моему, чуточку его смазал. Лео самым торжественным образом поклялся даже пальцем не прикасаться к пуле, если он ее вдруг найдет, я весьма тщательно все осмотрела и действительно не обнаружила вокруг никаких пуль. А теперь вы меня ввергли в пучину ужасных сомнений. Ну, мне действительно не так много известно о мальчиках, но, кажется, тех, кто вообще не интересуется ружьями, считают девчонками, а не мужчинами. Я настаивала, чтобы под моей крышей никто не смел целиться в живое существо, и, думаю, поступила, как настоящая леди.

— Зачем практиковаться с ружьем, если не можешь кого-нибудь застрелить даже в отдаленном будущем? — спросил мистер Маллиган.

— Лео и Уильям оба меня заверили, что им вполне достаточно просто целиться. Должна сказать, что все-таки не одобряю стрельбы в Мэри Брэдфорд. Она безусловно невыносима, я первая признаю, но действительно ли следует тебе, Лео, прицеливаться и спускать курок даже пустого ружья? Это смахивает на некоторое нарушение если не буквы, то духа закона.

— Возможно, вы правы, — признал Уильям. — Но я рано встаю вместе с Лео («Чертовски рано», — пробормотал Рид), а он любит целиться по утрам, и тут у нас прямо перед глазами, так сказать, словно выпрашивая, чтобы в нее прицелились, очутилась Мэри Брэдфорд. Вы же знаете, она каждое утро вопит во все горло.

— Скажите на милость, что она делает в половине шестого утра? — поинтересовался Рид. — Собирает покрытых росой жаб?

— Ведет коров на дойку.

— Надеюсь, она не видела, как ты в нее целился, — сказала Кейт. — Что бы ни представляла собой Мэри Брэдфорд, мы должны сохранять некий внешний декорум, не так ли?

— Да не могла она нас увидеть, тетя Кейт, — заверил Лео. — Во-первых, мы хорошо спрятались, так сказать, сели в засаде. А потом она и не думала кого-то в такой час увидеть, потому что всегда говорит, будто все слизняки горожане без конца спят. Вы никогда не поверите, до чего она громко орет на своих коров. И какими словами их обзывает! Как-то утром…

— Лео! — Голос и самый свирепый взгляд Уильяма пронзили Лео, приковав его к месту.

— Мой дорогой Лео, — сказал Эммет, — если мисс Фэнслер интересно узнать, что говорит по утрам Мэри Брэдфорд, ей придется прибегнуть к простейшему способу — встать в этот час и послушать. А пока я уверен, что ты согласишься признать подробный отчет не отвечающим ни просветительным целям, ни внешнему декоруму.

— Если она восхитительна до такой степени, — вставил мистер Маллиган, — я сам должен задаться целью встать и послушать ее.

— Может быть, — предложил Эммет, — нам надо устроить коровий пикник с кофе и руганью, явиться в ночных пижамах и приготовиться пережить шок, который приведет нас в состояние полного бодрствования.

— Мистер Артифони говорит, — заметил Лео, — что шок — одно из опаснейших состояний, которое наступает после несчастного случая. Поэтому так важно быть внимательным после несчастного случая, чтобы…

— Мистер Артифони, как я понимаю, — сказал мистер Маллиган, — это местный оракул, отвечающий за расположенный выше лагерь.

— Совершенно верно, — подтвердила Кейт, — и бывают моменты, когда столь удобную с точки зрения Лео близость лагеря решительно перевешивает влияние не только высказываний мистера Артифони, безусловно разумных, полезных, но все-таки применимых к весьма специфическим ситуациям, — она послала Лео улыбку, — но еще и семидесяти мальчишек. Каждый раз, как я вижу собравшуюся компанию мальчиков, меня охватывают опасения за будущее человечества. Это, несомненно, объясняет, почему я остаюсь старой девой и ничего персонально не делаю ради будущего человечества. Выпьем кофе в гостиной?

Рид с удивлением и удовольствием увидел, что Лео, Эммет и Уильям уходят в одну сторону, тогда как Кейт в сопровождении мистера Маллигана и самого Рида направляется обратно в гостиную.

— Черный, пожалуйста, — попросил мистер Маллиган. — Можете говорить что угодно, мисс Фэнслер, о моих оргиях и называть себя старой девой, боюсь, если вы и дальше будете управлять домочадцами в столь эффективной и мужественной манере, вас саму обвинят в проведении оргий. Не считаете ли, — продолжал он, с удовольствием потягивая кофе и согласившись выпить бренди, — что нам нужно объединиться и устроить совместную оргию, просто чтобы иметь право заявить об этом? Не связаны ли мы определенной обязанностью подливать воду на мельницу Мэри Брэдфорд?

— Как раз об этом я думал сегодня утром, — подхватил Рид. — Она положительно побуждает людей внушать ей отвращение. Будь я, Боже меня сохрани, ее мужем, я бы лично засовывал свои носки в пылесос. До чего ж это гнусно звучит. Понимаете, что я имею в виду?

— Абсолютно, — подтвердила Кейт. — Можешь привлечь Эммета и Уильяма к какому-нибудь подходящему адскому плану. Но будь добр оставить меня и Лео в покое. Честно сказать, эта женщина в равных пропорциях ужасает и устрашает меня, а за Лео я несу ответственность.

— Конечно, никто не желает в малейшей степени уподобляться нашей громогласной соседке, — заметил мистер Маллиган, — но нельзя ли спросить, не представ в дурном свете, кто такие Эммет и Уильям? Как видите, милая леди, сама формулировка вопроса предполагает невинный и благоразумный ответ.

— Вы вполне уверены, что в ответ не услышите, будто это мои любовники, незаконнорожденные дети или члены моей банды?

— Вполне. Как я понял, их обязанности связаны с Лео, который является вашим племянником.

— Что касается Уильяма, да. Кстати, Лео действительно мой племянник. Несомненно, уже высказывались предположения, что это результат совершенного мной небольшого неверного шага. Существует ли, между прочим, слово «теткинский» аналогичное «родительскому»?

— Сомневаюсь, — сказал мистер Маллиган. — Возможно, мы можем его изобрести. Мне всегда казалось, что основной причиной для написания «Поминок по Финнегану» Джойсу служила забава с изобретением слов.

— Итак, выполняя свои теткинские обязанности, я наняла Уильяма в качестве приятеля и наставника Лео, так сказать, компаньона для юного Телемаха. Уильям с гордостью носит звание аспиранта университета, где я преподаю. Одно серьезное осложнение, связанное с приглашением в компаньоны племяннику на лето аспирантов мужского пола, заключается в том, как сказал Ивлин Во, что их, как маленьких мальчиков, либо слишком мало, либо чересчур много, но Уильям прекрасно справляется с Лео. Поскольку Лео посещает лагерь, обязанности Уильяма не очень обременительны. Он пользуется великолепной библиотекой, полным обеспечением и вдохновляющим обществом Эммета.

— Равно как прекрасно содержащимся домом и услугами вашей замечательной миссис Монзони.

— Вы знаете миссис Монзони, мистер Маллиган?

— Не очень. Но стоит ли говорить, что я слышал о некоей возмутительной молодой женщине по имени мисс Фэнслер, не способной самостоятельно готовить, убирать, выполнять прочие хозяйские обязанности и даже присматривать за своим племянником. Вы новичок в этой жизни, мисс Фэнслер. Я провожу лето здесь уже больше десяти лет и усвоил, что деревенские жители так часто подозревают всех в неприглядных поступках по той причине, что сами в большой степени к ним причастны. Знаете, кстати, какое, по данным полиции штата Вермонт, преступление считается самым распространенным в сельском штате Новая Англия?

— Самогоноварение? — предположила Кейт.

— Может быть, — сказал мистер Маллиган, обращаясь к Риду, — господин окружной прокурор нам расскажет.

— Полагаю, инцест, — ответил Рид.

Мистер Маллиган кивнул:

— Чаще всего отца с дочерью, хотя есть и прочие варианты.

— Вы меня ужасаете.

— Естественно, милая леди. Но если вы остановитесь и минутку подумаете, то поймете, почему деревенские жители, даже получившие самое ханжеское воспитание, способны вообразить ситуации, которые мы, горожане, считаем доступными лишь фантазии гениев вроде Фолкнера; для ваших же деревенских жителей это, так сказать, врожденная привычка.

— Я уверена, Мэри Брэдфорд, несмотря на всю свою порочность, никогда не совершала инцеста, равно как и остальные члены ее семьи.

— Возможно, вы правы. Но я смею в определенной степени провозгласить себя знатоком нравов, и есть мало грехов, на которые мог бы счесть неспособной леди, чьим именем торжественно поклялся больше не осквернять своих уст нынче вечером. Можно осведомиться, чем занимается Эммет?

— Он просматривает и пытается привести в некий порядок бумаги Сэма Лингеруэлла, чтобы их можно было окончательно распределить. В данный момент отбирает все, что касается Джойса, и, к моему удивлению, твердо считая Джейн Остин единственным романистом, достойным упоминания, весьма заинтересовался, особенно «Дублинцами». Эммет не прекращает ворчать по поводу одобрения Лингеруэллом пристрастия Джойса к форме короткого рассказа. Конечно, Джейн Остин не писала коротких рассказов. Вы ведь знали мистера Лингеруэлла, раз он был вашим издателем?

— Он отошел от активной издательской деятельности прежде, чем я появился на сцене. Я слышал, что он приобрел этот дом, но никогда его здесь не встречал.

— Ну, учитывая все обстоятельства, Эммет отлично справляется. Его здесь удерживает лишь пробудившийся интерес к «Дублинцам», ибо он ненавидит деревню, боится змей, буквально дрожит с головы до пят при мысли о прогулке в открытом поле и отправляется в ближайший город с населением в три тысячи человек, где мы совершаем покупки, ради чистого удовольствия пройтись по тротуару и взглянуть на голубя. Лео он тоже весьма полезен, хотя Эммет относится к тому типу людей, которые, ощутив желание заняться физическими упражнениями, будут лежать и ждать, когда оно угаснет. Но он разговаривает с Лео так, словно они оба недавно принадлежали к обществу «золотой молодежи», перелетающей на реактивных лайнерах с одного модного курорта на другой, и от скуки оставили это занятие. Это просто прекрасно для Лео, с которым всегда обращались как с опозорившим свой отряд бойскаутом.

— Кажется, Уильям и Эммет вполне приятные собеседники, — вставил Рид, — но ты уверена, что они, как бы это сказать… полностью удовлетворяют потребности Лео?

— Все, чего они не способны удовлетворить, вполне возмещает мистер Артифони со своим лагерем. На мой личный вкус утонченность Эммета гораздо полезнее лагерных грубостей, но, может быть, мне не следует признаваться в этом. Лео имеет возможность начинать день здесь, целясь с Уильямом из незаряженного ружья и обсуждая с Эмметом Джойса, а потом отправляется в лагерь, где после присяги знамени и молитвы осваивает более глубокомысленные аспекты толкания ядра, разработанные Бобом Кузи.

— Кейт, — вымолвил Рид, — ты потрясающая женщина. Боб Кузи, подумать только!

— Позвольте выразить вам признательность, дорогая леди, — сказал мистер Маллиган, поднимаясь, — и попрощаться. В этот уик-энд я устраиваю коктейль и буду рад, мисс Фэнслер, если вы с мистером Амхерстом, а также Эммет и Уильям навестите меня в субботу вечером при условии, что сумеете оставить Лео с миссис Монзони. Надеюсь, смогу обещать, что никто не станет столь часто упоминать Мэри Брэдфорд.

Кейт приняла приглашение, пообещав передать его Эммету и Уильяму. Рид дал несколько уклончивый ответ, сказав мистеру Маллигану, что в данный момент не знает, останется ли в деревне, не питая, в отличие от Эммета, пристрастия к Джеймсу Джойсу. Но если останется…

— Завтра где-то во второй половине дня я ожидаю приезда двух моих друзей, — сообщила Кейт. — Вы с облегчением узнаете, что это женщины. Если мы все явимся, численность нашей компании может существенно превзойти вашу, но, с другой стороны, решительно заверяю, что Грейс Нол украшает любую компанию.

— Та самая Грейс Нол? Неужели вы с ней коллеги?

— Увы, уже нет. Она вышла на пенсию. Но по-прежнему остается «той самой» Грейс Нол. Она приезжает с моей молодой сослуживицей, которая также связана дружбой с Уильямом.

— Буду рад видеть вас всех в субботу, дорогая леди, — сказал мистер Маллиган, протягивая руки с церемонным поклоном. — Итак, до субботы, и передайте мои особые приветствия блистательному профессору Грейс Нол. Очень рад познакомиться с вами, мистер Амхерст. Надеюсь, что вы предпочтете остаться.

— Кто такая блистательный профессор Грейс Нол? — спросил Рид, когда мистер Маллиган величественно удалился из комнаты. — Она в самом деле блистательная?

— В академическом мире, — сказала Кейт, — почти невероятно блистательная.

Глава 4

МИЛОСТЬ БОЖИЯ

Блистательный профессор Грейс[12] Нол с безрассудным отчаянием наблюдала, как живописное шоссе Таконик-Парквей пролетает мимо нее — или она по нему — со скоростью семьдесят миль в час. Сидевшая за рулем Эвелин Чинзана безусловно знала свое дело; больше того, сама Грейс Нол, приближавшаяся к семидесяти, любила быструю езду и по логичным соображениям не должна была страшиться смерти. Эвелин еще не стукнуло тридцати, и пока она определенно не проявляла никакой склонности к самоубийству. Старые леди по возможности не должны вести себя подобающим для старых леди образом, особенно пребывая в ярости из-за вынужденной необходимости уходить на пенсию, будучи на высоте положения. И чертовски высокого положения, думала Грейс, хотя, на мой взгляд, им не следовало бы его занимать.

— Полагаю, машина в полном порядке? — спросила она, надеясь, что вопрос звучит небрежно.

Лина, как все ее называли, усмехнулась и сбросила скорость до приличных пятидесяти пяти.

— Извините, — сказала она, — я, наверно, задумалась. Торжественно обещаю — никаких революционных выходок сверх шестидесяти миль в час.

Грейс с интересом уставилась на молодую женщину. Как они отличаются, размышляла она, от молодых женщин моего времени, разумеется, тех, у кого было право на выбор. Большинство современных юных леди выбирают дом в пригороде в комплекте с мужем и младенцами, но даже такие, как Лина, получившая степень доктора философии и блестяще проявляющая себя в науке, кажется, находят время водить машину, танцевать, готовить и заниматься любовью, причем все это с одинаковым мастерством.

На самом деле любовью Лина не занималась, о каковом факте и думала, когда стрелка спидометра забралась выше семидесяти; она реально не занималась любовью, равно как и Уильям, что имело еще большее значение. В этот уик-энд она собирается шагнуть навстречу ему через неуклонно расширяющуюся пропасть девственности. Какой оборот речи! Она хорошо представляла свой ужас, если б заметила его в студенческой газете. Пропасти не расширяются, по крайней мере, на глазах у человека, написала бы она в эту студенческую газету, отмечая лишь наиболее очевидную нелепость. Чертов Уильям. Черт. Черт. Черт.

— Собственно говоря, — сказала Грейс, — я нисколько не возражала бы против пешей прогулки. Извините меня за докучливость, но однажды мне довелось пережить весьма неприятное приключение в «паровике Стэнли»[13], а вы ехали на восьмидесяти. Может быть, просто отсюда казалось, что восемьдесят.

С виноватой улыбкой Лина снова замедлила ход. Дорогая профессор Нол. Старомодная распустеха, другого слова не подберешь, и неимоверно блистательная. Уильям рассказывал, что, когда она впервые вошла в аудиторию, чтобы прочесть лекцию, он подумал, будто уборщица лишилась рассудка и собирается произнести речь. Разумеется, только до той минуты, как она открыла рот. Неопрятная и угловатая, с неровно болтающимися от лодыжек до щиколоток оборками, в сильно стоптанных башмаках, с волосами, как будто собственноручно отхваченными кухонным ножом… Но и в семьдесят лет она отвергла предложенную за проведение одного семинара по Чосеру сумму в двадцать пять тысяч долларов, отказалась, располагая другой рыбкой для жарки. Настоящая старомодная ведьма, думала Лина. Сколько всего она упустила в своей жизни?

— Из описания Кейт, — продолжала Грейс, — я поняла, что ее окружение представляет собой довольно взрывоопасную смесь из маленьких мальчиков и Джеймса Джойса. Я, естественно, ни того, ни другого не понимаю, но полагаю, что каждый должен с готовностью приобретать новый опыт. Я недавно читала «Любовника леди Чаттерлей» после легального переиздания. Мне показалось, бедняжке Констанс попросту было нечем занять время.

— Наверно, ей следовало прослушать курс по средневековой символике, — ехидно вставила Лина.

— Она могла выбрать кое-что и похуже, как, на мой взгляд, и случилось.

— Нет никакой реальной связи между Джойсом и Лоренсом, — с удовольствием объявила Лина. — Фактически наоборот. Я поняла, что они ненавидели книги друг друга. — Хоть профессор Нол и была величайшим живущим ученым-медиевистом, для нее все написанные после промышленной революции романы оставались детским развлечением, которое детям через определенный период времени надоедает. — Судя по сообщениям Уильяма, Эммет нашел несколько интереснейших писем по поводу «Дублинцев». Уильям, конечно, весьма осторожен и всегда пишет, поглядывая одним глазом в юридический справочник.

— «Дублинцы», это что? Там присутствует Леопольд Блум?

— Нет. Весь смысл «Дублинцев» вот в чем. Это рассказы о разных людях из Дублина, находящихся на разных стадиях физического и духовного паралича. — Лина вспомнила последний рассказ из «Дублинцев» — «Мертвые» — о страсти Габриела Конроя к своей жене и о Майкле Фюрее, который умер, постояв под дождем, — умер из-за любви. Она вспомнила Блума на пляже Сэндимаунта из «Улисса», мечтавшего о любви, и хромую девушку, мечтавшую о любви. О Боже.

— Надеюсь, что просто отсюда казалось восемьдесят, — сказала Грейс.

— Скажите, профессор Нол, — спросила Лина, — вы когда-нибудь замечали, что когда у вас что-нибудь на уме, то и дело вставляешь это в разговор, а в голову лезут соответствующие пассажи из книг? По-моему, так бывает с изголодавшимися мужчинами в тюремных лагерях и с теми, кто только что бросил курить.

— И еще насчет секса, — добавила Грейс, не сводя глаз со спидометра. — Я постоянно это замечала. Разумеется, много лет назад.

— В любом случае мы почти доехали до поворота, — сказала Лина, замедляя ход.

Грейс развернула листок с письменными указаниями Кейт и принялась читать вслух.

Несмотря на угрозу дождя, Рид и Кейт шли через луг, с которого только что скосили траву. Коричневый пес, демонстрируя всеми способами, что стоит под знаменами Рида, сопровождал их. Шагая по краю поля площадью в пятьдесят акров, они видели, как сноповязалка подъехала и взялась за работу с другой стороны.

— Ему приходится убирать, — сказала Кейт, — хоть трава еще, может быть, не совсем высохла. Если дождь намочит скошенную и лежащую на земле траву, ей конец. Таковы накопленные мною профессиональные познания в фермерском деле. — Они вместе следили за сноповязалкой, которая подхватывала и с помощью некоего невидимого процесса превращала траву в аккуратные прямоугольные вязанки, а потом швыряла их в фургон. — Мне никогда не надоедает на это смотреть, — призналась Кейт.

— Давай переправимся через ручей и поднимемся на холм, — предложил Рид. — Я хочу с тобой поговорить. Не знаю, почему я считаю возможным протестовать против вторжения находящихся вдали машин в мою личную жизнь, но я против этого протестую. Мы должны перепрыгивать через колючую проволоку?

— Нет, конечно. Ты безнадежно порвешь брюки. Надо униженно лечь на землю и проползти внизу. Вот так. — Кейт выполнила маневр с изяществом, свидетельствовавшим о богатой практике. — Осторожно, — предупредила она, — выбери место, где нет коровьих лепешек.

— Возможно, — задумчиво проговорил Рид, — если бы я занимался теннисом и постоянно прыгал через сетки…

— До чего утомительны энергичные, бодрые люди, — заметила Кейт. — Этим летом полным-полно бодрых и энергичных молодых людей. Все юноши, выступающие в роли воспитателей Лео в лагере, проведя восемь долгих часов с мальчишками, начинают играть в жаркие игры вроде баскетбола, когда, на мой взгляд, любой здравомыслящий человек улегся бы со стаканом охлажденной выпивки. Как говорится, de gustibus[14]…

— Кейт.

— М-м-м.

— Выходи за меня замуж.

Кейт на минуту вытаращила на Рида глаза, а потом потрепала его по плечу:

— Очень мило с твоей стороны, Рид, правда, но нет, спасибо.

— Я ведь не чашку чаю тебе предлагаю. Бог свидетель, я слышал, как люди гораздо глубже обдумывают предложение пообедать в конкретном ресторане.

— Но, возможно, речь шла о кардинальном выборе между двумя ресторанами. Что Уильям Джеймс[15] называл принудительным вариантом. Я не собираюсь выходить замуж.

— Не означает ли это, что есть мужчины, за которых ты хочешь выйти замуж, и мужчины, желающие на тебе жениться, но они всегда разные? Кто это сказал?

— Барри[16]. Но я совсем не то имела в виду, Рид. Этот вопрос имеет широкий аспект.

— Вот не знал, что обращаюсь к смиренной и робкой классной даме.

— Знаешь, я до последнего времени никогда не переставала раздумывать о значении этих слов. Их говорят юные влюбленные, и мы склонны думать, что они означают одно — жизнь коротка, юность мгновенна, а дни пролетают. Но это гораздо глубже. Ты не замечал, что у каждого известного тебе человека есть либо мир, либо время, но никогда не бывает того и другого. Тем, у кого есть мир, — работа, дело, место, где проходит жизнь, — всегда недостает времени. Таково условие обладания миром. Но люди, располагающие временем, — вдовы, сидящие на скамеечках в парке, старики, женщины, дети которых учатся в школе или просто самостоятельно бегают, — лишены мира. Либо мир, либо время, но не то и другое одновременно. Я решила, что мне скорее нужен мир.

— И ты уверена, будто брак связан только со временем.

— Со временем или, если угодно, с другим миром, к которому я, так уж вышло, не приспособлена. Это лето стало для меня откровением, Рид. Я испробовала домашний мир, который мне не понравился, несмотря на всю предоставленную моим братом помощь, и получила в свое распоряжение время, нерасписанное, заполняющее весь день. Я подумала… ну, сперва почитала книжку, а потом в самом деле подумала о том, что мне следует в первую очередь сделать, а потом не взялась за дело, и, в конце концов, как моряк, потерпевший крушение, из стихотворения Милна, позорно улеглась, и вообще ничего не стала делать.

— Чем все кончилось для моряка?

— Все в порядке, его спасли. Но я не потерпела кораблекрушение, просто ненадолго попала в штиль. Рид, я уверена, ты не понимаешь, какое я эгоистичное, неженственное и нехозяйственное существо. Я действительно не желаю ни о ком заботиться или становиться ангелом дома. Предпочитаю поспорить с Грейс Нол о средневековой символике. Попробуй-ка объяснить это в каком-нибудь женском журнале.

— Моя дорогая, я вовсе не хочу, чтобы обо мне заботились, и не могу утверждать, будто меня больше всех прочих привлекают твои ангельские качества. Разве не можем мы жить в одном мире, проводя вместе определенное количество времени?

— Знаешь, первым делом, когда тебе захочется пригласить на обед своего босса или он пригласит тебя в гости, от чего нельзя отказаться, выяснится, что я должна составлять меню, раздобывать новое вечернее платье, ибо старое все твои знакомые уже видели, и причесываться, и поддерживать за столом разговор с юристами… Мы и так можем быть вместе, когда пожелаем развлечься, и я предпочитаю тебя таким, а не связанным, словно боров, по рукам и ногам, скрывающим от всего света свою ведьму-жену. Просто Рид, а не мой муж, мой дом, мои занавески — скорее две орбиты, как сказал Рильке, частично пересекающиеся друг с другом. Слушай, ведь ты так и не рассказал мне, даже в тот день на холмах, как там в Англии.

— На холмах у меня голова другим была занята, равно как и сейчас. Англия примечательна главным образом тем фактом, что тебя там не было.

Уильям с Эмметом вышли из дома и после соответствующих приготовлений уселись в шезлонгах на солнышке. Эммет намазывался лосьоном для загара, а Уильям каким-то средством с идиотским названием, которое обещало и, как ни странно, обеспечивало защиту от насекомых.

— Оно может наградить тебя раком кожи, — жизнерадостно сообщил Уильям, — но предохраняет от укусов. Хочешь?

— Нет, спасибо. Насекомые по каким-то причинам не находят меня неотразимо привлекательным. Фактически они кусают меня лишь в отсутствие любых прочих одушевленных существ, и то только в качестве последней альтернативы голодной смерти. Предполагается, будто это каким-то образом связано с близостью расположения кровеносных сосудов к поверхности кожи. Но есть еще масса всевозможных теорий.

— Никогда б не подумал, что тебя волнует загар.

— Он меня не волнует, — возразил Эммет. — То есть не вызывает тревожных раздумий и не ввергает в нетерпеливый трепет. Но считаю ровный загар приятней того вида, точно тебя окунули в котел с кипятком, после чего кожа стала слезать клочьями.

— Это, конечно, не мое дело… — начал Уильям.

— Что всегда служит верным признаком абсолютной уверенности в обратном.

— Может быть, ты и прав. Опустим вводную часть. Но зачем ты подчеркиваешь свою манерную утонченность, положительно искушая каждого, очутившегося в пределах слышимости или уловившего сплетни, называть тебя жалким слизняком?

— Откуда ты знаешь, что я не жалкий слизняк, повторяя твое, извини за такие слова, грубое выражение?

— Во-первых, ты явно удерживаешься от содрогания при виде Лео.

— О Боже, неужто так явно? Мне очень жаль. Я не возражаю против некоторых маленьких мальчиков лет пяти в коротких штанишках, подстриженных под принца Чарльза, благослови Господь их маленькие аристократические сердечки. Лео — тучка на радужном небосводе, ты так не считаешь?

— Лео в полном порядке, пока к нему серьезно относишься и уважительно с ним обращаешься. Ты не ответил на мой вопрос.

— На какой вопрос, дорогой Уильям?

— О черт, Эммет, я признаю тебя занимательным, чересчур занимательным, и особенно восхищаюсь твоей способностью поглощать спиртное.

— Твои собственные способности выше всяких похвал.

— Но не так, как твои. Чем дальше к вечеру, тем умней ты становишься. Думаешь, твоя стойкость к выпивке как-то связана с непривлекательностью для москитов?

— Кейт мне сообщила, что тут водятся не столько москиты, сколько мошки и нечто вроде летающих муравьев. Ты явно силишься что-то сказать, так скажи.

— Я ничего не имею против педиков как таковых, хоть их в последнее время многовато развелось, но ведь три года назад у тебя был страстный любовный роман с замужней женщиной. Зачем ты так упорно доказываешь, будто ни одно существо, женственней мальчика из церковного хора, не способно вселить в тебя страсть?

— Могу я почтительно поинтересоваться, откуда…

— Не волнуйся. Это вовсе не общее достояние. Лина Чинзана, которая приезжает на этот уик-энд, училась в школе с твоей… м-м-м… любовницей. Они близкие подруги. Мы с Линой тоже друзья. Никто из нас, как ты, возможно, догадываешься, не разносил сплетен после того, как твоя… м-м-м… любовница рассказала Лине. Позволь мне, однако, снять грех с души, признавшись, что я известил Кейт. Она, естественно, беспокоилась насчет тебя и Лео. Кстати, я знаю ее три года, и она зарекомендовала себя неподкупной, как Карлейль, и немой как могила.

— Мне всегда казалось, — изрек Эммет, осматривая свои ноги в поисках признаков загара, — что слово «любовница» необходимо употреблять с большей точностью. Не следует ли нам в этимологическом смысле закрепить его за женщиной, которой мужчина оказывает финансовую поддержку, как правило, предоставляет ей некий кров, одевает и ожидает, что она ляжет с ним в постель, когда он того пожелает?

— Я не совсем понимаю…

— Сегодня мы называем им каждую женщину, которая занимается любовью с мужчиной. Но, в конце концов, почему она должна быть его любовницей? Не лучше ли называть их обоих возлюбленными?

— Попробуй растолковать это Мэри Брэдфорд.

— В задницу Мэри Брэдфорд, если ты можешь смириться с подобной идеей. Что, кстати, напомнило мне, раз уж мы завели столь конфиденциальный и милый, чтобы не сказать девичий, разговор, давно ли ты сам на свой благочестивый манер спал с женщиной хотя бы в грезах?

Уильям встал:

— Извини, Эммет. Я тебя явно раздосадовал. Прошу принять мои извинения. Я просто думал…

— Ох, сядь, ради Бога. Что особенно меня бесит в людях, приверженных целомудренному образу жизни, так это их уверенность, будто, заговорив о своей чистоте, они ее осквернят. Я вовсе не собирался с тобой расквитаться, только хотел оказать услугу, смиренно, как ты, полагаю, хотел услужить мне. Ну, не важно. Я чертовски влюблен в замужнюю женщину, которая вышла замуж за истинную скотину и не может получить развод. Я взялся за эту летнюю работу по той причине, что она вовлекает меня в серьезные размышления о современной литературе, так как более ранние, более мелодраматические произведения слишком уж бередят мне душу.

— Сочувствую. А где она этим летом?

— Со своим мужем. Поплыли на какой-то чертовой яхте. Не будешь неистово протестовать, если мы поговорим на какую-нибудь другую тему?

— Ладно, давай про Джеймса Джойса. Как дела с ранними письмами?

— Покорно благодарю. Ну-с, Сэм Лингеруэлл был поистине великий человек. Когда проветришься от своего противомоскитного снадобья, заходи, покажу тебе несколько писем. Если, конечно, на нас не свалится Лео со своей атлетической когортой. Знаешь, по-моему, я встречал твою Лину. Похожа на итальянку, необычайно жизнерадостна и обожает поэзию восемнадцатого века? Так это она приезжает с Грейс Нол? Вообрази себе дом, где находятся три столь достойные и блестящие женщины, все незамужние и питающие вдохновенное пристрастие к целомудрию.

— Что это, черт возьми, означает?

— Элементарно, мой милый мальчик. Одна так закоснела в своем целомудрии, что остается лишь лечь с ним в могилу. Другая уже сожалеет о своем целомудрии и вскоре, как я бы рискнул догадаться, с удовольствием принесет его в жертву первому мужчине, который предстанет в правильном свете среди окружающих алкоголиков, а третья…

— Это чертовская гнусность! — Уильям вскочил, опрокинув пузырек со снадобьем, которое вылилось на землю к великому смятению очутившихся на его пути муравьев.

— А третья…

— Эммет, ради Христа…

— А, вижу, как возвращается жизнерадостный Лео в сопровождении самого мистера Артифони.

— Наверно, — сказал Уильям, — мне следует извиниться. Мне казалось, я действую из лучших побуждений.

— Никаких извинений не требуется, ибо, насколько я знаю, никого нет поблизости. Это было всего лишь предостережение или, скажем, предположение. Мне очень понравилась мисс Лина Чинзана, когда я с ней познакомился, равно как и любимой мной женщине. Надеюсь, тебя не оскорбил откровенный намек на утраченную девственность Кейт Фэнслер. Уверен, ее бы не оскорбил.

— Да к черту девственность, — сказал Уильям.

— И я думаю точно так же, — подтвердил Эммет, медленно и с достоинством поднимаясь. — Предвкушаю вторжение в наш дом женского элемента, особенно Грейс Нол. Не знаешь, когда ожидается их прибытие?

Тем временем мистер Маллиган совещался со своей горничной, по совместительству поварихой, насчет завтрашней вечеринки с коктейлями.

— Хорошо бы, дождя не было, — сказал он, — ибо я пригласил целый город Араби, и, если мы не сможем выплеснуться на лужайку, придется выплескиваться наверх к спальням. Поклонимся, миссис Паскуале, всем имеющимся богам.

Глава 5

АРАВИЯ

То ли вследствие неэффективности молитв миссис Паскуале или ее богов, то ли просто по метеорологическим условиям, погода в субботу выдалась хуже некуда. Нескончаемый дождь промочил лужайку и деревья, оставив на всех столах и стульях обширные лужи.

— Впрочем, — заметил мистер Маллиган, обращаясь к миссис Паскуале, — наперед не угадаешь. В конце концов, про погоду в Беркшире говорят: если она тебе не нравится, обожди десять минут. Мы вытерли в спальнях пыль, миссис Паскуале?

Миссис Паскуале, что-то делавшая с крутыми яйцами, не обращала на него внимания. Он побрел к окну гостиной и стал в него смотреть.

