Луиза Бэгшоу

Карьеристки

Часть первая

ОКСФОРД

1

Топаз бурей ворвалась в кабинет секретариата.

— О Боже! — завопила она. — О мой Боже! Я добилась! Я добилась! Не могу поверить! Ровена, ты просто гений! Я твоя вечная должница. Ну просто нет слов.

Она шлепнулась в выцветшее бархатное кресло, откинув с лица прядь локонов, таких пламенно-рыжих, что порой они казались красными.

Ровена повернулась к ней от компьютера и вздохнула. Она с утра составляла изящное письмо-приглашение Гарри Линикеру — приехать в Оксфорд и выступить с речью, и вот, когда она подошла к весьма важному абзацу, врывается эта сумасшедшая.

— О чем ты?

— «Таймс»! «Таймс»! Там прочитали, им понравилось, они просят восемьсот слов о студенческих стипендиях! Меня опубликуют в национальной газете! О дорогая, я просто не знаю, как тебя благодарить! — выпалила Топаз.

— Здорово, действительно здорово. Я рада, — сказала Ровена. — Ты прекрасная журналистка, и газете просто повезло, что ты будешь с ней сотрудничать.

— Но все же это ты, ты. Без тебя ничего такого не вышло бы.

— Чепуха. Мой отец всего-навсего проследил, чтобы твоя статья легла на стол нужному человеку. Стивенс никогда бы не принял ее, если бы она ему не понравилась, — твердо заявила Ровена.

Девушки с любовью смотрели друг на друга.

— Талант — единственное, что принимается в расчет, — добавила Ровена.

— В таком случае у тебя-то всегда все будет о'кей, — засмеялась Топаз.

Они являли собой поразительную парочку. Всем на удивление. Такие разные, что окружающие никак не могли взять в толк, с чего бы им дружить: Топаз Росси — воплощение жизненной энергии, дерзкая, громогласная и к тому же самая красивая американка в Оксфорде; Ровена Гордон — тонкая, гибкая блондинка, холодная, с твердым характером, до мозга костей дочь джентльмена.

А все началось с того, что Топаз брала интервью у Ровены для университетской газеты «Червелл». Было это на втором курсе колледжа, после того как Ровена с ее изысканными манерами победила с большим отрывом на выборах в студенческий комитет. Росси, готовясь к интервью, почти возненавидела свою героиню: Ровена Гордон — еще одна высокомерная британская аристократка, балующаяся студенческой политикой перед тем, как заключить выгодный брак и осесть в каком-нибудь замке. Топаз — истая американка — презирала таких девиц, ее идеалом была женщина, боровшаяся за право трудиться, зарабатывать на жизнь, чтобы быть независимой.

Первая встреча с Ровеной лишь укрепила Топаз в ее неприятии. Стоит посмотреть, как эта Гордон одета! Костюм от Армани стоил столько, сколько Топаз имела в год. Длинные, безупречно подстриженные волосы, изысканная косметика, дивный аромат духов, изящные золотые украшения…

— Как ты считаешь, почему ты выиграла? — равнодушно задала свой первый вопрос Топаз.

Ровена холодно посмотрела на нее. Проклятые американки! Посмотрите-ка на эту девицу! Из откровенного декольте нагло торчат груди, ноги длиной чуть ли не в милю, все на виду — замшевая мини-юбка дюйма три длиной. А волосы! Грива рыжих взлохмаченных кудрей закрывает полспины. Расхаживает здесь как хозяйка. Ясно, каким образом она стала штатным сотрудником студенческой газеты меньше чем за семестр.

— Потому что очень упорно работала весь семестр, часто выступала на собраниях, собрала больше всех денег от спонсоров, — коротко ответила Ровена. — Можно подумать, ты сама это не знаешь, иначе почему тебе поручили писать про меня статью?

— Потому что я лучшая журналистка в газете! — выпалила Топаз.

Секунду они не отрываясь смотрели друг на друга, а потом Топаз примирительно улыбнулась и протянула руку.

К концу дня они заключили союз.

В следующие две недели Ровена и Топаз стали близкими подругами, удивив всех знакомых. Но по своей природе они оказались похожими гораздо больше, чем могли заметить окружающие. Обе уже совершили свою самую большую ошибку в глазах родителей, явившись на свет девочками.

Эрширские Гордоны вели свою непрерывную линию от шотландских фермеров уже больше тысячи лег. Акры земли и герб спокойно передавались от отца к сыну в течение нескольких поколений. Потом произошел сбой. Чарльз Гордон, отец Ровены, никак не мог заполучить сына. У жены было три выкидыша, после которых, вопреки предсказаниям докторов, была зачата Ровена. Когда Мэри Гордон после стольких неудач наконец разрешалась от бремени в лондонской больнице, ее гордый муж в соседней комнате повторял имена — Ричард, Генри, Дуглас, Вильям, Якоб. В три ночи к нему вошла сияющая медсестра.

— С ним все в порядке? — взволнованно спросил Чарльз.

— Она в порядке, сэр, — улыбнулась девушка. — У вас прелестная дочь.

Джино Росси мог бы посочувствовать Чарльзу Гордону, хотя у него-то было три отличных сына. Все соседи завидовали, но он хотел еще одного. Жена устала от бесконечных родов, и Джино решил: на этот раз — последний ребенок. Когда же родилась девочка, он почувствовал себя страшно обманутым. Что делать Джино Росси с дочерью? У него никогда не было сестер. Он даже не знал, как к ним подступиться. И, потрепав малышку по головке, предоставил ее целиком заботам матери. Анна Росси назвала дочь Топаз. В честь любимого камня и потому, что у новорожденной на голове торчал хохолок золотых волос.

Ровена Гордон не нуждалась ни в чем. С того момента, как на крестины ее завернули в фамильные старинные кружева, она была обеспечена всем. Абсолютно. В шесть лет ей купили пони. В семнадцать — машину. А между этими датами — отменные туалеты, незабываемые каникулы в горах, уроки танца, врач на Харли-стрит, исправляющий прикус — словом, все, что только мог придумать отец. И что помогло бы ему заглушить истинные чувства — острое разочарование, ощущение предательства. До шести лет он просто избегал Ровену, позже или выходил из себя из-за ее детских шалостей, или относился к ней с холодной вежливостью. Мэри Гордон вела себя не лучше. Она словно обижалась на дочь из-за того, что отец ее не любит. В семь лет девочку отправили в закрытую школу, и там она почувствовала себя более уютно, чем дома.

Когда Ровене исполнилось десять, случилось чудо: Мэри Гордон в сорок один год снова забеременела и точно в срок родила ребенка. На этот раз мольбы Чарльза были услышаны, в сорок семь лет он стал отцом долгожданного, вымоленного сына — Джеймса Гордона, единственного наследника имения и фамилии. Родители были вне себя от радости, все их внимание сосредоточилось на малыше. Чарльз Гордон больше никогда не был резок с дочерью — он ее просто не замечал.

Ровена, которая поначалу страдала от холодности родителей и изо всех сил старалась, чтобы ее полюбили, теперь замкнулась в себе и по мере взросления решила строить свой собственный мир, полагаясь только на свои силы.

Раньше она хотела отличными оценками завоевать любовь отца и матери, теперь у нее появилась другая цель — хорошая учеба должна служить пропуском в колледж.

Университет означал независимость, а независимость — свободу. Ровена открыла для себя, что умеет трудиться. Работая хладнокровно, полностью отдаваясь делу, за которое взялась, она стала лучшей в классе по всем дисциплинам, кроме искусства. Здесь были соперницы — Мэри-Джейн и Ребекка, веселые хорошенькие девочки, их чаще всех приглашали на свидание, они пользовались большей популярностью среди мальчиков. Ровена поставила себе цель — обойти их хоть на дюйм. Главное — обогнать, а не добиться самого высшего балла. Хотя чаще всего Ровене удавалось и то, и другое.

По другую сторону Атлантики маленькая Топаз Росси тоже портила кровь семье. Не в пример Ровене — холодной, надменной и замкнутой — Топаз росла вспыльчивой, устраивала сцены с рыданиями, требуя внимания к себе. Глядя на дочь, столь же непокорную, как и грива ее пламенеющих волос, Джино чертыхался: не девчонка — бес! Она флиртовала со всеми мальчишками подряд (и отец поколачивал ее за это), стала краситься — мать велела ей в наказание целый месяц ходить на церковную службу. Она пыталась любить девочку, но у нее уже не хватало ни на что сил, а Топаз не укладывалась ни в какие рамки. Дочь не хочет учиться готовить! Собирается делать карьеру! Будто не нашла бы хорошего парня — с такой-то внешностью! Что за ребенок? Неужели не понимает: она — девочка?

Топаз не выносила подобных разговоров и сгорала от несправедливого отношения к себе. По правде, она больше сыновей походила на отца — умная, воинственная, страстная, вспыльчивая. Ее снедала жажда любви или по крайней мере понимания! Топаз лучше всех училась в начальной школе, лучше всех она училась и дальше!

Когда Топаз исполнилось шестнадцать, родители велели бросить школу и помогать в магазине, но она отказалась, так как душа ее требовала другого. Ей хотелось учиться дальше, увидеть мир. Она знала от учителей, считавших ее очень способной, что есть возможность получить стипендию и учиться в Оксфорде. В самом Оксфорде, не меньше. А Топаз Росси хотела успеха.

Джино отказал дочери. Не помогли ни рыдания, ни мольбы, он стоял как скала. В глубине души Джино Росси понимал, что не прав, ведь если бы такой шанс выпал Эмилиано, его бы распирало от гордости. Ну почему Господь подарил ему самых обычных сыновей, ничем не лучше других, и такую дикую малышку, получавшую высшие отметки по предметам, названия которых братья и выговорить не могли? Ну почему она самая умная в семье?

Девочка не должна быть такой. Дочь должна помогать матери по дому. Нет, он ей не разрешит. Она не пойдет на экзамены.

Топаз почувствовала, как ее слезы переплавляются в ярость. Пусть так, решила она: отец отвернулся от нее, и она поступит точно так же. Тайно от всех девушка сдала экзамены и получила вожделенную стипендию.

Через два дня Топаз упаковала вещички, поцеловала на прощание братьев, мать и уехала. Без отцовского благословения. Сердце ее было разбито, но Топаз не показывала своих подлинных чувств. Ну и ладно, теперь она предоставлена самой себе.

В общем, для обеих девушек Оксфорд стал как бы выходом из тяжелой семейной ситуации. В то ослепительно яркое лето старинный город, угнездившийся среди пологих склонов Костволдских холмов, казался еще красивее, чем обычно, ибо он принял их в свои объятия. А для толкового студента годы учебы в Оксфорде — прекрасная генеральная репетиция перед реальной жизнью.

Больше всего на свете Топаз хотела стать журналисткой. Постоянно общаться с интересными людьми, быть в курсе всего и потом на страницах газет и журналов выдавать сенсационные материалы под броскими заголовками. Люди будут смеяться, если она захочет, пугаться, если она захочет. Она заставит их менять взгляды. Смотреть на жизнь ее глазами. Она станет разоблачать, удивлять, развлекать, поучать. И делать на этом кучу денег.

В первый свой день в Оксфорде Топаз сразу же стала обживаться. Осмотрела комнату, распаковала вещи и сварила чашку кофе, потом сходила к привратнику, записалась в регистрационной книге, как полагается новичку, изучила бумаги, засунутые в ее ящичек для корреспонденции. В основном это были листовки от разных университетских обществ, отчаянно старавшихся привлечь к себе «свежак», как называли только что поступивших. Одна бумажка была от «Червелл», студенческой газеты, искавшей внештатников. Топаз аккуратно сложила ее и опустила в сумку, остальное листки выбросила, не взглянув.

Ровена Гордон тоже совершенно точно знала, чего хочет. Но она понимала — в этом деле Оксфорд ей не помощник. Она мечтала заняться музыкальным бизнесом, звукозаписью. В последние два года в школе Ровена, холодная блондинка, известная тем, что ни разу не взглянула ни на одного мальчика, вдруг поняла: она страстная поклонница рок-музыки. Дикие мрачные ритмы, неприкрыто сексуальные тексты, опасные взгляды музыкантов — все шокировавшее друзей возбуждало Ровену. Тяжелый рок — особый мир, совершенно непохожий на все, что ее окружало.

Родители слышали об этой страсти от воспитательницы, но едва ли поверили. Как могла их дочь, свободная от житейских забот, оказаться вовлеченной в такую грязь, мерзость? Воспитательница с большим неодобрением отнеслась к увлечению Ровены, но мистер Гордон хранил спокойствие. Педагог, знавшая Ровену несколько лет, чувствовала в девочке то, чего не понимали и не видели родители, — глубоко затаившийся темперамент и сексуальность. Казалось бы, она — само воплощение девственности, но как много обещали в будущем плавные движения ее стройного тела, пухлые мягкие губы.

Ровена была умная девочка и очень быстро поняла, что пока нужно держать свои мысли и желания при себе, — музыка подождет, пока она закончит Оксфорд.

В первый семестр Ровена, студентка Крайстчерч, одного из колледжей Оксфорда, вступила в «Оксфорд юнион», самое престижное студенческое общество университета, с намерением стать его президентом.

Три четверти студентов состояли его членами. У «Юнион» были собственные здания в центре городка, он владел дешевым пивным баром и коктейль-баром, всегда битком набитыми молодежью. На «Юнион» смотрели как на питомник британской политической элиты. Премьер-министры, члены кабинета от Гладстона до Майкла Хезелтайна являлись в свое время его членами правления или президентами. В первом семестре Ровена и Топаз слушали доклады выдающихся личностей — Генри Киссинджера, Гэри Холла, Уоррена Битти и принцессу…

Ровена с головой погрузилась в дела «Юнион». Она не умела писать, как Топаз, но оратором была несравненным. И очень скоро поняла: оказывается, поучая толпу, шутя с ней, споря, бросая вызов, держа ее взглядом, интонацией, можно испытывать что-то вроде сексуального удовольствия. Она обожала риторику, протокол, когда нужно было обращаться: «мадам библиотекарь», «мистер председатель», «уважаемая леди из Сент-Хилд». Ровена решила участвовать в выборах в «Юнион», и скоро ей довелось узнать, что такое жуткая вражда, нарушение заключенных договоров, сорванные встречи.

— А что же будет на следующей неделе? — спросила Топаз, пытаясь не показать, что она поглощена лишь собственным триумфом. Опубликовано в национальной газете! Национальной! Редактор «Червелл», конечно, неплохо. Но это!..

— Тут все считают, что женщина всегда получает по заслугам, — процитировала Ровена.

Топаз рассмеялась:

— Не думаю, что тебе дадут развить эту тему на президентских дебатах.

Ровена ухмыльнулась.

— Честно говоря, я тоже, — призналась она. — Джилберт просто повернут на антифеминизме.

Президентские дебаты проходили раз в семестр и были как бы окончательной схваткой между членами правления и кандидатами на высшие должности. Соперники Ровены видели своим избранником только одного — Джилберта Докера. Стопроцентный продукт закрытого частного привилегированного заведения для мальчиков. И такая голубая кровь, что просто неприлично. Джилберт считал непоправимой глупостью разрешать женщинам даже вступать в «Юнион», не говоря уж о каких-то должностях. В старые добрые времена девушкам позволялось лишь молча наблюдать с гостевой галереи за происходящим.

— Но за твоей спиной «Червелл», — уверила ее Топаз.

Ровена улыбнулась:

— Да, это просто здорово. По крайней мере уж мы-то с тобой можем положиться друг на друга. Пойдем выпьем пива.

Они двинулись вниз по Брод-стрит, к «Кингз армз», любимому заведению студентов университета и политехнического. На старинных улочках Оксфорда толпились туристы, уже закончившие осмотр города и готовые усесться в автобусы. Почти шесть вечера, тепло, легкий ветерок доносил запах скошенной травы с лужаек Тринити-колледжа.

— Ты виделась с Питером на этой неделе? — спросила Ровена.

Питер Кеннеди был одним из самых известных студентов в Оксфорде. И приятелем Топаз Росси. Они встречались уже месяца два. Ровену поражал их роман. Если честно, он гораздо больше подходил ей, Ровене — они были детьми одного класса, их родители занимали одинаковое положение в обществе. Казалось, этот шикарный по всем параметрам парень не должен интересоваться Топаз Росси.

— Да, — сказала Топаз и покраснела. — Правда, он мне нравится. Он очень… очень интересный.

— Очень импозантный, ты хочешь сказать, — добавила Ровена. — Давай не будем водить друг друга за нос.

Они свернули к пабу, понимающе обмениваясь улыбками.

— Молодец, Топаз! — крикнул Руперт Уолтон из глубины паба. — Я слышал о «Таймс». Хорошая работа!

— Привет, Руперт, — Топаз помахала своему заместителю.

— Эй, Руп! — окликнула Ровена.

— Мадам президент! — воскликнул он.

— Черт побери, не говори так, — запротестовала Ровена, пробиваясь сквозь толпу. — Джин и тоник. Руперт, ты можешь сглазить! — добавила она, понизив голос.

— Не волнуйся, детка, на следующей неделе его ждет сюрприз. Прямо на первой полосе. И это даже не редакционное разоблачение, а просто перечень высказываний Джилберта, начиная с «Работающие матери ответственны за преступность в обществе» и кончая «Оксфорд создан для сыновей джентльменов. И таким должен оставаться». Мне, пожалуйста, «Гиннес». Спасибо.

Девушки пробрались к столику, кивая друзьям. Они увидели Криса Джонсона и Ника Флауэра, двоих из команды Ровены.

— Посмотри-ка, Руп, кто это там? — засмеялась она. — Идешь с мисс Гордон с намерением мило посидеть за стаканчиком пива, а попадаешь на собрание кандидатов.

— Точно, — кивнул Руперт.

— Ну, как дела? — спросила Ровена.

— Крайстчерч надежен, как всегда, — сказал Ник. — Ориел нет.

— Удивительно.

— Хертфорд даст тебе сто пятьдесят голосов.

— Да благослови Господь Хертфорд, — вздохнула Топаз.

— Аминь, — кивнула Ровена.

— Мы охватили Квинс, Линкольн, Джезус, Сент-Питер. Баллиол — под вопросом.

— Почему? — спросил Крис.

Ник пожал плечами:

— Питер Кеннеди решил, что он должен поддержать Джилберта. И похоже, он собирается бросить на это все старые школьные связи.

Легкий холодок пробежал над столом, и Ровена почувствовала, как ее сердце слегка опустилось. Сам Джилберт для нее не угроза. Питер — другое дело.

Топаз потянула ее за рукав:

— Не беспокойся. Я встречусь с ним и приведу в чувство.

— Спасибо, дорогая, — сказала Ровена. Господи, и что бы она делала без Топаз! Но ей не хотелось из-за политики ссорить подругу с приятелем. — Это моя проблема, и я улажу ее сама.

Питер Кеннеди против Ровены Гордон, подумал Руперт, глядя на двух красивых девушек. Интересный поворот!

2

— Вы не скажете, где живет мистер Кеннеди? — вежливо спросила Ровена. Швейцар с очень серьезным видом дотронулся до форменного котелка то ли из почтения к ней, то ли к мистеру Кеннеди.

— Конечно, мадам. Комната мистера Кеннеди в старой библиотеке, номер пять, на первом этаже.

— Спасибо, — сказала Ровена.

Она быстро оглядела просторный холл, где, как и в большинстве колледжей Оксфорда, кругом были объявления — о лекциях, спектаклях, о работе, о скидках на пиццу. Была пятница, значит, большая часть тиража «Червелл» доставлена и свалена под окном, у доски объявлений. Она поспешила взять экземпляр, а то все разберут.

Да, конечно, он должен быть в Крайстчерч.

Этот колледж самый большой и самый престижный и университете. Куда до него колледжам Сент-Джон и Ориел.

Студентов Крайстчерч все считали снобами, но это совершенно не волновало Хаус, так традиционно называли Крайстчерч. Еще бы, этот колледж произвел на свет двенадцать премьер-министров, девятнадцать вице-королей Индии, его архитектура самая шикарная во всей Англии, а частная картинная галерея может похвастаться работами Микеланджело и Ван Дейка.

Конечно, Питер Кеннеди не мог пойти ни в какой другой колледж подумала Ровена. Улыбнулась. И я тоже.

Она прошла через замечательный «Том куод»[1], восхищаясь серым елизаветинским камнем, освещенным мягкими лучами заходящего солнца. «Том тауэр» у нее за спиной пробил на пять минут раньше времени — здание колледжа находилось ровно на один градус западнее Гринвича. Ровена вдруг занервничала: все эти старинные переходы, изогнутые готические водосточные трубы с фантастическими фигурками на конце будто явились перед ней, давая понять — они за Джилберта. А теперь на его стороне еще и Кеннеди. Но она должна отговорить, не за этим ли она пришла!

Под высокой аркой, ведущей в холл, кто-то прикрепил стандартное объявление о выборах в «Юнион» со списком кандидатов и невероятным требованием — о каждом нарушении правил докладывать Дж. Сандерсу, уполномоченному по выборам.

Правила диктовали: никто из кандидатов не должен домогаться голосов, заключать сепаратные сделки, но эти правила все игнорировали, их соблюдали лишь в день голосования.

Ровена внимательно изучила пришпиленный листок, с удовольствием обнаружив рядом с именем Джилберта нацарапанное кем-то слово «задница». Со смехом заметила и аккуратно выведенное «Топаз Росси, Сент-Хилд» на самом верху списка кандидатов в постоянный комитет. А моя подруга — секс-символ. Ровена сама миллион раз пыталась уговорить Топаз, но ее мало что волновало, кроме ее журналистской карьеры. Сделать в дикие сроки репортаж — вот это да, а остальное… «У Тины Браун не было времени на «Юнион», — отмахивалась она.

Ровена медленно шла через торжественные кафедральные галереи к старой библиотеке. Дверь, ведущая на лестницу, из тяжелого солидного дерева, на металлических болтах, походила на дверь тюремного подземелья. Ровена подумала — во времена Марии Кровавой здесь, наверное, запирали протестантов.

Она поднялась по узкой лестнице и приблизилась к комнате Кеннеди с колотящимся сердцем. Громко постучала. В конце концов я библиотекарь «Юнион», а он стоит на моем пути. Вот и все. С этим надо справиться, как с любой другой угрозой.

Питер, высокий, загорелый от занятий греблей, открыл дверь.

— Мисс Гордон, чрезвычайно рад вас видеть, — сказал он. — Я вас ждал. Может, вы войдете?

Ровена вошла в самую роскошную комнату выпускника, которую она когда-нибудь видела.

— Спасибо, — ответила она. — Зовите меня, пожалуйста, Ровена, мистер Кеннеди.

— Только если вы согласитесь называть меня Питер, — он улыбнулся и указал на кресло. — В конце концов я встречаюсь с вашей лучшей подругой. Удивительно, что до сих пор мы не знакомы.

— Ну, тогда все в порядке, — сказала Ровена, застыдившись внезапного чувства ревности.

Боже мой, парень так хорош. Темно-синий спортивный костюм лодочного клуба с большими белыми буквами ХАУС сидел на нем просто отлично. Цвет его подчеркивал голубизну глаз Питера. Волосы, густые и светлые, красиво лежали. Скорее всего ему больше двадцати трех, что-нибудь лет двадцать пять, решила Ровена. Комната не кричала о состоятельности хозяина, но богатство просматривалось, и весьма солидное. Старинные золотые часы, пара книг в кожаных переплетах на столе — без библиотечной печати, на кровати пуховое одеяло, крахмальное ирландское белье. Ровена сомневалась, что это собственность Крайстчерч. Питер Кеннеди изучал англосаксонский под руководством легендарного Ричарда Хеймера, одного из самых знающих и приятных преподавателей Оксфорда. Книжные полки с рядами учебников по экономике. Пара весел на кровати и одни лопасти отдельно — традиционная награда лучшему гребцу. Но лишь одному Богу известно, что он за человек, этот Питер Кеннеди, подумала девушка.

— Кофе? — поинтересовался он.

— Да, пожалуйста, — согласилась Ровена. Конечно, станет легче, если эти несказанно красивые глаза не будут неотрывно смотреть на нее.

— Я думаю, ты знаешь, зачем я пришла. Говорят, в этом семестре ты собираешься поддержать Джилберта Докера. Ни для кого не секрет, что без твоего вмешательства у него ничего не получится.

— Разве может что-то повлиять на твой успех? — спокойно спросил Питер, помешивая кофе.

— Да, — сказала Ровена, решив сразить его честностью, — и я бы предпочитала не рисковать. Поверь, я знаю, насколько ты популярен, ты можешь привлечь голоса старых итонцев, спортсменов. — Потом, поколебавшись, добавила: — И голоса женщин…

Питер подал кофе, сел напротив и стал откровенно рассматривать ее. Хорошенькая. Роскошные волосы, зеленые глаза (или синие?), стройная, длинные ноги. Истинная леди. И конечно, девственница.

— А почему я должен поддерживать тебя? — спросил он. — Джилберт — сын друга моего отца. Мне нужны какие-то особые основания, чтобы лишить его своей поддержки.

«Боже мой, — подумала Ровена. — Он заговорил об основаниях… Ну что же…»

— Потому что я самый лучший кандидат на пост президента «Юнион», — заявила она. — А ты, говорят, умеешь ценить людей по достоинствам, Питер.

Он улыбнулся несколько удивленно. Довольно умный подход.

— Я многого добилась, работая секретарем, — вдвое больше проведено общественных мероприятий, доход от развлечений увеличился впервые за четыре года, я сумела привлечь самых разных докладчиков — от Дэвида Патнэма до Мика Джаггера. Я отсидела на всех заседаниях комитета и участвовала в международных дебатах за Оксфорд.

— Ну, и мы выиграли? — поинтересовался Кеннеди.

— Мы были вторыми после Эдинбурга, — улыбнулась Ровена. — Кембриджские судьи постарались, подсудили.

— Классический пример ощущения собственной неполноценности, — согласился Кеннеди.

— Джилберт попал на пост секретаря, воспользовавшись отсутствием серьезной оппозиции. Он не утруждал себя появлением на заседаниях постоянного комитета. Единственное, чего он хочет, чтобы на его заявлении о приеме в коммерческий банк стояло: «Президент «Юнион». Скорее всего он не станет мучить себя дебатами, если до этого дойдет дело.

Кеннеди кивнул.

— Мне надо немного подумать, — сказал он.

Ровена встала и протянула ему руку. Она приятно удивилась, когда Питер медленно поднес ее к губам и поцеловал. Мурашки, точно электрический ток, пробежали по телу.

— Правда, Топаз просто ужасна. Скрывать тебя от меня так долго! Если бы мы познакомились раньше, я бы никогда не связал себя обязательствами с Джилбертом, во-первых.

А во-вторых, как Топаз удалось подцепить такого отличного парня, подумала в который раз Ровена. Надо же, он выбрал американку. Хотя…

— Ну что ж, спасибо за встречу, — сказала она. — Я свяжусь с тобой.

Девушки сидели в комнате Топаз в Сент-Хилд и пили чай из огромных кружек, пачкаясь шоколадным бисквитом, листая номера «Червелл», отбирая лучшие материалы в папку Топаз. В комнате Топаз когда-то жил преподаватель, а позднее, приспосабливая ее для более скромных потребностей новичков, ее разделили точно пополам, сделав две, и Топаз досталась половина окна с видом на реку, текущую между замечательными садами Хилд. За окном пламенели розы и кусты жимолости. И Топаз, и Ровене это очень нравилось.

— Боже, я так устала, — пожаловалась Топаз. — Чертовы компьютеры хлопнулись в три ночи, и нам всем пришлось печатать на машинке. Ты когда-нибудь пила коку из банки, которая только что была пепельницей? Нет? Вот так-то.

Ровена не могла смеяться с набитым ртом.

— Завтра у меня консультация по Мольеру. Никак не могу пропустить, я в прошлый раз болела. А это — сама понимаешь… Потом надо будет кое-что вынуть отсюда… — она похлопала по папке, — показать… Знаешь, я могу все испортить, потому что сейчас очень злая.

— А ты всегда злая, Топаз, — сказала Ровена.

— Вот, принесла тебе подарок, — Топаз вынула последний номер «Ванити фэр». — Здесь здоровенный кусок о Дэвиде Джеффине.

— Ой, здорово, — Ровена схватила лист. — Дэвид Джеффин…

— …он Бог, я знаю, знаю, — сказала Топаз.

Ровена поклонялась Дэвиду Джеффину, легендарному американскому музыкальному магнату, основавшему две компании грамзаписи с нуля — обе раскрутились с огромным успехом. Он сам себя сделал миллиардером, не имея ни цента. Ровена держала над кроватью статью о нем, вырезанную из «Нью-Йорк таймс».

— Ну и что? — спросила Ровена, защищаясь. — Ты же прошла бы милю по битому стеклу, чтобы пять минут побыть с Тиной Браун?

— Я прошла бы десять миль, — вздохнула Топаз, вообразив возможность такого счастья.

Тина Браун — молодая, красивая, удачно вышедшая замуж женщина, владелица самого мощного журнального концерна в мире. По крайней мере так думала о ней Топаз Росси. Тина оставила Оксфорд, занялась редакторским делом, и тираж каждого журнала, который она лишь удостоила взглядом, удваивался. Сейчас Тина возглавляла «Ванити фэр» — она превратила издание в коктейль из броскости и основательности, благодаря чему журнал выглядел привлекательнее «Космополитэн», если такое вообще возможно.

— Да, я хотела бы добиться того же, чего и она, черт побери, — сказала Топаз.

— Так у тебя есть «Червелл».

— Но это не «Ванити фэр». Не так ли? — саркастически спросила Топаз.

— Но это начало, — настаивала Ровена. — И ты уже проникла в «Таймс».

— Это верно, — согласилась Топаз, и ее дурное настроение улетучилось. — А как твои дебаты?

— Никаких проблем, — сказала Ровена, абсолютно уверенная в себе. — Джилберт Докер? Да я разнесу его в пух и прах!

— А что сказал Питер? — поинтересовалась Топаз и неожиданно покраснела. Почему-то, говоря о Питере с Ровеной, она всегда ощущала себя какой-то грязноватой. Ровена все еще девственница, что в общем-то удивительно.

— Он сказал — подумает, — ответила Ровена. — А ты с ним сегодня вечером встречаешься?

— Да, — сказала Топаз. Она радовалась, что Ровена сама занялась этим делом, ей бы очень не хотелось обсуждать с Питером политику.

Подруги помолчали.

— Ну ладно, хватит о Питере, — сказала Ровена и взялась за статью о Магдален Мэй Болл.

Над головой Топаз торчали острые шпили города, протыкая черное небо. До берега реки всего несколько футов — несмотря на жаркие волны удовольствия, Топаз различала тихое бормотание воды. Боже, как красиво. В Нью-Йорке городские огни гасили все звезды, а здесь, под руками Питера, доводившими ее до экстаза, Топаз видела золотые камешки, усеявшие небо.

Язык Питера полз по ее спине, кончики пальцев касались груди, не то щекоча, не то лаская, от чего тело Топаз трепетало. Она раздвинула ноги, готовая с радостью принять Питера, она ощущала его вес, чувствовала огромное мужское желание. Ей нравилась его сила, и иногда ей хотелось, чтобы он был погрубее с ней, но это не его стиль. Для него секс — искусство.

Его пальцы скользили под одеждой Топаз, пробираясь к животу и самым деликатным местам. Ей хотелось, чтобы он гладил их, а она бы млела…

Она ощутила новый прилив желания и застонала. Сейчас он как бы изучал ее тело. Питер знал, чего коснуться, чтобы завести девчонку. Топаз прижалась к нему, извиваясь, он просто зашелся и больше не мог сдерживаться.

Топаз двигалась вместе с ним, распаляясь все сильнее. Она чувствовала — уже вот-вот вознесется на вершину удовольствия, изогнулась и крепко сжала ягодицы. Питер вскрикнул, пораженный новым приступом желания, и слегка отстранился, приготовившись войти в нее. Топаз шире открылась навстречу, и волны страстного желания накрыли ее с головой.

— Ну же, дорогой, — бормотала она, и Питер двигался вверх-вниз. Он почти полностью выходил из нее, а потом устремлялся в беспредельные глубины успокаивающей влаги. Его рывки становились все мощнее, он тоже был близок к концу. Питер положил руки ей на плечи, крепко вцепился и с фантастической скоростью задвигался. Топаз взвыла, не думая о том, что кто-то может проходить через луг и увидеть их. Она была уже на грани. Наконец по всему телу пробежала дрожь. Питер удовлетворенно расслабился, распластавшись на ней.

Топаз поцеловала его в плечо.

— Ты замечательный, — прошептала она.

— Я? О, дорогая! Ты фантастична.

Он скатился с нее и лег рядом. Утомленные страстью, они лежали на берегу реки.

— Так романтично, — проговорила Топаз. — Я просто не могу поверить.

Она была невероятно счастлива. Питер такой нежный, такой изобретательный, такой ласковый. Неуклюжие бруклинские мальчишки совершенно на него не похожи, а ее отец заставлял ее выбрать мужа из них. Если бы Джино увидел этого потрясающего, богатого английского джентльмена, он бы просто зашелся. Топаз не могла отказать себе в желании пофантазировать — она приводит Питера на ужин, а ее отец лезет вон из кожи, чтобы поцеловать его в задницу. Хотя она для себя решила — ее ноги больше не будет в той дыре.

Питер взял свой пиджак, вынул пачку сигарет и закурил. Белый ароматный дым поплыл в темноте.

— Сегодня ко мне приходила твоя подруга Ровена, — добавил он. — Насчет «Юнион». Хочет, чтобы я перестал поддерживать Джилберта.

— Да, я слышала, — осторожно сказала Топаз. Она очень хорошо усвоила — все, что связано с «Оксфорд юнион» и с политикой, здесь воспринимается очень серьезно. К тому же ей не хотелось, чтобы Питер решил — она вмешивается.

— Проблема в том, что я уже дал ему обещание, — сказал Питер. — Тебе холодно, дорогая? Нет? Может, я и смогу отказаться, но это совсем не просто.

Топаз свернулась калачиком, прижавшись к его теплому боку. И все еще подрагивая.

— Да вы, ребята, сами разберетесь, — пробормотала она.

Питер обвил ее рукой, наслаждаясь прикосновением к упругим полным грудям. С Топаз Росси так приятно. Она страстная, восторженная, забавная. И удивительно — Ровена Гордон ее подруга.

Они такие разные.

Питер медленно встал, вспоминая Ровену, приходившую к нему сегодня утром. Блестящие светлые волосы. Изящные позы. Уверенные манеры. Топаз — сама экзотика, а Ровена Гордон — его зеркальное отражение. И Питера Кеннеди это привлекало.

— Ладно, оставим, дорогая, не забивай себе голову, — сказал он. — Мы найдем решение. Передай подруге, пусть она еще раз придет ко мне.

3

— Топаз, ну пожалуйста, — говорила Ровена, теребя пальцами свои манжеты.

Девушки спускались по широкой гравийной дорожке, разделявшей лужайки Крайстчерч, направляясь к реке. Традиционные восьминедельные состязания по гребле между Оксфордом и Кембриджем дошли до середины. Каждый колледж заключал пари на мужскую или женскую команду, кроме Сент-Хилд, там не было мужчин. Студенты относились к этому очень серьезно, и Топаз бросила на освещение событий две бригады репортеров «Червелл». Светило летнее солнце, блестела вода, напитки лились рекой. Тысячи подростков столпились на берегу, как и каждый год в это время. Топаз и Ровена пробирались к реке, а было всего-то десять утра. Так рано. Обычно в это время они еще спали.

— О Господи! Ну сколько раз повторять?! Я сказала нет — значит, нет, — ответила Топаз, но уже с ноткой раздражения в голосе. — Я не собираюсь обсуждать это с Питером. Не хочу влезать в это дело. Поняла?

— Поняла. Но мне нужна твоя помощь, — не отступала Ровена. — Я не прошу, чтобы Питер посодействовал мне, но пусть он не поддерживает Джилберта.

— Какую часть слова «нет» ты не понимаешь? — саркастически спросила Топаз. — Этот парень — мой приятель, и его дела для него так же важны, как твои для тебя. Ему не понравится, если я начну вмешиваться. Слушай, в каждом номере газеты я доказываю, какая задница этот Джилберт Докер. Неужели мало?

— Нет, не мало. Я тебе очень благодарна, честное слово, но…

— Никаких «но», — нетерпеливо перебила ее Топаз, откидывая огненные кудри со лба.

Как ни была взволнованна Ровена, она не могла не отметить, сколь вульгарно выглядит ее подруга. Эти короткие шорты, обтягивающие выпуклый зад, только бахрома слегка прикрывала загорелые бедра. Рубашку в желтую клетку, узлом завязанную над пупком, распирали пышные груди. Ровена почувствовала странную раздражающую зависть, а следом — ком вины.

— Ты сама должна его уговорить, Ровена. У тебя это даже лучше получится, поверь.

— Я уже пыталась, и не раз, мы уже несколько раз встречались в эти дни, — тихо проговорила Ровена.

На секунду взгляд Топаз замер на подруге.

— И что же? Ты хочешь сказать, что эта компания тебе не по вкусу? — усмехнулась она. — Питер не так уж плох. И пора привыкнуть к мысли, дорогая: он должен тебе понравиться, ведь тебе придется танцевать с ним на нашей свадьбе. Во всех книгах написано: танец с женихом — обязанность главной подруги невесты. — Топаз засмеялась.

— Свадьба! Не слишком ли ты торопишься? — рассмеялась Ровена.

— Может быть. Ну давай больше не говорить на эту тему, ладно? — Я не хочу с тобой ссориться. Но и вмешиваться не собираюсь. О'кей?

— О'кей. — Ровена отвела взгляд, унимая ярость. — Увидимся позже, Топ. Хорошо? Я хочу посмотреть гонки.

— Конечно, — сказала подруга, весело подмигнув и направляясь к киоску с хот-догами.

Шагая к лодочной станции Крайстчерч, Ровена пыталась взять себя в руки. Конечно, никто бы не заметил по ее лицу, что за страсти кипят внутри, она шла медленно, махала рукой всем знакомым, ослепительно улыбаясь. Выглядела, как всегда, прекрасно, и знала это. Красивая, счастливая, уверенная в себе, очень стильная. Яркое солнце превращало ее светлые волосы в платиновые, длинное хлопчатобумажное платье свободно вздымалось от ветра, подчеркивая стройность. Она почти не накрасилась — немножко помады цвета клевера на губах, бежевые тени на веках, но при этом Ровена казалась не менее сексапильной, чем Топаз Росси.

Но все-таки Топаз Росси, а не она бегала на свидания с Питером Кеннеди.

Ровена послала воздушный поцелуй Эмили Чан, подруге из «Леди-Маргарет-Холл». «Почему Топаз не может выполнить мою просьбу? Почему я должна встречаться с ее проклятым любовником? Если бы у меня был парень из «Таймс», я бы поговорила с ним ради нее».

Воздух взорвался радостными воплями, когда женская команда Мертона вырвалась вперед, вздымая воду сильными рывками весел. Ориел на несколько секунд отстал.

— Давай, давай, Мертон! — закричала она, подпрыгивая. Колледжи Крайстчерч и Ориел — давние соперники.

— Да, давай двигай! — раздался за ее спиной голос. И внезапно свет померк — кто-то быстро закрыл ей глаза ее же шарфом, затянув его на затылке. — Угадай, кто? — услышала она шепот. В низком мужском голосе звучал смех.

— Перестань, Кеннеди, — потребовала Ровена.

Он ослабил шарф, и она заморгала от яркого солнца.

— Ты слишком рассеянна, Ровена, идешь и ничего вокруг не видишь. Можешь попасть в неприятную ситуацию.

Она потянулась к шее и сорвала шарф.

— Что ты здесь делаешь?

Он поднял бровь.

— Да то же, что и ты. Поддерживаю Сэма и его парней. — Он кивнул в сторону лодки Крайстчерч. Сэм Уилсон, капитан, и его команда ожидали очереди. — Ты ведь пришла поболеть? Да?

— Конечно, — холодно ответила Ровена.

Черт побери! Почему он на нее так смотрит? Оглядывает с ног до головы, будто она скаковая лошадь. И что ей делать? Сказать: «Эй, слушай, ты же встречаешься с Топаз»?

— Я уверен, ты здесь не ради сбора голосов, — пошутил он. — Впрочем, здесь все избиратели, только руку протяни…

— Уверена, и ты пришел не ради возрождения былой славы, — сказала она.

В прошлом году капитаном был Питер Кеннеди. И привел Крайстчерч к блестящей победе. Поговаривали даже об Олимпийских играх. Но Кеннеди решил бросить спорт и сосредоточиться на выпускных экзаменах. Сейчас Сэм Уилсон держался с таким видом, будто мог привести команду к победе, а олимпийские тренеры выискивали новых звезд вроде Джонни Сиела.

— Ты знаешь, как ударить по больному месту, — сказал Питер, не отводя взгляда. Он произнес это так, что ей почудился грязный намек. — Гребля для меня много значила. Да и сейчас тоже.

— Понимаю, — ответила Ровена, плохо соображая, что говорить дальше. Она еще никогда не стояла так близко к Питеру: широкая загорелая грудь, обтянутая белой майкой, всего в нескольких дюймах от ее лица. Да уж, Питер Кеннеди мог бы украсить любой пляж в Калифорнии.

— Ну и как? — спросил Питер, перехватив взгляд ее зеленых глаз.

Смешно, но у Ровены перехватило дыхание. «Где эта проклятая Топаз?» — подумала она. И холодно посмотрела на Питера.

— Может, тебе стоит пофлиртовать со мной? Ну, поцеловать, например, — Питер улыбнулся. — Ты же хочешь, чтобы я помог, так ведь?

— Не настолько.

— Ну ладно, расслабься, я шучу. — Он обнял ее за талию и повел к эллингу. — Топаз не понравится, если мы поссоримся.

Вопреки желанию, Ровена напряглась от его прикосновения. Питер Кеннеди улыбнулся.

— Ровена, Питер! Скорее! — крикнул Джеймс Ган, их приятель, и потащил обоих в толпу Крайстчерч. — Вы пропустите старт!

Ровена оказалась среди студентов, одетых в цвета колледжа. Здесь несколько сотен человек. И все рвались к берегу. Они вопили и хлопали в ладоши. Кто-то обнял ее, кого-то обняла она. Колледж неистовствовал.

Уже отвязывали лодку. Ровену зажали среди голубого цвета. Вместе с толпой ее швырнуло к причалу.

— Ничего не вижу! — пожаловалась она сама себе.

Вдруг Ровена почувствовала, как кто-то сзади легко поднял ее, будто куклу, и вознес над толпой. Удивленная, она глянула вниз — Питер нырнул между ее ног и усадил к себе на плечи. Теперь Ровена видела отлично и лодку, и реку — все, все.

Шея Питера Кеннеди плотно прижалась к ее белым хлопчатобумажным трусикам.

Приятнейшее ощущение.

— Опусти меня, — неуверенно попросила Ровена.

Он улыбнулся и посмотрел на нее снизу вверх:

— Потом.

Под крики толпы лодка Крайстчерч рванула от причала, гребцы работали синхронно. Восемь пар рук действовали в полной гармонии. Весла взбивали воду с потрясающей скоростью, преследуя лодку Ориела. Болельщики встрепенулись и побежали по берегу, громко вопя, подбадривая своих и беззлобно ругая чужих. Питер бежал с Ровеной на плечах, его руки намертво впились ей в бедра, он не обращал внимания на ее протесты. Похоже, ее вес для него пустяк.

Испуганная, Ровена орала вместе со всеми. Было весело. И еще — она понимала — абсолютно все видят: Ровена Гордон пришла болеть за свой колледж, ее нельзя не заметить — она сидит верхом на Питере Кеннеди, а длинные волосы развеваются на ветру, словно знамя.

Победный вопль — лодка Крайстчерч безжалостно врезалась в хвост лодки Ориела.

— Бам! — завопил Питер, и одной рукой аккуратно снял Ровену с плеч.

Она коснулась ногами земли, поправила платье, внезапно смутилась, не зная, что сказать.

— Мы снова выиграли, — объявил Питер.

— Спасибо, Питер, — сказала она.

Он поднес ее руку к губам и осторожно поцеловал.

— А неплохо, да? Давай как-нибудь повторим, — предложил он.

Ровена Гордон вспыхнула, кивнула как можно холоднее и пошла прочь по дорожке.

В «Червелл» все гудело. До выборов оставалось две недели, всего ничего. Каждый колледж отлавливал голоса днем и ночью, дебаты с противниками походили на настоящее сражение. Каждый день приносил урожай слухов — новые предательства, грязные сплетни, кандидаты-соперники устраивали потасовки друг с другом. Топаз все это нравилось. Мечта редактора!

Конечно, самой удивительной сенсацией было то, что Питер Кеннеди и Ровена Гордон, похоже, готовы заключить сделку. Если такое случится — полетят все ставки. Ровена легко добьется своего и станет первой женщиной-президентом «Юнион» на пять лет. Джилберту Докеру Питер до зарезу необходим, чтобы выстоять.

Как только Ровена или Джилберт приближались к Питеру, новость тотчас летела в «Червелл». Топаз хотела помочь своей лучшей подруге и старалась переключить внимание читателей на идеи сексизма, которые исповедовал Джилберт, и на бандитскую тактику его сторонников. Один из авторов Топаз, малый из Сент-Энн, принес в то утро статью о кандидате в секретари Джилберта, известном в колледже шотландце, изучавшем право, который всадил десятидюймовый мясницкий нож в дверь своего соперника — женщины из команды Ровены. Топаз просто зашлась в экстазе. Это же динамит! Гвоздь пятничного номера!

Себастьян был малахольный, безалаберный, но талантливый журналист, обладающий воистину собачьим нюхом на стоящие сюжеты. Именно Себастьян первый поздравил ее с успехом в «Таймс». Единственный из всех сотрудников «Червелл» он понимал — такая публикация ценнее чека на полторы сотни баксов.

Единственное, чего она по-прежнему не желала, — лично вмешиваться. На этой неделе Ровена раза три просила ее взять на себя Питера. Топаз отбивалась. Она знала, что такое президентство для Ровены, но рисковать любовником не собиралась.

— Ты не видела макет моей полосы? — спросил Руперт, махнув рукой с полной чашкой кофе в сторону фотокопировального устройства. — Я оставил его у себя на столе…

Топаз покачала головой, погрузившись в мысли о ноже… Его уже вынули из двери Лизы, и Топаз думала, нельзя ли воткнуть точно такой, чтобы заснять.

— Ты просто кошмарный тип, Руп, — сказала Гэрет Келли, — на той полосе у нас объявление от Маккинси, это две тысячи фунтов стерлингов.

— Да я найду ее, — бодро пообещал заместитель редактора, но в голосе слышалось беспокойство.

— А, вот эта несчастная полоса! — закричала Джейн Эдвардс, редактор отдела очерков.

Руперт с благодарностью перегнулся через стол, схватил макет, прижимая к плечу телефонную трубку, беседуя с кем-то, кофе плескался на бумаги.

— «Червелл». Да. А кто это? — Передал трубку Топаз и подмигнул: — Джеффри Стивенс из «Таймс».

Топаз выхватила трубку, перекинула длинные ноги через стол, чтобы оказаться поближе к телефону. Мужчины дружно вздохнули…

— Мисс Росси? — спросил вежливый голос.

— Да, я, — ответила Топаз, пытаясь говорить развязно и независимо. Она послала статью по почте два дня назад. А вдруг им не понравилось?

— Говорит Джеффри Стивенс. Вчера мы получили вашу статью о студенческих стипендиях и подумали, может, вы не будете против, если мы распорядимся ею иначе?

Сердце Топаз екнуло. Значит, очерк не годится для приложения по образованию.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Видите ли, материал слишком хорош, чтобы засунуть его в приложение. Я показал его редактору отдела очерков, он согласился. Мы хотели бы дать статью в основном выпуске.

Топаз оперлась рукой о стол. Сообщение так ошеломило, что она не могла выговорить ни слова.

— Я знаю, о чем вы думаете, — продолжал Стивенс. — Вы думаете, когда мы ее дадим. Вы правы, конечно, но это проблема. Все забито. Если подождете две недели, то в понедельник напечатаем. Вас устроит?

— Прекрасно, — сказала Топаз, стараясь сдержать отчаянную радость в голосе.

— Вот и отлично. Я надеялся, что мы можем на вас рассчитывать. Присылайте еще материалы, нам нужны новые таланты.

— Спасибо, пришлю, — сказала Топаз. Она положила трубку, оглядела шесть лиц, выжидающе уставившихся на нее.

— О Боже мой! — воскликнула она. — Взяли!

Ровена планировала свою избирательную кампанию с такой тщательностью, как если бы это была военная операция. В каждом выступлении должна быть четко обозначена проблема. Каждый туалет должен выглядеть сексуально. Каждый сборщик голосов в ее пользу имел конкретное задание и строго выполнял его. Ровена выяснила все слабые звенья и исключила их. Усилия своих поклонников направила на небольшие колледжи. Ровена Гордон не собиралась рисковать.

Она хотела быть президентом «Оксфорд юнион».

Очень хотела.

И ради этого готова была почти на все.

А вот тут-то и подстерегала опасность. В данном случае «все» включало и Питера Эдварда Кеннеди, любовника лучшей подруги, от которого зависел успех Джилберта. Питер Кеннеди мог вручить ей желаемое на голубой тарелочке с золотой каемочкой.

Настроение Питера качалось то в одну, то в другую сторону подобно маятнику. Да, он бы поддержал ее. Нет, он же дал слово другому.

Конечно, Джилберт отчаянный сексист и к тому же сноб. Конечно, ее можно бы поддержать. Да, безусловно, но он не уверен…

Ровена понимала, она не должна упустить случай, надо подавить раздражение, не показывать сумятицу, царившую в душе. Уж что-что, а держать себя в руках она умела. Если бы ей удалось победить Питера Кеннеди, остальное — пустяки, и ради этого стоит ходить к нему по четыре раза в неделю.

Но в этом-то и состояла настоящая проблема.

Ровена Гордон, известная всем как холодная неприступная девица, столкнулась с чем-то совершенно новым. Сперва она даже не догадалась, что это. Ровена с каждым днем все больше влюблялась в Питера, как ни старалась держать себя в руках.

С каждым днем ей было все труднее справляться с собой. Он заставлял ее сидеть у него в комнате и говорить о политике — предмете, всегда воодушевлявшем ее. Но с Питером Кеннеди, замечала Ровена, она отключается, не слушает, а просто следит за движением его губ, не может отвести глаз от сильного квадратного подбородка. Какие густые соломенные волосы… Какие сильные мускулы перекатываются под свежей здоровой кожей…

При Питере она впадала в транс. Такой умный, такой уверенный в себе и такой… ну, словом, настоящий мужчина. Обычно Ровена презирала мужчин своего класса — этих слабых, бесхарактерных мечтателей. Питер Кеннеди — другой: джентльмен, но сексуальный. Сильный, способный постоять за себя. Спортсмен и очень образован. Он интересовал ее. Он возбуждал ее.

— Чего ты хочешь от жизни? — спрашивал Питер.

— Всего! — отвечала Ровена. — Я хочу всего.

— Ну что ж, когда ты умрешь, на могильном камне выбьют: «Мечтательница», — сказал Питер, глядя на нее с обожанием. — Слушая тебя, я вспоминаю одно высказывание Генри Форда: «Можешь ты или не можешь — думай как хочешь, но ты все равно всегда прав».

Ровена засияла от удовольствия.

Она понимала — это опасно. Понимала — это неправильно. В конце концов, Топаз в него влюблена! Но как ей быть? Без помощи Питера она может проиграть. А проигрыш — не для Ровены Гордон.

Она начала сердиться на Топаз. Ну почему, почему? Ведь Питер ее любовник, и, если бы подруга поговорила с ним, ей не приходилось бы мучиться. Но она напрочь отказалась посредничать. В их отношениях возникла первая трещина, Топаз и слушать ни о чем не хотела, с головой окунувшись в свою проклятую газету, сердито думала Ровена. Лучший журналист года. Лучший молодой редактор года. Будущий автор «Таймс».

И вот, пожалуйста: Ровена ходит к Питеру четырежды в неделю, потому что Кеннеди не собирается отпускать ее с крючка. Он хотел, чтобы за ним бегали, уговаривали, он уверял Ровену, что наслаждается ее обществом — умной, очаровательной девушки, и, поскольку он хозяин положения, Ровена вынуждена ему потакать.

Ровена пыталась убедить себя — встречи с Питером ее только раздражают.

Шелк. Атлас. Струящийся шифон. Над лужайками перед Сент-Хилд парят бальные платья. Блестящие ткани туго обтягивают юные тела, в глубоких и не очень разрезах мелькают крепкие стройные ножки. Царственные старомодные кринолины позволяют ниспадать до земли и призывно шуршать подолам платьев, касаясь низко подстриженной травы. Единственный женский колледж Оксфорда готовился к балу в «Оксфорд юнион».

— Ну, как тебе? — спросила Топаз, принимая дерзкую позу возле дуба, оплетенного цветущим шиповником.

— Очень сексуально, — сказала Ровена.

На Топаз было маленькое голубое бархатное платье, прелестно контрастирующее с рыжими волосами и здоровой загорелой кожей. Платье обтягивало ее шикарную грудь и на шесть дюймов не доходило до колена, открывая взору упругие бедра. Полный нокаут — даже старики-дворецкие не могли отвести глаз.

Ровена попыталась скрыть неодобрение — ну и Топаз! Выглядит как проститутка. Лоскут ткани едва прикрывал нижнее белье. И как мог — она попыталась справиться со снобизмом, но безуспешно — настоящий джентльмен Питер Кеннеди встречаться с ней? Она такая вульгарная.

— Ты не думаешь, что немного коротковато? — холодно добавила Ровена.

— Ну и что? Я тебя смущаю? — Топаз засмеялась. — Интересно поглядеть на Питера, когда он увидит меня в этом.

Ровена покраснела.

— Эй, да я шучу, — сказала Топаз. — Слушай, в последние дни ты какая-то напряженная.

— Все из-за выборов, — вздохнула Ровена, сама себя стыдясь, что позволила ревности омрачать дружбу с Топаз.

— Ты выглядишь прекрасно, — тепло улыбнулась Топаз. — Фантастика! Правда, на мои вкус слегка консервативно, но я уверена, ты завоюешь сотни голосов. Кто не захочет проголосовать за такую девушку?

Ровена выбрала старинное семейное платье времен Регентства, из бледно-розового шелка с вышитыми веточками вереска на груди. Прямые волосы каскадом падали на спину, прикрывая плечи. Атласные туфельки на каблуках от Шанель, в руках новенький веер и элегантная сумочка, длинные перчатки касались локтя. Золушка могла бы гордиться таким туалетом.

— Спасибо, — улыбнулась Ровена. — На то и рассчитываем.

Топаз еще раз оглядела ее, медленно и неспешно.

— Ну ты и хитрая бестия, — сказала она с обожанием. — Вообще-то твои фотографии можно помещать в словаре рядом со словом «леди». Короче, этот туалет — часть большого плана, я права? Выглядеть женственно и говорить о феминизме? Женщин ты заловишь в свои сети через уши, а мужчин — через глаза.

Ровена рассмеялась:

— Для иностранки ты слишком быстро соображаешь.

Шаркая ногами по безупречной лужайке, к ним спешил дворецкий.

— Мисс Росси. Такси, — доложил он.

— Ну и когда же ее напечатают?

— Через две недели, — сказала Топаз. Такси преодолевало Магдален-бридж, замечательное сооружение в готическом стиле справа от колледжа. Студенты в вечерних туалетах спешили по Хай-стрит, но Ровене не хотелось идти пешком. Не потому, что все будут обращать внимание; каждое лето происходит этот ритуал с бальными платьями, вечерними костюмами, пьяными студентами. — И попросил меня написать еще, они, видишь ли, постоянно ищут таланты…

В голосе ее бурлило радостное возбуждение.

— Стало быть, сразу после выборов, — заметила Ровена. Значит, скоро. Волнение стиснуло желудок. Она должна выиграть. Должна! Президент «Юнион» — вот пока ее главное достижение. А после окончания учебы она все бросит и целиком окунется в рок-музыку. Ее герои — там. Но это немного подождет. Целеустремленность — главное в характере Ровены Гордон, и если она решит выйти из игры, то только как победитель. А президентство станет главным призом.

— Ага, — согласилась Топаз. — Значит, я вышла на свою дорогу. Знаешь, никак не могу переварить — ты ведь такое для меня сделала, попросив отца заставить Джеффри Стивенса посмотреть мой материал. Теперь я смогу и дальше писать для «Таймс».

— «Таймс»? — смутившись, спросила Ровена. — Ты не собираешься обратно в Нью-Йорк?

— Я собиралась, но теперь нет, — сказала Топаз и, с удовольствием потянувшись, добавила: — После встречи с Питером.

Машина повернула направо, на Корнмаркет, в сторону «Юнион». Воздух раннего вечера был мягкий и теплый, самая лучшая погода для бала. Все билеты проданы, и студенты, занимающиеся политикой, будут агитировать толпу. Ровена мысленно оторвалась от Питера Кеннеди. Сейчас есть кое-что поважнее.

— Джеймс! — воскликнула Ровена, протискиваясь через толпу нарядной молодежи, заполнившую вестибюль, волоча за собой Топаз.

— Познакомься, это Джеймс Уильямс. Наш казначей.

— Как будто я не знаю, — и Топаз протянула руку красивому молодому второкурснику в военной форме.

Джеймс Уильямс — восходящая звезда, очень популярный красавчик. Он учился на военную стипендию в Оксфорде и даже среди левацки настроенных студентов пользовался завидным уважением.

— Я просто восхищен, — Джеймс крепко пожал руку Топаз. — От недели к неделе «Червелл» становится все лучше. И говорят, ты уже собрала кучу наград.

— Знаешь, как обаять репортера, — сказала Топаз. — И любого другого, как я слышала.

— В чем дело, Уильямс? — строго спросил Питер Кеннеди, подходя к ним сзади. — Болтаешь с моей девушкой? Этого мы не позволим. Так ведь?

Джеймс улыбнулся, Питер был на год старше его по Итону.

— Когда ты наконец будешь вести себя как следует и поддержишь нас, Кеннеди? — спросил он.

— Это покрыто мраком тайны, — как бы извиняясь, сказала Ровена. Питер улыбнулся ей, повернулся к Топаз и поцеловал руку.

— Не платье — сенсация!

«И ты почти голая», — молча закончила за него Ровена. Смотреть, как Питер Кеннеди поедает глазами Топаз, — Это чересчур. Ровена сгорала от зависти, похоже, она не в его вкусе. Боже мой, Топаз состояла из одних округлостей, а она — палка палкой. В постели Топаз, наверное, мечта Питера, она же — презренная девственница. И как ей могло прийти в голову соревноваться с шикарной американкой! Единственное, что в ней интересовало Питера, — политика. Но не она сама.

— И какова Ровена! Ну-ка отойди, дай поглядеть, — сказал Питер.

Ровена отступила на шаг, беспокоясь, что толпа наблюдает за ней, в том числе и несколько сторонников Джилберта Она разволновалась, заметив дружеский взгляд Питера Кеннеди. И тут же изобразила сияющую улыбку.

— Дух захватывает, — признался Питер после паузы, показавшейся ей вечностью. — Джеймс, а тебе, дьявол, везет.

Дрожь восторга пробежала по Ровене. Кажется, он говорит искренне.

— Ну что, дорогой, пойдем, у них дела, — улыбнулась Топаз. «И у нас тоже, — подумала она. — Где-нибудь, где потемнее и безлюднее».

— Это точно, — сказал Питер, ласково сжав ее руку. Он кивнул Ровене. — Но попозже нам надо будет встретиться с мисс Гордон. Я принял решение.

— Пошли, Ровена, выпьем шампанского, — предложил Джеймс.

Топаз веселилась вовсю. Гремела музыка, еды полно, и рядом Питер, как же не наслаждаться! Они побывали в видеозале, у прорицателя, у графолога, сказавшего, что Питеру можно доверять и на него надеяться, а у Топаз он обнаружил отличное чувство юмора.

— Интересно, а почему не предсказывают ничего плохого? — размышляла потом Топаз.

— А в тебе нет ничего плохого, — засмеялся Питер. Они наткнулись на совершенно пьяную группу соотечественников Топаз, которая безуспешно попыталась научить Питера песне «Звездный флаг» и танцевать щека к щеке под музыку камерного квартета.

— Ну наконец-то тебе понравился один американский обычай, — пошутила Топаз.

— О, мне много чего правится американского. — Питер Кеннеди запустил руку под платье Топаз.

Потом целовал ее у костра, а она чувствовала, как ее захлестывает неподдельное счастье. Когда она отчаянно билась в Нью-Джерси, пытаясь привлечь к себе внимание семьи, добиться популярности в школе, что-то сделать в жизни, она и не мечтала о таком. Здесь у нее друзей — не счесть, и англичан, и американцев. Она возглавляет студенческую газету, у нее есть лучшая подруга, на которую можно полностью положиться, и парень, в которого она по уши влюбилась.

— Ты для меня целый мир, — сказала она, еле дыша, когда они перестали целоваться.

Питер ласково погладил ее по волосам.

— Ты невероятная, — сказан Питер.

Она более невинна, чем кажется.

— Пойдем внутрь. Мне надо найти Ровену, и я не хочу, чтобы ты здесь простудилась.

— Хорошо, — согласилась Топаз, с обожанием глядя на Питера.

Ему такой взгляд не понравился. Почему она смотрит на него так преданно? Он же не отец ей в конце концов.

Смех. Улыбки. Аплодисменты. Шутки. Ровена включила автопилот. Уже три часа она выслушивает всякую чепуху, уши вянут от комплиментов — какая она сегодня потрясающая, но Ровена держалась стойко.

Всем женщинам-политикам приходится терпеть то же самое. Мужчинам куда проще, не надо надевать туфли на высоких каблуках.

— Хочешь пить? — Крис Джонсон через толпу новичков пробирался к ней.

Крис был в ее команде, умный, хороший парень с гривой каштановых волос, придававших ему сходство с молодым Альбертом Эйнштейном.

— О, ты просто спас мне жизнь, — с благодарностью сказала она, глотнув освежающего напитка. — Как там дела?

— Все о'кей, — закивал он. — Наши наливают двойную дозу…

Ровена улыбнулась. Такая щедрость — старый способ добиться популярности у избирателей.

— Не мои же деньги, — хором сказали они с Крисом и рассмеялись.

Ровена медленно допила, радуясь передышке, и расправила нежный шелк платья. Одному Богу известно, как она не порвала его в толпе. Она любила это платье, сохранявшееся несколькими поколениями семьи. Хотелось бы увидеть и свою дочь на таком же балу в нем. Это лучше, чем появиться в полуголом виде, как Топаз.

— Ровена! — окликнул Питер Кеннеди.

Она резко повернулась и увидела его возле колонны, перевитой золотистыми узкими лентами и листьями плюща. Он прислонился к стене, черный пиджак для торжественных случаев слегка помялся от объятий с Топаз.