Конечно, весь город Араби не собирался прийти, лишь его летние обитатели, а из них только те, кто на уик-энд остался дома и кого мистер Маллиган счел достойными приглашения. Постоянных жителей не приглашали и не ожидали. Мэри Брэдфорд, чьих предков явно что-то связывало с «Мэйфлауэром», и ее муж из Скарсдейла могли получить приглашение на основании общего социального статуса, но ее личные качества заставляли от этого воздержаться. Летняя публика тактично предполагала, что Брэдфорды, неизменно, пусть даже не каждый раз, получающие приглашения, не имеют возможности бывать на коктейлях, поскольку в это время доят коров.

Если цитировать стандартный иллюстрированный путеводитель по Беркширу, город Араби находится к северу от Питтсфилда и обязан сохранностью сельского колорита тому факту, что его обошли железнодорожные пути. Он безусловно считается в западном Массачусетсе примечательным, если не уникальным, будучи абсолютно лишенным каких бы то ни было коммерческих предприятий. Почту доставляет сельская бесплатная служба, а обитатели Араби научились жить, примирившись с необходимостью отправляться за пачкой сигарет за восемь миль. Налоги тут высокие, так как деньги на строительство дорог и школ можно собрать лишь с оценочной стоимости домов. С летней публики взимают налогов фактически, но не из принципа, вдвое больше, чем с местных жителей, что совет асессоров посчитал исключительно справедливым, ибо летняя публика определенно богаче Креза. Как известно, мистер Маллиган обнаружил, что его сарай — строение средних размеров, изначально предназначенное для содержания лошадей, в котором он держал свой автомобиль, — был оценен почти вдвое дороже коровника Брэдфорда, где хранилось целое состояние в виде оборудования для переработки молока и подъемника для вязанок сена. Но почему-то у летней публики никогда не хватало времени или энергии для тщательного расследования подобных вопросов.

Название «Араби» часто комментировалось, так как это почти единственный из городов Новой Англии, названный не в честь какого-нибудь английского герцогства и не каким-нибудь индейским словом. Легенды о происхождении непонятного наименования широко гуляли и обладали равной сомнительностью. В самой распространенной из них говорилось, что один из ранних поселенцев возомнил себя шейхом и любил сообщать, будто он «из Аравии». Каким образом он трансформировал эту странную склонность в название города, никогда должным образом не разъяснялось, и скорее всего не разъяснится.

К второму уик-энду июля почти все приезжающие на лето были «на месте» и почти все толпились в гостиной мистера Маллигана. Контингент из дома Кейт численностью в шесть человек явился к середине вечеринки, когда случайные гости уже готовились уходить, а веселье почти достигло высочайшего уровня децибелов. Мистер Маллиган приветствовал вновь прибывших с максимальным энтузиазмом и немедленно объявил, что намерен монополизировать Грейс Нол как чрезвычайно достойную и восхитительную, а также Лину как восхитительную и ему неизвестную.

— Надеюсь, о молодом человеке как следует позаботятся, — крикнул он Эммету и Уильяму, которые угощались мартини.

— Он отправился в гости, — сообщил Уильям.

— К приятелю из веселого дневного лагеря, — добавил Эммет. — Его очередь приглашать друзей на копченые колбаски и дыню. Должен сказать, что в деревне невероятно кипучая общественная жизнь.

— Мартини или скотч? — спросил Рид у Кейт.

— Что скажешь, если я попрошу «Манхэттен»?

— Виски со сладким вермутом? Я знаю, ты так изменишься, что, может быть, согласишься выйти за меня замуж, и предчувствую, что, если изменишься до такой степени, я, возможно, в конце концов не захочу на тебе жениться.

— Доводилось мне слышать и более галантные замечания.

— А я вовсе и не галантный. Просто старый, глупый и все понимающий.

— Что именно понимающий, Рид? Это так на тебя не похоже. Когда у меня возникает смутное ощущение понимания, ты всегда обвиняешь меня в каком-то специфическом женском идиотизме.

— Если хочешь знать, наша прогулка по холмам — только часть целостной сельской интерлюдии, которую я созерцаю с полным удовлетворением. Что там вещал мистер Артифони насчет физической формы и общепринятых форм первой помощи, когда мы вернулись вчера с холмов?

— Он говорил о Мэри Брэдфорд.

— Снова об этой женщине? Просто трудно поверить.

— Не могу не согласиться. Похоже, все проезжавшие по дороге автомобили, в которых родители везли своих отпрысков в лагерь или навещали их там, пугали цыплят Мэри Брэдфорд или грозили ее детям, как она утверждала, немедленным уничтожением. Она отправилась к въезду в лагерь, где высказывала громкие устрашающие замечания и рассуждала о преследовании мистера Артифони в судебном порядке. Я верю, что она действительно вынудит местного полицейского штрафовать родителей за превышение скорости. В любом случае в глазах мистера Артифони была жажда крови.

— И конечно, он первым делом пришел поговорить с тобой.

— Ну, я тут новенькая, поэтому предполагается, что у меня выше сопротивляемость местным сплетням и жалобам. Вдобавок он привез домой Лео, что с его стороны было очень любезно. Куда это ты устремил свой самый что ни на есть прокурорский взгляд?

— На мистера Маллигана, — отвечал Рид. — Возможно, он не устраивает оргий, но это явно наиболее шустрый после Дон-Жуана ходок, и вкусы у них приблизительно одинаковые, если я правильно припоминаю свидетельские показания Лепорелло.

— Вижу, — согласилась Кейт, — и Уильям, черт побери, тоже видит. Ну, в конце концов, ей сильно за двадцать, и предположительно она знает, что делает.

— Я сильно сомневаюсь, — угрюмо заявил Рид, — что хоть кто-то из нас это знает. Выпей еще.

— Должна сказать, твои мрачные замечания мне нисколько не льстят.

Рид взглянул на нее.

— Простой факт, — сказал он, — заключается в том, что я тебя люблю и хочу, чтобы ты вернулась в Нью-Йорк и приличествующим образом предалась прегрешениям вместе со мной в квартире с кондиционером. Если желаешь знать мое мнение, большинство горожан одним рангом ниже представителей курортной «золотой молодежи» и авторов грязных статеек в «Эсквайре» невинны, как еще не родившиеся ягнята.

— Кстати о ягнятах, обреченных на заклание, — заметила Кейт.

— Вижу, и именно поэтому мне пришла на ум эта фраза. Как считаешь, он собирается соблазнить ее в ходе вечеринки или сразу же после? Или сначала расскажет про форму и функцию в французской…

— Лучше пойдем поговорим с Уильямом.

— С Уильямом разговаривает Эммет.

— Он дважды выпил и, скорее всего, собирается выпить в третий раз. Ты не можешь вмешаться?

— Кейт, — сказал Рид, без лишней деликатности начиная плечом прокладывать себе путь в толпе, — ты должна объяснить мне все насчет Уильяма.

— Я ничего не могу объяснить насчет Уильяма, — отвечала Кейт. — Я ничего не могу объяснить насчет Эммета, Лео и любого другого. Нынче утром Эммет с убийственными подробностями объяснял мне Джеймса Джойса, и я пришла к выводу о своей неспособности объяснить все насчет Уильяма. Уильям! — окликнула Кейт, едва оказавшись в пределах слышимости последнего.

Уильям послушно преодолел разделявшее их короткое расстояние, лавируя в потоках гостей.

— Где Грейс Нол? — спросила Кейт.

— Остерхоффы рассказывают ей про искусственное осеменение.

— Боже, надо идти ее спасать. У вас нет особенных возражений против немедленного ухода, если удастся ее оторвать от подробностей личной жизни коров?

— С величайшим удовольствием, — пылко заверил Уильям, бросив взгляд в сторону мистера Маллигана и Лины, — готов уйти сию минуту.

— Знаете ли, — объявил подошедший к ним Эммет, — я обнаружил, что искусственное осеменение не вызывает у меня лихорадочного и захватывающего дух интереса. Предлагаю признать, что неискусственное осеменение гораздо любопытней, а неискусственное неосеменение еще более…

— Ох, заткнись, — неизящно выразился Уильям.

— Хотя, разумеется, — продолжал Эммет, понизив голос и завершая паломничество к Грейс Нол, — невнимание к неискусственному неосеменению лучше всего на свете.

— Не уходите, — сказал мистер Маллиган Лине.

— Но все уходят.

— Ну и пусть. Я о вас позабочусь. Вы просто не можете сейчас меня покинуть. Я всегда устаю от вечеринок с коктейлями приблизительно в это время, а когда ты их сам устраиваешь, нельзя встать и уйти, в чем и состоит величайшее неудобство устройства вечеринок с коктейлями по сравнению с их посещением. Что вы пьете?

— По-моему, мне лучше отказаться от выпивки.

— Никогда не отказывайтесь от выпивки, пока в состоянии думать, что лучше бы вам от нее отказаться. Это первое правило, позволяющее успешно вести жизнь в свое удовольствие. А естественно, жизнь в свое удовольствие — единственный возможный образ жизни, который следует вести в летнем доме в деревне в знойные месяцы. Выпивка — одно из немногочисленных простых удовольствий, оставшихся в современной жизни. Выпивка и любовь.

— Неужели любовь в самом деле простое удовольствие?

— Целиком и полностью, вы разве не замечали? Норман Мейлер[17] сколотил небольшой капитал, пытаясь преобразить любовь в простое удовольствие. Но единственный, кто преуспел в этом, — Джеймс Бонд, ибо сам он настолько прост, что едва ли способен получать иные удовольствия. Пробиваешь девичьи покрышки с помощью небольшого приспособления, разработанного для агентов под кодом 00, а потом наслаждаешься с ней на траве, одновременно увертываясь от выстрелов. Серьезные ошибки не обязательно осложняют жизнь.

— Боюсь, я довольно сложная личность.

— Совершенно верно. Но, как сказал нам Оскар Уайльд, простые удовольствия — последнее прибежище сложных натур.

Кейт и Уильям шли домой вместе. Уильям объявил, что отчаянно нуждается в свежем воздухе, и Кейт, подавив все свои цивилизованные рефлексы, решила его сопровождать. Рид повез домой Грейс Нол и Эммета, изъявлявшего почти неприкрытое стремление вернуться к бумагам Лингеруэлла. Кейт испытывала весьма сложные чувства по отношению к Уильяму, которых ни в коей степени не упрощала уверенность, что ее решимость не вмешиваться в его дела начинает, в конце концов, уступать необходимости в них вмешаться. Ей, конечно, не следовало допускать визита Лины Чинзано. Но она слишком поздно осознала накал отношений между Линой и Уильямом. Разумеется, о таких отношениях мог справедливо судить исключительно Генри Джеймс. Либо Уильяму придется снизить планку, либо Лина, не сумев взять подобную высоту, должна посвятить свою жизнь мирной дружбе по примеру Грейс Нол, и Кейт предстояло выбрать из двух этих крайностей наихудшую. Да еще если флирт с мистером Маллиганом…

— Каково непроизносимое имя этого стервеца? — спросил Уильям.

Кейт очень хотелось небрежно сказать: «Какого?» — но, не слишком умея изображать неожиданные приливы наивности, она просто ответила:

— Падриг, в гэльской транскрипции. — И добавила: — Наверно, друзья называют его Падди.

— Где он находит себе друзей? — продолжал Уильям. — В ближайшем серале?

— По-моему, ближайший сераль расположен в Стамбуле.

— А по-моему, у него наверху, где…

— Послушайте, Уильям. Не хочу выступать в роли женщины средних лет и высказывать теткинскую точку зрения, но вам, знаете ли, придется сделать выбор между абсолютно целомудренной жизнью и любовью молодой женщины. То и другое одновременно вам попросту не удастся, и чем скорее вы прекратите обманываться на этот счет, тем лучше.

— Я знаю, что никаких стандартов нигде не осталось, — заявил Уильям, — но безусловно внебрачные связи — далеко не единственный возможный образ жизни, даже для женщин старшего возраста, широко признанных образцом добродетели и в то же время снедаемых похотью.

— Ладно, — отрезала Кейт, замирая на месте. — Я сама признаюсь в возможно постыдной нерасположенности как к воздержанию, так и к супружеству, что, безусловно, делает меня в ваших глазах преступницей. Не перебивайте. Однако, как вам известно, бывают преступления, совершенные в результате бездействия и невмешательства. Если вы проводите с молодой женщиной часы, дни, недели, и даже не целуетесь, то нарываетесь на неприятности, и, когда они возникают, должны волей-неволей мириться с ними. Добавлю, — продолжала она, яростно пнув подвернувшийся на дороге камень, — раз уж мы обмениваемся столь бесстыдными замечаниями ad hominem[18], одно предложение: если вам хочется стать монахом, идите и постригитесь. Я окажу вам максимальную поддержку. Но если выбираете нецеломудренную жизнь, попробуйте отказаться от целомудрия. А теперь, если вы пожелаете уехать отсюда первым же поездом, я постараюсь найти кого-нибудь для Лео.

— Завтра утром есть поезд из Питтсфилда. Могу вызвать такси и успеть на него, если уж вам так хочется.

— Ох, перестаньте же, Уильям. Ничего подобного мне не хочется. Что без вас будет делать Лео, особенно в половине шестого утра? Я, конечно, хочу, чтобы вы остались.

— Не могу допустить, чтоб вы думали, будто я собирался вас обвинить, то есть мне никогда даже в голову не приходило предположение, будто вы совершили…

— Прелюбодеяние? Ничего страшного. Все отношения меняются, Уильям, и, хотя у меня масса всяческих старомодных наклонностей, к своему удивлению должна сказать, что, на мой взгляд, они изменяются к лучшему. Я по-прежнему предпочитаю галантность, даже, возможно, формальности определенного сорта. Но я также думаю, что секс, как сказал один ученый брамин, преступен лишь в одном случае — когда он не доставляет радости.

— Хотел бы я объяснить вам свои чувства.

— Успокойтесь. Сосредоточьтесь на разъяснении тончайших деталей просодии Хопкинса[19], ибо это тема вашей диссертации, и сумеете, как вам отлично известно, преодолеть связанные с ее написанием трудности. Вспомните мудрое изречение К.С. Льюиса — легче описать порог божественного откровения, чем принцип работы ножниц.

Позже ночью, когда Кейт, сославшись на полное изнеможение, улеглась в постель, натянув накрахмаленный жесткий чепчик, поворочалась, покрутилась и провалилась в беспокойный сон, кто-то разбудил ее, постучав в дверь и окликнув по имени. Сперва она подумала, что дом охвачен огнем, потом — что похищен Лео; две эти мысли беспокоили ее больше всего. Но это оказалась Лина, явно на грани истерики и готовая, как с первого взгляда определила Кейт, прямо в следующую секунду перепорхнуть эту грань. Однако, когда всхлипывания Лины утихли и Кейт приготовилась еще разок поговорить по душам с представителем молодого поколения об опасности прелюбодеяния, решительно придерживаясь в случае с Линой добродетельной точки зрения, последняя пробормотала имя Мэри Брэдфорд.

— Мэри Брэдфорд? Ну и что же могло случиться на этот раз?

— Она сказала, будто не думала, что в доме есть кто-то, кроме него. И, естественно, сразу пришла к заключению… это просто горело в ее глазах, а ничего не было, я хочу сказать, ничего серьезного… а Падриг сказал, что надеется, кто-нибудь перережет суке горло, если она не поостережется, и, конечно, она не станет терять времени и разнесет всю историю…

— Он прямо ей это сказал?

— Да. Когда она вошла в дом повидаться с ним, после вечеринки. Кейт, вы не будете возражать, если я попрошу вас кое о чем?

— Пойдемте на кухню. Я хочу приготовить какао.

— Какао?

— Почему бы и нет? Это ведь успокаивающий напиток, правда? А теперь слушайте меня, Лина. Мне не хочется слышать чересчур откровенных признаний, ибо вы утром возненавидите меня за это. Если Мэри Брэдфорд вошла до того, как вам выпал жребий страшнее смерти, это, может быть, лучший поступок в ее явно злодейской жизни. Падриг Маллиган не так уж плох, хоть я и подозреваю, что он не разбирается в форме и функции какой-либо национальной литературы, но если вам хочется кинуться головой в омут, я уверена, вы способны дождаться не столь спонтанной возможности, пускай даже не связанной с большой любовью. Пойдемте вниз.

— Но, — сказала Лина, когда они оказались на кухне, — девственность может стать тяжкой ношей.

— Все становится тяжкой ношей, особенно племянники, студенты и ранние письма Джеймса Джойса. Вспомните, дорогая моя, мудрые слова Китса: жизнь — юдоль, где закаляется душа. Знаете, я не имею ни малейшего представления о приготовлении какао. Давайте-ка лучше выпьем горячего разбавленного виски.

Глава 6

МЕРТВЫЕ

— Будь ты проклят, разрази тебя гром и провались в преисподнюю, — выпалил Рид. — Девушка! Девушка! Мы живем в век автоматизации, но в Араби, разумеется, нет автоматического коммутатора. Идиотов операторов, очевидно, набирают в ближайшем приюте для умственно отсталых бабуинов. Если б я знал номер в Бостоне, милая девушка, вряд ли стал бы вас утруждать. Мне известно, что в телефонном справочнике Бостона вероятней всего восемнадцать Джонов Каннингемов, и мы просто будем звонить всем подряд, пока не найдем нужного. Да, сегодня воскресенье, я осведомлен о днях недели. Нет, я не хочу звонить по этому номеру еще раз, я хочу отыскать нужного мистера Джона Каннингема. Знаешь, — поделился он с Кейт, прикрывая ладонью трубку, — вроде бы я пробился к функционирующему участку младенческого мозга.

— В будущем году собираются ввести автоматический коммутатор, — сообщила Кейт.

— Смиренно надеюсь, — сказал Рид, мрачно нависнув над телефоном, — что в будущем году город Араби для всех нас не будет иметь ровно никакого значения. Алло, алло, это мистер Джон Каннингем? Извините за беспокойство в столь ранний час, но не учились ли вы, случайно, в сорок четвертой группе юридической школы Гарварда? Поверьте мне, сэр, это вовсе не шутка… понятно, вы служащий профсоюза электриков. Простите, но дело чрезвычайно важное, уверяю вас. Девушка! Девушка! Давайте следующего Джона Каннингема, дитя мое. Из списка по справочнику. Код города Бостона остается неизменным.

— Рид, — сказала Кейт, — разве ты не можешь узнать его адрес в офисе Гарвардской школы, в каком-нибудь юридическом справочнике или еще где-нибудь?

— Несомненно мог бы, если б они работали по воскресеньям. Полиция будет здесь минут через пять, и нам нужен массачусетский адвокат. Да, девушка, хорошо, пусть звонит. Очень предусмотрительно было с твоей стороны, — заметил Рид, оглядываясь на Кейт, — задумав открыть пансион в изобилующей пороками сельской местности, устроить его в Массачусетсе. Так как я учился в Гарвардской юридической школе, могу хотя бы привлечь кое-кого из знакомых, не отдаваясь на милость первому попавшемуся юристу. Очень хорошо, девушка, они наверняка уехали на уик-энд. Попробуем следующего Джона Каннингема. Кейт, ради Бога, не начинай плакать. Эта женщина не заслуживает ни слезы, ни вздоха. Займись лучше мисс Нол и попробуй вселить в нее хоть немножечко здравого смысла. Да, девушка, я еще жду, хотя с радостью вместо этого сидел бы в городской тюрьме. Мистер Каннингем? Джек? Слава Богу! Это Рид Амхерст. Прекрасно, не прошло и часа. Слушай. Ты, случайно, не помнишь тот вечер на Сколли-сквер, когда обещал, будто сделаешь для меня все, что угодно? Ну, надеюсь, ты слов попусту не бросаешь. Я в Араби, и тут только что убили женщину. Араби. Возле Тэнглвуда. Округ Беркшир. Не сердись, но я был о тебе лучшего мнения. Детали обговорим потом. Хорошо. Если сможешь отыскать Питтсфилд, я тебе расскажу, как оттуда добраться. Обязательно остановись выпить чашку кофе — я положительно убежден, что нам не смогут предъявить обвинение в убийстве в течение четырех часов, тем более в воскресенье. Возможно, хоть как-то поможет моя принадлежность к офису окружного прокурора Нью-Йорка, в любом случае я непременно попробую сослаться на это. Любимая мною женщина? В том-то все дело, Джек, что ее тут никто не любил. Хорошо. Алло, девушка. Спасибо, дитя мое, и благослови вас Господь, мы закончили. — Рид положил трубку. — Пойдемте, Эммет, посмотрим, как себя чувствуют наши леди-профессора.

Кейт казалось, что ее кто-то зовет, и она пытается ответить на зов, но сквозь зов Уильям женился на Лине и ссорился с Эмметом, тогда как Лео в странном наряде из бархатного камзола и панталон требовал, чтобы его использовали в качестве приза за толкание ядра. Кто-то звал ее из глубины церкви. Лишенный сознания разум Кейт безнадежно стремился принять этот зов, и все это было пугающим сном во сне. Кейт проснулась и обнаружила, что Грейс Нол окликает ее по имени.

— Который час? — спросила Кейт.

— По-моему, около половины седьмого. Вы проснулись или вам нужно время, чтобы очнуться?

— Что случилось? Лео? Лина и мистер Маллиган?..

— Видимо, в этом доме заведено стрелять из ружья в половине шестого утра?

— Что-то случилось с Лео?

— Думаю, с Лео все в полном порядке. Но Уильям застрелил какую-то женщину, которая выводила коров. Какую-то женщину по имени Брэдфорд. Выстрелил ей прямо в голову. Я никогда не любила ружей.

— Это ружье не заряжено. Никто даже не знает, какие патроны к нему подходят. О Боже. Она мертва? Вы уверены?

— Я редко бывала в чем-либо уверена до такой степени. Я взяла на себя труд подойти и взглянуть на нее, ибо все остальные на грани или уже в самом разгаре истерики.

— Все встали?

— Все, кроме Лины. Ваш мистер Амхерст говорит, что мы должны позвонить в полицию. Эммет хотел пойти к ее мужу, но решено было сначала разбудить вас. Надеюсь, вы сможете быстро очнуться и сформулировать некий план, ибо за исключением мистера Амхерста, утверждающего, что нам следует раздобыть массачусетского адвоката, никто, кажется, не имеет понятия, что делать дальше.

— Лучше бы Эммет пошел и сказал ее мужу. Нет, я сама пойду. Собственно, этого и не должен делать никто другой. Я оденусь через одну минуту.

Но, спустившись вниз, Кейт увидела Рида у телефона, а всех остальных — за исключением несомненно спавшей глубоким и озабоченным юношеским сном Лины, — собравшимися в столовой, где стоял телефон, и похожих, чего, невзирая на все свои страхи, не могла не отметить Кейт, на группу держателей акций, ожидающих объявления о роспуске корпорации. Лео был на кухне под присмотром миссис Монзони. Заглянув туда, Кейт решила, что в данных обстоятельствах миссис Монзони справится не хуже, а может, и лучше любого другого.

После вышеописанных телефонных переговоров Рид, увидев, как Кейт подкрепляется второй чашкой кофе, повернулся и направился к двери.

— Куда ты? — спросила Кейт.

— Проинформировать мистера Брэдфорда о смерти его жены. Рассчитываю найти его за дойкой в коровнике.

— Вы полагаете, — спросил Эммет, — что коровы самостоятельно вернулись домой, ведомые мыслью о пище и подгоняемые набухшим выменем?

— Это вопрос, — признал Рид. — Коровы уже там?

— Безусловно, — ответила Грейс. — Их здесь не было уже тогда, когда я подходила взглянуть на нее.

— Из рассказов Лео я поняла, — сказала Кейт, — что в действительности она никогда их не провожала до самого дома. Их только сперва надо подогнать, но, тронувшись с места, они идут дальше сами. Должно быть, Брэдфорд ждет их в коровнике, а там каждая корова заходит в свое стойло, где ее закрывают.

— Ну, — сказал Рид, — я пошел, так что скоро мы все узнаем.

— Я с тобой, — сказала Кейт.

— Ты останешься здесь. — Рид взглянул ей в глаза. — Если вдруг Каннингем перезвонит или приедет полиция, скажешь им, что я скоро вернусь. По-моему, вам лучше разбудить мисс Чинзана и убедиться, что миссис Монзони не ушла из дома. Разумеется, никто не должен дотрагиваться до тела и выходить на улицу.

— Замечательно, — провозгласил Эммет. — Сыщик за работой.

Когда Кейт вернулась, выполнив часть поручений, Эммет все еще говорил.

— Уильям, — говорил он, — не скажешь ли ты что-нибудь — в самом деле, хоть что-нибудь, просто чтобы я знал, что ты в полном порядке, разумеется, в шоке, но в принципе нормален. Уильям!

Кейт подошла к Уильяму, который в конце концов обернулся и посмотрел на нее.

— Не волнуйтесь, — проговорил он. — Я не в истерике. Просто в равной мере испуган и озадачен. Я не виноват. Я не знал, что в ружье была пуля, не знал, что в доме была пуля.

— Уильям, — сказала Кейт, — кто стрелял из ружья, вы или…

— Я. Я взял его у Лео, чтобы взглянуть в телескопический прицел, сказал: «Вон идет», — и спустил курок. Я не думал, что даже с телескопическим прицелом смогу попасть во что-нибудь. Ну, конечно, я постарался, чтобы обе линии пересеклись прямо у нее на виске. Курок…

— Вы вряд ли могли промахнуться с такого расстояния, — заметила Грейс, — даже будучи косоглазым и страдая астигматизмом впридачу. Я часто стреляла, — неожиданно сообщила она, — когда была девочкой в Монтане. У нас, естественно, не было телескопических прицелов, но в те времена я попала бы в эту женщину с подобного расстояния с первого раза. Зачем они стреляют из ружей, Кейт? Может быть, это неподходящий момент для такого вопроса, но я до сей минуты не знала об этих утренних стрельбах по мишеням.

— Теперь, когда эта женщина мертва, — сказала Кейт, — не могу даже вообразить, как я могла разрешить нечто подобное. Но когда таким спортом занимаются мальчишки, это кажется вполне оправданным. Помню, как я приводила доводы в пользу такого занятия за обедом с мистером Маллиганом.

— Стало быть, мистер Маллиган знал о стрельбе. Кто еще?

— Все, — сказал Эммет. — Взглянем фактам в лицо, Кейт, — во всей солнечной долине Араби не найдется ни одного неосведомленного об этом, и, возможно, почти все писали или рассказывали своим друзьям и знакомым. Мистер Паскуале знал, я чертовски уверен, что Лео ему рассказывал, и миссис Монзони, и все мальчики в лагере, и мистер Артифони, и воспитатели.

— А мистер Брэдфорд? — спросила Грейс.

— Могу наверняка поспорить, что знал.

— Эммет! — воскликнула Кейт. — Он непременно сказал бы что-нибудь.

— Сказал бы? Возможно, он прыгал от радости и сам сунул в ружье пулю.

— Эммет!

— Хорошо. Но если вы обе начнете внушать мне, что nil nisi bonum[20] и прочее насчет этой женщины, обещаю издать дикий вопль. Она была зловещим бичом, и я не считаю, что ее смерть нас обязывает друг другу врать. — Эммет наклонился, взял на руки свою рыжую кошку, прижал к себе и стал поглаживать. — Я не утверждаю, что ее застрелил муж. Будь я ее мужем, я бы медленно забил ее до смерти намоченными веревками. Я лишь говорю, что по-настоящему Уильям не застрелил ее, и полагаю, мы должны решительно привести полицию к этой мысли.

— Фактически он ее застрелил, — сказал Рид, входя в комнату. — Кейт, мы можем послать миссис Монзони немного помочь мистеру Брэдфорду?

— Как он это воспринял? — спросила Грейс, когда Кейт пошла на кухню.

— С ошеломлением. И сразу пошел доить коров. Ну, вот и полиция штата.

— Рид, — объявила, вернувшись, Кейт, — полиция.

— Хорошо. Я с ними поговорю. Ну, давайте запомним одну вещь. А, вот наконец и заспавшаяся мисс Чинзана. Садитесь, мисс Чинзана, Кейт вам все расскажет. Ради Бога, все говорите правду. Не пытайтесь лгать, или изображать из себя героев, или скрывать какую-нибудь идиотскую ерунду, которая звучит подозрительно.

— Уильяма обвинят в убийстве? — спросила Кейт.

— Я не уверен в юридических процедурах Массачусетса. Формально он безусловно совершил убийство, возможно, третьей степени. Но я, конечно, наверняка говорил тебе в другом месте и по другому поводу, что полиция склонна проявлять к наиболее явному виновнику определенный интерес.

— У Уильяма не было повода ее убивать, — заявила Лина. — Если бы он застрелил меня, другое дело.

Уильям подошел и встал рядом с ней.

— Ладно, все успокойтесь, — сказал Рид. — Начнем.

— Что успела сделать полиция? — спросил Джон Каннингем. Он сидел за столом с Кейт и Ридом, с удовольствием поглощая обильный завтрак. Остальные ушли наверх, кроме Уильяма с Лео, игравших во дворе в баскетбол.

— Не много, — ответил Рид. — Они даже не убрали тело, хотя накрыли его. Обоим приехавшим патрульным не может быть ни на день больше двадцати четырех, и, хотя я догадываюсь, что и раньше в людей случайно стреляли, об убийстве вопрос никогда не стоял. Они уведомили шерифа, и он или его представители скоро прибудут, предположительно с фотографами и медицинским экспертом, если он так называется в штате Массачусетс. Мне понадобится вся сила моего убеждения, чтобы уговорить их не забирать с собой Уильяма.

— Я так понял, — сказал Каннингем, — ты признал бессмысленным настаивать на случайном убийстве?

— Кто-то случайно вложил в ружье пулю?

— Ты же знаешь, такое бывает. Какой-нибудь парень случайно заряжает ружье, случайно кого-то подстреливает. Может быть, кто-то валял дурака поблизости, услышал, что кто-то идет, и бросил заряженное ружье?

— Кто, например?

— Как насчет мальчика?

— Он клянется, что не заряжал его, что у него даже не было пули и он нигде никогда ни одной не видел. Я ему верю, но понимаю, что шериф может не поверить, — сказала Кейт. — Впрочем, честно сказать, я скорее поверю в убийство, чем попытаюсь повесить на Лео случайную смерть.

— Ружье всегда было в доме, кроме тех случаев, когда эти два идиота забавлялись стрельбой в цель, так? — спросил Каннингем.

— Да.

— Они практиковались в субботу утром?

— Да.

— Хорошо. Значит, где-то в течение субботы или очень рано в воскресенье кто-то сунул в ружье пулю. Скорее всего, кто-то, живущий в доме.

— Ничего подобного, — возразил Рид. — Мы все ушли днем в субботу. Любой мог сюда войти. Дома в деревне никогда не запираются.

— Это просто великолепно, — заключил Каннингем, угощаясь клубникой. — Ни у кого не может быть алиби, так как нам не известно, когда была вложена пуля и на какой момент нужно алиби. Все находились за несколько миль от ружья, когда оно реально попало в руки потенциальному убийце. Если я правильно понял ваши довольно сумбурные описания сложившейся ситуации, любой, оказавшийся в округе, начиная с родственников мальчиков из лагеря Араби и вплоть до самой мисс Фэнслер, имели отличную возможность и достаточно навыков, чтобы зарядить ружье. Далее… между прочим, вкуснейшая клубника, полагаю, здесь выращенная. Рад узнать, что местные жители еще кое-чем занимаются, кроме устройства гнусных заговоров друг против друга.

— С удовольствием разрешаю тебе немножечко пошутить, — сказал Рид, — и с чрезвычайной терпимостью не завидую равнодушию, с которым ты тут сидишь, поедая клубнику со сливками. Однако я протестую против объявления моих описаний сумбурными. Может быть, в этом доме чего-то недостает, допустим, обычных компонентов нормальной семейной жизни, но, по-моему, мой отчет о сложившейся ситуации кристально ясен, ты согласна, Кейт?

— Не думаю, чтобы сей инцидент положительно повлиял на твое настроение, — заметил Джон Каннингем, — или, может быть, с возрастом ты стал чувствительным, утопая в блаженном положении лелеемого холостяка. Чувствительность непозволительна нам, женатым мужчинам с четырьмя детьми и кучей родственников со стороны жены, которые соглашаются между собой лишь в вопросе о методах воспитания собственного потомства.

— Мне не знаком человек, менее чувствительный в уничижительном смысле этого слова, чем Рид, — с поразившей ее саму горячностью заявила Кейт. — Может быть, уголовная практика в Бостоне приучила вас к регулярному появлению разрезанных на куски трупов соседей. Вы, возможно, не понимаете, что я попала в весьма приятное положение, ожидая ареста за убийство или за непредумышленное убийство моего племянника или его наставника, если вместо этого не арестуют меня или еще кого-нибудь из моих гостей. Я прихожу к мысли, что единственное решение, как предложил бы лорд Питер Уимси, подать яд на троих в библиотеке. В любом случае не вижу причины ругать бедного Рида. Мне он кажется единственным абсолютно здравомыслящим человеком во всей этой жуткой ситуации…

— Который, безусловно, — подхватил и завершил ее фразу Каннингем, — в состоянии доказать, что он не убийца и не намерен лжесвидетельствовать, защищая убийцу, если тот вдруг окажется любимой им женщиной или любым членом ее семейства. Ладно, сядьте оба и перестаньте вести себя подобно персонажам романа Генри Джеймса, столкнувшимся с шерифом, а весьма вероятно и с окружным прокурором. Я, как вы верно заметили, адвокат по уголовным делам. Полагаю, что это, вкупе с событиями из нашего с Ридом прошлого, и было причиной, по которой вы позвонили мне в данном случае. Так что давайте попробуем рассмотреть ситуацию в целом так, как ее будет рассматривать полиция, а не так, как нам хотелось бы прочитать в романе, превосходно написанном чрезвычайно чувствительным автором. Успокойтесь вы оба.

— Ну ладно. — Каннингем с видимым сожалением отодвинул от себя чашку с клубникой. — Допустим, что это убийство свершилось не в результате долго накапливавшегося раздражения, а произошло в настоящий момент благодаря необычайно злосчастному стечению обстоятельств, ибо сей дом в конечном счете предрасположен к убийству — и вряд ли мне следует добавлять, что мы все всеми силами должны постараться доказать, что именно это и произошло в данном случае, — убить любого из определенного числа людей. Начнем с ближайшего окружения убитой — ее мужа или, как я заключил из всего, что вы мне о ней рассказали, практически с любого другого члена ее семьи. У нее есть поблизости другие родственники?

— Не знаю, — ответила Кейт.

— Ну, — продолжал Каннингем, — казалось бы, мы должны признать исчезновение этой женщины актом очищения и на том успокоиться. Однако штат, способный закрыть глаза на одно убийство, каким бы желательным оно ни было, будет вскоре вынужден закрывать глаза на тысячи других.

— Если вы так считаете, — сказала Кейт, — как же можно быть адвокатом по уголовным делам?

— Я не закрываю глаза на убийство. Я защищаю обвиняемых в нем людей. Не наивный ли это вопрос для такой взрослой девочки?

— Не стоит грубить, — заметил Рид.

— Уверяю вас, я и не собирался. И все-таки, ты окружной прокурор и, когда у тебя на руках труп, звонишь адвокату.

— Вспомнил о нашей дружбе в юридической школе.

— Да брось, Амхерст. Вам обоим следует приготовиться к множеству откровенных речей, ибо именно их вам предстоит выслушать.

— Прошу прощения, — сказал Рид.

— И я, — добавила Кейт. — Хотя, верьте не верьте, мое замечание было продиктовано не столько раздражением, сколько любопытством. Никаких оскорблений.

— А никто и не обижается. Итак, в дополнение к мужу мы имеем всех обитателей этого дома, каждый из которых ненавидел жертву, многие по личным причинам, другие, возможно, по неизвестным нам личным причинам. Как я догадываюсь, милая леди не ставила себя выше морального шантажа и фактически получала особое удовольствие, заставая людей в щекотливых ситуациях, что затрагивает за пределами этого дома мисс Чинзана и мистера Падрига Маллигана.

— Вы ведь не собираетесь никому об этом рассказывать? — всполошилась Кейт. — Когда мы честно все изложили, вы поклялись… Слушайте, я выдала мрачную истину в связи с серьезностью ситуации, но сделала это, лишь понимая…

— Серьезность ситуации. Опять пуританство и праведное негодование. Помните — полиция собирается многое выяснить, а мы должны знать еще больше. Используем мы полученную информацию или нет, это решение может и должно подождать. Бесполезно заметать грязь под ковер, если полиция первым делом намерена его снять и исследовать пол под ним с помощью микроскопа. Так о чем это я?

— О мистере Маллигане.

— Ах да, и о мисс Чинзана. Потом у нас имеется мистер Артифони. Согласно моим записям, он из лагеря, и у него, кажется, был отличный мотив…

— Вряд ли это мотив для убийства.

— Возможно, мотив для убийства, в сущности, не поддающегося раскрытию. Затем чета Паскуале — мистер, работающий в вашем саду, и миссис, работающая на мистера Маллигана. Затем миссис Монзони, которая при любой возможности извещала всех и каждого о своей ненависти к жертве. Кроме поименованных у нас остаются, за исключением неизвестных нам личностей, лишь обитатели этого, извините меня, дорогая леди, эксцентричного дома. Маленький мальчик; его наставник, который, видимо, страстно влюбившись, оплакивал собственный целомудренный образ жизни и страдал от заминки в работе над диссертацией. Другой кандидат в доктора, выступающий в роли ученого и исследователя и, кажется, сочетающий манеры Оскара Уайльда с половой жизнью Фрэнка Харриса[21]. Он нуждается, академически выражаясь, в стимулирующих инъекциях, и кто знает — может быть, вы, дорогая леди? — что именно мог обнаружить в бумагах покойного мистера Лингеруэлла… Ладно, запишем, а вы потом мне расскажете. Дальше две приехавшие в гости женщины — Лина Чинзана, очевидно блестящая молодая женщина, непомерно жизнелюбивая и обаятельная, временно угнетенная тяжким грузом девственности, и профессор Грейс Нол…

— У нее абсолютно отсутствуют и мотивы, и возможности.

— И поэтому она заслуживает особенного внимания.

— Ей семьдесят, и она чрезвычайно известна без каких-либо существенных…

— Несомненно, вы правы. В то же время могу просветить вас, поведав истории о семидесятилетних личностях с прославленной репутацией, которые в конце концов превосходнейшим образом слетали с катушек в страстном стремлении к власти или к новым ощущениям.

— Это, конечно, случается на более ранних стадиях жизни, — поправил Рид.

— В большинстве случаев. Но можно насчитать множество исключений, сколь бы малой ни оставалась их статистическая вероятность. Сюда мы добавим и вас обоих, но давайте пока считать вашу невиновность установленной. В конце концов, вы меня наняли.

— Да, — сказала Кейт, — насчет вашего гонорара.

Джон Каннингем махнул рукой и великодушно изрек:

— Не беспокойтесь сейчас об этом. Нам предстоит обсудить более важные вещи. Кроме того, — добавил он, — я достаточно часто останавливался нынче утром в поисках соответствующей информации, чтобы выяснить, что вы родственница Фэнслеров с Уолл-стрит, полдюжины из которых, как я понял, вам братья.

— Каннингем, — сказал Рид, — надеюсь, абсолютно понятно, что любые долги, связанные с расследованием или защитой…

— Рид, — перебила Кейт. — Это мое эксцентричное, как выразился мистер Каннингем, хозяйство, это я дала сумасшедшее разрешение стрелять из ружья, причем и того и другого ты не одобрял ни единой минуты. Сюда же относится, если мне память не изменяет, и вся окружающая деревенская обстановка. Поэтому я не разрешу тебе брать на себя какие-либо финансовые обязательства…

— Леди и джентльмены! — Мистер Каннингем встал. — Возможно, я позволяю себе подшучивать с позиции сильного, хотя, если вы меня примете за грубого негодяя, мы скорее продвинемся в расследовании. Давайте поговорим об оплате, когда выясним, совершено ли тут преступление и будет ли дело вообще передано в суд. В том случае, если выяснится, что вы оба прикончили ненавистную леди в припадке неправедной страсти, я изящно удалюсь со сцены, а вы сможете позвонить Льюису Найзеру. А, машина пришла. Джентльмен, я нисколько не сомневаюсь, из Содружества[22], штат Массачусетс, округ Беркшир, или на ваш взгляд они позвали помощника из полицейского департамента Бостона? Ну, позвольте сначала поговорить мне, разве что возникнут вопросы, адресованные непосредственно вам, на которые следует отвечать как можно проще. Помните — способность полиции оценить сложность произведений Генри Джеймса и даже Джейн Остин, если до того дойдет, значительно меньше моей, а вы, полагаю, успели установить, что едва ли я удостоюсь степени бакалавра в отсталом сельскохозяйственном колледже.

Джон Каннингем пошел встречать представителей власти, а Рид встал, подошел к Кейт и положил ей на плечи руки.

Глава 7

ДВА РЫЦАРЯ

Двое вошедших мужчин казались вполне обходительными и учтивыми. Кейт с легким чувством вины сообразила, что мысленно представляла их людоедами. Джон Каннингем шагнул вперед, представился и, представив Рида как помощника окружного прокурора Нью-Йорка, объявил себя адвокатом мисс Фэнслер. Хотя двое служащих округа Беркшир приветствовали коллегу по профессии с заметной сердечностью, Кейт, которая, может быть, слишком остро воспринимала происходящее, показалось, будто они опасаются, как бы это товарищество не привело к неприемлемой и нежелательной фамильярности. Но к их облегчению Рид старался держаться в тени, и они адресовали вопросы в основном Каннингему, а отчасти и всем присутствующим. У Кейт создалось впечатление, что, если б она настояла и вела разговор сама, это было бы встречено с решительным и неприкрытым одобрением.

— Как я понял, ваши коллеги, — сказал Джон Каннингем, направляясь к окну, — совершают обычные процедуры на месте. Они обнаружили тело?

— Да, спасибо. Они там еще поработают какое-то время, а потом с вашего позволения войдут в дом. Можно ли попросить разрешения взглянуть на орудие убийства и на молодого человека, который из него стрелял, по имени… — полисмен заглянул в блокнот, — Уильям Ленехан? Затем наши люди займутся баллистикой и отпечатками пальцев.

Каннингем вопросительно обернулся к Кейт.

— Ружье на задней веранде. Я уверена, что оно просто усеяно отпечатками пальцев, если я правильно выражаюсь. Уильям во дворе играет в баскетбол с Лео. Что касается Лео…

— Я убежден, — вмешался Джон Каннингем, — что нам нечего опасаться за Лео. Джентльмены будут беседовать с Лео, несовершеннолетним подростком, только в вашем присутствии и с вашего согласия. Может быть, ему надо войти в дом, чтобы не присутствовать при переноске тела.

Один мужчина, получив кивок от другого, исчез, чтобы раздобыть отпечатки Уильяма и ружье, а также вернуть домой Лео. Вскоре он вновь появился.

— Кто именно является владельцем дома? — спросил первый, в отсутствие своего компаньона напомнивший Кейт, что зовут его Страттон. Судя по всему, он был из тех, кто всегда начинает с простейших вопросов.

— Мисс Фэнслер, — неожиданно повторил Каннингем, — кому принадлежит этот дом?

— Мисс Лингеруэлл или, наверно, сестре, а возможно, и матери.

— Простите, не понял, — сказал мистер Страттон.

— Она наверняка имеет в виду что-то религиозное, — добавил его компаньон.

— А, конечно… И кем она вам доводится?

— Может быть, мы сядем, — предложила Кейт. — Не хотите ли перекусить или что-нибудь выпить? Мистер Каннингем нашел клубнику чрезвычайно…

— Нет, спасибо, — отказался мистер Страттон. — Но, конечно, давайте сядем. Продолжайте, мисс Фэнслер.

— Мисс Лингеруэлл… наверно, мне можно ее просто так называть… вообще мне не родственница. Фактически я теперь и не так хорошо ее знаю.

— Значит, она домовладелица, у которой вы сняли дом?

— Ну, видите ли, — отвечала Кейт, чувствуя себя не слишком уверенным в своих силах пловцом, только что прыгнувшим в самый центр очень глубокого, очень холодного водоема, — я не снимаю этот дом. Нельзя ли нам, мистер Каннингем, начать сначала?

— С какого начала, моя дорогая? — уточнил Каннингем. — С Адама и Евы, с открытия Америки, с момента основания Новой Англии или города Араби…

— Мистер Каннингем, — тон мистера Страттона свидетельствовал, что он решил приступить к фундаментальным вопросам, — правильно ли я понял, что обитатели этого дома были вами проинструктированы отвечать на вопросы только в вашем присутствии и с вашего разрешения?

— Это ведь соответствует духу и букве закона, не так ли?

— Конечно. С другой стороны…

— С другой стороны, я вполне понимаю вашу точку зрения. Вам хотелось бы вести расследование без помех и препон с моей стороны. Что ж, мои милые рыцари, продолжайте. Я вернусь в Бостон к своим делам, от которых меня оторвало это злосчастное происшествие. Не окажете ли любезность уведомить, намереваетесь ли совершить правовые действия против Уильяма Ленехана?

— Он, конечно, будет арестован, а потом, по всей вероятности, освобожден под залог… если вы пожелаете его внести, мистер Каннингем.

— Однако, я думаю, не сегодня.

— Я тоже так думаю. Завтра.

— Очень хорошо. Я вернусь или, скорее всего, встречусь с вами в суде. Пока до свидания, мисс Фэнслер. Благодарю вас за эту поистине изумительную клубнику. Рид, можно сказать тебе пару слов по дороге?

Кейт смотрела, как он уходит в сопровождении Рида, и в первый раз за весь день почувствовала нарастающую панику.

— Вы сказали, мисс Фэнслер, что не снимаете этот дом.

— Формально, возможно, снимаю. Не знаю. Я пытаюсь здесь привести в некий порядок бумаги покойного Сэмюэла Лингеруэлла. Мистер Эммет Кроуфорд мне помогает.

— Мистер Кроуфорд вам не родственник?

— Нет. Он аспирант университета, где я преподаю.

— Понятно. А обязанности мистера Ленехана связаны с мальчиком? Правильно?

— Да.

— А мистер Ленехан вам родственник?

— Нет. Он тоже аспирант. Я в самом деле боюсь, мистер Страттон, что обладаю злосчастным талантом попадать в нестандартные ситуации. Никогда не могла решить, то ли со мной случаются странные вещи, то ли, как замечал Шоу в свой адрес, сама навлекаю их на свою голову. Опасаюсь, что вам это все представляется в высшей степени необычным.

— Значит, за исключением мальчика, который является вашим племянником, все остальные присутствующие в доме вообще вам не родственники и даже не слишком хорошие знакомые?

— Никак не могу уяснить, — взорвалась столь гордившаяся сохраняемым ею чрезвычайным спокойствием Кейт, — почему вопрос о родственных связях вас так поражает, приобретая в ваших глазах столь подавляющее значение. Правда, я не проживаю в лоне собственной семьи. Однако с момента кончины моих родителей у моей семьи, так сказать, нет лона, хотя должна признать, что, если бы оно существовало, я не испытывала бы никакого желания погружаться в него. Я вполне понимаю, что описание этого дома с полицейской точки зрения потребовало бы от вас непосильного напряжения своих изобразительных способностей, но, может быть, рассмотрев его в свете летней научной группы, случайно дополненной племянником, вы сочтете его более ординарным феноменом.

— А мистер Амхерст вам родственник?

— Я сейчас тронусь, свихнусь и рехнусь абсолютно и полностью. Если вас это касается, мистер Страттон, Рид Амхерст — тот самый мужчина, с которым мне довелось…

— Провести уик-энд, предполагавшийся тихим и мирным, — договорил вошедший в комнату Рид. — Не возражаете, если я молча послушаю, мистер Страттон?

— Пожалуй, — сказал мистер Страттон, не позволяя себе проявлять никаких признаков раздражения, — можно покончить с расспросами о домочадцах. Здесь также присутствуют, согласно моим записям, мисс Эвелин Чинзана и мисс Грейс Нол, равно как и…

— Обеих леди следует величать профессорами, — с некоторой суровостью указала Кейт. Даже если Рид избавил ее от Бог весть какого жуткого признания, она ничего не намерена спускать мистеру Страттону с рук. Мистер Страттон внушал ей весьма ощутимую неприязнь и, насколько можно было разглядеть сквозь его невозмутимость, в полной мере отвечал Кейт взаимностью.

— Профессорами чего?

— Английской и сравнительной литературы. Профессор Нол — специалист по средневековью, а профессор Чинзана — по литературе XVIII века.

— «Не признавай новинку первым и не последним расставайся с предрассудком»[23], — процитировал, преподнеся сюрприз, мистер Страттон.

— Совершенно верно, — подтвердила Кейт.

— А вы в какой области специалист, мисс Фэнслер?

— Викторианская литература. «Звоните бешено, колокола…», «О, любимая, будем друг с другом честны…»[24]

— Я предпочитаю XVIII век. Там больше порядка.

— Точно такого же мнения придерживается профессор Чинзана. Я уверена, вы с ней прекрасно поладите.

— Она и профессор Нол здесь гостят?

— Да.

— А они были раньше знакомы с кем-нибудь из домочадцев, кроме вас?

— Профессор Чинзана связана дружбой с мистером Ленеханом. Возможно, профессор Нол до выхода на пенсию знала их обоих — уверенно утверждать не могу. Она безусловно знает Эммета Кроуфорда, поскольку сама его мне рекомендовала. Она возглавляла факультет, на котором учатся оба юноши-аспиранта.

— Мистер Амхерст и мальчик тоже ваши гости?

— Да. Хотя Лео можно назвать членом моей семьи.

— В чем именно состоят обязанности мистера Ленехана?

— Он компаньон и наставник Лео. Лео несколько отстает в школе. Под руководством Уильяма он пишет эссе, решает арифметические задачи и учится связно излагать происходящее с ним в лагере и в других местах. — Судя по взгляду мистера Страттона, он подумал, что Кейт тоже пошло бы на пользу обучение связному изложению происходящего с ней.

— Я хочу спросить, — продолжал он, — не возражаете ли, если я расспрошу других обитателей вашего дома? По-моему, мы установили, кто есть кто, за исключением постоянной и приходящей прислуги.

— Наверно, решение о беседе с вами должны принимать они или закон, но не я.

— Очень хорошо. Есть здесь комната, где я мог бы спокойно их опросить?

— Библиотека, где трудится Эммет.

— Отлично, спасибо. Пока еще только один вопрос, мисс Фэнслер. Хорошо ли вы знали погибшую женщину?

— Не очень. С другой стороны, не уверена, было ли что узнавать. Как вы, несомненно, поймете, если продолжите свое расследование, ее здесь не слишком любили.

— У вас были какие-то основания не любить ее?

— Нет, кроме того факта, что она обладала всеми очаровательными повадками дикой рыси. С кем первым вам хочется повидаться?

— Поскольку мистер Кроуфорд предположительно в библиотеке, вполне можно начать с него. — Все встали. — Надеюсь, мистер Амхерст, — добавил мистер Страттон, — вы попозже не откажетесь дать ответы на несколько вопросов.

— Нет, конечно. Тем временем не разрешите ли мне узурпировать привилегию и высказать предложение? После опроса всех обитателей дома обратите внимание на местное деревенское общество. Я сильно подозреваю, что причину этого преступления вы обнаружите там. Многие ненавидели Мэри Брэдфорд, и мне представляется вероятным, что в этом доме, лишенном общепринятых внешних условностей, мог найтись подходящий исполнитель задуманного убийцей плана.

— Мистер Амхерст, мы твердо намерены полностью отработать это направление. Будьте любезны, мисс Фэнслер, проводить нас в библиотеку.

— А второй зачем нужен? — спросила Кейт Рида, когда они вышли на лужайку. — «Есть у меня малютка тень, она всегда со мной. Какая польза от нее, не знаю я, друг мой. Она от головы до пят точнехонько как я…» Надеюсь, дальнейшее к данному случаю не относится[25]. Ты действительно думаешь, будто ответ кроется в местном деревенском обществе, как довольно напыщенно заявил?

— Второй парень — отвечая на твои вопросы в том порядке, в каком они были заданы, — делает записи, а также, если понадобится, послужит свидетелем.

— И защитником мистера Страттона, если кто-то из нас взбесится и попытается придушить этого надутого сукина…

— Кейт, он всего-навсего выполняет свои обязанности, хотя, признаю, его манеры слегка жестковатые.

— Жестковатые! Рядом с ним накрахмаленная рубашка покажется скомканной ночной пижамой. Мне не впервые приходит в голову, что ты — совершенно особенный окружной прокурор: не фамильярничаешь и не важничаешь с людьми, что не только похвально, но и совершенно необычайно.

— Отвечая на твой второй вопрос…

— Беру свои слова назад — пожалуй, ты все-таки важничаешь.

— Я не знаю, действительно ли разгадка этого преступления лежит за пределами дома. Придержу свое мнение, но считаю полезным направить внимание мистера Страттона в эту сторону. Кейт, не будешь ли так добра вести себя прилично? Ты позволяешь ему провоцировать тебя на признания, которых не сделала бы в обычных условиях, а именно в этом и состоит его цель. Что ты собиралась сказать, когда я вошел?

— Это абсолютно тебя не касается. Хотел бы узнать, стоял бы за дверью и слушал. Рид, неужели ты правда волнуешься, будто я, развязав язык, поставлю нас в жуткое положение? Мне действительно нечего скрывать, и ты сам сказал, чтобы мы ничего не утаивали…

— Знаешь, почему я хочу на тебе жениться? Дело в том, что, хотя колотить жену не совсем законно, это все-таки меньше противоречит закону, чем колотить женщину, с которой не связан никакими узами. Мы поженимся?

— Ты просто хочешь на мне жениться, чтобы я не имела возможности свидетельствовать против тебя в суде. Боишься, что я сообщу мистеру Страттону, как ты собирался жениться на Мэри Брэдфорд с целью совать свои носки в ее пылесос. Рид, Рид, куда все это нас приведет?

— Знаешь, меня ужасающе беспокоит, куда это нас приведет, и, на мой взгляд, отнюдь не в заоблачное гнездышко, а в готовое к взрыву осиное гнездо. Но хотя я точно знаю, что обязан был прочитать тебе лекцию насчет прав собственности, сокрушаться по поводу всех здесь высказанных наивных глупостей и печалиться из-за гибели Мэри Брэдфорд, которая, помоги ей Господь, встретила злоумышленную и жестокую смерть, уверен лишь в одном своем желании…

— Которое, согласно своим собственным предписаниям, лучше не высказывать. Знаешь, ты начинаешь говорить точно так же, как я, со множеством придаточных предложений и промежуточных кульминаций, перемежающихся риторическими сентенциями. Нам никак нельзя испариться?

— Никак.

— А почему исчез Каннингем? Думаешь, он сослужил нам плохую службу или мы отняли у него чересчур много времени?

— Он почуял, что, если мы будем говорить лишь в присутствии адвоката, исчезнет тот самый невинный тон, который так важно сохранить. Каннингем чертовски умен и хорошо знает, что полиции это известно. Уйдя и оставив нас на милость полицейских, он как бы заявил, что даже не думает, будто они найдут здесь убийцу.

— Правда?

— Разве Каннингем не говорил тебе, что все его клиенты невинны по определению?

— Надеюсь, что мы невинны. Но если не отыщем убийцу, а я правда не вижу, каким образом мы смогли бы это сделать, не нависнет ли над всеми нами грозная туча?

— Я, как ни странно, не верю, что невинным следует бояться туч, во всяком случае, в данном деле. Кстати о невинных — кажется, нам предстоит принимать мистера Маллигана.

— Новости наверняка уже разлетелись по всей долине. Перед тобой человек, привыкший пользоваться первоисточником.

— Ах, мисс Фэнслер, — сказал, подходя, мистер Маллиган, — какие печальные новости.

— Вы имеете в виду смерть Мэри Брэдфорд?

— Смерть всегда прискорбна. Но я, собственно, имел в виду неприятности для ваших домочадцев. Я могу чем-то помочь?

— Заходите в дом и позавтракайте. Если к нам присоединится полиция, вы поможете мне прилично вести себя в их строгом обществе. Если нет, обменяемся сплетнями. Устраивали в последнее время оргии?

— Кейт, — прошипел Рид сквозь зубы, — я определенно решил не дожидаться женитьбы. Я вам вот что скажу, мистер Маллиган, — продолжал он, повысив голос до нормальной громкости, — возможно, мисс Фэнслер позволит нам выпить перед завтраком немного шерри, учитывая сложившиеся, скажем так, несколько необычные обстоятельства.

Кейт в ответ показала ему язык.

Глава 8

В ДЕНЬ ПЛЮЩА

К четырем часам мистер Страттон наконец обошел всех домочадцев, включая кухарку и садовника. Конечно, мистер Паскуале по воскресеньям всегда отсутствовал, но, узнав о прибывшей полиции, явился и взялся пропалывать уже прополотые цветочные клумбы, демонстрируя отсутствие каких-либо намерений уходить до наступления ночи или отъезда полиции, что бы ни случилось первым. Новость об ужасной кончине Мэри Брэдфорд распространилась повсюду, вышла за пределы Араби, и начали собираться зеваки. Ими занималась полиция, но уже слышалось бормотание Кейт насчет необходимости вывесить знак «Стоянка запрещена», как было в случае автомобильной аварии, на что Рид отвечал, что в любом обществе, городском или деревенском, всегда найдутся люди, которых убийство в высшей степени воодушевляет, а место преступления неописуемо восхищает. По его мнению, представители этого типа в восемнадцатом веке ходили смотреть на повешенных, а во времена Тюдоров на разорванных и четвертованных.

Поскольку уже стукнуло четыре часа, мистер Страттон согласился вместе со своей когортой перекусить сандвичами и выпить по стакану молока. Склонился он к этому неохотно, явно побуждаемый лишь откровенно голодным пыхтеньем коллег и известием, что до ближайшего ресторана шестьдесят миль пути туда и обратно. После трапезы он пригласил трех «леди-профессоров» в библиотеку. Еда определенно не улучшила расположения его духа, которое вдобавок отяготилось до крайности попытками сразиться с Джеймсом Джойсом.

— Может быть, — сказал он, когда все собрались, — вы, три профессора литературы, сумеете разъяснить мне Джеймса Джойса.

— Я припомнила, мистер Страттон, — сообщила Грейс Нол, — роман Томаса Гарди, по-моему, второстепенный, хотя название от меня ускользнуло. В данном конкретном произведении мужчина, ухаживая за молодой женщиной, вынужден ей признаться, что в прошлом делал предложения ее матери и бабушке.

Судя по выражению лица мистера Страттона, он уже сожалел о своем решении обратиться к ним за консультацией.

— Но как же, — начал он, — может один мужчина…

— Предлагаю вам не погружаться сейчас в математику, — посоветовала Грейс. — Поворочайте над этим мозгами, когда будете стараться заснуть нынче ночью, и учтите, что в то время женщины выходили замуж и рожали детей в шестнадцать лет, а также подумайте о несомненно признаваемой вами пользе бесед с тремя старыми девами разного возраста. — Физиономия мистера Страттона свидетельствовала, что он как раз об этом и думает или, вернее, готов был подумать, ибо мышление Грейс Нол, превосходившее скоростью воображение любого другого блистательного ученого, безусловно на несколько ходов опережало ход мысли простого полисмена.

— Так насчет Джеймса Джойса, — повторил мистер Страттон.

Три женщины вопросительно на него взглянули.

— У него есть рассказ под названием «В день плюща». Поглощая любезно предложенный мисс Фэнслер завтрак, я прочел его в книге, любезно предложенной мне в свою очередь мистером Эмметом Кроуфордом. Поскольку он, кажется, постоянно упоминает этого писателя, Джеймса Джойса, я спросил его, не найдется ли небольшой рассказ, который я мог бы прочесть. В этом рассказе восемнадцать страниц, и я не понял ни одного слова. Так же, — добавил он, — как мой коллега.

— Да, — согласилась Кейт, — фактически этот рассказ всегда был весьма сложным. Вы хотите сказать, мистер Страттон, что в нем вроде бы ничего не происходит?

— Именно так я хочу сказать.

— Но в этом-то, понимаете ли, весь смысл. В Ирландии вообще ничего не происходило. На самом деле все люди мертвы, не способны любить.

— Как Мэри Брэдфорд, — вставила Лина.

— Ну, раз уж вы ее упомянули, точно как Мэри Брэдфорд, — подтвердила Кейт.

— Не по этой ли причине, — предположила Грейс, — Форстер сказал, что Джойс швырнул грязью во всю Вселенную?

— Форстер говорил об «Улиссе», и я в любом случае думаю, что позже он взял свои слова назад. Он сказал их в то время, когда все считали Джойса аморальным.

— Я слышала одну историю, — добавила Грейс, — будто кто-то, обедая с Джойсом, поднял бокал и провозгласил тост за аморальность. Говорят, Джойс сказал: «Я не желаю за это пить» — и опрокинул свой бокал с вином.

— Вино было белое, — уточнила Кейт.

— Разве важно, — спросил мистер Страттон тоном, свойственным долго и молча страдавшему человеку, — какого цвета было вино?

— Конечно, важно, — заявила Кейт. — В этом вся суть произведений Джойса. В рассказе «В день плюща» самое важное, что пробка вылетела из бутылки, издав звук «пок».

Казалось, мистер Страттон сам вот-вот издаст звук «пок».

— Для начала что это за «день плюща»? — поинтересовался он.

— Есть книжка в бумажной обложке, по-моему, под названием «Читательский путеводитель по Джеймсу Джойсу», — сообщила Грейс, — составленная Уильямом Йорком Тиндаллом. Вы должны разрешить мне презентовать вам экземпляр. Я пользуюсь факультетской дисконтной карточкой — сия привилегия распространяется даже на почетных профессоров. Если я правильно припоминаю, Тиндалл утверждает, будто все в этом рассказе приобретает смысл в связи с намеком на Парнелла[26]. Правильно ли я поняла, мистер Страттон, что вы предполагаете, будто все в этом деле приобретает смысл в связи с Джеймсом Джойсом?

— Значит, «день плюща» — это день рождения Парнелла?

— Забавно, — заметила Кейт. — Я не уверена, что это день его рождения или смерти или какого-нибудь события, связанного с разводом[27]. Но в этот день, шестого октября, каждый человек в Дублине, желавший почтить память Парнелла, носил в петлице листок плюща. Разумеется, все они пребывали в параличе.

— Ну, конечно, — сказал мистер Страттон.

— Как вы думаете, почему Эммет предложил мистеру Страттону «В день плюща»? — спросила Лина.

— Это любимый рассказ Джойса, — пояснила Кейт. — Все остальные, естественно, предпочитают «Мертвых» — один из величайших рассказов в английской литературе.

— А это про что? — полюбопытствовал мистер Страттон.

— Про мужчину по имени Габриел Конрой, который так никогда и не научился любить, — ответила Кейт. — Про тот истинный факт, что в Ирландии все мертвы, за исключением, может быть, мертвецов.

— Похоже, веселый был парень, — неожиданно вставил коллега мистера Страттона.

— «Улисс» гораздо веселее, — заверила Кейт.

— Разве это не безнравственная книга? — спросил мистер Страттон.

— Ни фактически, ни по закону, — сказала Кейт. — В сущности, это одна из самых высоконравственных книг, написанных по-английски. Блум несет любовь мертвому городу и еще не состоявшемуся художнику, который пока не научился любить. Он несет свет язычникам.

— Я думал, там очень много секса, — отважно заявил мистер Страттон.

— В жизни очень много секса, — сказала Кейт.

— В жизни некоторых людей, — уточнила Грейс Нол.

Кейт старалась не встретиться взглядом с Линой.

— Как по-вашему, этот Джойс важен? — спросил мистер Страттон.

— Конечно важен, — сказала Грейс. — Почитайте биографический труд Ричарда Эллманна. Блестяще. По-моему, он не издавался в бумажной обложке. Не могу предложить вам экземпляр — слишком дорого, даже по факультетской дисконтной карточке. Может быть, — предположила она, — вам удастся включить его стоимость в накладные расходы.

— Я никогда не понимаю, что люди имеют в виду под понятием «важный», — сказала Лина.

— Тут кругом валяются его письма… — продолжал мистер Страттон, не позволяя развиться литературной дискуссии. — Мистер Кроуфорд сообщил, что за ними гоняется библиотека конгресса и куча университетов.

— Ах, — хмыкнула Грейс Нол.

— Странно, что эту женщину убили возле дома, где хранится коллекция писем ирландца.

— Вероятно, тут нет вообще никакой связи. Что касается Мэри Брэдфорд, — добавила Кейт, — она принадлежала к тому сорту людей, которые сочли бы «Улисс» грязной книгой, а Блума — грязным типом. Разумеется, — оговорилась она, — Басы не извлекают из Джойса особой пользы.

— Басы? — переспросил мистер Страттон, приготовившись выслушать что угодно.

— Белые англосаксы: протестанты, пуритане, кальвинисты.

— Я кальвинистка, — объявила Грейс Нол.

— Я уверена, Джойс сделал бы некоторые исключения, — улыбнулась Кейт. — Фактически нам известно, что он их делал. Но его взгляд охватывает в основном мир католиков и иудеев. Знаете, были моменты, когда он подумывал стать священником. Говорят, он сказал: «Я отказался от общества иезуитов ради общества иудеев»[28].

Вид у мистера Страттона и его коллеги был весьма шокированным.

— Похоже, вам очень много известно о Джойсе, мисс Фэнслер, — сказал мистер Страттон.

— Уверяю вас, очень мало.