— Привет, Питер, — сказала Ровена, вспыхнув. — Ну как, развлекаешься?

Он рассеянно кивнул.

— А ты не могла бы мне уделить минут пять? — спросил он.

Боже, какая она красивая, подумал Питер. И совершенная противоположность Топаз. Ровена так отчаянно смущалась, краснела, избегала его, что он уже ощущал знакомую дрожь… Ровена Гордон — это вызов для него, и гораздо больший, чем ее подруга. Девственница. Преданная Топаз. Или, во всяком случае, так говорят.

Она боролась с собой. Она хотела его.

— Конечно, — кивнула Ровена. Огляделась, посмотрела на веселящихся студентов, заполнивших каждый дюйм главного здания. — Может, пойдем в кабинет? — она жестом пригласила Питера за собой.

Ровена завела его под лестницу и набрала код. За дверью оказалась комната-шкаф — этакое архитектурное излишество, закрытое от глаз публики. Место для библиотекаря, казначея, секретаря организации, и только здесь они могли сейчас поговорить.

Питер закрыл дверь и тихо присвистнул.

— Пещера Али-Бабы, — протянул он.

Ровена покачала головой:

— Едва ли. Здесь даже не обогревается. Несколько компьютеров, папок для бумаг и банки из-под пива. Вряд ли они свидетельство несметных богатств.

Ровена не могла смотреть ему в лицо, внезапно оказавшись не в толпе, а наедине с ним. С мужчиной своей лучшей подруги.

«И как ты только можешь быть с Топаз! — сердито думала Ровена. — Ты ведь совсем другой!»

— Ты сказал, что принял решение, — проговорила Ровена старательно холодным тоном.

— Да, — согласился он. И подошел к ней ближе. Девушка почувствовала слабый запах туалетной воды. — Ты меня уговорила. Я, конечно, не смогу активно поддерживать тебя, но перестану — Джилберта. Завтра сообщу ему.

У Ровены гора свалилась с плеч. Он вручал ей победу на выборах. У Джилберта Докера нет ни малейшего шанса без помощи Питера Кеннеди. Бесталанный, несобранный, с дурацкими взглядами. На следующей неделе, во время дискуссии по феминизму, она покажет, что он такое.

— Я не знаю, как тебя благодарить, — Ровена сияла от счастья.

Питер еще на шаг подошел к ней.

— Но я знаю. — Он наклонился и легонько поцеловал ее в губы.

Через секунду Ровена отпрянула. Но секунда оказалась слишком долгой, достаточно долгой, чтобы Кеннеди успел почувствовать вкус ее мягких губ, обрадовавшихся поцелую. Сквозь свою рубашку и ее платье он ощутил, как напряглись ее соски. Глаза Ровены предательски сияли, дыхание прерывалось. Желание пронзило Питера. Топаз Росси — опытная страстная любовница, но робость Ровены, неуверенность — нечто иное. Ему хотелось обладать ею, научить сексу. Он никогда не имел дела с девственницами, и одна эта мысль невероятно возбуждала.

— Что ты делаешь? — прошептала Ровена. — А как же Топаз?

Питер чуть не сказал: а что Топаз? Но вовремя остановился.

— Я знаю, что виноват, — признался он, раздевая ее взглядом. О Боже, она краснеет с головы до ног. Как мило. — Топаз замечательная девочка, я обожаю ее. Но… но я не могу справиться с чувством к тебе.

— Топаз моя подруга, — продолжала Ровена.

Она хотела его, Боже.

— У нас нет будущего, — сказал Кеннеди. — Ты сама знаешь. Она американка, хочет в жизни не того, чего хочу я. А мы похожи, Ровена, и у нас есть шанс быть вместе. Давай я поговорю с Топаз и все объясню.

— Нет-нет, — покачала головой Ровена. Ей даже дышать было трудно. Услышать от Питера слова, о которых она столько мечтала, боясь себе признаться… — Оставь меня, я не могу… мы не должны… — Она распахнула дверь и со слезами на глазах выскочила из комнаты.

Питер Кеннеди смотрел ей вслед.

«Ну, уже недолго», — подумал он.

4

Воздух казался напряженным до густоты. Ровена сидела на скамейке. Ее красивое лицо точно окаменело. Похоже, она со всей серьезностью слушает путаную речь Джилберта Докера, пытающегося изложить свою точку зрения.

Сейчас он говорил о том, как неправильно феминистки толкуют шутки мужчин по отношению к женщинам-коллегам, стоящим на более низких ступеньках служебной лестницы. Толпа из подвыпивших игроков в регби, гребцов из Ориел возбужденно вопила, радуясь каждому сексуальному намеку. Обычно писклявый голос Джилберта странным образом обрел силу, парень явно испытывал удовольствие от собственной речи. Лицо покраснело, оратор вспотел от жары. Ровена заметила: Джилберт раздражает не только ее.

Она поднесла изящную руку к виску, пытаясь отогнать болезненное головокружение.

Крис Джонсон, руководивший постоянным комитетом, сидел в кресле секретаря и смотрел на своего босса, Ровену. Он очень беспокоился. Зал битком набит студентами, на скамейках ни дюйма свободного пространства, многие уселись на полу. Сегодня среда. Выборы в пятницу. Сами президентские дебаты, обращение кандидатов к избирателям обычно проходили вечером накануне выборов. Но на этот раз наследная принцесса Швеции Виктория будет выступать с речью. Так что сегодня — настоящая проба сил.

Ровена Гордон — звезда. Прекрасный оратор. Она могла, как тряпкой, вытереть пол этим Джилбертом Докером. В девяноста случаях из ста. Поэтому и собралась такая толпа — все жаждали насладиться кровавой баней.

Да, должна быть именно кровавая баня, мрачно подумал Крис. Но вот для кого…

Ровена смотрелась потрясающе в своем бальном платье без бретелек из жатого красного бархата, его носила когда-то мать Ровены, и оно выгодно подчеркивало маленькие груди и изящную талию. Пышные малиновые фалды спускались до пола, цвет подчеркивал красоту сверкающих волос, а глаза искрились, словно зеленоватые льдинки. Но не слишком ли ярко они сверкают, подумал Крис. Девушки глядели на Ровену с завистью, а ребята — оценивающе. Никто из них не видел ее утром, с волосами, липкими от пота, мертвенно-бледной кожей. Крис видел. Он вызвал врача: у Ровены Гордон в канун президентских дебатов была температура выше тридцати восьми, доктор прописал ей постельный режим. Крис пытался уговорить послушаться эскулапа, но как только дверь за ним закрылась, Ровена, шатаясь, вскочила и проглотила десять таблеток норофена.

— Это того не стоит, ради Бога, — в ужасе пытался остановить ее Крис, — ты же доконаешь себя.

Ровена, которую трясло от лихорадки, покачала головой.

— Нет, — ровным голосом произнесла она. — Я доконаю не себя, а Джилберта.

Питер Кеннеди с галереи напряженно наблюдал за Ровеной. «Ч то-то не так, — думал он. — Я знаю, что-то не так».

Он воображал, как будет здорово успокаивать Ровену, проигравшую выборы. Леди должны научиться откусывать не больше, чем они могут проглотить. Он снова посмотрел на нее. Он не знал почему, в душе сидела уверенность: у Джилберта будет полный порядок.

Питер Кеннеди инстинктивно чувствовал слабого, как чувствовал бы убийца.

Топаз Росси пыталась сосредоточиться на дебатах, но не могла. Ровена выглядит очень здорово, и она без труда сделает свое дело. А если почему-то подруга сморозит глупость или не сумеет стереть Джилберта в порошок, то в номере за пятницу уж «Червелл» постарается…

Голова Ровены кружилась, но девушка отчаянно стремилась сосредоточиться. Как душно. На ней была еще красная шелковая накидка, и она дернула за шнурок. Соберись, девочка, соберись, лекарства затуманили мозг, ей показалось, что она оторвалась от земли, куда-то полетела…

Ровена улыбнулась другу, Ричарду Блэку, он сидел напротив нее. В ответ парень тоже неуверенно улыбнулся, яростно махая руками перед грудью.

Ровена подняла бровь. Что он пытается ей сказать?

Ричард продолжал жестикулировать. Так ни о чем и не догадавшись, она дружески пожала плечами и презрительно взглянула на Докера.

Джилберт вернулся на место под вежливые аплодисменты, в зале раздались редкие возгласы одобрения — из угла, где сидели представители Ориел.

Джек Харкуорт, президент, поднялся со своего места.

— Я хотел бы поблагодарить нашего секретаря за эту речь, а теперь мне доставляет огромное удовольствие…

— О Боже, нет, — пробормотал Крис.

— …пригласить Ровену Гордон, Крайстчерч…

Гул голосов и смех прокатились по залу.

— …подняться сюда и высказать свои возражения.

Ровена изобразила яркую улыбку и встала, пробираясь к своему месту.

На миг зал замер. А потом оглушительная тишина взорвалась такими громкими криками и аплодисментами, каких Ровена никогда в жизни не слышала. Она смущенно улыбнулась, но даже Гарри Линикер… он тоже был странно возбужден. Все вопили, хохотали, топали ногами. Ровена снова улыбнулась. Они просто посходили с ума. Потом девушка увидела смачную улыбку Джилберта и заметила потрясенное лицо Криса. Ровена опустила глаза. О мой Бог! Казалось, время остановилось, а после — потекло, размягчившись, как патока.

Платье без бретелек соскользнуло. Лиф спустился до талии, и Ровена стояла перед всеми с обнаженной грудью.

Боясь, что сейчас упадет в обморок, Ровена рванула накидку и прижала ее к груди, вцепившись в ткань мертвой хваткой. Возгласы превратились в гомерический хохот, тысячи студентов хлопали, свистели, а сторонникам Гордон хотелось просто умереть. По-разному можно проиграть выборы, но так…

Сидящая на галерее Топаз вынырнула из своих грез и заплакала от потрясения и сочувствия.

Питер Кеннеди впал в оцепенение. Эти совершенные маленькие торчащие грудки распалили его, и он почувствовал, что совершенно готов…

Окаменевшая Ровена стояла в центре бушующего шторма, парализованная, как кролик в свете автомобильных фар. Она чувствовала горячие слезы на глазах и тошноту в горле. Этого ей не пережить за все оставшиеся годы в Оксфорде.

Веселье не утихало.

«Почему они не заткнутся? — молча вопила Ровена. — Чего они ждут?» Потом поняла. Они ждут, что она разразится слезами и убежит. Ровена взглянула на Джилберта Докера, с победным видом и отвратительной улыбкой взиравшего на нее, и внезапно все встало на место. Не выпуская накидку из левой руки, она подняла правую, призывая к тишине, поразительно, но публика затихла.

Ровена дождалась полной тишины, потом улыбнулась.

— Ну что ж, мистер президент, — ее голос звучат ровно и ясно, — из случившегося следует сделать лишь один вывод: вы сами видите, что вам предлагается. — Она шагнула вперед. Сотни глаз впились в нее. — Будьте осторожны, — продолжала она, театрально повернувшись к продолжавшему улыбаться Джилберту, — для тех, кто на нашей стороне, никакая жертва не является чрезмерной, никакое унижение слишком страшным во имя проклятой победы. — И она расхохоталась.

Зал снова взорвался, но на этот раз аплодисменты были другими. Мужество, которое она только что проявила, оценили все, собравшиеся поднялись и стоя аплодировали. Но Ровена еще не закончила. Держа накидку, она подтянула лиф платья другой рукой, потом отпустила красный шелк.

— Мистер президент, — сказала она громко, — если моя просьба не идет вразрез с принципами, изложенными в речи, только что произнесенной досточтимым секретарем, я хотела бы попросить мистера Докера помочь мне справиться с «молнией». С ней что-то случилось.

И Ровена тут же повернулась спиной к потрясенному Джилберту, он встал и с перекошенным от злости лицом застегнул платье сопернице.

Крис, Топаз и Ник торжествующе заорали, а за ними — весь зал.

Дебаты закончились к полуночи, и на сад окружавший здание «Оксфорд юнион», обрушился ливень. Студенты выскакивали на улицу, бежали к себе в колледжи, в свои берлоги или пытались протиснуться в бар, который и так уже походил на банку с сардинами, все хотели пропустить по последней кружке. Команда, работавшая на Джилберта, стоя под дождем, яростно спорила, не сделала ли все это Ровена намеренно. Оправившись от случившегося, она произнесла зажигательную страстную речь и выиграла дебаты с большим отрывом.

— Мы выиграем эти чертовы выборы, — резко бросил Джилберт Докер Крису Джонсону.

Крис расхохотался ему в лицо. Он уже получил удовольствие, отвергнув кандидатуру Джилберта на место казначея, когда тот попытался перебежать на другую сторону.

Топаз выскочила из зала, радостно вопя, расцеловала Ровену и понеслась в другую сторону.

— Эй, ты куда?

— В «Червелл»! Умираю, как хочу добраться до компьютера с той самой минуты, как ты села. Вот эта материальчик! Первополосный!

— Ну ладно! — крикнула Ровена ей вдогонку.

Действительно, сюжет потрясающий, и Топаз настолько погрузилась в предвкушение работы над ним, что в эйфории не заметила некоторую напряженность Питера.

Ровена, тоже в полной эйфории, часа полтора принимала поздравления и пожимала руки, прежде чем прошмыгнула в свою норку на Мертон-стрит, едва ли обратив внимание на проливной дождь. В редакции «Червелл» Топаз включила компьютер, попробовала несколько вариантов заголовка: «Пусть выиграет женская грудь», «Драгоценная грудь». Топаз громко рассмеялась. В конце концов не пора ли ломать традиции? И она крупно напечатала: «Грудью вперед». И закурила сигарету.

В редакционных кабинетах было пусто и безмолвно, тишину нарушали лишь мягкий шум компьютера и собственное дыхание. Топаз вдруг ясно представила, как через год она будет работать в настоящей газете в Лондоне.

Ровена станет президентом «Оксфорд юнион», она — журналисткой, и, естественно, не меньше чем в «Таймс». А может быть… а вдруг… и миссис Питер Кеннеди?

Питер буквально вопил на Джилберта.

— Ну, это же не моя ошибка, — прохныкал тот в сотый раз.

— Эй, слушай, — резко сказал Кеннеди, теряя терпение. — Отправляйся-ка домой, Докер, хорошо? Теперь я сам буду улаживать дела.

— Да ничего ты не сможешь сделать, — снова заскулил Джилберт, но, взглянув на лицо Питера, решил замолчать.

Питер направился к Мертон-стрит. Господь всемогущий, ну почему ему все приходится делать самому?

Ровена сидела у камина, пила некрепкий чай и смотрела на огонь. Ей было уютно, тепло в толстом махровом банном халате. Чистые пряди влажных волос падали на плечи. Летний дождь барабанил по темной застекленной крыше, но даже сквозь потоки воды она различала неясный свет тающих звезд.

Она была слишком возбуждена и не могла заснуть.

Ровена посмотрела на выцветшую газетную вырезку со статьей о Дэвиде Джеффине, приколотую над кроватью. Если бы она стала президентом, она бы могла пригласить его выступить у них… Ровена мысленно беседовала с ним, когда в дверь позвонили.

— Радость моя, заходи! — крикнула она Топаз.

— Прием более теплый, чем я ожидал, — проговорил Питер Кеннеди, наклоняясь и входя в комнату.

Ровена вскочила, плотнее закутываясь в халат.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты разрешила мне войти, как я понял — спокойно произнес Питер, закрыл за собой дверь и предложил ей сигарету. Она отказалась. Он пожал плечами и закурил. — Хорошая речь, если можно так выразиться. Ты держалась очень мужественно.

— Спасибо, — Ровена слегка расслабилась. Ничего не поделаешь, она действительно рада его видеть. Питер не подходил к ней после поцелуя на балу уже неделю. «Кому я не доверяю? Ему или себе? Да, надо было набраться мужества или все бросить и сбежать. Но у меня обязательства перед избирателями».

Он глубоко затянулся.

— И ничто не может заставить тебя выйти из игры?

— Ничто, — осторожно ответила Ровена. Только по двум причинам такой человек, как Кеннеди, мог появиться в этой комнате в столь неурочный час. Секс или политика? Но ведь он встречается с ее лучшей подругой, значит, первое отпадает. — В чем дело, Питер?

— Я хочу, чтобы ты вышла из избирательной кампании.

Ровена откинулась назад, глотнула чай. Она удивилась, но не была потрясена, насмотревшись на многое — предательство, нерешительность, перебежки с одной стороны на другую, слишком многое, чтобы сейчас смутиться. На секунду Ровена задумалась, знает ли о его решении Топаз, но потом отбросила эту мысль: Топаз ее ближайшая подруга. Да, это удар, но не слишком сильный, вряд ли сейчас даже Питер Кеннеди способен спасти Джилберта. Особенно после ее сегодняшнего триумфа.

— Нет, ничего подобного я не собираюсь делать, — сухо ответила она. — И я полагала, ты меня поддерживаешь, Питер.

— Значит, ты ошибалась, — так же сухо ответил Кеннеди.

— А Топаз знает, где ты? — спросила она. Сердце ее колотилось. Зачем Питер пришел? Почему он снова переметнулся на другую сторону? Из-за того, что она отвергла его?

Ровена смотрела на красивое лицо, мускулистое тело, золотистые волосы, мокрые от дождя, ей не хотелось, чтобы он злился на нее. Ей хотелось ему нравиться.

— Я не могу взять назад слово, данное Джилберту, — проговорил он в ярости. — Как ты не можешь понять?

— Но ты и мне дал слово.

Питер казался сердитым, виноватым и смущенным, она понимала — внутри него идет борьба, он ищет мотивы и доказательства правильности своих действий. Как ни глупо, это льстило ее самолюбию — приятно, что из-за нее он в таком смятении. И желание, пока еще очень слабое, начало зарождаться в ней.

— Я знаю, — сказал Кеннеди, его синие глаза смотрели на нее в упор. — Я не должен был это говорить, просто я ничего не смог с собой поделать.

Во второй раз за вечер Ровена почувствовала, что время будто остановилось. Несколько секунд она молчала, они слушали потрескивание огня в камине, а за окном собиралась гроза. Ветер стонал, метался среди каменных строений елизаветинских времен. Наконец она спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Сердце ее стучало в груди, в горле пересохло, она ждала ответа.

Питер протянул руку и нежно погладил ее по щеке.

— Ты хорошо знаешь, что я имею в виду, — сказал он. — Скажи мне, если я ошибаюсь, скажи мне, что ты не испытываешь ко мне никаких чувств. Что ты не думаешь обо мне. Что я для тебя никогда не буду чем-то большим, чем друг твоей подруги.

Переполненная желанием, Ровена молчала.

От его прикосновения стало горячо между ног.

— Ну скажи хоть что-то, — взмолился он, — и я уйду.

На долю секунды Ровена вспомнила слова Топаз — как много для нее значит Питер, из-за него она хочет остаться в Англии.

Потом снова посмотрела на красивое лицо, крепкую мускулистую фигуру, поймала взгляд Питера и выбросила эти мысли из головы.

— Нет, — сказала она. — Ты не ошибаешься.

5

Жизнь, казалось, шла своим чередом. Уже скоро выборы, и Ровена вела себя расчетливо и разумно: организовывала тайные поездки, заручаясь голосами избирателей-друзей, писала конспекты выступлений, проводила деловые встречи и следила, чтобы все ее сторонники делали то же самое. Питер явно поддерживал Джилберта, и поэтому Ровене и ее коллегам приходилось работать вдвойне. Но скоро все должно завершиться.

Туристы, как и каждое лето наводнявшие Оксфорд, страшно удивились бы, узнав, что скрывается за мельканием велосипедистов в мантиях, пузырями раздувавшихся на спине, за шпилями, башенками, пикниками с шампанским. А тем временем здесь шла отчаянная борьба за власть, куда суровей избирательных гонок в конгресс. Студенты дрались за место на беговой дорожке.

Конечно, у Ровены были союзники. Один из них — газета «Червелл», она поддерживала Гордон все время. Колледжи. Ребята регулярно приходили на дебаты, особенно когда разнесся слух о представлении, устроенном Ровеной. Но эта экстравагантная выходка (или случай?) была не главное, многих студентов влекла социалистическая идея. Джилберт хотел стать президентом. Казалось, он и должен им стать, ведь ему обеспечена поддержка старой школы, всех стоящих за спиной его отца, всех посещающих приемы его матери. Одним словом, все традиционное, солидное, воспринимавшееся безоговорочно полсотни лет назад, та «добрая старая Англия» стояла за его спиной. Но много ли это значило для молодежи восьмидесятых? Разве что для тех, кто, лишенный наследства, притворялся, что старые ценности — это для него все.

Старинные солидные колледжи, предпочитавшие, чтобы все оставалось, как прежде, — Ориел, Линкольн, Джезус, Баллиол, Квинс и особенно Тринити. Спортсмены из клуба «Оксфорд блю», соответственно, с голубой кровью. Но только не Крайстчерч. Ровена была из его мира.

Именно это и подвигло мальчиков действовать. Ровена проявила непокорность. Дочь Чарльза Гордона, воспитанная в Сент-Мэри-Аскот, должна бы понимать. Джилберт и Питер могли бы подготовить для нее президентство на следующий срок, но она настаивала на борьбе с ними. И создавала свою собственную команду.

Она околачивалась повсюду с этой дерзкой американкой, буквально не расставаясь с ней и заявляя во всеуслышание, что собирается заняться музыкальным бизнесом.

Она была феминисткой. Предательницей.

Ее надо проучить.

Если бы Джилберт Докер увидел, что скрывается под холодной маской Ровены, выставленной напоказ всему Оксфорду, он бы немного расслабился. Работа в его поддержку шла, дело продвигалось.

Правда, никто не знал, что делает Питер Кеннеди.

А Ровена Гордон потеряла контроль над собой.

Она вздохнула, руки Питера двигались от ее бедер к соскам, едва касаясь кожи, он понял, такие прикосновения разжигают ее больше всего. Он был внутри нее, он продвигался все глубже и глубже, словно добираясь до самой сути, где таилось удовольствие, двигался ровно, не сбиваясь с ритма, что вызывало у нее волну экстаза. Он почти кончил, но не давал ей достичь самой вершины.

— Неплохо, да? — насмешливо спросил Питер. — Спать с врагом?

— А я Мата Хари, — сказала Ровена. — Я использую тебя.

Он хихикнул и ответил ей движением бедер, вдавливаясь в тело Ровены, желая вызвать реакцию, которой было бы сказано все.

Ровена застонала от наслаждения, в голове образовалась звенящая пустота. Стоило ей взглянуть на Питера, и она забывала о своей вине, о ревности — Питер продолжал встречаться с Топаз. О стыде. И о горько-сладкой радости, возникавшей при каждом его появлении.

Всякий раз Ровена говорила себе: последний раз.

Но ни одна встреча не становилась последней.

Ровена просто не могла справиться с собой. Все юные годы заточенная в женской монастырской школе, девственница, Ровена презирала мальчиков, и ни на кого ее тело не реагировало, как на Питера. Она была холодная девочка, с характером — замкнутая, гордая. Топаз Росси стала ее первой по-настоящему близкой подругой. Ради дружбы Ровена пыталась скрыть свои чувства. И даже отвергла Питера тогда, на балу.

Но не смогла справиться с желанием.

Ровена предала Топаз, найдя для этого тысячу извинений. Топаз слишком вульгарна для Питера. Она не подходит ему. Иностранка. И очень бедная. А она, Ровена, — само совершенство: из той же страны, того же круга, того же класса. Кеннеди — джентльмен, она — леди. Предрассудки, с которыми Ровена боролась всю жизнь и которые всегда презирала, она использовала теперь, чтобы убедить себя — она поступает правильно. Ровена держалась с Топаз сухо, отмалчивалась, когда подруга пыталась поговорить. Уверяла себя, что дружба с Топаз — ошибка с самого начала, они слишком разные.

— Еще раз, — попросила Ровена, и ее соски от удовольствия вздыбились. — Ну еще раз, еще раз.

— Ты просто чудо, — возбужденно шептал Питер. Это правда. Она так естественна в сексе. Вздрагивает от каждого прикосновения, что дико возбуждает его, отзывается на малейшую ласку, на каждый горящий взгляд, каждое прикосновение пальцев.

Даже в самый первый раз она достигла наивысшего удовольствия.

И это холодная надменная Ровена Гордон!

Кеннеди ухмыльнулся, проникая в нее все глубже. Жизнь полна сюрпризов.

Топаз Росси шла вдоль Брод-стрит, к Крайстчерч. У нее было хорошее настроение. В отличие от студентов-англичан, воспринимающих окружающее как само собой разумеющееся, красота Оксфорда ее просто очаровывала. По сравнению с маленьким городком в Нью-Джерси это — другая планета, думала Топаз, через решетчатые железные ворота глядя на Тринити-колледж, пронесший безукоризненную красоту через века, на внушительные бюсты римских императоров, обрамлявших вход в Театр Шелдона.

Мимо проносились на велосипедах студенты, их черные плащи раздувались на ветру. Они двигались в «Блэкуэлл», университетскую книжную лавку, где можно свободно рыться на полках. Она улыбнулась: интересно, выберут они скучнейшие учебники или низкопробные романы с множеством сексуальных сцен?

Она повернула вниз, к главному входу, заглядывая во дворик библиотеки Бодли, главной в Оксфорде и одной из самых прекрасных в мире. Топаз обошла несколько раз вокруг, любуясь красотой, но отсюда книги выносить нельзя, и она редко пользовалась этой библиотекой. Топаз — современная девица и предпочитала заниматься в своей комнате, с чашечкой кофе, слушая Арету Франклин.

Две внештатницы, работавшие на «Червелл», помахали ей. Девушки писали для странички по искусству и о работе студентов.

— Ну как репортаж? Продвигается?

— Хорошо, — ответила девушка помоложе. — Вчера вечером здесь была интересная группа с Уэст-Энда, они ищут таланты. И я собираюсь взять интервью у Мэри Джексон, их руководителя.

— Короче говоря, она хочет, чтобы ей выделили место в следующем номере, — ухмыльнулась подруга.

Первая толкнула ее локтем.

— Ну что же, посмотрим, когда получим материал, — сказала Топаз, ощущая себя очень взрослой. Ей не хотелось портить кому-то настроение. Она собиралась встретиться с Питером и не могла дождаться момента. Жизнь так хороша.

Девушки помахали ей рукой и ушли.

Топаз откинула с лица рыжие кудри. Некоторым американцам здесь очень тяжело учиться. Не понимая английского юмора, они уезжали из Оксфорда в полном убеждении, что местные терпеть не могут иностранцев, особенно американцев.

Топаз думала иначе.

«А может, просто Ровена заставила меня увидеть все другими глазами? — подумала она. — Или Питер».

Кожа все еще хранила память о его утренних ласках. Особенно там, где он слизывал шампанское.

— Поздравление с завершением второй статьи для национальной газеты.

Эта статья тоже получилась. И она отправит ее сразу, как только выйдет первая, значит, после выборов. Ровена уже будет радостная, взволнованная, перестанет нервничать, выйдет из стресса, а то в последнее время она какая-то странная, отчужденная.

Топаз задержалась на секунду на Ориел-сквер, что у заднего входа в колледж Питера, она думала о статье, о любовнике, о подруге — все крутилось в голове одновременно. Мягкое солнечное тепло припекало затылок, ей казалось, она купается в ванне, наполненной чистым счастьем.

Ровена снова ощутила ком в груди. Она не могла ни дышать, ни плакать.

— Нам надо остановиться, — сказала она тихо. — Я не должна была на это идти.

Питер предложил ей сигарету, но она покачала головой.

— Но ты же пошла, — сказал он.

Он ощущал свою власть над ней. Каждый раз заставлял ее преодолевать колебания, заглушать голос совести, все отбросить. Это льстило его тщеславию: он занимается любовью с обеими — с Топаз Росси и Ровеной Гордон — в один день.

Он никогда не говорил об этом с Ровеной, но она знала. Конечно, знала, что он встречается с ее лучшей подругой. А это очень важно.

— Я обещал тебе закончить с Топаз, но постепенно, — продолжал Питер. — Я думал, мы договорились.

Ровена молчала, уставившись в стену. Стыд, боль и неукротимое желание смешались внутри.

— В чем дело? Выборы? — строго спросил Питер. — Ты знаешь мое мнение по этому поводу. Я обязан сдержать слово. И происходящее между нами не имеет никакого отношения к политике.

Ровена покачала головой.

Они оба понимали, что их секс так хорош особенно из-за того, что они противники. Это добавляло остроты.

— А как насчет твоего слова Топаз?

— Ты сама вчера говорила — в последний раз, — жестоко бросил он ей.

Ровена покраснела. Да, правда, она снова сдалась, отчасти потому, что ее тянуло к нему, отчасти оттого, что он сам не хотел оставить ее. Он забирался к ней по наружной трубе, влезал в окно, присылал красные розы и марочное шампанское. Он усаживался рядом с ней за едой. Поджидал возле швейцарской, когда она приходила за утренней почтой, был настойчив и одновременно романтичен, как лорд Байрон. С большим облегчением она сдавалась ему и позволяла делать то, чего жаждала сама.

«Мы учимся в одном колледже, — думала Ровена. — Я все равно не смогу от него избавиться».

Но вслух сказала:

— Но я действительно хотела… Я не могу причинять боль Топаз, а ты отказываешься выбрать кого-то. — И Ровена заплакала.

— Я хочу только тебя, — осторожно сказал Питер, услышав новую нотку в ее голосе и обнял девушку.

И вопреки желанию Ровена почувствовала — она не может сопротивляться. Пусть он успокоит ее, пусть говорит, как любит и что все будет хорошо.

Топаз — моя лучшая подруга, подумала она. И волна стыда окатила ее. Она не имеет права говорить так! Ведь она глумилась над ней, презирала ее, наговаривала на нее. А Топаз… Топаз была ей преданна. Ровена, как и все виноватые, не любила того, перед кем была виновата.

Питер посмотрел на чувственное изящное тело, оцепеневшее в его объятиях. На полные губы, сжатые и готовые к сопротивлению.

Никто из них не заметил, как открылась дверь. Никто из них не видел, что за ними наблюдают.

— Не мучайся из-за Топаз Росси. Ну, ты же сама говорила мне, что ваша дружба — чистое сумасшествие! Деревенщина из Нью-Джерси и вы не подходите друг другу. Она даже не помогла тебе — не поговорила со мной, ты же помнишь? Вчера вечером ты обещала сразу после выборов порвать с ней. — Питер нежно коснулся ее щеки. — Она для тебя ничего не значит. Не пытайся скрываться за словами.

— Скрываться? — спросила Ровена. Его запах, его близость. Ей хотелось прижаться к нему. Нет, нет, пусть он не уходит.

— Ну да, ты ведь скрываешься за словами, будто ты меня не любишь, — сказал Питер.

— Так это неправда!

Пауза, и Питер почувствовал ее возгорающееся желание.

— Докажи мне, — сказал он, и Ровена с легким рыданием подставила ему губы.

Стоя в дверях, Топаз почувствовала, как слезы застилают ей глаза, она почти ничего не видела и поморгала, чувствуя, как капли влаги побежали по щекам. Затем безмолвно отступила в коридор.

Никто из них ее не заметил.

Редакция была битком набита народом. Среда, последний сбор перед выходом очередного номера. Все должно быть готово к середине четверга, потому что в ночь на пятницу печатается тираж. Всем весело — ажиотаж, возбуждение, сомнения, — этот номер за седьмую неделю летнего триместра будет толстым. В нем и спортивные новости — о соревнованиях по гребле, светская хроника — сообщения с бальных вечеров, прошедших в колледжах, объявления, полезные советы перед экзаменами для несчастных с третьего и четвертого курсов и, конечно, материалы о выборах в «Юнион». Никак не влезали в номер статьи о пособиях, о бездомных. Внештатные авторы любили потолкаться в редакции — для газеты стало так интересно писать. С тех пор как Топаз Росси возглавила «Червелл», газету читали все. Ошеломить и удивить друзей! Вот они — будущие короли средств массовой информации. Они к этому готовы.

Все умолкли, когда вошли Топаз и Себастьян. При них можно держаться свободно, можно спорить, с ними весело работать, но все затыкались, когда они начинали говорить. Топаз никогда не принимала материал, который надо переделывать. Она никогда не разрешала переснимать фотографии и подправлять рисунки.

Или получилось, или убирайся.

— О'кей, — сказала Топаз.

Сегодня она оделась потрясающе сексапильно. Короткий черный топ подчеркивал шикарную грудь и оголял плоский живот, черная короткая юбка обтягивала зад. Рыжие волосы собраны на темени и небрежно заколоты — несколько непокорных прядей свисали у висков. И — что бывало совсем редко — Топаз накрасилась. Румяна на скулах, светло-коричневая подводка для глаз и розовая помада. Длинные серьги-цепи отвечали звоном на каждый поворот головы. В глазах сверкала твердая решимость.

Половина ребят в комнате просто не знала куда смотреть.

— У нас в номере большая замена, — сообщила Топаз. На этот раз ее итальяно-американский акцент казался заметнее обычного. — Роджер Уолпол, боюсь, это касается тебя.

Роджер, сидевший в удобном черном кресле, не сводил с нее глаз.

— В чем дело? — спросил он. — Тебе не понравился материал?

Он написал статью о планах «Юнион» поднять цену на алкоголь. Проблема, касающаяся каждого студента, и едва ли не личная трагедия для некоторых. Надо было придумать хлесткий заголовок.

— Нет, статья, как всегда, супер, — улыбнулась Топаз. — И она пойдет на первой полосе. У нас будет новая редакционная. Моя.

Ропот удивления пронесся по комнате.

— А о чем? — прошелестело в комнате.

Топаз выдержала эффектную паузу, ощущая не только ослепляющее бешенство, но и жгучее чувство удовлетворения — она может отомстить.

— О кандидатуре Ровены Гордон в президенты «Юнион».

Комната взорвалась. Посыпались вопросы.

— А что ты собираешься в ней написать?

— Да то, что обнаружила: Ровена намерена одурачить своих сторонников. Она не собирается завоевывать голоса для кого-то из своей команды, только для себя. Та история с платьем во время дебатов — хорошо продуманный трюк. А историю с ножом в дверях девушки она состряпала, чтобы очернить Джилберта.

— Так это все правда? — проговорил Роджер в шоке.

Топаз посмотрела ему прямо в глаза:

— Каждое слово.

— Что за сука! — выдохнула Джейн. — Но номер выходит в пятницу утром. День выборов.

Комната загудела — все поняли, что это значит.

— Так ей конец.

Топаз дождалась тишины, спокойно обвела всех взглядом.

— В этом-то и смысл, — ухмыльнулась она.

Ровена Гордон впервые чувствовала себя хорошо. Свершилось, она отправила Питера Кеннеди ко всем чертям — и совершенно искрение. Он прислал ей цветы на ленч, она их не приняла. Трижды клала трубку, услышав его голос, а когда он вдруг возник у дверей, пригрозила вызвать швейцара, если он не уберется.

Да, это было сумасшествие, призналась она себе, и оно прошло.

Конечно, трудно было удержаться после того утреннего поцелуя. Еще несколько секунд — и она снова оказалась бы в постели с ним. Ровена понятия не имела, что дало ей силы устоять.

Ровена причесывалась перед зеркалом в прохладной спальне. Шелковые пряди падали на спину и выглядели очень чувственно. Она повертелась, любуясь собственным изяществом — бледной кожей бедер, розовыми сосками на маленьких упругих грудях. Она всегда завидовала шикарной фигуре Топаз, но сегодня ей нравилось свое тело. В президентском кресле она будет выглядеть очень элегантно.

В дверь громко постучали.

— Кто там? — спросила Ровена, потянувшись за шелковым халатом. Ее комната не такая роскошная, как у Питера, но Чарльз Гордон с его привычным равнодушием к деньгам все же проследил, чтобы Ровена жила в подобающей обстановке.

— Это Топаз, — услышала она громкий ответ.

Ровена почувствовала, как натянулась паутинка страха — она ведь чуть не крикнула: «Проваливай, Питер!»

— Входи! — крикнула она, завязывая волосы сзади. И почувствовала, что краснеет. Стоит ли признаться Топаз, спросила себя Ровена, но тут же решила — нет. Она успокоит собственную совесть, но испортит настроение подруге.

Ровена глубоко втянула воздух и открыла дверь.

Топаз совершенно спокойно вошла в знакомую комнату. Все утро она мысленно репетировала сцену появления у Ровены Гордон и потому не торопилась, она должна сказать все, что надо, ничего не упустить по горячности.

Ровена, эта холодная лживая английская сучка, смотрела на нее с безукоризненным самообладанием. Топаз оглядела халат, отметив, как дорог расписанный зеленым шелк, и вообще в этой комнате очень дорогие вещи: пуховое одеяло, бутылка хорошего портвейна, кожаное пальто на двери.

Куда уж там деревенщине из Нью-Джерси!

Топаз медленно проплыла мимо Ровены, облив ее глубочайшим презрением.

Ровена почувствовала, как сердце подпрыгнуло к горлу. Такую Топаз она видела раза два. Однажды один из сотрудников «Червелл» назвал Топаз итальяшкой и попытался угробить ее давний материал. Кстати, тогда ей очень понравилась реакция Топаз — ярость и презрение.

— Тебе надо кое-что знать об итало-американцах, — прошипела ему Топаз. — За оскорбление мы всегда мстим.

Через два месяца парня уволили из газеты. Топаз никогда не рассказывала, что случилось, а Ровена не спрашивала. Просто так вышло.

Я есть то, что я есть. И не шутите со мной.

Сейчас на ее лице было именно такое выражение.

— Ты знаешь, — сказала Ровена.

— Да, знаю, — ответила Топаз. — Пожалуйста, не оскорбляй меня своими извинениями.

Ровена не могла на нее смотреть, ее переполнял стыд.

— Я оставила его, — наконец выговорила она.

— Разве? — спросила Топаз. Ей вдруг захотелось плакать Двойное предательство. Ее подруга. Ее любовник. Они смеялись над ней. — Я видела тебя в его объятиях сегодня утром.

Ровена тяжело опустилась на кровать.

— Я могу объяснить, — сказала она.

Топаз покачала головой.

— Все кончено Ровена. — Она посмотрела на нее тяжелым взглядом. — Я принесла тебе первую страницу «Червелл» с завтрашней статьей. Думаю, тебе захочется прочитать заранее.

Дрожащими руками дочь Чарльза Гордона взяла статью, которая разом убивала три года ее жизни. Из-за нее она лишится того, к чему стремилась. Статья клеймит ее как предательницу и обманщицу, и это прочтет весь университет.

Молча дочитав, Ровена повернулась к Топаз со смертельно-бледным лицом.

— Если ты это напечатаешь, я позвоню отцу и скажу, чтобы он поговорил с Джеффри Стивенсом. Твоя статья никогда не увидит свет в «Таймс». — Она подтянулась, напряженная и высокомерная. — Обещаю тебе.

— Я так и думала, — ответила дочь Джино Росси, и лицо ее было убийственно злым. — Но это стоит того: увидеть твой крах и падение. — Она помолчала, подыскивая слова. — Видишь ли, Питер ни при чем. Он чепуха. Ну, хорош в постели, очарователен и только-то, я довольно скоро выяснила, что он такое на самом деле. Для меня важна ты, Ровена. Ты. Я была твоей подругой. Мы доверяли друг другу — Топаз подошла ближе. — Я тоже обещаю кое-что, — сказала она. — Клянусь, это только начало. Как только ты определишь свое занятие — музыкальные записи или еще что, — я буду тут как тут. Везде и всегда. Я отомщу. Клянусь.

— Прекрасная речь, — холодно проговорила Ровена.

Топаз обернулась в дверях. Две красивые девушки смотрели друг на друга с невероятной ненавистью.

— Ты никогда ни за что не боролась, верно? Жизнь для тебя — игра в теннис, не так ли?

Топаз кивнула в сторону статьи из «Червелл», лежавшей на кровати. Заголовок, набранный трехдюймовыми буквами, вопил: «Стыдно, Ровена!»

— Пятнадцать-ноль, — сказала Топаз и хлопнула дверью.

Часть вторая

СОПЕРНИЦЫ

6

— Вы хотите снять? Да вы шутите, — сказал хозяин Ровене, пришедшей посмотреть комнату. Он изучающе взглянул на светлое шерстяное пальто, костюм от Армани, изящные туфли. — Зачем вам жить здесь? Это ведь не Сохо.

— Пока я больше ничего не могу себе позволить, — ответила Ровена. Она хотела, чтобы парень поскорее отошел: от него здорово несло чесноком и карри. Она пыталась улыбнуться, умаслить его, чтобы он согласился сдать комнату. Она уже побывала в двух местах, но хозяева, едва взглянув на нее, захлопывали дверь перед носом.

Ровену охватило отчаяние. Деньги у нее на счету почти кончились. Она не могла найти работу в музыкальном бизнесе, а родители не дадут ни пенни, пока она не расстанется с дикой, с их точки зрения, идеей — работать в мире музыки. Но Ровена знала, что она хочет — завоевать весь мир, и не собиралась возвращаться в Шотландию как побитый щенок.

— Ну конечно, — сказал он и посмотрел на нее. — Поиграть решила, да, дорогая?

— Прошу прощения? — Ровена вопросительно посмотрела на него.

Он подмигнул:

— Ой, не смотрите так. Я никому ничего не скажу, если вы не хотите. Итак, пятьдесят пять наличными, в начале каждого месяца. Деньги вперед.

Ровена была ошарашенна.

— Так вы сдаете мне?

— Ну, не даю же, — сказал он и протянул потную руку.

Ровена поспешно открыла кошелек и отдала банкноты, догадавшись не предлагать чек.

— Если будут проблемы, меня, уж пожалуйста, не беспокойте, — сказал парень, хитро посмотрел на нее и вразвалочку удалился.

Ровена долгим тяжелым взглядом посмотрела на себя в мрачное зеркало. За кого он ее принял? Видимо, за проститутку высокого класса! Так это она?

Потом взглянула еще раз. Платье в обтяжку, безукоризненная косметика, аккуратно подстриженные сверкающие волосы, падающие на спину.

Он прав. Это не Сохо.

На следующий день Ровена взяла свои тряпки, отнесла в магазин подержанных вещей и продала все до единой, продала также броши, часы, золотой кулон, заставила себя поторговаться. Женщина накинула тридцать процентов. Ровена поняла — та ободрала ее как липку, но этот проигрыш ощутила как победу. Она училась.

На эти деньги купила пару джинсов «Левайс», ботинки до щиколоток, спортивные бутсы и черный кожаный жакет. Набрала дешевых маек, на рынке — шарфов с индийским орнаментом. Днем бродила по Лондону в поисках работы, вечерами училась готовить, покупая продукты в недорогих магазинах, «Маркс и Спенсер» теперь не для нее. Она ходила в дешевые кабаки и клубы, где играли рок-группы, во все, куда только могла попасть.

Вспоминая потом этот первый месяц, Ровена удивлялась: надо же, она сумела его пережить. Какие романтические идеи одолевали ее — борьба с родителями, жизнь в бедности, пока не найдет работу, о которой мечтает! Никогда раньше она не понимала, что такое на самом деле бедность. Это холод, голод, на счету каждое пенни, а в кармане у Ровены Гордон ровно столько, сколько стоили две губные помады во время учебы в колледже! Студенткой она воображала, как, гоняясь за мечтой, ходит по улицам, стучится в каждую дверь, но никогда не предполагала, насколько болезненно чувство поражения, а ведь его испытываешь при каждом отказе!

Раза два или три Ровена готова была все бросить. В конце концов она вправе заняться другим — у нее хорошее образование, прекрасный диплом. Она могла бы стать юристом-консультантом в какой-нибудь фирме, заняться любой высокооплачиваемой и весьма уважаемой работой там, где учитывается диплом Оксфорда и оценки. А Ровена слышала одно — «нет», в музыкальном бизнесе ее образование было только минусом, всем плевать, чем ты занималась в свободное время, — каталась на лыжах, на лошадях или слушала музыку.

Но зато в маленьких потных клубах, забитых байкерами и любителями рока, клубах, утопавших в едком тумане от сухого льда, с громко вопящим стерео, Ровена Гордон впервые ощутила свободу. Она уже знала барменов, кое-кого из завсегдатаев. Они приняли ее такой, какая она есть, без всяких вопросов, без оценок. Им тоже двадцать один год, и они тоже влюблены в музыку.

И там была музыка.

Ровена знала все ансамбли. Большинство быстро выдыхались, так, вторичная чепуха, бледная пародия на блестящих ребят из Лос-Анджелеса или металлистов из Нью-Йорка. Редко, очень редко Ровена слышала группы, восхищавшие ее. Но ради их музыки стоило нырять в такие дыры.

Надменная холодная Ровена Гордон сама себе удивлялась.

Она не могла отказаться от мечты.

Однажды она пришла в «Аркадию», в Кэмден-Тауне, и удивилась — пусто.

— Что случилось? — спросила Ровена у знакомого бармена, который болтал с пожилым мужчиной в теплом полупальто. — А что — «Блю плэнет»[2] отменили?

Он кивнул.

— Ну и хорошо, а то уж слишком о себе возомнили, — она пожала плечами и пристроилась на краешек высокого сиденья. — Налей, пожалуйста, «Джек Дэниелс» и диет-пепси.

Ричард дал ей бокал и хитро посмотрел на собеседника.

— Я слышал, «Мьюзика рекордс» подписала с ними контракт на две сотни тысяч долларов.

Ровена чуть не поперхнулась.

— О, эти могут. «Мьюзика» не отличит рок-бенд от раббер-бенд.

Мужчина закашлялся.

— Вы так считаете? — спросил он с сильным американским акцентом.

Ровена покраснела.

— А вы что, их менеджер? Тогда извините.

— Нет, я не их менеджер, — сказал он. — Но я заплачу за вашу выпивку, если вы мне объясните, что у них не так.

— К Ровене стоит прислушаться, — сказал Ричард. — Она ходит на все рок-тусовки в городе. И во все клубы.

— Что, богачка? — спросил старик.

Ровена засмеялась.

— Да едва ли. Я же не плачу за вход. Меня проводят друзья. Ну, вы знаете, как бывает.

— Знаю, — сказал он с усмешкой, — знаю, каково было в тридцатые годы в Нью-Йорке околачиваться там, где играл джаз.

Ровена отпила из бокала. Друзья из Оксфорда ни за что не узнали бы ее вот такую — без косметики, раскованную, расслабленную, в потертых джинсах. Она казалась еще моложе, чем на самом деле, похудела, говорила низким голосом, длинные волосы завязывала хвостом. В общем, выглядела потрясающе.

— Так вы хотите знать, почему не стоит иметь дело с «Мьюзика рекордс»? — нагло спросила она. — Прекрасно, объясню.

Через десять минут она со сверкающими от возбуждения глазами все еще рассуждала о полудюжине неучтенных в каталогах группах.

— Хватит, хватит, — засмеялся Ричард, накрывая рукой ее руку. — Он уже понял.

— Все нормально, — сказал пожилой человек. — А что ты делаешь, девочка, когда не борешься за первый ряд на концерте?

Она пожала плечами:

— Да ничего. Я хочу работать в музыкальном бизнесе, но не могу устроиться. Пытаюсь, пытаюсь… А вы кто?

Ричард улыбнулся, а американец вынул визитную карточку с золотым обрезом из туго набитого портмоне.

— Меня зовут Джошуа Оберман, — коротко представился он. — Слышала?

Ровена почувствовала, как краска залила ее с головы до ног. Джошуа Оберман — легенда в музыкальной индустрии, президент «Мьюзика рекордс» в Соединенном Королевстве.

— Да, сэр.

— Я же сказал, меня зовут Джошуа. Так что не умничай. Завтра в десять утра зайди в отдел кадров, я нанимаю тебя, — добавил он. Потом поднялся, собираясь уходить.

— А в каком качестве? — с глупым видом спросила Ровена.

— Будешь искать таланты, — коротко бросил Оберман. — А ты как думала?

День, когда Ровена открыла дверь «Мьюзика рекордс» в качестве сотрудника фирмы, был самым счастливым в ее жизни. Она осмотрела вестибюль, оформленный в авангардном стиле, — черная кожа, полированный хром, молодые хипповые секретарши, картинно снующие, будто на сцене, телеэкраны на стенах, из которых неслась музыка, и Ровена поняла: вот здесь ее место.

Ничто не могло испортить настроение в этот день. Ни самоуверенная чопорная особа в отделе кадров, записавшая ее данные, но все-таки позвонившая в офис президента за подтверждением, что Ровена не самозванка; ни враждебность сотрудников отдела, даже не пытавшихся изобразить добрые чувства к новому конкуренту; ни малюсенькая келья, выделенная ей под офис; ни мизерная зарплата, означавшая — она останется в той же убогой квартире.

Ровена готова была работать до кровавого пота на «Мьюзика рекордс». Ей дали шанс.

— Привет, добро пожаловать в нашу команду, — сказал Мэтью Стивенсон совершенно бесстрастно.

Он махнул рукой на глубокое кресло, обитое мягкой лоснящейся кожей, в углу огромного офиса. Солнце широким потоком лилось в окна, выходившие на Темзу, освещая стереосистему, представлявшую собой настоящее произведение искусства. Диски в золотых и платиновых рамках покрывали всю степу.

— Я возглавляю отдел, мы занимаемся артистами и репертуаром, — вздохнул Стивенсон.

Толстый, лысый, с крючковатым носом, он давно работал в этой сфере и сам любил подбирать людей. Но Оберман брал кого хотел, и, видно, девчонка ему понравилась.

Такое не впервой, Стивенсон уже навидался сотрудничков — кто-то западет в душу Оберману, приглянется на концерте или пошлет трогательное письмецо, — а он всегда жаждал открыть нового Дэвида Джеффина. Новобранцев он впихивал в отдел маркетинга или в международный — и ничего не поделаешь. Они обычно протягивали несколько месяцев, некоторых хватало даже на год, а потом им становилось неинтересно и они сами уходили. Кого-то увольняли после приличного срока. Стивенсон не сомневался: девица — такой же вариант. Но что делать? Старик-то капризный.

— Эго значит, мы ищем талантливые группы, помогаем им формировать репертуар, подбираем для них песни. Но в наше время важнее даже не сами песни, а хороший продюсер. Ясно?

Ровена горячо закивала. Конечно, она и сама все это знала, но не хотела показаться нахальной.

— Твоя работа, — продолжал босс, — слушать записи, которые нам присылают энтузиасты, они все еще не перевелись, и отправлять обратно но почте с красиво сформулированным отказом. А вечерами ходить по разным местам и выискивать группы.

— А если вдруг кто-то пришлет хорошую запись?

— Хорошие обычно играют вживую, и их хоть раз кто-то услышал бы. И менеджер на что? Понятно?

Ровена закинула ногу на ногу. Она не хотела раздражать босса, но ничего не могла с собой поделать.

— Тогда зачем вообще тратить время и слушать записи?

— Ну, вдруг я ошибаюсь, — ответил Стивенсон, неприятно ухмыльнувшись, и протянул ей липкую руку. — Добро пожаловать в музыкальный бизнес.

Он не ошибался. Через три дня Ровена совершенно ясно поняла это. Секретарша, обслуживавшая кроме нее еще четверых, снова втащила огромный мешок с записями, и Ровена тоскливо уставилась на него. Сначала, желая быть абсолютно честной, она слушала каждую пленку до половины, потом обнаружила — вместо одного мешка уже скопилось два, потом три, и ей ни в жизнь не справиться с такой горой работы. Теперь она крутила только одну песню. В конце концов коллега, Джек Рич, пожалел Ровену.

— Слушай, детка, — сказал он, сдвинув ее наушники. — Тридцать секунд, попятно? Тридцать секунд. Тебе придется прослушать сотни молокососов, а еще бумажки, а еще группы, действительно стоящие, которые играют на танцульках. Девяносто процентов из того, что в этих мешках, давно распалось, этих групп нет.

Он схватил пленку, которую она слушала, и поднес к ее глазам:

— Посмотри на дату. Сентябрь. Пять месяцев назад. Вот сколько времени пленки шли к нам.

— Тридцать секунд? — повторила Ровена.

— Тридцать секунд, — убежденно повторил Джек. — И то много.

Он не шутил. Ровена потихоньку утрачивала иллюзии. Она ведь и понятия не имела, сколько существует дрянной музыки, через которую надо продраться, чтобы найти действительно стоящую группу. Стоящую в буквальном смысле, такую, что имеет смысл вкладывать в нее деньги. Дни напролет она слушала кассету за кассетой со всякой чепухой, народ слал записи даже под аккомпанемент караоке. Вечерами Ровена до ломоты в спине бродила по окрестностям, слушая безголосых певцов и смешные рок-ансамбли, она изучила абсолютно все маленькие клубы в сырых подвалах — от Оксфорда до Труро. И поскольку она была самым новым «искателем талантов», ее никогда не подпускали ближе десяти шагов туда, где действительно мог возникнуть хоть какой-то шанс.

Отношения на работе складывались трудно. Джек Рич относился к ней по-доброму, но, как менеджер отдела, всегда был слишком занят. Секретарши дали ясно понять: им интереснее флиртовать с ребятами, чем печатать ей что-то. А Мэтью Стивенсон заходил раз в неделю, Ровене он напоминал огромную птицу — стервятника, кружащего над ней и горящего желанием ограбить.

— Ну, нашла что-нибудь? — самодовольно улыбаясь, спрашивал он, и она всякий раз отвечала:

— Нет, пока нет.

Боже мой, но как ей хотелось найти! Ну просто сердце разрывалось от желания! Она поклонница рок-музыки, сотрудник большой фирмы. Она ищет таланты. Ее умоляют, просят, хотят произвести впечатление. За месяц она просмотрела и прослушала сотни групп, все они буквально выли от желания понравиться ей.

Но ничего. Ничего не получалось. Ей нечего ответить Мэтью: все, что она слушала, — ужасно.

Ровена чувствовала, как попадает в изоляцию, на нее наваливается депрессия. А может, наплевать на все и пойти работать юристом? Может, в Британии вообще перевелись таланты?

И тут она наткнулась на «Атомик масс».

7

Топаз чувствовала себя совершенно несчастной. Все обернулось совсем не так, как она предполагала, в миллионный раз повторяла она себе, промерзнув до мозга костей, съежившись возле уличной жаровни. Нигде на Божьем свете не бывает так холодно, как зимой в Нью-Йорке. Топаз Росси ощутила это на собственной шкуре.

Она пристально вглядывалась в бесконечный поток машин, ползущий по серой слякоти, на мраморный небоскреб на 5-и авеню, из которого никак не выходил Дэвид Левин. Настойчивость, говорила себе Топаз. Настойчивость — это девяносто процентов успеха репортера. Правда, она могла бы сейчас нырнуть в «Рокфеллер-Плаза» и перехватить горячего шоколада с виски и бутерброд, но если поддаться такому соблазну — а только Богу известно, как бы ей хотелось, — то сто процентов против одного: именно в этот момент появится Левин и она потеряет возможность взять интервью у самого популярного на планете киноактера. И прощай работа…

Топаз засунула руки в карманы обтягивающих черных джинсов, повторяющих каждый изгиб ее шикарного зада. Она могла чувствовать себя как последнее дерьмо, но умела выглядеть на миллион долларов несмотря на то, что кончики ее ушей от холода повторяли цвет губной помады. Парень, продавец жареных каштанов, то и дело подкидывал угли, чтобы потрясающая девчонка стояла рядом с ним как можно дольше. Может, ему действительно повезет, и она снова потопает ногами, чтобы согреться, и у нее снова все заходит ходуном под шерстяным жакетом, и он увидит кусочек рая прямо здесь, на земле. Он не в первый раз подумал: кого она ждет? Если парня, то ему, черт побери, можно только позавидовать, удачливый, сукин сын!

Топаз снова ушла в свои мысли, как всегда, задавая себе вопросы и отвечая на них. Конечно, это задание — не приведи Господь, торчи тут на холоде, но все же лучше, чем вообще ничего. Она вспомнила, как три месяца назад, прижав к груди аккуратную кожаную папку, полную материалов из «Червелл» и рекомендательных писем, рыскала по редакциям нью-йоркских журналов. Везде было одно и то же.

— Извините, у нас ничего нет для вас.

— Ну, вам надо бы сперва набраться опыта, писать в «Нью-йоркер». Простите.

— Вакансий нет.

— Он на заседании.

— Она на заседании.

— Он все еще на заседании.

— Что это такое? Что вы мне принесли? Все из школы? Мы же «Группа национальных изданий», мисс Росси. Если вы сами не понимаете, что это не подходит для нас, вряд ли из вас получится журналист, — сказал Натан Розен, но с добротой в голосе.

Топаз почувствовала, как внутри все окаменело. Шестая встреча за день.

— Мне заказывала статью о студенческих стипендиях лондонская «Таймс», — пробормотала она с несчастным видом.

Розен посветлел.

— Ну, это другое дело. Я хотел бы посмотреть. Вы ее принесли?

— Она так и не вышла.

Розен скептически посмотрел на нее.

«Ровена Гордон, я надеюсь, ты горишь в самом пекле ада», — подумала Топаз, и вдруг слепая ярость охватила ее. Она вскочила так резко, что стул упал и откатился назад.

— Мистер Розен, совершенно очевидно, я не подхожу для «Вестсайда». Спасибо, что вы меня приняли. Я не буду больше отнимать у вас время.

— Эй, эй, подождите, — остановил ее Розен. — Я же еще не сказал, что вы можете идти. У нас заболел один из младших редакторов, его месяц не будет. Так что вы могли бы клеить, варить кофе, печатать… Такая вот работа. Но это все, что я могу предложить. Хотите?

«Нет, не хочу! — кричала про себя Топаз. — Я в конце концов самая умная женщина, когда-либо переступавшая порог вашей вонючей крысиной норы, и никому не позволю со мной так обращаться!»

Но это единственное, что ей предложили после сотни попыток.

— А какая зарплата?

— Да дерьмовая, — признался Натан Розен.

— Ладно, беру.

Следующие две недели, казалось, Топаз жила на одном адреналине. С ее приходом атмосфера в офисе преобразилась — из наэлектризованной в человеческую. Она похудела, научилась перехватывать глоток кофе на бегу из отдела искусства к доске объявлений, держа в руках шесть разных макетов, печатала статьи, исправляла ошибки, клеила фотографии на макет, проверяла факты в статьях. Она варила кофе, печатала письма, переснимала заголовки и ненавидела себя. Она предлагала варианты подписей под снимками, идеи для журналистов и чувствовала — ее заметили. Главное — быть на виду, всем попадаться на глаза.

В первую же субботу Топаз отключилась, проспала весь день.

Она все схватывала налету. У нее была потрясающе быстрая реакция и нюх на людей. Джейсон Ричман писал статью об экзотической еде в Нью-Йорке? Топаз видела парня, торговавшего шоколадной пиццей на 4-й Западной улице. Джози Саймонс визгливым голосом жаловалась, что никто в мире не скажет ничего свеженького о рок-н-ролле? И Топаз предложила интервью с клубным швейцаром. Джош Штейн, художественный редактор, никак не мог разместить заголовок на странице? А если дать его по диагонали, предложила Топаз. И статью — вокруг.

— Мне нужен заголовок! — вопил Натан Розен, заглушая криком беспрестанные звонки телефона и непрекращающееся жужжание компьютера.

— А о чем? — спросила Элиза Делюка, заместитель редактора отдела очерков.

— Современное искусство… Генри Кравис намерен сделать пожертвование в пользу национальной коллекции американского авангарда, и об этом редакционная статья на следующей неделе! — вопил Розен. — Самое крупное дело, с тех пор как Дж. П. Гетти помешался на живописи.

— «Современные мастера», — сказала Элиза.

— «Тэйт приходит в Нью-Йорк-Сити».

— «Нью-Йорк — новые картины».

— Никуда не годятся! — вопил Розен. — Единственное, чего я прошу, — одну-единственную хорошую строчку!

— А если «Великолепие искусства и искусство великолепного», — пробормотала Топаз, проходя мимо его стола с охапкой фотографий.

Розен посмотрел на нее.

— Хорошо. Беру, — сказал он.

Позднее, среди дня, Розен подошел к столу Топаз, печатавшей отредактированный обзор пьес какого-то внештатника.

— Посмотри, может, сумеешь привести это в чувство, Росси, — произнес Розен, пытаясь не смотреть в манящую развилку грудей. — Принесли две странички про мороженое «Хааген-Даз», про то, как замечательно оно идет в Европе. Четыреста процентов ежегодно…

— Неудивительно, — пожала плечами Топаз, вспомнив кафе «Хааген-Даз» на Корнмаркет. Даже в декабре там толпились студенты.

— Ну вот, с точки зрения бизнеса, это хороший материал. Но я бы хотел, чтобы там был не только бизнес, но и вкус мороженого, чтобы человек прочитал и ощутил, как оно тает во рту. Тогда он проглотит любые цифры. Так-то.

Он протянул статью — страница и три четверти плотного текста.

— И под снимком мне нужен убийственный заголовок, — сказал Розен.

— Хорошо, дайте секунду, — свела брови Топаз.

Она уже придумала вариант, пока Розен излагал суть статьи. Но ей хотелось еще немного понежиться в лучах славы при Натане Розене. Любому начинающему лестно, когда редактор задерживается у его стола. А если еще учесть, что он хорош собой…

— Не торопись, — предостерег Розен.

— Ну-у, — протянула Топаз, — а как, например: «Хааген-Даз» — не столько мороженое, сколько философия»…

— Можешь повторить? — спросил Натан Розен, желая убедиться, правильно ли расслышал.

Топаз повторила.

Натан подтянулся. Отлично.

— О'кей. Еще послушаю предложения других. А ты обязательно зайди ко мне в кабинет в конце дня.

— Как скажете, босс, — улыбнулась Топаз. «Ему понравилось», — подумала она. — Да вы не найдете лучшего варианта! — крикнула ему в спину.

Редакционные комнаты «Вестсайда» пустели к восьми вечера. Еще горбились несколько репортеров, уставившись на экраны компьютеров, они собирались добить свои материалы и сидеть тут до часа или двух ночи. Топаз слышала телефонные звонки в отделе художника, у доски объявлений жужжал факс. Она заволновалась, бросив взгляд в сторону редакторского кабинета, все еще залитого золотистым светом. Она устала за день и чувствовала себя, как ломовая лошадь.

Так что сперва надо посмотреть на себя в зеркало, и она проскользнула в туалетную комнату. Самое важное для нее сейчас — хороший свет и зеркала.

Так, нужно подвести глаза и чуть-чуть попудриться. Очень хорошо. Черный пиджак от Донны Каран подчеркивал высокий бюст и тонкую талию. Туфли без задников, по самой последней моде, придавали икрам особое изящество. Несколько длинных рыжих волнистых прядей выбилось из прически — ничего страшного, даже по-своему привлекательно. Она же работает в конце концов.

— Да, я работающий человек и собираюсь продвинуться, — сказала себе Топаз, глубоко вздохнула, вышла из туалета и, широко шагая, направилась через весь этаж к кабинету Натана Розена.

Розен смотрел, как она входит. Топаз возбуждала его. Девушка пришлась ко двору в редакции, работала как полноценный стажер и заряжала весь коллектив. Розен-профессионал радовался за нее, узнавал в ней себя в начале пути, когда все в тебе ликует и горит желанием рассказать о новостях миру. И она умеет рассказывать. Росси далеко пойдет, он мог бы стать ее учителем. Но физически, черт побери, Натан испытывал к ней совсем не отеческие чувства и, самое ужасное, никак не мог избавиться от них. Помимо воли Розен видел, как ее упругие ягодицы круглятся под юбкой, когда она пересекает кабинет. Как поднимаются и опускаются груди, двигаются ноги… Розен ощутил в паху предательское подергивание… Боже, стоит только посмотреть, как она ходит! Поэзия, симфония женской красоты.

«Прекрати! Немедленно! — велел себе Розен. — Ей двадцать один. Тебе, тридцать девять. Ты годишься ей в отцы».

Топаз улыбалась. Боже, как она мила! Розен с трудом перевел дыхание.

— Садись, — сухо сказал он. Топаз села.

— У тебя хорошо получается. — Он подался вперед. — Действительно хорошо. И ты делаешь гораздо больше, чем полагается по должности, и заслуживаешь или повышения зарплаты, или продвижения. Все это ты знаешь и сама.

Топаз скованно кивнула. Так и есть. Я добилась. Он собирается сделать меня репортером.

— Что ж, я повышаю тебе зарплату, — сказал Розен, — но не собираюсь переводить в репортеры. Об этом забудь. Ты здесь всего месяц, и не раньше чем через пять месяцев я об этом подумаю. Я не хочу, чтобы ты нарушала спокойствие в офисе, все помощники и так ревнуют к тебе, а некоторые молодые репортеры ощущают опасность с твоей стороны.

— Что? — смущенно спросила Топаз.

— Ты будешь получать по заслугам, за работу. Вот так. Сожалею, если тебе это не по вкусу. Но это все. Поздравляю с повышением зарплаты, — резко добавил Натан и повернулся к папке на столе, давая понять, что Топаз свободна.

На секунду в кабинете повисло молчание. Топаз задохнулась от ярости. Но только на секунду.

— К черту! И вас к черту! — выпалила она. — Так вот оно как? Шесть месяцев печатать с семи утра до восьми вечера, чтобы секретарши себя удобно чувствовали! Как вы можете говорить, что талант ничего не значит и я получаю по заслугам? Вы боитесь своих репортеров? Я скажу вам, из-за чего они бесятся. Им страшно — еще бы, каждый день я доказываю, что могу делать их работу лучше. Да вы же сами сказали. Кто здесь редактор наконец? Вы или они?

— Я! — заорал Розен, в ярости вскакивая. — Я, а не ты! И никогда не забывай об этом!

Он тяжело сел, кипя от злости.

— Выслушай меня, Росси, — сказал он. — Считай, тебе здорово повезло: я мог бы тебя немедленно выгнать. — Топаз побелела. — За то, как ты со мной разговариваешь. Я веду этот корабль десять лет и повидал энергичных вроде тебя предостаточно. Они ворвутся, повертятся в редакции, подбросят пару броских фраз и думают — они прямо Ральф Дж. Глисон. Так запомни — удачный заголовок или подпись к снимку еще не говорят о том, что ты репортер. Это знаешь что? Мастерство составителя рекламных объявлений! — снова заорал Розен.

Топаз дрожала.

Казалось, она стоит на пути баллистической ракеты.

— Извините, — промямлила Топаз и в ужасе поняла: ее голос дрожит.

«О Боже, — запаниковала она. — Похоже, я сейчас разревусь». Розен бросил взгляд на свою протеже, глаза замерли на коленках Топаз, и он испугался. Да, он грубо говорил с ней, но сейчас его настроение изменилось, стало жаль девочку, такую беззащитную… Ему хотелось успокоить ее, поцеловать, погладить по голове. Но больше всего — швырнуть на пол и изнасиловать прямо в кабинете. Не думай об этом! Будь великодушным, справедливым.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Нельзя продолжать разговор в таком духе, это недопустимо. Ты, наверное, считаешь, что я не даю тебе хода, что ты вполне можешь работать младшим репортером… Хорошо, я подкину тебе шанс. Дэвид Левин завтра в три часа будет на совещании в «Дженерал электрик». Мне кое-что сообщили… о чем пока не знает никто. Никому не удалось получить у него объяснение, почему он избил школьную учительницу своего сына. Тебе известно, где его искать, проследи за ним и отлови. Добудешь интервью — получишь повышение. Не сумеешь — пинок под задницу и вылетишь отсюда. Понятно?

— Понятно, — сияя, ответила Топаз.

Дэвид Левин вышел из здания «Дженерал электрик». Стоя на противоположной стороне улицы, Топаз вздрогнула — час пробил. По тому, как колотилось ее сердце, она поняла: все планеты Вселенной замерли. Она глубоко втянула воздух. Левина нельзя не узнать даже на таком расстоянии — золотистые волосы, вскружившие голову целому поколению американок, сверкали в свете зимнего дня, она видела его плечистую фигуру, надменную линию подбородка. Дэвид Левин соединял в себе еврейскую чувственность Ричарда Гира с фигурой викинга, и он один из немногих звезд, способных любой фильм превратить в кассовый. А сейчас поползли отвратительные слухи, которые, если подтвердятся, погубят его карьеру. Журналисты-проныры разнюхали: этот американский герой-любовник истязал женщин, недавно сломал нос своей пассии, молоденькой школьной учительнице сына. Пока еще ни слова не просочилось в печать, пострадавшая слишком напугана и не откроет рта, а Левин слишком могущественный…

Топаз нащупала диктофон в кармане и кинулась наперерез потоку машин.

— Мистер Левин! — задыхаясь, кричала она, несясь за ним вприпрыжку. — Простите, сэр!

Левин обернулся, заметив девчонку с отличной фигурой в темных солнечных очках и бейсбольной кепке, от ярости он покраснел и нехотя скривил рот в улыбке.

— Эй, дорогуша, не так громко. Я не хочу, чтобы собралась толпа. Ну, кому и чего подписать?

Он думает, что я хочу автограф!

— О нет, я не поклонница! — выпалила она. — Вернее, я поклонница, но просто хочу сказать, я журналистка… Знаете, ходят слухи, что вы побили учительницу, может, вы объясните, ну, чтобы обелить свое имя.

Зеленые глаза Дэвида Левина превратились в льдинки.

— Проваливай отсюда! Дешевка! — прорычал он. — Передай той проститутке, если только она заговорит…

— И что? — спросила Топаз. — Что будет?

Она больше не нервничала. Она влезла в гущу потрясающей истории, этот ублюдок — крупная карта.

Левин уставился на нее.

— Хоть слово напечатай об этом, сука, и я отправлю тебя на тот свет! И я не вижу, чтобы писал диктофон. — Он нырнул в подкатившее такси.

У Топаз не было времени сообразить, насколько он прав, ведь она действительно не включила диктофон. Она кинулась в следующее такси.

— Вы можете незаметно держаться за той машиной?

— Нет проблем, леди. — Водитель обрадовался: в скуке дня появилось какое-то разнообразие.

Машины пробирались сквозь сверкающий Манхэттен, плывя в потоке, как по воде. Топаз смотрела в окно на зеркальные небоскребы, устремленные в небо, будто обвиняющие персты, и быстро соображала. Во-первых, он явно виновен. Во-вторых, чего-то накурился и потому не в своей тарелке. В-третьих, судя по всему, учительница не единственная женщина, которую он бил…

Топаз секунду подумала, потом сняла бейсбольную кепку, запихала очки в сумку, распахнула жакет, распустила волосы, и они водопадом рассыпались по плечам, расстегнула две верхние пуговицы на блузке и вынула помаду…

Дэвид Левин расслабился еще больше. Коньяк хорош, кока тоже — очень приятный клуб, здесь собирались люди, которым до него нет никакого дела. Как хорошо — утром он отстоял еще три пункта и послал куда надо наглую журналистку. Теперь наконец он здесь, беседует с техасским цыпленочком с детскими глазками, мягкими губками и потрясающими титьками. У нее хорошая осанка, она счастлива оказаться с ним. Девчонка из тех, кому нравятся сильные мужчины, и он едва мог дождаться момента, чтобы доказать ей — он как раз такой.

— …хотя, может быть, вы это не одобряете как житель Нью-Йорка, — пробормотала она, опуская глаза. — Может быть, вы один из женоненавистников, — произнесла она с некоторым отвращением.

Левин разразился хохотом:

— Нет, мэм, ни в коем случае.

— Ну что ж, приятно слышать, — сказала она. — Я старомодна, но клянусь, это то, чего хочет Бог. Так сказано в Библии. Я обожаю мужчин, способных поддерживать дисциплину в доме, хотя таких в наши дни почти не встретишь.

Левин размышлял: когда он будет ее колотить, она сразу достигнет оргазма, еще до того, как он возьмет ее? Ну ладно, не важно, посмотрим. Мысль об ее аппетитном южном задике, разложенном у него на коленях, начала приводить его в возбуждение.

— Ну что ж, Джоан, перед тобой такой мужчина. В последний раз моя бывшая подруга решила со всем этим покончить… Скажем так, это было в последний раз. — Топаз подалась вперед, сжав грудями диктофон, работавший под платьем.

— Боже, — промурлыкала она, — почему бы тебе не рассказать мне об этом?

8

Вагон подземки был забит до отказа: аккуратные деловые люди в крахмальных льняных костюмах, рабочие в комбинезонах, спортсмены-джоггеры в обтягивающей лайкре… Топаз ничего не имела против, даже когда итальянка-домохозяйка с огромными сумками уперлась в бок, — ничто ее не раздражало.

В первые две недели ей было нехорошо от мысли, что все эти типы, обитатели большого города, видят ее насквозь, будь она в строгих джинсах, или тренировочном костюме, или маленькой юбочке в обтяжку. Ей казалось — она прозрачная, и каждый, взглянув на нее, способен определить: ей здесь не место, этой Топаз Росси, наглой девчонке из Нью-Джерси, изображающем журналистку солидного издания. Она думала, буквально каждый видит, на какую мизерную зарплату живет она, в какой мерзкой грязной квартире в доме без лифта в самом конце Ист-Сайда. Кого она хочет обмануть? Никого не одурачишь, что ни надень, ее крест — казаться неуклюжей и неотесанной, валять дурака.

Через три недели она уже ничем не отличалась от других.

Сегодня Топаз Росси наслаждалась каждой минутой пути. Статья о Дэвиде Левине, напечатанная, аккуратно сложенная, в восемь тысяч слов, покоилась в кейсе вместе с копией магнитофонной записи. Ей казалось, материал и кассета прожгут кожу кейса. Топаз писала всю ночь, и статья того стоила. Топаз не ощущала усталости, чувствуя себя молодой, потрясающей, энергия распирала ее. Она вышла на свою дорогу.

Девушка расправила юбку на бедрах к явному удовольствию мужчин, не отрывавших от нее глаз. В голове мелькали мысли, сменяя одна другую, — как лучше подать материал редактору и с чем она выйдет от него! Вот оно, наконец-то. Она прорвалась!

Конечно, Натан Розен дал ей невероятное задание, но вопреки всему она его выполнила. Да, размышляла Топаз, он никак не ожидал такого. Он хочет меня наказать. Показать, что я слишком высокого мнения о себе, что я не справлюсь. Он думает, я приду к нему не раньше чем через два дня, в слезах, умоляя не увольнять. Топаз покачала красивой головой, и серьги, во всю длины шеи, зазвенели. Но все будет не так.

Поезд остановился на пересечении 53-и улицы и 7-й авеню. Топаз выскочила из дверей, пошла вперед по ходу поезда. Несколько скучающих пассажиров провожали восхищенным взглядом ее задницу, явно радуясь редкому зрелищу, — какие формы у девушки! Широкими размашистыми шагами Топаз направлялась к эскалатору. Ее фигура напоминала песочные часы, она вовсе не собиралась морить себя голодом, чтобы походить на бездомных бродяжек, а если Кейт Мосс хочется выглядеть бестелесным мальчиком, — прекрасно, ее дело. Но она сомневалась, что мужчины вроде Натана Розена дважды посмотрели бы на нее.

Утреннее яркое солнце заливало Бродвей, когда Топаз вышла из подземки. Воздух, слегка влажный и теплый, обещал жару. Она вздрогнула от удовольствия, почувствовав возбуждение и энергию, и едва не побежала по улице. Спортивные туфли, казалось, сами собой подпрыгивали на асфальте. Центр Манхэттена! Почему бы ей не любить его? По пути к башне, где располагались редакции американских журналов, Топаз Росси буквально бурлила от восторга. Когда ты молод и вышел на свою дорогу, Нью-Йорк — единственное подходящее место для жизни, здесь не надо думать, откуда ты, а только о том, чего хочешь достичь.

«И я, — думала Топаз, толкнув вращающиеся двери и влетая в мраморный вестибюль, — собираюсь подняться на самый верх. Никакой Джино Росси не потянет меня вниз. И Ровена Гордон не будет попирать ногами, в которых течет голубая кровь. Никакие сукины сыны вроде Питера Кеннеди не будут больше нырять ко мне в трусы, а задницы типа Джеффри Стивенса не станут прятаться от моих телефонных звонков…»

— Топаз, у тебя все в порядке? — спросил Джейсон Ричман. — Боже мой, чего ты в такую рань? Я тебя трижды окликнул на улице, но ты не слышала, топала себе, задрав голову и витая в облаках.

Она улыбнулась ему с извиняющимся видом, входя в лифт вместе с ним.

— Извини, Джеймс. В голове крутится статья.

— Да? Это какая же? Розен дал отредактировать? Джози Саймонс нацарапала что-нибудь про мелких спекулянтов?

Топаз покачала головой, ухмыляясь:

— А вот и нет. Моя собственная.

— Твоя? — удивился Джейсон.

Топаз, конечно, ничего девчонка, но на Ната Розена непохоже — так быстро продвигать кого-то. Она в «Вестсайде» только месяц, и даже Лизе потребовалось шесть, чтобы получить задание.

Топаз кивнула:

— Ну это, понимаешь, что-то вроде… испытания. Он хотел посмотреть, справлюсь ли я.

Тяжелые металлические двери с шипением раздвинулись, и они вышли на редакционном этаже. Пусто, ни души. Джейсон любил приходить на работу раньше всех. Правда, он и уходил среди дня, чтобы посидеть где-нибудь в прохладном ресторанчике, прежде чем начнется наплыв. Топаз появилась в такую рань, желая как следует провернуть в голове, что можно получить от столь сногсшибательного, сенсационного материала. Успокойся, старушка, и хорошо подумай, горячность тут ни к чему.

— Я заинтригован, — заявил Джейсон. — Ну, выкладывай, Топаз. Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста. — И Топаз добавила как истинная поклонница кофе: — Черный, без сахара. А ты умеешь хранить секреты?

— Конечно, — с любопытством кивнул Джейсон.

— Он попросил меня взять интервью у Дэвида Левина. И обещал, если удастся, перевести меня в репортеры. А если нет — уволит.

— Не может быть. — Джейсон опустился на краешек своего стола и подвинул ей чашку. — Вообще-то непохоже на Натана. Он никогда не был так жесток с новичками. Ты, наверное, его здорово разозлила, Топаз. Хочешь, я с ним поговорю? Может, успокою?

Топаз улыбнулась:

— Так я сделала статью, Джейсон.

— Да что ты говоришь?

— Сделала! Сделала! — затараторила она, уже не в силах сдержать улыбку, расплывшуюся на лице. — Я выследила его, замаскировалась и записала на диктофон. Это, я тебе скажу, настоящий динамит.

Джейсон с восхищением поглядел на нее и рассмеялся.

— Слушай, детка, ты не Луиз Лейн, а это не «Дейли плэнет». Признайся, ты что-нибудь натворила? Я тебя не выдам, а Натан, может, даже простит за находчивость.

Не говоря ни слова, Топаз открыла кейс, осторожно достала материал и протянула ему.

Джейсон читал молча, иногда его брови взлетали вверх, губы шевелились от удивления. Написано блестяще. И действительно — это динамит.

Дочитав, он просто спросил:

— Топаз, а доказательства у тебя есть?

Она кивнула и, сверкнув глазами, кинула через стол кассету с записью. Ричман сунул ее в магнитофон Элизы Делюки.

— …почему бы тебе не рассказать мне о этом? — раздался голос Топаз, как все южане, растягивающей слова.

— Ну, понимаешь, Сьюзи это должна знать лучше. — Без сомнения, это голос Дэвида Левина.

Джейсон выпрямил спину и не мигая уставился на страницу, которую держал в руке. Он никак не мог поверить.

— Она была учительница, и мне пришлось преподать ей урок, — продолжал Левин, слегка проглатывая гласные.

— Коку? — спросил Джейсон, потянувшись выключить магнитофон. Больше он не хотел слушать. От того, что излагал Левин, ему стало нехорошо.

— Видел бы ты, что он из себя изображал, когда я только поймала его на улице, — сказала Топаз, лопаясь от гордости. Реакция Джейсона была именно такой, как ей хотелось. — Он мне пригрозил: если что-то появится в печати, он отправит меня на тот свет. Он же не видел диктофона. А я включила его и… Ну, в общем, спрятала в лифчик.

Джейсон невольно посмотрел на упругую полную грудь. Черт побери, девчонка не должна так выглядеть. Дико отвлекает. Пытаясь сосредоточиться на сенсации года, он вздохнул.

— Топаз, ты сама-то хоть понимаешь, что у тебя в руках?

— Да. Материал, благодаря которому я стану репортером, — уверенно сказала она.

Ричман умилился. Умная независимая девчонка эта Росси, а порой несет невероятные глупости.

— То, что у тебя в руках, — терпеливо объяснял он, — это материал на первую полосу шестичасового вечернего номера. Тот самый эксклюзив, который позволяет продавать газету миллионными тиражами. Потому что он рушит, ломает карьеру кинозвезды. Ставит в затруднительное положение его студию. А тебя лично делает знаменитостью, по крайней мере на несколько дней. Так что ты можешь, конечно, вручить статью боссу, и он переведет тебя в репортеры с зарплатой двадцать пять тысяч долларов в год. Большой шаг вперед, ничего не скажешь!

Джейсон собрал свои вещи и хотел уже отправиться в «Готмен» позавтракать.

— Впрочем, ты можешь догадаться, сколько стоит такая статья, умница моя, и сообщить об этом Натану Розену или кому-то еще. Не будь тупицей, Топаз, ты больше не в Канзасе.

Подмигнув, он закрыл за собой дверь.

Натан Розен вошел в кухню, размышляя, что бы съесть на завтрак. Французский кофе с ванилью и что-нибудь легонькое. Слишком жаркое утро для плотного завтрака.

Несколько лет назад он бы непременно съел порцию мороженого из холодильника, сандвич с цыпленком. И может, еще жареный пирожок в офисе. После развода он ел что хотел и где хотел — просто роскошь!

Розен родился в Нью-Йорке и был истинным ньюйоркцем. Ему нравилось быть лучшим во всем, он обожал внимание женщин. А в середине восьмидесятых больше всего ценилось то, как человек выглядит, насколько он в форме.

Натан никогда не позволял себе расслабиться и отстать от времени. Занялся гимнастикой, трудился над животом, начинавшим округляться, над бедрами, слегка раздавшимися, сел на диету и сбросил лишний вес. Аппетит остался зверским, но усилием воли Натан заставлял себя есть протеиновую и карбогидратную пищу. От чего он никак не мог отказаться — это от мороженого. В концов концов он только человек.

Это была суровая борьба. Но она того стоила, думал Розен, не без тщеславия рассматривая себя в большом настенном зеркале. Солидные мускулы. Подбородок чист, никаких намеков на жир. Да волосы поредели, на висках появилось серебро, но тут уж ничего не поделаешь. А в общем, он собой доволен. Женщины по-прежнему обращали на него внимание: строили глазки в гимнастическом зале, пока он бегал, на вечерниках, на играх в бейсбол. Да, Нат Розен много времени отдавал физическим упражнениям.

Он встречался с несколькими женщинами, знакомства обычно происходили на светских приемах, но это были недолгие связи. После женитьбы, длившейся чуть больше пяти лет, тесных и длительных отношений не поддерживал ни с кем, но это его не беспокоило. После нескольких лет верности отъявленной эгоистке Розен наслаждался свободой и получал от нее все, что хотел. Но если появится его человек — честный, преданный, все равно следует быть осторожным. Он уже совершил ошибку.

Розен включил кофейник, ожидая, когда приятный горьковатый аромат заполнит кухню. Он любил утро, которое мог посвятить только себе, психологически готовясь к предстоящему рабочему дню «Вестсайд» хороший журнал, а с тех пор, как он за него взялся, еще и весьма доходный.

К тому же ходили слухи, что его могут продвинуть дальше Генри Бирнбаума, директора отделения Восточного побережья, должны были снять, и президент Мэтью Гуверс сказал Натану, что он первый в списке потенциальных кандидатов.

Директор. Неплохо бы в сорок лет, подумал Натан и выглянул в окно, выходившее на Центральный парк, любуясь чистым голубым небом солнечным светом и наслаждаясь ощущением собственного успеха.

Наверное, он излишне суров с Топаз Росси. И чего это вдруг на него нашло? — сердито удивлялся Розен. Что с ним случилось? Ну, положим, она талантливая, нагловатая, в офисе месяц, но почему он никак не может отделаться от мыслей о ней. Ее энергия, ум, даже нахальство приводили его в восхищение. Сам он никогда таким не был в ее возрасте. По крайней мере так казалось. Ну а окажись на ее месте парень с такими же данными? Разве он сорвался бы так, как в последний раз! Может, ему стоило посмеяться над ней, посоветовать успокоиться. А он ей дал абсолютно провальное задание — или сделай, или умри? Боже, это ведь Дэвид Левин! Можно подумать, ребенок справится с интервью. И наверное, сейчас, утром, бедняжка чистит свой стол и роняет слезы. А у этой Топаз Росси явно есть талант, со временем она станет хорошим автором, и не дело шефа срывать на ней настроение.

«И все потому, — признался себе Розен, принимаясь за кофе, — что у меня есть какие-то чувства к девчонке. Она мне нравится, я хочу ее». Что ж, и ничего удивительного. Красивые голубые глаза, копна рыжих кудрей, и трудно не думать о ее гладком молодом теле. Она чертовски аппетитная. С талией, которую можно обхватить двумя пальцами, выпуклым задом, до которого нестерпимо хотелось дотронуться. Росси вполне бы украсила обложку номера «Спортс иллюстрейтед», посвященного купальным костюмам. Примерно в таком виде он и воображал ее себе. На пляже, в крошечном бикини. Медленно занимающуюся любовью в его джакузи.

Розен почувствовал неудобство в паху и прогнал мысли о Топаз — девочка слишком молода. Он презирал мужчин средних лет, гонявшихся за студентками, и к тому же у него достаточно девиц, обивавших его порог. В девяностые годы служебные романы стали всеобщим табу. Они всегда плохо кончались, но сейчас о них и думать нечего, запрещено даже делать комплименты на работе. Боже упаси. Если бы Топаз была постарше, она бы сама понимала и не преследовала его так откровенно этими улыбочками, взглядами украдкой, туго облегающими майками… Она хорошая девочка, а ему следует быть разумным взрослым мужчиной.

Сегодня утром, решил Розен, я ее приглашу и предупрежу. Строго.

Дэвид Левин и Топаз Росси? Он ухмыльнулся. Это невозможно.

— А что это с Топаз? — спросила Элиза. — Она весь день прямо как приклеенная у телефона.

— Она изучает объявления в «Виллидж войс», — ответила редактор музыкальных новостей. — Не знаю, но думаю, она подбирает себе другую квартиру.

— Это на нашу-то зарплату? — пожала плечами Элиза.

Топаз чувствовала, как ее сердце бьется все быстрее. Адреналин буквально затопил нутро. Слава Богу, подвернулся Джейсон Ричман! Слава Богу, она заговорила с ним! Как она могла оказаться такой идиоткой?

Она не забыла Джеффри Стивенса. И как будто слепящий свет молнии выхватил его имя из подсознания сегодня утром, сразу, как ушел Джейсон. Значит, статья стоит пятьдесят тысяч долларов. И сама она не могла сообразить! Ну что ж, прекрасно. Теперь она сделает на ней сто тысяч долларов, и еще позволит себе немного покуражиться.

Надо действовать тайно. И быстро.

— Мисс Росси!

Так вот оно, наконец английский акцент, который она и не надеялась уже услышать после того, как Чарльз Гордон прикончил ее студенческую статью одним телефонным звонком. О, она отлично помнит. «Мистера Стивенса нет. Мистер Стивенс вышел. Мистер Стивенс просил передать, что мы не сможем использовать ваш материал, мисс Росси. Извините, если произошло какое-то недоразумение».

Топаз чувствовала: ее итальянская кровь бурлила в ней, требуя мести.

— Я получил ваш факс, — сказал Стивенс, — очень интересный кусок.

Да, ты заинтересовался, конечно ты, английский мерзавец.

— Но в материале гораздо больше интересного, мистер Стивенс гораздо больше, и есть кассета с записью.

Пауза Топаз почти въявь видела, как эта задница, этот скряга облизывается.

— Мы были бы очень заинтересованы в публикации статьи, мисс Росси. Мы, конечно, крупно дадим ваше имя и портрет.

Она чуть не расхохоталась. Он, кажется, думает, что она до сих пор учится в колледже.

— Конечно, — согласилась она. — Само собой разумеется. Но нам надо обсудить один вопросик — гонорар.

— Ну, у меня, конечно, бюджет ограничен, мисс Росси, — сухо сообщил Стивенс, как бы намекая, что он презирает торгашеские разговоры.

Топаз ухмыльнулась.

— А мои претензии неограниченны, — заметила она.

Повисло молчание. Он чувствовал, что может упустить ее.

— А сколько вы хотите?

— Семьдесят тысяч фунтов, — объявила Топаз. Номера факса на материале не было, и ей хотелось, чтобы он думал, что она все еще в Англии. Это очень важно для плана. — Сегодня. Прямо на мой банковский счет. Вы получите эксклюзив по Европе и можете опубликовать материал в «Санди таймс» на следующей неделе. Сегодня я пошлю первую половину статьи по факсу с соответствующей частью кассеты. Если вы переведете деньги, вторую половину статьи получите завтра.

— А откуда я узнаю, что это не сфабриковано? Топаз поднесла диктофон к трубке и включила, дав возможность пленке покрутиться секунд двадцать.

— Я думаю, этого достаточно, мистер Стивенс. Если вы мне не доверяете, скажите, я пошлю статью в «Мейл он санди». Ну так как? Заключаем сделку?

— Да, черт побери, — резко сказал он.

Топаз услышала, как положили трубку, улыбнулась и набрала номер своего банка.

Натан пришел на работу в одиннадцать пятнадцать и направился к себе в кабинет. Он не отвечал на звонки, не просматривал почту, а сразу углубился в цифры бюджета нового цветного приложения — правление поручило его запустить. Никто не мешал. У Розена за многие годы выработалась привычка — сосредоточиться на самом главном, а уж потом заниматься другими делами. Если Элизе захочется показать макет очерков или Джози поговорить насчет рок-концерта, они могли прийти к Натану Розену лишь после ленча. А если он вдруг вызывал кого-то в кабинет до двух часов, все понимали — что-то стряслось.

В полдень на столе Топаз Росси зазвонил внутренний телефон.

— Да, — проговорила она с отсутствующим видом, склонившись над подсчетами закладных.

— Топаз? Это Ориоль, — приятным голосом сказала помощница Натана. — Не могла бы ты прямо сейчас зайти к редактору? Он хочет с тобой поговорить.

— Конечно. — Топаз почувствовала, как вспотели ладони.

Боже мой, она надеялась, что все сделала правильно и не о чем волноваться. Она стала богатой. Или по крайней мере — богаче. Семьдесят тысяч фунтов стерлингов — это сто тысяч долларов, сказала себе твердо Топаз, пытаясь успокоиться. Она встала, разгладила юбку на бедрах, безуспешно пытаясь удлинить ее, стянула вьющиеся змейки кудрей в аккуратный хвост на затылке. Скромнее, скромнее… Но, проходя мимо стеклянной двери комнаты Элизы, увидела свое отражение: красивые ноги, мягкая черная кожа юбки обтягивает зад, узкая талия подчеркнута кожаным ремнем, полные груди по-молодому задорно торчат, распирая накрахмаленную белую блузку, а хвостик лишь довершал сексапильность облика — этакая перезрелая школьница.

Покраснев, Топаз раскрыла папку, вынула статью, кассету и пошагала через коридор к кабинету Натана Розена.

«А почему я должна беспокоиться? Да пускай уволит! — с вызовом подумала Топаз. — Я в ту же секунду найду другую работу. В гробу я видала этот «Вестсайд».

Но она понимала — все это не так просто. И очень. Потому что в «Вестсайде» работает Нат Розен.

— Привет, Топаз, — сказала Ориоль — Можешь войти.

Топаз вплыла в кабинет Розена с окнами на живописный уголок города. Натан, что-то сердито тараторя на идише в телефон, махнул рукой на кресло. Топаз опустилась в объятия черной кожи напротив его стола, пытаясь казаться похожей на человека, умеющею торговаться. На человека, умудрившегося за два дня продать материал в два издания. И на человека, который ничуть не боится расстаться с карьерой в этом журнале.

Натан что-то рявкнул в телефон и повесил трубку, а потом тяжелым взглядом уставился на нее.

— Так ты помнишь наш последний разговор?

Топаз собрала все свое мужество:

— Да, помню. И я принесла вам интервью.

Брови редактора полезли на лоб.

— Я записала на пленку! — выпалила Топаз — Это получилось так: я переоделась и тайно записала на пленку. Спрятала диктофон. Ну, в общем, на себе. И он во всем признался. Я это переписала, и на пленке копия. И… И все это вот здесь, — она едва не задохнулась, протягивая ему текст и кассету.

Натан посмотрел на свою протеже долгим взглядом, потом на первую страницу интервью, даже не пытаясь пробежать ее глазами, затем медленно перевел взгляд снова на Топаз.

— О’кей, детка, — произнес он сухо — И что же ты натворила?

— Вы о чем? — заикаясь спросила она.

Розен вздохнул:

— Мисс Росси, — сказал он, — я редактирую этот журнал два года, журналистикой занимаюсь восемнадцать лет и, уж поверь, способен заметить, когда человек на ввзводе. Ты сделала материал благодаря какому-то удачному трюку, не так ли? А вошла сюда, как школьница в кабинет директора. Во всяком случае, не с видом претендентки на Пулитцеровскую премию. Так что не занижай мои умственные способности, сэкономь обоим время и расскажи сразу, что натворила.

Топаз тяжело проглотила слюну.

— О'кей, — сказала она. — Я продала европейские права на этот материал в «Санди таймс», и они дадут его на следующей неделе. Джефф Стивенс думает, что я все еще в Англии, не знает, что я здесь. Поэтому никто не потребовал международных прав, что означает — мы можем дать материал в номере за среду и, таким образом, выйдем с ним первыми.

— Давай уточним, — сказал Натан. — Ты продала этот материал в другое издание. В очень крупную газету. И предлагаешь перебежать им дорогу, опубликовав его сперва в Америке. Откуда эта новость сразу разнесется по всему миру, и, значит, для них этот материал будет бесполезным.

— Да, — тихо согласилась Топаз.

Голос Розена оставался спокойным.

— И сколько ты за это получила?

— Сто тысяч долларов, — промямлила она.

— Сто тысяч долларов, — Повторил он. — Понятно. А что ты хочешь от меня? Еще кусок?

— Нет, нет. Клянусь, я просто хотела, чтобы вы меня перевели в репортеры… — И, не закончив фразу, с несчастным видом уставилась на юбку.

— Сиди, — сказал Натан, — я почитаю столь доходный материал.

Топаз сидела минут пять, показавшиеся ей пятью часами, смущенно ерзая, а Розен читал статью с совершенно бесстрастным лицом. Ее непременно выгонят. Натан считает, что она нарушила законы журналистской этики. Санта-Мария. Она ведь только хотела сделать как лучше, обратить на себя внимание! Такой шикарный мужик и в упор не видит ее, только вопит и упрекает за всякие мелочи. Чем короче ее юбка, чем сильнее обтягивала блузка, тем меньше интереса проявлял к ней Натан. Ей еще не доводилось сталкиваться с мужчиной, который никак не реагировал на ее прелести. И к тому же Натан Розен не гомик, судя по разговорам девиц в офисе. За пределами «Вестсайда» он еще тот ходок. «Значит, — думала Топаз, — наверное, во мне что-то не так?»

Розен наконец поднял глаза и, к ее удивлению, улыбнулся:

— А каким репортером ты хочешь быть?

— Простите? — смутилась она.

— Ладно, Росси, давай объясни, чем хочешь заниматься. Есть какие-нибудь идеи, как увеличить тираж?

— Я могла бы вести колонку, — сказала Топаз первое, что пришло в голову. — О Нью-Йорке. Ну, с точки зрения не коренного жителя, а приезжего. О том, что большинство народа не замечает, заставить читателей посмотреть на Манхэттен свежим взглядом. Я бы назвала колонку «Нью-йоркские сцены».

— Как насчет зарплаты? — все еще улыбаясь, спросил Розен.

— Тридцать пять тысяч долларов, — смело сказала Топаз.

Натан пожал плечами:

— Это на десять тысяч больше, чем получают начинающие репортеры.

— Но я же буду вести колонку. И потом, я уже говорила: я лучше их.

— Не наглей, — одернул Натан. Он протянул руку, и она страстно сжала ее, чувствуя, как слабый электрический ток чувственности пробежал по ней, когда их руки соединились.

— Поздравляю, детка, — сказал он. — Ты выиграла.

— А вы не злитесь, что я продала англичанам?

Натан хихикнул:

— Росси, это первое проявление настоящей инициативы с момента твоего появления в этих степах.

— Ой, тридцать пять тысяч в год… — выдохнула она.

Натан снова улыбнулся:

— С таким материалом, как этот, ты могла бы запросить и пятьдесят. Но ты же не станешь меня обдирать? Правда?

— Сукин сын, — сердито сказала Топаз.

Он рассмеялся:

— Расслабься. Идет нормальное профессиональное обучение. Ты не единственная, способная надуть, детка. Советую запомнить еще одно: я в этом деле опытнее тебя.

Секунду Топаз смотрела на него, потом успокоилась под теплым веселым взглядом Натана, улыбнулась. О черт, он и впрямь очень симпатичный.

— Может, выпьем вместе пива, чтобы отметить это дело? — осторожно спросила она.

Натан Розен посмотрел на Топаз, оглядел торчащие груди, осиную талию, круглую задницу, длинные красивые ноги и почувствовал — ему очень хочется. Ее желание открыто читалось на ярком сияющем лице, на зовущих вздыбившихся сосках под блузкой.

— Нет, мне надо работать, — сказал он. — В отличие от некоторых, должен заметить.

Топаз отвернулась, пытаясь не выказать разочарования.

— Топаз, — сказал Натан, — можешь взять выходной. Пойди и подыщи себе новую квартиру. Ты хорошо потрудилась.

— Спасибо, босс, — сказала она весело и вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.

После ее ухода Натан Розен посмотрел на рукопись на столе. Надо повнимательнее следить за девочкой. Инстинкт никогда не обманывал его, эта наглая маленькая итальянка обладает силой, с которой следует считаться.

9

Начало ничего не обещало. Из всех мест, которые Ровена так не любила посещать в поисках музыкантов, рабочие клубы на севере Англии были самыми противными. Минут по сорок приходилось спорить с каким-нибудь гомиком, пускавшим дым тебе прямо в лицо, прежде чем пройти внутрь. Потом стоять, вдавившись в обшарпанную, с облезлой краской стену. Пьяные пятидесятилетние мужики, то и дело наталкиваясь на тебя, отпускали сальности, от которых с души воротило. Единственные женщины, имевшие открытый доступ в такие ямы, — стриптизерши. И Ровена знала это.

Итак, какая-то группа безвестных северян, «Атомик масс», играет в Шеффилде, в мужском рабочем клубе, думала Ровена, припарковывая помятый «мини» у обочины. Великолепно, ничего не скажешь. А «Мьюзика рекордс» должна их проверить.

Она пробилась внутрь, заказала два тройных «Джека Дэниелса», диет-коку и успела уже выпить один напиток, прежде чем группа появилась на сцене. Зал, к счастью, был полупустой, и бармен с удовольствием рассказал, что «Атомик масс» — группа молодых, сошедшихся в колледже, ведущая гитара у них — американец, студент университета, они любители, не профессионалы. К тому времени, когда парни вышли на сцену, Ровена кипела от негодования на Мэтью Стивенсона, заставившего зря убить вечер.

И тут они заиграли.

Барбара Линкольн, в элегантном брючном костюме от Армани из льна кремового цвета, подчеркивающем ее стройность и цвет кожи — светлого шоколада, сидела в задумчивости. Сегодня утром секретарша принесла ей с обычной почтой компании звукозаписи записку. Не то чтобы она никогда не получала записок, просто эта необычная. Ее доставили рано утром, а написала сотрудница отдела, занимающегося артистами и репертуаром, Ровена Гордон, новенькая, незнакомая Барбаре девушка.

Довольно странно.

Она снова посмотрела на записку. Уважаемая мисс Линкольн. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы сегодня уделили мне десять минут. Мой добавочный номер 435. С уважением, Ровена Гордон, «Артисты и репертуар».

«Для чего сотруднику Стивенсона встречаться со мной? Почему не с самим Мэтью? Он обычно ведет переговоры по контрактам». Барбаре было двадцать пять лет, она второй человек в юридическом отделе. Она вообще никогда не встречалась с сотрудниками отдела, занимающегося поисками новых дарований, ибо в этом не было никакой нужды.

Заинтригованная, она набрала номер внутреннего телефона Ровены.

— Мне нужен совет, — нервничая, проговорила Ровена, закрывая за собой дверь.

Может, она все придумала зря. Секретарша Барбары Линкольн странно посмотрела на нее, когда она вошла в приемную в своих обычных джинсах. В этом отделе все было гораздо чопорнее и официальнее. Боже мой, сама Линкольн одета так, как Ровена в Оксфорде, в старые дни, когда деньги для нее ничего не значили. Несколько жизней назад…

Барбара осмотрела ее с ног до головы. На вид вполне интеллигентная и речь слишком правильная для девушки, занимающейся такой работой. Вообще в ней было что-то, но что — Барбара не могла уловить.

— Ничего не имею против, — сказала она. — Присядьте и расскажите, в чем дело.

Ровена кивнула.

— Понимаете, — сказала она, — я нашла группу, которой компания, думаю, может заинтересоваться. Но Мэтью вряд ли согласится их послушать, если предложение будет исходить от меня.

— А почему нет? — спокойно поинтересовалась Барбара.

— Потому что меня нанял сам Джошуа Оберман, — сообщила Ровена.

Барбара улыбнулась.

— Вы знаете, как меня наняли? — спросила она.

— Вот поэтому я и пришла, — ответила Ровена. — Вы сумели выжить, и я подумала, может, вы сможете помочь и мне.

Барбара засмеялась:

— Вы очень изобретательны. Кассета с вами? Погодите, надену наушники.

Она молча послушала несколько минут, потом сняла их и посмотрела на Ровену с явным уважением.

— Ну что ж, я-то занимаюсь деловой частью, не музыкальной. Но похоже, вы и впрямь кое-что нашли. На вашем месте я бы пошла прямо к Оберману.

— Но как я добьюсь приема?

Барбара взяла телефонную трубку, нажала кнопки.

— Джош? Привет. Барбара Линкольн. Прекрасно, спасибо. Слушай, Джош, я хотела бы предложить тебе встретиться на днях с Ровеной Гордон.

Ровена с запылавшим лицом потянулась к телефону, но Барбара с улыбкой отвела ее руку.

— Она нашла хорошую группу и хочет, чтобы ты послушал ее. Она думает, Мэтью не даст группе шанса, а непосредственно к тебе она стесняется идти. Да. О’кей. О’кей. Я понимаю. Спасибо, босс.

Она положила трубку и повернулась к до смерти перепуганной Розене.

— Он ждет тебя через пять минут, — сообщила она. — И пожалуйста, не смотри так испуганно. Он не собирается тебя увольнять. Я работаю с Джошем пару лет и могу сказать, этот человек знает, как делаются дела в столь жестоком мире, он начал заниматься этим, когда нас еще не было на свете. Кстати, он доволен, что ты пришла ко мне.

— Вы уверены? — волнуясь, спросила Ровена.

Барбара кивнула:

— Да. Зайди потом и расскажи. Мы пойдем чего-нибудь выпьем.

Ровена улыбнулась.

— С удовольствием, — засияла она.

Джошуа Оберман сгорбился в кресле, слушая запись. Качество ужасное, и у Гордон нет ничего, даже фото группы.

Но они играли так вдохновенно.

Волнение пробежало по увядшим венам. В семьдесят лет хорошая музыка все еще волновала его. Он, конечно, уже не испытывал сексуального возбуждения, но, как подросток, кое-что чувствовал, слушая музыку вроде этой. Видимо, срабатывал старый синдром. Одна мысль, что через пару лет парни из никому не известной рок-группы станут собирать целые стадионы и тысячи подростков, этих цыплят, буквально будут писать в штаны, вдохновляла. Густой бас. Свежая гитара. Прекрасный вокал. Мелодичные песни.

Такая музыка, такая игра заставят вскакивать целые арены.

Такая музыка способна раскачать публику.

— И где ты их видела? — бесстрастно спросил Джош, строго посмотрев на маленькую Ровену Гордон, ерзавшую на стуле, как будто она предстала перед Богом в день Страшного Суда.

— В мужском рабочем клубе в Шеффилде Они совсем юные, Джош, но очень хорошо играют.

— Музыка говорит сама за себя, детка, музыка продает сама себя, — пробормотал Оберман. — Запомни.

Она поспешно закивала, но не удержалась и добавила:

— И здорово двигаются, очень живые… Прямо выворачиваются наизнанку…

— И где они играют в следующий раз? — ровным голосом, чуть небрежно спросил Оберман.

— В «Редфорд-Портерхаузе». — Ровена чуть подалась вперед. Джош, вы должны увидеть их. Пожалуйста.

Ей показалось, он понял — она что-то нащупала.

— Слушайте, они ведь могут продаться в Америку, еще раз попробовала она. — Я просто уверена.

Джош Оберман поднял бровь. Он вырос на Бруклин-Хейтс, его деятельность охватила три континента, и в последние пятнадцать лет он управлял британской звукозаписывающей индустрией. За все время он нашел три европейских ансамбля, имевших большой успех в Америке. Сейчас этот хорошенький английский розовый бутончик сидит у него в кабинете и говорит — она уверена, что неизвестная группа, найденная ею, прорвется в Америку.

А что, вполне возможно.

— Послушай меня, детка. Уже семь лет я не бывал на этих вшивых концертах. Поэтому посоветовал бы тебе отнестись к делу посерьезнее — под моим руководством шесть компаний.

Ровена набрала побольше воздуха. Итак, она рискует карьерой. Ну и что? Если она не сумеет справиться, поймать этих мальчиков, продвинуть их, значит, она не на месте.

— Я абсолютно права, Джош, — настаивала она. — Если они вам не понравятся, я увольняюсь.

Оберман сделал вид, будто обдумывает.

— Хорошо, Гордон, ты сама предложила условия сделки. Я бросаю все дела и еду слушать…

— «Атомик масс».

— Правильно. А ты молись, чтобы они действительно оказались хороши. Завтра вечером забеги за мной и не волнуйся насчет машины. Мы поедем в лимузине.

Какая прелестная девочка, думал Оберман, наблюдая, как Ровена выходит из кабинета. Сплошные ноги и волосы. И пухленькие губки.

Эх, был бы он помоложе, как бы ему захотелось заняться с ней любовью.

Ровена еле пережила среду. Она нервничала, надеялась и ужасно боялась.

Если Джошу они не понравятся, тогда конец. Забудь о музыке. Не мечтай прорваться в другую жизнь.

Придется возвращаться к письменному столу, к спокойной жизни юриста или чего-то вроде этого.

Но если они ему поправятся…

Она не осмеливалась даже мечтать.

Когда часы компьютера показали шесть тридцать, Ровена вскочила и побежала в кабинет президента. На этот раз она очень тщательно подбирала свои наряд — черные джинсы, облегающий черный верх, подчеркивающий узкую талию, модные ботинки и черная кожаная куртка. Крутая девчонка. Она надеялась, что похожа на человека, разбирающегося в рок-музыке.

— Черт побери, как ты оделась? — строго спросил Оберман, в то же время думая, как здорово она выглядит. Светлые волосы, рассыпавшиеся по спине, отливают золотом на черной коже куртки.

— А что не так? — спросила Ровена, буквально потащив босса из кабинета к лифтам.

— У тебя вид, будто ты собираешься то ли задушить меня, толи ограбить, — проворчал старик, направляясь к машине.

Ровена растерянно отступила. Конечно, нельзя сказать, что роскошь ей незнакома, и она, конечно, понимала — президенты таких компаний ездят не на «рено», но это — нечто. Шофер в ливрее открыл заднюю дверцу длинного сверкающего черного монстра, прибывшего прямо из романа Джоан Коллинз.

— Ну и чего ты открыла рот, — втайне наслаждаясь, спросил Джош. Девочка, можно сказать, умная, но совсем наивная. — Давай, не тяни время, садись! У них же вставной номер в программе, ты хочешь, чтобы я пропустил?

— Нет, нет, сэр, — торопливо сказала Ровена и прошмыгнула на заднее сиденье.

А похоже, она знает, что такое ездить с шофером, отметил Джош. А ведь когда он увидел ее впервые, она явно бедствовала, да и сейчас получает жалкие деньги. Ему становится все любопытней и любопытней, как сказала бы Алиса из Страны чудес.

Джош влез рядом с ней и сказал шоферу, куда ехать. Лимузин мягко тронулся и растворился в вечернем потоке машин.

Ровена посмотрела на часы.

— Не беспокойся, детка, мы успеем, — сказал Оберман. — Роджер Льюис хороший водитель, он знает, где как срезать, так ведь, Роджер?

— Правильно, мистер Оберман, — коротко ответил шофер с уэльским акцентом.

Ровена пыталась понезаметнее разглядеть шикарную начинку машины Обермана. Два телефона. Факс. Телевизор. Вертушка для компакт-дисков. Стереоколонки вделаны прямо в верблюжью кожу. Ай-би-эм. Бар.

— Плавательный бассейн сзади, — насмешливо добавил Оберман и захихикал, когда Ровена обернулась. — Ох, мне столько приходится работать в машине, — объяснил он. — Она для меня — второй кабинет.

Ровена кивнула, пытаясь отогнать от себя чувство, что влезла не в свое дело. О чем, черт побери, она думала, когда решилась вытащить босса в маленький, пропахший потом провинциальный клуб? В конце концов это ее работа, не его!

— О'кей, — коротко сказал Оберман. — А теперь давай рассказывай все, что знаешь про этих ребят.

Через два часа лимузин остановился на мрачной улице. Летнее вечернее небо почернело от туч, и когда Ровена вела Обермана через дорогу к клубу, они промокли до нитки. Она протолкалась к дверям, назвала их имена швейцару, велевшему Оберману подождать снаружи, под дождем, пока он изучит список гостей. Сердце Ровены упало. Она увидела — нутро клуба забито детьми и вряд ли для старика найдется место, неужели ему придется слушать стоя? Он будет в мерзком настроении, да еще эта погода…

— Да, все в порядке, — крикнул швейцар. — Оберман Джошуа может войти.

— Спасибо, — крикнула в ответ Ровена, втаскивая президента в клуб.

— Не стоит, — кисло ответил швейцар.

Выражение лица Обермана было просто убийственным.

Ровена тяжело проглотила слюну, открыла двери, схватила босса за руку и стала проталкивать его через аплодирующую толпу. Где же им встать? Такая теснота. Сама она привыкла к этим клубам, но выступать телохранителем старика — нелегкое испытание. Слава Богу, он высокий, а ей приходится вытягивать шею, чтобы увидеть «Атомик масс», бушевавшую, как буря, на низкой сцене.

Джош Оберман слушал молча, но широкая улыбка расползлась по его грубому лицу. Он радовался, что Гордон не видит его. Джош не хотел, чтобы она догадалась, как он доволен ею.

Пятеро ребят, едва соскочившие со школьной скамьи, рвали на части маленький клуб своей музыкой с такой силой и страстью, будто завтра наступит конец света. Боже мой, подумал Оберман, барабанщик, кажется, еще никогда не брился. Песни оригинальные, свежие, а ритм совершенно необычный. Какая гармония! И мощный бас. Мальчишки-подростки раскачивались, ударяясь друг о друга телами, лоснящимися от пота.

Здесь была страсть.

Была музыка. Молодость.

И Джошуа Захарий Оберман сказал себе, когда выключили свет: он ими займется.

— Пошли со мной, — позвал он Ровену. — Мы идем за сцену.

Понимая, что лучше и не просить его подождать пять минут, Ровена двинулась за боссом, перешагивая через лужи пива, раздавленные бумажные стаканчики и мятые рекламные листовки. Джош коротко объяснился с охранниками, их пропустили в крошечную артистическую, где «Атомик масс», мокрые от пота, вытирались полотенцами и, увидев незнакомцев, вопросительно посмотрели на них.

— Привет. Я Джошуа Оберман, президент «Мьюзика рекордс», — представился Джош.

Две баночки с пивом одновременно застыли в воздухе.

Оберман подтолкнул Ровену вперед, заметив оценивающие взгляды парней.

— А это Ровена Гордон, девушка работает на меня. Она считает, мы должны делать с вами альбом. Я тоже так думаю.

10

В жаркой духоте редакции «Вестсайда» на 7-й авеню на столе у Топаз зазвонил телефон. — Росси, — коротко сказала она.

— Топаз? — сквозь треск на линии раздался мужской голос.

— Руперт! — радостно воскликнула Топаз. — Руп, как ты? Дай номер, я тебе перезвоню!

— Все в порядке, я в «Юнион», — пренебрежительно отмахнулся Руперт, давая понять, что телефонный разговор ему оплатят.

— Как дела? — спросила Топаз.

И вдруг ее охватили тишина и покой колледжа.

— Я стал редактором. Джеймс Робертсон — президентом на осенний триместр. А Род Клейтон выступил с великолепной речью.

— Род неповторим. Я бы с удовольствием послушала его.

Речи Рода Клейтона доводили ее — она хохотала до колик в желудке. Топаз опустила глаза на свою статью — сколько она уже над ней бьется, и ничего не получается.

— Ну, я звоню тебе не поэтому, — продолжал он. — Я насчет Ровены.

Топаз застыла.

— А что с Ровеной? — небрежно спросила она.

— А ты не слышала? А должна бы, — недоуменно проговорил Руперт. — Сперва Ровена исчезла из виду на несколько месяцев, потом оказалась в «Мьюзика рекордс». Работает там. Говорят, ворвалась в кабинет президента компании и сказала ему, что он задница или еще что-то в этом духе. В музыкальном бизнесе это дает очки. Во всяком случае, он поехал слушать какую-то потрясающую группу, которую она нашла, и тут же предложил им работать с ними. Так что теперь он считает Ровену гением и продвигает ее вовсю. Она и сама уже…

Вдруг Топаз Росси перестала замечать сигналы лампочки на телефоне, бумагу, лезущую из факса, вообще весь редакционный хаос. Она окаменела, как статуя. Успех Ровены для нее — нож в сердце.

— В Оксфорде ребята делают на вас ставки, кто прорвется первой, — продолжал Руперт. — Кто-то прислал по факсу в «Червелл» твою статью об этом ублюдке, Дэвиде Левине, напечатанную в «Вестсайде». Топаз, но невероятно даже для тебя.

— Спасибо, Руп, — механически ответила Топаз. — У меня все в полном порядке.

Потом до нее дошло, что ее слова передадут Ровене.

— Может, я даже войду в долю синдиката, — быстро добавила она. — Сейчас я выхожу прямо на Натана, он у нас редактор, и «Вестсайд» выделил мне отдельную колонку. Мою собственную.

— Черт побери, Топаз! — изумился Руперт.

— Я купила небольшую квартиру, — сказала она. — Так что, когда будешь в Нью-Йорке… Это на Кларксон-стрит в Виллидже…

— В Виллидже? — захлебываясь от возбуждения, повторил Руперт. — Так ты разбогатела, да?

— Богатею потихоньку, — усмехнулась Топаз.

Подавись ты, Ровена.

Натан Розен, проходя мимо кабинета Топаз, бросил на нее взгляд, в котором ясно читалось: «Спасай». Высокая худая блондинка в шубке тащила его в редакторский кабинет, демонстративно положив руку с поблескивающим золотым «Роллексом» ему на плечо.

— Кто это? — шепотом спросила Топаз у Элизы.

— Понятия не имею, — прошептала та, покачав головой. — Спроси у Джейсона.

Элиза шепотом спросила у Джейсона Ричмана.

— А вы что, не знаете? Это же Марисса Мэттьюз.

— Это которая колонка слухов? — с трудом подавив возглас удивления, спросила Элиза.

Марисса Мэттьюз вела колонку сплетен из высшего нью-йоркского общества и поэтому была самой читаемой журналисткой.

— Его бывшая жена, — кивнул Джейсон.

— Его что?

Обе раскрыли рты.

— Натан был женат? — спросила Элиза, уже два года работающая в журнале.

— Да, несколько лет, — сказал Джейсон. — Вообще он не любит рассказывать о своей личной жизни.

— Боже мой! Не может быть! — пробормотала Элиза, крутя обручальное кольцо.

Топаз поразилась пронзившему ее чувству ревности. Натан должен принадлежать ей. Пока что он уклонялся от ее попыток, но сегодня они собирались поужинать вместе и обсудить ее колонку. Она возлагала большие надежды на вечер.

— Сейчас я вытащу его, — сказала она Элизе, вскочила со стула и широко зашагала по этажу в кабинет редактора.

— Топаз Росси настроена очень воинственно, — сказала одна из помощниц редактора отдела, увидев ее лицо.

— Ну а что в этом нового?

— Милый, — промурлыкала Топаз, приоткрыв дверь редакторского кабинета, — так во сколько мы встречаемся сегодня вечером? А, привет, — бросила она Мариссе. — Меня зовут Топаз Росси. Я вижу, вы знакомы с моим другом. А мы с вами как будто нет. Натан, ну почему?.. — Она одарила Мариссу ослепительной улыбкой.

Розен с трудом подавил дикое желание расхохотаться.

— Дорогая, это моя бывшая жена Марисса Мэттьюз. Марисса, моя подруга Топаз Росси. Восходящая звезда «Вестсайда», — с удовольствием добавил он.

Марисса уставилась на Топаз таким взглядом, от которого температура упала бы даже на Северном полюсе, а Топаз проплыла мимо нее к Натану и положила руку ему чуть ниже талии.

— Мы с Натаном жили вместе довольно долго, — сообщила Марисса своей преемнице ехидным тоном.

— О, надо же! Какого только дерьма не бывает в жизни! — весело воскликнула Топаз. — Ну ничего, в любом деле есть и что-то хорошее. — И, приподнявшись на цыпочки, поцеловала Натана в щеку — медленно, с явным удовольствием, незаметно коснувшись его грубой кожи кончиком языка.

Розен почувствовал пламя желания, охватившее его буквально с ног до головы.

Тонкие губы Мариссы презрительно скривились. Маленькая итальянская проститутка!

— Я должна идти, Натан, — резко сказала она.

— Давайте посидим вместе за ленчем! — крикнула ей вслед Топаз, нехотя убирая руку с бедра Натана.

Розен улыбнулся, размышляя, сколько еще можно сопротивляться. Она просто дитя, его сотрудник, он не может воспользоваться увлечением юной девушки.

— Спасибо, Росси, — сказал он. — Я твой должник. Кстати, как дела с колонкой?

— Прекрасно, — пожала плечами Топаз. — Я провела день в Центральном парке и взяла интервью у всех катавшихся на карусели.

— Интересно, — кивнул довольно Розен, — действительно интересно. Подробнее поговорим за ужином.

— Конечно, — сказала Топаз, поворачиваясь, чтобы уйти.

«Работа, работа, работа, — подумала она печально. — Тебя что, больше ничто не волнует?»

Розен ехал вниз по Бакстер-стрит.

— Куда мы едем? — злясь, что Натан не обратил никакого внимания на ее платье с глубоким вырезом, спросила Топаз.

— В «Силвер-Палас», — сообщил Натан, не отводя глаз от дороги, как будто это могло помочь забыть о невероятных грудях под самым его носом. Дорогой Боже, ну, пожалуйста, сделай так, чтобы сейчас не началась эрекция. — Я слышал, у них появилось невероятное блюдо.

— А я хочу в итальянский, — капризно сказала Топаз.

— Ну а я хочу в китайский, — дружелюбно ответил Натан. — Я же плачу.

— Но ты же босс, — не смолчала Топаз.

Он завернул на Хестер-стрит и направился к Бауэри, не обращая внимания на ее слова.

Топаз смотрела в окно на проплывавшие мимо многоквартирные дома с красивыми пожарными железными лестницами, сдаваемые в аренду. За стенами офиса она чувствовала себя гораздо свободнее, особенно там, где кафе битком набиты народом, где торгуют китайские магазинчики и царит почти европейская суматоха. Во всяком случае, глядя в окно машины, можно выкинуть из головы его, гладко выбритого, красиво подстриженного, с легкой проседью, сидящего рядом с ней, Натана Розена.

Они подъехали к ресторану.

— Итак, что ты хочешь? — спросил Натан, когда одна из ручных тележек подкатила к ним.

— Булочки, креветки в тесте и паровую свинину в тесте, — протараторила Топаз, смирившись с китайской кухней. От аппетитных запахов рот наполнился слюной.

Натан положил себе в тарелку много чего: он выбирался в подобные заведения три раза в неделю, не пил спиртного, мороженое считал самым большим удовольствием в жизни и вправе был позволить себе наесться до отвала.

Если говорить о сексе, он, конечно, испытывал страсть к Росси. И когда они шли вверх по лестнице, а ее юбка слегка натянулась, он не мог с собой справиться.

— …я думаю, было бы интересно выбрать шесть знаменитостей и всем задать вопрос, что они читали в школе…

— …и провести конкурс среди спортсменов-мужчин, Нат, на титул секс-гиганта: «Я всю ночь готов заниматься любовью».

Розен, делавший какие-то пометки и продолжавший жевать, буквально подавился булочкой.

— Росси! — в шоке воскликнул он.

— А почему бы и нет? Секс отлично продается. Особенно мужской. И я предлагаю сделать вынос на обложке «Уайтлайта». В Англии в прошлом году, когда я еще училась, некоторые журналы таким образом увеличили тираж вчетверо!

Натан записал. Просто фантастика, сплошной поток идей. Откуда она их берет? Он поговорил о ней с Генри Бирнбаумом, ибо просто обязан был это сделать. Появилось вакантное место редактора отдела очерков в журнале «Женщины США». И Топаз Росси — самая подходящая кандидатура. Правда, вряд ли кто-то слышал о редакторе со стажем работы всего в один год. Ну что ж, теперь услышат.

Натан смотрел на Топаз, она наклонилась к нему, голубые глаза возбужденно сверкали.

— Я думал, мы поговорим о колонке, а не о том, что бы ты сделала на месте руководства концерна «Америкэн мэгэзинз», — сказал он.

Топаз пожала плечами.

— А у тебя проблемы с колонкой?

— Нет.

— Надеюсь, тебе нравится реакция читателей?

— Очень, — признался Натан. — Журнал никогда не получал столько писем.

— Ну и что тут обсуждать? — спросила Топаз.

Он посмотрел на нее.

— Дорогая леди, мне бы стоило разложить тебя на коленях и отшлепать.

Топаз почувствовала волнение.

— Одни обещания, — фыркнула она, коснувшись его ноги под столом.

Натан из последних сил боролся с собой.

— Оставь, — проговорил он, стиснув зубы.

— Оставить что? — Топаз невинно посмотрела на него.

Они не отводили глаз друг от друга.

— Я пойду возьму чек, — пробормотала Топаз, вскочила и побежала к стойке. Потом почти бегом пронеслась по лестнице, вылетела за дверь и остановилась на тротуаре в ожидании Натана. Она вытащит его из этого чертова ресторана!

Розен появился через две секунды, схватил ее за плечи и прижал к стене.

Прямо на улице он целовал ее, вдавившись всем телом, мягкие груди податливо распластались под его тяжестью, Топаз чувствовала дикое желание Натана, его готовность…

Он нежно раздвинул губы Топаз и кончиком языка провел по внутренней стороне верхней губы.

Топаз застонала.

Он оторвался от нее, заглянул в глаза — удивленные, взволнованные и испуганные.

— Топаз Росси, — прошептал он ей прямо в ухо — я собираюсь заняться с тобой любовью и буду делать это до потери пульса.

Топаз напряженно сидела в темноте такси, пытаясь ничем не выдать себя перед шофером. Натан просунул левую руку под полу ее пальто и проник в трусики, двумя пальцами нежно поглаживая кожу.

— Мы едем в башню «Америкэн мэгэзинз», мне надо еще кое-что сделать.

Они вошли в мраморный холл, Натан поддерживал Топаз, подбирая ключи. Как только двери лифта закрылись, он, уже не в силах сдерживаться, обнял ее. Топаз почти теряла сознание от страсти, ее тело отзывалось на малейшее прикосновение. Обеими ладонями Натан гладил ее бедра, стискивал, приближаясь к интимному месту, но не прикасаясь.

— Натан, пожалуйста, ну пожалуйста…

Молча он вывел ее из лифта, провел через полупустой офис «Вестсайда». Топаз с трудом переставляла ноги.

Натан открыл кабинет и не прикоснулся к выключателю. Неонового света города вполне достаточно. Он оглядел комнату, папки с делами, погашенный экран компьютера, потом взглянул на Росси, прислонившуюся к двери, ее тело тянулось к нему. Очарованный Розен видел безупречную молодую кожу, влажные полураскрытые губы, голубые глаза, горевшие желанием. Боже мой, мечта любого мужчины. Он так хотел ее, что в самом низу живота заболело. Боже, чем это может кончиться!

Ведь он поклялся не прикасаться к ней.

Но Топаз всячески давала понять, что хочет его.

Она его соблазняет.

— У тебя очень красивое платье, но оно еще лучше смотрелось бы на полу, — хрипло сказал он. — Раздевайся.

Топаз раздевалась, пальцы дрожали, она видела, как Натан Розен смотрит на нее, приковывая взглядом к месту. И новая волна чувственности накрыла ее, когда она поняла, что способна сделать с этим мужчиной. Топаз намеренно медленно расстегнула лифчик, позволяя увидеть волосы шоколадного цвета под мышками, и неспешно переступила маленькие шелковые трусики.

— Ну? — с вызовом спросила она. Сделала пируэт, демонстрируя себя и дразня его.

Розен едва верил своим глазам. Он не мог больше сдерживать свое желание, оно ему не подчинялось.

— Иди сюда, — выдохнул он.