— Мне показалось, вы назвали своей специальностью викторианцев.

— Да, но нам никак не позволяется строго-настрого замыкаться в рамках определенных периодов, сколь бы широкими они ни были. Я читаю курс истории английского романа, куда мы включаем ирландцев.

— Ну, — заключил мистер Страттон, вставая, — пожалуй, теперь лучше мне побеседовать с мистером Маллиганом. Он был здесь, как я понял. Не ушел еще, вы не знаете?

— По-моему, он беседует с Эмметом, — сказала Кейт, тоже поднявшись. — Прислать его к вам?

— Если будете так любезны, — отвечал мистер Страттон. — Спасибо вам всем за литературную помощь.

— Это доставило нам удовольствие, — сказала Грейс Нол, выходя впереди всех из комнаты, и, едва закрыв за собой дверь, спросила: — А как зовут другого мужчину, который всегда рядом со Страттоном, но практически не произнес ни слова?

— Не имею понятия, — сказала Кейт, — но называю его Макинтош.

— Почему? — поинтересовалась Лина.

— Читайте «Улисса»[29], — маниакально приказала Кейт.

— Я должна записать это, — сказала Грейс, — и всю прочую только что полученную интересную информацию. Белое вино. — Она вытащила из кармана записную книжку и принялась записывать.

— Вы все записываете? — с любопытством спросила Лина. — И таким образом все запоминаете?

— Абсолютно. Даже ужасные вещи.

— Я запоминаю их без всякого труда, — рассмеялась Лина.

— Ничего подобного. Когда Алиса вытащила Черного Короля из золы, он сказал: «Этой ужасной минуты я не забуду никогда в жизни!» — а Черная Королева предупредила: «Нет, забудешь, если не занесешь в меморандум»[30]. Поскольку, — продолжала Грейс, снова сунув блокнот в карман, — из зала заседаний нас выставили, не пойти ли нам погулять? Кстати, интересно, не настал ли, случайно, час дойки коров?

— Судя по рассказам Лео, он, вероятно, как раз сейчас заканчивается, — сказала Кейт. — Но я, разумеется, не заносила этого в меморандум.

— Как вы думаете, мистер Брэдфорд, не станет возражать против нашего вторжения, особенно сегодня?

— На самом деле он вполне терпелив в этом смысле. По-моему, Лео с Уильямом взяли в привычку присутствовать там ежедневно при дойке, пока не разузнали об этом деле больше самого мистера Брэдфорда. В любом случае нам, может быть, стоит прикинуться детективами и понаблюдать за его реакцией. Пойдем? Через поля или по дороге?

— Думаю, по дороге, — сказала Грейс. — Я лучше знаю, как иметь дело с автомобилями, чем с неизвестными мне опасностями, которыми, кстати, кажется, перенасыщена сельская жизнь. В свое время мне были знакомы многие дикие страсти, начиная с голых амбиций и заканчивая голой похотью, но в результате никто никого не застреливал, хотя для точности должна добавить, что кое-кто сам стрелялся. Я осуждаю деревенскую жизнь не за более сильную прирожденную склонность к насилию, а за более тесное знакомство с оружием и насильственной смертью. На мой взгляд, тот, кто не раз видел разорванных в клочья оленей и лесных сурков, гораздо вероятнее смирится с мыслью о разорванном на куски человеческом существе.

— Брэдфорд однажды рассказывал мне, — сказала Кейт, — что здесь практически нет воровства именно по причине всеобщей осведомленности об имеющемся у каждого ружье, а также о том, что каждый умеет им пользоваться и непременно воспользуется.

— Поэтому, — подхватила Грейс, — скорее получается, что каждый мог схватить ружье и из чистого раздражения застрелить Мэри Брэдфорд, вместо того чтобы вкладывать пулю в чужое, не так ли? Я хочу сказать, действительно ли это преступление кажется вам деревенским? Я больше склоняюсь к мысли, что его совершил человек с метафорическим мышлением.

— Вы хотите сказать, с джойсовским? — уточнила Лина.

— В любом случае — с литературным.

— Не могу согласиться, — возразила Кейт. — Мне представляется, что некий сельский тип, ненавидевший Мэри Брэдфорд, обнаружил возможность от нее избавиться и использовал этот шанс. Тот факт, что таким образом он навлечет кучу неприятностей на городских сумасшедших, добавил подобному методу привлекательности. Вон машина идет.

Все трое сошли на обочину, а автомобиль замедлил ход лишь настолько, чтобы чересчур быстро гнавший машину неизменный подросток мужского пола успел выкрикнуть некое приглашение, окрашенное сарказмом. Вернувшись на дорогу, Грейс хмыкнула.

— В каком-нибудь произведении детективной литературы в этом автомобиле сидели бы не завывающие юнцы, а авантюрист. Вы читаете детективные рассказы?

— Обязательно, — кивнула Кейт. — И про двойных агентов. Я обнаружила, что они либо ведут двойную деятельность, либо играют в бридж, ходят на яхтах или гоняют на лыжах. А почему вы спросили?

— Любопытно, — изрекла Грейс, — насколько в действительности эти истории не похожи на жизнь. Дело в том, что в них слишком много всего происходит. Я уж не говорю обо всех этих книжках Яна Флеминга. Даже милые английские детективные рассказики, которые Оден отнес к типу «труп в доме приходского священника», изобилуют событиями. У нас сейчас тоже произошло убийство, но мы делаем только одно — разумеется, рассуждаем о нем и все вместе идем по дороге — три странных леди в теннисных туфлях — взглянуть, как муж жертвы доит коров.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — сказала Кейт. — Английский детектив начинается с того, что кто-то читает в «Таймс» объявление, которые эксцентричные англичане привыкли публиковать на первой странице, где сказано: «Питер, если хочешь узнать обо мне, пойди повидаться с Генри. Колин». Питер бежит повидаться с Генри, который оказывается восьмидесятилетней старухой нянькой, а потом вы узнаете, что он оказался запертым, точно в ловушке, в некоем доме за «железным занавесом» и выбирается оттуда, раз за разом вбивая в кирпичную стенку какую-то железяку. Если бы кто-то меня запер в доме, что, безусловно, в высшей степени невероятно, я сидела бы там, пока меня не спасли бы, или, скорее, умерла с голоду.

— Все равно это очень хорошая книжка.

— Конечно, хорошая. Есть еще одна, я читала ее недавно, про тридцатипятилетнюю старую деву, которая отправилась в отпуск в Европу, используя свой автомобиль для переправки во Францию какой-то контрабанды, оказалась в конце концов запертой в камере с неким великолепным французом и ухватилась за эту возможность, чтобы узнать наконец, что означает спать с мужчиной, покуда преступники сбрасывали в океан трупы.

— Это тоже хорошая книжка.

— Превосходная. Но по-моему, дело в том, что с людьми, прожившими тридцать пять лет и более без каких-либо происшествий, ничего уже не происходит.

— Вы правы, — согласилась Грейс. — Если б меня в тридцатипятилетнем возрасте заперли в камере с французом, сколь бы великолепным он ни был, я в конце концов стала бы обсуждать с ним некоторые трудные для понимания аспекты средневековой культуры, если он образован, а если не образован, позволила бы ему рассказывать мне о риске, которому подвергается французская экономика, или о галльской военной отваге. Либо ты принадлежишь к тому сорту, с которым случаются приключения, либо нет. И подозреваю, что принадлежащие к этому сорту только переживают всевозможные приключения, но не слишком много думают или читают.

— Несомненно, едва ли кому-то из нас доведется попасть в запертую камеру вместе с великолепным французом, — заметила Лина.

— А если бы довелось, мы бы так огорчались при мысли о сбрасываемых в океан трупах, что даже не думали бы ни о каких приключениях.

— Я бы думала, — сказала Лина.

— Весь смысл детективных романов в том, — подытожила Грейс, — что ужасно приятно читать, как другие люди делают вещи, которых тебе самому никогда делать не доведется.

— Мы принадлежим к тому сорту, который читает детективные романы и составляет меморандум, — улыбнулась Кейт.

Они подошли к коровнику. Брэдфорд доил коров; ему помогал фермер, живший ниже по дороге.

— Вы хотите сказать, они доят коров машинами? — спросила Лина, оглядываясь.

— Они все делают машинами, — сказала Грейс. — Уж это-то мне известно.

— А коровам нравится стоять, когда у них так зажаты головы? — спросила Лина, после того как пришедшие с визитом леди подобающим образом представились и вместе с Кейт принесли свои соболезнования.

— Нравится, потому что их кормят в таком положении, — объяснил Брэдфорд, — но по новой теории лучше держать их в коровнике с открытыми загонами и помещением для доения без стойла. Вот, смотрите. — Он дотянулся поверх коровьих голов и открыл в потолке откидную дверцу. Сверху с сеновала свалился сноп. Брэдфорд развязал его и принялся раскладывать сено перед коровами.

— Мистер Брэдфорд, — сказала Кейт, — не можем ли мы чем-нибудь вам помочь с детьми? Мы с удовольствием возьмем их к себе поужинать и переночевать с нами, если это хоть как-то поможет.

— Спасибо, — ответил Брэдфорд. — Это очень любезно. Но из деревни пришла юная леди, друг семьи, которая обо всем позаботится.

— Ну, — настаивала Кейт, — дайте мне знать, если мы что-нибудь сможем сделать.

Все три леди понаблюдали, как Брэдфорд кормит телят порошковым молоком, разведенным водой, снимает по очереди с коров доильные аппараты, насыпает каждой определенное количество зерна и опытным ухом прислушивается к работе машин на своей молочной фабрике. Там стоял большой бак из нержавеющей стали, в котором, как им сообщил Брэдфорд, молоко за три минуты охлаждается с температуры коровьего тела, составляющей около ста градусов, до отметки ниже шестидесяти[31]. Трижды в неделю молочная цистерна перекачивает молоко прямо из бака и увозит.

— Поразительно, — сказала Грейс. — А весь верх коровника заполнен сеном?

— Скоро будет заполнен запасом на зиму, — подтвердил Брэдфорд. — То сено, которое мы сейчас скармливаем коровам, последнее с прошлого лета. Там уже больше четырех тысяч снопов, а будет еще больше. Хотите посмотреть на работу подъемника? — спросил он.

— Что ж, — согласилась Грейс Нол, — раз уж вы так добры.

— Пожалуйста, не утруждайтесь, — одновременно предупредила Кейт.

— Никакого труда. — Брэдфорд с видимым удовольствием уделял время разъяснениям. — Сноповязалка, — рассказывал он, — забрасывает снопы в фургон. Мы берем каждый сноп из фургона, кладем на подъемник, и он их поднимает наверх. Вот смотрите. — Он запустил машину, и подъемник потащил сноп вверх на второй этаж коровника. Брэдфорд забрался на чердак раньше снопа, схватил его с подъемника и бросил на сеновал. — Поднимайтесь и посмотрите, — пригласил он.

Три леди с разной степенью озабоченности взглянули на перпендикулярную лестницу, ведущую на чердак. Лина и Кейт без особенных колебаний полезли наверх. Грейс Нол осталась внизу.

— Я больше не принимаю приглашений на посещение как подвалов, так и чердаков. Осмотритесь и расскажете мне, — сказала она.

Кейт и Лина были поражены размерами второго этажа коровника. Там не было видно никаких стоек или опор, только открытое пространство и тысячи вязанок сена.

— Какая прекрасная постройка, — сказала Кейт Брэдфорду.

— Я ее сам спланировал. Мэри думала, я свихнулся, но я говорю, есть возможность спланировать абсолютно открытый сеновал. Бедная Мэри, — сказал он, вдруг вспомнив.

Все трое уныло полезли вниз.

— Один человек, — заключила Грейс, когда они снова шли по дороге, — способен управлять фермой при условии, что он гений по части механизации, архитектор, агроном и ветеринар в одном лице.

— Какое необычайное количество сена, — сказала Лина.

— В целом, — проговорила Кейт, — если б пришлось иметь дело с французом, по-моему, камера предпочтительнее. Не так раздражает дыхательные пути и с меньшей вероятностью вызовет акрофобию[32].

На дороге их поджидал Рид.

— Где вы были? — спросил он. — Вы не должны без разрешения покидать место преступления.

— Вы хотите сказать, что мы под домашним арестом? — уточнила Грейс.

— Мы осматривали сеновалы, — доложила Кейт.

— Обнаружили что-нибудь?

— Не выношу даже мысли, — фыркнула Кейт, — об обнаружении чего-либо на сеновалах. Брэдфорд вовсе не показался мне безутешным.

— А я не могу удержаться, — вставила Лина, — от догадок по поводу девушки из деревни.

— Мистер Страттон расспрашивал мистера Маллигана про Джойса? — поинтересовалась Кейт.

— Скажите мне, ради Господа Бога, — взмолился Рид, — что это за «день плюща»?

— Итак, он расспрашивал про Джойса. А что насчет «дня плюща»?

— Кажется, мистеру Маллигану ничего не известно про «пок». Ну, и мне, разумеется.

— Но ведь ты не писал многочисленных книг о форме и функции в современной литературе.

— Как это странно со стороны мистера Маллигана, — сказала Грейс.

Глава 9

ЗЕМЛЯ

К вечеру воскресенья полицейская бригада закончила свои дела. Бренные останки Мэри Брэдфорд унесли. «А где могут пребывать ее бессмертные останки, я едва смею думать», — заметил Эммет. Мистер Страттон отбыл вместе с коллегой, отныне окрещенным Макинтошем.

В понедельник Уильяма обязали явиться в окружной суд. Рид предложил его отвезти, и Лина, в чьей компании Уильям теперь испытывал почти младенческую потребность, отправилась с ними. В суде их должен был встретить Джон Каннингем, который, как ко всеобщему изумлению сообщил Рид, собирался привезти с собой пять тысяч долларов наличными или заверенный чек.

— Каннингем убежден, что это абсолютно максимальный залог, который они назначат, — уведомил Рид Кейт. — Фактически, — продолжал он, — если он будет таким высоким, это не сулит добра Уильяму, при условии, что полиции не удастся найти убийцу.

— Но Уильям не совершал убийства, — сказала Кейт.

— Совершал, дорогая моя. Случайное, но все же убийство.

— Не больше, чем если бы я наехала на кого-то в своем автомобиле и задавила.

— Как ты понимаешь, в обоих случаях жертва пала бы, так сказать, от чужой руки.

— Рид! Где Каннингем возьмет пять тысяч долларов? Это входит в его адвокатские услуги?

— Дожить бы мне до того дня. Деньги выплачивает заключенный или его друзья, которые получат их назад, если он не сбежит.

— Я уверена, что у Уильяма нет пяти тысяч долларов.

— У Уильяма нет и пяти тысяч центов, так что взять с него нечего.

— Рид, это явно моя обязанность.

— Которую я временно беру на себя.

— Не понимаю, к чему вся эта рыцарская галантность.

— Я тоже. Если ты настоятельно пожелала замуроваться в чаще, завести дом, который ошеломляет даже наиболее закаленного бостонского адвоката по уголовным делам, а потом выстлать двор трупами, это не самая основательная на свете причина, которая запретила бы мне раздобыть для тебя залог за твоих злополучных помощников или заставила бы предоставить им самостоятельно выбираться из этого катастрофического положения. В конце концов, они должны знать, во что ввязываются, соглашаясь на тебя работать. Однако, поскольку я не только точно такой же сумасброд, как ты, но и прохожу по данному делу основным свидетелем, если не подозреваемым, ты должна мне позволить взвалить на свои мужественные плечи столько ответственности, сколько я могу вынести. Короче, развеселись, выпей в ожидании за наше возвращение и молись, чтобы судья отпустил нашего Уильяма под залог. Все эти и прочие новости я принесу, вернувшись, а сейчас отправляюсь в окружной суд — вперед, в Араби, как выражаются в мрачных шекспировских исторических пьесах.

— Они вовсе не мрачные.

— Хорошо. Будем надеяться, мы достаточно скоро выпутаемся из этой белиберды, чтобы выйти на волю и встретиться в Центральном парке. Все возвращается на круги своя!

Таким образом, за стол уселась поредевшая компания. Лео был в лагере, получая наставления от мистера Артифони.

— Несомненно, — сказала Кейт, передавая по кругу салат, — он читает мальчикам лекцию о тонкостях обработки пулевых ран. Если нам повезет, нынче вечером мы узнаем, отчего быстрей умирают — от пули в голову или в сердце.

— Я думала, это спортивный лагерь, — сказала Грейс. — Разве обработка пулевых ран входит в спорт?

— Каждый американский мальчик должен знать правила первой помощи, моя дорогая леди, — объявил Эммет. — Вы, безусловно, способны понять, что, если он, подобно мне, падает в обморок при виде крови и не умеет делать искусственное дыхание при симптомах Чейн-Стокса, от него явно нет никакой пользы в чрезвычайных ситуациях. Так, по крайней мере, меня информировал Лео. Я заметил, что от мальчиков по определению нет никакой пользы в чрезвычайных ситуациях, но Лео сказал, что наперед не угадаешь. Как вы видите, мистер Артифони внушает всем этим маленьким существам откровенную жажду бедствий. Если бы Мэри Брэдфорд насмерть истекла кровью, я заподозрил бы, что половина лагеря устроила это ради практики в наложении жгутов. Я абсолютно уверен, что Лео молится по ночам, чтобы у меня или у Уильяма оказалась поврежденной артерия и он бы нас спас. До чего кровопролитная обеденная беседа, не правда ли, Кейт? Будь моя воля, я запретил бы упоминать при детях даже об одном-единственном кровяном шарике. Я ответил на ваш вопрос?

Грейс усмехнулась:

— Мистер Кроуфорд, я непременно должна организовать вашу лекцию о Джейн Остин для старших студентов, просто чтобы самой прийти и послушать.

— О Джеймсе Джойсе — пожалуйста, или о чем-нибудь столь же современном. Я перечитал такие горы материалов, исключительно великолепных, что подумываю бросить милую старушку Джейн и написать о значении издателей для современной литературы. Разумеется, с дозволения Кейт.

— Кто-то обязан написать книгу о Сэме Лингеруэлле. Как далеко вы успели продвинуться? — спросила Кейт.

— Я продвигаюсь скандально медленно. Лингеруэлл более или менее рассортировывал письма в хронологическом порядке, то есть каждый сентябрь брал очередную огромную архивную папку и, отвечая, начинал туда сбрасывать все полученные письма. Стоит ли говорить, что мне было бы гораздо легче распределять их по датам, чем по корреспондентам, но исследователям это едва ли пошло бы на пользу. Письма Лоренса восхитительны, но письма Джойса реально рисуют подлинного Лингеруэлла. Особенно письма по поводу «Дублинцев». После «Портрета» и работая над «Улиссом», Джойс писал Лингеруэллу довольно редко. Вы не поверите, сколько неприятностей он пережил из-за «Дублинцев». Можете вообразить? Сегодня автор, не называя реальных мест, может с успехом печататься в скандальных газетах. Надо только уведомить: «Любое совпадение с реальными лицами или местами абсолютно случайно», — и всем сразу понятно, что это роман с намеком.

— Разве не следовало поступить точно так же по отношению к Эдуарду VII[33]? — сказала Грейс.

— Как вы превосходно усваиваете информацию, — заметила Кейт.

— Ну, почему бы Джойсу не сказать что-нибудь об этом жирном сластолюбце? — запротестовал Эммет. — Знаю, знаю, вы намерены сообщить, что Эдуард наладил отношения с Францией. Но ему это удалось просто-напросто потому, что он идеально говорил по-французски. Лишенные какой бы то ни было морали, французы не могут не восхищаться человеком, хорошо владеющим их изысканным языком. Все равно он постоянно проводил время в каких-то детских забавах.

— Он мне всегда нравился, — объявила Грейс. — Считается, будто он терпеть не мог абстрактных идей и интеллигентных бесед и приходил в настоящее бешенство, если чья-либо одежда хоть чуть-чуть не дотягивала до непогрешимой. Но он обладал огромным тактом. Однажды у него был с визитом индийский принц, который ел спаржу, а огрызки стеблей бросал через плечо на ковер. Все прочие гости глазели на него в безнадежном ошеломлении, но старый «там-там» просто сам стал швырять огрызки через плечо, словно это самая естественная на свете вещь, и вскоре его примеру последовали остальные. Мне очень нравится тактичность такого масштаба.

— В любом случае он был лучше своей матери, — вставила Кейт, — которая наверняка беспричинно злилась, когда какой-нибудь прибывший с визитом монарх приносил в жертву ягненка на одном из лучших ковров Букингемского дворца.

— Что такое «там-там»? — спросил Эммет.

— Как я понимаю, так его называла любовница, — пояснила Грейс. — Знаете, должна признаться, что не только люблю Эдуарда VII, но и считаю, что «Дублинцев» сильно переоценивают. Я просматривала эту книгу вчера вечером после нашей чрезвычайно увлекательной беседы с мистером Страттоном. Если бы половина докторов философии в нашей стране не взяла на себя труд бесконечно о ней писать, не думаю, чтобы кто-нибудь уделил ей более чем мимолетное внимание.

— Я всегда думала так о Мильтоне, — призналась Кейт. — Когда прочитаешь «Потерянный рай» четырнадцать раз, просто вынужден, черт возьми, признать его интересным.

— Как вам известно, я не согласна, — заявила Грейс. — Но мне вовсе не хочется принижать Джойса. Я только предполагаю, что «Дублинцы» на самом деле интересны лишь тем, что ведут к «Улиссу».

— Иначе говоря, — заключил Эммет, — «Дублинцы», рисуя Дублин без Блума, никогда не отображают реальной жизни в противоположность реальной смерти.

— Нечто подобное мы говорили вчера двум нашим рыцарям. Не бессердечно ли, — продолжала Кейт, — рассуждать о кошмарности Дублина, сидя за столом и болтая о Джойсе, в то время как у нашего порога недавно погибла женщина?

— Мы знаем, — изрек Эммет, — что одни мертвы, хоть и ходят средь нас; другие еще не родились, хоть проходят все стадии жизни; третьим сотни лет, хоть они утверждают, что им тридцать шесть. Не понимаю, почему это вспомнилось мне в связи с Мэри Брэдфорд, может быть, это следует вспоминать в связи с вами.

— Это цитата ни в коем случае не из Джойса.

— Нет, — подтвердил Эммет. — На самом деле я предпочитаю женщин-писательниц — их мудрость неким образом дистиллирована целомудренностью восприятия.

— Ого!

— Нравится? Я приготовил эту фразу, чтобы начать ею эссе.

— Где вы это нашли, насчет мертвых, которые ходят средь нас?

— У Вирджинии Вулф. Жалко, что Лингеруэлл никогда с ней не переписывался. Впрочем, будь у вас хоть какие-то письма Вулф, за мной только пыль заклубилась бы.

— Эммет, не шутите такими вещами. Вопрос в том, как нам быть с Мэри Брэдфорд?

— Вы ведь не предлагаете оказать ей первую помощь через столько времени?

— Я предлагаю, не вкладывая сюда чересчур тонкий смысл, подумать о том, что, если нам не удастся установить, кто вложил в ружье пулю, жизнь Уильяма будет не слишком-то легкой, а он, как я догадываюсь, и сейчас не покоится на ложе из роз.

— Никто этого и не говорит, — сказал Эммет. — И я, хоть вы, может быть, так не думаете, привязался к Уильяму и действительно предложил, чтобы он попросил у вас разрешения оставить Джерарда Мэнли Хопкинса, замечательного поэта, и писать свою диссертацию на некоторых материалах Лингеруэлла. Но боюсь, что на самом деле его проблемы не столько сексуальные, сколько психологические; фактически вся его жизнь представляет собой одну нескончаемую оргию воздержания. Я не считаю совершение убийства, сколь бы случайным оно ни было, именно тем способом, который человек выбрал бы из всех прочих, чтобы с его помощью преодолеть двойной барьер заминки с диссертацией и сурового целомудрия. Но что мы можем сделать? Я уверен, вы не предлагаете подыскать подходящего сельского жителя и сфабриковать против него обвинение.

— Я предлагаю, — сказала Кейт, — если хотите услышать грубую правду, чтобы мы хотя бы разрешили себе считать это убийство сельским и искать сельского убийцу. Я надеюсь… вернее, уверена, что нам удастся сохранить непредвзятость перед лицом любых доказательств. В то же время, пожалуй, мне очень хотелось бы отыскать хоть какие-нибудь доказательства. Полицейские с весьма типичным для них односторонним мышлением, кажется, сосредоточивают свои усилия, которые я не намерена слишком высоко оценивать, на наших жалких персонах.

— Хорошо, — сказал Эммет, — принимая, так сказать, почвенническую точку зрения, будем считать все нам известное об этом сельском обществе за большое количество формовочной земли и посмотрим, сумеем ли вылепить из нее что-нибудь необычайно умное.

— Продолжая вашу метафору, можно сказать, что у нас под ногами чересчур мало почвы.

— Араби — город маленький.

— Можем ли мы быть уверены, что преступник из Араби?

— По-моему, да. Конечно, кто-то мог рассказать кому-то, кто рассказал кому-то, кто рассказал кому-то в Детройте, кто проделал весь путь на восток и совершил убийство, но я не могу отделаться от ощущения, что чистота замысла в целом указывает на отличное местное знание обстоятельств.

— Можно мне, — вставила Грейс, — задать в высшей степени нетактичный вопрос?

— Безусловно, — кивнула Кейт. — Но раз мы заговорили о такте, разрешите воспользоваться этой возможностью и сказать, что не существует никаких причин, по которым вам следовало бы здесь оставаться. Я рада, что вы согласились приехать, и, если бы когда-нибудь снова сняла дом, что случится примерно с такой же вероятностью, как мой запуск в космическое пространство, с огромным удовольствием почла бы за честь ваш визит. Однако в то же время я нисколько не обвиню вас за решение с дьявольской скоростью убраться отсюда. Если Лина желает держать Уильяма за руку…

— Для меня будет большим сюрпризом, если он ей позволит так далеко зайти, — прокомментировал Эммет.

— …кто-нибудь, — продолжала Кейт, игнорируя Эммета, — с удовольствием отвезет вас домой. Я люблю вас и всегда любила, но, пожалуйста, не считайте себя обязанной оставаться, руководствуясь тем же принципом, что и король Эдуард, бросавший через плечо огрызки спаржи.

— Ничто не заставит меня уехать, если, конечно, вы не уверены, что больше не в силах терпеть мое общество, или не сочтете мое присутствие в данных обстоятельствах последней соломинкой, сломавшей спину верблюду из пословицы.

— Какая чепуха.

— Тогда больше не будем об этом. Знаете, я приняла ваше приглашение не только потому, что после отставки люблю бывать в разных местах, и не только потому, что сюда все равно ехала милая Лина, но и с личными целями. Если вы когда-нибудь выпутаетесь из этой абсурдной ситуации, Кейт, я хотела бы поговорить с вами на весьма особую тему.

— Вы меня сильно заинтриговали. Давайте прямо после завтрака.

— Разумеется, нет. Сперва самое важное. Но поскольку я остаюсь, то настаиваю на своем в высшей степени нетактичном вопросе.

— Пожалуйста.

— Мы положительно убеждены в том, что не Уильям застрелил эту женщину? А может быть, это Лео, вину которого Уильям взял на себя, или, точнее, возложил на свои плечи груз неотвратимой вины?

— Естественно, — сказала Кейт, глядя в свою чашку с кофе, — это приходило мне в голову, а говоря с абсолютной точностью, ударяло, как пуля. Я обозвала Уильяма рыцарственным идиотом и самым настойчивым образом без всякой скромности провозгласила, что меня никогда не заметят во лжи во спасение, сколь бы благородной она ни была и сколь бы компромиссными ни были обстоятельства. Уильям самым очаровательным образом согласился со мной и заверил, что он действительно взял у Лео ружье и выстрелил. Мое худшее предположение заключается в том, что Уильям совершил, так сказать, промывание мозгов — убедил Лео, будто сам произвел смертоносный выстрел, тогда как в действительности это сделал Лео. Лео о нем чрезвычайно высокого мнения и с радостью принял бы утверждения, изложенные с достаточной убедительностью, хоть и противоречащие его собственным ощущениям. Но, возможно, мы никогда не узнаем, говорит ли Уильям настоящую правду или выгораживает Лео. Разумеется, в данный момент никак нельзя продолжать разбирательство по этому вопросу.

— По некоторым соображениям, — сказала Грейс, — я считаю этот вопрос очень важным.

— Он безусловно важен. Помимо всего прочего получается, что я, пускай даже невольно, взяла на себя ответственность за летнее содержание племянника для того только, чтобы впутать его в уголовное дело, если не в подлинное убийство. Не смею подумать, что скажу своему брату.

— Я так понимаю, вы не получаете от него известий.

— Он, к счастью, в Европе, и остается надеяться, что европейские выпуски «Таймс», которые он, несомненно, читает, не излагают историю нашего сравнительно незначительного сельского убийства. Но наступит день возвращения. Мне придется как следует подкрепиться бренди и сказать: «Я тебя предупреждала». Не знаю, о чем я предупреждала его, но всегда обнаруживала, что подобное утверждение заставляет противную сторону подыскивать блистательные парирующие ответы, и во время возникшей заминки можно покинуть поле боя. Естественно, я переживаю за Лео, но главным образом из-за этой тревожной ситуации. Фактически он отлично вел себя этим летом, хоть и не могу сказать почему — благодаря присутствию Уильяма, отсутствию родителей или просто иному времяпрепровождению.

— Спасибо, что избавили меня от раздумий об этом, — сказала Грейс. — Давайте вернемся на землю, как выразился Эммет. Возьмем Араби. Так ли он мал?

— Около четырехсот жителей, включая грудных младенцев. Полагаю, налоги взимаются приблизительно со ста сорока домов. Гораздо больше половины из них занимает летняя публика, подлежащая более крупному, высокому налогообложению, хотя не пользуется школами, услугами по уходу за детьми или библиотекой, каковой, кстати, как я выяснила, потешно именуются несколько потрепанных томов, выдающихся в течение пары часов по четвергам.

— Что вообще могло заставить Сэма Лингеруэлла купить здесь дом?

— Хороший вопрос, и он только недавно пришел мне на ум. Я написала письмо его дочери и, если повезет, могу получить ответы, объясняющие массу вещей. Впрочем, причина, возможно, состоит в том, что он здесь побывал и ему здесь понравилось. Мы знаем, что сельское общество не слишком по вкусу приверженцам города, но это едва ли способно выясниться за один случайный уик-энд. Прекрасные виды, свежий воздух и деревенский образ жизни, который почему-то кажется очень простым тому, кто знакомится с ним, вырываясь среди сумасшедшего дня из нью-йоркского офиса. Сэм, к примеру, никак не мог знать, что окажется соседом Мэри Брэдфорд.

— Итак, далее, — вступил Эммет, перехватывая инициативу, — кто из жителей Араби мог бы вложить пулю в ружье Уильяма Ленехана? Это мы, Брэдфорды, мистер Маллиган, мистер Артифони и его лагерь — кого еще можно превратить в наиболее желательного подозреваемого?

— Увы, всю летнюю публику я склонна исключить. Они «незваные», как выражаются сельские жители, и, безусловно, не знакомы с нашим домом и образом жизни — в любом случае недостаточно, чтобы сунуть в ружье пулю. Они, без сомнения, слышали сплетни о нас от кого-то из местных, только наверняка на весьма далекие от этого темы, что, разумеется, не могло послужить каким-либо основанием для разработки планов убийства. Теперь остаются местные придорожные жители, к которым, понятно, относятся Паскуале, а также Монзони. Оба эти семейства полностью о нас осведомлены, и их первых следует заподозрить. Но питали ли они ненависть к Мэри Брэдфорд, настоящую ненависть? Запомните, Эммет, мы должны это выяснить. Есть, конечно, другие фермеры и пара итальянских семей, — Мэри Брэдфорд всегда называла их «белым отребьем», — но я мало знаю о них, за исключением того факта, что они веселы и беззаботны, как зайчата Флопси. Этот разговор начинает меня угнетать. Подозрения все больше и больше сосредоточиваются на нас, бедняжках.

— Не обязательно, — возразил Эммет. — Лично я сильно рассчитываю на мистера Маллигана. Кто знает, как близка была к истине Мэри Брэдфорд, рассуждая об оргиях. И хотя мистер Маллиган явно занимает высокое положение и в относительно юном возрасте благодаря многочисленным публикациям стал полным профессором, из-за моральной нечистоплотности высокого положения вполне можно лишиться.

— Для этого безусловно необходимо, как минимум, изнасиловать студентку в университетском общежитии.