Топаз пересекла комнату, потянулась к нему, ее рука нащупала выпуклость под брюками. Натан схватил Топаз за плечи, его руки заскользили по гладкой коже. Она нашла пуговицу на брюках, расстегнула и ощутила под пальцами затвердевшую, как камень, горячую плоть, которую стала торопливо гладить. Дыхания Натана она не слышала, может быть потому, что он почти не дышал.

Розен хрипло простонал, не в состоянии управлять собой. Он гладил, мял ягодицы Топаз, тискал твердые полные груди с распухшими сосками, потом медленно, осторожно повернул и пригнул к столу.

В ту же секунду она почувствовала, как он вошел в нее, потом вышел, она хотела только этого — этих движений… Топаз обернулась, Натан стоял сзади нее, склонившись к ней, и, улыбаясь, медленно делал свое дело. Ее тело купалось в удовольствии, она была близка к пику наслаждения, охватившего ее от корней волос до кончиков пальцев на ногах, ее тело забилось в сладостных конвульсиях…

11

Ровена Гордон откинулась в кресле, обитом мягкой тканью, когда самолет резко накренился, заходя на посадку. Она выгнула шею, пытаясь увидеть Манхэттен, распростершийся под ней, угрожающий и обещающий. Такси, заказанное для нее, наверное, уже подруливает к стоянке. Оно отвезет ее в «Миррор». «Миррор» — самая известная, самая роскошная, исключительная студия в Нью-Йорке. Не зря ее зовут фабрикой грез. Хорошие группы, побывав там, становятся великими, а звезды — суперзвездами. И как по волшебству, все ансамбли, выпустившие несколько альбомов в год, превращаются с ее участием в извергающийся вулкан звуков, доводящих до экстаза даже слушателей домашнего стерео. Волшебство, способное превратить вашу спальню в Мэдисон-сквер. Барабаны дрожат, гитары разрываются, голос ревет.

Потому что «Миррор» — студия, где работает Майкл Кребс.

А Майкл Кребс самый лучший в мире режиссер.

И Ровена должна его поймать.

Сперва она просто помечтала вслух. У нее хорошо шли дела: Джош подписал договор с «Атомик масс», Ровена продвинулась по службе, получила прибавку к зарплате, переехала в новую хорошую квартиру на Эрл-Корт. Слава Богу — группа на неделю попала в центр внимания прессы. «Атомик» собирала приличные аудитории, билеты расходились полностью. Ребят пригласили участвовать в пяти больших эстрадных программах. Несмотря на возбуждающий успех, мальчики сохранили мозги и написали еще несколько хороших песен…

Как-то раз Ровена пошутила — сказала Джошу Оберману, что надо попросить Майкла Кребса записать «Атомик». Да, конечно. Легендарный Майкл Кребс, человек, работавший только с суперзвездами. Человек, на десять лет вперед составивший свое рабочее расписание. И который берет не меньше двух миллионов долларов за услуги.

Конечно, в случае удачи от группы можно получить шесть-семь миллионов. Так что расходы на режиссера не такие уж неразумные.

Но «Атомик масс» — маленькая, никому не известная группа, впервые подписавшая контракт, за душой — ничего. А бюджет Ровены — сто тысяч долларов.

Итак, мечты о Кребсе — шутка.

«Но Господь всемогущий! Что я делаю здесь, — думала она, стягивая волосы в хвост, пытаясь казаться спокойной, будто всю жизнь только тем и занимается, что летает в Нью-Йорк бизнес-классом. — И что я ему скажу? Сто пятьдесят тысяч долларов? Да он расхохочется в лицо! А может, его головорезы сломают мне ребро, вышвыривая на тротуар. Но таков Джошуа Оберман! Если старику нравилась идея — она ему действительно нравилась».

— Так ты думаешь, именно Кребс должен стать режиссером записи «Атомик масс»? — спросил он свою протеже.

— Конечно, — улыбнулась Ровена. Она похлопала по своему магнитофону с гордостью мамаши. — Отличной группе нужен и отличный режиссер. Как только у меня появится лишний миллион, мы наймем Кребса.

Оберман встал и бесшумно, как пантера, стал ходить по ковру в кабинете.

— Вообще-то я давно знаю Майкла, — признался он, — был одним из первых его заказчиков, в семьдесят четвертом. Он с тобой встретится, если я его попрошу.

— Джош, вы шутите, — сказала Ровена. — Он стоит в десять раз больше, чем позволяет наш бюджет.

— Мы можем предложить ему сто пятьдесят тысяч долларов, — ответил Оберман с беспечной щедростью.

— Но вы должны быть…

— Никаких «но», — уверенно заявил Оберман. — Ты летишь в Нью-Йорк, везешь запись, встречаешься с ним. Если ему понравится, он сделает и за такие деньги. А потом, раскрутить группу с нуля — это может увлечь Майкла, он способен на риск. Я попрошу его заказать тебе машину и разрешаю заказать машину отсюда.

— Босс, вы не в своем уме. Ничего не получится, ни за что и никогда.

Оберман странно посмотрел на нее:

— «Атомик масс» — твоя группа, Ровена. Сделай так, чтобы получилось.

— Мадам, я могу взять ваш бокал? — спросил красивый стюард с легким американским акцентом. — Через несколько минут мы приземляемся.

— Спасибо. — Погруженная в свои мысли, Ровена вздрогнула от неожиданности.

«Боже, так это все на самом деле. Я впервые лечу в Нью-Йорк. Чтобы попытаться заключить сделку с суперрежиссером. Персонально. Самостоятельно».

Так вот она, смотри! Статуя Свободы!

— О Боже! — воскликнули вслух Ровена.

Никогда в жизни она так сильно не нервничала.

— А по какому вы делу? — приятным голосом спросил таможенник. Не потому, что это имело значение. Девушка не контрабандистка, не везет наркотики, не связана с криминальным миром, не из числа незаконных эмигрантов, но задавая ей вопросы, он мог полюбоваться длинными стройными ногами в брюках в обтяжку, нежными холмиками грудей в плотно облегающей лайкре, водопадом светлых волос, чувственными губами, мягкими и пухлыми, будто слегка надутыми. Все в ней так не соответствовало деловому виду и портфелю.

— У меня профессиональная встреча, — ответила она с характерным английским акцентом.

Парень расцвел еще больше. Какая девочка! Говорит, как принцесса Диана, и такая высокомерная. Ему хотелось ее как-то расшевелить.

— А с кем?

— С режиссером.

— О, — сказал он, хитро посмотрев на нее, — вы актриса, да?

Ровена с улыбкой покачала головой.

— Ну что ж, добро пожаловать в Соединенные Штаты, — сказал парень, со вздохом возвращаясь к скучной работе. К толстым туристам и вопящим детям. Какой-то ужас…

Ровена, радуясь, что с формальностями покончено, толкала тележку с вещами в сторону зала прибытия. Она молила Бога, чтобы такси присланное «Миррор», еще не укатило обратно. Ужасно, если с самого начала Майкл Кребс разозлится. Она пристально всматривалась в толпу встречавших — родственники, представители компаний, водители такси с плакатиками. Ничего. Она снова всмотрелась в имена на плакатиках. Гордон нет. Черт побери! Значит, сейчас придется звонить и объяснять.

— Мисс Гордон? — спросил уважительный голос.

Она резко повернулась и оказалась лицом к лицу с высоким шофером в полной форме — сером костюме и фуражке.

— Да, это я, — ответила она, удерживаясь от разглядывания.

— Мистер Оберман описал вас, мадам, — объяснил он, взяв у нее тележку, — пожалуйста, следуйте за мной, я припарковал лимузин прямо перед входом. Мистер Кребс хотел бы знать, предпочтете ли вы сразу поехать к нему или сначала в отель?

— Мы должны сразу поехать в студию, — сказала Ровена. Лимузин! Боже мой! — Если, конечно, мистеру Кребсу удобно встретиться со мной сейчас.

Шофер уважительно поднес руку к фуражке и повел Ровену к выходу. Она старалась идти в трех шагах от него, слабо надеясь, что люди перестанут пялиться на нее. Она говорила себе: лимузин — послание «Мьюзика» от Кребса. Когда Оберман просит такси, Майкл Кребс отвечает…

Выйдя на яркое солнце, Ровена удивленно открыла рот.

Впереди вереницы такси стоял длинный, непомерно длинный автомобиль, каких она никогда не видела. Он сверкал полировкой и явно был рассчитан на то, чтобы поразить публику. С бесконечной осторожностью шофер укладывал в багажник чемоданы Ровены. Как будто в них лежали не мятые майки и пижамы, а драгоценные камни из короны. Потом он обошел машину, открыл дверцу сбоку, и Ровена заставила себя больше не пялиться на автомобиль. «Держись естественно, детка!» Что бы на ее месте сделал Джош? Он бы и глазом не моргнул.

Столпившиеся у входа в аэровокзал совершенно серьезно глазели на нее. В Ровене вдруг проснулась воспитывавшаяся веками в роду Гордонов шотландская сдержанность, вопившая от подобной вульгарности.

Густо покраснев, она торопливо села в машину, захлопнула дверь, благодарная чудовищу за его зеркальные стекла. По крайней мере снаружи ее никто не увидит. Может, ее приняли за Мадонну…

Минут через сорок она немного успокоилась. Лимузин плыл по шоссе. Из машины Ровена позвонила в Лондон, включила телевизор на Эм-ти-ви, вынула магнитофон — напомнить себе, зачем она здесь.

Последние песни «Атомик масс» лились ей в уши, пока они ехали по Манхэттену. Очарованная красотой города, небоскребами, неоновой рекламой, Ровена откинулась на кожаном сиденье, позволив себе наслаждаться. Да, она могла бы привыкнуть ко всему этому, решила девушка, когда они свернули с Таймс-сквер и устремились к студии. Ну и что, если Кребс послал лимузин? Он может согласиться и на полторы сотни тысяч долларов Группа новая, мальчики замечательные, и, как сказал Джош, Кребс способен на риск.

Внутренний голос подсказывал ей — совершенно невозможно. Но Оберман советовал постараться, чтобы все удалось.

Боже.

Лимузин остановился. Ровена выключила магнитофон и выглянула. Перед ней — прямоугольное низкое строение, облицованное черным гранитом.

— Приехали, мэм, — объявил шофер. — Если вы идете, я отвезу ваши чемоданы в отель.

— Спасибо — Ровена, сильно занервничав, дала ему совершенно лишние чаевые — двадцать долларов.

Она заметила свое отражение в зеркальном стекле. Длинные волосы в полном беспорядке, уставшие от полета глаза, конечно, надо было заехать в отель, освежиться. Ну ладно. Теперь слишком поздно!

Ровена набрала полную грудь воздуха и направилась в приемную. Автоматические двери бесшумно раздвинулись, и девушка оказалась в холле студии. Персидский ковер устилал пол, мебель из темного красного дерева, с потолка и со стен абрикосового цвета лился успокаивающий мягкий свет. На столе причудливой формы — огромная хрустальная ваза с белыми розами.

— Чем могу помочь? — спросила безукоризненно одетая дама, с явным неодобрением окинув Ровену оценивающим взглядом.

Ровена почувствовала себя безнадежно неловко, оказавшись во дворце в мятой одежде, с маленьким магнитофоном и мизерной суммой, которую собиралась предложить Майклу Кребсу. Боже мой, у него даже в приемной носят «Шанель»!

— Я должна увидеть мистера Кребса, — сказала Ровена как можно увереннее. Он ждет меня. Я Ровена Гордон из «Мьюзика рекордс», из Лондона.

Девушка занесла ее имя в компьютер и гораздо приветливей посмотрела на Ровену.

— Да, мэм Я только предупрежу его, что вы уже здесь.

Она негромко что-то сказала по внутреннему телефону и повернулась к Ровене.

— Прекрасно. Пройдите через эти двери, вас встретят и проводят к нему, — добавила она, одарив Ровену улыбкой, наверняка стоившей у дантиста не меньше тысячи долларов.

Ровена кивнула, чувствуя, с какой бешеной скоростью начинает биться ее сердце.

Ну давай. Ты все сможешь.

— Мисс Гордон? — спросил еще один вышколенный служащий. — Будьте добры сюда.

Ровена прошла за ним через три студии, к главному офису. Он открыл и придержал дверь, ослепительно улыбаясь.

Ровена заправила пряди волос за уши и вошла в кабинет режиссера. Большая, отливающая хромом комната с мебелью, обтянутой черной кожей, с роскошной техникой. Майкл Кребс склонился над стеклянным столом, уставленным телефонами, факсами. Ровена увидела явно дорогой Ай-би-эм, всякую звукозаписывающую технику. Сердце ее оборвалось. Предложить этому человеку сто пятьдесят тысяч долларов — оскорбительно. Но это все, что у нее есть! Насколько ее босс может…

— Майкл Кребс? — спросила она.

Он встал, нажал несколько кнопок на компьютере и с улыбкой повернулся к ней.

— Ровена, рад вас видеть, — сказал Кребс. Он подошел и тепло пожал ей руку. Она заметила его быстрый оценивающий взгляд. — Джош Оберман — ваш большой поклонник. Он все рассказал о вас, кроме цели приезда.

— Я вам благодарна, что вы нашли для меня время, — сказала Ровена. — И спасибо за машину.

Она расстроилась, почувствовав, что краснеет. О Боже! Почему она сперва не поехала в отель и не переоделась? Сам Кребс выглядел просто роскошно.

Майклу Кребсу было чуть за сорок, лет на двадцать больше, чем ей. Высокий, мускулистый, гибкий, с умными черными глазами и легкой сединой на висках. Он держался очень естественно, в нем чувствовалась уверенность и властность. Ровена обратила внимание, как просто он одет, хлопковый свитер, джинсы, спортивные туфли, никаких «Роллексов», украшений или других символов преуспевания. В кабинете нет золотых или платиновых дисков. А Ровена понимала — ими он мог бы, как обоями, оклеить все стены, если бы захотел. Все в нем как бы говорило: «Мне нет необходимости хвастать».

Но вот что ей трудно было преодолеть — его взгляд. Глаза Кребса, опушенные невероятно густыми, как у женщины, темными ресницами, гипнотически, проницательно смотрели на нее. Она чувствовала себя прозрачной, будто он мог видеть ее насквозь.

Ровена ощутила странный прилив желания.

— Машина? Чепуха. Она всегда у нас под рукой — привезти группу на запись, — сказал Майкл и указал на кожаный диван. — Почему бы вам не сесть? Мне не хочется, чтобы вы стояли, вы и так устали в дороге.

— Спасибо — Ровена села и вынула кассету. Она нервничала. Майкл Кребс — режиссер мирового класса, а она перелетела Атлантику, чтобы попросить его работать с совершенно неизвестной группой при бюджете Микки Мауса. Она просто не знала, с чего начать.

Кребс подтянул кресло и сел напротив, очень спокойно и расслабленно. Какая великолепная девушка! Волосы просто фантастика. Чувственные губы. Он на секунду представил себе, как она поднимает голову для поцелуя. И бесконечные ноги. Боже мой, да в них можно запутаться! Ему вдруг захотелось оказаться неженатым. А забавно — она боится и ей не удается это скрыть. Бедный ребенок, Оберман, наверное, вбил себе в голову какую-нибудь сумасшедшую идею и послал такую потрясающую красотку проделать всю черную работу для него.

Что он говорил о ней, этот зануда? Что девочка умная, с мозгами, у нее нюх на таланты, «природное чувство рок-музыки», так, кажется?

И что? Похоже? Конечно.

— Так чем я обязан такому удовольствию? — вежливо поинтересовался он.

Ровена вздрогнула и протянула ему кассету.

— Мы бы хотели, чтобы вы выступили режиссером новой группы. Мы думаем, вы для них очень хорошо подойдете. Называется «Атомик масс».

Майкл смущенно покачал головой.

— «Атомик масс»? Что-то не припомню. Должно быть, у меня провал в памяти. Напомните, как назывался их последний альбом.

Ровена судорожно проглотила слюну.

— У них нет пока ни одного диска, — ответила она. — Эго будет первый.

Кребс уставился на нее:

— Так Оберман хочет, чтобы я работал с детьми? То есть, если я правильно понял, он собирается раскошелиться на новую группу?

«О Боже», — подумала Ровен.

— Мы могли бы предложить вам (Джош меня убьет) двести тысяч долларов.

Лицо Кребса расплылось в удивленной улыбке.

— Я правильно расслышал? Двести тысяч долларов?

Ровена кивнула. Она все еще прижимала к себе записи, как идиотка, а он и не собирался прикасаться к ним.

— Мисс Гордон, должно быть, вы неверно информированы, сказал Кребс. — У меня действительно есть время в расписании — два месяца, но цена — миллион. Ну как минимум. И потом, я не работаю с теми, кто ни разу не записывался.

— Но почему не попробовать? С нуля? Я думала, мистер Кребс, вы способны на риск, — сказала Ровена чуть высокомерно. К своему удивлению, она начинала сердиться. Как может он вот так откинуть «Атомик», не услышав ни звука?

Майкл почувствовал вызов в ее голосе. Интересно. Может, у девчонки и правда есть какие-то мозги?

— Да, прежде мне доводилось участвовать в авантюрах, но времена изменились, — ответил он тоже высокомерно. — И цена — минимум миллион долларов.

— Но у нас нет миллиона.

— Я даже с постели не встану за двести тысяч долларов.

Ровена в ярости вскочила.

Очень плохо, что Оберман не объяснил ей правила игры, подумал Майкл. Похоже, она умна и горяча. Он как следует потолкует с Джошем, позвонит ему и выскажет — нечего зря отнимать у него время. Но таков уж Оберман, совершенно сумасшедший тип. Играет только по своим правилам.

— Мне очень жаль, что вы зря проделали такой длинный путь, — улыбнулся Кребс Ровене.

Ровена больше не могла сдержаться.

— Так, значит, время изменилось, да? Вы были для меня кумиром, мистер Кребс. Волшебником. Боже, я хранила статьи о вас, вешала их в колледже над своей кроватью.

Она швырнула ему кассету.

— Возьмите в подарок! Может, вы оцените, на что способна группа подростков, не понимающая, чем владеет, чем одарена. Хотя… Сама-то музыка вас больше не волнует. Вас волнует лишь звон монет! Так ведь?

Она двинулась к двери.

— Не беспокойтесь! Я сама найду дорогу!

Майкл Кребс пораженно смотрел вслед.

Ровена поворачивалась под душем, подставляя воде шею, плечи, струи массировали тело, и напряжение отпускало. Она забросила длинные мокрые волосы на спину, выдавила из тюбика ополаскиватель и хорошо промыла волосы.

Ничто так не освежает, как мытье головы, подумала она, выключая воду и облачаясь в мягкий банный халат отеля. Душ оживил тело, соски затвердели от прохладного воздуха в комнате, а кожа была теплая и живая. Сегодня вечером Ровена решила обязательно куда-нибудь пойти. Она выспалась, прекрасно себя чувствовала. Может, купить экземпляр «Виллидж войс» в вестибюле и посмотреть, где кто играет?

У Ровены в Нью-Йорке был один вечер, и она не собиралась сидеть в номере. За окном простирался сверкающий в ночи Манхэттен, двигался поток автомобильных огней, ей хотелось влиться в него, стать его частью.

В дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнула Ровена, завязывая пояс халата. Великолепно, ей несут сандвич и пиво, а она здорово проголодалась.

— Зравствуйте еще раз, — сказал Майкл Кребс.

Ровена чуть не упала. Бессознательно она сильнее затянула пояс халата.

— Как вы сюда попали?

— У нас есть адрес отеля. Помните, шофер отвозил ваш багаж? Я подумал, мне стоит еще раз встретиться с вами перед отлетом.

Ровена молчала.

— Знаете, меня давно никто не посылал к черту, — признался Кребс, угадывая изящные линии ее тела, обтянутые халатом. «Перестань!» — велел он себе. — Оберман говорил, что в вас есть этакое нахальство, и он не ошибся.

Смутившись, Ровена принялась извиняться, но Кребс резко перебил ее:

— В общем, я послушал группу. Удивился. Мальчики и впрямь хороши.

— Да, — согласилась она затаив дыхание. Неужели он собирается сказать то, что она надеется услышать?

— Ладно, я займусь ими, — черные глаза Майкла Кребса блеснули. — Но не за двести тысяч. «Мьюзика» может ничего мне не платить пока, но потом — пять процентов от всей прибыли в качестве гонорара.

— Пять процентов? Это много денег, — сказала Ровена, пытаясь сдержать волнение.

Кребс смотрел на нее.

— Ну так как? Заключаем сделку?

— Да, сэр, — ответила Ровена, едва не задохнувшись от чувства победы. — Спасибо, мистер Кребс. Я уверена, вы не пожалеете.

Майкл Кребс! Майкл Кребс собирался стать режиссером «Атомик масс»! Сделка века!

— Да уж конечно, лучше бы не пожалеть. Вы можете называть меня просто Майкл, — разрешил он, наслаждаясь реакцией девушки.

Кребс снова оглядел ее. На этой неделе его жена навещала родителей, и можно не спешить домой. Девушка заинтриговала его — талантливая, волевая, умная, немного дерзкая… Что ж, пытался он оправдаться перед собой, они сейчас с ней работают.

— Почему бы вам не одеться, Ровена? Я покажу Нью-Йорк.

12

— Значит, кто-то из двоих, — заключил председатель, поигрывая папкой. — Да, именно так.

Натан Розен смотрел сквозь стеклянную стену офиса на крыше небоскреба, ощущая себя неуютно. Он не страдал головокружением, но это же шестнадцатый этаж, верхушка башни «Америкэн мэгэзинз» Чудачество Мэта Гуверса заключалось в том, что стены верхнего этажа на три фута из чистого стекла — он хотел обозревать весь Нью-Йорк, вплоть до океана.

— Журналистика что — обозрение! — заявлял Гуверс.

Натан Розен — новый человек в управлении «Америкэн мэгэзинз». Он еще не слишком привык. Во всяком случае, убеждал он себя, именно вид отсюда заставляет его нервничать, а вовсе не то, что из двух предложенных боссу кандидатур с одной он тайно встречается.

— А не слишком ли они молоды? — спросил Гуверс.

Джо Голдштейну тридцать. Топаз Росси — двадцать три.

— Да, весьма способные дети, — улыбнулся Натан, которому исполнился сорок один. — Но они оба доказали, что могут руководить журналами. Тираж и прибыль поднялись, а цена уменьшилась на все издания, которыми они занимались.

Гуверс кивнул, соглашаясь.

— Да, это мне помогло выйти из затруднительного положения.

— Я знаю, сэр.

— У Джо Голдштейна степень магистра экономики, — сказал председатель. — А у Росси?

— Она кончает первый курс. Занимается вечерами и по выходным. Не хочет отнимать время у работы.

— Это по той программе, которую кредитует «Айви Лиг»?

— Да.

Гуверс подумал.

— Верное отношение к делу, — сказал он. — Хорошо. А эти твои дети знакомы?

— Нет. Голдштейн только что приехал в Нью-Йорк. Он работал в лос-анджелесском отделении.

— Так сведи их, Натан, — велел председатель. — Каждый вправе знать соперника.

Джо Голдштейн пребывал в отвратительном настроении.

Не хочет он всего этого дерьма, сердито думал он, для чего пустая трата времени?

Джо в который раз поправлял безупречно сидевший галстук-бабочку. Черт побери, как он ненавидит смокинг! Ужасно себя в нем чувствует, ему кажется, он похож на официанта. Но ты не имеешь права отказаться от приглашения на ужин с Натаном Розеном, директором «Америкэн мэгэзинз» на Восточном побережье. И если в приглашении указано — смокинг, ты обязан его напялить.

Красивый раздраженный молодой человек смотрел на него из зеркала. Джо попытался хладнокровно оценить себя. Бесстрастно оглядел иссиня-черные волосы, безжалостно коротко подстриженные; темный напряженный взгляд отливал металлом, широкий подбородок чисто выбрит. Он здорово загорел на калифорнийском солнце, под белой рубашкой бугрились мышцы, длинным сильным ногам было неудобно в футляре брюк из черной ткани. Он нахмурился.

В тридцать лет Джо Голдштейн оставался сознательным холостяком и производил впечатление человека, У Которого Есть Все. Старший из четырех сыновей в семье массачусетского лавочника среднего достатка, он рос властным и ответственным за других, младших. У Джо всегда были амбиции. Он отличался в школе, сперва в пример братьям — Клиффу, Мартину и Сэму — показывал, как это делается, потом быть первым стало второй натурой. Он получал только самые высокие баллы, был нападающим футбольной команды, три года подряд набирал большинство голосов на конкурсе «Кто добьется успеха». Его родители, верившие в труд, Бога и семью, сумели внушить эти ценности старшему сыну.

Джо помогал старикам перейти через дорогу, часть доходов еженедельно отдавал на благотворительность, вставал перед женщиной, входившей в комнату. У Голдштейна было лишь два препятствия, чтобы стать образцом совершенного молодого американца: он еврей и неисправимый сердцеед.

Голдштейны отправили сыновей учиться в частную школу, доступную им по средствам. Это было старое престижное заведение, и хотя они оказались не единственными детьми не христианской веры, они составляли меньшинство среди богатых бостонских отпрысков. Джо никогда не чувствовал себя там в полной безопасности. Однажды он пошел навестить младшего, шестилетнего брата Сэма и застал его в слезах в углу двора. Мальчишки постарше пинали Сэма и выкрикивали оскорбления. Один, постарше, держал руку в нацистском салюте, пытаясь заставить малыша делать то же самое. Джо ринулся к ним. Ему семнадцать, он вдвое больше любого из обидчиков Сэма, и когда он подбежал, они тут же испуганно отскочили от брата.

Двое разревелись, а зачинщик, четырнадцатилетний парень, плюнул в Джо.

— Жид, — сказал он.

И отдал нацистский салют прямо перед носом Джо Голдштейна. Джо не отвесил ему даже оплеуху. Все в школе знали — еврей-футболист никогда не обижает младших.

Джо посмотрел на брата.

— Ты в порядке? — спросил он.

Сэм прогнусавил:

— Да.

Джо схватил зачинщика за правое запястье и держал, как в тисках. Он повернулся к его дружкам, в ужасе уставившимся на него.

— Вот что делают жиды с фашистами, — сказал он.

И переломил руку.

И от них отцепились. Сам Джо запомнил этот случай навсегда. Он больше не пытался ладить с людьми, которых презирал. Он стал очень щепетилен в выборе друзей, предпочитая проводить время только с теми, чьи взгляды и мораль совпадали с его собственными. Успехи в учебе были делом чести для Джо. Чем больше он трудился, тем больше выигрывал и тем самым доказывал себе свою ценность. Его единственным развлечением сперва был спорт, а потом — женщины.

Девушки слетались к Голдштейну разные — и очень молоденькие, и постарше, и он вовсю этим пользовался. Сперва Джо объяснял этот феномен тем, что он футболист, но потом он поступил в Гарвард, перестал интересоваться спортом, а поток женщин не иссякал. Они кидались на него и после Гарварда, оконченного им с отличием, и в Вартонской школе бизнеса.

Что ж, Джо не избегал их. А почему бы нет? Он хорош собой, силен, обеспечен, искусен и тонок как любовник, всегда заботится о партнерше. Он знает, что такое безопасный секс. И хорошо знает, чего хочет. Джо твердо следовал определенным правилам: он не связывался с девушками, у которых уже есть кто-то. Оп любил женскую компанию, любил спать с женщинами, вот и все. И совершенно ясно давал это понять. Но несмотря на такие жесткие условия, они все равно потоком текли к нему. Еврейки и нет, белые и черные, азиатки и испанки. Джо любил женщин всех типов.

Он не выносил только агрессивных, энергичных карьеристок и никогда не имел с ними дела. Феминизм не так плох, думал он, но до определенной степени. Да, конечно, женщин надо уважать, но если они не претендуют на мужские роли. Джо высоко ценил в них способность сострадать, заботиться, а за собой оставлял право защищать и обеспечивать. Он твердо следовал этим старомодным принципам и считал, что книга «Бьюти миф» Наоми Вулф — истерическая чепуха. Без сомнения, многие мужчины втайне согласны с ним.

В общем, Джо Голдштейн слыл хорошим парнем, но сексистом.

И уж конечно, ему совершенно не нравились женщины типа Топаз Росси. Он не любил с ними даже ужинать, а уж состязаться с этой девицей за редакторское место! Это мужская должность, должность, предназначенная ему. Но приходится делать вид, что он борется, а все из-за желания «Америкэн мэгэзинз» выглядеть корректно с политической точки зрения.

А Джо Голдштейн терпеть, не мог попусту тратить время.

Топаз вздохнула. «Боже, — подумала она, — я завидую этому парию».

Она никогда не встречалась с Джо Голдштейном и почти ничего не знала о нем. Единственное, что ей точно известно, — он мужчина. И это достаточное основание для зависти в данной ситуации.

Топаз переодевалась в шестой раз, размышляя, в чем пойти. Сейчас она стояла перед зеркалом в короткой юбке из мягкой кожи от Нормы Камали, блузке шоколадного цвета, в туфлях от Сен-Лорана. На правой руке болталась целая связка золотых побрякушек, а стройные ноги поблескивали в светлых колготках от Уолфорд. Наряд казался несколько агрессивным, но дорогим, женственным и весьма деловым. То, что надо. В конце концов она следует моде, а сейчас для Топаз выглядеть хорошо и выглядеть профессионально — синонимы.

За окном в лучах заходящего солнца купались зеленые и золотые краски Центрального парка. Топаз улыбнулась. Даже по нью-йоркским стандартам ее восхождение головокружительно. Она побыла редактором отдела очерков в журнале «Женщины США» всего несколько месяцев и стала редактором «Герлфренд»[3] — освободилось место, ее предшественница вышла замуж. Сперва Топаз и не думала претендовать на должность, она и так только что продвинулась, в конце концов, никто в двадцать три года столь высоко не взлетает, но правление объявило внутренний конкурс на открывшуюся вакансию, сотрудники могли участвовать анонимно, предложив портфель идей — начиная от макета до рекламной стратегии и распространения. И даже Нат, пока не отберут лучшего, не узнает, кто победитель.

Такая мысль пришла в голову мистеру Гуверсу, президенту компании, и Топаз поняла: ее должность — редактор отдела очерков — позволяет участвовать. Если она проиграет, никто ничего не узнает.

Два месяца она изучала литературу для подростков, музыку, смотрела телепрограммы, переворошила сотни журналов. Изучила статистику театральных касс, выяснила, какой процент составляет юная аудитория. Она обзвонила пятнадцать крупнейших рекламных агентств, работая ночами и по выходным, тайно от всех. Даже от Натана.

Пробный номер, подготовленный Топаз Росси, вызвал бурный взрыв. В нем были статьи по детскому феминизму, советы, как дешево что-то переделать из одежды, новые игры. Финансовые расчеты, идеи по продаже журнала и увеличению тиража занимали восемнадцать страниц очень тщательного исследования.

Работа Топаз настолько выделялась, что вопросов не было — она стала самым молодым главным редактором в истории журнальной группы. За шесть месяцев тираж обновленного журнала «Герлфренд» увеличился на шестнадцать процентов.

Итак, она, Топаз Росси, красивая, удачливая, и ей всего двадцать три.

Она продвигалась вверх. Натан тоже, учитывая ее головокружительную карьеру, запретил Топаз делать обзор «Ванити фэр».

«Ах так? — подумала про себя Топаз, поправляя манжеты. У нее возникло подозрение, что этот новоиспеченный начальник имеет личные причины оттаскивать ее от света рампы. — Ну, это мы посмотрим…»

А пока стоит подумать о другом. Когда Топаз узнала о появлении претендента на место редактора «Экономик мансли», она на две недели засела за заявку. У нее нет опыта в области финансов, она не работала в серьезных мужских журналах, но свои идеи Топаз Росси изложила так энергично и внятно, что Натан вынужден был показать ее труд Гуверсу, правда, дав ясно понять — другой претендент предпочтительнее.

Сегодня вечером она увидит Голдштейна — главного и единственного соперника. Топаз твердо решила доказать: женщина способна хорошо работать не только на месте, отведенном ей общественным мнением, но быть десятиборцем!

Она хотела участвовать в игре.

Она хотела получить «Экономик мансли».

Натан Розен, новый директор «Америкэн мэгэзинз», молился, чтобы Топаз вела себя как следует. Он слишком хорошо знал свою подругу, и его влияние на нее не распространялось.

Натан расхаживал по квартире, в миллионный раз проверяя, всели в порядке на давно и безупречно накрытом столе. Льняная ирландская скатерть, итальянское стекло… Он глубоко вздохнул, осмотрел гостиную и остался доволен символами успеха, окружавшими его: мраморный камин, небольшая работа Сезанна над застекленным шкафчиком в стиле Чиппендейла. Его квартира — отличный образец скромной холостяцкой роскоши, начиная от мягких кресел, обитых блестящей кожей, до стереосистемы, из которой сейчас лились звуки «Айн кляйн Нахтмузик». Он жил в одном из самых дорогих домов в Ист-Сайде.

«Не так уж плохо для сорока одного года. А с Росси я справлюсь».

Он улыбнулся. Ну, может, последнюю мысль следовало сформулировать немного иначе! Пока ему не удалось подчинить себе Топаз.

Розен стал встречаться с Топаз после той дикой ночи в редакторском кабинете «Вестсайда». Он ничего не мог с собой поделать, вплоть до сегодняшнего дня помнил, как она привередничала по поводу еды, дразнила своим телом и своей красотой, бросая вызов — подойди и возьми. Ну что ж, он так и поступил, и она оказалась неподражаема, никогда и ни с кем ему не было лучше. И ведь долгая борьба с желанием обладать Топаз — а он захотел ее сразу, как только она впервые переступила порог его кабинета, — наверняка сыграла не последнюю роль.

Существует миллион причин, по которым он не должен заниматься с ней любовью. Она слишком молода, и он ее босс. И если дела и дальше так пойдут, этот поезд уже не остановить. А что же теперь? Он, Натан Розен, директор, отвечающий не только за дела в Нью-Йорке, но и на всем Восточном побережье, должен выбрать из двух кандидатов на пост «Экономик мансли» одного. А с редактором Топаз Росси он встречается.

Топаз считала, самый простой способ — признаться. Появляться вместе на людях. Сказать Гуверсу, что они любовники, посмотреть на его реакцию. Она уверяла — ничего страшного не случится, но Натан сомневался.

Суть была и в том, что ему претила видимая банальность ситуации — сорокалетний мужчина с двадцатитрехлетней подругой, да еще подчиненной. Как таких называют? Дженнифер, кажется. Это все равно что надеть майку с надписью: «Жизненный кризис». А у него, черт побери, его и в помине нет! Все отлично: он точно знает, куда идет, куда направляется — через две двери от своего кабинета, в кабинет Мэта Гуверса. И к пятидесяти четырем годам он удовлетворит все свои амбиции.

А с другой стороны, он не мог перестать встречаться с Топаз. Она совсем не тупая блондинка Дженнифер, а сильная, уверенная в себе особа, истинная женщина; энергия и ум Топаз просто очаровывали. О Боже, а секс… Она могла швырнуть его на кровать, забраться на него, а кончив, просто сойти. Да половина мужиков компании рассталась бы с месячной зарплатой, чтобы хоть раз дотронуться до ее грудей.

Натан собирался принять решение. Она сказала ему на той неделе: или переедет к нему, или пошлет его подальше. Боже всемогущий! Топаз все время рядом… Эти рыжие волосы, эти белые груди — все сводило с ума. Она будет рядом все время. И все время будет требовать удовлетворения, все время…

От этой идеи захватывало дух!

От этой идеи становилось страшно!

Он попросил ее отложить решение до собрания, на котором будет решаться вопрос о новом назначении, но она отказывалась.

— Чем мы с тобой занимаемся после работы, не имеет никакого отношения к делу. — Он сейчас снова увидел, как, сказав это, Топаз подошла, положила руку ему на ягодицы, зная, что этим сводит его с ума, а кончиком языка залезла в ухо. — Я не могу ждать и терпеть, я хочу. Я люблю тебя, — прошептала она, и Натан Розен ощутил желание, волной пробежавшее по телу и пославшее сигналы в пах. Ему пришлось выйти из кабинета.

Он провел рукой по седеющим волосам, не зная, то ли беситься, то ли наоборот — вдохновляться. Боже, он никогда не думал, что снова придется снимать номера в отелях в перерыв на ленч — страсть к этой женщине не давала ждать до вечера.

Главное сейчас — выбор, напомнил себе Розен, пытаясь мыслями вернуться к предстоящему ужину. Может, удастся убедить правление в отсутствии протекционизма с его стороны по отношению к Топаз Росси, — он, без сомнения, станет голосовать за Джо Голдштейна, «Экономик мансли» должен вести кто-то вроде Джо. Топаз, хоть она и умна, талантлива, не та кандидатура для руководства журналом с большим бюджетом, ориентированным на мужскую аудиторию.

Пока Джо претендует на эту работу, Топаз Росси не получит ее.

Она не станет ему мстить — когда речь идет о деле, Топаз честна и справедлива. Единственное, что беспокоило Натана, — девчонка начнет подтрунивать над ним при Джо и что-нибудь ляпнет. И тогда он рискует отношениями с Голдштейном, которые очень ценит.

Раздался звонок в дверь. Господи, пронеси!

Он впустил гостей. Джо пришел на несколько секунд раньше Топаз.

— Эй, Джо, как тебе Манхэттен? — приветствовал Натан Розен свое первое открытие, по-медвежьи обнимая парня.

Розен обратил внимание на Голдштейна, когда тот был еще студентом Вартона, и пригласил его работать в отдел финансов. Голдштейн стал сенсацией, открытием. «Какой все-таки у меня нюх на таланты», — подумал Розен, необыкновенно довольный собой. Он ничуть не сомневался, что Джо будет прекрасным руководителем журнала, он уже проявил себя в «Америкэн сайентист», «Экзэкьютив офисер», «Уик ин ревью»[4].

— Привет, Топаз, — добавил он.

Ему хотелось, чтобы она оделась официальнее, ну да ладно, главное, чтобы Топаз извлекла что-то полезное из знакомства с Джо, стала бы его союзником. Она могла бы многому научиться у парня. Натан сомневался, что Голдштейну нравятся деловые дамы, хотя Топаз выглядела очень женственно и сильно отвлекала от серьезного настроя.

Да, очень отвлекала его, черт побери, его.

— Джо Голдштейн. А это Топаз Росси, редактор «Герлфренд», — представил их другу другу Розен. — Топаз, я знаю, ты просмотрела резюме Джо.

— Рада с вами познакомиться, — сказала Топаз, протягивая руку. Но почему же ее резюме ему не послали? Она смерила Голдштейна взглядом — красивый, сильный, самоуверенный. Она невзлюбила его сразу же.

Голдштейн коротко пожал руку Топаз, подавив раздражение. И его вынуждают соревноваться вот с этим? Девчонка едва из пеленок. И только посмотрите на эту юбку! Даже нет необходимости спрашивать, как она в своем возрасте достигла подобных высот. Никогда в жизни он не видел такие большие титьки и крутую задницу.

— Здравствуйте, — сухо произнес он.

Натан налил обоим по бокалу шампанского.

— Давайте начнем.

Они принялись за земляные груши и масло из спаржи.

— Итак, мисс Росси, — сказал Джо, — много ли вы знаете об экономике?

Розен сжался в кресле. О нет. О нет. Ну пожалуйста, нет…

— А почему я не должна знать об экономике, мистер Голдштейн? — спросила Топаз, разозлившись на его тон. — Потому что я женщина?

А, ты не только шлюха, но и феминистка. Прекрасно! Ну что ж, хочешь бросить перчатку, красотка? Замечательно.

— Это невинный вопрос, мисс Росси. Может быть, вы бы предпочли, чтобы я спросил о чем-то более специфическом. Как вы думаете, какая страна обладает наибольшим потенциалом для экономического роста в ближайшие пять лет? — поинтересовался Джо, безразлично ожидая неизбежного ответа: Япония.

Топаз подумала несколько секунд.

— Корея, — ответила она, — хотя вопрос поставлен слишком общо. Как можно точно сказать, что будет с нами через два года, не говоря уж о пяти?

Джо удивился. Но не показал этого. Итак, значит, она читала прошлые номера журнала «Экономист». Ну и что?

Он решил держаться агрессивнее.

— Корея — вчерашний день, — сказал он. — Вам стоит присмотреться к Китаю. Уровень роста указывает…

— Вчерашний день! — перебила его Топаз. — Что ж, если рассматривать провинции, граничащие с Гонконгом… Но остальной Китай не может стать таким же богатым, не перестроив экономику в целом…

— Ничто не мешает ему сделать это, — резко ответил Джо. — Но похоже, выставки мод в Пекине сделали вас классным экспертом.

Топаз вспыхнула. Она знала: Голдштейн работает на тот же рынок, на который ориентирован и «Экономик мансли», чего нельзя сказать о ней.

— Зато я эксперт по продаже журналов, — парировала она.

Натан схватился за голову. Никто из гостей этого не заметил.

Он так и знал, этот чертов ужин — дурацкая идея.

— Ну, Розен, как они, стали друзьями? — спросил Гуверс.

— Я… я думаю, правильнее бы сказать, они начнут здоровое соперничество за должность, сэр, — ответил директор.

Президент хихикнул.

— Что, фейерверк?

— Да, это было Четвертое июля, сэр, — ответил Натан.

Следующие два месяца борьба за «Экономик мансли» стал самым главным спортивным состязанием в «Америкэн мэгэзинз». Джо и Топаз держались подчеркнуто вежливо друг с другом на всех совещаниях, но от этой сдержанности прямо искры летели. Коллеги как завороженные наблюдали и делали ставки, хотя в первые несколько недель никто не сомневался — выиграет Голдштейн. И лишь сотрудники «Герлфренд», «Женщин США» и несколько репортеров из «Вестсайда», на глазах у которых произошли совершенно невероятные два скачка Топаз Росси вверх по лестнице, рискнули поставить на Топаз. Джо Голдштейн в конце концов старше, у него степень магистра экономики управления, он руководил тремя толстыми журналами, а Топаз только одним. Причем читательская аудитория его журналов состояла из богатых образованных мужчин.

Чем чаще Джо видел Топаз, тем меньше она ему нравилась. На втором совещании редакторов, куда их обоих пригласили, она обругала его за то, что он открыл ей дверь.

Ну что ж — пусть так, и он перестал оказывать ей знаки внимания.

Топаз села на место, рассмеявшись Голдштейну в лицо, после того как выругала. Голдштейн — наихудший тип подонка, он вроде бы возводит женщин на пьедестал, но, по сути, совсем не уважает их. Но больше всего ей не нравилось, что все в этом здании думали — «Экономик мансли» совершенно точно предназначен Джо. Ее они лишали даже шанса, и в этом Топаз винила соперника.

Рано утром Джейсон Ричман, сменивший Розена на посту редактора «Вестсайда», обсуждал готовящуюся к публикации серию статей о женщинах на руководящих должностях в церкви.

Джо засмеялся.

— Как-то доктор Джонсон заметил, — сказал он, — когда женщина читает проповедь, это все равно что собака ходит на задних лапах. Да, неудобно, дико, но вы удивляетесь, что это вообще возможно.

По комнате прокатился шумок, всем была интересна реакция Топаз Росси.

И она не разочаровала.

— Как-то Топаз Росси заметила, — передразнила она его, — доктор Джонсон — ослиная задница, и у него просто не стоит.

Раздался смех.

— Почему бы тебе просто не уняться и не поберечь время? — пробормотал Джо Топаз, выходя из комнаты.

— Да пошел ты в задницу, — прошипела она. — Я смогу делать эту работу не хуже тебя.

— Ой, не волнуйся, дорогая, — пропел Джо. — Для тебя всегда будет место в «Экономик мансли». Я непременно найду его для помощницы с таким симпатичным задом.

Он потрепал ее по ягодицам и вышел, а Топаз потеряла дар речи от ярости.

Наутро «Экзэкьютив офисер» опубликовал очерк из серии, посвященной экономистам. Джо Голдштейн, редактор, лично взял интервью у Алана Гринспена из «Федеральных резервов». Материал получил широкий резонанс, о нем говорили в программе «Доброе утро, Манхэттен!».

Через шесть недель Топаз Росси и Джо Голдштейн должны были предстать перед правлением.

13

— Давайте-ка посмотрим, как у нас все складывается, — сказал Джошуа Оберман.

Он указал на яркие графики, демонстрировавшие правлению «Мьюзика рекордс» именно то, что оно хотело увидеть. Прибыли росли, расходы снижались, и впервые за несколько лет у компании появилось несколько многообещающих программ.

— Сейчас мы можем быть довольны результатами, — сказал он. — Сэм Нил и Ровена Гордон подписали по три хороших контракта, причем Ровена умудрилась отыскать таланты в разных сферах. Ее главная певица Роксана Пердита дебютировала альбомом, он стал серебряным, а программа «Биттер спайс» вышла на восьмое место в рейтинге недели.

Лица приветствовавших были совершенно пустыми. Оберман вздохнул про себя. И чего он волновался? Нижняя линия на графике — единственная музыка, которую воспринимают их уши.

— И группы Сэма хорошо работают, — заключил он. — Но я чувствую, мы теряем большую долю рынка, ограничиваясь поисками талантов только в Англии и Европе.

— Но у нас нет базы в Америке, — возразил Морис Лебек, президент «Мьюзика Франс».

— Вот это я и хочу предложить создать, — ответил Джошуа. — Да, мы европейская компания. Но быть самой крупной компанией в мире и не иметь базу в Штатах — не годится.

Ганс Бауэр, президент «Мьюзика Голланд», скептически хмыкнул.

Джош тут же ухватил смысл этой улыбочки: Да, чего еще ждать от тебя. Ты же американец. Бауэр — его главный соперник на пост председателя «Мьюзика уорлдвайд» после ухода на пенсию Джона Уотсона в следующем году.

— Джентльмены, — продолжал старик, — вряд ли есть необходимость напоминать, что только английская компания преуспела в поисках. И только она распродала свои альбомы в прошлом году. У меня появился сотрудник с необыкновенным нюхом на свежие таланты. Как раз такой тип музыкантов наводняет Нью-Йорк. Но чтобы она могла там действовать целенаправленно, нужна база. Я не хочу, чтобы «Уорнерз» или «Полиграм» переманили сотрудника.

— А во сколько это обойдется? — спросил председатель.

Оберман назвал цифру.

— Это крупная сумма, — неодобрительно проворчал Ганс.

— Мы можем ее вернуть утроенной.

— А насколько талантлива девушка? — спросил председатель.

Оберман повернулся к боссу.

— Джон, — сказал он, — Майкл Кребс выступает у нее режиссером бесплатно.

— Еще раз, Джо, — настаивал Кребс.

Ровена сидела на стуле рядом с пультом, наблюдая за работой. Джо Хантер, певец, как раз записывал вокал для альбома «Карла».

— Ровена, заставь его прекратить, — взмолился Джо в микрофон. — Это противоречит Женевским конвенциям.

— Ну это как Майкл скажет, — беспомощно пожала плечами девушка, улыбаясь. — «Мьюзика» не вправе вмешиваться в творческий процесс.

— Да мы уже в четырнадцатый раз это повторяем, Майкл! — простонал певец. — А это только одна строчка из песни.

— Джо, давай, у тебя получится. — Кребс оставался неумолим. — Мы не можем успокоиться на чем-то второсортном. Давай снова.

— Безжалостный подонок, — вздохнул певец, но пропел снова.

Ровена обхватила себя руками. Господи, как хорошо! Хорошо чувствовать себя занятой любимым делом, это то, к чему она всегда стремилась. Хорошо, что Джо и остальные ребята стали ее друзьями, Барбара Линкольн ушла из компании звукозаписи и стала их менеджером. Ровена искала для ребят агента, хорошего бухгалтера, расписывала тур и выполняла работу целого отдела, занимающегося артистами и репертуаром, — следила за рынком. Она заботилась обо всех своих программах, но лишь «Атомик» не давал ей покоя даже ночью.

— Ну вот, теперь то, что надо, — сказал Кребс, — можешь переходить к следующей — «как хорошо увидеть тебя снова».

— Но ведь это только вторая строчка, — застонал Джо, но с удовольствием.

Майкл посмотрел на Ровену и подмигнул.

В черном свитере и черных джинсах, он выглядел потрясающе. Ровена подумала: Майклу вообще следует жить в черном. Этот цвет подчеркивал его глаза, в нем он совершенно неотразим.

Ей нравилось быть рядом с ним.

Все началось в Нью-Йорке, четыре месяца назад, когда он приехал к ней в отель и предложил показать город.

Сначала отказал, а потом дал потрясающий шанс, застав ее врасплох. Он посадил ее в один из своих чудовищных черных лимузинов и покатал по городу. Быть рядом с Кребсом — человеком, на которого Ровена молилась столько лет! С которым она не мечтала даже поговорить. А он вез ее на ужин в ресторан «Русский чай», заказывал клубнику с шампанским. А после они поехали на концерт «Аэросмит» на Мэдисон-Сквер-Гарденз и там прошли к самой сцене.

Все держались с Майклом, как с королем. У Ровены просто кружилась голова.

Кребс был очень сдержан, очень собран, что ей так нравилось в мужчинах. Она встречала красивых парней, но такого — никогда. Он решил, что Ровена Гордон представляет для него интерес, и вел себя безупречно. На шоу «Аэросмит» представил ее стольким магнатам индустрии звукозаписи, что они у нее слились в одну общую улыбку. Ровена, по словам Кребса, «самая светлая надежда «Мьюзика», «восходящая звезда», «невероятно талантливая». Кребс абсолютно всем говорил, что именно Ровена сумела убедить его выступить режиссером ее группы за так. Бесплатно.

Президенты компаний выстроились в очередь — пожать ей руку. Некоторые с ходу предложили двойную зарплату.

Но ошеломленная Ровена качала головой и улыбалась.

— А почему ты не соглашаешься? — спросил Кребс.

— Я обязана Джошу, — просто ответила Ровена, а Майкл пристально посмотрел на нее, на длинные, чисто вымытые волосы, блестевшие в ярком свете, и подумал: как здорово, что она оказалась на его пути.

— Да, конечно, — сказал он, — и не забывай этого.

В машине, по дороге в отель, он потребовал, чтобы Ровена рассказала ему все о себе.

— Я хочу знать все. И ты должна мне рассказать. Ты просто обязана, потому что я свозил тебя на «Аэросмит».

— И только-то? Майкл, так вы же будете режиссером моей группы.

Кребс покачал головой и ответил ей улыбкой, от которой у нее растаяли даже кости.

— За это ты мне ничего не должна, дорогая. Я получу свои пять процентов от продажи альбома. Я свое возьму.

И Ровена поверила.

Лимузин остановился возле отеля, Майкл галантно поцеловал ей руку. Ровену чуть не трясло.

Утром, приехав в аэропорт Кеннеди, она обнаружила, что Кребс позаботился, чтобы ее перевели в первый класс.

Она возвращалась как из сказки. Оберман хотя и желал такого результата, но на самом деле едва ли мог поверить в удачу Ровены. Он сразу назначил ее старшим менеджером и повысил зарплату. А тем временем «Атомик масс», ошарашенная возможностью работать с Майклом Кребсом, переехала в Лондон, где Ровена взяла на себя заботу об их жизни и делах. Барбара стала их менеджером, после чего все они еще больше сблизились.

У двух молодых женщин — Ровены и Барбары — было много общего. Но на фоне проблем Барбары проблемы Ровены — чепуха. Подруге пришлось преодолевать гораздо больше препятствий. Она была очень спокойная, здравомыслящая, с амбициями, ее никогда не интересовали слухи о секретаршах, кто с кем спит, выиграла ли «Манчестер юнайтед» или какая другая лига. Из-за этого ее стали называть холодной сукой, чванливой стервой, и никто не понимал, что такого Джошуа Оберман увидел в мисс Линкольн. За спиной, а иногда и в лицо, ей кидали: «Черная»; считали, что ее наняли лишь для того, чтобы доказать отсутствие расовой дискриминации.

Ровена понимала, в чем дело. Барбара когтями пробивала себе дорогу: изучила юриспруденцию в Лондонском университете, получила степень магистра экономики управления, вечерами специализировалась по теме «Закон и право в шоу-бизнесе». Преподаватели давали о ней блестящие отзывы, ее статьи публиковались в известных юридических журналах, и все равно Барбара вынуждена была страдать от унижения, поскольку снова и снова компании; в которые она пыталась наняться и где доходила до последнего собеседования, не брали на работу.

«Слишком квалифицированна», «нет опыта». И никогда не говорили правду.

Сперва Барбара подумала, она сходит с ума. Может, она себя не так подает? Но когда ей удалось разыскать список сотрудников в седьмой по счету фирме, ответ подтвердил ее наихудшие подозрения.

Ни одного черного!

Не то что один, или два, или немного. Просто никого.

Но она не хотела сдаваться. Она пыталась и пыталась, билась в разные двери, делала все, что только могла придумать. Наконец написала длинное письмо Джошуа Оберману, президенту «Мьюзика», и пометила: лично.

Оберман встретился с ней.

И тут же нанял.

Ровена слышала эту историю от самого Джоша по дороге из «Редфорд-Портерхауза». И на следующий день она пригласила Барбару на ленч — и в благодарность за то, что та помогла заставить Обермана послушать пленку, и чтобы удовлетворить свое любопытство.

Они стали лучшими подругами. Барбара была первая женщина, с которой сблизилась Ровена после Топаз Росси.

О которой она никогда не думала.

Которую она похоронила в глубинах сознания.

Сейчас, твердо сказала себе Ровена, она совсем другой человек. Она полностью преодолела социальный снобизм и никогда не предаст подругу.

Барбара с наслаждением наблюдала, как Ровена привыкала к собственным деньгам, деньгам, которые сама заработала — впервые в жизни. Барбара помогла ей снять квартиру в Холланд-парк, закупать продукты в «Маркс и Спенсер» и — что еще важнее — одежду. С тех пор как отец лишил Ровену финансовой поддержки, она почти забыла, как это делается.

— Не могу поверить, какое все ужасно дорогое! — воскликнула она, держа прелестное маленькое платье от Кризи.

— Если хочешь участвовать в игре, надо одеваться по-другому, — сквозь смех сказала Барбара, взяв у нее платье.

Ровена отказалась от элегантных рафинированных платьев, которые носила раньше, теперь она выбирала молодежные, яркие, придающие уверенный вид. Барбара предпочитала Армани, а ей нравилось вертеться в нарядах от Донны Каран. Барбара надевала «Шанель» на вечеринки, а Ровена появлялась в блистательном «Валентино». Девушки идеально дополняли друг друга.

Они стали неразлучны.

А потом, пятнадцатого марта, появился Майкл Кребс.

— Не могла бы ты подняться в кабинет к Оберману? — сказала Барбара, просунув голову в комнату Ровены. — У нас гость.

Ровена пошла наверх, ее голова была занята одним — как играет «Биттер спайс». И эти мысли так ее поглотили, что она даже не заметила, как поглядывает на нее Барбара и какими ревнивыми взглядами провожают ее секретарши на директорском этаже. Когда подруга открыла дверь в кабинет Обермана, Ровена чуть не упала.

Там стоял он. Майкл Кребс прилетел на неделю раньше, чем ожидала Ровена, и теперь в потрепанных джинсах и спортивных туфлях, в бейсбольной кепке команды «Метс» болтал, как ни в чем не бывало, с Джошуа Оберманом. Можно подумать, он занимался этим всю жизнь.

Но как хорош! Сердце Ровены замерло.

— Мисс Гордон, вот мы и снова встретились, — сказал Кребс, одаривая ее сияющей улыбкой и поднимаясь поздороваться. — Оберман, тебе очень повезло, что эта молодая леди работает на компанию.

Джош хмыкнул.

— Вы рано приехали, Майкл, — сумела выдавить из себя Ровена.

Он пожал плечами.

— У меня появилась свободная неделя, и я подумал, можно кое-что подготовить к записи. Вы могли бы собрать группу? Познакомиться со мной.

— О, конечно! — Ровена обрадовалась, что он заговорил о работе. Она почувствовала себя уверенней.

— Хорошо, — сказал Кребс, медленно оглядывая ее.

Ровена ощутила волну желания, прокатившуюся по всему телу, она покраснела и очень надеялась, что Барбара не заметит.

— Да и потом, вы мне должны показать Лондон. Я намерен пробыть здесь несколько месяцев, и мне нужна чья-то помощь — сориентироваться.

— Я не уверена, что из меня получится хороший гид, — пробормотала Ровена, но Кребс покачал головой.

— Наверняка прекрасный.

— Эй, ты не вздумай увести у меня менеджера отдела, — взволновался Оберман. — У нее три группы на шее.

— Не волнуйся, — сказал Майкл, не отводя глаз от Ровены. — Времени хватит, я просто хочу ей показать, как записывается альбом.

— Прежде для этого ты никогда не удалялся от своей студии дальше чем на десять миль, — усмехнулся Оберман.

Кребс повернулся к другу, пожав плечами.

— Ровена другое дело, — сказал он.

Две недели Ровена держалась. Она никогда не встречалась с ним наедине и вообще пыталась не думать о Кребсе. Старалась все время быть занятой — искала агента для группы, ходила на вечерние концерты, смотрела глупые фильмы. Потому что от Майкла Кребса исходила опасность. Пьянящая опасность, которую умной девушке следует избегать.

Он сильный мужчина.

Он на двадцать лет старше ее.

И он женат.

Ровена все это знала, поэтому изо всех сил сопротивлялась чувствам, а они напоминали о себе всякий раз, стоило лишь взглянуть на Майкла — говорил ли он с Барбарой, с группой, не важно. Ее неудержимо тянуло к нему.

И дело не только в том, что он профессионал-легенда, умен и, к ее искреннему изумлению, прекрасно образован. Имел две степени после университетов Чикаго и Бостона — это не что-нибудь! А фанатическая любовь к физическим упражнениям! Каждое утро он ходил в гимнастический зал в Челси. Майкл любил собак, обожал историю и заставил Ровену сводить его в Национальную галерею и Британский музей.

И Майкл Кребс любил свое дело. Страстно.

— Я хочу научить тебя всему, — заявил он. Решено. — Ты умеешь находить таланты. А это значит, твои возможности безграничны. Ты превзойдешь меня. Ты можешь завоевать весь мир. Поверь.

Ровена была смущена и взволнована его интересом к себе. Ее переполняла радость от того, как идут дела у «Атомик масс» с Кребсом. Зак Фриман, ведущий гитарист, и Алекс Секстон, бас-гитара, просто поразили ее своим растущим мастерством, Майкл поднял альбом группы на другой уровень, даже качество песен стало иным, гораздо лучше, после записи с участием Кребса. Казалось, каждый старался превзойти друг друга и произвести впечатление на режиссера. Так Майкл влиял на людей, он прирожденный лидер, без сомнения, и все старались ему понравиться и угодить.

А она сама? Порой казалось, что Майкл Кребс направляет и ее жизнь.

Конечно, Ровена Гордон не была уверена, что за чувства он испытывает к ней, может, действительно просто дружеские. Может, он видит в ней свою ученицу, и только. Да, он отчаянно флиртовал с ней, и она отвечала тем же. Но что в том плохого? Он никогда не избегал вопросов о семье, все время поддразнивал Ровену, советуя завести приятеля. Так что девушка пребывала в полном смятении, а порой боялась, что выглядит смешной.

Но иногда, заметив на себе его взгляд, начинала думать иначе.

Шли дни. Сама себе не признаваясь, Ровена пыталась привлечь внимание Майкла Кребса. Ей хотелось, чтобы он заметил ее. Как женщину, а не как сотрудника. Она каждый день мыла волосы, собираясь в студию, одевалась в ярко-красное от Джорджио, вообще стала тщательно следить за своими туалетами — облегающее серое кашемировое платье от Джорджес Реч, черный пиджак от Донны Каран, мини-юбка от Анны Кляйн. И всегда немного косметики.

А Майкл вообще перестал с ней флиртовать.

— Он даже не замечает, что я живая, — жаловалась Ровена Барбаре.

— Не говори глупостей, я чувствую, если между вами чиркнуть спичкой, вспыхнет пожар, — отвечала лучшая подруга. — Сексуальная энергия, исходящая от вас обоих, могла бы питать электростанцию.

— Он женат, — обреченно вздохнула Ровена.

— Я знаю, что он женат. И ты должна не забывать об этом. Богатые влиятельные мужчины типа Майкла Кребса съедают девушек вроде тебя на завтрак.

— Значит, ты думаешь, все, что он говорит о моих талантах, чепуха? — спросила Ровена, наматывая прядь волос на кулак.

Барбара покачала головой.

— Ну в общем-то нет, — сказала она. — Он верит в то, что говорит. Ты ему действительно правишься, но у него своя проблема — как подавить влечение к тебе.

— Нет у него такой проблемы, — помотала головой Ровена. — Он явно сторонится меня, держит дистанцию. Даже перестал знакомить с кем-либо.

— И ты знаешь почему? Потому что теперь в тебе он видит угрозу. Когда флирт был безопасным, он развлекался. А сейчас ты для него нечто иное. Он хочет тебя.

— Я думаю, ты ошибаешься.

— Увидишь, — спокойно пообещала Барбара.

Итак, сейчас Ровена наблюдала за работой Майкла с Джо, восхищаясь и определенно исходя тоской по нему.

— Ну что, старина, — сухо сказал Кребс певцу и выключил несколько кнопок на пульте.

Джо поднял руки и удалился, не говоря ни слова.

— Хорошие манеры, ничего не скажешь, может, я действительно слишком жесток с ними? — заметил Кребс без всякого раскаяния.

— Но зато песня звучит здорово, — сказала Ровена.

Она свернулась в кресле, как кошка.

— Да чего ты понимаешь? — грубо спросил Майкл. — Ты не можешь отличить дубль первый от дубля пятнадцатого. У тебя слух, как у Бетховена.

— Но я вижу, как мальчики, как вы потеете над каждой мелочью, — сказала Ровена с улыбкой.

Пауза. Они оба сознавали, что остались одни.

— Что у тебя сегодня вечером? Может быть, поужинаем? — вдруг спросила Ровена.

Кребс медленно повернулся в своем большом кожаном кресле и взглянул на нее. Он готовился к этому моменту несколько недель. Что ему ответить? Как поступить, чтобы сохранить дружбу, все то, чем он уже привык дорожить?

Но еще секунда, и он сам бы задал ей тот же вопрос.

Но ведь это ужин, просто ужин.

— А почему ты хочешь со мной ужинать? — спросил он почти грубо. — Наедине?

— Да просто ради удовольствия от компании, — торопливо ответила Ровена и густо покраснела.

— Из удовольствия побыть в компании со мной? Очень мило, но ты в моем обществе целый день, — сказал Кребс, сознавая, что говорит грубо, но не в силах остановиться. Майкл не мог оторвать глаз от Ровены, от ее стройных длинных ног, видневшихся из-под легкого голубого платья, от упругих бедер в посверкивающих колготках, от круглившихся маленьких грудей. Длинные волосы свободно падали, рассыпаясь по плечам, глаза широко распахнуты, а губы слегка раскрыты.

Вот уже несколько недель она трепещет, как тростинка, в его присутствии, она так переполнена желанием, что он физически ощущает его.