— В крайнем случае сойдут и оргии. Или посягательство на адъюнкт-профессоров. Даже если мистер Маллиган только подозревал угрозу со стороны Мэри Брэдфорд, разве этого не достаточно? Потом Артифони, в делишках которого мне очень хотелось бы разобраться от всей души. Ох, перестаньте волноваться за Лео, Кейт, я уверен, он чертовски праведен, как все мальчишки, но не могла ли эта женщина существенно повлиять на дела лагеря? Кроме того, не хочу возводить клевету на подобные вещи, если это действительно клевета, но американцам неплохо бы осознать тот факт, что гомосексуалисты, глубоко не приемлющие женщин, вовсе не обязательно вечно порхают и скачут, как юные фавны. Мои подозрения, если б они у меня возникли, были бы безусловно направлены на мужчин, которые все свое рабочее время посвящают руководству занятиями мальчиков, все свое время, отведенное на развлечения, проводят в играх с мальчиками, все свое время, оставшееся на посещение зрелищных мероприятий, уделяют мужским видам спорта, а если женаты, непременно имеют пятерых маленьких, стриженных ежиком сынишек. Клянусь, девочек они утапливают при рождении. Может быть, Мэри Брэдфорд все это было неведомо, но кто знает, что она подозревала. Отдадим ей должное, у этой женщины был нюх на скандалы.

— Эммет, вы намекаете, что я не только впутала своего племянника в убийство, но и отдала его в лагерь, полный извращенцев?

— Успокойтесь. Суть в том, что, если Мэри Брэдфорд убил Артифони, это может быть как-то связано с его драгоценным лагерем. Я просто пробую допустить, что даже самые здравые люди фактически по характеру могут быть склонны к убийству, о чем мы должны помнить, если по иным основаниям не удастся повесить убийство на Артифони.

— Ваш язык оставляет желать много лучшего.

— Почему не взглянуть с другой стороны? — предложила Грейс. — Какими мотивами для ее убийства могли руководствоваться обитатели этого дома? Во-первых, труп обязательно оказался бы у нашего порога. Во-вторых, как бы невыносимо она ни была надоедлива, а я догадываюсь, что тут едва ли есть место преувеличениям, никому здесь не требовалось избавляться от нее, совершая убийство. В худшем случае вся существенная необходимость в дальнейшем общении отпадет в конце лета. В-третьих, стал бы кто-то из нас планировать убийство так, чтобы орудием оказался ребенок и его учитель? Это свидетельствует о весьма скудном воображении, а подобных признаков я здесь не нахожу.

— Все это неприменимо, если речь идет о миссис Монзони или мистере Паскуале.

— Верно. Ясно, что это необходимо расследовать. Но сии рассуждения означают, что нам следует присмотреться к мистеру Маллигану, с этим я согласна. Оргии или не оргии, но свидетельства Лины, если она пожелает их высказать, безусловно указывают на отсутствие воображения у мистера Маллигана.

— Откуда вам обоим столько известно о Лине и мистере Маллигане? — поинтересовалась Кейт.

— Господь дал нам глаза, разве мы не видим? — отвечала Грейс. — Были моменты, пока эти милые летние люди рассказывали мне об искусственном осеменении и о великолепном признаке своевременности искусственного осеменения, который заключается в том, что коровы лезут друг на друга, — вы удивитесь, моя дорогая, но я не раз замечала, что люди частенько с большим удовольствием рассуждают о сексе, прикрываясь проблемами агрикультуры, — так вот, во время сего познавательного дискурса были моменты, когда я действительно думала, что мистер Маллиган готов совокупляться прямо посреди собственной гостиной.

— Профессор Нол, я шокирована, — объявила Кейт.

— Я тоже, — признался Эммет.

— Трудность общения с вами обоими в том, — пояснила Грейс, — что подобно всем молодым людям вы желаете, чтобы благословенное право употребления так называемой свободной речи принадлежало лишь вашей когорте. Я часто думала, что нам, людям более зрелым, надо дать вам возможность послушать, как она звучит в устах другого поколения. Еще кто-нибудь хочет кофе?

Глава 10

ЭВЕЛИН

Пребывавший в суде контингент вернулся прямо перед обедом, до боли натрудив ноги, непомерно устав, громко требуя выпивки и поддержки.

— Я подумала, вам, наверно, следовало привезти с собой Джона Каннингема? — сказала Кейт Риду.

— Если честно, — ответил Рид, — нам этого не удалось.

— У него бывают нерабочие часы, которые он проводит просто так?

— Только не у него. По крайней мере, не тогда, когда он ведет дело, а по-моему, он их ведет постоянно. Не будь к нему строга, Кейт. Он потратил гораздо больше времени, чтобы добраться сегодня до суда в Питтсфилде, чем уделил бы многим клиентам, которые платят вдвое больше. И сделал отличную вещь. Кстати, я привез тебе подарок.

— Кстати, об «отличной вещи»? Ты меня пугаешь.

— Пожалуй, я выпью мартини со льдом. Нашим единственным пропитанием были сырые сандвичи и кока-кола, причем ни то ни другое не входит в число любимых мною продуктов. Я чересчур стар или слишком дегенерировал, чтобы воспарять духом от кока-колы. Спасибо. Обслужи также Лину и Уильяма, их нужды существенно превышают мои. Послушайся моего совета, милая девочка, и не играй с ружьями. Нам, конечно, пришлось притащить судью, внук которого только что прострелил себе ногу.

— Рид, какой ужас!

— Еще бы. Ружья — зло и все прочее, я всегда так считал. Разумеется, бедному Уильяму и без того было несладко во всех отношениях, а тут еще судья прочел ему пространную лекцию, предъявляя впридачу уже предельно забитое расписание судебных заседаний. Я думал, он заставит Уильяма сотню раз написать: «Я больше никогда не притронусь к ружью».

— Это мне надо кое-что сотню раз написать, — покаялась Кейт. — Я всегда ненавидела и презирала ружья, но боялась покуситься на мужскую прерогативу. К тому же, возможно, мне довелось прочитать «Гедду Габлер» в чересчур впечатлительном возрасте[34]. Посмотрим фактам в лицо — благодаря современному фрейдистскому жаргону мы так страшимся показаться кастрирующими женщинами, что никогда не решаемся отобрать у мальчишки ружье. И я не желаю слышать ваше фырканье, Эммет Кроуфорд.

— Я не позволяю себе таких крайностей, милая леди. Горжусь уже тем, что удостоился чести пить коктейли вместе со взрослыми.

— Ну, сегодня особенный день.

— Можно мне что-нибудь добавить к томатному соку, тетя Кейт? — спросил Лео, довольный нарушением обычного распорядка, что позволило ему наряду с Уильямом и Эмметом присутствовать в обществе во время коктейля.

— Я добавлю к твоему томатному соку такое, что придется тебе не по вкусу, — зловеще пообещала Кейт.

— Мистер Артифони говорит…

— Меня не волнует, если мистер Артифони силой вливает джин в глотки своим захлебывающимся подопечным, но ты ничего не получишь к томатному соку.

— Тетя Кейт! Я имел в виду еду. Мистер Артифони говорит, что ни один хороший спортсмен не пьет, не курит и не… — Лео умолк, потянувшись за горсткой орешков.

— Ради всего святого, — взмолился Эммет, — чего он еще не делает?

— И не ложится спать позже десяти часов, — завершил Лео. — Хорошие спортсмены никогда не смотрят ночное шоу.

— Что еще произошло в суде? — спросила Грейс Нол.

— Избавлю вас от описания формальностей и долгих мрачных часов, проведенных в угнетающей дух атмосфере. Уильям был арестован и освобожден под залог. — Рид помолчал, пока Эммет по знаку Кейт уводил Лео из комнаты. Уильям и Лина уже удалились. — Принесем благодарственную молитву, — продолжал он, — что Уильям не вздумал разыгрывать из себя лорда Джима и не махнул с покаянием в тропики[35], ибо с этим парнем меня связывает сумма денег, значительно превышающая ту, которой я мог бы без огорчения лишиться. Должен сказать, Эвелин оказала большую подмогу в тяжелое время. Она веселила даже меня, что выходило далеко за пределы ее чувства долга.

— Что будет, если Уильяма признают виновным в убийстве какой бы то ни было степени?

— Кто знает? Возможно, условное наказание. Будем надеяться, что до этого не дойдет.

— Простой факт заключается в том, — объявила Кейт, — что мы должны найти истинного убийцу.

— Кейт, — сказал Рид, — я просто не выношу, когда ты начинаешь плести хитроумные козни, так что мальчишки Харди[36] спокойно отдыхают. Давайте признаем почти абсолютную невозможность установить, кто вложил пулю в это ружье. Единственное, что мы можем сделать, — навлечь на свою голову такую кучу неприятностей, что многим из нас, вероятно, придется бежать из страны. Не скажу, чтобы я против этого возражал.

— Рид, хочешь верь — хочешь нет, я понятия не имею, как заряжать ружье пулей. Возможно, подобное алиби найдется и у других, тогда методом исключения…

— …В округе Беркшир не останется никого, кто не навел бы ружье на твою голову, Кейт. Умоляю, веди себя прилично.

— А полицейские не собираются ничего предпринимать?

— Все возможное, по примеру тьмы прочих тупых полицейских. Но тебе следует осознать, что, пока полиция не окажется абсолютно подавленной доказательствами обратного, она склонна считать убийцей того человека, который спустил курок. Полисмены определенно не собираются рыскать в округе, подобно какому-нибудь из любимых тобой детективов, доказывая с помощью некоей эзотерической белиберды, которая никогда не выдерживает испытания в ходе судебного разбирательства, — как раз поэтому обвиняемый обязательно совершает самоубийство, — будто это мог сделать лишь тот-то и тот-то, ибо вследствие определенной магической идиосинкразии, о которой осведомлены только два человека, ружье может выстрелить исключительно при условии произнесения на санскрите Господней молитвы на протяжении трех дождливых ночей подряд. Если вы силой навяжете мне еще бокал мартини, я приму его с искренней благодарностью. Кстати, о благодарности — ты так и не спросила меня, что за подарок я тебе привез.

— Надеюсь, вполне подходящий ключ к неизбежному решению всех наших загадок.

— Это надо еще посмотреть. Я привез тебе полное — или, по крайней мере, все, что мне удалось раздобыть с первой попытки, — собрание сочинений нашего мистера Маллигана. Во время одной из трапез, заключавшихся в сырых сандвичах, когда я старался откладывать наши заботы в дальний ящик, выяснилось, что в Питтсфилде, благослови Бог его маленькое современное сердце, есть общественный колледж и книжный магазин. Поэтому, когда суд удалился на совещание, Каннингем повис на телефоне, а Уильям и Эвелин казались способными под давлением обстоятельств обойтись без меня, я отправился в магазин и обнаружил выставленную на продажу массу книг мистера Маллигана в бумажных обложках. Продавец указал, что они пользуются большой популярностью у учащихся, главным образом потому, доверительно сообщил он, что «хороши для зубрежки», — это его выражение, а не мое. Как бы там ни было, раз вы с Грейс Нол постоянно твердите о своем интересе к мистеру Маллигану, я подумал, что вам, вероятно, захочется профессиональным оком взглянуть, что помогло ему вырасти до полного профессора и всего прочего. Я хочу сказать, с учетом того, что ему ничего неизвестно про «пок».

— Ну и кто же плетет хитроумные козни, мой мальчишка Харди?

— Вот какой благодарности я удостоился за привезенный подарок. Еще бокал? Пожалуй, не смогу. Влейте мне его в горло насильно.

— Рискну на «Форму и функцию в современной литературе», — заявила Грейс Нол, просматривая пачку книг.

— Я в любом случае, — сказала Кейт, — ограничусь трудом «Роман: интрига и метод». Только выпью еще чашку чаю.

— Обед, обед, обед, — прокричал Лео. — Миссис Монзони сказала готово.

— Что интересного рассказал нынче мистер Артифони, мой маленький человечек? — спросил Эммет, когда все уселись за стол.

— Мистер Артифони сказал, что самый главный в баскетболе — защитник, даже если он сам не попадает в корзинку и на первый взгляд кажется не таким важным. Он сказал, — продолжал Лео, щедро накладывая себе картофельное пюре, — что защитник считает не те мячи, которые сам забросил в корзинку, а те, которые набросал его подопечный.

— И сколько мячей набросал твой подопечный? — спросила Кейт.

— Нисколько, — сказал Лео. — Мы никогда не играем в баскетбол по понедельникам. Передайте, пожалуйста, пикули.

Уильям и Эвелин, принеся подобающие извинения, отправились ужинать в город — несомненно, поглощать тот же сорт телячьих котлет, которыми Кейт угощала Рида в их первый вечер в деревне. Вернулись они где-то после десяти, явно подорвав завязавшиеся после убийства узы взаимной симпатии. Уильям пошел наверх спать, сославшись на вполне вероятную усталость, а Лина уселась перед камином и с угрожающим видом взялась за бренди. Рид тоже ретировался, Эммет, как обычно, работал с письмами, которые начинали внушать ему настоящую страсть, Грейс Нол была наверху, предположительно устраиваясь на ночь, а Кейт предалась обсуждению подстерегающих женщин опасностей.

— Думаю, почти все мы вам здорово осточертели, — сказала Лина. — И, пригласив меня в гости, вернее, позволив самой напроситься, вы получили не слишком-то ценный подарок. Лучше, пожалуй, мне утром уехать. Даже не представляю, — раздраженно добавила она, — откуда возникла идея о сексуальной агрессивности мужчин. Они хуже увядших фиалок.

— Так всегда утверждал Шоу. И в то же время есть мистер Маллиган.

— Какая ужасная, гнусная правда. А не может ли быть, что мужчина просто возражает против сложности любовных отношений, а не собственно секса?

— Насколько припоминаю, подобную теорию выдвигал Дилан Томас. Однако он определенно не лучший образец моногамного мужчины, каким бы хорошим поэтом ни был.

— Уильям моногамен. У него лишь одна любовь: к самому себе.

— В чем именно заключается проблема Уильяма? В боязни греха?

— По-моему, да. И в том факте, что он считает вступление в брак для себя невозможным по финансовым соображениям. Я не думаю, будто ему действительно неприятно, что у меня есть докторская степень, а у него еще нет, но его мучит собственная неспособность взяться за диссертацию, а берясь за нее, он считает свой труд крайне скучным и едва ли интересуется его завершением.

— В викторианский период — естественно, когда в моду вошло «мускулистое христианство», — люди типа Карлейля посоветовали бы работу и холодные ванны.

— Очевидно, именно такова и теория Уильяма. Он продолжает усердно трудиться над «скачущим ритмом» Хопкинса, а дома пускается в дальние заплывы в холодном океане. Я, слава Богу, не викторианка. По-моему, если уж у мужчины так много энергии, что он готов проплыть полпути до Европы, почему не найти ей хорошее применение, лежа с кем-то в постели? Каким образом он ее здесь сублимирует, в такой дали от океана, кроме притворной стрельбы из ружья?

— Он играет с Лео, лазает по горам, плавает в пруду. Пару раз даже играл со мной в теннис. Лина, существует ли определенная причина вашего интереса к Уильяму? Не способны ли вы последовать старому, успокоительному, как бром, рецепту — быть друзьями и обрести любовь с кем-то другим?

— Способна, конечно. К моему стыду, вам известно, что мне даже хотелось, чтобы меня соблазнили, а возможно, и по-настоящему атаковали. Но в конце концов все всегда возвращается к Уильяму, будь он проклят. Я хочу сказать, кажется, мы во многом друг другу подходим. И за все годы нашего с ним знакомства он никогда себе не подыскивал кого-либо другого. И еще одно насчет Уильяма — он твердо верен своим принципам. Я имею в виду, он не из тех, кто под одной рукой держит чистую девушку, а под другой — женщин свободного поведения, как, боюсь, слишком часто, к несчастью, случается с религиозными молодыми людьми. Я хочу сказать, он реально верит в целомудрие.

— Если так, почему не покончить с мрачными переживаниями и не занять свои мысли чем-то другим, например, написанием книги или, может быть, путешествием вокруг света? Вы же знаете, что обладаете великолепной свободой. Боитесь взглянуть на дела под таким углом?

— Я не так независима, как вы, Кейт. Я люблю иметь дело со знакомыми мне людьми.

— Тогда прекратите грезить о спанье с незнакомыми вам людьми — с каким-нибудь ушлым итальянцем вроде Мастроянни, подвернувшимся под руку темной ночью в Неаполе или на Ривьере.

— Это удар ниже пояса.

— Послушайте, Лина. В жизни не так много возможностей. Если женщина естественным образом не перебирается в дом в пригороде с мужем, детьми и соответствующим кругом общения, для нее возможны лишь три образа жизни. Можно выйти замуж и продолжать профессиональную деятельность, даже имея детей. Женщин подобного сорта все больше и больше. А можно не выходить замуж, сделав свободный выбор в пользу работы. Обычно этот вариант выбирали представительницы старшего поколения типа Грейс Нол. Их все меньше и меньше. Или можно войти в третью категорию, публикуясь гораздо реже, с удовольствием наслаждаясь мужской любовью, как правило, не с одним в жизни мужчиной, и презирая роль домохозяйки. Таковы многие французские женщины, которые начинали томиться при вынужденной необходимости проводить время в своих поместьях.

— Вы имеете в виду Жорж Санд или мадам де Сталь?

— Если вам обязательно нужен крайний пример, возьмем мадам дю Шатле — вы знакомы с книгой Нэнси Митфорд о ней? Или наш век — Дорис Лессинг, Симона де Бовуар, Колетт. Дорис Лессинг в своем интервью назвала себя не слишком подходящей для брака.

— Вы относитесь к третьей группе?

— Похоже на то. Руководство домашним хозяйством нынешним летом безусловно не оказало положительного влияния на мой характер. Но суть в том, что вы относитесь к одной из двух первых категорий, возможно, к той, где выходят замуж и продолжают профессионально работать. Честно сказать, иначе вы к тридцати годам не оставались бы девственницей — хотя, кто знает. Нет, не открывайте свой маленький ротик и не расспрашивайте обо мне, ибо я не намерена отвечать на такие вопросы. Почему бы вам не позабыть, с одной стороны, мечты об Уильяме, а с другой — о безумных ночах с неизвестными любовниками, обладающими безграничным опытом, и не сосредоточиться на работе? Встреча с мужчиной, с которым можно провести всю жизнь, — такая же неожиданная случайность, как увлекательные открытия трех князей Серендипа[37]; это, как правило, происходит, когда думаешь о чем-то другом. Что касается вашего утреннего отъезда, не делайте этого. А теперь, пока вы не совсем окосели от бренди, не расскажете ли со всеми подробностями, какие сумеете вспомнить, что происходило сегодня в суде?

Взобравшись несколько часов спустя по лестнице с Линой на буксире и проследив, как она направляется к своей постели и забытью, Кейт вошла к себе в комнату с чувством бесконечного облегчения и страстным стремлением к одиночеству. Но судьба, видно, шлет одиночество лишь тому, кто уже сыт им по горло. Раздался стук в дверь, и вошла Грейс Нол.

— У вас утомленный вид, — заметила Грейс. — Я сунула нос для того только, чтобы пожелать доброй ночи и сообщить, что мистер Маллиган обладает всеми литературными способностями начинающего студента. Но об этом мы можем поговорить завтра.

— Ни в коем случае. Заходите и расскажите мне, что это за дело, на которое вы так интригующе намекали за завтраком.

— Боюсь, это довольно долгий разговор, Кейт. Его вполне можно перенести на завтра.

— Ох, ради Бога, войдите и сядьте. Я же вам говорила, что мы ничего больше не делаем, лишь разговариваем, — или вы это мне говорили? — когда мы шли смотреть на коров. Говорим, говорим, и опять говорим, причем порой занимаемся пустой болтовней. Я, конечно, перемежаю ее теннисом и прогулками, а иногда плаванием, но давайте признаем — если хотите узнать, что представляет собой человек, посмотрите, чем он занимается. Я разговариваю.

— Время от времени отвлекаясь и на небольшие любовные игры?

— Грейс, этим летом, а возможно, и следующим я не обсуждаю с другими персонами вопросы секса. Во имя Господа Бога, что вас обуяло? Я могу извинить Лину, она совсем сбита с толку, оказалась на перепутье и просто разрывается от нерешительности. Но какие причины могли толкнуть вас…

— Не кипятитесь. Я не собираюсь вываливать к вашим стопам свои личные тяготы, если они у меня найдутся. Просто хочу указать между прочим, что президент Джей-колледжа, вероятно, не сможет иметь любовника. Мужа — да. Вам не кажется, что вы слишком много курите?

— Конечно, я слишком много курю. Утешаюсь мыслью о том, что не надо гадать, от какой формы рака тебе предстоит умереть. Закуриваешь сигарету, и знаешь наверняка. Грейс, вы полностью, на девяносто девять и пятьдесят четыре сотых процента свихнулись?

— Вполне возможно. Верьте не верьте, нам недостает по-настоящему компетентных женщин, не говоря уж о женщинах, не состоящих в браке с мужчинами, карьера или самолюбие которых не оставляют им никакой возможности иметь в женах президента колледжа. Давайте признаем следующее: хотя Бантинг, пожалуй, считается самой выдающейся женщиной-президентом и даже входит в Комиссию по атомной энергии, если б ее муж не умер, к огромному сожалению, она наверняка до сих пор преподавала бы где-нибудь химию. Что касается незамужних, способных сказать свое слово в сфере управления колледжами и университетами, вы, как я уже говорила, наверняка слишком устали.

— Я безусловно слишком устала, чтобы стать президентом женского Джей-колледжа. Это первый отмеченный мною признак ослабления ваших умственных способностей. Или у вас просто развилось странноватое чувство юмора? Пускай даже Джей-колледж — один из старейших в стране женских колледжей с колоссальной репутацией, я как-нибудь обойдусь и без двухсот лет славной истории.

— Прекратите бушевать. Просто подумайте на этот счет. Я случайно узнала, что совет попечителей готовится сделать вам предложение. Они пристально вас изучили, сидели на ваших лекциях, читали ваши книги…

— Вы положительно вгоняете меня в краску. Я не заливалась таким румянцем с тех пор…

— …как в последний раз слышали искренний комплимент. Откровенно скажу, у вас множество недостатков, и один из них определенно заключается в неумении принимать комплименты. Вдобавок вы слегка не дотягиваете до идеала тактичности, нетерпимы к безмозглости, заносчивы и, хотя питаете величайшее уважение к галантности и хорошим манерам, сами абсолютно не обладаете этими качествами как таковыми.

— Я удивляюсь, что вы вообще обо мне размышляли.

— Ну, вам известно, что написал Генри Джеймс своему юному приятелю, который только что познакомился с Эдит Уортон[38]. «Ах, мой милый юноша, — писал он, — вы подружились с Эдит Уортон. Поздравляю вас; вам, возможно, откроется, что с ней трудно общаться, но вы никогда не сочтете ее глупой и никогда не увидите ее смущенной».

— Как мило, Грейс. Но едва ли это удовлетворяет квалификационным требованиям к президенту колледжа, которым я, кстати, решительно быть не желаю. Вы меня рекомендовали?

— Возможно, вы удивитесь, узнав, какая масса людей вас рекомендовала. Я уже намекала вам на нехватку способных женщин. На самом деле я провожу уик-энд здесь, чтобы вас прозондировать, а вдобавок к зондированию привести все доводы, которые могу высказать лично и, как вам известно, глубоко разделяю.

— Благодарю. Постараюсь принять этот комплимент должным образом. Но знаете, когда меня попросили рекомендовать кого-либо на пост президента, я назвала вас. Вы были бы идеальным вариантом, Грейс.

— Фактически я с вами согласна. И, в отличие от вас, принимаю комплименты с величайшим самодовольством, без тени румянца. Но люди нынче хотят видеть молодых президентов колледжей. Честно признаюсь, я этого не понимаю. По-моему, президенты колледжей, как папы, к моменту избрания должны быть стариками — тогда они смогут пойти на риск и не проживут слишком долго, чтобы закоснеть в своих привычках и взглядах. Однако в Америке это не принято. Меня попросили поработать временно, но я отказалась. Сплошная головная боль и никакой власти. Не пытайтесь ответить сейчас. Возможно, я не должна была говорить об этом, когда на вашу голову обрушились все остальные проблемы, но решила бросить вам на съедение другую косточку.

— Большое спасибо. И предлагаете мне выйти замуж, чтобы обрести подобающую для работы квалификацию?

— Я ничего вам не предлагаю. Только пробую намекнуть на проблему. Но прежде чем отвергать предложение, Кейт, вспомните — это высокое положение, которое наделяет властью, а власть — одно из великолепнейших ощущений.

— Я никогда не стремилась к власти.

— Знаю. И именно поэтому принять ее следует вам, а не тому, кто всегда ее жаждал. Доброй ночи, профессор Фэнслер.

Глава 11

СЕСТРЫ

В день убийства Кейт написала дочери Лингерэлла, информируя о катастрофе и задавая множество пришедших на ум вопросов. Она, собственно, не совсем понимала, то ли извиняется, то ли взывает о помощи, но, переписав письмо несколько раз, — поскольку весьма немногие справочники по написанию писем предлагают образец, уведомляющий адресата об убийстве, — в конце концов отослала пятый вариант, даже не потрудившись перечитать. Вот что ответила сестра Вероника.

«Дорогая Кейт!

Меня огорчило твое письмо с ужасающими новостями, где ты по доброте своей преуменьшила тяжесть своего непомерного бремени. Я осмелилась сообщить об этом матери-настоятельнице, и она разрешила всем сестрам поминать тебя в особой молитве. Верую, что мы не оскорбим тебя своими молитвами; знаю, что мой отец был к ним равнодушен. Бедный мистер Ленехан, наверняка страшно отягощенный своим выстрелом из ружья, постоянно присутствует в наших молитвах, равно как и в наших сердцах.

Я чувствую за собой неизмеримую вину. Мне не следовало просить тебя брать на себя столь большую ответственность. Если я сейчас чем-то практически могу помочь, дай мне знать. Я уверена, ты поймешь, что у меня не было никакой возможности заниматься отцовскими бумагами, тем более что они, судя по сыплющимся на меня со всех сторон предложениям, должны стать предметом серьезной научной работы. Но, возможно, сейчас основная работа закончена или ты попросту усмехнешься над моей сильно заниженной оценкой ее масштабов?

(Кейт действительно усмехнулась.)

Отвечая на твой вопрос, не могу точно сказать, почему мой отец приобрел дом именно в этом месте. При нашей последней встрече я его спрашивала об этом. Кажется, какой-то партнер отца по издательской фирме, от работы в которой он, как ты знаешь, более или менее отошел, нередко навещал в тех местах некоего мистера Маллигана. Мистер Маллиган известил его, а он, соответственно, моего отца о продаже поблизости дома. Отцу дом понравился, и он его купил. Впрочем, я не уверена, знал ли мистер Маллиган моего отца, и скорей сомневаюсь в этом.

(Дальше следовали определенные замечания насчет того, что Кейт в самом Деле „снимает“ дом.)

Другие наши сестры присоединяются к моим за тебя молитвам. Отблагодарить тебя не в моих силах. Но если тебе удастся выстоять перед сим испытанием, благодарность, которую я, как прежде мой отец, всегда к тебе испытывала, лишь усилится.

Dominus vobiscum»[39].

— Значит, Маллиган знал, что Лингеруэлл приезжает сюда, — констатировал Рид, когда Кейт показала ему письмо.

— Она этого точно не утверждает. Сэм Лингеруэлл попал сюда с помощью мистера Маллигана, но только косвенно.

— Все равно интересно, что здесь есть связь.

— Интересно, причем не с одной, а с нескольких точек зрения. Рид, тебе никогда не приходило в голову полюбопытствовать, каким образом мистер Маллиган может позволить себе такой дом, услуги миссис Паскуале и прочее, даже учитывая доход от книг и жалованье профессора — допустим, полного, но все же профессора?

— Во-первых, он холостяк, а во-вторых, большинство преподавателей литературы, как ты часто мне говорила, имеют дополнительный к жалованью заработок.

— Правда. Но мистер Маллиган обмолвился Лине, которая пересказала мне, что начинал очень бедным юношей и до сих пор помогает своим родителям. Слишком обременительно для свободного холостяка с благоприобретенным доходом. Он катается в «ягуаре», имеет плавательный бассейн с всевозможными фильтрами и развлекает гостей, что не так уж и дешево, как я выяснила по своим расходам, а мистер Маллиган принимает их постоянно.

— Кейт, если ты пробуешь примерить мистеру Маллигану роль основного убийцы, я положительно запрещаю. По крайней мере, примеряй, но ничего не предпринимай. Даже если его отличает мораль похотливого козла и литературные дарования генерала Эйзенхауэра, это еще не причина…

— Рид, ты читал «Роман: интрига и метод», прежде чем преподносить мне его с таким видом, будто раздобыл в январе манго?

— Разумеется, не читал. Я же не спрашиваю, читала ли ты «Гарвард лоу ревью»[40]. Думай, что говоришь.

— Хорошо. Тогда разреши сообщить, что мистер Маллиган удовольствовался подборкой массы наскучивших всем банальностей, если о банальностях вообще можно вести речь без скуки, и просто переписал их гуртом самым небрежным образом.

— Ты хочешь сказать, будто он не умеет писать?

— Напротив, он пишет с определенным красноречием. Он не умеет мыслить.

— Человек из книжного магазина в Питтсфилде заявил, как я наверняка тебе рассказывал, да ты, должно быть, не слушала, что его книги весьма популярны среди студентов.

— Для зубрежки, а еще вероятней — для списывания. Судя по этому заявлению, они попросту недоучки, неспособные к самостоятельному труду. Грейс Нол говорит то же самое о прочитанной ею книге.

— Слушай, Кейт, мне известно, что, по твоему убеждению, профессия книгоиздателя по чистоте душевной занимает второе место после сестричек милосердия, но они, несомненно, не меньше других рады заработать деньги. Книжки пользуются спросом — вот тебе и ответ.

— Они продают только книжки в бумажных обложках, и то лишь студентам колледжа. Кроме того, книжки в бумажных обложках, которыми они торгуют, издает не «Калипсо-пресс».

— Что ты хочешь сказать?

— Что поистине поразительно, как «Калипсо-пресс» вообще могло издавать эти книжки, да еще в твердой обложке. У них есть список авторов, профессоров колледжей, уважаемых на любом факультете, — предмет зависти всех прочих издательских организаций, выпускающих учебную литературу. Что в нем делает мистер Маллиган?

— Этого я никак не могу знать. Ты не считаешь, что несколько преувеличиваешь недостатки его книг? В конце концов, ты читала не все опубликованные на данный момент.

— Боже меня сохрани.

— Ну, вот видишь.

— Рид, я подумываю на пару дней съездить в Нью-Йорк, по возможности поговорить с сотрудниками «Калипсо». Предлогом послужит работа с бумагами Лингеруэлла. В любом случае я здесь долго не выдержу без небольшой интерлюдии, а это, кажется, неплохой шанс и, возможно, единственный. Можешь мне одолжить свой «фольксваген»?

— А в чем проблема с твоей машиной, вернее, с машиной твоего брата? Она больше и надежнее.

— Ну, не будь таким заботливым мужчиной. Я должна оставить свой автомобиль здесь, в частности, для того, чтобы Уильям или Эммет могли отвозить и привозить миссис Монзони. Разумеется, если тебе жалко своего навозного жучка, я возьму машину напрокат или попрошу Эммета отвезти меня к поезду.

— А почему ты не позволяешь мне поехать с тобой?

— Спасибо, Рид, но не согласишься ли ты остаться и за всем присмотреть?

— Как всегда, когда ты принимаешься разговаривать тоном агентства по найму, это означает, что ты хочешь побыть одна для раздумий или занятий каким-то другим низменным видом деятельности.

— Какой ты понятливый.

— Вовсе я не понятливый. Мне просто недостает грубой силы и ощущения мужского превосходства. Кроме того, если я вернусь в Нью-Йорк, в офисе обязательно разразится кризис, и мне придется сократить отпуск.

— Мне очень жаль, что тебе не удалось провести отпуск лучше.

— Моментами удалось. Когда едешь?

— Думаю, нынче вечером, после обеда. Не желаешь ли прогуляться со мной в огород? Я хочу попросить мистера Паскуале выдать миссис Паскуале несколько цуккини, чтобы она приготовила их к ужину для мистера Маллигана.

— Ты подозреваешь его в убийстве и одновременно посылаешь овощи?

— Естественно, надо поддерживать добрососедские отношения.

— Почему бы не проявить настоящие добрососедские отношения и не отнести их самой?

— Потому что, если попросить мистера Паскуале выдать их миссис Паскуале, он даст ровно столько, сколько они смогут съесть дома.

— А, я смотрю, ты постигаешь тонкости деревенской жизни.

— Не бывает никакой жизни, мой дорогой Рид, — торжественно провозгласила Кейт, — особенно деревенской, без своих собственных мистических обрядов и ритуалов. Я пошлю также немного кукурузы и огурцов.

Глава 12

ПОСЛЕ ГОНОК

В сущности Кейт страшно нравилось вести навозного жучка, как она его называла. Правда, трясло в нем, как на мотоцикле, и в случае аварии жукообразный корпус сулил минимальную защиту, однако Кейт, управляя им, чувствовала, что они с машиной действуют заодно, тогда как гигантский автомобиль, одолженный братом, казалось, из чистой любезности страдальчески терпит водителя.