Вот уже несколько недель эта привлекательная умная девушка для него — объект едва сдерживаемой похоти.

А Майкл Кребс всегда умел держать себя в руках.

Но сейчас ему до боли хотелось обладать ею. По-настоящему обладать. Провести ее через все, научить всему.

— Ничего такого, — сказала Ровена, и ее зеленые глаза вспыхнули.

— Ты же потеряла из-за меня голову, Ровена, — уверенно сказал Кребс с непроницаемым лицом. — А я женат, у меня три сына.

— Чепуха, Майкл, — надменно сказала Ровена. — Я ничего к тебе не чувствую, ни капельки.

Они смотрели друг на друга.

Зазвонил телефон, взорвав тишину.

— Кребс, — коротко бросил Майкл в трубку. — О, привет, Оберман. Нет, все нормально. Да, она здесь. — И он передал трубку Ровене.

— Ты можешь сейчас приехать ко мне в офис? — спросил старик. — Надо поговорить кое о чем, и немедленно. Давай прямо сейчас, Ровена.

— Конечно, — сказала Ровена, усилием воли возвращаясь к делам. — Что-то случилось?

— Нет, ничего плохого. Просто давай сюда, — проворчал Оберман и повесил трубку.

Она посмотрела на Майкла:

— Мне надо идти.

— Ровена! — вдруг сказал Майкл.

Но она уже уходила, не желая углублять начавшуюся ссору.

— Мне правда надо идти. Увидимся завтра.

— Позвони мне вечером, — сказал Кребс.

Ровене очень хотелось послать его к черту, но…

— Хорошо, позвоню.

— Тебе лучше позвонить, — сказал Майкл и улыбнулся так, что у нее, как всегда, ослабели колени. Ровена почувствовала дикое желание, торопливо отвернулась от Кребса и почти бегом выскочила из студии.

— Скажи мне, Ровена, что ты думаешь о Нью-Йорке? — спросил Оберман, когда через сорок минут она уселась в кресло напротив него.

«Боже, она потрясающе выглядит, — подумал Джош. — Я не знаю, что творится в последнее время с этой девочкой. Вообще-то она всегда выглядела особенно, но сейчас — нечто. Посмотрите-ка на это бледно-голубое платье, как оно сочетается с зелеными глазами, черт побери! Ничего удивительного, что Стивенсон бесится. Как такая красивая девушка может быть хорошим работником?»

— Что я думаю о Нью-Йорке? — повторила Ровена, смутившись. — Я была там всего раз, Джош, это большой город, что я могу сказать?

— А тамошние музыкальные группы? — не унимался Оберман.

Ровена пожала плечами, и каскад волос затрепетал.

— Сейчас именно там лучшие в мире группы.

Старик удовлетворенно крякнул.

— О’кей. Давай теперь поиграем в другую игру? Что, если я сделаю тебя директором, но ты особенно не возбуждайся, название должности — для протокола, а на деле — речь идет о небольшом дочернем предприятии компании. Очень маленьком предприятии. Ну, только ради названия. И твоя работа будет заключаться в поисках талантливых групп. Со временем, я думаю, ты создашь что-то свое. Как? Справишься, если пару лет поработаешь самостоятельно? У тебя будут только бухгалтер и секретарша.

— Конечно, — ответила она, удивляясь мелочам, о которых он говорит.

— Так ты правда согласна? Ты думаешь, сможешь работать самостоятельно?

Ровена заерзала в кресле. До нее дошло: Оберман не просто играет в игру «Давай предположим, что…».

— А как же «Атомик масс»? Я бы не хотела бросать их.

Он отмахнулся.

— Да, я думал об этом. Пускай их пишут на «Миррор».

Оберман принялся ходить вокруг стола, посматривая на свою протеже, как если бы желал увидеть насквозь — как там, она правда уверена в себе?

— У меня такое впечатление, что ты сознательно решила изменить свою жизнь, когда пришла в этот бизнес, Ровена, — сказал Джош. — И я предлагаю то, чего ты хотела. Только сейчас закончилось расширенное заседание правления, поздравляю, мисс Гордон, у вас начинается новая жизнь, вы создаете для нас новую фирму. — Он наклонился к ней, и его морщинистое лицо засияло игривой улыбкой. — В Нью-Йорке.

Ровена вернулась домой часов в одиннадцать вечера. Она долго говорила с Джошем, с Барбарой, немного с Алексом и с Марком, басистом и ударником из «Атомик масс», которые как раз оказались в конторе у Барбары, когда она заскочила туда. Ровена нервничала и пребывала в эйфории.

Она щелкнула выключателем, и приятный мягкий свет разлился по светлому, почти белому ковру, элегантному дивану, обтянутому мебельным ситцем, письменному столу в георгианском стиле. Ровена скинула туфли и потопала в кухню, собираясь плеснуть себе джина с тоником, поесть перед сном. Тишину вечера взорвал телефонный звонок.

Раздраженно вздохнув, Ровена сняла трубку.

— Насколько я помню, ты собиралась мне позвонить, — сказал Майкл Кребс.

Его голос подействовал, как электрический ток. Иголочки желания кололи кожу.

Насмешливый, дружелюбный голос говорил с явным подтекстом.

— Да, я собиралась, но была очень занята, вошла буквально секунду назад.

— Ровена, для друзей всегда можно найти время, — ласково пожурил Кребс.

Ровена глубоко вздохнула.

— Но я и так много времени уделяю тебе, — ответила она.

— Я не хотел грубить, — сказал он. — И все же я прав, да?

Она почувствовала, как вспотела рука, сжимавшая телефонную трубку.

— Ты же думала об этом, правда?

— А ты нет, — сказала она.

— Сейчас речь не обо мне, а о тебе, — категорически заявил Майкл.

— Боже мой! Майкл, ты настолько самоуверен, — ответила Ровена, — у меня нет к тебе ни малейшего интереса. Совершенно.

Пауза. Она почти чувствовала, как его желание передается даже по телефону. Поздний вечер, их никто не увидит и никто не остановит. Она понимала — они оба на грани. На грани чего-то, и если это случится, пути обратно не будет.

— Ровена, — сказал Майкл.

Всего одно слово. Только одно. Оно прозвучало укором. Призывом. Как поддразнивание: ну приходи. Этот все понимающий и насмешливый тон подталкивал ее к самому краю пропасти.

С удивлением Ровена услышала свой стон, тихий звук, который не сумела сдержать.

Майкл тоже услышал. И его тело было готово — «молния» на брюках вздыбилась, ему стало больно.

— Я в отеле «Халсион», комната двести шесть, — сказал он. — Бери такси. Немедленно.

Через двадцать минут Ровена входила в отель. Ожидая ее, Кребс расхаживал по комнате, он думал о ней, воображая ее в разных позах. Его желание не унималось. Услышав робкий стук в дверь, он еле сдержался, чтобы не побежать через комнату.

— Привет, Ровена, — проговорил он, — входи.

Тяжелая дверь захлопнулась за спиной, замок щелкнул. Она созрела, она готова. Сердце колотилось громко — он, наверное, слышит. Девушка неловко стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть.

Кребс, скрестив на груди руки, бесстрастно оглядывал ее с головы до ног.

Ровена густо покраснела. Она так отчаянно хотела его, что ей казалось — сейчас упадет.

Майкл спокойно взял телефонную трубку телефона и сказал оператору, не отводя взгляд от своей поздней гостьи:

— Это мистер Кребс из двести шестой комнаты. Запишите все звонки ко мне и пришлите шампанское, пусть оставят за дверью — я принимаю душ.

Он положил трубку и поманил рукой.

— Иди сюда.

Нетвердым шагом Ровена направилась к нему.

— Ближе, — приказал Майкл, и она шагнула еще ближе, пока ее губы, влажные и полуоткрытые, не оказались в нескольких дюймах от его лица.

Глядя ей в глаза, Кребс потянул вверх платье и грубо залез в трусы, придавив рукой влажные волосы между ногами. Его палец проник внутрь, отыскав самое чувствительное место.

Ровена почти зарыдала, ноги дрожали.

— А как насчет того, что ты не испытываешь ко мне никакого интереса? Ни капельки? — спросил он, гладя ее живот.

Она не могла говорить, не могла отвести от него глаза. Гипнотизирующий взгляд Кребса, его власть над ней, умение владеть собой творили невероятное. Спазмы экстаза сжимали ее. Она не могла понять, что с ней. Ни с Питером, ни с другими мужчинами, с которыми Ровена встречалась, ничего подобного она не испытывала. Мощь его желания, вдруг подумала Ровена, как у десятитонного грузовика. Она удивлялась, как сильно он реагирует на нее. Она чувствовала это желание и раньше, и ей это нравилось, но никогда, никогда прежде ее тело ничего подобного не вытворяло.

— Скажи, — потребовал он. — Я хочу услышать, как ты это скажешь.

— Майкл, я… я думаю, ты самый красивый мужчина, которого я когда-то встречала в жизни, и я всегда, с самой первой минуты хотела тебя, — проговорила Ровена, слегка задыхаясь от признания. Она буквально вдавилась в него и, прижавшись губами к его шее, стала целовать.

— Пожалуйста, — сказала она, — ну пожалуйста.

Майкл взял ее голову и осматривал лицо так, будто хотел его выпить. Потом принялся страстно целовать, кусая губы, торопливо шаря руками под платьем. Он расстегнул лифчик и играл с сосками, гладил между ногами, а Ровена слабела от удовольствия.

— Я мечтал об этом. Ты такая красивая, такая необычная, ты способна свести мужчину с ума.

Когда он наконец усилием воли оторвался от нее, добавил:

— Я мечтал о тебе с первого раза. Я смотрел на твои губы и хотел увидеть их вокруг моей жаждущей плоти. Тебя жаждущей. Я хотел увидеть, как он исчезнет у тебя во рту.

Майкл поставил ее на колени.

— Собери волосы сзади, я хочу смотреть.

Ровена непослушными пальцами, путаясь, собрала волосы. Она почти готова была кончить. С трудом расстегнула «молнию» на брюках — под ней набухло и выпирало так сильно, что она не могла справиться. Кребс не помогал.

Наконец он вздохнул.

Она увидела. Большой. Нет, огромный. Пугающий.

Ровена всегда отказывала своим партнерам, когда они просили об этом. При одной мысли ее охватывало отвращение. Но сейчас — нет, она не может отказать Майклу Кребсу. Он так держится, он контролирует себя, и ей очень это нравится.

Она доставит ему удовольствие. И себе. Подчиниться ему.

Осторожно, сперва неуверенно, потом смелее, сильнее, увереннее она сделала это.

Кребс почувствовал сладкое облегчение от прикосновения ее языка, удовольствие охватило его целиком, настоящее чувственное удовольствие. Он понимал, она этим занимается впервые, и потому ему нравилось еще больше. Он наблюдал за ней, видел, как она в экстазе закрыла глаза, а ее мягкие пухлые губы страстно ласкают его плоть.

Потом он заставил себя отстраниться, молча повалился рядом, раздвинул ее ноги и вошел глубоко, продолжая держать голову Ровены, чтобы наблюдать за ее лицом.

В ту же секунду волны удовольствия пробежали по телу девушки, охватив всю — от паха до кончиков пальцев. У нее закружилась голова от потрясающего ощущения. Единственное, что она способна была видеть, — лицо Майкла, блестящие темные глаза, наблюдавшие за ней. Она заметалась в его объятиях, чувствуя, как он, застонав, с облегчением кончил. А Ровена продолжала испытывать необыкновенную сладость.

Наконец все улеглось, она снова заглянула ему в глаза и совершенно точно, с беспомощной определенностью поняла — она нашла свою единственную, свою великую страсть.

14

Поток лимузинов направлялся к «Виктрикс», шикарному отелю в Манхэттене.

Прием года.

Прием десятилетия.

Приглашение сюда было труднее достать, чем билеты на инаугурационный бал Клинтона. Труднее, чем на ежегодный прием после присуждения оскаровских премий. Приглашение на сегодняшний прием выделяло вас из общей нью-йоркской массы, не попасть на него — не добиться успеха в своей сфере. Социальная смерть. Немедленная.

Нечто особенное было в этом приеме, и даже не сумма, в которую он обошелся (предполагалось, одиннадцать миллионов долларов). Это не просто гимн американским излишествам, Элизабет Мартин мало интересовалась мультимиллионерами и миллионерами. Она интересовалась не самыми богатыми, но самыми лучшими.

Элизабет было двадцать восемь лет. Она вышла замуж за богатейшего человека в западном мире, и единственное, на что она обращала внимание, был успех. Она бросала свои приемы под ноги людям, занимающим ведущие места, а что у них на банковских счетах — несущественно. Если вы не способны состязаться на международном уровне — у Элизабет нет для вас времени.

Ее приемы — только для самых великих. Просто великие позаботятся о себе сами.

Молодой хладнокровный дерзкий Манхэттен хозяйничал на балу избранных.

Топаз Росси и Ровена Гордон были приглашены.

Оберман появился в новой квартире Ровены в восемь вечера. Не могло быть и речи, чтобы не пойти на прием. Ровене нужен сопровождающий, ведь она никого не знала в Америке, и к тому же приглашение — на одно лицо, никаких жен, мужей или любовников.

— Джош, входите! Открыто! — крикнула Ровена из ванной.

Он огляделся весьма довольный. У Ровены не было времени заниматься поисками квартиры, и она согласилась на первое, что он ей порекомендовал, и его вкус, как всегда, не подвел. Фасад дома отделан элегантным белым камнем, готические резные гаргульи переплетались вокруг колонн крыльца, холл отделан полированным черным гранитом. В доме надежная незаметная круглосуточная охрана. Ровена занимала четыре комнаты с высокими потолками, отсюда открывался потрясающий вид на Центральный парк. Несколько маленьких английских акварелей и замечательную георгианскую мебель она выбрала сама. Он удовлетворенно кивнул: самому молодому директору филиала их фирмы не стыдно жить в таком месте.

— О Боже! — воскликнул он, когда Ровена вышла в гостиную.

На ней было белое шифоновое платье от Унгаро с завышенной талией в стиле Регентства, юбка расходилась мягкими фалдами, но платье облегало фигуру так, что вырисовывались все контуры. Шифон украшали редкие маленькие розочки, оттеняющие цвет лица — персиково-кремовый. Ровена собрала волосы в царственный пучок, заколов несколькими гребнями из черного дерева. Рубины блестели в ушах, а также вокруг шеи и на запястье, причем висячие серьги подчеркивали чувственность движений головы и сверкающие зеленые глаза. Носки нежно-розовых атласных туфелек выглядывали из-под платья.

— Вам нравится? — волнуясь, спросила Ровена.

— Дорогуша, ты выглядишь невероятно, — признался Оберман с отцовской гордостью. — Выпей, тебе это необходимо.

— Ну, раз вы так считаете, — она улыбнулась. Все-таки он душечка. Она надеялась произвести такое же впечатление на двух человек, ради которых и старалась, — на Майкла Кребса и Топаз Росси.

Топаз получила приглашение с золотым обрезом на работе в тот момент, когда заканчивала самое трудное объявление в «Герлфренд». Ее пригласили в числе четырех из «Америкэн мэгэзинз». Миссис Александер Мартин будет иметь удовольствие принять мисс Росси в среду, 2 июня, на приеме из четырех актов. Отель «Виктрикс», 8.30 вечера. Одежда по вашему выбору.

Чуть не две недели она судорожно размышляла, в чем пойти, потом решила — чем меньше на ней будет, тем лучше. И надела платье от Шанель из легкого зеленого шелка, облегавшего ее, как оболочка. Она подобрала соответствующего цвета туфли. Волосы распустила, никакой косметики, никаких украшений Такое платье позволяло фигуре говорить самой за себя, оно повторяло все изгибы тела, как еще одна кожа. А цвет — иссиня-зеленый — придавал особую глубину кобальту глаз. Топаз знала — ее вид способен остановить уличное движение.

Натан Розен, Марисса Мэттьюз и Джо Голдштейн тоже шли на прием, и поскольку все были до смешного занятые люди, они встретились только в лимузине.

Натан был в смокинге.

Джо — в смокинге.

На Мариссе оказалось какое-то творение из шести слоев органзи, отделанное серебряной нитью, вся она с головы до ног была густо усыпана золотистыми блестками. К этому Марисса добавила три ряда жемчуга, а также сапфировые и бриллиантовые браслеты.

— Дорогая, что такое? Разве ты не могла хотя бы взять напрокат в чем пойти? — спросила она Топаз, скользнувшую на кожаное сиденье, в то время как и Натан, и Джо буквально раздевали ее глазами.

— А я и не знала, что мы едем на маскарад, — ответила Топаз. — Как оригинально ты нарядилась — новогодней елкой.

Натан торопливо отвернулся, еле сдерживая смех, и лимузин тихо тронулся.

Ровена вцепилась в руку босса, пытаясь сдержать дыхание.

Зал для балов в двадцатичетырехэтажном отеле «Виктрикс» был превращен в живописный сад с каменными дорожками, направо и налево — апельсиновые деревья в полном цвету, наполнявшие воздух ароматом. Официанты в ливреях разносили на подносах из красного дерева икру и трюфели. Они следили, чтобы марочное шампанское заполняло каждый бокал не меньше чем наполовину. Гирлянды маленьких колокольчиков свисали с деревьев, наполняя все помещение нежным звоном. Белые павлины бродили среди толпы.

И что за толпа! Ровена прошла мимо Мадонны, а потом обнаружила, что они с Джошем едут в одном лифте с Арнольдом Шварценеггером и Си Ньюхаузом, главным магнатом группы журналов «Конде Наст». Оберман, направляясь за шампанским для Ровены, чуть не задел локтем Генри Киссинджера, оживленно беседовавшего с Генри Крависом.

— Давай смелей детка, — сказал он. Старикан в свои семьдесят два чувствовал себя отлично. — Я хочу представить тебя некоторым.

В следующие десять минут Ровена Гордон, которая жила и дышала только в мире музыкальною бизнеса и готова была умереть за него, оказалась на седьмом небе.

— Ахмет Эртеган. Ровена Гордон.

— Ровена, ты не знакома с Сильвией Роун? Нет?

— Томми Моттола. Клайв Дэвис. Мишель Энтони. Джо Смит. Алан Леви.

Ровена пожимала руки, с трудом подавляя желание сделать книксен.

— Это Рик Рубин, — сказал Джош, представляя громилу, рядом с ней казавшегося настоящим медведем.

«Боже мой, — думала Ровена, пожимая руку принцу хеви-метал. — От него исходит запах тестостерона».

— Мне нравится «Атомик масс», с которым работает Кребс, громко заявил Рубин. — Об этой группе много говорят.

— Да, они великолепны, — согласилась Ровена, сияя от гордости. — А я думаю, вы потрясающее поработали с группой «Разрешается болеть».

— Спасибо, — кивнул Рубин.

— Ровена, перестань флиртовать со всеми подряд, — громко велел Джош, заставив ее еще больше покраснеть.

— Убирайся с моих глаз, Оберман, — дружелюбно посоветовал Рубин.

— О Господи! Батман и Робин! — воскликнул Оберман, хватая двух мужчин, проходивших мимо.

— Привет, джентльмены! Подойдите, познакомьтесь с новым представителем моей фирмы в Нью-Йорке. Ровена, познакомься-ка, а потом подпиши с ними контракт на программу, за которую они возьмутся.

Ровена испугалась, что сейчас уронит бокал. Боже милостивый, два самых легендарных менеджера в мире…

— Эй, привет! Рады вас видеть, — сказали Клифф Бернстайн и Питер Менсх.

— Ну как вы находите Нью-Йорк? — поинтересовался Бернстайн, на все плевавший и явившийся на бал в рубашке и джинсах.

— О, он очень большой, — пробормотала Ровена. Силы покидали ее, она едва могла поддерживать разговор.

Мужчины добродушно согласились — Нью-Йорк действительно велик, — а потом завели оживленную беседу о перспективах «Метс» в этом сезоне, они очень смешно говорили — одни начинал фразу, а другой заканчивал.

— Сделай мне одолжение, — тихо сказал Оберман после их ухода, — никогда не занимайся любовью с этими парнями.

— Но я и не собираюсь.

На другом конце сада Топаз тоже пребывала на седьмом небе. Потому что Натан наконец познакомил ее с Тиной Браун. И она похвалила ее за «Герлфренд».

— Извини меня, Марселла, — ухмыльнулась Марисса, отталкивая Топаз, не хотевшую уходить от изысканно одетой редакторши британского журнала «Космополитэн». — Топаз, разве ты не была знакома с Ровеной Гордон во время учебы?

— А что? — резко спросила Топаз.

— Да то, что вон она, — промурлыкала Марисса.

Случилось так, что именно в этот момент Ровена бросила взгляд влево и застыла, парализованная на месте.

Они не видели друг друга три года.

— Леди и джентльмены! — объявил официант — Ужин подан.

Элизабет Мартин, как все согласились, на этот раз превзошла самое себя. В меню эта часть приема называлась «Акт второй: сказочная еда». И так оно и было.

Обеденный зал выглядел, как глава из книжки «Чарли и шоколадная фабрика» В центре стоял стол на двести персон, утопающий в слащавой пышности. Миниатюрные поезда бегали по столу. В вагонетках одного лежали перепелиные яйца и сельдерей, в другом — шоколадки от Годива, а в третьем — икра. Роботы-люди дерганой походкой перемещались среди гостей с подносами — шампанское, первоклассные вина, свежедавленый малиновый сок, холодный чай и кока, разлитая в стеклянные бутылочки. Невзирая на время года, атрибуты самых разных детских праздников виднелись повсюду. Тыквы с зажженными свечами и вырезанными улыбками, фейерверки для Четвертого июля, пасхальные яйца и шоколадные кролики, новогодние елки, украшенные блестками и безделушками, а под ними — подарки, которые каждый из гостей должен был взять сам: часы «Роллекс», серебряные запонки, флакончики духов «Джой», «Шанель № 5». И все просто не знали, куда смотреть.

— Черт побери, как экстравагантно! — расхохотался Джо Голдштейн, сидевший с той же стороны стола, что и Топаз.

— Ужас, — согласился Натан.

Все собравшиеся, весь цвет Нью-Йорка, смеялись, улыбались и начинали расслабляться. Никто в жизни ничего подобного не видел. Это выбивалось из рамок нормального.

Когда официанты в костюмах пингвинов подавали мусс из копченого лосося и глазированные жареные овощи, гости стали разворачивать подарки, лежавшие перед каждым. Пакеты разных размеров и форм. Ахи и охи слились в восторженный хор. Некоторые довольно долго размышляли, пытаясь определить, какому гостю — какой подарок. Элизабет явно взяла на себя роль волшебницы. В пакетике обнаруживался желанный предмет, тот, о котором человек мечтал, но не мог себе позволить.

— О Боже мой! — воскликнула Топаз, осторожно снимая тончайшую бумагу с письма, написанного академическим стилем. «Дж. Р.Р. Толкиен» стояло в конце.

— Не могу поверить, — сказал Джош Оберман, вынимая маленькое яйцо Фаберже. — Не может быть, мне ведь так хотелось.

— Взгляни, Джо, — Натан Розен показал потрепанный футбольный мяч с автографами всей команды «Джайентс».

Гости принялись за еду, и воцарилась тишина.

Топаз ничего не могла есть. Она ковыряла в тарелке, пытаясь удержаться и не смотреть на Ровену. Отвращение, которое она испытывала, узлом стянулось в желудке, переворачивая нутро. Боже, все такая же! Английская, холодная, высокомерная. Потрясающе красивая, с совершенным чувством вкуса. Ровена могла надеть на себя столько рубинов, сколько хотела, и ей здорово, а Марисса выглядела в своих украшениях вульгарно. Ну посмотрите на нее, она ни на кого и ни на что не обращает внимания.

«Я поклонялась тебе, ты, ненавистная сука, — думала Топаз, задыхаясь. — Я делилась с тобой всеми секретами, а для тебя это ничего не значило».

Она почувствовала такую слабость, что подумала — сейчас расплачется. Горькая боль от предательства Ровены снова накатила на нее. Ужасная боль от предательства единственной подруги. Ровене она доверяла как себе, именно эта боль научила: дружба — сплошное притворство, и единственный человек в мире, кому можно доверять, — она сама.

Ровена вдруг выпрямилась, выпятив грудь. Она решила не показывать, насколько ей плохо, чувствуя, как голубые жесткие глаза Топаз Росси буравят ее шею.

Да, она предала подругу, обманула ее, увела любовника и оправдывалась перед собой принадлежностью к своему классу. Как и отец, отказав непокорной дочери в помощи. Во всем виновата система, ее Ровена отвергала как архаичную, отжившую — остатки британской империалистической фанаберии, которую следует забыть.

«Но ты воспользовалась этим при первом удобном случае — против итальяшки», — ворчливо упрекнул тихий внутренний голос. Ровена потрясла головой, желая отбросить прошлое. Она больше не будет думать о Топаз! Чего ради смотреть на нее? Столько воды утекло, разве нет? Боже, в колледже они были совсем детьми.

Гнев пополам с виной. Ужасный заголовок в газете «Червелл» вдруг вспыхнул перед глазами.

Ровена отодвинула стул, поднялась, поправила фалды платья. Пар тридцать мужских глаз неотрывно следили за движением ткани вокруг ее бедер.

В атмосфере возникла напряженность. Главное блюдо еще на столе, что она делает?

— Садись, — прошипел Джош Оберман.

Ровена не слышала босса, направилась туда, где сидела Топаз, и какая-то женщина вскочила со стула поздороваться с ней.

Совсем недалеко сидела Марисса Мэттьюз, охотничий нюх которой был безупречным: что-то не так. А это «не так» — самое то для колонки сплетен в номер за пятницу. Она напряглась, боясь пропустить хоть слово.

— Ты, Ровена, наверное, чувствуешь себя, как в аду, — с горькой сдержанностью сказала Топаз, — еще бы — проводить вечер в гостях у этих низких буржуев, сидеть за одним столом с ними и есть то же, что они.

— Я вижу, у тебя отлично идут дела в «Америкэн мэгэзинз», Топаз, — ровным голосом проговорила Ровена. — Хотя ничего удивительного — в журналистике проститутки быстро поднимаются вверх. Ну и как, спать с интервьюируемыми — высший класс?

— Неудивительно, что и ты преуспеваешь в своем бизнесе, Ровена, — ответила Топаз, едва сдерживая ярость. — В этой сфере очень мало женщин, так что ты можешь внести достойный вклад в дело феминизма, помогая мужикам заниматься их хеви-метал.

Они сверлили друг друга взглядами, скованные присутствием блистательной толпы.

— Здесь мое поле, — прошипела Топаз.

— Было твое, — резко ответила Ровена.

Обе девушки молчали. Потом медленно отвернулись друг от друга, и Ровена отравилась на свое место.

Майкл Кребс осторожно пробирался к Ровене сквозь танцующих. Он не любил танцевать, но ему нравилось смотреть, как его красивая женщина грациозно вращается в объятиях то одного, то другого магната. Ее интеллигентность и ее самообладание завоевали Нью-Йорк. Мужчины думали, что она снежная королева, а он-то знал лучше.

— Ты не против, если я помешаю? — сказал он известному кинорежиссеру, тут же разозлившемуся — он хотел обсудить с Ровеной какой-то новый проект.

Ровена, искавшая Майкла весь вечер, попыталась остановить себя и не таять сразу в его руках. Майкл не любил эмоций, он требовал полной отрешенности, и, возможно, именно эта способность помогала ему выкинуть из головы обручальное кольцо, поблескивавшее на левой руке, подумала Ровена с новой мукой.

Кребс легко закружил ее в спокойном ритме вальса, положив руку на талию. Он почувствовал реакцию ее тела на прикосновение, как будто через нее прошел электрический ток. И его плоть отозвалась. Сила вожделения пугала, он знал: стоит ему просто взглянуть на нее — она сразу тает.

— Ты замечательно выглядишь, — тихо сказал он ей.

— Спасибо, Майкл, — ответила Ровена, решив держаться спокойно. — Ну что за прием!

— Да, — сказал Кребс обычным тоном. Мы встретимся с тобой в вестибюле через десять минут. Не извиняйся перед Джошуа, а просто спускайся.

Ровена почувствовала знакомые признаки нахлынувшей страсти.

— Но я не могу… — пробормотала она.

— Можешь, — заявил Майкл Кребс.

И Ровена, увидев решительный блеск темных глаз, жесткие с проседью волосы и красивое безразличное лицо, поняла: она сделает все, что он захочет.

— Но ведь вечер… — попробовала она слабо возразить.

— Я знаю, что сейчас будет, — прошептал Майкл ей в ухо. — Так что тебе незачем оставаться и смотреть. В третьем акте все спустятся на четырнадцатый этаж, там сделан каток. А в четвертом акте все поднимутся в сады на крыше, а оттуда на вертолетах гостей перекинут на частный стадион Алекса Мартина, посадят в два самолета, отвезут на танцы во Флориду и вернут обратно.

— Ты шутишь! — выдохнула Ровена.

Кребс нетерпеливо пошевелил рукой.

— Нет, не шучу, но я хочу тебя, и ты никуда не поедешь.

Он еще раз посмотрел на девушку, на ее светлое платье с розочками, на рубины, сверкающие на длинной шее. Она вернулась к себе настоящей. Все эти маленькие аристократки из богатых семей, поиграв на стороне, возвращаются. Она истинная представительница своего класса, европейская леди, о которой Кребс мечтал еще в колледже. Если ему случалось поговорить с такой, он бормотал и заикался, а сейчас он достиг всего, чего хочет она, и в этом новом мире, где класс как таковой не ставится ни во что, он — лорд, а она — крестьянка.

Майкл Кребс, мужчина вдвое старше Ровены Гордон, ее наставник в бизнесе и учитель в сексе.

Он прикоснулся пальцами к ее груди и почувствовал, как Ровена невольно вздрогнула. Он возьмет ее вот такой, не даст ей раздеться. Он хочет увидеть эту английскую леди в прекрасном бальном туалете на коленях перед ним с его плотью во рту. Он жаждет увидеть, как стараются ее теплые мягкие губы и страстный язык, и он кончит… Это первое. А потом, немного позже, он заставит ее поработать руками и губами, снова привести его в полную готовность.

Чтобы он смог поставить ее в постели на четвереньки, задрать этот элегантный шифон и овладеть ею. Выбить из нее эту британскую сдержанность. Ровене Гордон придется как следует ублажить его. Она должна заработать свой секс.

Топаз пристегнула ремень, когда самолет взмыл в небо над Нью-Джерси. У нее появилось второе дыхание без всяких наркотических таблеток, которые глотали большинство гостей. Стюардессы в синей форме расхаживали по широким проходам частного самолета, предлагая пассажирам орхидеи, сигары и крошечные бутылочки с коньяком.

Марисса, страшно возбужденная ссорой, о которой поведает всему миру, уже позвонила обрадовать «Фрайди пипл».

Топаз знала о горячем желании Мариссы и ухмылялась: пусть в этой войне будет только один победитель. Нью-Йорк — ее беговая дорожка, она родилась и выросла в Америке, а эта высокомерная сука здесь просто не выживет. Все заметили — Ровена Гордон не дождалась конца вечера, а Топаз успела переделать столько дел…

Она похлопала Джо Голдштейна по плечу. Конечно, он надменный ублюдок, но им можно воспользоваться.

— Да, Росси? — сказал он, погруженный в «Уолл-стрит джорнэл».

— Джо, — спросила она, — что ты слышал о рок-группе «Атомик масс»?

Ровена стояла около каких-то стеллажей, держась рукой за стол, раздвинув ноги и прикрывая другой рукой рот, чтобы заглушить стоны.

Майкл стоял напротив и совершенно равнодушно работал, заставляя ее смотреть, как он это делает. Он чувствовал ее молодое упругое нутро, стиснувшее его плоть, горячее от удовольствия. Она дрожала, пребывая на грани неописуемого восторга, и безмолвно умоляла подарить его ей.

— Да, конечно, — сказал он в телефонную трубку, — нет. Второй альбом «Атомик масс», Джош? Я найду на него время. Да, хорошо. Ну что я могу тебе сказать. Два процента от ничего — это и есть ничего! Ну конечно! Ты же знаешь, я люблю иметь дело с тобой, Оберман. И с Ровеной Гордон. Она мой очень хороший друг. Да, и очень талантливая.

Он чувствовал — она сжалась, она уже не в состоянии терпеть.

— Ну хорошо, я найду тебя позже, — сказал Кребс обычным голосом и положил трубку.

Он вошел в нее глубже.

— Тебе нравится, да? — спокойно спросил он. — Тебе нравится, что я занимаюсь с тобой этим и одновременно веду деловые переговоры?

Глаза Ровены стали дикими, она не могла произнести ни слова, только всхлипывала.

— Боже мой, реки страсти! — сказал он. — Ты ведь просто рабыня секса, да? Это то, о чем ты мечтала? Так хорошо, как ты думала? Как воображала?

— О Майкл, Майкл, — рыдала Ровена, отдаваясь своей страсти, своему желанию.

Кребс ухмыльнулся, его собственное наслаждение достигло предела…

Ровена Гордон теперь навсегда в Нью-Йорке. И она принадлежит ему.

15

Топаз стояла перед окном в своей новой спальне и смотрела на Виллидж.

Над элегантными домами из красного кирпича распростерлось сияющее голубое небо, а впереди ее ждал очередной изматывающий день. Она посмотрела вниз, как будто хотела впитать силу этого города. В конце концов, она теперь жительница Нью-Йорка.

И город сам должен ей помочь.

Она отвернулась от окна и пошла в гардеробную, утопая в пушистом голубом ковре, удовлетворенно отмечая взглядом предметы обстановки от самых модных фирм, особенно огромную постель с шелковыми простынями, все еще скомканными после ночи с Натаном, — они обновили ее.

Натан Розен. Ее любовник. Ее партнер.

Сегодня ночью он был просто восхитителен. Ласкал, гладил, целовал везде. Прямо как в первые недели их связи. А ведь в последнее время это стало так редко. «Давай не будем спешить». «Потом». «Дорогая, я сейчас ужасно вымотан». И так несколько недель подряд.

Нельзя сказать, чтобы они вообще не занимались любовью. Иногда занимались.

Топаз затянула пояс шелкового халата от Ива Сен-Лорана, чувствуя, как ткань, точно вода, обтекает тело. Ее груди, несмотря на тяжесть, с уверенностью молодости как бы устремлялись в небо.

Она посмотрелась в зеркало, занимавшее всю стену, крутанулась на месте, довольная собой, — ей совсем не надо их подтягивать. Хотя в ту секунду, когда поддерживала руками, подумала: а может, и стоит. Зачем ей обвисшие груди — у нее достаточно денег, чтобы изменить нее, что хочется. Конечно, Ровена Гордон скривилась бы: пластическая хирургия — это безнравственно, ну и пошла она в задницу. Это — Америка, здесь бледный вид и сексуальная сдержанность — не то, чем стоит гордиться.

Топаз потрясла головой, точно желая отбросить мысли о Ровене. Боже мой, она сдерживала свой гнев, будто запечатанный в бутылку, годами. Так что он может подождать еще несколько часов.

Ее итальянская кровь кипела от жажды мести. Она все еще не могла поверить: Ровена Гордон среди ужина встала и подошла к ней. Конечно, она знала, что Ровена в Нью-Йорке и будет на балу, знала и об «Атомик масс», группе, о которой ходит столько разговоров в музыкальных кругах.

Британцы любят сенсации.

Режиссер Майкл Кребс. Совершенно бесплатно.

Пять молодых парней появились на Эм-ти-ви с таким видом, будто готовы всех съесть живьем.

На этой неделе дебют, они рассчитывают на мощный прорыв.

Если верить слухам, «Атомик масс» должен свалиться миру на голову как крупнейшая группа после «Нирваны».

Знать такое раньше всех — для Топаз дело жизни. Пусть смеются другие, но она помнила страсть Ровены к музыке, как помнила все об этой гордячке. В дни монашеской жизни в Оксфорде страсть к рок-музыке была единственной мятежной чертой ее уравновешенной личности. Она всегда была элегантно одета, изящна, с томиком стихов средневекового поэта под мышкой или другой умной книгой, во всяком случае, это не были романы Джоан Коллинз или Джона Гришама. Но любовь Ровены к рок-музыке была так велика, что скрыть ее она не могла. Даже ради того образа, который так тщательно строила.

Топаз не собиралась недооценивать противника, это была бы ошибка любителя, не профессионала. Ровена Гордон виновата перед Топаз Росси.

И заплатит.

«Стоп, я же сказала — не буду сейчас о ней думать», — сделала себе выговор Топаз и пошла на кухню. Свет, льющийся с неба через широкие окна, затопил полированный деревянный пол, дорогой дубовый стол и самую современную плиту, на которой настояла Топаз. Впрочем, ей пришлось настаивать на всем. Чтобы они поселились вместе, чтобы Натан продал свою квартиру. Сама она тоже рассталась с изысканной квартиркой одинокой девушки. Раз уж они собирались быть партнерами, убеждала она Ната, они и должны быть ими — в любви, в деньгах, во всем.

И кто станет отрицать, что все получилось здорово, спросила она себя, включая кофеварку, чтобы Нат, вернувшись с утренней пробежки, выпил кофе. Объединив средства, они купили дом, настоящий дом, в центре Манхэттена. 10-я Западная улица, прямо в Виллидже, состоящем из особняков. Очень удобный дом для пары, работающей в прессе. У них даже есть сад, ну хорошо; крохотный кусочек, но для нее это кое о чем говорит.

А именно: мы очень богаты.

Итак, думала Топаз, они правда богаты. Кто может отрицать? Натан — директор «Америкэн мэгэзинз», она — редактор «Герлфренд» и скоро станет редактором «Экономик мансли».

Что бы там ни думал Джо Голдштейн.

Джо, покачивая бедрами, внедрялся все глубже, ощущая ее жар, чувствуя, что она подходит к кульминации. Возбуждение расходилось по всему телу, заставляя кровь превращаться в жидкий огонь. Он нежно ласкал прекрасные груди, прихватывая ртом распухшие соски, то облизывал, то сосал, она восторженно стонала, и эти звуки еще сильнее возбуждали его. Они перевернулись, и она оказалась сверху, крашеные светлые волосы растрепались и упали на лицо, а глаза блаженно закрылись. Он не сбивался с ритма.

Он взял ее груди, сильно сжал, чувствуя приближение конца. Лицо Лизы, исказившееся в экстазе, подействовало на него как пусковой механизм. Он всегда испытывал удовольствие, видя, как женщина получает его, и всегда старался, чтобы она захотела еще.

Перед последними секундами Джо весь собрался и потом рванул вглубь, касаясь маленького нежного местечка, о котором некоторые сексологи и большинство женщин говорили — ничего такого нет. Но не женщины, имевшие дело с Джо Голдштейном.

Он знаток женщин, и это помогает. Конечно, усмехнулся Джо, помогает и величина твоего достоинства — двенадцать дюймов.

— Джо! — вскрикнула Лиза, и ее плоский живот задергался. — Джо! Джо! О Боже, о Боже!

— Лиза, — выдохнул он, чувствуя, как все внутри разорвалось и выбросилось в нее.

Несколько секунд они лежали неподвижно, стараясь обрести дыхание.

— Боже мой! Ты самый лучший, — сказала она, скатываясь с него и убирая влажные волосы с глаз.

— Ты сама замечательная, — автоматически ответил он. — Всегда.

Она поднялась и медленно пошла в душ, как бы выставляя напоказ свое упругое плотное тело с красивой грудью и ногами, может, несколько тяжеловатое в бедрах. Крашеные волосы у корней слегка отросли. Джо и Лиза уже несколько лет занимались любовью. Она была замужем за финансистом с Уолл-стрит, у которого редко получалось в постели, и любовников выбирала осторожно, кстати, так же тщательно, как и сам Джо партнерш. Мужчина не должен состоять в другой связи, иметь перед кем-то обязательства, он должен быть на многое способен в постели. Лиза Фостер — чувственная особа, но и истинная материалистка. Она не хотела никакого риска. Так же, как и Джо.

— Дорогой, ты вполне мог бы участвовать в конкурсе на лучшего любовника в мире, — сказала Лиза, прощаясь с ним. Ярко-розовый костюм от Унгаро здорово оттенял ее румянец.

Джо улыбнулся и поцеловал ей руку. Ему нравилась Лиза. Женщины вроде нее стоили того, чтобы спать с ними, им несложно угодить, с ними легко заниматься любовью, и они не собирались колотить тебя большой феминистской палкой. Она наслаждалась разницей между мужчиной и женщиной и менее всего хотела обсуждать ее по пять часов подряд. Уж наверняка Топаз Росси презирала бы женщину типа Лизы. Паразитка, проживает деньги мужа, сказала бы она, или что-то в таком духе.

Голдштейн раздраженно закурил. Одна мысль об этой девице портила ему настроение. Он пошел в кухню, взял пару булок, намазал плавленым сыром, налил кружку свежего кофе и включил Ай-би-эм. На экране появились заметки для выступления на заседании совета компании. Речь обещала получиться прекрасной, отлично подготовленной и доходчивой.

Джо почувствовал себя лучше. Да, речь сразит всех наповал, «Экономик мансли» — его, к тому же имя Джо Голдштейна уже появлялось в этом серьезном новом ежемесячнике с глянцевой обложкой, адресованном мужчинам. У него есть опыт руководства тремя журналами такого типа и уровня, и весьма успешный, на презентации он сможет похвастаться не только умением увеличивать тираж издания, но и степенью магистра экономики управления, полученной в Вартоне, где и нашел его Розен, а это заведение очень ценится у американцев. Джо давал свои предложения по снижению себестоимости изданий, помогал проверять контракты, приобретать новые издания.

Голдштейн не просто великолепный редактор, он — бизнесмен, и «Экономик мансли» — трамплин для прыжка в правление.

Топаз Росси! А с какой стати вообще возникла ее кандидатура? Правда, после пары недель в нью-йоркском офисе Джо понял — он ошибался, видя в ней пустую особу с шикарной грудью. Она очень талантливая журналистка — ее колонка пользовалась бешеным успехом, и прекрасный редактор в «Женщинах США». Ну а с «Герлфренд» сотворила просто чудо. Но девчонка возглавляла пока только один журнал! Причем для девочек-подростков. Никакого опыта в бизнесе. Ну, училась она вечерами — большое дело! Всего этого недостаточно, чтобы руководить журналом, адресованным высокообразованным мужчинам.

«Так почему я, Джо Голдштейн, должен позволить ей стоять у меня на пути? — сердито подумал Джо. — Я заставлю ее писать кипятком из-за «Экономик мансли» Вот и все. Конец истории».

Но это не был конец истории.

Топаз Росси прочно поселилась в голове Джо Голдштейна, и это ему совсем не правилось. Ужасно не правилось. Она раздражала его и постоянно беспокоила. Обычно, когда на его пути встречалась женщина, которую он не выносил, он ее просто выбрасывал из головы. Полно других дел, требующих внимания, сосредоточенности, а раздражение бесплодно, бессмысленно. Оно ничего не дает, а только разрушает. Пустая трата времени — не для него.

Но Росси, похоже, не собиралась оставить его в покое.

Может, причина в ее крайнем феминизме? Да, пожалуй, нет, разве он мало повидал этих жутких баб? Или дело в характере Росси — нахальном, смелом? Она все лепит в лицо и, похоже, специально путается у него под ногами — то громко здоровается с сотрудниками «Герлфренд» через коридор, то тащит макеты мимо его офиса, направляясь в свой и приветствуя по пути каждого встречного, будто все в этом чертовом здании ее лучшие друзья. Странно, но, кажется, так и есть. От этого ситуация еще хуже. На собраниях Росси со всеми держалось очень вежливо, обаятельно улыбалась, но его она просто не замечала. В Лос-Анджелесе, где раньше работал Голдштейн, в дочерней компании «Америкэн мэгэзинз», он привык — люди, чтобы чего-то добиться, время от времени идут на компромисс. Но не такова мисс Росси. В ее словаре скорее всего вообще нет слова «компромисс». Она готова спорить два часа, но не уступить хоть что-нибудь.

А ее манера одеваться, продолжал размышлять Джо, возвращаясь на кухню доесть булку. Он взглянул на «Роллекс». Восемь сорок. Пора двигаться. К счастью, костюм от «Брук Бразерз» уже отглажен, белая рубашка висит на спинке стула. Да, манера одеваться. Совершенно невозможная для рабочей обстановки. Все в обтяжку. Яркие краски. Именитые дизайнеры. Дорогая ткань. В общем-то она могла показаться и вульгарной, но следует согласиться — у нее есть чувство стиля, своего собственного, неповторимого, основанного, если угодно, на самоуверенности. Он никогда не встречал рыжеволосой, отважившейся носить шокирующе розовый костюм от Вивьен Вествуд, но она в нем выглядела бесподобно. Да, одно присутствие этой наглой, бесстыжей итальянки — уже угроза ядерного взрыва. И это лишало покоя Джо Голдштейна.

Джо быстро оделся, он не суетился и не волновался насчет своего вида.

Его это никогда не беспокоило.

Конечно, он время от времени думал о Топаз. Фантазировал. Воображал всякое. Черт побери, девчонка и впрямь очень красива, и у нее самая лучшая фигура, которую он когда-нибудь видел даже на обложках «Плейбоя».

Ну и что? Когда он пытался представить ее обнаженной на ковре, то сразу вспоминал нечто приводившее его в исступление. Например, как в последний раз она пожала ему руку на заседании редакторов со всей теплотой, на которую способен айсберг.

Джо пробежал глазами экземпляр речи и положил в кейс. Сейчас не время думать о Топаз. Остался день, всего один день, и правление назовет редактора «Экономик мансли».

Джо Голдштейн хорошо потрудился над речью, больше, чем когда-нибудь. Возможно, и сказывалась некоторая неуверенность в себе. Но ведь в конце концов, он-то понимал — эта работа для него. Дело верное, беспроигрышное!

Ему просто хотелось отполировать выступление до блеска.

Не хватало еще потерпеть неудачу из-за Топаз Росси!

— Я хотел сам тебе сообщить, — сказал Джош Оберман, решительно втыкая вилку в гриб.

Он встретился с Ровеной Гордон за завтраком в «Пьере». Появляясь в Нью-Йорке по делу, он всегда останавливался в «Пьере», в одном и том же номере. Он знал, что ему надо: элегантный интерьер, безупречное обслуживание и прекрасный вид на Центральный парк. Отели, в которых обычно поселялись люди из музыкальной индустрии, «Ройялтон» и «Парамаунт», с их номерами в туристском духе и ультрахипповой атмосферой, Джошуа Обермана смешили. Отель — место, где ты спишь, когда приезжаешь по делу. Ему плевать, как разодеты коридорные.

— О чем, босс? — спросила Ровена, копаясь во фруктовом салате. Забота ньюйоркцев о теле, все их безумные диеты Ровене уже известны, но ей-то что? Стройная от природы фигура Ровены Гордон оказалась идеальной по американским стандартам, но ей хотелось быть полным совершенством для Майкла. Ее страсть к нему быстро превращалась в навязчивую идею. В одержимость.

— О реакции «Уорнерз» насчет первой вещи «Атомик масс», — мрачно сказал Джош.

Ровена напряглась, почувствовав в затылке уколы страха.

«Уорнерз» должны были распространять первый альбом «Атомик» в Штатах, упаковывать, переправлять сюда и продавать. И хотя Ровена возглавляла отделение фирмы в США, пусть маленькое, все равно считалось — компании не существует в пределах Америки. Вот почему «Уорнерз» выходили непосредственно на «Мьюзика рекордс», с каждого проданного компакт-диска они получат хорошие барыши.

Значит, если «Уорнерз» что-то не понравится — забудьте обо всем. Ее группе конец.

— И что за реакции? — спросила Ровена. — Ведь блестящая вещь! Просто блестящая! Как она могла им не понравиться?

Джош еще подержал ее в таком состоянии, наслаждаясь моментом. Как она сегодня классно одета: облегающий черным костюм, черные нейлоновые колготки, туфли на тонких каблуках от Шанель. Длинные волосы очень ровно подстрижены и свисают золотистым занавесом, на лоб спускается челка.

— Расслабься, — сказал он. — Им понравилось, и даже более того.

Ровена облегченно откинулась в кресле и улыбнулась боссу — ну и капризный старикан! Ей, конечно, не стоило так взвиваться, но любое слово в адрес «Атомик масс» задевало. Первая песня скоро будет показана публике, работа над всей пластинкой шла к концу, и поэтому все связанные с группой чувствовали, что их нервы натянуты, как пружины. Сами мальчики ощущали себя прекрасно — радовались близости конца работы над «Хит-стрит», лазили по Нью-Йорку, по барам, клубам. Знакомились с женщинами. Особенно с женщинами. О Боже, они еще не прославились, а девицы накрыли их, как сугробом. Ровена никогда не видела ничего подобного. В общем, ребята не напрягались и пребывали на седьмом небе.

— Хотел бы я, чтобы ты увидела фотографию Боба Моргадо, его лицо, — сказал Оберман, — когда он слушал песню. — Старик расплылся в широчайшей улыбке при воспоминании. — Если весь альбом так воспримут, мы отхватим все верхние строчки во всех списках. — Хихикая, он набросился на омлет с сыром. — А знаешь, как я догадался, что ему понравилось? — спросил он. — Они захотели контракт с «Атомик». Отдельно от общего контракта с «Мьюзика». Я думаю, они же должны понимать, что мы планируем выйти раньше их, и все равно хотят «Атомик масс».

— И что вы сказали? — спросила Ровена.

— Я сказал, мы подумаем. Это зависит от того, насколько хорошо они поработают с «Хит-стрит», — ухмыльнулся Оберман, очень довольный собой — Ну а ты как тут устроилась, детка?

— О, прекрасно, — сказала Ровена. Она не собиралась мучить босса проблемами. Офис. Ненормированный рабочий день. Коммерческие дела.

Сначала закрепись, об этом поговоришь позже.

— Хорошо. Не видел тебя с тех пор, как ты исчезла с приема у Элизабет Мартин, даже не попрощавшись, — сказал Оберман. — Нет, не придумывай объяснений, не мучайся. Не захотела лететь во Флориду — твое дело. А что за женщина, с которой ты сцепилась за ужином? Такая ошеломительно рыжая? Мне не стоит побеспокоиться?

— Нет, она ничто, сотрудница журнала. Мы учились вместе в Оксфорде, и у нас не сложились отношения, — бесстрастно ответила Ровена. Она не хотела творить о Топаз с Джошуа Оберманом. Джош — се ментор, Джош — святое.

Оберман предупреждающе поднял вилку.

— Детка, — сказал он. — На том приеме не было никого, кто «ничто».

На шестнадцатом этаже башни концерна «Америкэн мэгэзинз» на 7-й авеню стояла приятная прохлада, несмотря на жаркое солнце, проникавшее сквозь стеклянные стены директорского офиса. На нижних этажах, как и полагается в такую жару, плавились мозги. Но здесь нет. Правление могло позволить себе новейшие японские кондиционеры, бесшумные и эффективные, так что руководство второй по величине журнальной империи Америки целиком концентрировалось на работе. Зимние холода и летняя жара Нью-Йорка здесь не имели значения.

Для посетителя, привыкшего к атмосфере нижних этажей — крики редакторов, отдающих приказы, вопли репортеров по телефону, шум компьютеров и треск принтеров, жужжание фотокопировальных машин, — шестнадцатый этаж мог показаться другой планетой. Хаос, телефонные звонки и остальные мирские звуки слишком далеки от спокойного, почти по-церковному тихого директорского этажа.

Натан Розен, молодой директор компании — всего сорок один год, — еще недавно не замечал шума редакционных кабинетов. Он слишком усердно работал, чтобы добиться цели, и вот теперь готов к важной работе — приобретать, продавать, управлять. Он очень занят. Это следовало понимать.

Топаз Росси, похоже, не понимала.

— Я не могу сейчас разговаривать, — протестовал он. — Не сегодня. — Он слегка пожал плечами, и в этом жесте сквозило явное раздражение. — Вы с Джо выступаете завтра, Топаз, так что ради Бога.

— Я знаю, ты будешь против, — сказала Топаз, направляясь к нему.

Она понимала — не следовало сюда приходить, но ничего не могла с собой поделать. Желание подергать любовнику нервы оказалось таким сильным, что она не могла устоять. Ей нравилось доводить его, девчонка безжалостно играла с ним — могла заставить делать то, чего он клялся никогда не делать, заставляла переступать через все табу, помнить, почему он нарушает эти табу.

На все готова, чтобы спровоцировать.

На все готова, чтобы разозлить.

На все готова, чтобы возбудить его страсти и довести до собственного накала.

Натан перегнулся через стол, взял ладонями ее лицо, разглядывая нежную загорелую кожу, блестящие голубые глаза и дикие рыжие волосы. Она оделась в ярко-желтый костюм с очень красивыми, покрытыми эмалью пуговицами в форме крупных маргариток. Сегодня она надушилась очень свежими духами, сеном пахнут. «Шанель № 19», — подумал он. Она просто чудо.

Розен прижался к ее губам, как бы приглушая буйство ярких красок спокойным темно-синим цветом костюма.

«Думай по-еврейски, одевайся по-английски». Единственный совет, которым напутствовал его отец. И очень хороший совет, подумал Розен.

Он засунул язык ей в рот, обрадовавшись мгновенному ответу и наслаждаясь им.

Молодые непростительно самодовольны.

— А теперь давай отсюда, — сказал он твердо, отстраняясь. — Вам тоже надо работать, мисс Росси. — Разве ты не говорила утром, что готовишь материал о новой девице из «Мьюзика рекордс»? Той, что недавно поселилась в Нью-Йорке? Мне показалось, тебе прямо не терпится напечатать лихое разоблачение в «Женщинах США». А она, между прочим, кажется, уже заработала здесь репутацию, эта девица. Напомни-ка мне ее имя?

— Ровена Гордон, — сказала Топаз, тоже отстраняясь. Лицо ее потяжелело. — Но ничего особенного она собой не представляет, я просто интересуюсь этой группой.

Натан взглянул на Топаз. Интересно, сейчас она уже не могла дождаться, чтобы вернуться вниз.

Он вздохнул. Эта девушка оставалась для него тайной.

— О'кей, хорошо, — сказал он вежливо. — «Атомик масс»? Так называется группа? Джо говорил, вы копаете вокруг них, так что и мне следует знать. О них ходят совершенно дикие слухи. Вполне возможно, это следующие…

— Я знаю, — перебила Топаз.

Он улыбнулся ей. Ненормальная, но он ее обожает.

— До вечера, — сказал Натан, когда она собралась уходить. — Я люблю тебя. И кстати, Ровена Гордон — это не пустяк, Топаз. Если она добьется успеха группы, то займет весьма сильную позицию.

Шестое июля, четверг, утро сырое и теплое, небо в облаках, серость повисла над городом, от переполненных людьми тротуаров, забитых машинами улиц вверх поднимался пар.

Два кандидата на пост редактора «Экономик мансли» в «Америкэн мэгэзинз» ехали в лифте на пятьдесят девятый этаж, в зал для заседаний членов правления, это на один этаж ниже гуверовской стеклянной колыбели власти. Оба были тщательно и официально одеты, но Джо Голдштейн казался гораздо увереннее и спокойнее.

Он нес папку с диаграммами и статистическими данными для выступления: ясный, умный, деловой анализ экономики, способный всем и вся продемонстрировать, насколько Джо Голдштейн подходит на пост руководителя журнала. Если журналы, которыми он занимался по сей день, не говорят сами за себя.

Джо взглянул на Топаз, у которой ничего в руках не было. Она нервно похлопывала ладонью по бедру.

Джо настроился еще суровей. Эти маленькие девчонки откусывают больше, чем могут проглотить.

Если Топаз Росси настаивает продолжать игру, ну что ж, она получит весьма серьезный урок.

Он снова украдкой посмотрел на нее.

Он стоял очень близко, между прочим, от ее хорошенького зада.

Все смотрели на Джо Голдштейна, выступавшего с самым замечательным, самым изысканным докладом в своей жизни. Собравшиеся были очарованы, улыбались, кивали. Натан Розен взглянул на бумаги, разложенные перед соседом, тот сделал пометку — позвонить маклеру.

В общем-то, думал Натан, Голдштейн в каком-то смысле поступает очень великодушно и как бы делает Топаз комплимент — лезет из кожи, стараясь убедить, что может возглавить журнал, стремится воздействовать на решение, которое и так уже, по сути, принято. Шаблонный путь.

Розен посмотрел на Топаз в кресле у дальней стены, слушавшей Джо с вежливым вниманием. Она выглядела строго. Синий «Диор», непослушные рыжие локоны затянуты в аккуратный пучок; казалось, она волнуется. Розен почувствовал укол. Ему хотелось успокоить девочку, сказать: это не имеет значения, ей всего двадцать три, впереди будет еще много чего. Он заметил, как поднимаются и опускаются ее полные груди, слегка распирая пиджак. Он хотел ее.

Натан решительно повернулся к Джо, чувствуя себя слегка смущенным. Надо сосредоточиться, дьявол, вся эта чертовщина — по его вине. В эти дни он не мог судить беспристрастно и хладнокровно, склоняясь то в одну сторону, то в совершенно противоположную. Ну взять так называемое соревнование за «Экономик мансли». Разве не пример? Натан Розен считал, что Топаз Росси не должна участвовать в схватке, а Гуверс, желая выглядеть либералом, допускал в качестве кандидата женщину. И в этом тоже вина его, Натана. Он поддержал Топаз, когда та настояла, захотела попытаться. Он сидел в этом же офисе босса и говорил: пусть соревнование между Джо и Топаз решит, кто получит журнал.

Кого он пытался обмануть? Джо с самого начала собирался погубить ее, и теперь вот, пожалуйста, как раз этим он и занимается. А ему, Розену, и как любовнику Топаз, и как начальнику, следовало проявить жесткость и отказать ей в праве участвовать в игре. А теперь спросят его личное мнение, и он должен будет сказать…

Да, его вина, его ошибка, и бедняжке Топаз придется расплачиваться. Он же вывалил на нее тонну кирпичей, этот Голдштейн, и каково ей теперь перед коллегами?

— …если это в динарах и в долларах, — заключил Голдштейн под доброжелательный смех и аплодисменты и направился в кресло рядом с Топаз, протягивая ей руку и садясь. Она быстро пожала ее, избегая смотреть в лицо, пробормотала поздравления. Сидящие за столом члены совета что-то писали на листках бумаги, но по добродушным улыбкам было ясно их мнение.

Он прекрасно выглядел, призналась Топаз. Совершенно замечательно. Жаль, что он такой подонок, красивый самоуверенный сукин сын.

— А теперь, — сказал председательствующий, — правление заслушает мисс Топаз Росси, редактора журнала «Герлфренд», журналистку, пишущую для многих наших изданий. Мисс Росси, пожалуйста.

Топаз встала, на нее смотрело семь пар глаз, в которых она заметила гораздо большее, чем просто вежливый интерес.

— Выступление мистера Голдштейна — самый лучший, самый замечательный пример экономического анализа, который мне когда-либо доводилось слышать, — начала Топаз ясным голосом. — И если бы он претендовал на работу ведущего корреспондента или старшего литсотрудника, он, безусловно, мог бы занять это место.

Она помолчала.

— Но не дело редактора писать в журнал. Я как-то ужинала с мистером Голдштейном в прошлом месяце и призналась, что я не такой уж эксперт в экономике, я эксперт по продаже журналов. И это действительно так.

Семь пар глаз смотрели с явным интересом.

— Работа редактора — редактора, — если вы не против, в «Экономик мансли» не должна заключаться в объяснении сути соглашения по тарифам и торговле. Его задача в том, чтобы переманивать рекламу из журналов «Экономист» и «Бизнес уик» и за счет ее повышать тираж. Именно это я и буду делать.

«Черт побери», — подумал Натан Розен.

Все слушали Топаз Росси очень сосредоточенно.

16

О соперничестве Топаз Росси и Ровены Гордон всем стало известно из публикации Мариссы Мэттьюз в пятничной светской колонке. Увидев Топаз и Натана, вместе явившихся на публику, и услышав о происшедшем в «Экономик мансли», Марисса не стеснялась в выражениях по поводy обеих девиц. «Кошачья драка на приеме года! Сотрудница «Мьюзика рекордс» ставит в неловкое положение своего босса!.. Огненно-рыжая Топаз Росси… Намек на любовные шашни с интервьюируемыми. Мы же помним таинственное эксклюзивное интервью с Дэвидом Левиным?.. Осторожно, Манхэттен! На сцену выходят карьеристки!»

— Смешно! — раздраженно сказала Топаз, швыряя газету на кухонный стол и набирая номер домашнего телефона Мариссы Мэттьюз. — Что все это значит? — строго спросила она.

— А кто это, скажите, пожалуйста, — пробормотала Мэттьюз, будто не узнав.

— Это Топаз Росси! — в бешенстве заорала Топаз.

— Дорогая, — проникновенно пропела Марисса. — Ты немного расстроена колонкой?

— Марисса, я…

— Журналистская честность, лапочка. Кому, как не тебе, понять это. Вспомни, что ты сделала с Дэвидом Левиным, потрясающей кинозвездой.

— Так он истязатель женщин, — резко бросила Топаз, в полной ярости от такого сравнения.

— Ну, дорогая, по крайней мере я не разрушила твою карьеру. Я написала правду, как ты и твоя подруга устроили сцену на приеме у нашей дорогой Элизабет, сцена была весьма драматическая. Ваша замечательная беседа о территории, о любовных шашнях с героями интервью… Дело не в том, что я лично верю в это, но скажу честно, до сих пор все удивляются, как ты раздобыла те факты, во всяком случае, именно то интервью дало сказочный толчок твоей карьере. У меня есть обязательства перед читателем. — Она нарочито помолчала и добавила: — Перед многими миллионами читателей. Особенно в Нью-Йорке. Я хочу сказать, дорогая, в нашем городе все, кто что-то собой представляет, обязательно читают…

Топаз с отвращением швырнула трубку.

— Забавно, — сказал Майкл. — Вообще это весьма своеобразный способ заявить о себе. У тебя что-то было с той девушкой?

— Не хочу говорить о ней, — сказала Ровена.

Ее телефон не унимался весь день. Звонили репортеры, просившие интервью для разных журналов по поводу материала «Соперницы».

Кребс кивнул. Да, такая история — дурное предзнаменование.

— А Оберман что-нибудь сказал?

— Да, — коротко ответила она.

Ее боссу каждую неделю пересылали пятничную светскую колонку по факсу, и конечно, он не обрадовался — его недавно назначенный директор дебютировала, по словам автора, сучьей схваткой во время самого важного события года. Он прочел ей лекцию о поведении и закончил:

— Ты знаешь, Ровена, многим в нашей сфере и так не понравилось, что я назначил женщину на такой пост. Не осложняй мне дело, не подкидывай им патронов…

Она сгорала от стыда — шеф совершенно прав.

— Забудь, — посоветовал Кребс. — И так хватает проблем с твоим предприятием. Я знаю, как было нелегко.

— Да и сейчас тоже.

— Я мог бы помочь, — предложил Майкл, отводя прядь волос с ее глаз, и она почувствовала прикосновение холодного металла обручального кольца к виску.