С легкой душой, впрочем, слегка стыдясь этого, Кейт свернула на главное шоссе, ведущее к Таконик-Парквей. В целях экономии времени она решила не искать кратчайших путей, безусловно предпочитая добраться до Нью-Йорка вовремя и успев позвонить Эду Фаррелу, нынешнему главному редактору «Калипсо», а по возможности даже встретиться с ним нынче вечером. До отъезда из Араби она ему не дозвонилась, но оставалась надежда, что если он вышел, то к одиннадцати, как часто бывало, вернется, чтобы пообедать с каким-нибудь автором. Начиная подъем на Смит-Хилл, Кейт заулыбалась от предвкушения. Местные утверждали, будто холм этот так крут, что в былые времена приходилось разгружать фургоны, прежде чем лошадям удавалось втащить их наверх, и испытанием для любого старого автомобиля служила его способность взять холм с третьей попытки. На вершине холма стоял светофор, и Кейт с каким-то дурацким (и потаенным) наслаждением решила как следует разогнаться, проверив, удастся ли проскочить, пока не загорится красный. И теперь она начала разгоняться, строго сказав: «Я не должна превышать скорость», ибо, подобно Алисе[41], имела обыкновение обращаться к себе с некоторой суровостью. Но гонка в соперничестве со светофором, который она едва успела проскочить, развеселила ее. «Наверно, в следующий раз я сяду на мотоцикл», — сказала себе Кейт, но даже эта ужасная мысль не омрачила душу. Она вспомнила, как мистер Маллиган, заскочив ближе к вечеру поблагодарить за овощи (номинально, а фактически — подбирая аппетитные крохи новостей или выискивая шанс прогуляться с Линой), заметил, что старается никогда не останавливаться на красный свет на вершине Смит-Хилл по той причине, что, проскочив его, не попав при этом в аварию и не нуждаясь в заправке бензином, можно без остановки проделать весь путь до Со-Милл-Ривер, а однажды ему выпала потрясающая возможность проскочить оба светофора у Со-Милл и доехать до моста Генри Гудзона, не превысив тридцати пяти минут, если не считать остановок для уплаты дорожной пошлины.

При вечернем освещении сельская местность казалась красивее, чем когда-либо. Холмы были усеяны фермами, аккуратно вспаханные поля переливались разными оттенками зелени, контрастируя с примыкающими к ним лугами. Кейт верила, что здесь возможна хорошая жизнь, но знала, что это всего лишь фантазии. Вскоре после гонок со светофором она зажгла фары, видя, что это уже сделали почти все встречные автомобили. Близилась ночь. Жучок катился вверх. Движение на Таконик-Парквей было минимальным. Казалось, ей удастся сообщить мистеру Маллигану о побитии его рекорда. С боковой дороги вдруг пулей вылетел автомобиль. Кейт ударила по тормозам, и жучок, резко дернувшись, остановился. Чертыхаясь, она поняла, что мотор заглох. Повернула ключ зажигания. Тишина. Мотор не заводился. Батарея села. Будь все проклято, провались в ад и пропади пропадом.

Автомобиль вскоре тоже остановился, предложив помощь. Кейт попросила лишь оттащить ее на обочину, что водитель и сделал с большой осторожностью, так как бампер его большой машины не совсем совпадал с бампером «фольксвагена».

— Извините, что ничем больше помочь не могу, леди, — сказал он. — К сожалению, я не очень-то разбираюсь в машинах, особенно в этих маленьких иностранных. Я из тех, кто вызывает монтера, когда у телевизора отсоединяется провод. Уж вы-то наверняка знаете.

— Честно сказать, — заметила Кейт, — я часто сомневаюсь, что хоть кто-то осведомлен об устройстве двигателя внутреннего сгорания. Но не окажете ли любезность позвонить и попросить помощи, когда будете проезжать мимо телефона?

— Охотно, — пообещал мужчина. — Может, у вас покрышка проколота?

— Не думаю, чтобы это могло оказать влияние на батарею, а вы как считаете?

— Наверно, не могло. Правда, фары у вас очень тусклые. Похоже, вам много известно об автомобилях.

— Лишь то, что успела узнать, оставив зажигание включенным на целую долгую и печальную ночь. Но батарея, конечно, все время должна была подзаряжаться.

Мужчина дружелюбно помахал рукой и уехал. Кейт сидела на обочине и ждала. Прошло не так уж много времени, и к ней подъехала машина полиции штата.

— У вас что-то случилось, леди? — поинтересовались патрульные.

Вопрос был задан если не нелюбезным, то определенно и не галантным тоном. Кейт подавила желание объявить, что поддалась побуждению посидеть на обочине, погрузившись в медитацию.

— Кажется, батарея села, — сказала она. — Мотор не заводится.

Полицейские отнеслись к сей аналитической оценке сложившейся ситуации с полным скептицизмом, как в любом случае, когда женщина произносит названия деталей внутреннего устройства автомобиля.

Они подняли капот (наверно, это называется «капот», подумала Кейт), расположенный у «фольксвагена» сзади, и многозначительно уставились на мотор.

— Вода в бензопроводе? — предположил один.

Второй дотянулся до заднего сиденья и откинул его.

— В батарее полно воды, — объявил он. — Что там с газовым фильтром?

— Вряд ли это могло отразиться на батарее, — во второй раз за этот вечер сказала Кейт.

Уже совсем стемнело. Похоже, патрульные не одобрили ее вклад в дискуссию.

— Позвольте взглянуть на ваши права и регистрационные документы на машину, — попросил один из них.

В этот момент появился ремонтный грузовик, очевидно вызванный человеком, оттащившим ее на обочину.

— Привет, Мак, — сказал патрульный. — Посмотрим, сумеешь ли ты разобраться, что тут стряслось.

Механик включил зажигание и попробовал завести мотор. Ничего не вышло.

— Батарея села, — заключил он.

— Моя батарея, — сказала Кейт, все сильнее приходя к убеждению, что ей отведена лишь одна реплика в пьесе, которую приходится повторять из репетиции в репетицию, — должна подзаряжаться во время езды.

— Наверно, у вас генератор вышел из строя, — предположил механик. Он вытащил длинный провод с клеммами на обоих концах и принялся каким-то загадочным образом его прилаживать. — Как только вы зажгли фары, в тот же миг высосали из батареи все до последней капли. Почти во всех машинах на это указывает индикатор. Но не в таких малютках.

— Я бы все равно не заметила, — сказала Кейт.

— У вас, должно быть, полетели щетки. Придется взять вас на буксир.

— Щетки? — переспросила Кейт.

— Я патрулирую эту дорогу уже год, — сообщил полисмен, — и ни у кого еще не возникало проблем со щетками.

— Странно, чтобы в такой машине отказал генератор. Тем более, — механик посветил фонариком на спидометр, — что она прошла всего-навсего девять тысяч миль. Очень странно. Такие машины не часто ломаются. Придется вас отбуксировать.

— Минуточку, — вставил патрульный. — Ваши права и регистрационные документы.

— Я что-то нарушила? — спросила Кейт.

Патрульный полиции штата вместе со своим компаньоном бесстрастно ждали, не удостаивая ее ответом. Кейт полезла в машину за сумочкой, в сумочку за бумажником и в бумажник за водительскими правами. Их там не было.

— Они должны быть тут, — сказала она. — Водительские права, выданные в штате Нью-Йорк, действительные на настоящий момент, без каких-либо отметок о нарушениях. — Кейт старательно вытащила из бумажника факультетское удостоверение, университетскую покупательскую карточку, факультетскую клубную карточку, карточку социального страхования, синюю кредитную карточку, небольшой календарик и три марки стоимостью в пять центов. — Они всегда здесь, — повторила она.

— Водить автомобиль без прав запрещено. Давайте посмотрим регистрационные документы.

Кейт вспомнился голос Рида. «Регистрационные документы вот здесь, в ящичке, в пластиковом пакете. Их придется предъявить, — добавил он фривольное замечание, казавшееся теперь пророческим, — когда тебя остановят за рискованную езду». Она проскользнула в машину и заглянула в ящичек. Пластиковый пакет лежал там, но регистрационного удостоверения в нем не оказалось.

— Регистрационных документов нет, — уведомил один полицейский другого.

Кейт не впервые задумалась, почему все полицейские штата либо действительно достигают роста в восемь футов, либо кажутся столь высокими, равно как и лишенными каких бы то ни было человеческих чувств. Возможно, из-за высоких ботинок, решила она. И защитных очков.

— Вам придется проехать с нами, — сказали патрульные.

— Вы хотите сказать, в полицейской машине? — Этот вопрос был проигнорирован.

Патрульный обернулся к механику:

— Сможешь оттащить автомобиль?

— Конечно. Я бы мог заменить батарею, — сказал он, пожимая плечами, — может, он и завелся бы, но без фар все равно далеко не уедешь. — Механик вручил Кейт карточку с адресом мастерской.

— Садитесь, — сказал патрульный.

Кейт уселась на заднее сиденье полицейской машины, один полисмен сел с ней рядом, явно с целью предупреждения каких-либо попыток придушить водителя.

— Езда без прав — очень серьезное нарушение? — спросила она соседнего полицейского.

Тот не ответил. Очевидно, беседа с преступниками не входила в его привычки.

В полицейском участке Кейт велели обождать. Она спросила, нельзя ли позвонить, но ее снова проигнорировали. Потом пригласили поговорить с офицером, сидевшим за столом.

— Почему вы вели машину без прав? — спросил он.

— Должно быть, кто-то вытащил их из моего бумажника.

— Тот же, кто взял регистрационные документы?

— Возможно.

— Зачем это кому-то могло понадобиться?

— Не представляю. Никто не мог знать, что мне придется остановиться, а если бы я не остановилась, вы ничего бы не обнаружили. Поэтому тут никак не могло быть умысла причинить мне неприятности.

— Вам известно, кому хотелось бы причинить вам неприятности?

Кейт отрицательно покачала головой.

— У вас есть при себе какие-нибудь документы?

— Все идентификационные карточки из университета, где я преподаю.

— Что это за университет?

Кейт сообщила. Стало совершенно ясно, что, если у офицера и было какое-то мнение об этом университете, после сего сообщения оно явно ухудшилось.

— Машина, которую вы вели, принадлежит вам?

— Нет.

— А кому?

Наступила длительная напряженная пауза, пока Кейт не давала ответа. Надо ли называть имя Рида? На поверхностный взгляд это выглядело вполне логично. Они позвонят ему в Араби, и вся эта жуткая неразбериха уладится. Но, в конце концов, Рид — помощник окружного прокурора, а репортеры просматривают полицейские протоколы. В любом случае, если два человека, имеющие отношение к недавно совершенному убийству, теперь вновь попадают в лапы полиции, сколь бы невиновными они ни были, не завяжется ли один из тех клубков, которые неким образом по прошествии времени исключают возможность объяснения простыми словами? Так или иначе, безусловно не стоит впутывать сюда Рида.

— Кому она принадлежит? — снова спросил офицер.

— Я не знаю, — ответила Кейт.

— Не знаете. Вы хотите сказать, что одолжили ее, но не знаете у кого?

— Я ее не угоняла, — сказала Кейт.

— Вы знакомы с тем, у кого ее одолжили?

— Не то чтобы я не знала, — отступила Кейт, изменяя свою позицию, — а просто не хочу говорить.

— Отведите ее в камеру, — приказал офицер.

— Разве у меня нет конституционного права сделать телефонный звонок, прежде чем вы запрете меня в камере? — спросила Кейт.

— Все сегодня всё знают о своих конституционных правах, — проворчал офицер. — Права, права, права, у всех и каждого, за исключением полицейских. Вы имеете право на один телефонный звонок. Отсюда.

Один из патрульных проводил Кейт в другую комнату, где на столе стоял телефон. Она позвонила в Араби. Вопреки самым мрачным ее ожиданиям, ответил Лео.

— Лео, это тетя Кейт.

— Привет, тетя Кейт. Ты уже в Нью-Йорке?

— Нет, милый Лео, дай мне поговорить с… — она взглянула на наблюдающего за ней полицейского, — дай мне поговорить с самым старшим в доме мужчиной.

Судя по выражению полицейского, именно это он и ожидал услышать от женщины, у которой, возможно, никогда не было водительских прав, которая проглотила регистрационные документы и сотворила нечто чудовищное с генератором. Так что вид у него был весьма подозрительный.

— Мистер Паскуале ушел домой.

— Не с мистером Паскуале, Лео. Из тех, кто остался в доме.

— Я не знаю, кто старше, Уильям или Эммет. Обожди, я спрошу.

— Лео! — Но прежде чем Кейт успела остановить его, Лео по-мальчишески швырнул трубку, и послышалось, как он кричит где-то вдали.

— Поторопитесь, — сказал патрульный.

— Мне не так-то легко его отыскать, — объяснила Кейт.

Полисмен явно нисколько не удивился бы, видя, что эта женщина с трудом отыскивает Эмпайр-Стейт-Билдинг на углу Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню в яркий солнечный полдень.

— Уильям старше, — доложил запыхавшийся Лео. — Смешно, что тебе захотелось узнать об их возрасте после отъезда. День рождения Эммета…

— Лео! Пожалуйста, дай мне поговорить с мужчиной, но не с Уильямом и не с Эмметом.

— Это такая игра? Мистер Артифони говорит…

— Лео, прошу тебя.

— О'кей, о'кей. — Лео вновь бросил трубку.

Прошло чуть меньше вечности, причем все это время Кейт решительно не желала встречаться взглядом с патрульным, после чего наконец послышался голос Рида.

— Кейт? Где ты, ради всего святого?

«Ни один голос, — подумала про себя Кейт, — ни один голос не звучит так прекрасно».

— В полицейском участке. Полиция штата. Регистрационные документы на машину исчезли вместе с моими водительскими правами, а с генератором произошло что-то ужасное.

Она понимала, что ее голос выдает всю ту панику, которую она переживала. Как ни смешно, но ей вспомнилась старая карикатура в «Нью-Йоркере» с изображением звонившей из полицейского участка женщины. «Генри, — говорила она, — я сделала что-то не то на мосту Джорджа Вашингтона».

— Где это?

— Где это? — спросила она у патрульного.

Тот ответил.

— Хорошо. Я приеду в отвергнутом лимузине твоего брата. Дай мне с кем-нибудь поговорить.

— Я не назвала им твоего имени. Я боялась…

— Ценю твое благородное умолчание. Если можно, дай мне поговорить с дежурным офицером.

— Я не знаю, захотят ли они. Они собираются посадить меня в камеру. — Кейт взглянула на полицейского. — Он хочет с вами поговорить, — сказала она.

Патрульный был полон сомнений, но все-таки взял трубку.

В результате Кейт вообще не пришлось ждать в камере, о чем она не особо жалела. Она ожидала приезда Рида в приемной, решив, что он доберется не раньше чем через час.

Однако он прибыл через сорок пять минут, ведя лимузин, как следовало предположить, со скоростью, близкой к восьмидесяти. Кейт понадеялась, что не забудет спросить у него в более благоприятные времена, как он миновал светофор на Смит-Хилл.

— Итак, я в кутузке, — провозгласила она. — О, какой радостный день! Вопрос, который я сформулировала в ожидании твоего приезда, заключается в том, чего я добилась, попав сюда, или, точнее, чего я не добилась, не попав ни в одно другое место.

— То есть ты хочешь спросить, кто забрал твои водительские права и мои регистрационные документы? Великолепный вопрос. Но по-моему, лучше сперва нам отсюда убраться.

Хотя офицер за столом и умудрился продемонстрировать, что ничуть не смягчает серьезности безобразного поведения Кейт, он разговаривал с Ридом так, словно теперь убедился, что не имеет дело с вырвавшимся на свободу опасным маньяком.

— Хорошо, — сказал он, — мы освободим мисс Фэнслер при условии, что она не сядет за руль. Полагаю, у вас есть и водительские права, и регистрационные документы на автомобиль, в котором вы прибыли?

— Разумеется, — сказал Рид, доставая бумаги.

— Хорошо. — Офицер бросил на документы небрежный взгляд. — Вы хотите проехать к гаражу, где стоит другая машина? Перкинс, объясните джентльмену, где он находится.

— У меня есть карточка, — вставила Кейт. — Вы меня оштрафуете?

— Безусловно. А когда вы найдете свои права, — если найдете, — вам придется прислать их нам для отметки о нарушении. А если не найдете, вам придется получить другие и при этом обязательно доложить о нарушении. До свидания.

— Ох, Рид, кого я когда-нибудь была так рада видеть? Возможно, ты чувствуешь себя не в своей тарелке, пробираясь между коровьими лепешками или влезая на трактор, но в полицейском участке ты — мужчина моей мечты.

В гараже механик взмахнул генератором, приветствуя Кейт.

— Кто-то вырвал провода, — сообщил он. — Отсоединил их. Детская шутка. Я так и знал — не могли полететь щетки за девять тысяч миль. Смотрите, — сунул он генератор Риду, — даже коррозии нет на арматуре.

— А что было бы, — спросила Кейт, — если бы мне не пришлось резко тормозить?

— После того как вы зажгли фары, мотор рано или поздно все равно бы заглох.

— Но если провода были вырваны до отъезда, как же мне удалось так далеко уехать?

— Для начала заряда батареи было вполне достаточно. Если бы просто работал мотор, вы отлично доехали бы. Но зажженные фары прикончили батарею.

— Умно, очень умно. Рид, мне страшно жалко твой генератор.

— Все в порядке, — заверил механик. — Я сейчас его просто опять прикручу. Не доставит вам больше никаких проблем. Хорошо, что я тут оказался.

— Сколько я вам должен? — спросил Рид.

— Шесть долларов. Три за работу и три за буксировку.

Рид протянул деньги.

— Вопрос в том, — обернулся он к Кейт, — как нам переправить жучка домой? Он почти входит в багажник машины твоего брата, но все-таки не совсем.

— Я могу повести его, Рид. Буду крайне осторожна, и теперь, когда генератор опять…

— Наверно, мне следовало оставить тебя в тюрьме. Нам просто придется вернуться за ним. Нельзя ли, — спросил он механика, — поставить его у вас на стоянке?

— Пожалуйста. Но я с удовольствием продам вам буксировочный трос, если желаете оттащить его домой.

— А это разрешено законом? — уточнил Рид.

— На шоссе Таконик запрещено. Поезжайте двадцать вторым.

— Полагаю, в долгосрочной перспективе это выйдет дешевле, — заключил Рид.

Таким образом домой в Араби они прибыли в виде некоей процессии. Домочадцы, включая отказавшегося лечь в постель Лео, который, как можно было догадаться, надеялся увидеть свою тетку в тюрьме, в полном составе вышли приветствовать их на лужайку.

— А вы говорили, что нам приключения не выпадают, — заметила Грейс.

— Ничего себе приключение. Я выставила себя полной идиоткой, так и не добралась до Нью-Йорка и толкнула несчастного, и без того отягощенного Рида на дополнительные подвиги, достойные Галахада[42].

— Получается, он то и дело вызволяет кого-то из нас из тюрьмы, — добавил Уильям, — но я так и не понял, что за преступление вы совершили.

И все пошли в дом, чтобы обсудить это и как следует подкрепиться, в чем Кейт, наподобие Винни-Пуха, испытывала нужду.

— Все это очень забавно, — сказала она Риду позже, когда остальные ушли наконец спать, — и эту историю будет безусловно приятно рассказывать через несколько лет, но сейчас мне хотелось бы выяснить вот что…

— Кто был в такой степени заинтересован в том, чтобы ты не попала в Нью-Йорк, чтобы взять на себя столько хлопот?

— Предположим, полиция штата не подъехала бы. Никто никогда не узнал бы, что я веду машину без прав.

— При любой остановке на шоссе они непременно наткнулись бы на тебя. Но если бы ты по какой-то случайности очутилась в гараже, даже просто нашла бы кого-то знакомого с электрической системой машины, — а в такой час на большинстве заправочных станций сидят только мальчишки, которые заливают в баки бензин и протирают стекла, — все это вызвало бы вполне достаточную задержку. Но в чем смысл?

— Причина не может быть слишком серьезной. Я хочу сказать, этот субъект не готов на крайние меры, решающие вопрос жизни и смерти. Не повредил рулевую передачу или тормоза.

— Кейт, дорогая моя!

— Ох, может быть, лучше б он это сделал. Я бы свалилась в кювет и поехала поездом. Полагаю, все в Араби знали, что я отправляюсь в Нью-Йорк?

— А кто знал о твоем намерении поговорить с кем-нибудь из компании Лингеруэлла?

— Думаю, все в доме знали. А в деревне каким-то образом всем обо всем известно. А возможно, я попросту не привыкла жить в доме с домочадцами.

— Все в доме и… мистер Маллиган.

— Точно. И «Калипсо» его издает. Рид, по-твоему…

— По-моему, нам лучше лечь спать. Завтра я в братском лимузине поеду в Нью-Йорк, ничего никому не сказав, и сам повидаюсь в «Калипсо» с Эдом Фаррелом. Конечно, все это вполне может быть чистым злым умыслом.

— Позволь мне поехать с тобой.

— Ни в коем случае. Ты должна ждать здесь и прийти на помощь, когда меня арестуют за бродяжничество. В любом случае надеюсь обернуться за день. Тебе просто придется возить миссис Монзони в жучке без регистрационных документов.

— Ты не думаешь, что Эд Фаррел скорее предпочтет говорить со мной, чем с тобой?

— Мой титул сам по себе способен убедить его в большой важности дела.

— Ты имеешь в виду, тебе легче принудить людей к откровенности?

— Я имею в виду следующее — если ему есть что сказать, это может быть связано с нарушением конфиденциальности. Люди почему-то легче выкладывают подобные вещи юристу, который питает чисто профессиональные интересы.

Рано утром Кейт услышала, как отъехал автомобиль Рида. Решив встать и одеться, она, открыв ящик с нижним бельем, с ошеломлением обнаружила свои водительские права и регистрационные документы на «фольксваген», аккуратно лежащие на стопке лифчиков.

Глава 13

МАТЬ

В среду после завтрака Кейт решила, что, какими бы ни были обычаи и ритуалы деревенской жизни, простая вежливость требует встретиться с юной леди, оказавшейся ныне, если можно так выразиться, столпом домашнего хозяйства Брэдфорда. Кейт считала, что обязательно чем-нибудь сможет помочь; если же ни один акт добрососедства не будет принят, по крайней мере, выскажет сочувствие и заверение в помощи в любой момент, когда это потребуется.

Эммет, вместо того чтобы по неизменной привычке безвылазно засесть в библиотеке, пустился в продолжительную прогулку по полям, каковая акция была столь нетипичной, что наводила на подозрение о помрачении рассудка. Впрочем, не оставалось сомнений, что с момента убийства никто, в сущности, и не вел себя подобающим ему образом. Уильям, препроводив Лео в лагерь, отправился с разрешения Кейт в Уильямс-таун, где собирался просмотреть несколько книг в библиотеке Уильямс-колледжа — наиболее респектабельном из имеющихся поблизости хранилищ литературных и научных трудов. Время от времени Кейт довольно-таки безнадежно думала о деньгах Рида, которым суждено было пропасть в случае полного исчезновения Уильяма. И все-таки ограничение свободы его передвижений казалось как невозможным, так и нежелательным. Он хорошо представлял себе ситуацию, и, если бы собственный долг чести не удержал его от побега, скорее всего, не удержали бы и любые внешние препоны.

Лина и Грейс Нол были, вероятно, погружены в работу или хотя бы в раздумья. Лина, которой еще предстояло делать карьеру, работала над книгой, посвященной именам собственным в романах XVII века, — проблема достаточно глубокомысленная, но не настолько, чтобы внести ее в категорию задач типа «сколько ангелов поместится на острие иголки», как показалось бы ординарному и ехидному непосвященному. Лина была блестящим преподавателем — живым, интересным и заинтересованным, глубоко преданным своему делу и уважающим себя за это; но в наши дни всех этих квалификационных качеств без публикаций, увы, недостаточно. Тот факт, что никто, кроме других ученых, никогда не станет читать про имена собственные в XVIII веке, не послужил и не мог послужить аргументом против написания книги. Но сколько шансов за то, что сама тема выбрала Лину, если именно темы решают, кем им овладеть, и насколько произвольным был выбор Лины, собравшейся написать книгу? Скоро всю эту профессиональную область затопит поток опубликованных нечитаемых книг, которые не постигают с волнением, не вынашивают с любовью, не приветствуют с благодарностью.

Что, конечно, напоминает о высказанном вчера ночью Грейс Нол предложении. Способен ли президент колледжа реально переломить тенденцию или хотя бы противодействовать ей, занимаясь не столько исследовательской, сколько преподавательской деятельностью в своем вновь уважаемом профессиональном качестве? Идя вниз по дороге и пиная камешки, Кейт заставила себя отказаться обдумывать предложение о президентстве. Она во всех отношениях пока не готова его обдумывать. Прибежал коричневый пес. Кейт приветствовала его, любовно потрепав мягкие уши.

— Рид сегодня в отъезде, старина, — сообщила она.

Что касается Рида…

Изучая деревенский образ жизни, Кейт, как минимум, уяснила, что никто никогда не стучится в парадную дверь, если не получил официального приглашения, да и в таком случае далеко не всегда. Она обошла дом кругом и постучала в створку Кухонной двери. Дверь открыла молоденькая хорошенькая девушка. Войдя в аккуратно прибранную кухню, Кейт вдруг подумала, какое редкое это качество и как часто оно всего лишь прикрывает страстную или необычайно враждебную натуру.

— Как мило у вас теперь выглядит кухня, — проговорила она.

Мэри Брэдфорд все время твердила о собственных неустанных трудах, притом, что никто в ее семействе никогда ничего не кладет на место, но кухня и дом при ней вечно смахивали на ящик Пандоры, из которого постоянно вываливается неприглядное содержимое. Теперь все рабочие места на кухне были чисто вымыты, на столе стояли цветы, собрать которые у Мэри Брэдфорд обычно не хватало времени. Девушка готовилась печь кексы из настоящих, как отметила Кейт, ингредиентов — масла, сахара, муки, яиц, — а не из готового концентрата, как делала Мэри.

— Я — Кейт Фэнслер из дома выше по дороге, — представилась она. — Мне следовало зайти раньше и предложить свою помощь, но так получилось…

— Должно быть, очень тяжело, — сказала девушка, — переносить суету и неприятности из-за этого выстрела. Полиция уехала?

— Пока уехала, по крайней мере, на время. Вскрытие не принесло никаких сюрпризов, нечего удивляться и обвинению, которое предъявлено юноше, стрелявшему из ружья, пусть даже и не желая того. Не хотите прислать детей к нам и освободить несколько часов для себя? Вы наверняка слишком усердно работаете.

— В основном донимают гости. Сегодня хотя бы с утра не пришли. Но я ожидаю их после полудня. Я в самом деле люблю людей, но…

— Но не тех, кто разнюхивает на четыре части из злорадства, на одну из любопытства. Ну вот, я явилась и испортила вам единственное свободное утро. Почему не позволить кому-то из нас посидеть с детьми нынче вечером, чтобы вы могли сходить в кино? Возможно, и мистер Брэдфорд захочет пойти. Давайте так и сделаем. А теперь не позволяйте мне больше задерживать вас. Если решите, что вам необходимо свободное время…

— Пожалуйста, не уходите, профессор Фэнслер…

— Боже милостивый, никто так не называет меня, за исключением немногочисленных студентов да книжных торговцев.

— Ну тогда доктор Фэнслер.

— А вот так меня не называет абсолютно никто, если я в состоянии это предотвратить. Всегда боюсь, как бы меня не попросили вправить сломанную ногу. Просто Кейт вполне годится. Или мисс Фэнслер, если неофициальность вас смущает.

— Мисс Фэнслер, многие люди, которые сюда заглядывали, всякое про вас рассказывали, как вы, наверно, догадываетесь. Поэтому я и узнала, что вы профессор, — по слухам. Но миссис Монзони сказала, что вы — одна из немногих, на кого она работала, кто доверяет другим самостоятельно заниматься своим делом, и, по-моему, у вас большой опыт общения с людьми, как у преподавателя.

— Кое-какой, — подтвердила Кейт, полагая, что на это, похоже, требуется ответ. — Но я не очень умею выражать симпатию. Стараюсь вести себя максимально чутко и откровенно, но, по правде сказать, не обладаю материнскими качествами. Из числа не симпатизирующих мне студентов — а имя им легион, — одна половина называет меня бесчувственной, словно камень, а другая — холодной, как рыба. Может быть, они правы.

— Вы мне кажетесь такой доброй, умной, чуткой и умеющей хранить секреты, а я просто не знаю, что делать, — выпалила девушка и разразилась слезами.

— Черт возьми, — сказала Кейт. — Извините. Позвольте предложить вам платок, лишь слегка использованный, когда я что-то вытаскивала из глаза моего племянника. Великое преимущество деревенской одежды состоит в наличии карманов, которых в городской, разумеется, никогда не имеется, если на какого-нибудь модельера не снизойдет вдохновение, но и тогда десять шансов против одного, что он присобачит карман так, что туда ничего не положишь, иначе всем покажется, будто у тебя начались судороги… Послушайте, мисс, — я ведь даже не знаю вашего имени, — в чем бы ни состояла проблема, я уверена, она вовсе не так страшна, как вам кажется. Бывают ужасные вещи вроде неизлечимых болезней, но большинство проблем надо попросту высказать, и они сразу же обретают правильные пропорции. Как говорят, выговорился — полбеды с плеч долой, и даже если этот небольшой афоризм кажется глупым, он тем не менее справедлив. Как вас зовут?

— Молли.

— Послушайте, Молли, если вы достаточно прозорливы, чтобы счесть меня честной и искренней, ум у вас явно неординарный, и вы вполне можете им с успехом воспользоваться. Я не сплетничаю и не слишком стараюсь причинять неприятности — мои прегрешения лежат совсем в другой области, — так что, если беседа поможет, позвольте мне вас выслушать. Вам, кстати, не кажется, что с этой симпатичной смесью надо бы что-то сделать? Я никогда в жизни не пекла кексов, но не следует ли налить молоко в муку, насыпанную вон в те забавные формочки?

Молли улыбнулась и включила электрический миксер.

— Все это наверняка кажется вам страшно глупым, — сказала она.

— Возможно. Вы не поверите, как мало людских деяний не кажутся глупыми. Мои собственные безумства просто бесчисленны. У такой юной и милой девушки, как вы, проблема должна заключаться либо в деньгах, либо в мужчинах. Так в чем дело? Даже если вы сами этого не понимаете, лучше поторопитесь мне рассказать, а не то я начну смахивать на персонаж из плохой пьесы.

— У меня будет ребенок.

— Понятно. От мистера Брэдфорда?

— Да. Откуда вы знаете?

— Люди часто ошибаются, Молли, считая, будто из книг никто ничему не учится. На самом деле узнаешь очень многое. Вы, очевидно, в него влюблены. Какой срок беременности?

— Ох, я не хочу делать аборт, если вы это имеете в виду.

— Я не это имею в виду. Просто интересуюсь, как говорят в плохих пьесах, давно ли это началось.

— Я в первый раз познакомилась с Брэдом на аукционе… Мой отец — один из главных аукционщиков в округе, и я обычно бываю там с ним. Я имею в виду фермерские аукционы. Сначала мы просто поговорили, а потом… ну, поняли, что полюбили друг друга.

— Вы наверняка встречались еще где-то, кроме аукционов, хотя, признаюсь, сама я была на аукционе единственный раз, в Парк-Бернет, где…

— Мы иногда ездили перекусить или просто катались… Но не… конечно, ничего такого не было. Он был женат.

— И не начиналось, пока он не овдовел, что произошло четыре дня назад. За подобный период времени вы не могли определить беременность. Ну, теперь понимаете, что означает бессердечная, словно камень?

— Вы правы. Раз мужчина женат, не имеет значения, как он относится к своей жене или что она делает.

— Я не стала бы так далеко заходить. Честно сказать, Молли, я была знакома с его женой, и, на мой взгляд, даже архангел Гавриил простил бы ее мужу любовь к кому угодно, не говоря уж о столь милой девушке, как вы. Если я выражаюсь грубо, то лишь потому, что нынешним летом стала слишком чувствительной к проблеме самооправдания. Извините.

— Вы просто сказали то, что мы думали. Это… в конце концов, произошло потому, что Брэд сказал… он сказал, что она ему изменяет.

— Мэри Брэдфорд! Не поверю, чтобы она могла замолчать на необходимое для этого время. Неужели такое возможно?

— Он сказал… боюсь, это звучит ужасно. Брэд сказал, она пошла на это только потому, что наверняка надеялась сделать двух мужчин очень несчастными. Его и того, другого.

— Понятно. Кстати, неужели за все те годы, которые Брэд провел, осеменяя коров, он так и не узнал, откуда берутся дети?