— Это мои проблемы. Я улажу. Я справлюсь, — сказала Ровена, но в глубине сознания промелькнуло: «Если смогу».

Бум! «Атомик масс» — везде. На самом деле везде.

В витринах магазинов, на рекламных страницах музыкальных журналов, на афишах по всему городу — фотография ребят, сгрудившихся на фоне стены и уставившихся прямо в камеру, как пять длинноволосых вариантов Джеймса Дина. В подписи одно слово: «Идут!»

Эм-ти-ви получило эксклюзивное право показа видео и максимально пользовалось им. Боже мой, действительно крутили и крутили, как ни включишь — они.

Зак Фриман держит гитару как грозное оружие.

Алекс Секстон, бренчащий на бас-гитаре и высматривающий девушек в первом ряду. Несовершеннолетние, с сильно подведенными глазами — черным, как модно в их среде. Камера выхватывала женщин постарше, несколько старомодных, но явно испытывающих сильное сексуальное возбуждение от этой музыки.

Марк Томас набрасывался на барабан. Камера наезжала на парней, кричавших и вопивших, доведенных до экстаза.

Джейк Уильямс, ритм-гитара, выдавал такое, во что трудно было поверить.

И Джо Хантер, солист с взъерошенными каштановыми волосами, красивый, со слегка раскосыми глазами, полностью контролировавший сцену, расхаживал по ней, как дикая пантера, весь — воплощение молодости и полное отсутствие опыта. Но он и не нуждался в нем.

Он был естественным.

Он был звездой.

— А на радио? Нам нужно, чтобы и радио тоже, — волновался Джош, позвонив ей в первый же день когда «Уорнерз» проложили путь на радио.

— Оберман, — успокаивала его Ровена, — на радио тоже. И в Нью-Йорке список хитов открывается их песней. А песня потрясающая.

— А как насчет Далласа, Чикаго, Миннесоты? — спросил Джош, позвонив на следующий день. — «Уорнерз» клянутся, мол, там тоже. Но они-то будут клясться. Лучше ты мне скажи.

— Песня прорывается и распространяется, как зараза, — уверила его Ровена.

— Знаешь что? Забудь оксфордское воспитание, твой словарь должен свестись к двум фразам: «Это хит». «Это не хит».

— Это, — твердо сказала Ровена, — хит.

Оберман рассмеялся, его раскатистый хохот пронесся через Атлантику.

— Думаю, ты права. Этот мерзавец Кребс! Я-то считал, он нам делает услугу, а он тоже открыватель талантов. Теперь и он получит свои пять процентов, сукин сын! Я давно знаю этого парня. Вообще мне следовало догадаться.

Ровена не могла промолчать.

— Если мы раскрутимся как следует, — засмеялась она, — мы не почувствуем себя слишком ограбленными. Во всяком случае, зачем вы тогда послали меня к Майклу Кребсу, помните, сколько у меня было денег? Полторы сотни тысяч долларов! Мы же понимали — на такую сумму он никогда не согласится.

— Да, — признался Оберман. — Не знаю, детка, просто импульс. Мне захотелось послать тебя к нему, припереть его к стенке, посмотреть, что у тебя получится. У меня было ощущение, что вы подходите друг другу, и хотелось заинтересовать его тобой. Если бы ты явилась с нужной суммой денег, ты стала бы просто очередным клиентом, а «Атомик масс» — очередной группой.

Ровена положила трубку, в который раз почувствовав: Джош Оберман — один из самых умных и тонких мужчин, которых она когда-либо знала. Как замечательно он понимал Майкла Кребса, как замечательно он понимал ее.

А восхождение «Атомик масс» раскручивалось на полную катушку.

Прилетела Барбара Линкольн, поселилась в «Парамаунт», Ровена встречалась с ней каждое утро, потом бежала дальше по кругу. Формально это уже было не ее дело, Ровена работала на «Мьюзика», а сеть распространения дисков «Атомик масс» создавала фирма «Электра», но Барбара и ребята настаивали на участии Ровены. Все вместе, и очень часто Майкл Кребс с ними, набивались в лимузин и катили в «Уорнерз», начиная плотный день с интервью, фотосъемками, записями на радио.

Не было времени появляться даже на своей новой фирме. «Забудь об этом, — думала Ровена, — пока».

— Эй, Ровена, как дела? — спросила Барбара, целуя ее в щеку. Она полюбовалась темно-красной туникой от Донны Каран, лодочками от Чарльза Дэвида, шелковыми колготками от Вулфорда. — Ты потрясающе выглядишь.

— Ты тоже, — ответила подруга, возвращая поцелуй и взгляд обожания.

Барбара всем дизайнерам предпочитала Армани, вот и сейчас на ней переливалось шелковое платье, отделанное бисером. Каждый день она появлялась в чем-то невозможно ярком и совершенно непрактичном, не обращая внимания на грязь на улице или на то, что в «Уорнерз» все ходят в джинсах.

Ну что ж, надо смириться, улыбаясь, подумала Ровена. Барбара вообще нигде и ни в чем не идет на уступки.

— Кстати, именно по этой причине мы работаем с тобой, — подтрунивал Марк. — Нас должны окружать только красивые женщины. Иначе что станет с нашим имиджем?

— Нашим имиджем! Ты, ты — дерьмо, — хмыкнул Джо, ткнув ударника в плечо.

Кребс сел напротив Ровены в лимузине, вежливо кивнув ей — и только.

— Что, мальчики, с похмелья? — спросил Майкл.

В эти дни он был более чем осторожен. Рассуждения о талантах Ровены прекратились. С тех пор как она переехала в Нью-Йорк, он вообще не хвалил ее на публике, к тому же Ровена заявила: если он хотя бы не признает перед всеми, что они друзья, окружающие сочтут их любовниками. Не бывает же так — человек без причины то пылает, то превращается в ледышку. Боже мой, мужчины такие глупые, особенно красивые.

Джо кивнул, улыбаясь.

— Да, завернул в «Континентал дивайд». Ночью не хватило денег.

— Но ты заплатишь, — строго по-отцовски сказал Майкл.

Певец пожал плечами, лимузин, мягко тронувшись, влился в общий поток.

— Но он молчит, что всю ночь возился с тремя девками, которые…

— Зак, — предупреждающе одернул Кребс, бросив взгляд на менеджера группы, Барбару.

Но гитарист ухмыльнулся.

— Барбара не придает этому никакого значения, — уверенно заявил он.

Та кивнула, улыбнувшись Майклу с аристократическим равнодушием. Ровена просто восхищалась Барбарой: всего несколько месяцев подруга занимается рок-группой, но поняла все неписаные законы. Один из них — не вмешиваться в сексуальную жизнь группы.

— Они могут делать все, что хотят. Они не какие-нибудь старые женатые мужики вроде тебя, Майкл, — произнесла Барбара таким тоном, как будто хотела сказать: «Даже если бы и так, мне плевать».

Кребс хмыкнул.

Барбара и группа принялись спорить, как лучше начать раскрутку альбома, и Майкл наконец посмотрел на Ровену. Симпатичное платье, похожа в нем на школьницу. Майкл тотчас почувствовал возбуждение. В последнее время он был немного не в себе: собирался уже закончить с ней, боясь, что что-то просочится в публику, а он не мог рисковать — Дебби не должна ничего знать.

Майкл Кребс любил жену и сыновей. Семью. Она — самое важное в его жизни, говорил Майкл. Его же родители только обеспечивали сына, и больше ничего. Он с детства научился скрывать свои чувства, держать капризы и желания под строгим контролем — вот результат их отношения к нему. Что ж, зато он при любых обстоятельствах умеет владеть собой. Всегда. И если это ему дали родители — и на том спасибо.

Возможно, как раз это и соблазнило Ровену Гордон, подумал Кребс, медленно окидывая взглядом ее изящные формы. Он видел ее едва ли не насквозь, подмечал даже легкие тени под юбкой, наслаждался, представляя себе бледные услужливые бедра и недавние удовольствия. Он знал многих женщин, ему встречались более красивые, более опытные в постели, чем Ровена, но мало кто отличался таким умом. Майкл Кребс, как многие мужчины-евреи, ценил в каждом человеке ум, включая и женщин. Его он не пугал, а привлекал. Кроме всего прочего, это означало, что Ровена пришла к нему с открытыми глазами, прекрасно понимая безнадежность своего положения, и тем не менее с готовностью легла с ним в постель. А может, именно это и стало искушением — попасть под его полный контроль.

«Я люблю свою жену. Я хороший отец для своих сыновей, гораздо лучше, чем мой отец для меня», — думал Кребс. Ровена заерзала, увидев, что Майкл смотрит на нее. Он заметил ее мгновенную реакцию — губы приоткрылись, кровь бросилась в лицо, а зеленые глаза то не отрываясь смотрели на него, то избегали взгляда, и она делала вид, что рассматривает Манхэттен через окна лимузина. Его плоть напружинилась.

А мальчики и Барбара продолжали что-то объяснять друг другу.

— Ровена, — тихо сказал Майкл.

Имя прозвучало как команда.

Она посмотрела на него, огонь опалил ее — он думает о ней, он вспоминает, что они делали в последний раз. Желание змейкой поползло по телу. Четыре дня назад, как раз перед выпуском диска, Майкл повез ее к ней, на Восточную, шестьдесят семь. Заставил раздеться в спальне. Она снимала одежду так, как он ей приказывал, мучительно медленно. Он требовал замереть, повернуться… она подчинялась. И к тому времени, когда разделась, Ровена настолько возбудилась, что едва могла терпеть, а Кребс сидел совершенно одетый и говорил, что намерен с ней делать и как, Ровена все больше разгорячалась, потом зарыдала от нестерпимого желания. Стоять обнаженной перед совершенно одетым мужчиной, покорно слушать его — это подвело ее к последней грани. Кребс поднялся, нарочито медленно, не прикасаясь, обошел вокруг, разглядывая каждый изгиб тела, грудь, ноги, и наконец перевел глаза на низ живота. Ноги Ровены задрожали, она больше не могла владеть собой и кончила, хотя Майкл Кребс не дотронулся до нее и пальцем.

— Да, Майкл, — ответила она ему. И ровность тона скрывала внутренний жар.

«Что со мной такое? — думала Ровена. — Рядом с этим мужчиной я таю, как мороженое в жаркий день».

Кребс улыбнулся, его маслянистые карие глаза с недоверием следили за ней. Так спокойна?

— Хочешь пойти на ленч? — осторожно спросил он.

— Конечно, — сказала Ровена, и удовольствие полилось из каждой поры.

О, эта любовь — наркотик. Она кружила голову сильнее, чем настоящий наркотик. Майкл, Майкл, вся Вселенная значила меньше, чем его улыбка. С его именем она засыпала и просыпалась. Хотя было столько проблем. Триумф продвижения «Атомик масс», опасность со стороны Топаз Росси — Ровена чувствовала ее постоянно, боялась, понимая: рано или поздно им не избежать столкновения.

Но над всем этим царил Майкл Кребс и совершенно сумасшедшая страсть Ровены к нему. Любовь. Как прекрасный золотой туман, покрывающий все, что она делала. Как задник театральной сцены, на которой играется спектакль. Что подумает Кребс? Когда я смогу сказать ему? Что может Майкл предпринять? Где он сейчас?

Да, она знала, что он женат.

У него дети.

Всего этого не должно быть.

Но Ровене Гордон безразлично. Она влюблена, она любит редкостной, всепоглощающей, рабской любовью. Люди, переживите подобное, знают, что это такое. Сидя в машине и не отводя глаз от своею женатого любовника, Ровена готова была бросить к его ногам все и вся, только бы удержать. Пожертвовать всем. Своей гордостью. Своим сердцем. Своими принципами. Своей честью.

— Я думаю, теперь твоя очередь, — сказал Майкл, продолжая этот очень личный разговор с ней.

— Заплатить за ленч? Я тоже так думаю, — согласилась Ровена, и в ее тоне проскользнул слабый намек — она понимает подтекст.

Они оба знали, о чем речь. Майкл ублажил Ровену в прошлый раз, теперь ее очередь. Она будет делать то, что ему нравится. Она накроет его длинными прекрасными волосами, и его тело почувствует ласку миллиона нежнейших перышек, ее губы станут передвигаться… нет, не только губы, но и язык, по его телу, пока не опустятся к паху, где поиграют жесткими волосами плоского живота и ниже, а потом обхватят его плоть, и он крепче притиснет к себе ее голову. Иногда кончик языка Ровены доводил его до исступления, такой горячий, такой ласковый. Она талантлива в сексе, думал Майкл, пытаясь отогнать от себя нахлынувшие видения — о, чего он только не делал с ней, проникал так глубоко, она едва не глотала его, и Майкл, не в силах сдержаться, кончал, со стоном возносясь на небеса. Ему казалось, он просто умер. Ей нравились такие игры, что еще сильнее возбуждало Майкла. Ночью, лежа рядом с женой, он просыпался от желания обладать Ровеной. Другие женщины отказывались от того, что делала Ровена, а если соглашались, то очень неохотно, уступая, чтобы ублажить. Можно, конечно, заказать девицу, но тут другое — услуга за услугу. А Ровена настолько поглощена им и так вожделеет к нему, что просто мечтает сделать это для него. Она сама просит. Майкл Кребс никогда раньше, нигде, ни с кем — ни с другими девицами, ни с женой — не знал подобного экстаза, какой испытывал с Ровеной, опускавшейся перед ним на колени. Длинные волосы спадали на спину золотистым плащом, маленькие, похожие на бутончики соски твердели, она с готовностью подставляла голову, закрывала в полном экстазе глаза, а из ее горла вырывались тихие стоны. Майкл просто сходил с ума, он грубо таранил ее, спрашивал, каково ей на вкус, хочет ли поглубже, нравится ли ей. Однажды, не открывая глаз, потянулась руками к его рукам, он никак не мог понять, в чем дело, но когда она положила его руки себе на затылок, он вдруг догадался — Ровена хочет еще глубже, еще сильнее…

Майкл почувствовал, как разбухает, и Ровена заметила.

Они незаметно переглянулись. Во взглядах читалось взаимное желание и раздражение — они сейчас ничего не могут, кругом полно народу. Ровена улыбнулась, а Кребс подмигнул в ответ.

Боже мой, я его так сильно люблю.

Девочка потрясающая.

Лимузин заурчал и остановился перед «Уорнерз», кучка фотографов кинулась вперед, щелкая затворами.

— Привыкайте, мальчики, — сказала Барбара, взглянув на Майкла и Ровену с явным удовольствием. — Все равно придется.

«ХИТ-СТРИТ» выходит на следующей неделе! — кричали рекламы.

Новое британское наступление? — вопрошал журнал «РИП», выйдя с фотографией Джо на обложке.

О, какие вы хорошенькие, — ворковал «Виллидж войс».

«Что может извлечь хеви-метал? — интересовался «Роллинг стоун». — Очень и очень мало. Метал вправе предъявить претензии «Атомик масс», новой группе из Англии, вызвавшей сенсацию на Эм-ти-ви своей «Карлой», первой песней из дебютного альбома «Хит-стрит», сделанного Кребсом, — на следующей неделе его выдают на-гора «Уорнерз». Они играют достаточно плохую музыку, если смотреть с позиции любителей ранней «Металлики», но сами довольно приятные на вид и способны оттащить девчонок от других групп. А потом они лопнут, как мыльный пузырь».

Перехваленные. Переоцененные. Они уже здесь, — гласил заголовок в «Вестсайде» над колонкой, весьма влиятельной в музыкальных кругах. Автор лихо атаковал группу, потешался над меломанами, павшими к ногам «Атомик», «уютно пристроившейся в объятиях машины «Уорнерз» с ее рыночной мощью, чему во многом способствовало участие Майкла Кребса».

Статья вышла в среду, в день выступления «Атомик масс» в полупустом зале.

— Да пошли они ко всем чертям, если уходят из-за какой-то статьи в газетке! — рычали парни. Но они не привыкли играть в зале с зияющими провалами.

— За всем этим стоит Топаз Росси? — брызгая слюной от ярости, орал Джош Оберман из Лондона. — Я уже зафрахтовал «Мелоди мейкер» и еще много чего, они опубликуют статьи про «Атомик масс», что группа — отличный пример хеви-метал, а европейское Эм-ти-ви сообщило в новостях про их шоу.

— Да, — сказала Ровена, отвечая на его вопрос, и гнев снова опалил ее.

— Сука! — выругался босс. — Это что, месть?

Ровена мрачно улыбнулась.

— Нет, это еще не месть. Это только визитная карточка Топаз.

Но зря Топаз так беспокоится, подумала девушка. У нее, Ровены, и так здесь столько проблем, а помощи никакой и ниоткуда.

Все серьезно воспринимали «Атомик масс».

Никто серьезно не воспринимал «Мьюзика рекордс».

Как удачливый «искатель талантов», Ровена пользовалась уважением. Ей то и дело предлагали работу, подхалимы из агентов, отирающихся возле шоу-бизнеса, гонялись за ней, считая, что у нее общее дело с Барбарой Линкольн.

Как глава «Лютер рекордс» — так она назвала фирму, основанную в Нью-Йорке как дочернюю «Мьюзика рекордс», — она не могла ни с кем подписывать контракт. Никто из успешно работающих менеджеров не отдаст своих артистов европейской компании, подхалтуривающей в Штатах, все были счастливы иметь дело с «Мьюзика рекордс», но в Европе. А что до контракта в Штатах, они лучше выпустят сами, а потом сдадут в аренду «Мьюзика» для Европы.

Проблема заключалась в том, что американская фирма брала большой кусок за предоставление такого права на своей территории, как, кстати, поступала и «Мьюзика», когда «Электра» продавала отдельные вещи из репертуара «Атомик масс».

И они упустят американский репертуар.

А она, Ровена, потерпит поражение.

Ровена смотрела в окно на огни Манхэттена из маленького захламленного офиса «Лютер рекордс», наверху узкого здания на Леонард-стрит, и понимала — она все равно не может бросить этот город. Здесь живет Майкл Кребс, «Атомик масс» впервые вкусила радость успеха, и пятьдесят процентов всех дисков мира продается именно здесь. Она полюбила Нью-Йорк, у нее появились друзья в этом здании, в клубах, на Боттон-лейн, на других улицах, она уже примелькалась. Здесь люди интересовались ее делом, а не тем, кто ее родители.

Разве Рику Рубину не удалось покорить Америку? — напомнила себе строго Ровена, когда перед ней захлопнули еще одну дверь. Конечно, она добьется. Единственное, что ей надо, — найти действительно талантливую новую группу, которая подпишет с ней контракт, несмотря на риск. Группу настолько новую, что у нее вообще нет распроклятого менеджера.

Она смотрела на город. Здесь обязательно есть что-то такое. Она чувствовала даже костями — есть. Статуя Свободы разве не выступает патронессой девушек, рвущихся сделать карьеру?

И пошла ты к черту, Топаз Росси, я остаюсь.

Все, что надо, — найти хорошую группу. И как можно скорее.

17

Борьба обострилась после выступления Джо Хантера в программе Опры.[5] — А почему, ребята, одни издания вас превозносят до небес, а другие…

Она взяла со столика экземпляр «Уайтлайта» с фотографией Марка Томаса на обложке. Заснятый в движении, с открытым ртом, закрытыми глазами, он походил на идиота. А под ней подпись, она же заголовок статьи: «Худшая группа в мире?»

Собравшиеся в студии рассмеялись. Опра держала журнал между указательным и большим пальцем как что-то неприятное, грязное. На лице появилась гримаса брезгливости.

— О, нас это не волнует, — ответил Джо с северным акцентом, который, судя по аудитории, очень нравился женщинам. — Нас вообще мало волнует пресса, нас заботят только поклонники «Атомик масс». Наша первая песня стала в Америке хитом номер один, так что «Уайтлайт» может… заткнуться, — закончил он осторожно, вовремя вспомнив, что он на телевидении и передача транслируется на всю страну, от побережья до побережья.

Ведущая улыбнулась, очарованная откровенностью певца. Он в том возрасте, когда рок-звезды полностью подчиняются своим агентам, делают все так, как те указывают им, — курят, пьют, едят, спят с девчонками и не задумываясь произносят: «Уайтлайт» может заткнуться» — в передаче, идущей в прямом эфире.

Они привлекательны.

Они опасны.

Они давали рейтинг.

— Довольно откровенно, — улыбнулась Опра. — И вы понятия не имеете, в чем причина такого расхождения мнений?

Джо махнул в сторону журнала, который она держала в руке.

— Что касается именно этого, я знаю, — сказал он. — Джози Саймонс пишет о музыке для «Америкэн мэгэзинз», а ее начальница, Топаз Росси, женщина, которая давно соперничает с нашей, с Ровеной Гордон, которая нас откопала. Ровена работает сейчас в Нью-Йорке, и Топаз Росси решила устроить ей красивую жизнь, вот и кидается на нас. Нет ни одной статьи в журналах этой компании, где нас не смешали бы с грязью, так что нам на все это плевать.

— Вы уверены? — спросила Опра с явным интересом.

Джо пожал плечами:

— Барбара Линкольн, наш менеджер, просмотрела абсолютно все статьи в изданиях компании «Америкэн мэгэзинз». Во всех одно и то же про нас. Вряд ли это совпадение, я не думаю.

— И что же вы чувствуете?

Хантер подался вперед и поглядел прямо в камеру. Карие глаза сердито блестели. Он знал, девица по имени Росси наверняка смотрит.

— Так вы вот этого ждете, да? — ответил он. — Ровена Гордон — человек дела. Ровена работает, Топаз комментирует. А это для «Атомик масс» ничего не значит.

Обладая совершенным чувством времени, Опра позволила довольно длинную паузу. И только потом нарушила тишину.

— Женщина разыскала талантливую группу. Женщина — менеджер группы. Похоже, «Атомик масс» — подарок судьбы для феминисток? Вызов с их стороны? — заметила Опра под громкий хохот. — Еще не вышел первый альбом, а рассказы о пути к нему уже опубликованы в «Нэшнл инкуайрер»[6]. Вам нравится работать с женщинами?

Джо подмигнул в камеру.

— Мы любим с женщинами не только работать, — ответил он.

— Это плохо отражается на компании, — сказал Мэт Гуверс. — Правление прислушивается к вашим словам, Топаз, мы высоко ценим работу с «Герлфренд», ваши журналистские материалы в «Женщинах США».

Джо Голдштейн сидел с бесстрастным лицом, видя, как Росси буквально сгорает от унижения. У нее руки чесались, чтобы кинуться и защитить себя, но Натан Розен толкнул ее под столом, заставляя помалкивать.

— И мы счастливы от того, как продается «Экономик мансли», — добавил Гуверс.

Впервые упоминание о недавнем поражении Джо Голдштейн не воспринял как удар в солнечное сплетение. Нет, теперь очередь Росси попытаться удержаться на поверхности. «Не улыбайся, не улыбайся, не улыбайся», — велел себе Джо. Топаз ликовала, поборов его и получив новый толстый журнал, но при этом потеряла много друзей.

Он оглядел присутствующих: некоторые, опустив глаза, улыбались. Они стали свидетелями первого крупного прокола Топаз с начала ее работы на компанию и совершенно не сочувствовали ей. Эта девица стала вести себя, как королева Шеба, будто она непобедима.

Ну что ж, длинноволосый английский парень думал иначе.

Дело не в том, что возникла угроза карьере Топаз Росси, но, без сомнения, это ее первый прокол, и она получила взбучку.

Джо Голдштейн молча радовался.

— Но даже если, как уверяете, вы не давили на Джози, Тиз или Джейсона, все равно это выглядит ужасно. Топаз, адвокаты нас предупредили — мы можем нажить неприятности. Так что, пока все тихо, уймитесь, оставьте группу в покое. О'кей?

— Да, сэр, — сказала Топаз, сгорая от стыда и гнева.

Гуверс абсолютно прав, и это лишь ухудшало положение дел. Она чувствовала взгляды сотрудников, пожиравших ее глазами.

Топаз посмотрела на Джо Голдштейна, он не пялился, но ясно же — ему нравится взбучка, которую ей устроили. Его всегдашняя вежливость, понимала она, — игра.

«Самонадеянный подонок!» — раздула ноздри Топаз.

Ровена Гордон из окна своей шикарной квартиры смотрела, как садится солнце за Центральный парк, и сердце ее погружалось в ночь вместе с ним. Еще один вечер бесплодной охоты за талантами. Ей не нравились те, кто готов подписать контракт с «Лютер рекордс», а которые ей нравились, не хотели подписывать.

Ровена оделась. Черные слаксы, рубашка с длинным рукавами и ботинки до щиколоток.

В тот день в офисе «Лютер рекордс» стояла оглушающая тишина. Люси, секретарша Ровены, приняла всего четыре звонка. Три из них — от Джоша Обермана насчет диска Роксаны Пердиты, сейчас Джек Рич занимался ее карьерой в Англии, но Ровена все равно хотела знать подробности о двух новых программах певицы. И еще один звонок, от Мэтью Стивенсона, который, хихикая, спросил, когда они увидят нью-йоркскую группу… Он делал вид, будто шутит. Но Ровена понимала суть.

Конечно, опасность увольнения еще не грозила. Пока диски Роксаны, «Биттер спайс» и, конечно, «Атомик масс» продаются, она в безопасности. Даже не будь протекции со стороны Джошуа Обермана и Майкла Кребса.

Но бомба замедленного действия заложена, Ровена не обманывалась. Оберман хотел, чтобы филиал фирмы в Америке работал — вопреки сопротивлению других членов правления. И ее время — для достижения успеха, — очень ограниченно. Три месяца. Потом американскую компанию закроют, а ее вернут в Европу заниматься дальнейшей карьерой «Атомик». Ей остался всего месяц.

Ровена пошла в спальню за сумкой. Увидела неубранную постель со скомканными ирландскими простынями — днем они с Майклом Кребсом занимались любовью. Боль от смеси похоти и страсти вновь кольнула Ровену. Она уткнулась лицом в простыни, вдыхая его запах, и едва не разрыдалась. Сегодня Майкл был такой отрешенный. И холодный. Одеваясь, сказал:

— Я сейчас позвоню жене, а потом вернусь на студию. — И увидев ее ошарашенное лицо, раздраженно добавил: — Ну ладно, Ровена, в конце концов я тебе это говорю не специально. Мы же друзья, давно ясно.

Она все еще чувствовала невыразимый холод, сковавший ее при тех словах. Моя жена. И сыновья. Моя семья, тесный круг, в котором тебя нет.

И хуже того, подтекст: я люблю свою жену. Я не люблю тебя. И никогда любить не буду.

«Почему, черт побери, он так честен со мной?» — с горечью подумала Ровена. По крайней мере, если бы Майкл лгал, она могла бы его возненавидеть. Осуждать. Могла бы уверять себя: ее обвели вокруг пальца, обхитрили, обманули, как поступают со всеми любовницами с незапамятных времен. Обещают любить, бросить жену ради нее и очень редко так поступают. Но Майкл Кребс не такой, он следует своим правилам, и не лжет, и готов говорить о чем угодно, только не об их отношениях.

— Давай поговорим о нас, — иногда предлагала Ровена. Если вдруг набиралась храбрости.

— О нас? А нас нет, ничего такого нет, — с неудовольствием отвечал Майкл. — Мы друзья. Я уже говорил.

— Я пытаюсь соотносить свои поступки с твоими, — говорила Ровена, стоя рядом с Майклом в частной ложе Мэдисон-Сквер-Гарденз, ожидая выхода «Атомик масс».

Майкл обворожительно улыбнулся.

— Если исключить твои попытки сохранить нравственность и добропорядочность.

Она почувствовала большое разочарование.

— Но Майкл, ты тоже человек нравственный и добропорядочный, — сказала она.

— Кроме одного случая.

— По моей вине, — сказала Ровена.

— Нет, по моей, — ответил он так же печально.

Она ненавидела его слова о чувстве вины.

Вина живьем съедала ее самое. Она не любила думать о себе как о любовнице, но бесилась из-за его отказа называть ее хотя бы так. Ровена видела совершенно отчетливо, будто наблюдала со стороны, как безнадежна и разрушительна для обоих эта любовь. Для нее особенно. В конце концов Майкл не был влюблен.

Ровена Гордон приняла решение — холодное, умное решение: она не собирается закончить так, как другие женщины в ее ситуации. Брошенная любовником, вернувшимся к жене, отвергнутая обществом и друзьями, умоляющая прийти к ней обратно.

Она такое видала. Не раз. Вдруг вы оказываетесь вне круга, двери закрыты и доступ прекращен. Ну что ж, она девушка, делающая карьеру, даже если восхождение вверх чуть замедлилось, как сейчас. Она молода, красива, хорошо воспитана и вполне может положиться на собственные силы. Она вовсе не собиралась приносить себя в жертву женатому мужчине, вдвое старше ее. Даже если он музыкальный гении, умен, интеллигентен и потрясающе красив, если он один из героев, которым она поклонялась, даже если он бесподобен в постели… «О Боже всемогущий! О мой Бог!» — думала Ровена, заставляя себя оторвать лицо от простыней. Она должна сказать ему, чтобы он убирался к черту.

Но в душе Ровена понимала — пустые слова. Она влюблена в Майкла Кребса до потери разума.

— Ну ладно, давай, — произнесла она вслух, — надо идти работать.

В редакции «Герлфренд» было шумно, как в аду. Телефоны разрывались, журналисты кричали, подростки-модели бесцельно топтались возле столов, ожидая, когда Саша Стоун или Алекс Уотерс позовут на съемки в отдел мод. В углу сидели рекламисты; как всегда, самые занятые, они отчаянно боролись за каждый дюйм площади в номере или выманивали заказы у розничных торговцев.

Успех, успех, успех. И только по настоянию редактора не стали удваивать толщину каждого номера и поднимать стоимость на десять центов. Топаз не позволяла вмешиваться в журнал, «Герлфренд» — сенсация, он — ее, и она собиралась сохранить журнал на обретенном уровне.

— Где редактор? Мне надо поговорить с редактором, — умолял стилист, глядя на Тиз, талантливую девушку двадцати одного года из отдела очерков.

Топаз сама нанимала команду, причем с большой осторожностью. Она брала молодых одаренных ребят, чуть старше читателей, которым адресован журнал. Стратегия блестяще оправдала себя, и Росси повторила ее в «Экономик мансли», где наиболее лояльно настроенные к средствам массовой информации гарвардские эксперты получили свои колонки. Рядом с ними выступали промышленники, мощные влиятельные деятели, они делились личными принципами борьбы за прибыль. Росс Перо, Руперт Мердок, Майкл Эйснер. Топаз работала с журналами по наитию, следуя инстинкту, используя в обоих случаях основополагающую черту американской психики: американцам надо кому-то поклоняться. Подросткам-девочкам — Мадонне, бизнесменам — Биллу Гейтсу. Но суть та же.

Для Топаз Росси только один журнал хорош — тот, который продавался.

«Экономик мансли» продавался.

— Босс при деле, — сказала Тиз, махнув рукой в сторону кабинета, дверь которого плотно закрыта. Но даже сквозь редакционный шум слышались два голоса — мужской и женский.

— Но Саша не позволит мне одеть Жолин в жакет Жан-Поля Голтье. А это было бы божественно! — нервничал мужчина небольшого роста. — С кем она там говорит?

— С мистером Розеном, директором правления, — твердо стояла на своем Тиз, надеясь перекричать его. — А Жолин наденет Гэп, как и все остальные. Читатели «Герлфренд» не могут позволить себе Жан-Поля Голтье.

— И как получилось, что ты не дала мне об этом знать? Я поставлен в дурацкое положение! — кричал Натан. — «Уайтлайт», «Вестсайд», проклятый «Герлфренд», статьи за статьей об этой, черт побери, группе! Мы выглядим глупейшим образом, Топаз! И мне швыряет все это в лицо с дурацкого экрана Опра!

— Я их не писала, — угрюмо потупилась Топаз. Ну что он так разоряется? Сегодня утром ей уже влетело.

— Да, но ты позволила, допустила, чтобы твои чувства стали известны людям, оплачивающим чеки, подписанные тобой! Разве я не прав? — строго вопрошал Натан, расхаживая по ее кабинету. Жилка у седеющего виска быстро пульсировала, он выглядел довольно неуклюже в приталенном пиджаке.

— А не могли бы мы поговорить об этом позже? — спросила Топаз.

Розен почувствовал, как его гнев подступил прямо к горлу, он едва не задохнулся, наверное, давление зашкалило. Во-первых, это чертово вчерашнее шоу у Опры, ни у кого не хватило духу сказать ему о нем, потому что девчонку, с которой он живет, там здорово приложили. Они с Топаз поссорились прошлой ночью — она хотела снова заняться любовью, а он нет. В конце концов за кого она его принимает, за супермена? И в довершение всего Мэт Гуверс вызвал утром в кабинет и устроил разнос!

Как директор отделения на Восточном побережье, он отвечает за редакционную политику, как менеджер Топаз Росси — за ее действия, и как член правления, живущий с одной из своих сотрудниц, должен был позаботиться, чтобы подобного не случалось.

— Я ценю и тебя, и Топаз, — сухо сказал Гуверс. — Чем вы занимаетесь в свободное от работы время, никого не касается. Если только это не мешает делу. Ты должен был остановить ее, Розен. Проследи, чтобы подобное не повторилось.

— Хорошо, сэр, — кивнул Натан.

— Нет, мы не можем говорить об этом позже! — орал он так, будто редактор «Вестсайда» снова встретился с той наглой малявкой. — Позже будет личное! А сейчас речь идет о деле!

Он распахнул дверь.

— Я надеюсь, ты сумеешь разделить эти две вещи, Топаз, — сказал он. — А если нет, у нас не получится будущего.

Ровена пробиралась сквозь толпу к Джо, осторожно балансируя с двумя большими рюмками водки со льдом. Зал заполнен наполовину, и она могла дышать. Совсем другое дело, чем неделю назад, когда здесь играл «Атомик». Сегодня она наконец сможет по-настоящему рассмотреть «Велосити», новую группу. И услышать. Их музыка била по голове, твердая, как алмаз, и тяжелая, как свинец.

Джо, ссутулившись, стоял у дальней стены, заклеенной листками объявлений. Она видела его напряженное лицо, он наблюдал за музыкантами так настороженно, как обычно один музыкант наблюдает за другими. Ровену внезапно охватило ощущение счастья. Ради этого стоило трудиться. Полумрак клуба, хорошие исполнители, веселье, музыка. Для детей в толпе она — еще одна девчонка, хорошенькая студентка. Здесь принимали ее за свою без всяких оговорок, и ей нравилось.

— Ну и что ты думаешь? — спросила она Джо, протягивая рюмку.

— Я думаю, тебе стоит ими заняться, — ответил он, не отводя глаз от сцены.

— Я тоже так считаю, — радостно ответила Ровена.

Они оба были так поглощены «Велосити», что не заметили неподалеку от них невысокого скромного брюнета, наблюдавшего за ними и делавшего какие-то пометки.

По дороге домой, а они с Топаз никогда не уходили из редакции вместе, Нат Розен мучился угрызениями совести. Ошарашенное лицо Топаз после его угрозы порвать с ней не шло из головы. Он увидел то, чего никогда не замечал в ее характере за все время знакомства.

Страх.

Топаз Росси ничего не боялась, всегда готовая на глупый риск. В ней сидела агрессивность, и она ее не скрывала, у нее блестящие журналистские способности, богатое воображение, она не любила сдаваться. Его Топаз превратила в ничто Дэвида Левина. Она потрясла членов правления, заставив Джо Голдштейна драться за «Экономик мансли».

Голосование — он вспоминал его с чувством вины — было единодушным, даже он поднял руку за. Цифры тиража свидетельствовали о ее громадной работе. Не исключено, что Джо сумел бы делать журнал лучше, но он был бы камерным изданием.

Топаз очень переменилась. Это уже не та юная нахалка, которую он принял на работу. Колонка, посвященная городским сценкам, принесла ей успех, она ухватилась за нее и держалась обеими руками. Потом пошли наряды — Шанель, Сен-Лоран, Диор, яркие краски, высокие каблуки, украшения. Квартира с отличным интерьером. Духи. Черный «Порше-911, турбо». «Роллекс». Патек Филипп и обеды на двоих в «21» и «Временах года».

И на работе Топаз стала другая. Сперва осторожно, не спеша, она входила в роль редактора «Герлфренд», как входят в воду, вежливо держалась с сотрудниками, но поняв, что все ее идеи — и по макету, и по содержанию — удачны, работают, Топаз начала меняться. Она не обращала внимания на предложения прежних редакторов отдела очерков, сама колдовала над макетом и даже повышала голос на сотрудников.

Естественно, это вызвало гнев. Да кто она такая, эта итальянская девчонка двадцати с небольшим? Да что она себе думает, с чего решила учить их, как делать журнал? С помощью ярких тряпок и любовника из членов правления сорвала куш и теперь воображает, что она незаменима. Возмущению, казалось, нет предела, как, впрочем, и тиражу журнала. Топаз впервые почувствовала власть и стояла на своем; если кто-то бросал вызов ее авторитету, ее безграничной власти, увольняла несогласного. Через три месяца Топаз вообще начала расставаться с людьми и заменять их молодыми талантливыми журналистами и фотографами. Топаз Росси собиралась сделать «Герлфренд» лучшим журналом, и когда сотрудники называли ее крикливой итальянской сукой, она только пожимала плечами.

«А мне плевать!» — Вот ее отношение.

Но никто и не вмешивался. Топаз продавала журнал, у нее шла реклама, расходы продолжали снижаться. Кстати, это ее идея использовать для обложки подростков. И с той минуты, как она уселась в редакторском кабинете, «Герлфренд» больше никогда не нанимал супермоделей.

— Они слишком дороги. Слишком тощие, известные, они дурно влияют на американских девочек-подростков, — заявила она на совещании редакторов. — На читательниц «Герлфренд», таких, как Жаннет Рено, Нэнси Керриган и Вайнона Райдер.

Натан вспомнил сейчас, какую гордость и какое вожделение испытал он, глядя на Топаз в темно-зеленом платье от Джанфранко Ферре. С простотой платья контрастировала связка блестящих стеклянных браслетов от Батлер и Уилсон. Джо Голдштейн потом заметил Натану, очевидно, забыв об их отношениях, что Топаз пользуется своей красотой как оружием агрессии.

— И мы никогда больше не опубликуем рекламу с Кейт Мосс, — продолжала Топаз и, на случай, если кто-то захочет возразить, добавила: — Отсутствие аппетита уже никого не привлекает.

После этих слов все присутствующие мужчины обшаривали глазами ее невероятные формы, пока Натан не поспешил поблагодарить ее за выступление и не пригласил на сцену Ричарда Гибсона из «Уайтлайта».

Розен ерзал в кресле, чувствуя, как гнев снова растворяется и его сменяют первые признаки желания. В «Америкэн мэгэзинз» любой мужчина отдал бы месячную зарплату, чтобы поменяться с ним местами хоть на пять минут, это уж точно. Но Топаз принадлежала ему, хотела его, более того, неустанно его преследовала. И это льстило.

К тому же он уже прошел достаточный курс терапии, многое увидел и понял — откуда практичность, жажда выделиться и агрессивность. Топаз нервничала и боялась. Классическая реакция. Она пыталась скрыть свою незащищенность, свой страх перед настоящей агрессией за Версаче. Хуже всего у нее обстояли дела с Джо Голдштейном. Боже, эти двое стали такими яростными соперниками, почти до смешного. Непрекращающийся напор, и оба — ни шагу навстречу друг другу.

А эти слишком кричащие платья? С ними проще — нельзя сказать, что она в них плохо выглядела: такая девушка, как Топаз Росси, во всем хороша, но прежде она одевалась намного скромнее, не так ярко, броско. Натан мог точно сказать, с какого именно момента все началось — с бала у Элизабет Мартин. Когда Топаз надела платье от Шанель, а Ровена Гордон из музыкальной компании появилась в вечернем туалете со сверкающими рубиновыми серьгами.

Объяснима и ее ярость к «Атомик масс», рванувшей к звездам. Да, она испытала боль в то утро, сильнейшую боль, когда он пригрозил, что порвет с ней.

Топаз Росси отверг отец, предала лучшая подруга. Неудивительно поэтому, что бедный ребенок ранен. И он, Натан Розен, не должен забывать об этом.

Розен поднял телефонную трубку в машине и набрал номер Мелленика, самого дорогого флориста на 5-й авеню. К черту дела. К черту Мэта Гуверса. Топаз его девочка, и он счастлив с ней. Все еще.

— Если хочешь, займись ими.

— Не могу, Джош. У меня нет на это санкционированных денег, — дрожа, сказала Ровена.

Отопление в офисе «Лютер рекордс» испускало дух, она чувствовала, ее американская карьера — тоже. «Как я могла оказаться такой неумелой? — думала Ровена. — Сперва не могла найти группу. Потом, когда ее нашла, стала как больная от всяких волнений. А сейчас из-за отсутствия хорошего бухгалтера не могу подписать контракт».

Ровена чувствовала — она ни на что не годится. Может быть, правда, она только способна отличить талантливую группу от неталантливой? И все? Очевидно, для ведения дел даже такой маленькой компании, как «Лютер рекордс», надо обладать чем-то большим.

— Деньги, которые мне были выделены, ушли на аренду помещения, на содержание помощника и… И у меня ничего не будет, пока не пойдет финансирование от продажи.

— Так ты должна была все это уже провернуть, Ровена.

Она молчала.

— Мне, конечно, стоило догадаться, это не светский звонок. Ну ладно, Гордон, я посмотрю, что смогу сделать.

Босс вздохнул, и она услышала скрип пера — Джош что-то записывал.

— Ганс Бауэр был категорически против твоего назначения с самого начала, ты же знаешь. И ему очень не понравится, если я примусь настаивать на дополнительных деньгах для тебя.

— Если мы хотим получить «Велосити», надо торопиться, — сказала она. — Они недолго останутся незамеченными.

— Черт побери! Я и так стараюсь как можно скорее! — прорычал Оберман. — Только смотри не упусти их. Я не хочу, чтобы ты из меня сделала дурака.

— Я добуду их, — пообещала Ровена. — Вы просто достаньте денег.

Он хмыкнул.

— Кстати, я видел пленку с программой Опры. Довольно забавно. Ты устроила?

— Нет, это был сюрприз, — ответила Ровена, улыбаясь.

Молодец Джо, хорошая работа. Пусть Топаз посмотрит, к чему приводят ее попытки мстить. Из того немногого, что Ровене известно о мире журналистики, она не сомневалась — бывшей подруге не поздоровится. Наглая сука, подумала англичанка, Топаз всегда рада на ком-нибудь сорваться.

— Та самая девица, да? Она причина твоих проблем?

Ровена слегка подтянулась в своей обшарпанной комнате. Она достаточно закалилась в борьбе в Манхэттене, но вдруг ощутила и другое — к ней вернулось ощущение классового превосходства.

— Нет, она ничто. Топаз Росси — самая малая из проблем, — презрительно заявила она.

Натан Розен еще раз вошел в нее, наслаждаясь тихими стонами Топаз. Его руки медленно двигались по ее грудям, он лизал соски, сосал, тискал. Она шарила по нему руками, гладила, нежные пальцы неожиданными прикосновениями доводили его до сумасшествия. Он не хотел спешить, и впервые в жизни она его тоже не торопила, они оба наслаждались медленным сексом, и в конце концов дело кончилось таким оргазмом, от которого они почувствовали не меньшее расслабление, чем от ароматной ванны. Это ритм Натана. Не Топаз. Но она была счастлива преподнести ему такой подарок сегодня ночью.

Она двигалась под ним, подчиняясь его скорости, улыбалась, глядя в глаза, чувствуя нежность и возбуждение. Она не хотела потерять Ната. Он ее семья, а семья — дело важное. Он первый мужчина, заботившийся о ней, а не только хотевший ее, и это ценно, несмотря на незначительную сексуальную несовместимость. Она поцеловала его в плечо, вспомнив вчерашние цветы от Мелленика и шоколад от Годива, фирменное шампанское. Они занимались любовью на полу в кухне.

— Я люблю тебя, Топаз! — воскликнул Натан, почувствовав, как его тело покрылось потом перед наивысшим наслаждением. Он посмотрел на ее роскошные груди и тесно прижался к ним. — О Боже, как я тебя люблю! Я люблю, люблю, люблю…

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, зная, сейчас он кончит, и сама чувствовала, что на грани кульминации, но пусть он насладится первым, пусть он любит ее.

— О-о-ох, — простонал Розен, воспользовавшись ее уступкой и испытывая невероятное блаженство. Топаз обняла его и крепко прижала к себе, целуя в красивый подбородок, пока наконец он нехотя не отвалился от нее и лег рядом, чувствуя себя молодым львом.

Она так отдается. Совершенно потрясающая, огонь-девчонка по сравнению со сдержанной терпеливо-покорной Мариссой. Топаз — мать-Земля и Венера в одном лице.

«Единственный недостаток Топаз — она слишком сильно меня хочет», — сказал себе Розен не без тщеславия. Сама идея ему нравилась, если можно так сформулировать. Чрезмерная любовь его подруги к наслаждениям подобного рода, считал Натан, не так уж плоха.

— Ты выйдешь за меня замуж? — внезапно спросил Розен.

— А ты хочешь? — удивилась Топаз и, повернувшись на бок, приподнялась на локте. Ее рыжие спутанные волосы спадали по плечам, на грудь уставившуюся ему прямо в лицо. Невероятно, но Натан ощутил новый прилив желания.

Он подавил его.

— Да. Точно.

Топаз почувствовала, как глаза ее наполнились слезами. Она никак не ожидала, что Нат Розен так скоро заговорит о браке Успешная карьера, любящий муж, дети — все то, о чем она мечтала!

Оставалось покончить с двумя проблемами, вес еще тревожившими ее. Джо Голдштейн, ее нынешний соперник, у которого на один журнал больше, чем у нее, все еще полон решимости заблокировать ее карьеру в «Америкен мэгэзинз». И Ровена Гордон.

Может, ее недавнее унижение произошло и впрямь по собственной вине. Она, Топаз Росси, повела себя легкомысленно и недальновидно. Нападки на группу ничего не принесли и оказались слишком явными, а ведь она хотела причинить Ровене действительно серьезные неприятности. Топаз провела глубокое исследование положения соперницы в «Мьюзика рекордс» и поняла — та не так уж защищена, как кажется: у Ровены есть проблемы с подписанием контрактов с группой, «Атомик масс» просто сходит с ума — рвется в гастрольный тур. Не здесь ли таятся возможности? Топаз не хотела, чтобы Ровена просто потерпела неудачу и отправилась домой: Она хотела помочь ей потерпеть неудачу. Да, конечно, хорошие девушки не стремятся мстить, они забывают и прощают.

К черту все. Она предала меня.

Топаз улыбнулась Натану, выкинув Ровену из головы.

— Мой ответ — да, — прошептала она и поцеловала его.

18

— Женишься? — спросил Джо Голдштейн. Он оттолкнул кресло и встал. Черные глаза сверкали гневом. — Женишься? На Топаз Росси?

— А на ком же еще? — спокойно ответил Натан. Он не ожидал такой реакции от Джо. «Америкэн сайентист», «Уик ин ревью», «Экзэкьютив офисер» процветали после переезда Голдштейна в Нью-Йорк, и он следил, чтобы Топаз не делала каких-то несправедливых выпадов против Джо. Голдштейн все еще считался претендентом на место Натана в правлении в будущем.

— А что, она согласна? — спросил Джо. Он с трудом сдерживался — внутри все клокотало. Топаз Росси выходит замуж за Натана Розена? Это неправильно. Абсолютно. Его наставник непонятно о чем думает, а Росси — глупый ребенок. Если он не прав, тогда по лестнице можно взбираться горизонтально.

— Думаю, да, — ответил Розен.

— Ну что ж, желаю счастья, — коротко сказал Голдштейн.

— Спасибо. — Натан Розен с некоторой настороженностью взглянул на своего протеже.

— Замуж выходишь! Надо же! — сказал Джино Росси, и его неодобрение слышно было по телефону за тысячи миль. — Он католик?

Удивительно, думала Топаз, как до сих пор больно. Она позвонила отцу впервые за все время, чтобы сообщить о предстоящей свадьбе, и единственный вопрос, который он задает, католик ли ее жених. Нет чтобы расспросить, где ты, что ты, пусть бы лучше разозлился, чем вот так — никакого интереса к ее жизни она его просто не трогает.

— Нет, папа, он еврей.

— Еврей! Моя дочь выходит замуж за проклятого еврея? Мы тебя растили, чтобы..

Топаз бросила трубку, снова почувствовав досаду и отверженность.

Слава Богу, что она уехала от них, сказала она себе с горячностью, решив не обращать внимания на тупую боль в сердце. Нат Розен женится на ней, вот и замечательно, она счастлива, Топаз посмотрела на свое отражение в двери офиса. Симпатичное голубое платье, элегантные туфельки, браслеты — вполне годится для Натана. Вполне годилось бы для любого.

Позвонила помощница.

— Джон Айткен.

— Впусти, — велела Топаз, немедленно включившись. Если бы Джону удалось то, на что она надеялась, счет можно было бы продолжить. И одной заботой в голове стало бы меньше.

— Ну? — спросила она, когда журналист вошел в кабинет.

Его майка со словами протеста против машин помята, глаза покраснели, как будто он не спал всю ночь.

— У меня кое-что есть, — сказал Айткен, протягивая пачку исписанных грязных листков.

Топаз просмотрела, ум напряженно работал. Закончив, взглянула на него с триумфом.

— Можем ли мы дать это прямо сейчас? — спросила она.

— Через две недели — запуск альбома на Мэдисон Сквер-Гарденз, — сообщил Джо. — На твоем месте я бы подождал. Это будет убийственно.

Топаз размышляла. Может, и стоит подождать. Второй удар для Ровены — все по тому же месту, и этой женщине конец. Топаз сможет облегченно вздохнуть.

Вчера вечером она действительно почувствовала — дело сдвинулось.

— Ты понимаешь, о чем я пекусь? — кричала ей в ухо Тиз Корри.

Тиз работала над октябрьским номером журнала и пыталась вытащить свою начальницу пойти посмотреть кое-что. В Нью-Йорке появилось новое направление в музыке, в духе группы «Коп-шут-коп». Ее играют молодые, она привлекает обозленных панков-соплячек, студенток, обучающихся искусству, и неудачниц. Топаз отмахнулась от этой идеи сразу же. Не то, чего ждут от них читательницы «Герлфренд», им бы больше о губной помаде, о моде и о «Беверли-Хиллз, 90210».

— За ними большое будущее, — сердито твердила сотрудница. — Поверь мне, Топаз. Я еще никогда не ошибалась. Знаешь, по-моему, ты теперь думаешь только про «Экономик мансли».

Топаз дернулась:

— Неправда.

— Правда. Слушай, давай сделаем так, ты пойдешь со мной, сегодня они играют в Си-би-джей-би, посмотришь сама. Если скажешь нет, так и будет. Договорились?

Топаз, загнанная в ловушку, кивнула.

— А что за группа?

— Очень сильная новая группа, у нее еще нет дисков. Называется «Велосити».

— Никогда не слышала.

— Еще услышишь.

— Ну, теперь понимаешь, что я имела в виду? — кричала ей Тиз в ухо. — Эти девчонки просто дикие. Мы можем дать заголовок что-то вроде «Бунтарки». Несколько кадров из толпы, вон тех, видишь, корежатся. Список членов группы, фото Эксэл Роуз…

— Фото Эксэл Роуз — неплохо для тиража, давай, Тиз, мне нравится. Делай что хочешь.

Она махнула рукой в сторону сцены, где девушка на бас-гитаре вытворяла Бог знает что.

— А это все сейчас популярно, да?

— Ты шутишь? Эта группа самая-самая!

— Ну ты всегда была поклонницей рока, — улыбнулась Топаз.

Для нее эти звуки — не более чем бессмысленный шум, от которого болят уши. Вот почему она отдала статью на откуп Тиз. Тиз Корри едва исполнилось двадцать, и она еще помнит, как это, когда тебе пятнадцать. Топаз двадцать четыре, и она начала забывать. Но в любом случае даже в пятнадцать такой музыкой она не увлекалась.

— О них ходят такие слухи… — горячо продолжала Тиз.

— Правда? — вежливо спросила Топаз, на самом деле совершенно не интересуясь. Она выполнила свой долг, и ей хотелось отправиться домой. Да, девчонки из публики хороши, можно сделать картинки в номер, выйдет отличный материал. Ну и хватит! Неужели она должна торчать тут до конца?

— Ах да, вон парень, за стопкой бара, он говорил — ваша Ровена Гордон приходила сюда на прошлой неделе. И не в первый раз; он заметил, как она беседовала с их менеджером.

Топаз медленно повернулась к ней:

— Ты говоришь, Ровена Гордон хочет предложить этой группе записаться?

— А какое это имеет значение? — удивилась Тиз. — Неудивительно, я тебе говорила — они самые-самые. Ужасно перспективная группа. И я думаю, она хочет их зацепить для «Мьюзика рекордс», прежде чем кто-то перехватит.

— И это реально?

— Я не знаю, я же не работаю в этой компании, но почему бы и нет? Вспомни историю с «Атомик масс», она заловила их раньше, чем они вышли на публику!

— Тиз, ты просто гений! — воскликнула Топаз.

— А что? Мы будем делать очерк о Ровене Гордон? — спросила Тиз, смутившись. — Я думала, ты ее не любишь. А статья о женщинах в этой сфере — то, что надо для журнала.

Со стороны босса реакции не последовало.

— Сегодня вечером менеджер появится?

— Возможно. Ты хочешь познакомиться? — спросила Тиз.

— Да. Мы не можем допустить, чтобы самую перспективную группу снова увели, — улыбнулась Топаз. — Тебе ведь нравится группа, да? Если я подсуечусь, а ты подготовишь большую статью для «Уайтлайта», ты захочешь предъявить их Манхэттену?

— Конечно, — возбужденно проговорила Тиз. — Если я сегодня же напишу, мы можем успеть в номер на четверг.

Она снова перевела взгляд на сцену.

— В таком случае я смогу и поторговаться!

— И будешь абсолютно права, — сказала Топаз.

— Так ты сделал пленку? — спросила Ровена Майкла.

— Да, — кивнул он. — Утром, но у меня не было времени прослушать ее.

— Ну что ж, поторопись. Мне нужно твое мнение.

— А что, если они мне очень не понравятся?

— Я все равно займусь ими, — твердо заявила Ровена. — Их ждет успех. Этот тип, Эндрю Снеллинг, менеджер, довольно оборотистый парень и с хорошими деньгами. В пятницу мы с ним обмениваемся контрактами.

— А как ты утрясешь дела с бюджетом?

— Я убедила Джоша выжать дополнительные фонды из правления.

Кребс рассмеялся:

— Похоже, ты там всеобщая любимица.

— Эй, — сказала она с вызовом, — я подпишу с ними контракт, они станут флагманом нашего дочернего предприятия. — «И в «Мьюзика Голланд» перестанут мучиться проблемой, способна ли я вести дела», — добавила про себя Ровена.

— Детка, тебе незачем меня убеждать… Я уверен, ты справишься, если захочешь.

— Конечно, — сказала она, — о группе еще никто ничего не слышал.

Джо Голдштейн сидел в офисе «Америкэн сайентист», уставившись в одну точку.

Время от времени секретарша заглядывала сквозь шторы, но понимала — лучше его не беспокоить.

Когда мистер Голдштейн закрывает дверь и сидит, уставившись в одну точку, то может рухнуть Уолл-стрит, открыться новый способ лечения рака…

Джо глубоко задумался. Его кабинет располагался наверху здания, сверкающие небоскребы 7-й авеню виднелись сквозь три стеклянных стены, но сегодня ему было не до городских красот, сегодня он размышлял о будущем. Он допустил серьезную ошибку — недооценил соперника, и в результате унижен перед всей компанией — потерпел неудачу, потерял столь желанный для него «Экономик мансли».

Но хуже всего, подумал Джо, Натан Розен тоже проголосовал за Топаз. Вот этого он не мог понять. Никак. В голове не укладывалось. В конце концов Нат привел его в компанию, стал близким другом, вел себя как наставник, и именно он, Натан, способствовал его переводу в Нью-Йорк, а учитывая тот факт, что Розен — директор концерна на Восточном побережье, Джо рассчитывал на его голос.

Ну, в общем, надо обо всем забыть. И жить дальше.

«Однако, однако, однако…» — размышлял Голдштейн. Топаз, конечно, выступила совершенно блестяще. Он помнил все до мелочей, как если бы событие произошло вчера. Сердце Джо просто оборвалось, когда он слушал ее, и если честно, как на духу, он тоже проголосовал бы за нее.

Но теперь Топаз собиралась выйти замуж за Натана.

Он никак не мог понять, почему его это так сильно раздражает. Но он заметил: сегодня утром ему трудно вежливо держаться с Натаном. Фактически с тех пор, как он, появившись здесь, узнал об их романе, старинная дружба с Натаном висела на волоске. А когда те двое съехались за неделю до события в «Экономик мансли», дружба закончилась. Джо стал отказываться от предложения Натана пойти выпить или поиграть в бейсбол, предпочитая ходить с приятелями из его журналов или подхватывая женщин для компании.

И еще он работал. Изо всех сил. Несмотря на яркие успехи Топаз Росси — Джо Голдштейн саркастически ухмыльнулся, — все же он кое-чего добился: редактировал на один журнал больше, чем она, и представлял на рассмотрение правления новые идеи. Не одна Топаз Росси способна поднять тираж — «Америкэн сайентист» и «Уик ин ревью» тоже дали хорошие цифры за прошлый месяц.

Джо понял, он допустил серьезную ошибку в том конкурсе. В расчет должны браться читатели и доходы, а вовсе не содержание журнала. Содержание — средство, не самоцель, оно в общем-то наживка, что убедительно показала Топаз, по сути, преподав Джо урок, в повторении которого он не нуждается.

В следующий раз, когда возникнет идея нового журнала, открытого соревнования не будет.

Он мысленно вернулся к Топаз Росси. Ни одно соперничество не доставало его, как это. Конечно, противниками Джо Голдштейна всегда были мужчины, а тут огненно-рыжая девчонка! У него никак не укладывалось в голове — такая одержимость у столь привлекательной женщины. Он слышал, за пределами офиса и она, и Натан мало чем интересовались, кроме работы.

Правда, то же самое можно сказать и о нем.

Он просмотрел вчерашний «Вестсайд» и обратил внимание на статью о какой-то одиозной группе под названием «Велосити». Группа «Велосити»[7] — определенно не скорость Голдштейна. Когда ему хотелось послушать музыку, он отправлялся в Линкольн-центр. Статье была предпослана преамбула, сообщающая, что Ровена Гордон, работающая с «Атомик масс», намерена подписать контракте «Велосити».

Джо услышал боевой клич. Он подумал: успела ли Гордон что-то предпринять, если нет — теперь у нее никаких шансов.

Он еще раз просмотрел статью — никакого упоминания имени Топаз Росси.

Джо мрачно усмехнулся. Как будто это имело значение.

Натан Розен поднялся по ступенькам своего дома в половине шестого, он нес маленький пакетик от Картье. Легкий ветерок шевелил верхушки деревьев. Вечер можно было назвать тихим.

Топаз ждала его на кухне. На столе горела одна свеча в серебряном подсвечнике, свет ее пламени освещал пространство. Ужин на двоих уже накрыт, стол уставлен самым лучшим фарфором, бутылка замечательного и любимого обоими шампанского покоилась в ведерке со льдом, горки икры посверкивали на закусочных тарелках. Топаз приготовила деликатес как он любил — отдельно, не смешав икру с рублеными яйцами. Из стерео лились тихие звуки концерта Бетховена для скрипки.

Розен замер в дверях, пораженный совершенством картины.

На невесте был длинный халат из неяркого голубого шифона, обтекавший ее формы.

Ее волосы подняты на затылке и заколоты черепаховым гребнем. Никаких украшений, ничего, что испортило бы чистоту линий.

У него просто захватило дух.

— Я тебе что-то принес, — сказал Розен, подойдя к ней и подавая коробочку.

Она открыла ее, улыбаясь. Там лежало обручальное кольцо, отделанное гроздью сапфиров, потрясающих на фоне белого золота.

— Я люблю тебя, — сказала Топаз, целуя его в щеку, потом в губы. На глазах стояли слезы, когда он надевал кольцо ей на палец.

— Ты уверена, что действительно хочешь? — спросил Розен. — Быть со мной? Ну, я ведь такой зануда?

Она покачала головой. И снова поцеловала.

— Сейчас все будет иначе, — сказала она. — Я собираюсь расслабиться. И меньше напрягаться.

— Ты? — повторил он, улыбаясь. — Почему?

Топаз представила себе выражение лица Ровены, когда та откроет журнал. Первый удар сделал свое дело. А уж второй ее просто прикончит.

И они будут квиты.

И она сможет забыть о Ровене и заняться своей жизнью.

— Потому, — ответила Топаз.

— Нет, все нормально, Эндрю, — ответила Ровена. — Я понимаю, бизнес есть бизнес.

Косточки на кулаках побелели от ярости, когда она сжала телефонную трубку.

— Боюсь, что нет, — ответила она. — Я уже звонила председателю компании. Мы не можем позволить себе такие деньги. Нет, все нормально, «550 Мьюзик» — большая фирма. У вас все будет хорошо. Желаю удачи.

Ровена говорила искренне, не осуждая менеджера ни секунды. Это его работа — как можно лучше устроить дела группы, и она понимала: на его месте она вела бы себя так же.

— Мне надо было шевелиться побыстрее, — сказала она себе.

Ровена положила трубку и посмотрела за окно. Там, на 7-й авеню, в одном из тех зданий, — Топаз Росси.

Снова зазвонил телефон.

— Гордон, — бросила она в трубку.

— Можешь ты мне объяснить, что, черт побери, происходит? — резко спросил Джош Оберман.

19

— Ну, думаю, это все, — сказал Джон Айткен. — Спасибо, — поблагодарила его редактор. — Ричард Гибсон доволен статьей, тебя ждут хорошие деньги.

— Надеюсь, — ответил парень с чувством.

— Пошли мне по факсу окончательный вариант домой, хорошо? — попросила она. — Я хочу прочитать сразу, как только будет готова. — Длинными пальцами она рассеянно катала теннисный мячик по столу.

— Хорошо, — он повесил трубку.

Топаз обвела взглядом пустой кабинет.

— Прямо в яблочко, — сказала она.

На Манхэттене стояла осень. Ровена все еще держалась. Пока от отзыва в Лондон. Барбара Линкольн и Майкл Кребс настояли, чтобы она осталась и подготовила запуск альбома «Хит-стрит». Для Северной Америки, может, это и воспринимается как диск «Уорнерз», но для остального мира — это группа «Мьюзика», объяснял Кребс Оберману.

— Ей надо найти группу, Майкл, — сказал Оберман.

— Я знаю, — согласился Кребс. — Она найдет.

Через неделю Ровена нашла «Обсешн»[8], талантливую группу из Бруклина, и очень тихо и спокойно поймала их.

После того как дело было сделано, она отправила теннисный мячик в «Америкэн мэгэзинз» на имя мисс Топаз Росси с запиской: «Тридцать — пятнадцать».

— Ну, ты молодец! — воскликнула Барбара.

— Стараюсь, — скромно ответствовала Ровена.

Джош Оберман ничего не сказал, он считал, переводя доллары в фунты стерлингов, и думал — продвинется ли он после этого дальше. Еще один такой альбом — и его утвердят президентом компании пожизненно.

— Привет, это Алекс Иссеулт из «Эм-ти-ви-ньюс», — засияла сногсшибательная брюнетка с экрана, сидя в лимузине и обаятельно улыбаясь. — Ходят слухи, что новейшая британская супергруппа «Атомик масс» намерена устроить большое представление в связи с дебютом своего альбома «Хит-стрит» на Мэдисон-Сквер-Гарденз в Нью-Йорке. Представительница «Мьюзика рекордс» сообщила — дело только за разрешением городских властей. «Атомик масс» выпустит бесплатные приглашения на свои выступления, которые состоятся во время турне по Штатам. Вероятно, группа воспринимает себя наследницей потрясающей «Ганз энд роузез»[9].

Она сделала паузу, чтобы еще раз одарить всех ослепительной улыбкой.

— «Атомик масс» получит право на первое в своей жизни выступление на стадионе, а поклонники, которые придут на концерт, станут обладателями талонов на скидку при покупке альбома…

— Могу я верить своим ушам? — спросил Оберман с наигранным отвращением, когда автомобиль соскользнул с экрана, открыв огромную афишу с надписью: «Век «Атомик» начинается второго ноября». — Не может быть, чтобы ты вот это устроила.

— А почему нет? — дерзко спросила директор.

— Да потому, что это точная копия того, что Бернстайн и Менсх сделали при запуске «Металлики».

— Ну и что? — спросила Барбара. — Я, например, уверена — надо учиться у мастеров.

— Слушай, Линкольн, — начал Оберман, совершенно побледневший. — Ты…

— Не волнуйся, Джош, я спросила разрешения, — успокоила Ровена.

Старик явно расслабился.

— Менсх заявил, что если я хочу оказаться настолько неоригинальной, то ему плевать.

— «Металлика» продала двадцать триллионов экземпляров не потому, что появилась на Мэдисон-Сквер-Гарденз, — сообщила Барбара. — Они продали двадцать триллионов, потому что сделали феноменальный альбом.

— Совершенно верно, — хором произнесли Джош и Ровена.

— У нас уже два миллиона, Джош, — сказала Ровена. — И в запасе много торговых точек по стране. С альбомом работают два агента, идет реклама в печати, на радио и телевидении, расходы на маркетинг огромные. Мы задумали программу именно такого масштаба…

— Хорошо, хорошо, — поднял руки Оберман. — Делайте что хотите.

— Этот альбом продаст сам себя, — настаивала Барбара.

— Прекрасно. Тогда я вычеркиваю расходы на маркетинг, — ухмыльнулась Ровена, хитро посмотрев на Барбару.

У Ровены был список международных телевизионных станций, радиостанций, привлеченных к рекламе «Хит-стрит», она отправила его по факсу компаньонам «Мьюзика» в других странах. Список состоял из четырех страниц, это без американских. Она сняла копию и послала Майклу. Он ей сразу же позвонил.

— Я горжусь тобой, ты действительно здорово поработала, Ровена.

— Спасибо, — ответила девушка, тая от удовольствия.

— Я вполне искренне, — настаивал Кребс. — Я не знаю работника лучше.

— Без тебя так бы не получилось.

— Получилось бы, может, список оказался бы чуть меньше.

Повисло молчание.

— Я хочу быть с тобой, — ласково сказал Кребс. — Могу я приехать завтра?

— О да, — только и ответила Ровена.

Она уставилась на телефон, обмирая от счастья. Ради вот таких редких моментов нежности и любви она готова была умереть. Она так сильно его любит, так страстно, хотя понимает — взаимности нет, и Кребс никогда не притворялся. Ей надо уйти от него, но одному Богу известно, как это трудно. Она ведь пробовала.

Первый раз крупная стычка случилась из-за того, что Ровена — понимая, Кребс не любит ее, — считала, что он хотя бы уважает ее желания. Они были вместе в Дублине, слушали новую группу, а после пылкого занятия любовью Майкл заговорил о своей жене. Ровена восприняла его бесчувственность и бестактность как удар в живот. И сказала ему.

— Мы поговорим об этом утром.

— Нет, — заявила Ровена, в ее голосе слышалась боль, застрявшая комом в горле. — Я больше не увижусь с тобой.

— Никогда? — спросил Кребс, приподнимаясь в постели на локте.

Боже мой, он что, садист? Ему доставляет удовольствие делать операцию на открытом сердце без анестезии?

— Никогда, — сказала она, и слезы потекли по ее щекам.

— Иди сюда, — сказал Кребс.

Но она убежала, а едва добравшись до своей комнаты, рухнула в кровать. Это мучительно, это ужасно, и хотя он, конечно, обыкновенная сволочь, одна мысль, что она никогда не будет с Майклом снова, стала настоящей мукой. Ей пришлось буквально схватить себя за руки, чтобы удержаться и не позвонить ему: она, мол, передумала. Ровена проплакала три часа, пока не уснула в слезах.

Утром рано встала и выехала из гостиницы. Стюардесса на борту «Аэр Лингус» поинтересовалась, хорошо ли она себя чувствует. Ровена покачала головой — все в порядке, но отказалась от обеда и от напитков. Пять часов лета до дома она думала только о Майкле Кребсе.

Неделю Ровена почти не ела, не спала, каждый день для нее стал настоящим марафонским забегом. С мыслью о Кребсе она просыпалась и с мыслью о нем засыпала. А потом, через три дня, начались сексуальные страдания — жизнь превратилась в кошмар.

И тогда он позвонил.

— Не слишком ли долго ты тянешь? Ты же по-прежнему от меня без ума, — в голосе Майкла слышалась усмешка.

Ровена потрясенно спросила:

— А что, это так забавно?

— Конечно, — сказал Кребс, — я вообще готов хохотать над тобой, Ровена — Ты такая.

— Я ненавижу тебя! — крикнула она.

— И сейчас ненавидишь?

— Да, — угрюмо пробормотала она, пытаясь скрыть безграничную радость от одного только звука его голоса.

— И ты никогда больше не станешь со мной спать?

— Никогда.

— А жаль, — тихо вздохнул Кребс.

И опять ее тело ощутило легкое, едва ощутимое, ласковое прикосновение.

— Ну тогда ничего, если я предамся воспоминаниям? Должен признаться, я думал о…

— Нет…

— …о Швеции. Помнишь? Мне тогда так понравилось, Ровена.

Швеция. Боже мой. Он взял ее рукой за затылок и повалил животом вниз на стол в отеле, лампа и все бумаги свалились на пол, а она кончила столько раз, что потеряла счет.

— Заткнись, Майкл…

— Ну и как у тебя ощущения от моего… Ровена? Ты все еще помнишь? Как он входит в тебя? Ты тогда здорово разгорячилась…

Она задержала дыхание. А потом выкрикнула:

— Черт тебя побери, Майкл! Заткнись…

— Если бы я сейчас оказался рядом, мы бы не занимались разговорами. Я не знаю, с чего бы именно начал, наверное, с твоей груди. Твои соски… Когда ты распалишься, они такие твердые… Знаешь, чем бы я занялся? Я бы полизал их пару минут, а потом положил руку у тебя между ног, а ты бы мне стала рассказывать, как сильно ненавидишь меня.

— Нет.

— Да. Да. Ты бы говорила, детка, что терпеть меня не можешь, а я бы тебя гладил. И был бы таким нежным… Ты бы даже не заметила, что я уже там. И не заметила бы, как я тебя поднял и посадил на него, я бы не спешил, я бы входил очень, очень медленно, глубоко. И дал время рассказать, о чем ты думаешь. Ну как? Ты ведь сильно меня ненавидишь, да? А если займемся прямо перед зеркалом, и ты увидишь…

— Майкл!

— Ну же скажи, что тебе не нравится…

— Прекрати! — Все внутри сжалось, а тело трясло от желания.

— Нет, не прекращу, я ведь знаю, что с тобой творится.

Она не могла говорить.

— Я буду через пять минут, — твердо заявил Кребс и повесил трубку.

К моменту его появления она уже была совершенно истерзана желанием. И когда Кребс переступил порог и увидел, что с ней сталось, он прижал ее к стене и взял там, где она стояла, просто расстегнув на ней джинсы.

Башня «Америкэн мэгэзинз» жужжала. Гуверс и правление созвали внеочередное совещание редакторов.

— Ты уверена, что мы с этим можем сейчас выходить? — строго спросил Джейсон Ричман.

— Уверена. Наши адвокаты дважды прочесали все частым гребнем, — убежденно ответила Топаз.

— И как ты себе это представляешь? — спросил Джо Голдштейн холодным деловым топом.

— Сперва в трех номерах. Может, появится дополнительный материал. Мы продолжаем копать.

— А почему не подождать, когда будет все?

Она уставилась на него долгим пристальным взглядом. Ну что за тип! На каждом собрании он пытается распять ее!

— Потому что считаю, что мы не можем держать такой материал даже один лишний день.

— Я с ней полностью согласен, — резко произнес Натан.

Голдштейн, наверное, вообще все мозги растерял. Материал такой горячий, что на нем можно яйца жарить.

— Они правы, — заявил тоном принятого решения Гуверс.

Голдштейн слегка покраснел. Гуверс добавил:

— Нам понадобится больше бумаги для второго и третьего номеров.

Он повернулся к собравшимся:

— Мне остается только поздравить Топаз Росси. Как вы все знаете, «Америкэн мэгэзинз» в основном занимается аналитическими статьями по бизнесу, но специализируясь в распространении горяченьких новостей. И очень хорошо, что мы можем справляться и с этим при необходимости. Вы знаете: «Уайтлайт» буквально всколыхнул журнальный рынок в музыкальной сфере. Возможно, в этом решение наших проблем. Так что, Топаз, ты действительно хорошо поработала.

Собравшиеся зааплодировали, и только Джо Голдштейн с отсутствующим видом перетасовывал свои бумаги. Когда все поднялись и пошли по кабинетам, она схватила его за руку.

— В чем дело? — резко спросил он, с отвращением скинув ее ладонь.

— Слушай, Джо, — сказала она терпеливо, — я понимаю, что у нас есть разногласия, но…

Он резко перебил ее:

— Только, ради Бога, избавь меня от разглагольствований на тему, какими мы могли стать друзьями. Мы работаем в одной компании. И это все. А теперь, извини, пожалуйста…

— Да что с тобой? Можно подумать, ты не в себе, как только речь заходит обо мне! Что у тебя за проблемы? — закричала Топаз, теряя терпение.

Казалось, Джо задумался, ответить ему на вопрос или нет, но потом, посмотрев в упор, твердо произнес:

— Я не уважаю людей, которые пробиваются наверх через постель.

Окаменев, Топаз молчала, а он повернулся и вышел.

Натан готовил ужин, когда она пришла домой. Топаз остановилась в дверях, наслаждаясь увиденным. Осторожно и методично этот большой и сильный мужчина что-то переворачивал на сковородке. Даже фартук надел, как мило — и как на него похоже. Она сказала себе: «Нет, сейчас от Натана Розена можно получить кое-что получше, чем яблочное пюре!»

Он был оголен по пояс, фартук слегка прикрывал его спереди, из-под фартука торчали синие джинсы. Широкая спина, сильные мышцы, двигающиеся под кожей… Топаз оценивающе посмотрела на его бедра, отметила узкий таз. И желание горячей волной накатило на нее, соединившись с чувством триумфа — сегодня она опять победила. Топаз подошла к Натану сзади, обхватила его за талию, поцеловала в лопатки. Ее руки уже гладили сквозь ткань низ живота…

— Эй, прекрати! — велел он. — Сейчас у меня важный момент.

Топаз не обратила никакого внимания на его слова, тихонечко выскользнула из блузки и расстегнула лифчик. И начала гладить его спину сосками.

Он застонал и тут же возбудился.

Топаз дернула «молнию» на его брюках и принялась водить рукой по его плоти через шелковые трусы. Он стал двигаться, подчиняясь ее рукам. Она поглаживала его минутку-другую, а потом, повернувшись спиной к разделочному столику, оперлась на него, расстегнула юбку и стала медленно снимать трусы.

— Топаз, — выдохнул совершенно готовый Розен.

Ему хотелось, чтобы ее пальцы и дальше касались его плоти, но сперва он желал кое-чего еще. Натан подошел к Топаз, приспуская брюки. Встал перед ней на колени, уткнувшись лицом в рыжий треугольник. Услышал, как она застонала…

Натан нежно целовал, поражаясь ее влажности. И когда он почувствовал, как бедра Топаз слегка расслабились, он принялся медленно лизать, явно желая доставить ей удовольствие.

«О Боже», — думала Топаз.

Она потянулась к его голове, охватила ее руками и прижала к себе, пытаясь подсказать, как и что ей приятно. Она дошла до грани оргазма, схватила его за запястья, завела руки за голову и поцеловала его.

Натан задрожал от желания, когда его красивая молодая девчонка уселась на него верхом, ее потрясающие груди мотались перед ним, а ее губы — такие решительные и похотливые — прижались к его губам.

Боже мой, что она со мной делает.

Топаз распустила волосы, они скользили у нею между ног, щекотали и возбуждали медленными ласкающими движениями. Его просто колотило.

— Ты хочешь? Ну скажи мне, как ты это хочешь? — прошептала она.

Он смотрел удивленный и возбужденный.

— Ну что ж. если так, я могу слезть, — поиздевалась она.

— О нет, — выдохнул Розен, и Топаз, улыбнувшись, съехала пониже и закинула голову назад, выгнув спину, а он в ту же секунду кончил.

Она прижалась к нему, тяжело дыша.

— Что? Что случилось? — пробормотал Наган, гладя ее по голове.

Топаз улыбнулась и поцеловала его.

— Я думаю, ты сжег свое яблочное пюре.

Ровена улеглась в кровати поудобнее и включила Эм-ти-ви. Утреннее солнце пробивалось сквозь окна.

— Это Алекс Иссеулт из «Эм-ти-ви-ньюс», — донеслось с экрана.

Ровена с удовольствием отметила легкое волнение и радость, возникающие при виде эмблемы «Атомик масс» на Эм-ти-ви.

— Британская супергруппа «Атомик масс», судя по всему, сегодня утром столкнулась с некоторыми неприятностями: очередной номер «Уайтлайта», поступивший ночью в киоски, обнародовал, что у двух членов группы — криминальное прошлое, а также они имели дело с наркотиками.

— Что? — вскрикнула Ровена и рывком села в кровати.

— «Эм-ти-ви-ньюс» могут конфиденциально сообщить, что власти Нью-Йорка уже заявили о запрете на намеченный концерт в Мэдисон-Сквер-Гарденз. Все это, конечно, обойдется «Мьюзика рекордс» в сотни тысяч долларов, пущенных на ветер, включая стоимость билетов на самолет, деньги, потраченные на рекламу… Однако это, пожалуй, наименьшая из проблем, потому что представители департамента юстиции заявили: если обвинения будут доказаны, они депортируют группу из страны, а это означает запрет на их гастрольный тур. Напоминаем, билеты на него уже проданы.

— Что? — снова вскрикнула Ровена.

Внизу настойчиво зазвонил телефон.

20

— Как ты могла! Что ты наделала? Наверное, я выжил из ума, если доверил тебе эту фирму! Неужели ты не предполагала, что пресса обязательно начнет копать вокруг группы такого уровня?

— Джош, я…

— Нет! — Заорал он. — Никаких оправданий! Мне звонят каждые пять минут. Наш проклятый факс жужжит постоянно, потому что директора во всем мире в полной панике!

Ровена провела рукой по лбу, проклиная технику. Оберман хотя и был за три тысячи миль от нее, орал так, будто сидел в соседней комнате.

— Гордон, это не игрушки.

— Я понимаю, Джош. Я…

— Ты меня ставишь в дурацкое положение. Ганс Бауэр хочет, чтобы я тебя отозвал!

Она побледнела.

— Я же не смогу вечно прикрывать твою задницу! Слушай, если произойдет еще что-то подобное, все, с тобой кончено. Полное фиаско.

— Поняла, — бесцветным голосом сказала Ровена.

Оберман швырнул трубку.

Это был бесконечно длинный день. Звонки, звонки… В большинстве случаев она отвечала одно и то же:

— Все обвинения рассматриваются. Пока у нас нет комментариев на этот счет.

Ровена чувствовала себя совершенно разбитой.

Майкл позвонил в дверь в девять часов, она открыла ему вся в слезах.

— Извини, — подавленно проговорила она. — Я забыла, что ты должен прийти. Я пойду умоюсь.

— Тихо, тихо, — велел Кребс, нежно целуя ее. — Все в порядке. Иди и выплачься. Знаешь, даже мило — великая Ровена Гордон, железная леди в минуту слабости.

Она ушла в ванную, ополоснула лицо холодной водой, высморкалась и села на что-то. К своему удивлению, она подумала: даже в таком несчастье ее больше всего беспокоит то, что Кребс увидит ее некрасивой…

— Ровена, выходи, — позвал Майкл.

Она вернулась в полном смущении и из-за собственного вида, и из-за неудачи, и из-за того, что забыла о его приходе. А хорошо знакомое чувство желания уже давало о себе знать — для этого ей достаточно было оказаться с ним в одной комнате.

Майкл подошел к Ровене, почувствовав, как изменилось ее настроение. И на этот раз его поцелуй был менее успокаивающим, а более чувственным.

— Ну и что мне с тобой делать? Я собирался вывести тебя на ужин в скромное местечко — отпраздновать, но думаю, это не самая лучшая идея.

Она кивнула.

— Снимай блузку, — велел Майкл. — Я поиграю твоими грудками и подумаю.

Он принялся ласкать ее и спокойно, размеренно обсуждать, как ему лучше заняться с ней любовью. Похоже, он просто размышлял вслух.

Через две минуты она не выдержала.

— Что, больше не можешь? — улыбаясь, спросил Майкл. — Ты сегодня не в себе, Ровена, я ведь даже не прикоснулся ни к чему такому…

Она уже расстегивала джинсы Майкла, в который раз изумляясь — как ему удается полностью владеть собой, когда она уже просто плывет.

Кребс повернул Ровену лицом к стене, стащил юбку и трусы и вошел в нее, двигаясь агрессивно и ритмично. В экстазе она закрыла глаза. Он делал с ней что-то невероятное, одну руку держал у нее между ног, а другой скользил по позвоночнику — вверх, вниз… Ровена вознеслась на небеса, выдохнув его имя.

Майкл поднапрягся и тоже закончил.

Несколько секунд он держал ее, будто ставя точку, а потом нежно поцеловал.

— Самое лучшее лекарство от стресса, — улыбнулся он.

Она ответила ему робкой улыбкой.

— Но мои проблемы не решились.

— Пойдем со мной в душ. И запомни: у тебя нет проблем. Я кое-что объясню, Ровена: ты мой друг, и твоя группа тоже, и когда какой-нибудь писака достает тебя или «Атомик масс», они имеют дело со мной. Они целятся и в меня тоже.

Она смотрела на него.

— Ничего еще не доказано. И ничего не будет доказано. В Америке есть и другие площадки, другие стадионы. Вбей себе в голову, — добавил он с некоторым сарказмом, — я был режиссером и у других компаний, кроме «Мьюзика рекордс», и многие мне очень обязаны.

Майкл помолчал.

— Ты знаешь, кто стоит за всем этим?

— Думаю, да.

— Хорошо. Потому что теперь мы поговорим с прессой на понятном ей языке. Поверь мне.

— Майкл, — только и могла произнести Ровена.

Она была взволнованна. О Боже, он вытащит ее из всего этого. Конечно, вытащит. Благодарность, облегчение, головокружительная перспектива мести охватили ее. И обожание. А потом медленная глубокая волна почти непреодолимого желания.

Кребс видел, как она покраснела.

— Можешь отнестись к этому, как к продолжению твоего образования, — продолжал он. Боже мой, до какого состояния он способен доводить эту девушку! Она самая страстная из всех, с кем ему доводилось иметь дело. И Майкл Кребс почувствовал возвращающееся желание. — Ну а теперь — иди ко мне и заплати за это.

На следующий день Ровена была прежней Ровеной. Конечно, надо многое сделать, чтобы разобраться с кризисом такого масштаба. Ровена ринулась в бой. Она кричала по телефону, вопила на репортеров, рассылала факсы: «Ждите, пожалуйста, дальнейшей информации». Всем компаньонам, по всему миру. Кребс тем временем позвонил Фредди де Манну, Дугу Голдштейну, Уоррену Эйнеру, Мадонне, «Ганз энд роузез» и «Фейт ноу мор»[10], с просьбой отказаться от эксклюзивных интервью, обещанных «Уайтлайтом». И так сложилось в мире шоу-бизнеса, что артисты не любили людей и издания, порочащих коллег по цеху.

Майкл, довольный собой, потирал руки.

— Теперь им будет над чем подумать, — смеялся он. — Подожди, я еще найду Пола Макгиннеса. И они могут забыть о своем рождественском номере, посвященном группе «У-2».

Секретарша Ровены просунула голову в дверь:

— Простите, что мешаю, но на проводе Барбара Линкольн.

— Давай ее, — сказала Ровена.

— Почему ты до сих пор не звонила? — строго спросил Кребс.

— У нас был разъединен телефон, я говорила с ребятами, — сказала Барбара. — Так что извините.

— Извините! — в ярости взорвалась Ровена. — Ты можешь представить себе, что значит быть сейчас в Нью-Йорке? Боже, Барбара…

— Слушай, большая часть из всего написанного — неправда…

— А почему бы тебе не объяснить мне, что правда, а что нет? — спокойно поинтересовался Кребс.

— А я хочу поговорить с ребятами! — все еще в гневе потребовала Ровена.

— Ровена, слушай, это же я, — сказала Барбара. — Твой лучший друг. А теперь сделай глубокий вдох и выслушай.

— Я не понимаю, — говорил Ричард Гибсон, редактор «Уайтлайта», на совещании. — Я действительно не понимаю, что происходит. Номер со статьей об «Атомик масс» учетверил тираж, мне пришлось на следующие три номера заказать дополнительный тираж. То есть я хочу сказать, журнал улетает со склада. И все про это знают.

— Так в чем проблема? — спросил Натан.

— Не могу продать место для рекламы. Я понимаю «Мьюзика рекордс» отозвавшую свою рекламу, но Джеффин тоже забирает, и «Меркурий», «Эпик» забирает целую страницу Они, видите ли, решили отдать свою рекламу в журнал «Спин».

— Что-то еще? — спросила Топаз.

— Да. Все наши главные интервью отменены.

— Например, чьи? — поинтересовался Голдштейн, делая заметки.

— Ну, например, «У-2», — сказал Ричард. — Вдруг заявили, что они никак не могут вставить нас в свой напряженный график. Так что с моим рождественским номером?

— А Мадонна? — тихо спросила Топаз.

— Отказалась, — резко бросил Гибсон. — Сумасшествие. У меня музыкальный журнал, втрое превысивший тираж «Роллинг стоун», а я не могу ни интервью взять, ни получить рекламу.

Джо Голдштейн бросил мрачный взгляд на Топаз.

— Ричард, — сказал он. — Они собираются заставить вас заткнуться.

Гибсон подумал.

— Нет, — сказал он. — Я уже думал об этом. В бизнесе звукозаписи слишком велико соперничество. Зачем Джеффину беспокоиться, если вдруг «Мьюзика» попадает в трудное положение?

— Это Ровена Гордон! — вырвалось у Топаз.

Джо повернулся к ней.

— У Гордон нет такой власти, Росси, — сказал он. — Если бы ты могла хоть немного попридержать личную месть, ты бы поняла. Нет, за этим стоит кто-то еще, и кто бы он ни был, он собирается заткнуть вам рот.

Повисло молчание.

— Джо прав, — наконец сказал Натан. — Другого объяснения нет.

Топаз и Натан возвращались домой на заходе солнца, держась за руки.

— Ты не волнуйся насчет Голдштейна, он просто ревнует тебя. Пройдет немного времени, и успокоится.

— Он обвиняет меня в том, что случилось с «Уайтлайтом», — проговорила Топаз и добавила: — Да и все они.

— Эй, — окликнул ее Натан и поцеловал, — ты невиновата, ясно? Любой из них напечатал бы такую статью, но у нас только один музыкальный журнал, вот ему и выпало. Так что расслабься.

Топаз молчала всю дорогу.

Дома Натан подвел ее к дивану, усадил и взял ее руки в свои.

— Скажи мне, что тебя беспокоит, — тихо попросил он. — Я не выношу, когда ты такая.

Она посмотрела на него, в глазах стояли слезы.

— Не знаю, — сказала Топаз, и большая слеза скатилась по щеке, потом — другая.

— Ну, в чем дело? — не отставал Натан, целуя. — Совсем не похоже на мою девочку.

— Слушай, а ты не думаешь, — она запнулась, — что я пробила себе дорогу через постель?

— Что? Да нет же! — он расхохотался.

Но она казалась такой расстроенной, что он оборвал свой смех.

— Так в этом причина? Да ладно, Топаз, не я же поставил тебя во главе «Герлфренд», так? И голосовал за тебя в «Экономик мансли» только потому, что ты выступила лучше. Дурочка, это же было единодушное решение восьми человек.

Топаз уже рыдала вовсю.

— Не бросай меня, Натан, — выдавила она сквозь слезы.

— А кто сказал, что я собираюсь тебя бросить? — смутился он. — Я живу с тобой! Я люблю тебя в конце концов!

Она поплакала еще минутку, потом вытерла глаза.

— Ну как, мы успокоились? — поинтересовался Розен.

— Да, — шмыгнула носом Топаз. — Извини.

— Я вовсе не собираюсь оставлять тебя или отвергать, как твои тупоголовые родители или твоя подруга по колледжу. Понятно?

— Да, — прошептала Топаз, нежно целуя его.

— Пошли спать, — сказал он.

Они лежали, обнявшись.

— А о чем ты думаешь сейчас? — спросил Натан.

— О мороженом, — честно призналась Топаз. — Она улыбнулась любовнику и добавила: — О кофейном.

— А если я пойду и куплю кофейное мороженое? Что мне за это будет? — спросил Натан, глядя на нее сверху и думая, как же ему повезло. Черт, какая красивая!

— А тогда я два раза выйду за тебя замуж.

— О'кей, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Топаз лежала и думала, какой он потрясающий, какой умный. Она стала снова придумывать имена их будущим детям. Нат, Луиз, Ник. Рози… После четверти часа Топаз заволновалась. Раздался звонок в дверь, она почувствовала облегчение. Открыла.

На пороге стоял полицейский.

— Вы здесь живете, мадам?

— Да, живу, — сказала она, запахивая халат. — А что случилось?

— Кем вам приходится Натан Розен?

Топаз похолодела.

— Я его невеста, — прошептала она.

— Я очень сожалею, мадам, — сказал он.

«Мьюзика рекордс» выступила с заявлением для прессы. Она сообщала, что факты преднамеренно преувеличены. Марк Томас, ударник «Атомик масс», действительно был признан виновным в шестнадцать лет, у него были обнаружены две сигареты с марихуаной, он отделался штрафом. Алекс Секстон, бас-гитара, без разрешения взял автомобиль отца и был задержан, никаких обвинений по этому поводу ему не предъявлялось. Да, правда, глава охраны, нанятый для гастрольного тура, имел на своем счету такое преступление, как нанесение тяжкого телесного повреждения, но группа и ее представители узнали об этом только сейчас. Человек уволен и выслан.

Ровена редко получала такое удовольствие от пресс-конференции, как на этот раз.

— Но ведь сигареты — это все же наркотик… — возразил один журналист, весьма разочарованный услышанным.

— Ну что я могу сказать, — пожала плечами Ровена. — ведь он их не курил.

Раздался смех, а за ним аплодисменты.

Кампания по «Хит-стрит» набирала новые обороты.

— Я не хочу больше рисковать и оставлять тебя в Нью-Йорке, — настаивал Оберман. — На этот раз ты спасла свою задницу, но кто знает, что выкинет в следующий раз этот проклятый журнал.

— Да ничего, — уверила Ровена. — Мы вообще их прикроем.

— Ну да. Я, конечно, слышал, вы с Кребсом устроили им веселую жизнь.

— И все-таки мы должны оставаться или здесь, или в Лос-Анджелесе.

— Я сказал — Лондон. А я все-таки твой босс, насколько я понимаю, — прохрипел Оберман. — Тема закрыта. Ах да, детка…

— Да, командир?

— Носи что-нибудь приличное, ладно?

Через два дня толстый плотный кремового цвета дорогой конверт принесли Ричарду Гибсону в кабинет «Уайтлайта» на 7-й авеню. На нем стояла пометка: «Лично».

В слепой ярости Гибсон вынул из него два приглашения на презентацию альбома «Хит-стрит» «Атомик масс» в Выставочном центре в Лондоне и короткую записку от директора «Лютер рекордс».

Уважаемый мистер Гибсон, с большим удовольствием посылаю Вам приглашения на презентацию и надеюсь, что Ваши доходы, без сомнения, позволят Вал потратиться на билеты на самолет. Мы Вас настоятельно приглашаем, хотя, к сожалению, из-за того, что много просьб об интервью от телевидения, радио и крупных журналов («Черт бы тебя побрал» — с яростью подумал Гибсон), мы не можем найти время, чтобы дать интервью для «Уайтлайта». Я также прилагаю приглашение для мисс Топаз Росси, которая, насколько я понимаю, дает много советов по политике Вашего издания. Я уверена, ее советы весьма выгодны для Вашего журнала, и уверена также, Вы, как редактор, высоко цените их полезность. И поэтому захотите сами передать ей приглашение.

С наилучшими пожеланиями

Ровена Гордон.

Да, эти советы очень полезны, подумал Гибсон.

И разорвал конверт.

— А мне нравится. Здорово, — сказал Майкл. — Никогда не думал, что в твоем характере есть такая черта, как мстительность.

— Вообще-то я не мстительна, но у нас с Топаз Росси старая история. На этот раз она слишком близко подошла к тому, чтобы испортить мне карьеру. И пусть ее начальник видит, как она ненадежна, как недальнозорка, если позволяет личным чувствам влиять на деловые решения. Во всяком случае, если он вылетит из бизнеса, то будет знать, кому этим обязан.

Кребс поразился тону Ровены — он никогда не слышал такого.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, меняя тему.

— Спасибо, — и она непроизвольным движением откинула волосы на спину.

Жест был девичьим и очень чувственным. Довольный Майкл в который раз подумал: да, горячая девочка.

— Я хотела хорошо выглядеть, — сказала она. — И чтобы ты тоже — это же момент нашего триумфа, такой прекрасный диск.

— Спасибо, детка, — сказал Кребс.

Он не слушал, глаза его не отрывались от платья. Длинное, без рукавов, облегающее фигуру платье от Диора из бархата цвета зеленого мха. Казалось бы, классическое, покрой замечательно подчеркивал маленькие груди, нежную изящную линию оголенных плеч и стройность длинных ног. Волосы, обычно завязанные в хвост, рассыпались по плечам и оголенной спине. Длинные висячие серьги поблескивали бриллиантами. Она выглядела как подлинная аристократка. Прямо не подступись.

— А как ты туда поедешь?

— Я собираюсь завтра утром на «Конкорде».

— А я вылетаю сегодня вечером. Так что встретимся там, — сказал он. — И обязательно надень это платье. И не надевай, пожалуйста, трусов.

— Почему? — ты собираешься там заниматься со мной любовью? — спросила она, возбуждаясь.

— Возможно, — сказал Майкл, вставая и подходя к ней сзади. — Он положил одну руку ей на поясницу, а другую на живот. — Я всегда хочу заниматься с тобой любовью, когда ты вот так выглядишь. Просто чтобы напомнить тебе лишний раз — ты принадлежишь мне.

Он почувствовал ее волнение.

— Ты с кем угодно можешь строить из себя хладнокровную даму, — сказал он ей прямо в ухо, — но всегда помни — твое место около меня. На коленях. У моих ног. Или перегнувшись через стол. Или распластавшись на моей кровати…

Она тяжело дышала от желания.

— Так ведь? Правда? — Кребс стиснул ее. — Да или нет?

— Да, — прошептала она. — Сейчас, пожалуйста, Майкл, ну давай.

Он повернул ее голову в себе. Зрачки ее расширились. Она хотела его. Сейчас, немедленно.

— Нет, — сказал он. — Подождешь до завтра.

— О'кей, — пробормотала Ровена, пытаясь взять себя в руки.

Кребс улыбнулся и поцеловал ее роскошным поцелуем хозяина, разрешив ей прижаться к нему и почувствовать его желание.

— Я очень сожалею, — сказал полицейский, — все дороги заблокированы, там ад кромешный.

Она высунулась из окна, не отпуская руль. Он прав — толпа поклонников и фотографов перекрыла движение.

— Я из «Мьюзика рекордс», — она показала удостоверение компании. — Вы поможете мне припарковаться?

— Конечно, мадам, — сказал полицейский и дружески улыбнулся.

Полицейский проводил ее сквозь толпу, состоявшую в основном из истерично вопящих девиц, к заднему входу.

— Группа будет играть вживую, мисс, — вопил парнишка, — и кто не попадет внутрь — просто спятит!

— Жаль, — посочувствовала она. Но как здорово. Она и понятия не имела, что ее мальчики так популярны на родине. Что ж, она добилась своего — альбом стал номером один по обе стороны Атлантики.

— Ну, мне приходилось такое видать, — заявил полицейский тоном бывалого человека. — Я занимался безопасностью еще на концерте «У-2».

«О, он приравнивает мою группу к «У-2», — подумала польщенная Ровена. — О мой Бог!»

— Но сейчас похуже, — добавил он.

— Ровена, давай сюда, — замахал ей Джош Оберман, когда она ступила за кулисы, пробиваясь сквозь джунгли проводов от камер, осветительных ламп, микрофонов. — Найди руководителя отдела прессы Рейчел Робинсон и познакомься с ней, — выдохнул он, отирая пот. — Она в отчаянии — ищет хоть кого-то, кто мог бы рассказать об «Атомик масс». Пресса валом валит, не видела, какие очереди к мальчикам? Мы же не можем ублажить всех. И кричи погромче! Джош и сам кричал, морщинистой рукой махал на аудиторию за спиной, забитую до отказа. Все вопили, орали, хлопали в ладоши, этим детям не терпелось увидеть своих кумиров на сцене.

— Они будут играть вживую? Я-то думала, мы просто запустим диск, — сказала Ровена.

— Они захотели играть. — Оберман пожал плечами.

— Артисты, — произнесла она таким тоном, каким обычно говорят женщины: «Ну это же мужчины…»

Босс расхохотался.

— А Майкл появился? — как бы невзначай спросила Ровена.

— Да, он возник четыре часа назад. Рейчел уже пристроила его давать интервью «Гитар уорлд», «Бассист мэгэзин», «Драмз анлимитед»[11] и другим.

Она посмотрела направо и увидела Кребса возле сцены, окруженного репортерами и очень довольного собой.

— …короче, к тому времени, когда дошли до барабанов, у нас уже было семьдесят пять вариантов звучания к одной песне. А Марк захотел еще… Что мы…

— Ровена? Я Рейчел, — представилась невероятно стройная девушка лет девятнадцати.

Ровена нехотя отвела взгляд от своего любовника.

— Вы могли бы пойти поговорить с «Керранг», они хотят узнать, как вы открыли «Атомик». А когда закончите с ними — еще шестнадцать на очереди.

— Конечно, я поговорю с «Керранг». Это честь — говорить с «Керранг»! — воскликнула она со смехом. — Но почему людям так хочется узнать закулисные подробности?

— Да вы что, шутите? Группа сейчас на коне, она так популярна, что даже мусорщик может продать эксклюзивное интервью во «Всемирные новости» насчет того, что они ели на завтрак. И скандал в Штатах здорово пошел им на пользу. — Она хитровато посмотрела на Ровену. — Это вы устроили, а?

Через час Ровена наконец освободилась от прессы, «Атомик» должен был вот-вот выйти на сцену. Они намерены дать мини-концерт из четырех песен, а потом запустят диск «Хит-стрит». Некоторые девочки-подростки из первых рядов бились в истерике, некоторым уже дали успокоительное. Ровене хотелось пойти и поздороваться с Барбарой и мальчиками, но когда она направилась в костюмерные, огромный детина из охраны преградил путь, а она так устала от перелета и интервью, что не спорила.

— Ну и куда мне в таком случае отправляться? — спросила она.

Он осмотрел ее изысканный наряд с кислой миной.

— Ну, — заключил он, — прямо на сцену.

— Хорошо, — резко ответила она и пошла за кулисы поискать укромный уголок, спрятаться и смотреть концерт. Прямо перед ней открывался просторный Выставочный центр, ярко освещенный, украшенный флажками «Хит-стрит» и эмблемой «Атомик масс», выполненной в голубом с золотом. О Боже, какое волнующее зрелище! Это ее маленькая группа, ее, она нашла их несколько лет назад в грязноватом йоркширском клубе. И все эти люди, море людей, дети, набившиеся сюда, потные, невероятно возбужденные, заполнили каждый дюйм пространства, они прибывали и прибывали, пока охрана не закрыла вход из-за риска пожара. И все они здесь ради ее «Атомик».

Сегодня вечером она чувствовала себя хозяйкой Вселенной.

— Нравится? — прошептал Майкл Кребс прямо в ухо, встав за спиной Ровены.

Он прошелся рукой по ее бедрам и удовлетворенно улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он, — мне не придется тратить время и снимать с тебя трусы.

Ровена покраснела. Он чувствовал ее наготу под платьем, ему нравилось, что она ведет себя как послушная девочка.

— Но мы не можем здесь… — тихо запротестовала она. — Собрался весь музыкальный мир.

— Я тебе продолжаю повторять, Ровена, я возьму тебя где захочу, когда захочу. И если я потребую выйти отсюда и проделать все перед камерами, ты так и поступишь. — Он слегка раздвинул ноги и стал ее гладить.

Ровена подалась назад, вдавливаясь в его руки, но лицо ее ничего не выражало, казалось, у них идет обычный разговор.

— Прекрати, — сказала она.

— Прекратить — что? Не возбуждать тебя? Не заводить?

Свет на арене немного приглушили, и толпа взревела.

— Мы с тобой сделали вот это! Ты и я! — Он кричал ей в ухо, желая перекрыть шум. — Эту презентацию. Мы одержали победу над твоей соперницей — Росси.

Как только мальчики выскочили на сцену, толпа радостно завопила, и Ровена почувствовала легкую сладкую волну внезапного удовольствия. Кребс уловил это. Он задрал в темноте ее бархатное платье и сильно прижал большой палец к ее самому чувствительному месту.

Она вскрикнула, но ее голос потонул в вое гитар, и казалось, Ровены уже здесь не было. Сладость удовольствия унесла ее далеко-далеко.

Майкл повернул девушку к себе лицом, одернув платье.

— Пошли со мной, — велел он, едва контролируя себя. — Я же сказал тебе — придет моя очередь получать удовольствие.

Он повел ее за сцену, в центральную часть, где за возвышением для барабана была узенькая лестница, ведущая вниз.

— Там есть маленькая комнатка, — сказал Майкл, — и люк, который запирается.

— Прямо здесь? — прошептала она.

— Прямо здесь, — сказал он.

Она положила руку на выпуклость на его джинсах. Он прижал ее и не давал отдернуть.

— Ну как ты думаешь? Могу я ждать? — спросил он.

— Нет.

— А ты можешь ждать?

— Нет, — выдохнула она. — О Майкл, о-о…

Майкл толкнул ее на лестницу, прежде чем рабочий сцены смог преградить ей путь. Захлопнул люк на болт. Комнатка была в беспорядке — свежие полотенца, две гитары, бутылки и всякий музыкальный хлам. Грохотала музыка и орала сумасшедшая толпа. Мрачное бум-бум-бум барабанов гремело над ними, как учащенный пульс громадного чудовища.

Оставшись наедине с Майклом, Ровена просто не могла смотреть ему в лицо.

— А проститутки, которые ездят с музыкальными группами, занимаются этим вот здесь?

— Да, — сказал Майкл.

— Почему бы тебе не показать мне, как это бывает?

Он подошел к ней с куском гибкого шнура.

— А разве директора и проститутки по-разному этим занимаются? — спросил он с усмешкой. — Ну-ка положи руки на балку.

Он привязал ее руки за балку под потолком, и Ровена застыла, беспомощная и доступная со всех сторон…

— Очень туго, — запротестовала она, попытавшись ослабить шнур, но безуспешно.

Кребс оглядел ее с ног до головы, весь этот бархат и бриллианты, ее незащищенную грудь под тканью и руки, связанные над головой.

— Ты не можешь дотронуться до меня — сказал он. — Не можешь освободиться. Погладить меня. Отшвырнуть мою руку. Понимаешь? Я могу делать с тобой все, что хочу. Ты в моей власти.

— Я знаю, — прошептала она.

— Тебе правится?

— Да, — сказала она. — Ты знаешь, что мне нравится.

Какой-то миг он молча стоял и смотрел на нее.

Она нетерпеливо зашевелилась.

— Ты хочешь, чтобы я попросила?

Кребс подошел, стянул платье с плеч, целуя и облизывая ключицу. Она тихо застонала. Он умело расстегнул лифчик, освободил ее груди, красные набухшие соски напружинились. И когда она вздохнула от удовольствия, он начал медленно водить языком вокруг левого соска, а потом по самому соску — вверх-вниз, он увеличивался и твердел во рту.

— Хорошо, — сказал он. — Твое тело само просит за тебя.

Потом Майкл занялся правой грудью, и когда Ровена была уже сама не своя, он втянул сосок в рот.

Она кричала в полном возбуждении, ее колотило и трясло от желания. Она пыталась теснее прижаться к нему, но он, улыбаясь, намеренно отстранялся.

— Чего ты хочешь? — шептал он. — Скажи мне, скажи мне. Совершенно определенно, чтобы я сделал.

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, — выдохнула она под звуки музыки, вопли фанатов. От невероятного шума, от каждого прикосновения ее желание взвивалось все выше и выше… Ровена в самых диких мечтах не могла предположить, что ее тело способно на такие ощущения.

Чувствуя, что и сам на грани взрыва, Майкл задрал ее платье, раздвинул ноги и сильно, глубоко вошел в нее. Кребс держал в руках бархат и теплую кожу, нутро этой женщины от страсти к нему сжалось, сдавило его. Боже мой, какое наслаждение испытывает она! Он мощно таранил ее, она великолепна, она самая лучшая. Нет, вы только посмотрите, как заискивает, как умоляет, чтобы он не останавливался!

— Я сейчас кончу, Ровена, — прохрипел он. Она уже готова, он посмотрел и увидел, как ее живот бьется в конвульсиях — раз, два, три раза…

И он, кончая, несколько раз выкрикнул ее имя.

— Это было просто замечательно. Я никогда не видел такой реакции, — говорил репортер «Мьюзик уик» через час на приеме в «Дорчестере», — и никогда раньше я не чувствовал себя так хорошо на концерте.

— Я тоже чувствовал себя очень хорошо во время концерта, — сказал Майкл Кребс, — подходя к ним с бокалом шампанского для Ровены.

Она прикусила губу, удерживаясь от смеха, а Кребс ей подмигнул.

Репортер перевел взгляд с Ровены на Майкла, смутившись.

— Ну, видно, вы хорошие друзья, — сказал он.

— Да не то чтобы очень, — ухмыльнулась Ровена, — просто Майкл делает отличные диски, и я притворяюсь, что он мне нравится, чтобы он продолжал со мной работать.

— Ха-ха-ха! — льстиво засмеялся репортер.

— Извините нас, — сказал Кребс и потащил ее танцевать.

Зал отеля был полон прессы, знаменитостей, музыкантов, сотрудников «Мьюзика» и других компаний звукозаписи. Оба — и Ровена, и Майкл — потратили несколько часов, чтобы пообщаться со всеми, и наконец им захотелось расслабиться. Фонограмма тоже имела огромный успех. Трудолюбие Майкла помогло ему вытащить из ребят самое лучшее и умело подать. Начало успеха оказалось настолько фантастичным, что, похоже, после сегодняшнего вечера этот альбом станет бестселлером. Ровена, сгорая от гордости, смотрела, как один за другим к нему подходили мужчины — засвидетельствовать уважение. Она воспользовалась этим — ложками черпала белужью икру, но не спускала с него глаз, с улыбкой наблюдая, как Майкл Кребс пожимает руки половине присутствующих мужчин и женщин.

— Я ревную, — сказала она и тут же почувствовала удовольствие — он легонько обнял ее и прижал к себе. Ей очень нравилось, как черный вечерний пиджак подчеркивает цвет его глаз. — И все девицы так смотрят на тебя.

— Ты думаешь, я не вижу, как мужчины раздевают тебя глазами? — улыбнулся он в ответ. — Я знаю, кого ты хочешь. И я хочу только тебя.

«А как насчет Дебби?» — подумала Ровена, но промолчала.

— Приходи сегодня вечером, — сказал он. — 47, Парк-стрит. И мы продолжим начатое.

— Я проверю свое расписание, — засмеялась она.

«Боже, как мне нравится эта женщина», — с обожанием подумал Кребс, улыбаясь своей подруге.

Она собиралась уйти минут через десять после Майкла, как кто-то грубо схватил ее за плечо.

— Ровена, — хрипло сказал Джо.

Она посмотрела на певца, потного и изможденного.

Он протянул ей руку.

— Спасибо, — сказал он, — за все.

— О Джо, — Ровена сжала его руку, на глаза навернулись слезы.

В ту ночь Майкл был нежным и ласковым.

— Я люблю тебя, — потом сказала Ровена. И тут же пожалела.

— Перестань, Ровена. Не порть все, — сказал он, натягивая джинсы. — Ты же мне не любовница.

— А кто я? — удивилась она.

— Ты просто моя подруга, — он легкомысленно пожал плечами. — Ты мой хороший друг, с которым я еще наслаждаюсь и сексом. Что касается Дебби и меня — наши отношения в полной безопасности.

Он сказал это без тени иронии.

Топаз организовывала похороны. Слава Богу, ей было чем заняться, и это отвлекало от мыслей об одиночестве и утрате.

Натан умер мгновенно, сбитый пьяным водителем, когда переходил через дорогу. Он нес кофейное мороженое. Когда Топаз увидела коричневые пятна на рубашке, смешанные с грязью и кровью, она ощутила горе с такой силой, что потеряла сознание.

Служба состоялась в его любимой синагоге. Она сидела впереди в длинном черном лимузине и тупо смотрела перед собой на 5-ю авеню. Холодные тротуары и медленное движение. Натан, Натан… И синагога, и дороги были заполнены ею друзьями. Теми, кого она знала, и десятками, которых никогда не видела. Были здесь и сестра, и кузен, все плакали, все молились за упокой его души.

Топаз ощущала боль, она, как большой камень, навалилась и не давала дышать, не давала плакать, почувствовать облегчение. Она любила Натана и была в безопасности и уюте рядом с ним. Ее горячее сексуальное влечение переросло в дружбу, в союз с ним, и до сих пор она по-настоящему не понимала, насколько зависела от него. Натан всех этих людей сделал своими друзьями — настоящими друзьями, плакавшими, потеряв его. У Топаз были компаньоны, приятели из офиса, они стояли рядом и искренне жалели ее, но среди них — ни одного настоящего друга. Ни единой души в мире, кому она могла бы позвонить ночью, лежа без сна, уставившись в пространство.

Натан Розен — единственный, кому Топаз позволила стать настоящим другом после предательства Ровены.

Его сестра Мириам начала надгробное слово. Топаз перекрестилась и помолилась Деве Марии за упокой его души.

— Еще раз спасибо, мисс Росси, — сказала Мириам Розен, целуя ее в щеку. — Я буду думать о вас. А вы позвоните мне, если будет нужда.

— Позвоню, Мириам, — сказала Топаз. — А сейчас — спасибо.

Она закрыла за ней дверь и выдохнула. Последний гость ушел, она могла сесть и подумать, а может, и поплакать.

Джо Голдштейн кашлянул, она резко подпрыгнула и обернулась.

— Очень сожалею, — сказал он, стоя в дверях кухни. — Я не хотел тебя испугать.

— Ничего, — сказала Топаз.

— Я… я хотел дождаться, когда все уйдут, — начал он. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она устало махнула рукой, приглашая сесть к столу, на котором стояли тарелки и рюмки.

— А до понедельника не может подождать, Джо?

— Это не по работе. — Он слегка заерзал от неловкости. — Я хотел извиниться перед тобой. И не только потому, что Натан… ушел от вас.

— Понимаю.

— То, что я тогда сказал о вас обоих, — непростительно. И неправда. Я просто ревновал. Я думал… я просто чувствовал себя очень униженным, когда тебе отдали «Экономик». Ты же знаешь, Натан был для меня кем-то вроде наставника. Но я не мог понять, что ты значила для него больше, чем я.

Топаз посмотрела на него ровным взглядом. О, ему не просто было произнести все это.

— О'кей. Я принимаю извинения, — сказала Топаз. — Очень благородно с твоей стороны, Джо.

Он вежливо кивнул, очевидно, продолжая спор с самим собой — сказать что-то еще или нет. Потом решил не говорить и пошел к двери.

— Но ты будь уверена и…

— …позвоню, если будут какие-то проблемы. Хорошо, — закончила Топаз с тенью усмешки.

Он тоже робко улыбнулся ей.

— Ты знаешь, я понимаю, ты действительно очень талантлива. — И вышел.

Телефон разрывался в темноте. Голдштейн устало посмотрел на часы у кровати. Три тридцать ночи. — Голдштейн, — бросил он в трубку.

— Джо?

— Топаз, это ты? — спросил он, сразу проснувшись. Она так плакала, что он не мог разобрать слов, но понял — это Топаз.

— Ты можешь приехать? Пожалуйста. Я не могу одна…

— Я еду. Хорошо? Ничего не предпринимай, — сказал Джо вопреки всякой логике и потянулся за брюками.

Она открыла дверь. Глаза красные, лицо изможденное.

— Прости, извини, — начала Топаз. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке, — уверил ее Джо. — Честно.

— Понимаешь, у меня нет никого, кому я могла бы сейчас позвонить, — сказала она и снова заплакала.

Джо закрыл дверь, повел Топаз на кухню, поставил чайник.

— Давай договоримся так. Я никто, и ты не останавливайся, плачь.

Она попыталась слабо улыбнуться.

— Тебе надо выплакаться, и не наедине. Ты знаешь, что такое сидящий Шива?

— Да ну тебя, — недовольно замотала головой Топаз.

— О'кей, извини.

— Перестань извиняться.

— О'кей.

Повисло молчание.

— Я принес немножко хлопьев — кукурузных и сырных, — через минуту сказал Джо.

— Я люблю их.

— Тебе хочется поговорить о нем?

— Да, — зарыдала она.

Джо остался с ней до утра.

21

Смерть Натана Розена изменила многое. За одну ночь Топаз Росси, согласно его завещанию, оказалась очень богатой женщиной, с капиталом в четыре миллиона долларов и собственным домом — большая редкость для Нью-Йорка.

В правлении «Америкэн мэгэзинз» оказалось вакантное место. Джо Голдштейн, имевший степень магистра экономики управления — Топаз бросила свою учебу из-за работы, — твердо решил занять это место. Он оплакивал друга и сожалел, что их отношения несколько охладились из-за этой Росси, но он понимал — Розена нет и его не вернуть. А жизнь продолжалась и бизнес тоже.

Джо планировал к сорока годам войти в правление, к пятидесяти занять пост президента. Гуверс не вечен в игре, а Топаз Росси удовлетворится тремя журналами, и точка. Уж на этот раз, если она окажется у него на пути, он ее просто уничтожит. Странное дело, в последнее время ему начинала нравиться ее компания…

Топаз тем временем взрослела. Она стала меньше заниматься работой, находила время для друзей, ужаснувшись, когда обнаружила, как мало знает о людях, с которыми работает столько лет. Она поужинала вместе с Элизой и ее мужем, посидела с ребенком своей секретарши. Джош Штейн, перешедший из «Вестсайда» художественным редактором в журнал «Женщины США», познакомил Топаз со своим приятелем. На людях она чувствовала себя неловко, но все относились к ней с пониманием, и ей было уже не так одиноко.

Она наняла бухгалтера, юриста и агента по продаже недвижимости. Агент продал ее дом за огромные деньги — Топаз больше не хотела сходить с ума, думая, что Натан ушел и скоро вернется. Этот агент вложил все деньги от продажи в новую квартиру — очень модную, на 5-й авеню, большую и светлую.

Топаз потратила полмиллиона долларов на устройство нового жилья, и это занятие отвлекло ее. В конце концов она ведь собиралась стать самым молодым членом правления большой группы журналов, причем впервые в истории. Она надеялась, на этот раз Джо не вступит в борьбу. Она побила его раньше и повторит снова, если придется, но вообще-то этот мужчина начинал нравиться Топаз.

За шесть месяцев было продано миллион штук «Хит-стрит». Майкл Кребс сделал на этом большое состояние.

Джошуа Оберман сменил Джона Уотсона на месте председателя «Мьюзика».

Ровена превратила «Лютер» в полноценную компанию. Она подыскала здание за сногсшибательную арендную плату, по другую сторону Центрального парка, и назвала компанию «Мьюзика тауэрс», купила пять пар джинсов и двадцать маек, перестав думать о том, как выглядит, и приходила в офис каждое утро к восьми часам пасти свое хозяйство — компьютерную систему, огромные настенные телевизоры, способные крутить Эм-ти-ви и Ви-эйч круглосуточно. Она бродила в клубах пыли и опилок, теряя терпение, и потихоньку начала нанимать лютей. Ровена подбирала подобных себе — молодых, умных, энергичных и помешанных на музыке. Никто из опытных людей не соглашался работать на неизвестную компанию. Она попыталась привлечь хотя бы несколько имен, но безуспешно. Ее шефов это не волновало — молодые голодные сотрудники всегда расторопнее, и к тому же обходятся гораздо дешевле…

В Нью-Йорке можно было равняться на многих. Андре Харрел, руководивший «Аптаун»[12], Ричард Гриффитс, еще один из Британии. Список тех, с кем он работал, заставлял умирать от зависти. «Брэд», «Скриминг триз», «Рэйдж эгэйнст машин»[13] и так далее. Моника Линч со своим «Томми Боу» и много, много других.

«Обсешн» принесла не слишком большой успех. Вторая группа, найденная Ровеной, «Стиммер»[14], оказалась удачливее.

Постепенно сотрудники стали заполнять офис, и «Лютер» растворился в жужжании компьютерных принтеров, грохоте стереосистем. Ровена на одном этаже установила телефоны и факсы, создала отдел рекламы. Роксана Пердита работала на городском радио, а «Атомик масс» в «Метал энд Си-эйч-эр».

Никогда Ровена не чувствовала себя такой живой и энергичной.

Урок для нее не прошел даром — она позаботилась о хорошем бухгалтере, умелом администраторе, вообще о талантливых сотрудниках, и к концу года «Лютер» стал процветающим, развивающимся концерном. Джош Оберман наконец задумался — как бы выбросить на рынок побольше дисков и организовать собственную систему распространения.

Ровена все еще была одержима Майклом, но медленно и болезненно, как это случается без подпитки, надежды ее стали умирать. Просто она сразу не могла бросить его, да и он не собирался ее отпускать. Он никогда бы не признался, но Ровена для него стала гораздо большим, чем просто друг, просто женщина для постели.

Майклу было необходимо ее обожание как воздух, он получал колоссальное удовольствие от ее ума. Одна часть его натуры — та, которая все еще помнила пренебрежение родителей, обман первой подруги, неудовлетворенность от того, что жена больше интересуется детьми, чем им самим, — упивалась объектом слепой, безрассудной, безоглядной любви.

Он не был намеренно жестоким человеком. Майкл совершенно искренне говорил Ровене (во всяком случае, так ему казалось), чтобы она завела себе других любовников. Чтобы быть счастливой, найти подходящего мужчину. Но он знал ее слишком хорошо и понимал: никто не сравнится с ним, во всяком случае, из тех, с кем Ровена заставляла себя встречаться через силу, чтобы доказать что-то — себе и ему.

Ровена нравилась многим мужчинам, но оставалась совершенно равнодушной к ним, она их попросту не замечала. Кребс целиком заполнял ее мечты и ее жизнь.

Это была истинная любовь. И это былo ужасно.

— У меня для тебя новости, — сказала помощница Мэри Кэш, улыбаясь Топаз и подавая кофе. — Ну, в общем, это слухи, конечно.

— Самый надежный источник, — кивнула Топаз. Она действительно так думала, и не только потому, что Мэри — замечательный менеджер, эта девушка вращается в самом центре секретарской мафии.

— Говорят, ребята наверху собираются купить спортивный журнал.

— Правда? — спросила Топаз.

— Да, и когда найдут подходящий, станут подбирать людей…

— …и начнут подыскивать подходящего человека в члены правления.

— Правильно.

Топаз почувствовала выброс адреналина в кровь. Она никогда еще не испытывала такого возбуждения после смерти Натана.

— И что еще важно, — добавила Мэри, довольная интересом ее босса, — тот, кто мне об этом рассказал, говорил лично с Линдой сегодня утром.

Линда — секретарша Джо Голдштейна.

— Ага… — задумчиво протянула Топаз.

— Вы сегодня идете на игру «Метс»? — лукаво спросила Мэри. — Это вам не помешает?

— Да, мы идем, — сказала Топаз. — Но знаешь что, если и помешает, то держись!

И они расхохотались.

— Ты уверена? — настойчиво спрашивал Джо Линду.

— Мэри Кэш. Я клянусь.

— О'кей. Спасибо.

Джо снял палец с кнопки вызова секретарши и уставился в окно. Очень живописный вид открывался с сорок третьего этажа небоскреба — и Гудзон, и длинные ленты дорог, на которых поблескивали маленькие машины. Потрясающий город Нью-Йорк. Ну во всяком случае, Джо воспринимал его именно так — как выигрыш, как подарок, как награду. Нью-Йорк — средоточие средств массовой информации, и только два типа людей правят здесь: шишки из прессы и уолл-стритовская толпа. Но если бы у него был выбор, он бы вообще-то отдал предпочтение телевидению.

Но Джо не мог пожаловаться на скорость своего продвижения.

Правление «Америкэн мэгэзинз», а ему еще нет и тридцати пяти!

В Манхэттене стоял яркий осенний день. Солнце пронизывало прохладный воздух. Оно не грело, но делало воздух сухим, заставляло блестеть все, на что падали его лучи в теплом уютном кабинете.

Он действительно искренне надеялся, что Топаз не будет претендовать на этот пост. Но он и не уступил бы. Никому бы не уступил.

— Ты часто видишься с Дэвидом? — спросила Ровена Барбару, зажав трубку между ухом и плечом, продолжая изучать цифры по продаже «Биттер спайс».

— Не очень, — призналась Барбара.

Дэвид Хэммонд, глава отдела в «Фанхаус рекордс» в Англии, связь с ним продолжалась у Барбары уже много лет.

— Он нашел себе какую-то девчонку из Центральной Европы и, оказывается, встречался и с ней, и со мной…

Ровена поморщилась:

— Наверное, это очень обидно.

— Да, конечно. Но ты же знаешь, я переспала как-то с одним парнем два года назад, когда мы с Дэвидом разбежались, и теперь он все время напоминает мне, будто это то же самое. Последнее время они с Эльвирой постоянно появляются на людях.

— И продолжает спать с тобой?

— Да, — вздохнула Барбара. — Конечно, ужасно неприятно, но я сексуально к нему очень привязана. И потом я люблю его, несмотря на то, что он такая сволочь. Чего женщина не делает, до чего только не опускается, если действительно влюблена.

— Да, — сказала Ровена, подумав о Майкле.

— Головой прекрасно понимаешь — не тот человек. Но не так все легко, как пишут в журналах: если ты видишь, что это подонок, тебе легче излечиться от страсти к нему. Ерунда!

— Да, нами управляет сердце.

— Всякий раз.

— Профессиональный риск — быть женщиной, — усмехнулась Ровена.

— А как вообще дела, если отвлечься от этой темы?

— Если отвлечься — хорошо, — засмеялась Ровена. — Я строю, укрепляюсь, ничего яркого. Оберман ищет пути — хочет заключить сделку по фонограмме, а это требует особенных усилий.

— И ты будешь заниматься фонограммами?

— Совершенно верно.

— Очень интересно. Что ж, ты сможешь подняться по лестнице выше…

— Соображаешь, дорогая.

— Хорошая замена, — согласилась Топаз, — может, у нас появится шанс на этот раз.

— Я бы не поставил, — покачал головой Джо, откусывая сразу треть хот-дога. Проглотив, добавил: — Бросок, что надо. Попадание. Запомни, у этих парней меньше всех попаданий во всей лиге.

— Спасибо за пояснение, — сказала Топаз, глядя на него. Она не любила тех, кто терпит поражение. — Мне нравится спорт.

Джо продолжал пристально смотреть на поле.

— Нравятся журналы о спорте, — добавила она.

Джо повернулся к ней, оторвавшись от игры.

— Слушай, Росси, если ты пытаешься намекнуть — ничего не выйдет. Насколько я понимаю, ты уже слышала о спортивном журнале.

— Да.

— И… Ты будешь претендовать на него?

— Ты имеешь в виду, буду ли я претендовать на членство в правлении?

— Вот именно, — сказал Голдштейн:

— А ты?

Долгим взглядом, с сожалением, они смотрели друг на друга.

— Пусть это будет честная борьба.

— О'кей.

— Без обид, — продолжала Топаз.

— Годится.

— И давай возьмем за правило — никаких разговоров о деле после работы.

— Топаз, ну мы посмотрим эту чертову игру?

Гарри Шеффилд прошелся по полю крупными шагами и ударил в сторону Пэта Рэппа.

— О нет! — воскликнул Джо.

— Не может быть! — Топаз подпрыгнула на своем месте. — Не может быть!

Мяч криво спланировал к левой границе поля.

— О Боже! — стонал Голдштейн, как от боли. — Я не могу этого вынести!

Топаз закрыла лицо руками, чтобы не видеть ужасного зрелища.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не отступлю ни в коем случае, — сказал Джо.

— О делах — ни слова.

— О'кей.

Топаз ехала в «Рене Пужоль» на 51-ю улицу на ужин.

— У них есть такие нежные шоколадные пирожные — нечто неземное, — сказала она.

— Ну, французская кухня — неплохо для разнообразия, — заметил Джо.

— А какая тебе больше нравится?

— Итальянская.

Топаз улыбнулась.

За ужином они много говорили о политике, о религии, о музыке Топаз обнаружила, что Голдштейну довольно одиноко здесь, на Восточном побережье. Конечно, не так плохо, как ей, но он скучал по друзьям.

— Ну, мне пора идти, — Джо посмотрел на часы. — Меня ждет девушка, — добавил он.

— Ой, извини, — сказала Топаз, — я и не знала, что у тебя есть девушка.

Джо рассмеялся.