— Это я виновата. Брэд дал мне таблетки. Но…

— Но вы их пару раз позабыли принять. — Молли повесила голову. — Знаете, дорогая моя, ничто так не повышает плодовитость, как возможность забеременеть от мужчины, который на вас не женат. Я удивляюсь, что это не происходит еще чаще. Тот же принцип вполне применим и к замужним женщинам, которые только что получили работу, возобновили учебу или запланировали поездку в Европу. Ну так выходите за Брэда замуж и рожайте ребенка. Я абсолютно уверена, что вы станете двум другим его детям лучшей матерью, чем покойница.

— Разве вы не понимаете, — проговорила Молли, смазывая формочки для кексов маслом и затем ставя их в духовку, — что все обязательно скажут, будто это он убил свою жену. Они не сумеют это доказать, но почему бы Брэду не зарядить ружье пулей? Ему все известно о ружьях, и он хорошо знал, как они понарошку стреляли.

— Откуда он это узнал?

— Ему рассказал мальчик.

— Лео?

— Да. Он и молодой парень, который за ним присматривает, все время приходили повидаться с Брэдом, покататься на сноповязалке или в фургоне. Брэд рассказывал мне, что мальчику нравится ездить в фургоне и увертываться от летящих снопов. Я уверена, что мальчик… Лео не собирался рассказывать, что они целятся в Мэри, но знаю, что рассказал. Брэд говорил мне об этом.

— Я, должно быть, очень невнимательная тетка. Я даже не знала, что Лео катается в фургоне сноповязалки. Это выглядит очень опасно — увертываться от снопов сена. Впрочем, Уильяму следовало…

— Мы не сможем тут жить, если все будут думать, будто Брэд убил жену. А он не делал этого, мисс Фэнслер. Вы должны поверить. Он не смог бы.

— Молли, позвольте дать вам небольшой торжественный совет. Никогда не тревожьтесь о том, что думают люди, то есть те, к кому вы равнодушны и чье мнение не уважаете. Как ни странно, как только вы перестанете беспокоиться о пересудах, люди практически перестанут болтать. Не отрицаю, детям может быть тяжело, если вы здесь останетесь с нависшим над вашими головами убийством, но где бы Брэд ни устроил ферму, эта история всюду дойдет. Так почему бы не примириться с ней здесь? Знаете, всегда остается шанс найти того, кто действительно зарядил ружье пулей. Живите своей жизнью. Выходите замуж за Брэда, любите его детей — всех — и перестаньте обращать внимание на тех, о ком не стоит думать и десяти секунд.

— Мне стало лучше. Вы ведь об этом никому не расскажете?

— Не могу обещать. Почти наверняка расскажу мистеру Амхерсту, который, так сказать, работает над этим делом. Но поверьте мне, не скажу никому, кто не сможет держать это в тайне. Кстати, вероятность сообщения сплетен соседям со стороны мистера Амхерста примерно равна вероятности моего назначения персидским шахом, так что не переживайте по этому поводу.

— Хотите чашечку кофе?

— Спасибо. А потом я должна вернуться и позавтракать со своими гостями.

— Пожалуйста, обождите, пока испечется кекс, и захватите его с собой.

— Я не могу ждать так долго, — сказала Кейт, посмотрев на часы, — но если вам в самом деле хочется бешено осчастливить Лео и сбить всех нас с диеты, мы прихватим кекс, когда придем посидеть с детьми, — скажем, в шесть или в семь.

— Я пришлю его днем. Даже не думайте сидеть с детьми, мисс Фэнслер. Мне и тут хорошо. Я действительно не хочу вообще никуда выходить.

— Это столь очевидная истина, что не буду настаивать. Когда Лео вернется домой, я пришлю его к вам за кексом. Обещаете известить меня, если я хоть чем-то практически смогу помочь?

— Мисс Фэнслер, наверно, все ваши студенты, завидев вас, проливают слезы и рассказывают обо всех своих горестях.

— Весьма немногие, кому удалось разглядеть под моей грубой внешностью золотое сердце. Не огорчайтесь, Молли, это вредно для малыша. Я опять загляну как-нибудь утром, и мы ограничимся беседой о погоде, если вы того пожелаете. Благодарю вас за кофе.

Все это очень хорошо, думала Кейт, шагая вверх по дороге, но каков мотив! И в конце концов, кто разбирается в ружьях лучше, чем Брэд? Единственным доводом в его пользу могло служить то, что он не знал, как эти два идиота целятся в его жену, но теперь Молли сказала, что знал. Можно ли быть столь невинной, как Молли, и в то же время отнюдь не невинной? Для этого необходима определенная двойственность мысли и поведения, а я отказываюсь поверить, что она на такое способна. Какая жуткая неразбериха. Если это сделал Брэд, нам, может быть, доказать ничего никогда не удастся. Это будет всю жизнь висеть над его головой, равно как и над головой Уильяма. Но какой из всего этого выход? Вряд ли мы сейчас обнаружим какой-нибудь горячий след. Случись это в одной из замечательных книг Найо Марш, нам бы следовало заново проиграть все события начиная с субботнего утра, и при этом виновный сам бы выдал себя. Но, боюсь, это нам не по силам. Методы инспектора Аллейна[43] безусловно хороши для Скотленд-Ярда, но здесь, в Араби, попросту посчитали бы, будто мы все свихнулись. Чертов Рид. Почему его нет рядом, чтобы обсудить со мной это все?

Рид же в данный момент шагал по нью-йоркским тротуарам и, как ни странно, мечтал о продуваемых всеми ветрами лугах Араби. Действительно, тротуары, казалось, поглощали тепло и отдавали обратно, многократно усилив. Однако в офисе, где располагалось издательство «Калипсо», работали кондиционеры. Встретившая Рида секретарша добавила в атмосферу холода, словно опасалась, что он попытается ей всучить длинный, переписанный от руки и никем не заказанный манускрипт. Узнав, что он желает видеть мистера Фаррела, общая склонность секретарши в каждом подозревать автора прямо на глазах перешла в частное подозрение, что перед ней книготорговец.

— Вам назначено? — осведомилась она.

— Нет. Будьте любезны взять мою карточку и доложить мистеру Фаррелу, что мне хотелось бы повидать его по важному Делу.

— Садитесь, — сказала она, — я взгляну. — И вскоре вернулась, сообщив, что мистер Фаррел разговаривает по междугороднему телефону, но скоро освободится.

Появившийся Эд Фаррел оказался высоким и симпатичным седеющим мужчиной озабоченного вида. У Рида создалось впечатление, что он по многу часов просиживает с авторами и рад видеть человека, не обремененного книгой.

— Вы что-нибудь написали, да? — все же спросил он, как бы не желая принять на веру неписательский статус Рида.

— После кончины моей матери пять лет назад я не написал даже письма, — заявил Рид. — Спасибо, что согласились со мной встретиться. Попытаюсь закончить как можно скорей.

— Что на сей раз расследует офис окружного прокурора? Порнография? Мы ее не печатаем.

— Вышло так, мистер Фаррел, что я просто проник сюда под подобным предлогом, и лучше мне прямо уведомить вас об этом.

— Вы не помощник окружного прокурора?

— Помощник. Но мой визит к вам абсолютно не официальный. Я в отпуске, а до этого был в командировке в Англии, так что несколько месяцев не заглядывал к себе в офис. С другой стороны, дело также и не совсем личное, ибо речь идет об убийстве.

— Вы меня изумляете. Я не читаю детективы, хотя мы печатаем наилучшие, как меня извещают. Фактически я согласен с мозговитыми критиками, которых не интересует, кто убил Роберта Экройда[44]. Но, на мой взгляд, никто не способен сдержать восхищение реальным убийством, особенно если жертва нам незнакома.

— Я отдыхаю в деревне у Кейт Фэнслер. Возле ее дома одним из ее гостей случайно была застрелена женщина. У нас есть основания думать, что выстрел мог оказаться не столь случайным, как кажется, то есть кто-то зарядил ружье, зная, что из него играючи выстрелят, считая незаряженным.

— Какой необычный случай! Я, разумеется, знаю Кейт. Сэм Лингеруэлл оставил все бумаги дочери, и Кейт помогает ей их просматривать. Только не говорите мне, будто, по-вашему, эту женщину застрелила она. Кейт никого не способна убить, кроме москита. Она даже усиленно защищает пауков, настойчиво объявляя их нашими друзьями. Надеюсь, с ней все в порядке?

— В полнейшем, по крайней мере, насколько я знаю. Но что интересно, вчера она ездила повидаться с вами.

— Правда? Я не получал от нее никаких известий.

— Естественно, потому что она вам не дозвонилась. Ее автомобиль был поврежден, права украдены, и в итоге она оказалась в полицейском участке.

— Неужели она в тюрьме?

— Нет. Нам посчастливилось встретить милосердного дежурного офицера. Вот об этом я и хочу расспросить вас, мистер Фаррел. Вам никто не звонил вчера вечером с просьбой чего-нибудь ни при каких обстоятельствах никому не рассказывать?

Мистер Фаррел смотрел на Рида так, словно сподобился наконец созерцать дельфийский оракул.

— Вы прослушиваете телефонную линию? — спросил он.

— Нет, конечно. Можно вас попросить ответить на мой вопрос?

— В принципе да, учитывая вашу должность и дружбу с Кейт. Кое-кто в самом деле звонил вчера вечером, довольно поздно. Мне нельзя было дозвониться, пока я около одиннадцати не вернулся домой. Возможно, чуть раньше.

— И тогда он вам позвонил?

— Да. В данном случае всегда говорят «он» по отношению к обоим полам.

— И сказал, что не мог застать вас днем?

— Да.

— Я хочу узнать, мистер Фаррел, что говорил вам этот мужчина, ибо это, по моему убеждению, действительно был мужчина. Даю слово юриста, окружного прокурора, мужчины и, кстати, друга мисс Фэнслер, что не воспользуюсь информацией и не стану публично ее разглашать, если она не окажется жизненно важной для расследования убийства. А в таком случае вы, я уверен, не сочтете необходимым хранить молчание.

— Вы меня ставите в очень трудное положение, мистер Амхерст.

— Знаю, поверьте, весьма сочувствую и извиняюсь. Кажется, Кейт чрезвычайно высокого мнения о вас и, конечно, как вам известно, об окружении Сэма Лингеруэлла, фирму которого вы сейчас возглавляете.

— Я только главный редактор отдела сбыта.

— Кейт, похоже, считает вас самым главным.

Мистер Фаррел встал:

— Извините меня, я на минуточку, мистер Амхерст. Я сейчас вернусь.

Он вышел, закрыв за собой дверь, а Рид остался, разглядывая книжные полки, заставленные изданными «Калипсо-пресс» книгами. Он не впервые принялся размышлять о том, какое изумительное человеческое творение — книга. Мистер Фаррел вернулся через пятнадцать минут.

— Хорошо, мистер Амхерст, я все скажу, как говорили в фильмах моего детства. Я попросил ни в коем случае не отвлекать меня и отложил назначенную встречу. О, не беспокойтесь, ничего важного, просто некий голодный и юный мыслитель с книгой, которая разойдется тысячами экземпляров и ни на йоту не усовершенствует человечество. Я ходил навести о вас справки. В конце концов, каждый может подделать визитную карточку или украсть; знать Кейт Фэнслер или утверждать, будто знает. Кроме того, и помощником окружного прокурора может стать кто угодно. Сейчас для нас пишет книгу мемуаров Джастис Стандард Уайт, бывший постоянным членом Федерального апелляционного суда.

— Я работал у него одно время.

— Так он мне и сказал, хотя я лишь надеялся, что он достаточно слышал о вас, чтобы дать рекомендацию. Я всегда очень жалел, что его никогда не избирали в Верховный суд, но мы безусловно можем обсудить причуды американской юстиции в другой раз. Он сказал, что доверил бы вам свои самые сокровенные тайны, если б они у него были. Я также просил его вас описать. Хотя я не развлекаюсь чтением шпионских рассказов, газеты дают полное представление о ежедневно случающихся необыкновенных вещах, включая самозванство.

— И как он меня описал?

— Он сказал, что одежда на вас от братьев Брукс, манеры гротонские, убеждения стивенсоновские (имея в виду Эдлаев), а вид — как у крайне исхудавшего Тревора Хауарда[45] в очках.

Рид рассмеялся:

— Книжка будет очень хорошая, когда он ее допишет.

— И мы в этом убеждены и на это надеемся. Ну, а теперь вернемся к нашей проблеме.

— Может быть, я смогу облегчить неприятное дело, высказав положительное убеждение, что звонивший вам человек — Падриг Маллиган. Честно сказать, чего мы никак не можем вообразить, что именно он хочет скрыть. Из рассказов Кейт я понял, что он не самый величайший автор в сфере литературной критики со времен Мэтью Арнолда, но это наверняка может установить каждый, читающий его книги.

— Таковы свойственные нашему веку недооценки. Он как блины печет книжки по современной литературе — «современный» для него весьма растяжимое понятие, охватывающее любое произведение со времен Шекспира, о котором ему хочется упомянуть, — высказывая великое множество самых общих соображений по поводу современного хаоса вместе с кратким изложением содержания соответствующего произведения.

— Кейт говорит, он пишет с определенным красноречием.

— Ох, — вздохнул мистер Фаррел.

— Вы хотите сказать, книги пишет не он? Полагаете, он отыскал кого-то более или менее компетентного, кто пишет их за него?

— О нет, он их пишет. По крайней мере, за него этого никто не делает.

— Мистер Фаррел, вы меня заинтриговали. Неужели он шантажирует кого-то из фирмы? Надеюсь, не вас?

— В наши дни нелегко шантажировать любого гетеросексуального и фактически не оставляющего свидетельств о совершенном им крупном преступлении субъекта. То есть если вы именно это имели в виду, говоря о шантаже. На самом деле он меня шантажирует, хотя это, возможно, чересчур сильно сказано. Книгоиздательство — это бизнес. Скажите мне, мистер Амхерст, — Джастис Уайт описал вас как человека, не склонного к легкомыслию, из чего я заключил, что вы читаете «Таймс» от корки до корки, время от времени с удовольствием проводите приятный вечер в «Плаза»[46], бываете иногда в кино и в театре, — вы когда-нибудь слышали о Фрэнке Хелде?

— Не надо быть слишком уж легкомысленным, чтобы слышать о нем. О нем, как о «Битлз», нельзя не услышать. Я видел несколько фильмов по его романам — сплошные обнаженные женщины и сложная электроника. Мне особенно нравится тот, где одна девушка…

— Я вижу, мы с вами настроены на одну волну. Возможно, вы знаете, с чем связаны все эти книги, — права на перепечатку, права на экранизацию? Издатели выпускают немало бестселлеров, подобных книжкам Фрэнка Хелда, но все это лишь прикрытие для издаваемых ими хороших книг, которые едва окупаются. Настоящие деньги начинают идти, мистер Амхерст, от вторичных прав — на экранизацию и так далее.

— Любопытно. Но при чем тут мистер Маллиган?

— Он пишет книжки Фрэнка Хелда.

От изумления Рид вскочил.

— В высшей степени исхудавший Тревор Хауард, — заметил Эд Фаррел.

— Книжки Фрэнка Хелда написаны англичанином, как бы его ни звали. Я знаю, что он не выносит паблисити, поэтому нет никаких его фотографий, но фактов вполне достаточно. Ну, по-моему, всем известно, что он связан с…

— Падриг Маллиган пишет книжки Фрэнка Хелда. Уверяю вас, мистер Амхерст. И особенно беспокоится, чтобы об этом не знала Кейт, а тем более чтобы об этом не знала некая особа по имени Нол. Не знаю, когда его осенило, что он может заставить нас публиковать его «академические» труды, обеспечив таким образом быстрое продвижение в помешанном на публикациях научном мире. Скажу вам, что в академическом мире каждый так поглощен своими публикациями, что никто никого не читает, разве что работает в той же области и абсолютно уверен, что об этом никто не пронюхает.

— На зачем Маллигану академическая карьера? Как странно! С тем, что он делает, вполне можно…

— Неисповедимы пути человеческие, мистер Амхерст. Никто не знает об этом лучше издателей. То ли он давно жаждет войти в академический мир, то ли ему действительно нравится преподавательская деятельность, то ли единственную в жизни радость доставляет издевательство над стандартными академическими оценками, то ли он тайно считает свои труды хорошими — Бог весть. Могу вам сказать лишь одно: откажись мы печатать его научную белиберду, он отдал бы Фрэнка Хелда в другие места. А мы, мистер Амхерст, не можем позволить, чтобы Фрэнк Хелд печатался где угодно. Я вижу, о чем вы думаете. Сэм Лингеруэлл мог бы это позволить. Сэм Лингеруэлл не стал бы в первую голову печатать Фрэнка Хелда. Это правда, будь я проклят. Но он жил в другое время. А со всеми этими слияниями, с гигантскими наличными выплатами авторам… не позволяйте мне продолжать. Утешаю себя мыслью, что одна книжка Фрэнка Хелда и одна жуткая научная работа Падрига Маллигана питают определенное количество первоклассных книг, даже несколько поэтических сборников, которые не распродаются годами, тогда как роман Фрэнка Хелда разлетается за десять минут.

— Мистер Фаррел, не буду отнимать у вас время на эвфемизмы и тонкости. Как по-вашему, Падриг Маллиган пошел бы на убийство ради предотвращения публичной огласки своей тайны или ради того, чтобы не платить за молчание?

— Естественно, этот вопрос у меня на уме. Точно сказать мы, конечно, не можем, но я бы усомнился. В конце концов, ставка очень большая. Он дорожит своей тайной ролью и никогда не тратит заработанных денег, вернее, тех, что ему оставляет правительство; он, разумеется, холостяк, а наше налоговое законодательство на деле подтверждает старую поговорку, гласящую, что двоим жить дешевле, чем одному.

— Знаю, — сказал Рид, — я сам холостяк.

— Но Маллигану просто нравится иметь все эти деньги. Знаете, он не так уж плох. Он любит делать людям подарки, ему приятно сознавать, что он может зайти в любой магазин страны, который хоть чем-то торгует, и что-то купить. Это сознание важнее самих покупок. Опыт привел меня к заключению, что в принципе существуют два подхода к деньгам: одному хочется иметь миллион долларов, а другому хочется потратить миллион долларов. Маллиган принадлежит к первому типу. По-моему, он не рискнул бы всем этим, даже если его тайна окажется под угрозой.

— Но предположим, как и произошло в данном случае, что в действительности ему не пришлось лично совершать убийство. Вот в чем вся прелесть. Вкладываешь в ружье пульку и оставляешь до подходящего случая. Не спускаешь курок и даже не можешь питать уверенности, что его кто-то спустит.

— Я не верю, что Маллиган мог это сделать, даже если вы мне не доверяете, — ведь, возможно, я попросту защищаю свое драгоценное достояние. Но кто бы ни вложил в ружье пулю, шансы были весьма сомнительными — дело не только в том, что из ружья могли не выстрелить, но и в том, что могли выстрелить не в того, в кого нужно. Из него могли убить незнакомого человека, ребенка… на мой взгляд, Маллиган бежал бы от этого как от огня. У него больше воображения, чем у вашего преступника.

— Благодарю вас, мистер Фаррел. Вы были очень любезны и помогли мне гораздо больше, чем думаете. Обещаю хранить секрет мистера Маллигана насколько возможно. Но по нашему мнению, это он постарался остановить Кейт по пути к вам.

— Похоже на то. В телефонном разговоре он жаловался, что весь день и весь вечер не мог до меня дозвониться, и снова взял клятву хранить секрет, словно знал, что меня скоро будут расспрашивать.

— Он приложил все усилия, чтобы остановить Кейт, не причинив ей вреда, и преуспел в этом. Я удивлялся, что мистер Маллиган знает, как отсоединить генератор, и точно представляет себе все последствия, но, конечно, Фрэнк Хелд обязан разбираться в подобных вещах.

Мистер Фаррел пожал Риду руку.

— Передайте мои наилучшие пожелания Кейт, — сказал он. — Скажите, пусть приезжает со мной повидаться, когда ей наскучат коровы.

После полдника Кейт сунула голову в библиотеку посмотреть, как идут деда у Эммета. Он, наверно, был погружен в размышления, и, когда она окликнула его по имени, вскочил на ноги как ошпаренный.

— Не пойму, что сегодня со всеми творится, — сказала Кейт.

— Я задумался.

— Шутите? О каких же проблемах — о своих, о моих или Джойсовых?

— По-моему, обо всех сразу. Кейт, не согласитесь ли закрыть дверь?

— Только если пообещаете не исповедоваться, — предупредила Кейт.

— Приберегу исповедь до тех пор, пока не напьюсь хорошенько. Обычно, напившись, я становлюсь намного интересней.

— Как уточнил кто-то — вам только кажется, что вы становитесь интересней.

— Я дошел до тридцатых годов. Я имею в виду бумаги Лингеруэлла. Разбираю каждый год, раскладывая письма по авторам, — это я уже объяснял, — но последнее время особенное внимание уделяю письмам Джойса, которые лишь начинаю приводить в порядок. Разумеется, папки тут просто повсюду валяются… я хочу сказать, эта комната не запирается… и вообще…

— Эммет, я еще никогда не слыхала от вас столь невнятных речей. А я думала, будто в любой ситуации они льются из ваших уст светлым, легким потоком…

— Похоже на рекламу пива.

— А, уже лучше. Итак, вы дошли до тридцатых годов…

— Как вы знаете, я читаю каждое письмо, стараясь дать будущим исследователям общее представление о содержании, — это, конечно, предлог, ибо они до того восхитительны, что я попросту не могу удержаться от чтения. К концу расшифровывать письма легче, потому что Джойс их диктовал, — у него слабело зрение. И вчера я прочел ординарное, очень милое письмо к Лингеруэллу, — они уже переписывались не так часто, — но вдруг в середине попалась одна фраза… Позвольте, я вам ее прочитаю. — Эммет вытащил письмо и с трудом начал читать. Ему пришлось несколько раз прокашляться. Кейт вдруг поняла, как он должен выглядеть в глазах любимой им женщины. Она еще никогда не видела Эммета без обычной маски.

«Внимательно проследите, мой дорогой Лингеруэлл, за следующим письмом, которое я вам пришлю. Оно будет в длинном конверте — маленьких нынче, кажется, отыскать невозможно — это попытка отблагодарить вас за помощь».

— И все?

— Все. Дальше идет речь о том, что у него все прекрасно, он очень доволен внуком и прочее.

— А что в следующем письме?

— В том-то и дело. Оно исчезло.

— Возможно, там было что-то ценное. Сэм Лингеруэлл получил его и положил куда-то в другое место.

— Сомневаюсь. Многие письма ценные — в денежном смысле. Но он всех их складывал вместе, намереваясь, наверно, когда-нибудь просмотреть. Кейт, я прочел о Джойсе все, что сумел найти, и… знаете, чтобы отблагодарить женщину, которая поддерживала его в Швейцарии, он предложил ей оригинал рукописи «Улисса». А она отказалась. Как вы думаете…

— Вряд ли эта рукопись поместилась бы в «длинном», по выражению Джойса, конверте. Вдобавок я, кажется, припоминаю, что ее за круглую сумму приобрел некий прославленный коллекционер. Нет, не может быть. Эммет, вы полагаете, что тот конверт украден?

— Я не знаю.

— Если кто-то украл его, почему заодно не забрать это письмо, где о нем ясно сказано?

— Вот именно. Кто-то копался здесь и наткнулся на ценный конверт, но не успел просмотреть другие письма.

— По-моему, вы фантазируете. Возможно, подарок, каким бы он ни был, оказался слишком дорогостоящим, и Лингеруэлл отослал его обратно.

— И я так подумал. Но, похоже, в письме, датированном несколькими годами позже, есть свидетельство против этого. Лингеруэлл, видимо, посылал Джойсу какие-то деньги — либо свои собственные, либо накопившиеся, непонятно, поскольку писем Лингеруэлла у нас нет. Но вот в этом последнем письме Джойса, разумеется продиктованном, содержится скрытый намек на тот самый подарок. Здесь сказано: «Если вы сделаете то, о чем я просил, — а я вам доверяю больше всех прочих, — то поймете, что были вознаграждены тридцать лет назад». Звучит так, словно кто-то другой сформулировал это вместо него. Но ведь Джойс под конец Жизни был совсем болен, и, кроме того, шла война.

— Каким вообще идиотством был этот приезд в Араби. Мне следовало уговорить Веронику подарить все библиотеке конгресса и на том успокоиться. Что это мог быть за подарок?

— Вы читали Гарри Левина? Пожалуй, пойду еще раз прогуляюсь. Кейт, знайте, что я обыскивал дом.

— Эммет!

— Да. Каждую комнату, прячась от людей, пробираясь в комнаты для гостей, — кошки так ночью не шмыгают из спальни в спальню. Должно быть, я гораздо больше смахивал на Кэри Гранта, чем на маленького лорда Фаунтлероя[47]. Кстати, нашел ваши водительские права.

— Благодарю, милый мальчик, я их уже обнаружила. Вы провели весьма тщательную работу. Эммет, что вы предполагаете?

— Гулять в полях не так уж страшно, — заявил Эммет, — если обходить коровьи лепешки и решительно отбрасывать мысли о змеях. Брэд опять косит сено — поразительное количество съедают эти коровы.

Когда Лео вернулся домой, Кейт отправила его за кексом.

— Постарайся не уронить, — предупредила она, — и иди осторожно. Смотри за машинами.

«Интересно, почему, — подумала она, — мы никак не способны удержаться от наставлений детям, хотя всем должно быть отлично известно, что они не в состоянии уделить им какое-нибудь внимание. Может быть, это современный способ отгонять злых духов?»

— Лео, — сказала Кейт, вдруг припомнив, — как я поняла, тебе нравится ездить в фургоне сноповязалки, когда туда летят снопы.

— Да брось, тетя Кейт. Это не опасно. Я показывал Уильяму. Даже ничтожный червяк может от них увернуться.

— А где был Уильям, когда ты катался в фургоне?

— Там же, почти все время. Знаешь, иногда миссис Брэдфорд просила его кое-чем ей помочь. Она была настоящая… мне не хочется этого говорить теперь, когда она умерла.

— И еще, Лео. Как ты думаешь, сможешь ли отнести юной леди, которая испекла кекс, бутылку вина, не разлив и не выпив его?

Лео по достоинству оценил последнее замечание:

— Я наверняка его вылакаю до последней капли.

И он помчался вниз по дороге, изображая, что подносит бутылку к губам, приканчивая ее. «Полагаю, — подумала про себя Кейт, — лорд Питер Уимси не позволил бы никому посадить на бутылку вина даже пылинку. Нет ни малейших сомнений — мы живем в ужасающие времена».

Глава 14

ОБЛАЧКО

— Насколько я вижу, — заметила Грейс, подходя к Кейт, — ничего страшного с этим мальчиком не происходит. Я, конечно, бездетная старая дева и не могу знать.

— Разве старые девы не всегда бездетны? — спросила Кейт.

— Вы нет. У вас есть Лео.

— Слава Богу, только на лето. Что поделывает Лина?

— Ждет, когда Уильям вернется из Уильямса, — какая неблагозвучная фраза.

— Я ей посоветовала попытаться поменьше думать об Уильяме.

— Вы не замечали, что советы, похоже, всегда производят обратный эффект?

— Теперь, когда вы об этом сказали, согласна. Грейс, ситуация в целом становится все тревожней. Теперь Эммет думает, будто похищено ценное письмо Джойса, может быть, даже больше, чем просто письмо.

— Неужели?

— Кажется, вы не слишком удивлены.

— Не слишком. Нельзя рассыпать столь искушающую приманку под носом у трех человек, академическая карьера которых зависит от возможности произвести публикацией громовой удар, и не ожидать неприятностей. В молитве сказано: «Не введи нас во искушение».

— Вы меня пугаете. Каких трех человек?

— Уильяма, мистера Маллигана и самого Эммета.

— Мистера Маллигана? Он уже полный профессор.

— Знаю. И все равно ему хочется произвести громовой удар, я уверена. Что касается Эммета, кто знает, когда письмо было украдено или когда он, так сказать, решил обнаружить пропажу?

— Грейс, вы меня шокируете.

— Второй раз за два дня — неплохо для старой, выброшенной на свалку леди.

— Не правда ли, вы чертовски жалеете об уходе на пенсию?

— Чертовски. Я пыталась признать важность пенсионных законов — мы обязаны автоматически избавляться от помешанных стариков, всемерно ограждая их от разрыва сердца. Но гадаю порой, не оказывается ли лечение хуже болезни, — вам известно, что это очень часто подтверждается в научной жизни. Может быть, я свихнувшаяся старуха и этого не понимаю, но действительно думаю, что все мои накопления до сих пор при мне, а я к этому времени накопила немало. Порой даже кажется, будто слишком много. А вы, Кейт?

— Я? Не ждите от меня ответов ни на какие вопросы. Может быть, я просто жду, когда это убийство затянется дымкой времени, а может быть, просто лежу, невспаханная, как одно из полей мистера Брэдфорда. Я старею, Грейс. Не смейтесь. Старость по-разному проявляется.

— Я и не думала смеяться.

— Рид просил меня выйти за него замуж. И сразу стало выясняться, что все мы расходимся в стороны в зрелом возрасте. Насчет нас с Ридом одно можно точно сказать — мы никогда бы не стали по-настоящему важными друг для друга. Грейс, если мужчина до сорока не женился, он, по-моему, и не должен жениться. Я хочу сказать, женитьбу нельзя считать чем-то вроде приобретения скрипки, на которой можно поиграть в свободные минуты.

— У Юнга есть теория о человеческой жизни, которую я, пожалуй, разделяю. Я знаю, все фрейдисты на него косились, но для литературно мыслящих или, лучше сказать, зрело мыслящих людей он говорит об иных возможностях, кроме предлагаемых нашими внутренними органами. Это я и имела в виду, упомянув о бездетной старой деве. В любом случае он считал, что приблизительно в сорокалетнем возрасте — парой лет больше, парой лет меньше — человеческое существо должно переделать свою жизнь, поскольку в определенном смысле становится другим человеком. Именно бессознательное ощущение этой необходимости вызывает столь многочисленные расстройства и неполадки в среднем возрасте. Юнг не верил, что причина кроется в детских сексуальных переживаниях. Он верил, что следует выяснить, кем вы пытались стать.

— Грейс…

— Не спорьте. Подумайте обо всем этом, и мы поспорим в другое время. Я гадала, не ввязались ли вы в это странное лето из-за какого-то ощущения необходимости подобной стадии, предохранения лона перед рождением.

— И какого лона!

— Целенаправленного лона, по остроумному замечанию. Вы не можете стоять на месте, Кейт. Вы должны двигаться дальше и переродиться либо умереть. Помните, Эммет что-то сказал о мертвых, которые ходят среди нас, и о других, которые так и не родились. Не для того, чтоб сменить тему, добавлю, что лично я всегда с трудом воспринимала Симону де Бовуар, главным образом, думаю, потому, что она и после сорока продолжала вести себя как Жорж Санд.

— Значит, Лина пересказала вам наш разговор.

— Все мы слишком много разговариваем. Вон идет Лео, едва не уронив кекс. Рид скоро вернется? Кажется, он здесь единственный, кто хоть что-то делает.

Вернувшийся чуть позже пяти Рид явно намеревался опровергнуть комплимент Грейс. На подъездной дороге его встретил Эммета, и они вдвоем побрели через поле, видимо глубоко погрузившись в беседу. Через какое-то время направились назад, и Рид, поймав Кейт, увлек ее в длительную прогулку по другому полю. Он рассказал ей про мистера Маллигана, но, кажется, не склонялся к признанию сего таинственного джентльмена виновным в каком-либо более тяжком преступлении, чем кража прав Кейт и регистрационных документов, а также повреждение проводов генератора. Кейт поведала, как провела день: об утреннем знакомстве с Молли и об открытии Эммета.

— Эммет уже сообщил мне об этом, — сказал Рид. — Изложи-ка свою беседу с этой самой Молли — все, что сумеешь припомнить.

— Ты не Арчи Гудвин[48], чтобы требовать полный отчет.

— Нам надо бы выписать его из Нью-Йорка, кем бы он ни был.

— Он уже получил неплохую работу.

— Ну, просто попробуй пересказать, представив себя надоедливой и занудной леди на скамеечке в парке: «А потом она говорит, а потом я говорю», — ну, сама знаешь.

— Хочешь, чтоб я тебе надоела?

— Честно сказать, сомневаюсь, что сможешь как следует вспомнить. Но попытайся.

И Кейт попыталась, поражаясь, как разговор вспоминается при пересказе. Рид внимательно слушал, потом пошел прочь, и Кейт не слишком удивилась, увидев, что он опять говорит с Эмметом. Она направилась к дому, но Рид снова перехватил ее и повел на лужайку.

— Кейт, — сказал он, — ты сделаешь для меня кое-что, не задавая вопросов?

— Нет, пока ты не скажешь, что именно. У меня был утомительный день.

Рид дал ей прикурить.

— Я хочу сделать его еще более утомительным, — заявил он. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной в открытый кинотеатр, где смотрят фильмы из автомобиля.

— Ты, наверно, с ума сошел.

— Лео, который, в конце концов, живет по довольно суровому распорядку, заслуживает награды. Эммет поедет с нами, потому что любит новые ощущения, оттачивая свое остроумие. Уильям поедет потому, что, с твоей точки зрения, обязан сопровождать Лео, а Лина поедет потому, что поедет Уильям. Поедет с нами Грейс или нет — ее дело; мы не станем ее уговаривать, если она не возражает остаться в одиночестве.

— Ты предлагаешь всем вместе ехать в одной машине? Как сельди в бочке?

— Я сяду за руль, рядом со мной Лео, рядом с ним Уильям, а на заднем сиденье — Эммет, Лина и ты. Конечно, Лина может отказаться, но я сомневаюсь. Нечего и говорить, что мы снова возьмем автомобиль твоего многострадального брата.

— Мне хотелось бы знать, какие такие страдания переживает мой брат? Он в Европе и развлекается, как последний мерзавец.

— Я неправильно выразился. Мне следовало сказать — многострадальный автомобиль твоего брата. Помнишь, ты говорила, что мысль смотреть кино из машины возбуждает до такой степени, что не поддается словесному выражению.

— Рид, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, но мне это кажется прискорбной деградацией некогда первоклассных мозгов. Что идет?

— Не имею понятия.

— Ты не думаешь, что я проявила бы чуточку больше энтузиазма, зная, какой будет фильм?

— Нет, конечно. Десять шансов против одного, это будет нечто, чего ты даже и не мечтала увидеть, вроде Элвиса Пресли. Смысл в том, что тебя одолело желание приобщиться к американской культуре, независимо от конкретного фильма.

— Рид, я не хочу видеть Элвиса Пресли.

— Нет, хочешь. Будь умницей, Кейт, и сделай, как я сказал. Если будешь вести себя хорошо, я куплю тебе там поп-корн.

К изумлению Кейт, высказанное ей предложение отправиться после обеда в кино, прозвучавшее в ее собственных ушах как призыв всей командой быстренько поиграть в футбол, было встречено с энтузиазмом и бурным воодушевлением. Разумеется, главным образом, со стороны Лео. Одно упоминание о возможности подобного приключения сделало его неизбежным. Эммет так потряс Кейт готовностью посмотреть фильм из автомобиля, что она заподозрила его в чрезмерном употреблении спиртного. Уильям проявил признаки колебания, но мольба Лео: «Ох, Уильям, пойдем!» — оказалась достаточно убедительной. Лина сказала, что тоже поедет, может быть, чтобы побыть с Уильямом, но главным образом, думала Кейт, потому, что принадлежала к числу тех, кому больше хочется чем-то заняться, чем сидеть без дела.

Грейс бесстрастно отказалась от обсуждения вопроса в целом, даже если Рид предложит ей взять «фольксваген», где будет просторней.

— Нелепая мысль, — заявила она, — смотреть фильм из окна автомобиля. Не понимаю, как она вообще могла прийти кому-то в голову.

— Мальчики в лагере говорят, что они туда ездят, чтобы заниматься любовью, — сообщил Лео.

— Лео! — с такой многозначительностью вскричали хором Уильям и Кейт, что им самим оставалось лишь рассмеяться.

— Что сказал бы мистер Артифони, услышав это? — спросил Эммет.

— Мы ему не позволяем все время нас слушать.

— Если хотите знать правду, — продолжал Эммет, — я где-то читал, что открытые кинотеатры посещают в основном семьи; дети приезжают в пижамах и прямо там засыпают. Вернувшись домой, родители перекладывают их в постель. Не требуется никаких сиделок, а кинотеатры предоставляют приспособления для подогрева бутылочек и все необходимое для кормления и ухода за юным человеческим поколением.

— Где вы только выкапываете подобные вещи, — сказала Кейт. — Вы уверены, что не возражаете остаться здесь в одиночестве? — обратилась она к Грейс, приготовившись выезжать.

— Нисколько, — заверила та. — Миссис Монзони побудет какое-то время, но в любом случае я не из боязливых. Рядом через дорогу мистер Брэдфорд, если я буду нуждаться в помощи, не могу даже вообразить в каких обстоятельствах.

— Ну, — вставил Эммет, — а я эгоистично радуюсь, что вы остаетесь. Пуссенс не совсем хорошо себя чувствует, — он подхватил кошку на руки, гладя ее, — а я буду существенно лучше себя чувствовать, зная, что она не томится одна. Надеюсь, вы не питаете неприязни к кошкам, профессор Нол?

— Никакой, — ответила Грейс. — По правде сказать, с удовольствием воспользуюсь шансом познакомиться с одной поближе. Я подумываю завести кошку и канарейку.

Эммет был совершенно прав насчет открытых кинотеатров. Во всех автомобилях, насколько могла видеть Кейт, сидели семейства с невероятным количеством детей в пижамах. Ее обуяли мрачнейшие подозрения о судьбе поколения, которое поздним вечером возят в автомобилях в кинотеатры, где оно, так сказать, подсознательно подвергается воздействию фильмов. Фильм назывался «Луна и…» еще что-то — Кейт уже забыла, что именно, — и был выпущен компанией Уолта Диснея, подтвердив ее худшие опасения, ибо она реально никогда не верила, будто Рид повезет ее смотреть Элвиса Пресли. Тяжесть с души отчасти сняло соображение, что зрелище хоть не должно оказаться слишком неподходящим для Лео.

— Просто не могу дождаться, когда Хейли Миллс первый раз поцелуется, — сказала, проходя мимо, одна нагруженная поп-корном девушка другой.

Кейт плотнее вжалась в сиденье роскошного автомобиля своего брата и застонала.

Фильм представлял собой не особенно поучительный пример на обсуждавшуюся ей с Грейс тему: множество безрассудно отважных выходок и некая тайна, повлекшая за собой самые необыкновенные приключения (особенно в сцене на ветряной мельнице). Влюбленные, которых безусловно можно было назвать простодушными, были весьма юными. «Необходимо учесть, — напомнила себе Кейт, — что пятьдесят семь процентов населения Соединенных Штатов моложе двадцати пяти лет». То, что Кейт и ее сверстники считали тернии первой любви смертельно скучными, нисколько не интересовало Уолта Диснея, отлично знавшего свое дело.

Фильм, в котором насчитывалось, как минимум, четырнадцать кульминационных моментов, вроде бы шел к концу, судя просто по отведенному на сеанс времени; по крайней мере, героиня вступила в схватку с женщиной, державшей в доме леопарда, когда Эммет, возможно, по ассоциации, забормотал что-то о необходимости посмотреть, как там себя чувствует его кошечка. Он вылез из автомобиля, на что никто, кроме Кейт, не обратил никакого внимания. Кейт показалось, что вернулся он через короткое время, причем явно нес важные известия.

— Боже мой, — зашептал Эммет, — беда никогда не приходит одна. Сперва его жена, теперь коровник. Благодарение небесам, там не было никаких животных, только несколько телят, которых он спас. Грейс говорит, началось с облачка дыма, а теперь пламя видно, наверно, за пять миль — ведь коровник забит сеном.

Все это он рассказывал Кейт громким шепотом, медленно привлекая прикованное к экрану внимание других.

— Вы хотите сказать, горит весь его сеновал? — спросил Лео. — Эммет, Уильям, Рид, тетя Кейт, — взывал он ко всем, бросив юную героиню на съедение леопарду, если тот пожелает, — давайте вернемся и посмотрим, как горит!

— Абсолютно исключено, — отказал Рид. — Мы только будем торчать на дороге и мешать пожарным.

— Безусловно, — поддержал Эммет, — нам следует оставаться именно здесь. Грейс сказала, дорогу перекрыли. Пытаются лишь сберечь дом, вот и все, что можно сделать. Сеновал безнадежен. Тысячи вязанок сена…

— Идиоты, нам надо ехать! — завопил Уильям, тряся Рида, словно желая его разбудить. — Поезжайте. Мы должны вернуться. Они должны потушить пожар… сено не может сгореть, слышите, не может сгореть, не может… — Он кричал уже так громко, что сидевшие в других машинах начали обращать внимание, оглядываясь и криками требуя тишины. — Поезжайте! Поезжайте! — орал Уильям. — Они должны спасти сено. Боже милостивый! — Он выскочил из машины и побежал, крича на ходу.

— Пошли, Эммет, — приказал Рид. — Кейт, вези Лео домой. Немедленно. Лина, оставайтесь с ней.

Но Лина выскользнула из машины и бросилась за Уильямом. Пересев за руль, разворачивая и выводя машину, Кейт увидела, как Эммет и Рид настигли Уильяма. К ним уже бежал один из служащих кинотеатра. Она быстро промчалась мимо, чтобы Лео не слишком многое смог увидеть, и услышала приближающийся вой сирен.

Глава 15

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

— Можете говорить что угодно о лагере мистера Артифони, — сказала Кейт, — но без занятий неотложной помощью и баскетболом просто не знаю, что все это время делал бы Лео.

— В этом и заключается смысл лагерей, — указал Эммет. — Я возражаю не против мистера Артифони, а против высказываемых им максим, крайне банальных и крайне часто цитируемых. А, вот наконец и Рид.

— Будет Каннингем защищать его? — спросила Кейт.

— Дайте я хоть налью ему выпить, — вмешался Эммет. — Вы оставили Лину там?

— Она надеется, что ей, может быть, разрешат его навещать. Послали также за каким-то священником, к которому Уильям питает особое уважение; по-моему, это его настоящий друг. Спасибо. Это именно то, что мне нужно. Каннингем будет его защищать, хотя ничего еще не решено, — изменят ли обвинение или линию защиты.

— Они ведь не станут… не могут казнить его, правда?

— Нет. Каннингем безусловно не разрешит превратить это в преднамеренное убийство. Что будет довольно сложно, ибо Уильям конечно же раздобыл пулю, но Каннингем собирается утверждать, будто он нашел ее более или менее в последнюю минуту. По-моему, это довольно близко к истине, хотя бы настолько, насколько нам хочется. Каннингем говорит, тридцать лет — абсолютный максимум.

— Тридцать лет!

— Скорее всего, двадцать. Восемь — при освобождении на поруки за примерное поведение. Каннингем надеется обеспечить ему психиатрическое лечение; фактически можно сослаться на невменяемость, хотя по закону это почти безнадежно. Знаю, все это ужасно, но посмотрим на дело с положительной стороны. Уильяму окажут помощь, а Эммет, и мистер Маллиган, и мистер Брэдфорд, и его дети, не говоря уж о мистере Артифони, супругах Монзони и Паскуале, будут очищены от всех подозрений. И Кейт, конечно.

— Но ведь меня, разумеется, никто реально не подозревал?

— Не особенно. Но все равно человек, занимающий какое-либо ответственное положение, должен быть абсолютно чист даже от тени подозрений в убийстве.

Кейт покосилась на Грейс, продолжавшую слушать Рида с выражением непоколебимой невинности.

— На меня, — сказал Эммет, — навсегда легла тень грязного обманщика в глазах Лео.

— Он просто не мог поверить, что коровник не горит. То и дело с надеждой бросался к окну — поистине, маленькие мальчики настоящие вурдалаки.

— А что бы вы сделали, — поинтересовалась Грейс, — если бы Уильям не среагировал?

— Вы хотите сказать, если б наш тайный план не сработал? — переспросил Рид. — Эммет учитывал такой шанс.

— Допустим, я пошла бы в кино, — предположила Грейс, — и Эммет не мог бы сослаться на необходимость меня навестить?

— Сослался бы на необходимость навестить миссис Монзони, все еще сидевшую дома у камина.

— Продолжай, Рид, — попросила Кейт. — Резюмируй. Ты же знаешь, как надо начать: «Сперва я рассматривал это дело как простой несчастный случай, но только на первый взгляд».

Рид встал и наполнил свой бокал.

— Вы должны были посвятить в план меня, — сказала Кейт.

— Мне и так трудно было рассчитывать на актерский талант Эммета; не хотелось еще на кого-нибудь полагаться. Не скажу, что недооцениваю его способности разыграть любительскую комедию, но считал мелодраму не совсем в его вкусе.

— Кроме того, — подчеркнул Эммет, — любой риск, даже столь ничтожный, как предстать перед всеми полнейшим ослом, должен был взять на себя я. В некотором смысле во всем есть моя вина.

— Единственным настоящим виновником, — возразил Рид, — хотя мы все, несомненно, чересчур легкомысленно относились друг к другу, была убитая женщина. Я хотя бы с определенным удовлетворением сознаю, что за грехи Мэри Брэдфорд не пострадал невиновный.

— Вы с самого начала думали, что это Уильям? — спросила Грейс. — Кажется, вы говорили, что для полиции он наиболее очевидный подозреваемый.

— Не с самого начала, но вскоре стал думать. Чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что только безумец способен рассчитывать на случайность, оставив валяться заряженное ружье. При всех сообщениях об утренних играх в стрельбу, мог ли кто-то действительно посчитать это подходящим способом убить эту женщину? Даже если бы стоило использовать шанс, все мы признали бы слишком опасной угрозу для мальчика. Я это понял, увидев во время ареста Уильяма, с каким ужасом смотрит судья на забавы с оружием. А потом, из ружья всегда стрелял Лео. Почему он не выстрелил на сей раз, если кто-то действительно все спланировал, а Уильям ничего не знал? На какое б чудовищное деяние ни пошел Уильям, он не позволил Лео стрелять из ружья. Он был не способен позволить ему совершить убийство, путь даже совершенно случайно. И все же тот факт, что Лео не выстрелил из ружья, обвинил в моих глазах Уильяма.

— Поэтому-то и я все над этим раздумывала, — вставила Грейс.

— Знаю. Конечно, когда я решил, что зарядил ружье, равно как и выстрелил из него Уильям, проблема заключалась в отсутствии даже тени мотива. Пусть эта женщина была чудовищем, — тут мы, по-моему, все согласны, — но Уильям прежде ни разу даже не посмотрел в ее сторону. Каким образом можно было возненавидеть ее до такой степени, чтобы убить? Я начал искать другого подозреваемого и какое-то время, подобно профессору Нол, думал о мистере Маллигане. Однако после соответствующих изысканий невиновность мистера Маллигана была установлена почти абсолютно.

— Узнаем ли мы когда-нибудь об этом? — полюбопытствовала Грейс.

— Извините меня за скрытность, но тут я должен просить об амнистии. Так или иначе, по возвращении из Нью-Йорка и двух бесед — с Эмметом и с Кейт, — все вдруг встало на свои места. Кстати, должен признаться, что лишь благодаря тесному общению с Кейт в последнее время и пребыванию в одном с ней доме, я определенно сумел научиться неожиданным скачкам мысли, которые столь необычным для меня образом оказались необходимыми для реконструкции событий. С гордостью заявляю, что я начал мыслить, как профессор английской литературы.

— Очень галантно сказано, дорогой сэр. Но, с удовольствием приняв комплимент, я по-прежнему удивляюсь вашим заключениям.

— Эммет обнаружил пропажу — пропало нечто, упомянутое в письме Джойса Лингеруэллу. Все время оставался шанс, что он сам это взял, но снова благодаря Кейт, которая вполне успешно судит о людях, я понял невероятность этого.

Эммет взглянул на покрасневшую Кейт. «Я совершенно не доросла до умения принимать комплименты, — подумала она. — Черт возьми».

— Основные догадки здесь высказал Эммет, но, разумеется, будучи литературно мыслящим парнем, он привык приходить к своим идеям нелогичными скачками.

— Это выходит естественно, когда начитаешься Джойса. Скорее ассоциации идей, чем логическая последовательность.

— Как в «Тристраме Шенди»[49], — заметила Грейс.

— Что-то вроде того.

— Объясните им ход ваших мыслей, — попросил Рид. — Не думаю, что смогу верно их изложить.

— Во-первых, я стал размышлять о «Дублинцах». Поэтому и дал почитать нашему забавному полисмену рассказ «В день плюща». Знаете, он сразу сообразил, что разгадка кроется в этих письмах, и, когда я ему рассказал о своей работе над Джойсом, захотел разузнать о Джойсе. Он совсем не такой тугодум для полисмена, никоим образом не обладающего молниеносным мышлением Белой Королевы[50]. Потом подвернулась сентенция Гарри Левина; не знаю, на каком основании она была высказана… вот, лучше точно процитирую: «Мысль описать день мистера Блума сначала казалась Джойсу темой очередного короткого рассказа». Добавьте эту сентенцию к факту пропажи документа, и… ну, я вдруг посчитал вполне возможным, что «Улисс» начинался как рассказ из «Дублинцев», и что Джойс, разумеется, много лет дожидавшийся публикации своих рассказов, решил тем временем превратить «Улисса» в шедевр и выбросил его из «Дублинцев» до публикации. Но сохранил, так же как «Героя Стивена», — ранний вариант «Портрета художника в юности», — и именно эту рукопись, как мне представляется, послал Лингеруэллу в подарок как самую драгоценную вещь. Однако пожелал скрыть ее от публики. Почему? Об этом кому-то еще предстоит догадаться. Может быть, он хотел, чтоб роман «Улисс» читали сам по себе, — видит Бог, надежда оправдалась сверх самых безумных его ожиданий. Я в этом уверен.

Это, как может заметить Рид или любой из вас, только самое дикое предположение. У меня не было даже намека на доказательства. Но я начал гадать — допустим, есть такой рассказ, допустим, Уильям его украл, надеясь впоследствии заявить об открытии, где бы он мог его спрятать? Не в этом доме, я был вполне уверен. Разумеется, я поискал. Но если бы рассказ обнаружился в этом доме, Уильям бы мало что выиграл. Им распорядилась бы дочь Лингеруэлла, так же как всеми прочими бумагами. Но если бы он мог найти его впечатляющим образом, подобно многим литературным открытиям последнего времени, возможно, имел бы право заявить об этом, по крайней мере, с событием было бы связано его имя. Но где он мог его спрятать?

Как видите, я нисколько не приближался к решению, но начинал мыслить так же, как Уильям. Предположим, рассуждал я, я выйду в поля, где он гулял с Лео, не бросится ли мне в глаза подходящее для тайника место, как бросилось Уильяму? Я подумал сначала, что он посвятил в свой план Мэри Брэдфорд, а потом ему пришлось ее убить, но это выглядело уж слишком неправдоподобным. Уильям без всяких сомнений испытывал отвращение к Мэри Брэдфорд. В любом случае я, действительно прыгая по полям, не сумел ничего придумать. Но поговорил с Ридом о пропавшем рассказе и изложил ему свою теорию.

— Прежде чем поговорили со мной? — спросила Кейт.

— Да. По-моему, он вероятнее, чем вы, обозвал бы меня дураком. И я не мог осложнить вам жизнь, сообщив о возможности такой кражи, пока по-настоящему сам не поверю. В конце концов, я вам все рассказал, кроме подозрений насчет Уильяма. А дальше, — закончил Эммет, пожимая плечами, — пусть Рид излагает.

— Я, так сказать, принял эстафетную палочку из ослабевших рук Эммета. Действительно, неплохой образ для моих целей. Свежим и полным сил я вышел на следующий этап, сменив предыдущего бегуна. Он уже выдохся. Однако под конец я тоже падал от усталости, пока не принялся восстанавливать заново весь свой визит сюда — один из великолепнейших и ужаснейших в моей жизни, — и вспомнил то первое утро, когда получил приглашение прокатиться и безжалостно трясся на сноповязалке мистера Брэдфорда. Кстати припомнил, что Мэри Брэдфорд меня там видела. Восстановив это в памяти, я снова пошел через луг и, глядя на аккуратно вяжущую снопы машину, внезапно подумал, что в одной из таких вязанок можно с успехом спрятать даже большую рукопись, если попросту бросить ее в агрегат, когда Брэдфорд посмотрит в другую сторону.

— И тогда я спросил Брэдфорда, всеми силами постаравшись, чтобы вопрос прозвучал максимально небрежно, упакует ли машина в сноп пачку бумаги. «Я второй раз за несколько недель слышу этот вопрос», — отвечал Брэдфорд.

Грейс Нол присвистнула:

— Какое великолепное место! Иголка в стоге сена.

— Но, конечно, необходима возможность найти иголку. Я продолжил беседу с Брэдфордом и выяснил, что Уильям напрашивался к нему на работу помощником начиная с сентября. Объяснил, что должен работать, пока пишет диссертацию, что хотел бы заняться физическим трудом, и так далее. Знал, конечно, как нелегко фермерам в это время найти помощников.

— И собирался «обнаружить» рукопись, работая на Брэдфорда? Господи Боже, и Брэдфорд нанял его?

— Нет. Брэдфорд об этом рассказывал довольно осторожно, но вроде бы намекнул, что заподозрил Уильяма в интрижке с его женой.

— Ах, вот как! — воскликнула Кейт. — Молли сказала… но я никогда б не подумала…

— Ну, естественно, — сказал Рид. — Тут мы ничего знать не можем и, скорее всего, никогда не узнаем, хотя, если повезет и Бог смилуется, психиатр и священник, возможно, между собой все выяснят. На мой взгляд, она соблазнила его либо из чистого злого умысла, либо в каком-нибудь диком приливе похоти. Наверняка видела, как Уильям сунул в сноп что-то, сообразила, что вещь должна быть ценной, и таким образом он оказался в ее власти. Не поверю, чтобы он объяснил ей, в чем дело, и это, конечно, как всем вам ясно, самое прискорбное. Ведь узнав о рассказе, она вполне могла прийти к мысли, что он не стоит труда. Я уверен, она никогда не слыхала про Джеймса Джойса. Бог весть, что она воображала о спрятанной вещи.

— По неким жутким соображениям, — сказал Эммет, — на мой взгляд, она заставила Уильяма заниматься любовью именно на сеновале, где хранилось сокровище. Наверняка, раз их Брэдфорд застукал. Может быть, Уильям не хотел убивать ее ради рассказа или за покушение на его целомудрие. Может быть, он не смог вынести мысли о том, что она привязалась к нему, когда он обыскивал, должен был обыскивать сеновал.

— Как бы там ни было, — продолжал Рид, — когда Кейт пересказала мне свой разговор с девушкой Молли, возлюбленной Брэдфорда, все встало на свои места. Объясняется и история с Линой, и многое другое.

— А ведь по дороге домой с вечеринки мистера Маллигана, — сказала Кейт, — я думала, что Уильям ведет речь обо мне. Я должна была знать, что он никогда бы…

— Конечно, когда подумаешь, все сходится. Мы с Эмметом пришли к согласию. Но не существовало ни тени, ни проблеска доказательств. А утверждения Молли, Кейт, были ближе к истине, чем ты думаешь. В любом обществе Брэдфорд слыл бы убийцей своей жены, учитывая имевшиеся у него мотивы.

— И ты задумал небольшой спектакль с пожаром?

— Он казался вполне безопасным. Если бы план не сработал, мы ничего бы не потеряли — разве что Эммет собственное лицо, но он был готов рискнуть.

— Вы хотите сказать, — молвила Грейс, — что бесценная неопубликованная рукопись Джойса замурована в одном из тысяч снопов сена, лежащих на чердаке коровника мистера Брэдфорда?

— Да, она точно там. Когда Уильяма увозила полиция, при нем было письмо. Рукопись он спрятал, а письмо оставил. Там прямо сказано: «Вот, Лингеруэлл, это первое появление Блума в печати».

— Не могу дождаться, когда его прочитаю, — вмешался Эммет. — Как по-вашему, Блум тоже подвержен общему параличу, как в других рассказах «Дублинцев», или это уже апостол любви?

— А мне хочется знать, — объявила Кейт, — как быть с четырьмя тысячами снопов, которые я сегодня должна купить у мистера Брэдфорда. Где принято держать сено в нью-йоркском Сити?

— Я лишь надеюсь, — добавил Эммет, — что сегодня он начал кормить коров каким-нибудь другим сеном. Можете вообразить, как этот рассказ, драгоценный рассказ, медленно превращается в желудке — в одном из четырех коровьих желудков — в будущую навозную лепешку или в удобрение? Какой ужас!

— Что тем не менее сильно бы позабавило самого Джойса, — заметила Кейт. — Читайте «Улисса»!

Эпилог

Президент Общества Джеймса Джойса встал и сказал:

— Леди и джентльмены! За прошедшей шестьдесят второй годовщиной «Дня Блума» последовало столь потрясающее событие, что вряд ли кому-то удастся вообразить нечто более восхитительное. Может быть, это покажется невероятным, но обнаружен рассказ, который изначально должен был стать шестнадцатым в «Дублинцах». Рассказ, где, возможно, впервые упоминается мистер Леопольд Блум. Ошеломляющие подробности изложит нам мистер Эммет Кроуфорд.

Раздались аплодисменты, загорелись глаза — в подавляющем большинстве мужские. В дальнем конце зала незаметно сидели леди, джентльмен и маленький мальчик, судя по виду, весьма довольный собой.

Поднялся Эммет Кроуфорд:

— Благодарю вас, леди и джентльмены. Все мы, я убежден, испытываем одинаковое волнение. Но, увы, ни я, ни кто-либо другой не располагаем новой рукописью Джеймса Джойса. Мы только питаем, возможно, чуть больше безумной надежды на обнаружение рукописи Джеймса Джойса. В данный момент, леди и джентльмены, у нас есть лишь четыре тысячи — нет, позвольте мне соблюсти точность, что безусловно одобрил бы Джойс, — три тысячи двести тринадцать снопов сена!

1967

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сэндимаунт — юго-восточный пригород Дублина.

2

Главы этой книги носят те же названия, что и рассказы, составляющие первую книгу Джеймса Джойса «Дублинцы».

3

Герои известного американского фильма «День сурка» никак не могут выбраться из одного дня, вновь и вновь переживая одни и те же события.

4

«Портрет художника в юности» — роман Джеймса Джойса. «Радуга» — роман Д.Г. Лоренса, запрещенный как непристойный.

5

Герменевтика — искусство толкования текстов, учение о принципах их интерпретации.

6

Каждый из 18 эпизодов романа Джойса «Улисс» связан с определенным эпизодом из «Одиссеи» Гомера.

7

Выражение героини Льюиса Кэрролла Алисы, которая от переживаемого в Стране чудес волнения разучилась правильно говорить по-английски.

8

Босуэлл Джеймс (1740–1795) — шотландский автор биографий и дневников, ценнейшие записки которого были впервые опубликованы лишь в 1949 г.

9

Палисейдс — парк с живописными базальтовыми утесами, популярное место отдыха жителей Нью-Йорка и окрестностей.

10

«Мэйфлауэр» — английское судно, на котором из Старого Света прибыли 102 пилигрима — первые поселенцы Новой Англии. Для американцев ссылка на «Мэйфлауэр» — свидетельство древности рода.

11

Партеногенез — развитие яйцеклетки без оплодотворения, свойственное многим беспозвоночным животным, семенным и споровым растениям.

12

Значение имени Грейс аналогично названию соответствующего рассказа из «Дублинцев» Дж. Джойса «Милость Божия».

13

«Паровик Стэнли» — паровой автомобиль, сконструированный в 1897 г. братьями Стэнли, который в 1906 г. поставил рекорд скорости — около 120 миль в час.

14

Часть латинской пословицы: «О вкусах не спорят».

15

Джеймс Уильям (1842–1910) — психолог и философ основоположник прагматизма. Брат писателя Генри Джеймса.

16

Барри Джеймс Мэтью (1860–1937) — английский писатель драматург, автор пьесы-сказки «Питер Пэн».

17

Мейлер Норман (р. 1923) — американский писатель и публицист, лауреат Пулитцеровской премии, вел острую дискуссию с американскими феминистками.

18

Здесь: в адрес друг друга (лат.).

19

Хопкинс Джерард Мэнли (1844–1889) — английский поэт и священник-иезуит, поэзия которого отмечена оригинальным звучанием и так называемым «скачущим ритмом» — сочетанием традиционного размера с чередованием числа слогов в строках, о чем упоминается далее.

20

Окончание известного изречения: «О мертвых говорят только хорошее» (лат.).

21

Харрис Фрэнк (1856–1931) — журналист, автор автобиографии «Моя жизнь и любовные приключения», запрещенной цензурой в Великобритании и США за откровенное описание эротических сцен.

22

Содружество — объединение штатов Пенсильвания, Вирджиния, Массачусетс и Кентукки.

23

Цитата из философской поэмы «законодателя» английской школы классицизма Александра Попа (1688–1744).

24

Цитаты из стихотворений Альфреда Теннисона (1809–1892) и Мэтью Арнолда (1822–1888), поэта и влиятельного литературного критика.

25

Дальше в стихотворении «Моя тень» Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) говорится; «Ложусь в постель — она уж там, успев вперед меня».

26

Парнелл Чарльз Стюарт (1846–1891) — ирландский политический деятель, лидер движения за самоуправление, прозванный «некоронованным королем Ирландии».

27

После скандального бракоразводного процесса от Парнелла отступились политические соратники.

28

Джойс сделал героя «Улисса» Леопольда Блума — «нового Одиссея» — евреем, сопоставляя в романе судьбы и характер еврейского и ирландского народов.

29

Один из персонажей «Улисса» произносит единственную фразу, указав пальцем на Блума: «Это — Леопольд Макинтош, известный поджигатель».

30

Эпизод из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

31

По Цельсию соответственно около 38 и 25 градусов.

32

Акрофобия — патологическая боязнь высоты.

33

Эдуард VII (1841–1910) — сын королевы Виктории, король Великобритании с 1901 г., принимавший, о чем упоминается ниже, активное участие в образовании Антанты. Отличался сомнительным поведением и был втянут в многочисленные судебные процессы из-за своих любовниц. В «Дублинцах» о нем сказано, в частности, следующее: «Он самый обыкновенный забулдыга вроде нас с вами. Он и выпить не дурак, и бабник, и спортсмен хороший».

34

Гедда Габлер — героиня одноименной пьесы Генрика Ибсена (1828–1906), оказала губительное влияние на своего слабого неудачливого мужа, вымещая на нем собственное отчаяние и сексуальную неудовлетворенность.

35

Герой романа Джозефа Конрада (1857–1924) «Лорд Джим», совершив неприглядный поступок, всю оставшуюся жизнь пытался его искупить, взяв на себя заботу о племени в малайских джунглях.

36

Мальчишки Харди — герои серии повестей американского писателя Эдуарда Стрэтимейера (1863–1930).

37

Имеется в виду сказка английского романиста и политика основоположника «готического романа» Хораса Уолпола (1717–1797) «Три князя Серендипа» (Серендип — старинное название Цейлона).

38

Уортон Эдит Ньюболл (1862–1937) — американская романистка, связанная дружбой с Генри Джеймсом, оказавшим сильное влияние на ее утонченный изящный стиль.

39

Господь с вами (лат.).

40

«Гарвардское юридическое обозрение» (англ.).

41

Имеется в виду героиня Льюиса Кэрролла.

42

Галахад — рыцарь «Круглого стола», воплощение отваги и благородства.

43

Инспектор Родерик Аллейн — герой детективных романов английской писательницы Найо Марш (1899–1982).

44

Мистер Фаррел путает имя заглавного персонажа первого, получившего широкую известность романа Агаты Кристи «Убийство Роджера Экройда».

45

Речь идет о семействе Стивенсонов, известных политических деятелей демократической партии, мужчины которого традиционно носят имя Эдлай. Хауард Тревор Уоллес (1916–1989) — английский актер театра и кино.

46

«Плаза» — один из самых фешенебельных отелей Нью-Йорка с роскошными ресторанами.

47

Маленький лорд Фаунтлерой — герой одноименной детской книги Фрэнсис Элизы Бернетт (1849–1924), благородный и благонравный золотоволосый мальчик.

48

Арчи Гудвин — помощник знаменитого сыщика Ниро Вулфа из романов американского писателя Рекса Стаута (1886–1975).

49

Опубликованный в 60-х годах XVIII века роман Лоренса Стерна (1713–1768) «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» был предшественником появившихся в XX веке романов в форме «потока сознания», не имея связного и последовательного сюжета.

50

Персонаж «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Content

Аманда Кросс
Убийство по Джеймсу Джойсу

Пролог

Глава 1 ПАНСИОН

Глава 2 ВСТРЕЧА

Глава 3 ЛИЧИНЫ

Глава 4 МИЛОСТЬ БОЖИЯ

Глава 5 АРАВИЯ

Глава 6 МЕРТВЫЕ

Глава 7 ДВА РЫЦАРЯ

Глава 8 В ДЕНЬ ПЛЮЩА

Глава 9 ЗЕМЛЯ

Глава 10 ЭВЕЛИН

Глава 11 СЕСТРЫ

Глава 12 ПОСЛЕ ГОНОК

Глава 13 МАТЬ

Глава 14 ОБЛАЧКО

Глава 15 НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Эпилог

Примечания