— Да нет, не в том смысле. Так, какая-то девица. Я сказал швейцару, чтобы он ее впустил в десять часов, так что мне не стоит особенно задерживаться.

— Какая-то девица?

— То ли Джоанна, то ли Дженнифер. Я встретил ее в баре и договорился насчет сегодняшнего свидания.

— Просто в постель, что ли?

— Правильно, — вежливо согласился Джо.

— А она хоть понимает, что ты называешь ее «какая-то девица» и даже толком не помнишь имени?

— Только не надо проповедей, Топаз, — сказал Джо уже менее вежливо. — Она получает то, что хочет. Девицы на подхвате не ищут отношений со смыслом. — И он покрутил пальцами в воздухе, как бы забирая последнюю фразу в кавычки.

Топаз почувствовала, что сердится.

— А ты тоже, значит, «на подхвате», Джо. Так кто ты тогда такой? Жиголо?

— У мужчин все иначе. Сама знаешь.

— Черт побери, верно, для мужчин — все иначе. Мужчинам не клеят ярлык, что они проститутки, если они хотят удовлетворить сексуальное желание.

Джо дернулся:

— Мне не нравится, когда дамы употребляют такие грязные слова.

Топаз помолчала. Потом потянулась к кошельку и швырнула две стодолларовые купюры на стол.

— Пошел ты к черту, Джо Голдштейн! К черту двойные стандарты, — спокойно сказала Топаз. И вышла.

В компании объявили внутренний конкурс по выкупу журнала «Атлетик уорлд». Из сотрудников, чье положение позволяло участвовать, только двое подали заявку — Джо Голдштейн и Топаз Росси. Сотрудники царапали пометки: «Раунд второй».

Топаз отправила Джо копию статьи «Ответный удар. Необъявленная война против американских женщин» Сьюзан Фалюди.

В ответ он послал ей копию материала «Как должно быть» Раша Лимбо.

«Атлетик уорлд» оказался сложным делом. Журнал — единственное крупное спортивное издание, не входившее в издательский конгломерат. Пока, как выразился Мэтью Гуверс. Проблема заключалась в том, что «Атлетик уорлд» являлся частью маленькой спортивной компании. Мужчина средних лет, основавший его, владел гимнастическим залом и предприятием, выпускавшим шнурки для спортивной обуви для тренеров. И продавал все вместе.

Джо предложил правлению поискать для покупки объект полегче.

Оно не согласилось и единодушно отвергло предложение Голдштейна. «Америкэн мэгэзинз» устала рисковать и начинать журналы с нуля. Хотелось купить уже известный, с именем.

Топаз все силы бросила на то, чтобы изучить тираж, рекламу, она искала пути, как все это изменить. Джо со свойственным ему усердием искал инвестиционный банк и покупателей, которые могли бы соблазниться всем, что шло в нагрузку к журналу.

Оба целиком погрузились в работу, а правление с пристальным вниманием наблюдало.

— Дай-ка мне сообразить, — сказал Кирк, засовывая в рот здоровенный кусок жареного пирожка.

Кирк — ближайший друг Джо. Они вместе бегали по утрам перед работой.

— Она красивая, она интересная, у нее прекрасная фигура…

— Нокаут. Полный нокаут.

— И она любит бейсбол? — Да.

— И ты ее еще не… Ну ты даешь! — протянул Кирк.

— Да понимаешь, — протянул Джо, ткнув кулаком подвесную грушу, — у нее слишком мужской характер.

— Но эти девчонки, похожие на мальчишек, очень хороши в постели, — ухмыльнулся Кирк.

— Да не занимался я с ней любовью. Понимаешь, о чем я тебе толкую, — я тут могу потерять друга.

— Вы же последние шесть месяцев почти неразлучны! И за это время ты ни разу не затащил ее в постель? — продолжал хихикать Кирк.

— Боже мой, Кирк, я же сказал — у нас по-другому. Мы просто разговариваем — о политике, искусстве. Понимаешь?

— Ох-ох-ох.

— О, пожалуйста! — резко, в отчаянии, сказал Джо. — Эта чертова девка соперничает со мной из-за места в правлении. И не уступает ни на дюйм… Она слишком молода и неопытна, и я собираюсь ее победить. Ну ладно, к черту ее. Я ухожу.

Он снова с силой ткнул грушу.

Кирк хохотнул.

— Джо, дружище, — сказал он, — ты как-то не так все воспринимаешь.

Было семь вечера, и редакция «Герлфренд» пустела. Топаз закончила разговор со Сью Чиноу и пошла приготовить себе кружку кофе.

Предстоят длинный вечер.

— Я кое-что принес поесть, — сказал Джо, появившись в офисе через пять минут. — Китайская еда подойдет?

Прекрасно, — холодно ответила Топаз, приставив стул к столу и резко открыв папку. — Кофе?

— Да, спасибо. Черный, — так же коротко сказал Джо.

Оба изучали диаграммы продажи во враждебном молчании.

Через час началось то, что у политиков называется «свободная и откровенная дискуссия».

— Но работающая женщина — совершенно не то, что спортивные болельщицы! — орала Топаз. — Так же, как и мужчины! Ты, глупый осел! Работа вне дома — это не спорт. Это упражнения!

— Нет, ты ошибаешься, — процедил Джо сквозь стиснутые зубы. — Они увлекаются Фло Джо из-за того, что она рекламирует косметику, а вовсе не из-за того, что она потрясающая бегунья.

— Нет, это мужчины увлекаются Фло Джо, потому что она рекламирует косметику.

— Выбрось женщин, черт побери, из списка читателей! — вопил Джо.

— Не выброшу! Это изменит финансовый…

— Ничего не говори мне о финансах, Росси. Ты думаешь, чем я занимался весь последний месяц?

— Наверное, смотрел в зеркало и занимался онанизмом, — грубо бросила Топаз.

Джо побелел от злости.

— Что ты сказала?

— Что слышал.

— Будь ты мужчиной, я бы ударил тебя.

— О, большое дело, — презрительно процедила Топаз. Почему он такой красивый и такой глупый? — Вспомни, как я вышибла из-под тебя «Экономик мансли». Подумай, Джо. Считай, у нас сейчас репетиция.

Голдштейн встал и направился к ней.

— На этот раз ты ничего не получишь, красотка. Это — мое. Ты же не в состоянии купить даже батон хлеба, финансист. Все знают.

Топаз отделял от него всего дюйм, не больше.

— Кого это ты называешь красоткой? — прошипела она.

— А как ты думаешь, кого, дорогая? Ну и что теперь собираешься делать? Подашь на меня в суд за сексуальные притязания? Или оскорбление?

Она взглянула на него — черноволосый, красивый, Джо Голдштейн стоял и насмехался над ней, а она злилась.

— О нет, это не сексуальное оскорбление, дорогой мой, — проговорила Топаз. — Вот сексуальное оскорбление! — И она, вцепившись в воротник его дорогой оксфордской рубашки, рванула так, что маленькие металлические пуговички рассыпались по столу.

Какая сильная грудь, сплошь покрытая черными завитками волос! Топаз застыла — невероятное, всеподавляющее желание пронзило ее.

— В чем дело? — тихо спросил Джо.

О Боже, он больше не мог выносить этого сексуального напряжения. Одно прикосновение пальцев Топаз к шее, резкое, со злостью, выбило его из колеи. В голове пронеслось — может ли он ее поцеловать? Черт, он хочет ее. Он не осмеливался посмотреть вниз, боясь привлечь ее внимание…

— Извини… Меня занесло… — бормотала Топаз. — Может, я как-нибудь пришпилю, на вечер, на сегодня. Я возмещу тебе, конечно…

Она попыталась соединить полы рубашки. Руки касались его груди.

— Перестань трогать меня, черт побери! — прорычал Джо.

— Прекрасно, — резко бросила Топаз. — Я…

Она вскрикнула, когда Голдштейн схватил ее за плечи и прижал спиной к столу.

— Что ты делаешь? — прошептала Топаз.

— Беседую с воспитанной леди, — сказал Джо и, стиснув ее лицо в ладонях, нетерпеливо поцеловал, затем языком залез в рот.

«Мне не следует…» — только успела подумать Топаз.

Ей стало жарко. Там.

Она ответила ему поцелуем.

— Не может быть! Ну, дальше, — требовала Марисса в полном восторге.

— Ну, — сказала Лиза, — привратник услышал крики, ему показалось, наверху кричит женщина, в комнате правления, — усмехнулась она. — И он побежал что было сил, а там — нате вам, выходит Джо Голдштейн. «Все нормально». Но страж порядка настаивает, он хочет пойти и проверить. Пошел. В комнате Топаз Росси, лицо красное, половина пуговиц расстегнута и дышит, как паровоз…

— Не может быть! — воскликнула Марисса, пытаясь подавить зависть. Джо Голдштейн — самый красивый мужчина в компании!

— …а Джо засовывал рубашку в брюки, — с победным видом закончила Лиза.

— Что за проститутка! — вздохнула Марисса. — Она позволила ему делать… это в комнате правления. Сперва Натан, теперь он. Конечно, Голдштейн не захочет больше иметь с ней дело.

Лиза не была уверена, но помалкивала. Марисса Мэттьюз — довольно влиятельная журналистка.

— Топаз Росси просто охотится на старых богатых мужчин, должна тебе сказать.

— Но Голдштейн не такой уж старый, — заявила Лиза.

Джо позвонил Топаз.

— Хочешь пойти на игру в субботу?

— Конечно, — ответила она довольно.

22

Перелет из аэропорта Джона Кеннеди в Лос-Анджелес длится пять часов, и Ровена большую часть времени занималась делами. В общем-то она любила летать. Любила на несколько часов оторваться от телефона, почитать роман или просто помечтать. Ей нравилось, как в животе что-то поднималось при взлете и при посадке. На этот раз она немного волновалась, перелетая из одного города в другой, — на то были свои причины.

Ровена отметила карандашом один параграф, в миллионный раз пожалев, что не сильна в математике, — очень важно, чтобы в каждом пункте все было точно, до единого процента.

— Шампанское, мисс Гордон? — поинтересовалась стюардесса, заботливо склонившись над ней.

Эта элегантная деловая женщина отказывалась и от шоколада, и от орешков, и от коктейлей, и даже от главного блюда в первом классе — филе палтуса, лобстера, жареного фазана — предмета зависти других американских авиакомпаний. Она добавила нотку мольбы в свой голос. Ровена сдалась.

— Хорошо, спасибо.

Стюардесса наклонила хрустальный бокал и наполнила его светлым золотистым нектаром, тихо шипящим и пузырящимся.

Ровена улыбнулась.

— Деловая поездка, мадам? — девушка взглянула на пачку контрактов на пустом сиденье.

— Да, в какой-то мере, — ответила Ровена.

Стюардесса подумала — интересно, она явно англичанка, а ведь англичане обычно одеваются не так хорошо.

Ровена откинулась в кресле и маленькими глотками стала пить шампанское, радуясь перерыву. Она была в брючном костюме от Лиз Клэйборн, свободном и обтекающем. В тон ему — каштанового цвета туфли, белая блузка. Макияж тоже приглушенный, тени на веках и губы с бронзовым отливом, немного румян. Длинные светлые волосы собраны на затылке заколкой из черепахи. Она выглядела очень современно — красивая и абсолютно деловая.

Ровена позволила стюардессе добавить шампанского в бокал и просмотрела свою программу. Она должна остановиться в доме на Голливуд-Хиллз, арендованном «Мьюзика» для визитов сотрудников. Ленч с Джоном Меткалфом назначен на завтра и, насмешливо отметила она, он будет только с минеральной водой. Потому что во время предстоящего разговора она должна быть начеку. Потом «Колизеум», где «Атомик масс» дает первое представление на стадионе, — Ровена ощутила гордость и волнение. Не важно, сколько копий «Хит-стрит» продано, это их первое выступление во время тура, мальчики никогда раньше не выходили на такую огромную аудиторию.

Но даже у «Атомик масс» могли возникнуть некоторые проблемы.

Билеты, как она выяснила в последние два дня, проданы только на семьдесят пять процентов. Наверняка журналисты уже навострили свои перья и беспощадные камеры, готовые разнести их в пух и прах за раздутую рекламную кампанию.

Ровена внутренне вздрогнула. В музыкальном бизнесе — это опасное оскорбление, и никто не застрахован от удара прессы. Посмотрите только, что они сделали с последней пластинкой Майкла Джексона!

«Все эти критики, — с яростью подумала она, — и эта дрянь, Топаз Росси, тоже мне — Королева пчел». С тех пор как запущен альбом «Атомик масс» в Лондоне, Топаз сделала все возможное, чтобы помешать группе, помешать Ровене и «Лютеру».

И она не уймется, пока не добьется своего, подумала Ровена. Злобная сука. Жаждет мести.

Ровена знала, Росси проинструктировала по крайней мере трех человек в Эм-ти-ви и одного в «Роллинг стоун», чтобы помешать предстоящему концерту. И другим выступлениям «Атомик». Все, кто работал на «Америкэн мэгэзинз», знали, что должны думать об этом шоу, даже не пытаясь посмотреть, — если хотели удержаться на своем месте.

«Не хочу об этом, — сказала себе Ровена. — С мальчиками будет все о'кей. Они лучшая группа в мире. А у меня здесь дела».

Ровена подумала, найдется ли у Майкла время позвонить ей?

Она все еще занималась бумагами, когда самолет зашел на посадку. В лунном свете блестел океан, а Лос-Анджелес распростерся внизу в темноте, как украшенная драгоценными камнями вуаль. К счастью, зал обслуживающий особо важных персон, работал быстро, у нее не возникло никаких хлопот. Чемоданы Ровены от фирмы Гуччи первыми поплыли по багажному кругу.

В лимузине она расслабилась, теперь она точно знали, чего именно ей следует добиться от Меткалфа.

«Я получу свое, — думала она, — правда, говорят, это крепкий орешек, но я крепче».

Автомобиль свернул налево и по изгибу холма пополз вверх. Через несколько минут машина встала перед домом, Ровена подождала, пока шофер откроет ворота, внесет багаж на крыльцо, и дала ему на чай двадцать долларов. А почему бы и нет? Она богата.

Ровена включила свет и осмотрелась. Интересно, как компания оборудует жилье для своих нерядовых членов? «Но ты еще не относишься к их числу, — напомнила она себе. — Может быть, завтра станешь».

На кухонном столе, возле огромной вазы с орхидеями, лежала записка от горничной. В ней говорилось, где полотенца, косметика, туалетные принадлежности, банный халат, пижама. Еда и напитки в холодильнике, кофе с корицей на плите. Кабинет рядом со спальней, там компьютер и факс. Есть гимнастическое оборудование, она может им воспользоваться. Кроме того, есть книги и видеофильмы в гостиной. Шофер и она сама к ее услугам круглые сутки — она может вызвать их по телефону. И в записке высказана надежда, что мисс Гордон останется довольна, мисс Гордон хорошо проведет день.

Кофе с корицей, надо же, подумала Ровена.

Раздался телефонный звонок.

— Ровена Гордон.

— Мисс Гордон? — спросил приятный мужской голос.

— Да, я же сказала, — слегка раздраженно повторила Ровена.

— Это Джон Меткалф.

— О, — сказала Ровена. — Привет, — добавила она, слегка запнувшись.

— Вы хорошо долетели? — спросил он, казалось, радуясь ее замешательству.

— Да, спасибо. Хорошо, что вы позвонили. — Она не стала спрашивать, откуда у него номер телефона.

— Я узнал ваш номер в «Мьюзика» в Нью-Йорке, — он точно угадал ее мысль. — Я подумал — позвоню, проверю, все ли в порядке у вас здесь, в Лос-Анджелесе.

— Очень великодушно с вашей стороны, — сказала она, — но я взрослый человек и при мне всегда оружие.

И чего я так огрызаюсь? Мне же завтра торговаться с ним!

Меткалф хихикнул.

— Понял. Как завтра — «Айви» вам подойдет?

— Прекрасно, я слышала, там замечательные крабы с мягким панцирем.

— Ровена, вы что, никогда раньше их не пробовали? Ну, если вы их не пробовали, значит, вы еще не жили, — закончил он.

Быстро же он перешел от мисс Гордон к Ровене. Но в общем-то она не против, подумала Ровена. Он говорил довольно тепло, но не слащаво и не лицемерно, как свойственно жителям Лос-Анджелеса.

— Я буду ждать завтрашнего дня и встречи с вами, — вежливо пообещала Ровена.

— Я вдвойне, легендарная Ровена Гордон! — сказал он.

Легендарная Ровена Гордон? О'кей, это, конечно, просто слова, но ей поправились. Ей очень понравились.

— До завтра, мистер Меткалф.

— Пожалуйста, зовите меня Джон. Я надеюсь, вы выглядите так же, как звучит ваш голос, — сказал он и положил трубку.

Наглый ублюдок, подумала Ровена. Но улыбнулась. Она включила плиту подогреть кофе. Холодильник оказался битком набит — ветчина, цыпленок, мороженое, копченая осетрина, оливки, еды хватило бы прокормить голодную армию гурманов. В отделении для напитков стоял кувшин «Маргариты», охлажденная бутыль шампанского, бутылка джина «Гордон», а рядом три баночки швепса. Хороший подбор!

Она сделала себе слабенький джин с тоником. Кинула туда несколько кубиков льда и потопала по комнатам. Все — настоящее произведение искусства и буквально дышало роскошью. Гостиная выходила на склон холма, сквозь три стеклянных стены открывался взору весь Голливуд, и сверкающий город у подножия с высоты казался совершенно тихим и утопающим в огнях. Полная противоположность нью-йоркскому бетонному лесу — всего две группки небоскребов на горизонте.

Ровена смотрела на Лос-Анджелес в направлении Сенчури-Сити. Джон Меткалф, должно быть, сидит у себя в офисе, отбирая рукописи и давая зеленый свет фотографиям. Он держит в руках судьбы сотен режиссеров, актеров, продюсеров, агентов. А теперь еще одной сотрудницы компании звукозаписи.

Утром позвонил Майкл.

— Прошлой ночью я думал о тебе. Я занимался кое с кем сексом и пытался представить, что это ты.

Ровена ничего не могла с собой поделать — соски отозвались немедленно, как только он заговорил.

— Я вошел в нее, но думал только о том, как ты с ним управляешься. Ты ведь хотела бы, да?

— Да, — пробормотала она, уже готовая.

— Ты там сама с собой играешь, а?

— Да. — Именно это она и делала.

— Я понял по твоему голосу, — довольно усмехнулся Майкл. — Не кончай, пока я не разрешу. Если бы ты была здесь, сперва бы поработали твои губы, твой рот. И ты бы ко мне не прикоснулась, я бы не дал.

Ровена застонала, чувствуя нарастающее возбуждение.

— И я бы заставил тебя просить, — продолжал он, — умолять…

— Пожалуйста, — заплакала Ровена, — ну, пожалуйста.

— Держи себя в рукax, — велел Майкл. — Я не разрешаю кончать. А потом я взял бы тебя руками за затылок и посреди этого дела остановился и спросил, как он тебе нравится.

Ровена дышала неровно и напряженно.

— Ты будешь делать это, как только я попрошу, — сказал он грубо.

— Да, — выдохнула она.

— Я могу взять тебя, когда мне заблагорассудится.

— Да.

— Ну а теперь можешь кончить, — приказал Майкл.

Она вскрикнула, тело ее выгнулось и затряслось…

В голосе Майкла слышалась улыбка.

— Молодец, — сказал он. — А теперь мне надо идти.

— До свидания, — прошептала Ровена, положив трубку, и подумала: никогда она еще не падала так низко в своих собственных глазах. Она все еще тянулась к нему. Боже мой, как она хотела его.

«Я испорченная, — подумала Ровена. — Я привыкла к Майклу Кребсу».

Она вышла во внутренний дворик, мокрая и сверкающая после душа, завернувшись в большой белый махровый халат. В руках была кружка очень вкусного кофе, от него шел пар, теплый запах цветов ударил в нос, пели птицы. Она уселась в зеленое плетеное кресло, вдохнула влажный воздух.

— Черт бы побрал, — заметила она скворцу, — я же могу ко всему этому привыкнуть.

Работать, работать и работать. Что ты себе позволяешь? Ты должна сидеть и работать над бумагами для третьей по величине в мире студии. Все компании звукозаписи их уровня имели дело со студиями меньшей значимости. И если ей удастся, это может передвинуть «Мьюзика» на две ступеньки вверх. И твое собственное положение… Ты в конце концов хочешь стать президентом или нет? А ты что думаешь — Ахмет Эртеган сидел бы вот так и распивал кофе? Оторви наконец свою задницу, женщина!

Ровена вздохнула. «Немедленно!» — добавила она.

Осушив кружку, она нехотя пошла изучать диаграммы кассовых сборов.

Собираясь на ленч, Ровена просто извелась. Она переодевалась четыре раза. Пока наконец не остановилась на мокасинах, черных джинсах от Кельвина Кляйна, чисто американской майке и очень дорогих солнечных очках. Ей хотелось выглядеть этакой калифорнийкой и произвести впечатление — она слишком важная особа, чтобы беспокоиться об одежде. «К черту! Я очень важный человек! — твердила она. — Я Ровена Гордон! Я директор «Лютер рекордс» и самый лучший работник нью-йоркского музыкального бизнеса!»

А он просто глава студии. Вот и все. Так ведь?

Лимузин полз по Лос-Анджелесу. Ровена смотрела в окна с наружным зеркальным покрытием и замечала на пути как вехи — бульвар Сансет, Рейнбоу, Рокси, «Джеффин рекордс». Этот город создан для водителей. Она вышла из машины у «Айви», холеная и уверенная, пытаясь и чувствовать себя такой.

Расслабься! Это легкая беседа. Практически завершенная сделка.

— Ровена Гордон к Джону Меткалфу, — заявила она метрдотелю.

— Конечно, мадам, сюда, — весело сказал он и повел ее через забитый людьми ресторан к лучшему и наиболее уединенному столику в зале.

Пятнадцать — ноль в пользу Меткалфа, подумала Ровена, использовав тот же способ подсчета очков, как и с Топаз Росси. Он изучал карту вин, когда она подошла, безупречно одетый в костюм от Хьюго Босса, на рукавах рубашки — огромные золотые запонки. Она одернула майку и почувствовала себя идиоткой. Тридцать — ноль.

— Мистер Меткалф? — сказала она, протягивая руку. — Я Ровена Гордон.

Она была потрясена, но старалась не показать этого. Ровена привыкла быть самым молодым игроком в сделках, но он явно не намного старше. Гладкое лицо, крупное, упругое мускулистое тело, густые волосы и начинающая пробиваться седина на висках. Боже, как он хорош, и эти изумительные глаза. Тридцать пять лет, не больше — и такая шишка!

— Рад познакомиться с вами, Ровена. Садитесь, пожалуйста. Меня зовут Джон.

Она хотела ответить, что разрешает называть себя Ровеной, но сдержалась. Это его шоу.

— Пожалуйста, сделайте одолжение, не настаивайте на одной минеральной воде, — попросил он. — «Кир ройял» здесь прекрасный. Я закажу для обоих, чтобы при переговорах ни у кого не было преимущества. Пожалуйста, прошу вас.

Ровена посмотрела на красивого улыбающегося мужчину, театрально закатившего глаза в мольбе.

И что за тип, подумала она, но с внутренним одобрением. Тип мужчины, который мог бы быть своим и в музыкальном бизнесе. Но он из мира кино.

Она решила отбросить заранее приготовленный сценарий.

— Хорошо, вы выиграли, — сказала она. — Ненавижу, когда плачет мужчина.

Двухчасовой ленч превратился в трехчасовой, а трехчасовой перетек в чай и закончился чаепитием из фарфоровых чашек и серебряного чайника, новодела под георгианскую эпоху.

— Сандвичи с огурцом! Пожалуйста, принесите! — потребовал Меткалф. — У меня в гостях английская леди.

— Ну ты и поганец, Джон, — со смехом сказала Ровена. — Никто в Англии не ест сандвичи с огурцом. И пышечки тоже. И не все мы увлекаемся принцессой Дианой.

— Ага, и сейчас ты мне скажешь, что в Англии нет «Виктория сикрет»! — запротестовал Меткалф.

— И нету.

— Нет «Виктория сикрет», знаменитого английского белья? — он вытаращил глаза.

— Нет, — неумолимо настаивала Ровена, и оба расхохотались.

— Убирайся с моих глаз! — сказала она.

— Так это сделка. Ты или соглашаешься, или отказываешься, — настаивал Джон. — Я могу завтра же отдать это в «Полиграм».

— Они тоже не согласятся, — пожала она плечами. — Я не заключу сделку, пока не увижу нужных цифр. И можешь забыть о возврате прав. «Мьюзика» не сдает своих мастеров. Мы на рынке, чтобы покупать. Нас не интересует сдача в аренду.

— Ну ты и крепкая сучка, мисс Гордон. Кто-нибудь тебе это уже говорил?

— Часто, мистер Меткалф. Часто.

— Так что я надеюсь соблазнить тебя пойти завтра на концерт, — сказала Ровена.

— Пойти на концерт самой популярной в мире группы с самой красивой женщиной во Вселенной? Я должен проверить свой дневник, — подтрунивая, сказал Меткалф, пожимая ей руку.

Ровена открыла дверь лимузина и одарила его, как она надеялась, улыбкой деловой женщины.

— Я чувствую себя так, будто провела девять раундов с Майком Тайсоном, — сказала она.

Он бросил на нее быстрый умный взгляд:

— Так оно и есть.

— Но я все еще на ногах.

— Пока, — ответил Джон Меткалф. — Пока.

23

Говорит Глория Робертс. Мы всегда присутствуем на больших концертах, и в данный момент мы в «Колизеуме», за кулисами, и Джо Хантер, британский певец из сенсационной группы «Атомик масс» рядом со мной. Добро пожаловать, Джо!

— Дама, с которой я говорю, — сказал Хантер с ланкаширским акцентом, слегка картавя, — одна из первых запустила в Америке по радио «Атомик масс». Сами-то помните?

— Ну конечно, помню, — ответила та, чрезвычайно польщенная.

Джон Меткалф крутил баранку одной рукой, направляя машину по фривею Санта-Моника к «Колизеуму» и слушая, как Джо, певец группы, играл с интервьюершей, как на гитаре. Меткалф нажал несколько кнопок на стереосистеме, пытаясь найти станцию, где бы не было «Атомик масс». Ему не удалось.

— Это «Большая кошка» из «Животного инстинкта».

— …сейчас прозвучала песня «Золотой лед» в исполнении «Атомик масс»…

— …с диска, который сейчас продается…

— …которая делает британскую рок-группу третьей, для которой предоставляется весь «Колизеум»…

— …из «Берегов Венеры». Наш конкурс «Что бы вы сделали, чтобы достать пару билетов на «Атомик масс» достиг апогея.

— …это был «Ныряльщик»… написанный Моттом…

Джон с насмешливым облегчением закатил глаза.

— … который, кстати, в данный момент очень влияет на группу «Атомик масс», объявление о выступлении его сегодня вечером висит в «Колизеум» это их самое первое шоу в гастрольной поездке 1995 года — «Животный инстинкт»…

Он застонал от явного поражения. Он так и не смог от них избавиться, что означало — он не смог избавиться от нее. Ну по крайней мере его дочерняя фирма, которую он создает в результате сделки, в хороших руках. Что за женщина! Что за работник! Что за… красотка!

Она сидела в его офисе, придвинув к себе два телефона.

— О'кей, вот как это делается, — сказала Ровена, шлепнув перед собой лист с записями о продаже билетов. — Итак, продано восемьдесят пять процентов. Этого мало. Мне нужно сто процентов.

— Да зачем? — удивился он. — Восемьдесят пять — хорошие деньги.

— Дело не в этом. А в том, как принимают группу. Открываемся в «Колизеуме» — значит, надо полностью запродаться, вот так. И никаких возражений. Я хочу, чтобы люди возмущались, — хотят купить билеты и не могут.

— А иначе что? Группа будет плохо выглядеть?

— Ну поздравляю, выиграл сигару, — сказала Ровена, как глупому ребенку. — Сегодня мальчики дают большой доход. И я хочу, чтобы они давали его и завтра, и послезавтра.

— Но представление завтра, — заметил он, любуясь серебристым каскадом ее волос, ниспадающих до изящной талии. Ледяные с зеленоватым оттенком глаза сверкали вызовом.

— Значит, в моем распоряжении три часа.

— Так за три часа ничего не сделать, — рассмеялся Джон.

— Правда? — спросила она. — Ну что ж, смотри.

И он смотрел. И он видел потрясающую линию ее ног в обтягивающих джинсах, облепленные майкой маленькие груди, видел, как она по-мужски села, расставив ноги и похлопывая по колену рукой без маникюра. Он пытался не смотреть ей между ног — ткань обтягивала откровенно. Ему хотелось расстегнуть пуговицы на ее ширинке, скользнуть туда рукой и гладить медленно-медленно, пока у нее не начнутся спазмы, пока она не станет хныкать и просить, и может быть, ему захотелось бы взять в руки сноп светлых волос… Боже мой, как бы он был терпелив, а овладев ею, действовал бы медленно, входя глубоко, не обращая внимания на ее мольбы поторопиться. Он научит ее настоящему сексу, чтобы, испытывая оргазм, она думала — наступил конец света. А тогда… Потом… Он женится на ней, на этом великолепном создании.

Он наблюдал, как чертовски хороша она в работе.

— Это Ровена Гордон. Это Кен, да? Я тебя тоже… Понятно… Слушай, у меня к тебе предложение… Нет, слушай, ты попробуй, а у меня есть пятьсот билетов на «Атомик масс» в «Колизеум» на завтра… Правильно, да, все продано. Замечательно.

— Сэма Годи в Сакраменто, пожалуйста. Ричард Браун? Это Ровена Гордон. У тебя там приличный набор «Атомик масс», да, дорогой? Я думаю, может, мальчики по пути в аэропорт завернут к тебе… Черт, ты знаешь, не могу гарантировать… Нет, все абсолютно продано. Но если ты создашь хорошие условия для продажи, попробую сговориться. Сто? Двести? Двести пятьдесят? Не знаю. Это трудно. Но ты позвони Саймону в «Тикет мастер», скажи — от моего имени. Ради Бога, все для моего любимого менеджера из любимого магазина.

— Джозеф Моретти, говорит Ровена Гордон. Да, нет, это «Мьюзика». Правильно. Билеты все проданы. Но я хочу, чтобы завтра был день «Атомик масс». Могу устроить интервью. Нет, прекрасно. Не знаю. Какие два самых красивых слова в английском языке? Дело сделано? Ха-ха-ха! Ну, вы поняли…

Через два с половиной часа она отставила телефоны. «Атомик масс» получил исключительные привилегии на всех крупных радиостанциях и в магазинах по продаже дисков в Южной Калифорнии.

— Фантастика! — Джон покачал головой.

Ровена закурила и глубоко затянулась. Он заметил, она никогда не спрашивала разрешения закурить и никогда не извинялась при этом.

— Ну, что теперь?

— А теперь я пошлю факс главе «Мьюзика» в Нью-Йорк с пресс-релизом.

— И что будет в этом пресс-релизе? — спросил он, совершенно очарованный.

— В нем будет, — улыбнулась она, — что все билеты проданы и что сейчас единственный способ достать их — по радио или по конкурсу в магазинах, и что надо предупредить полицию о возможных стычках в толпе разочарованных поклонников, не попавших на концерт.

Он рассмеялся:

— Ты невероятная женщина. Не могу поверить. Я дал телефон, и ты завоевала Лос-Анджелес.

— И глазом не моргнув.

— Так скромно.

— К черту скромность, — сказала она, чувствуя себя невероятно счастливой. — Я все равно лучше всех.

Он повез ее на ужин в «Мортон». Ночной воздух напоен ароматом жасмина и секса. На ней серое платье, маленькое, шелковое, как вода обтекавшее стройную фигуру. Длинные оголенные ноги обуты в красивые сандалии. Ему до боли хотелось ее.

Джон Меткалф — президент студии, очень привлекательный, богатый, могущественный, живущий в одном из самых жизнерадостных городов мира. У него полно женщин, и среди них есть далеко не самые глупые.

Но за несколько дней, встретившись с Ровеной Гордон, он понял: она не похожа ни на кого, не сопоставима ни с кем. И это не открытие в ослеплении вспышки света, неона, космических стрел, а спокойная уверенность: Ровена Гордон — его девушка.

Ему захотелось ее получить и владеть ею. Ему хотелось надеть блестящее кольцо на ее палец и крикнуть на весь мир: она принадлежит только ему. Противоречия в ней просто зачаровывали. Холодная английская леди, которая крутилась и вертелась, как энергичный мужик из Бруклина. Нежная красивая роза, бросившаяся в грубую мужскую музыку — хеви-метал и мощный рэп. Классическое образование отточило ее ум, полностью направленный на музыку, которую он не понимал, как и слова, с ней связанные: техно, глам, свинг-бит. Казалось, ей интересно делать деньги, и она в какой-то мере жадна до них, но ей совершенно неинтересно делать их в любой другой сфере — только в этом бизнесе. На следующий день после завершения сделки он предложил ей место вице-президента в его студии, с правом на пай, что втрое больше, чем она имеет в «Мьюзика». Она улыбнулась и попросила его объяснить, почему она должна так низко пасть.

Оглядывая гибкую спортивную фигуру Ровены, он размышлял о ее сексуальности. Интересно, понимает ли она сама, чего хочет. Ее тело говорило само за себя. Она не могла бы выразиться яснее, если бы даже на белой майке черными буквами написала: «Владей мной». Очевидно, у нее есть любовник, мужчина, который, как ей кажется, дает ей то, что она хочет.

Джон Меткалф нажал на газ, в голове бродили разные мысли. Холодный ночной ветер трепал волосы Ровены, и они, как золотистое знамя, трепетали и светились во тьме. Ему стадо еще хуже. «Кто бы он ни был, он уже в прошлом, — мрачно подумал Меткалф. — Интересно, что он заставлял ее делать. Интересно, не заставлял ли он ее через рот. И не ставил ли ее на четвереньки, чтобы поиметь сзади. Боже мой! Если он еще хоть раз до нее дотронется, он будет мертв».

Ровена потянулась на своем сиденье, закинув руки за голову. Ее тело слегка выгнулось, он увидел маленькие затвердевшие от холода соски, проступившие через платье.

«Я собираюсь поиметь тебя, Ровена Гордон, — сказал он себе. — Я заставлю тебя рыдать в моих объятиях. Я собираюсь не просто заняться с тобой любовью так, как ты думаешь, что тебе нравится. Я собираюсь продвигаться по дюйму за раз. До тех пор, пока ты не станешь настолько чувствительна к моим прикосновениям, что стоит мне дотронуться до твоего локтя — ты будешь готова. Если, идя по улице, ты вдруг подумаешь обо мне, а ноги твои коснутся друг друга, уже это заставит тебя кончить…»

Ровена маленькими глотками пила шампанское, чувствуя разочарование. Неужели она не кажется ему даже симпатичной? Может, он вообще голубой?

— Ну что ж, дело стоило пятидесяти миллионов долларов, — сказала она. — Есть повод для радости.

Джон Меткалф снисходительно улыбнулся.

— Ну, может, для музыки — это цифра, — сказал он. — Если бы мне так дешево обошелся фильм, я был бы счастлив.

— Ну да, конечно, эти цифры для тебя ничто, — с сарказмом ответила она.

— Да, абсолютно.

Она ощутила прилив желания. Черт побери, как он хорошо выглядит. Мускулистый, уверенный в себе, настоящий мужчина. Подбородок тяжелый, губы самые обычные, но что-то в нем есть. Она не могла понять… Она не знала…

Ровена смутилась. Она провела с ним всего несколько дней. Она его даже не знает. Ведь это не Майкл, так? Она же любит Майкла Кребса. И будет любить. Всегда. Несмотря ни на что.

Джон Меткалф ничего не понимает в музыке. Ничего не знает о ней, Ровене, — о ее связи с Кребсом и о том, что соединяет их. Этот надменный сукин сын сидит и говорит, что самое важное дело ее жизни — чепуха.

— Уверена, ты очень эгоистичен в постели, — выпалила она.

Пауза. Меткалф медленно посмотрел на нее через стол, прожевывая мясо.

— Эгоистичен? — спросил он.

Тишина.

— У меня есть любовник, — прошептала Ровена, вдруг испугавшись.

— О-о, — протянул Меткалф, — это хорошо.

— И я люблю его, — настойчиво заявила она.

Он вежливо поднял бокал:

— Поздравляю.

— Мне надо идти, — вдруг засуетилась Ровена. — Мне надо поработать. Я возьму такси.

— Жаль, что тебе надо идти, — сказал он совершенно непринужденно. — Я провожу до машины.

Он открыл дверь такси и отступил в сторону, пропуская.

Ровена повернулась, чтобы поблагодарить, и тут же напряглась — они слишком близко стояли друг к другу.

— Спасибо за приглашение на ужин, Джон.

— Спасибо, что пришла. — И едва заметным движением коснулся чуть ниже талии.

Его прикосновение перевернуло все.

Мгновенная электрическая искра.

Ровена посмотрела на него и почувствовала желание, от которого ее охватила паника.

— Я не сделаю ничего, что ты не захочешь. А когда мы все-таки пойдем в постель, ты станешь принадлежать мне. И назад пути не будет.

24

Как будто произошел взрыв, а потом все стало укладываться на свои места. Все решится сегодня вечером.

Она смотрела на людской океан перед собой, насколько хватало глаз — везде люди и люди. Маленькие огоньки заполняли стадион — поклонники зажигали фонарики, поднимая их над головой. Представление начнется минут через двадцать, но группа, чтобы еще больше накалить атмосферу, и без того напряженную, приглушила освещение на стадионе, запустила усилители, которые как бы мы кинули музыку в темноту, направив одиноким яркий луч на задник.

А там символ «Атомик масс» — вращающаяся молекула в золотом и голубом сверкала, как большая звезда над всеми, притягивая взгляды. Ровена расхаживала по пустой ложе, рассчитанной для особо важных гостей. Майкл Кребс заперся в «Миррор», работая с новой группой. Ровена просила его приехать, но он был тверд. Ничто не могло оторвать Кребса от работы. Она обиделась — для «Атомик масс» он мог бы сделать исключение. Если она сыграла для них роль матери в какой-то мере, то Майкл Кребс — отца.

Правление «Мьюзика рекордс» должно было появиться час назад.

«Атомик масс» — ее группа, ее мальчики. Они сейчас находятся на грани — между самой «популярной группой» и «легендой». Она все сделала, чтобы запустить сегодняшнее выступление, и «Мьюзика» придется за вежливыми улыбками мужественно скрывать страдания по поводу беспрецедентных расходов на организацию. Весь мир увидит сегодняшний концерт. «Сейчас я ничем не могу вам помочь, — думала она про мальчиков. — Теперь слово за вами! Или умрите, или сделайте свое дело, ребята».

А теперь — «Мьюзика», за которую Ровена боролась всю свою взрослую жизнь. «Лютер» приносит доход. «Атомик» стал популярнейшей группой планеты. Ну, во всяком случае, на ближайшие пять минут это так. Ее последней сделкой с Меткалфом мог бы гордиться даже Питер Патерно.

Если они не отдадут ей Америку сейчас, то уже никогда не отдадут. Вот так все просто.

Напряжение в «Колизеуме» нарастало. Длинные тяжелые аккорды заполнили ночной воздух. Ровена вздрогнула от радости, когда десятки тысяч голосов подхватили: «Уйди, свет, приди, ночь».

Какая мощная музыка, подумала она. И стала раскачиваться под звуки бас-гитары, длинные ноги уловили ритм, золотистые волосы мотались из стороны в сторону. Возбуждение в воздухе стало настолько сильным, что его можно было попробовать на вкус. Где же Оберман? И где, подумала она со странной тоской, Джон?

Из динамиков мощно вырвался конец песни. «Длинный путь, такой длинный путь, длинный путь наверх, если хочешь рок-н-ролл…»

Топаз откинулась в кресле, пытаясь удержаться от слез. Черт побери, восприми это как мужчина. То есть, я хочу сказать, восприми это как женщина! Делай что-то или иди прогуляйся. Шевелись! Но не сиди здесь и не промокай…

Но ничего не помогало. Большая слеза прокатилась по щеке, потом другая, третья… Она приложила руку ко рту, заглушая рыдания. Смущенная собственной реакцией, боясь, что кто-то из помощников увидит, она поднялась из-за стола и подошла к окну. Потом, повернувшись спиной к двери, оперлась о раму и расплакалась.

Через десять минут Топаз вытерла слезы, надела темные очки и заказала такси по телефону.

«Сегодня я не вернусь на работу, — мрачно подумала она, — где-нибудь выплачусь, или не знаю что, и кончу нюнить. Поздравлю Джо как коллега. Да, конечно, обидно, очень обидно. Итак, сделаем вывод: значит, мне чего-то все же не хватает, и лучше уяснить сейчас, чем в пятьдесят лет».

Зазвонил телефон. Боже мой, исчезни.

— Эй, Топаз, — раздался елейный голос Мариссы, — я уже все знаю, ты, должно быть, сильно переживаешь.

Топаз выглянула в окно. Маленькие, желтые, как божьи коровки, такси ползли по 7-й авеню, посверкивая на солнце. Она немного собралась и, обозлившись, почувствовала уверенность.

— Ну что я могу тебе сказать, Марисса? Бывает. Появится другой шанс.

— Ну, дорогая, я бы на это не полагалась. «Америкэн мэгэзинз» развивается так быстро… Сейчас командует Джо Голдштейн.

— Очень подходящий для этого человек, — быстро отреагировала Топаз. — Я собираюсь оставаться в его команде.

Марисса театрально вздохнула:

— О, Топаз, я не думаю, что стоит особенно полагаться на… Ну, как бы это выразиться? На близкие рабочие взаимоотношения, как ты привыкла в прошлом…

У Топаз побелели костяшки пальцев, так сильно она сжала трубку.

— И в прошлом, и в настоящем, и в будущем, золотко, — сладким голосом пропела Топаз. — Как второй по рангу управляющий Джо попросил меня перераспределить тематику среди ведущих репортеров. Мы оба подумали: твой талант зря тратится на светскую хронику, детка… Джо решил, что тебе идеально подойдет вести серию в «Экономик мансли», ну, что-то серьезное, во что ты могла бы вонзить свои зубы.

— То есть? — осторожно поинтересовалась Марисса.

— Ну, месяцев шесть подряд рассказывать об упадке фермерского дела на Ближнем Востоке, — резко сказала Топаз. — Ты могла бы, например, писать о вещах, соответствующих твоему уровню, я имею в виду — о поросячьем дерьме. — Она хлопнула трубку на рычаг, и ей стало немного лучше.

Телефон снова зазвонил.

— Кто бы ты ни был, отстань, ладно? Я сейчас не в настроении!

— Хорошо же ты приветствуешь старого друга, — снисходительно ответил Джо.

— О черт, — сказала Топаз и покраснела. — Извини, я не знала, что это ты.

— Понятное дело.

Топаз смирилась.

— Поздравляю, Джо. Правда. Я искренне. Лучший выиграл, а все остальное… У тебя прекрасно получится… Но, очевидно, я подам заявление об уходе к концу недели. И без всяких переживаний.

Джо усмехнулся. Топаз еще сильнее покраснела, на этот раз уже от негодования. Нет необходимости смеяться надо мной ко всему прочему. Хотя это привилегия победителя.

— Никакого заявления ты не подашь, Росси, — сказал он.

— Нет, подам! — упрямо сказала Топаз. — Скорее похолодает в аду, чем я буду жаловаться тебе, Джо Голдштейн.

— Топаз Росси, — настойчиво твердил он. — Я не приму заявления. И «Америкэн мэгэзинз» не примет заявление об уходе от лучшей женщины-журналистки страны.

— Если бы я была лучшей, я бы получила эту должность, — отрезала Топаз, стыдясь, что не может быть великодушной.

— И тем не менее, — продолжал Джо, не обращая на нее внимания, — нам необходимо поговорить о твоем будущем. Почему бы тебе не прийти ко мне сегодня вечером? Я что-нибудь приготовлю, и мы все обсудим за ужином.

Геркулесовым усилием Топаз проглотила ответ, который у нее готов был вырваться — из сотни ругательств.

— Хорошая идея. Я буду в восемь тридцать, — пообещала она.

— Буду ждать, — и Джо повесил трубку.

«Ох, Джо, — жалобно подумала Топаз. — Мой лучший друг и худший враг. Был бы ты здесь, я бы выплакалась у тебя на плече, и мне так бы хотелось оторвать тебе яйца…»

Снова зазвонил телефон.

— Ну что? Что? — заорала она в трубку.

— Такси, мисс Росси, — испуганным шепотом сообщила девушка из приемной.

— А, ладно, — грубовато бросила Топаз. — Сейчас спущусь.

Частный самолет был на полпути из Стокгольма в Лос-Анджелес. Четверо мужчин продолжали спорить.

— Но такова была твоя точка зрения шесть месяцев назад, Ганс, — сказал Джошуа Оберман. — А «Лютер» уже дает доходы. И не только это. Она уже продает альбомы еще трех или четырех групп.

Президент «Мьюзика Голланд» и новый финансовый директор смотрел на Обермана с высоты опыта пятидесятитрехлетней жизни, шевеля рыжими усами так сердито, как только мог.

— Это безумие — ставить работника отдела «Артисты и репертуар» на такую ответственную работу, Джошуа. Назови мне хоть один подобный пример.

— Роджер Эймс в «Полиграме».

— Не считая Роджера Эймса.

— Клайв Дэвис в «Аристе».

— Ну, эти двое просто яркие индивидуальности, — сказал Ганс Бауэр.

— Дэвид Джеффин, — не унимался Оберман. — Рик Рубин. Рассел Симмонс. Чарльз Копплман…

— Да не можешь же ты женщину поставить над всей Америкой! — взвился Морис Лебек.

Старик посмотрел на коллег.

— Ну что ж, у вас в запасе еще три часа, чтобы переубедить меня, джентльмены, — сказал он.

В Манхэттене начинался вечер, и летний воздух веял душистой прохладой, шевелил ветками деревьев в Центральном парке. Если можно сказать о городе, что он расслаблялся, то в этот майский вечер Нью-Йорк делал именно то самое. Топаз наблюдала, как малыши поглощали мороженое, а лошади катали по парку туристов в колясках.

Она чувствовала себя странно, сидя на балконе своей квартиры и маленькими глотками отпивая «Кристалл». Темно-зеленое платье от Анны Кляйн открывало красивые ноги, она причесалась в стиле ренессанс, то есть половину волос собрала наверху в шикарный узел, а половина свисала длинными рыжими локонами вдоль шеи. На левой руке сверкал широкий золотой браслет, туфли от Шанель завершали картину.

Она чувствовала себя богатой и потрясающе красивой.

Она чувствовала себя жалкой и несчастной.

Она ненавидела Джо Голдштейна, он подрезал ей крылья.

Она хотела его.

«Но я всегда хотела, с первого взгляда, — напомнила себе Топаз. — Но сейчас, сейчас мне следовало бы ненавидеть его. Он стоил мне места в правлении, сволочь… Марисса права. «Америкэн мэгэзинз», как и все в этом городе, не прощает проигравшему».

Ровена Гордон, конечно, прямо весь мир положила к своим аристократическим ногам.

И Топаз снова почувствовала ненависть, растекающуюся под кожей. Эта сука все делала и делает правильно. Для начала родилась у нужных родителей. Ходила в престижную школу. При первой же возможности предала лучшую подругу, любившую ее, как сестру.

«Ничего, по крайней мере теперь она не может написать в своей яркой биографии «президент «Юнион», подумала Топаз удовлетворенно.

На другой стороне парка на солнце сверкало здание «Мьюзика тауэрс».

Топаз опять нахмурилась, вернулась в комнату, включила телевизор с большим экраном, а там «Атомик масс». И как она сумела продать все билеты в «Колизеум»? Она-то думала, в понедельник стадион хотя бы на четверть будет пустой. Ну ладно, подожди отзывов на концерт, Ровена.

«Слабое успокоение, — передернула плечами Топаз, продолжая маленькими глотками пить шампанское и пытаясь изгнать мысли о триумфе врага. — Ну нет, я не дам ей одержать последнюю победу. Не позволю испортить мою жизнь».

Она встала, подошла к холодильнику, проверив по дороге в зеркале, как выглядит. Потрясающе.

— Лучше, чем заслуживает Джо Голдштейн, — сказала она с улыбкой.

Что ж, она сделает все, как положено. Две роскошные бутылки — поздравить его: марочное шампанское и «Шато Лафит» 1953 года. Может, снять браслет и надеть бриллиантовое ожерелье? В конце концов она руководит двумя самыми прибыльными журналами в Соединенных Штатах!

Когда шофер позвонил в квартиру, Топаз уже была готова.

Она послала своему потрясающему отражению воздушный поцелуй, взяла в каждую руку по бутылке, ура! Лучшая девушка западного мира! Джо будет сбит с ног.

Ох, пока ты здесь, Росси, посмотри прямо в глаза свершившемуся факту. Ты безумно влюблена в своего босса. Снова.

Занавес раздвинулся, и сотни лучей взмыли в небо, пересекаясь, переплетаясь, соединяясь в живописную паутину. Восторженные крики девиц понеслись в калифорнийское небо. Они вопили, не умолкая.

Ровена Гордон, двадцать семь лет, босс фирмы, деловая женщина, богиня своего отдела в «Мьюзика рекордс», поднесла сжатые кулаки ко рту, чтобы сдержать собственный вопль.

Это была всеобщая, массовая истерия.

И тут группа вышла на сцену.

— Я говорю тебе, мужчины не будут работать с ней, — брызгал слюной Морис, лиловый от злости. Он с трудом сдерживался. Невероятно, никогда раньше в крупной фирме не было женщин в членах правления. Никогда, за всю историю музыкального бизнеса. Это смешно, старый идиот делает из них дураков.

— Ей даже тридцати нет, — стонал Ганс, как бы прочитав его мысли.

— У нее нет опыта, — сказал Якоб Bан Риис, — хватаясь за соломинку.

Джош Оберман смотрел на них, ноющих, брюзжащих, придирающихся. Он вспомнил, как пять лет назад Ровена бурей ворвалась в его кабинет, швырнула кучу компакт-дисков на стол, такая страстная и яростная, а эти? Нюни распустили — тьфу, евро-мусор! Бухгалтеры!

— Ну что ж, если мужчины не смогут работать с ней, мы просто вынуждены будем их заменить. Правильно? — убийственно-спокойно сказал Джош.

Морис и Ганс нервно проглотили слюну.

— Но вы-то по крайней мере сможете с ней сработаться, так ведь? — громко спросил он.

— О да, — поспешно согласились все.

— Ну что ты в ней такого нашел? А, Джошуа? — спросил Якоб, непонимающе качая головой.

Джош посмотрел на трех президентов с глубоким презрением.

— Она мне как сын, которого у меня никогда не было, — объявил он.

Джо Хантер стоял посреди сцены. Зак с гитарой немного сзади, в темноте, Алекс — по левую руку, у мониторов, его бас-гитара раскачивалась вместе с ним, как бы приветствуя ополоумевшую толпу поклонников в этой части стадиона. Джо чувствовал, как огонь славы растекается по жилам, и это ощущение гораздо приятнее даже, чем сила, чем богатство, чем секс.

Он запел.

Почему бы нам не начать с конца?

Как я рад видеть тебя снова.

Слышала ли ты…

А в ответ раздался рев, потрясший стадион до основания.

— Привет, Ровена, — сказал Джон Меткалф.

Ей казалось, что счастливее она уже быть не может.

— Джон! — воскликнула она, потрясенная собственной радостью при виде его. — Как здорово, что ты пришел!

Возможно, это самый лучший момент в ее жизни, она чертовски рада ему, он здесь и сейчас разделит ее восторг. Он был в джинсах и белой майке, облегавшей загорелое тело, обрисовывавшей мускулы, а на мощной груди болталась блестящая карточка-пропуск.

Ровена улыбнулась: такой мощный киномагнат — и здесь, среди разбросанных вещей другого, музыкального мира. Впрочем, при иных обстоятельствах он бы и в этой сфере достиг высот…

— Потрясающее шоу, юная леди, — поздравил Джон. — Я даже думаю, может, попробовать — пару лет позаниматься музыкальным бизнесом.

— А что, рискни! Не исключено, что я смогла бы подыскать тебе место, — сказала Ровена.

Джон покачал головой.

— Ты что, смеешься? Я же не могу согласиться на меньшую зарплату…

— О Боже, ну, ты настоящая ослиная задница! — разозлилась Ровена. — Ты…

— Замолчи, — тихо вслед Джон Меткалф, обнял ее и поцеловал.

Даже для приличия она не попыталась сопротивляться.

«Атомик масс» исполнял «Карлу», когда правление «Мьюзика» наконец добралось до своей ложи.

Они задыхались, взмокли, поднимаясь по бесконечным лестницам. Президенты морщились от мощных звуков музыки и истерических криков поклонниц. Якоб попытался изобразить непроницаемое лицо, проходя мимо двух девочек-подростков, сошедших с ума от восторга, — они разорвали на себе блузки и обнажили груди, которые подпрыгивали в ритм музыки. Джош Оберман тоже заметил, и ему захотелось стать лет на сорок помоложе. Он был в восторге от работы протеже. Происходящее на сцене напомнило ему битлов, выступающих на стадионе.

Все ближе,

Все яснее,

Я тебе не верю,

Я ухожу отсюда,

— пел красивым голосом Джо.

Члены правления вдруг застыли. Морис, Ганс и Якоб были вне себя от радости. И тут он наконец тоже увидел, в чем дело.

Ровена Гордон, директор «Лютер рекордс», лежала распростертая под Джоном Питером Меткалфом-третьим, председателем «Метрополис студиоуз», дико целовала и прижималась к нему, а Меткалф уже задрал ее юбку почти до трусов, обнажив потрясающе красивое правое бедро.

Джошуа расхохотался.

— Как дела, Джон? — завопил он. — По-моему, ты уже познакомился с президентом нашей американской компании!

Джо Голдштейну нравилась его квартира. Огромная комната и ванная. Сосновые доски пола он лично обработал и тщательно покрыл темным лаком. Мягкий свет от красных ламп освещал дерево. Он сидел на кушетке под плакатом с портретом Сида Фернандеса из команды «Метс», героя всей своей жизни. В окно, выходившее на север, виднелся Эмпайр стейт билдинг.

Хорошо, подумал он, все идет хорошо.

Раздался звонок. Он пошел открывать дверь. Фланелевая рубашка, потрепанные джинсы и спортивные тапочки — по-домашнему. Топаз стояла на пороге в вечернем наряде, с вызовом в глазах и невероятно красивая. Бриллианты сверкали на шее и в ушах, посылая точечки света, отражавшиеся в голубых глазах и рыжих волосах. Темно-зеленое платье обтягивало ее и вверху, и внизу весьма откровенно и дразняще. Без сомнения, она самая красивая женщина в его жизни.

— Боже! — потрясенно воскликнул он.

— Не говори так, ты не христианин, — резко бросила Топаз, почувствовав слабость в коленках. О ты, красивый ублюдок.

Она прошла мимо Джо, пытаясь сдержать дыхание, как-то выровнять его, чтобы он не догадался.

— Я принесла тебе подарок. Поздравляю, — и сунула ему две бутылки. — Хорошо сработал.

Она говорила так же неловко, как и чувствовала себя. Но что еще она могла сказать? Это должна была быть я! Пошел ко всем чертям! Ты разрушаешь мою жизнь! Пойдем в постель?

— Слушай, кончай, Топаз. Ты сама не такая уж натуральная католичка, — сказал Джо, открывая шампанское и размышляя, сколько еще томить ее неведением.

— Не оскорбляй мои религиозные чувства, — потребовала Топаз, но не слишком благочестивым тоном.

Джо галантно подставил ей стул, и они сели.

На столе из красного дерева стояли подсвечники и розы — белые и розовые, и Джо для начала подал ломтики свежего манго. Он налил шампанское в два хрустальных бокала.

— За директора «Америкэн мэгэзинз» Восточного побережья, — сказал Джо, наполняя бокалы.

Топаз проглотила гнев. Один раз она, уж так и быть, позволит ему позлорадствовать над ней.

— Да, за Джо Голдштейна, — сказала она, приветствуя его рукой.

Джо посмотрел на нее через стол. Если он не слишком уж ошибался, соски поднялись. И вся эта борьба, должно быть, прошла не бесследно для нее. Он вспомнил, как сам возненавидел наглую сучку в тот вечер, как он злился, но тело, вопреки голове, выказывало совершенно другие чувства. И идеи… И она отвечала ему ненавистью, пока однажды одно лишь прикосновение не перевернуло все… И он вспомнил, как занимался с ней любовью на столе, как их взаимная тяга друг к другу стала такой сильной и неудержимой, что напрочь вышибла у обоих разум…

Топаз слизнула каплю сока манго с губ.

Ну вот, подумал Джо, хватит ее мучить. Если я буду дальше молчать, то стол заходит ходуном.

— Я поднимаю тост не за себя, — коротко сказал он. — Это теперь твоя новая должность. Я отказываюсь от нее.

— Что? — выдохнула Топаз.

— Ты не понимаешь по-английски? Мне предложили работу на Эн-би-си, и я перехожу на телевидение. Я всегда этого хотел.

Топаз отпила сразу полбокала, не как положено женщине. Комната пошла кругом.

— Так вот оно что? Значит, ты весь день, зная это, молчал! Так, ослиная задница? — Топаз пыталась за грубостью скрыть радость. «Бедняжка Марисса», — тут же подумала она злорадно.

— Почему бы тебе не заткнуться! — грубо сказал Джо. — И спросить меня по-хорошему. Хочу ли я тебя так же, как ты меня хочешь?

— Я не хочу, — не слишком убедительно покачала головой Топаз.

— Нет, ты хочешь, Росси, — сказал он, поднимаясь со стула, обходя стол и направляясь к ней. — Да, хочешь. Ты весь день жаждешь меня. И ты уже готова. Ты ведь мечтала об этом, да? Ты, наверное, представляла, как я сижу в большом черном кресле директорского кабинета и заставляю тебя опуститься на колени под столом?

Топаз так возбудилась, что едва могла дышать. Она сидела как пришпиленная, глядя на Джо, медленно подходившего к ней, и заметила, как надулись его джинсы.

— А почему это я должна хотеть? — спросила она неуверенно. — Ты ведь больше мне уже и не коллега.

Джо возвысился над ней, его тесные джинсы оказались перед ее лицом.

— Я был бы очень рад, если бы ты мне заплатила за это, — сказал он.

Топаз уставилась на маячивший перед ней бугор и поразилась — как ей захотелось…

— Ну, попроси меня заняться с тобой любовью.

— Пожалуйста, Джо, — прошептала Топаз, умирая от желания.

— Громче, — потребовал он, пытаясь сдержаться и не кинуться на нее.

— Пожалуйста, возьми меня, — сказала Топаз, дрожа от страсти.

— Я займусь тобой, когда почувствую, что готов, — сказал Джо, а потом опустился на колени, крепко схватил ее левую лодыжку и стал медленно лизать нежную ямочку над пяткой.

Топаз застонала.

Джо двигался по ее ногам дюйм за дюймом, не спеша, равномерно, крепко держал ее, когда она попыталась опуститься рядом. Наконец дошел до бедер, грубо и резко стянул с нее трусы.

Тоназ напряглась.

— Джо… Джо… Я никогда…

Но он уже чувствовал запах ее желания.

— Я хочу дать тебе то, что ты хочешь, Топаз Росси, — прорычал он.

А потом, когда она вся задрожала, он провел кончиком языка по самому чувствительному месту…

— Иисусе! О Боже мой!

— Не богохутьствуй, — насмешливо сказал Джо и продолжил.

— О, Джо, я люблю тебя! Я тебя люблю! О Боже! Пожалуйста! Возьми меня, возьми меня! — кричала Топаз, сходя с ума от наслаждения.

Сам Джо настолько был готов, что ему стало больно. Не отстраняясь от Топаз, он сбрасывал тапки и джинсы.

— Ты же хочешь этого, не так ли? — сказал он. — Католичка, ты хочешь, чтобы я засунул в тебя свою еврейскую плоть? Так или нет?

Топаз извивалась в ответ на движение его языка, совершенно лишившись дара речи.

Джо грубо стянул ее со стула и, не в силах больше ждать, овладел ею, тая от наслаждения.

Они задвигались вместе.

— Я люблю тебя, — сказал Джо.

— Я тоже люблю тебя, — ответила Топаз.

— Ты же обрюхатишь меня.

— Я знаю.

— Ты женишься на мне? — спросила Топаз.

— О да, — сказал Джо Голдштейн, входя в нее в четвертый раз. — Да.

25

И снова Элизабет Мартин устраивала прием. И снова обе — и Топаз Росси, и Ровена Гордон приглашены.

Но на этот раз за ними наблюдали все.

— Ты не сумеешь раздобыть приглашение. Никто не может, — сказала Ровена Джону. — Если бы ты жил в Нью-Йорке, она бы сама тебя выбрала с радостью. Но ты из Лос-Анджелеса. Элизабет — не Дэвид Джеффин или Майкл Овитц. И то, что у тебя киностудия, — не поможет.

— Я добуду приглашение, — очень самоуверенно заявил Меткалф.

И так оно и вышло.

— Как тебе удалось? — изумилась Ровена, когда Джон позвонил ей за неделю до бала. — Это ведь невозможно!

Нет ничего невозможного, — насмешливо сказал Джон, но отказался объяснить — Я заеду за тобой в восемь.

— А что ты собираешься надеть? — спрашивал Джо Топаз.

С тех пор как они жили вместе, Голдштейн проявлял все больший интерес к женской моде. Во всяком случае, когда дело касалось Топаз. Смелость, с которой она одевалась, ее стиль прежде злили. Но теперь он обожал все: ну и что если ее вид волнует сотрудников? Топаз на это наплевать, у нее свободный дух, и именно поэтому он и не смог выбросить ее из головы.

— Подожди и увидишь.

— Ты будешь самая красивая на балу, — сказал Джо, подходя и обнимая.

— А я ведь тебе еще не сказала, что надену, — напомнила она.

— Ты будешь самая красивая, даже если появишься в рогоже, — и он поцеловал ямку на шее.

— Но ты же не сможешь избегать меня постоянно? — сказал Майкл Кребс — Мы оба будем на приеме у Элизабет.

В его тоне чувствовалось напряжение значит, он пытаемся сдержать гнев. Целый месяц Ровена общалась с ним только с помощью факса, через Барбару или посылала своего представителя.

Когда Майкл звонил ей домой, она включала автоответчик. Ровена хотела продолжить отношения с Джоном, а это означало не оставаться с Майклом.

Наконец она ему сама позвонила в офис, в одиннадцать сорок пять. Самое безопасное время, рядом наверняка сотрудники.

Она набрала побольше воздуха.

— И там будет Джон Меткалф, с ним я и собираюсь прийти.

На другом конце повисла тишина.

— Хорошо, — весело ответил Майкл. — Поздравляю, Ровена. Это здорово. Но какое отношение это имеет к нам?

— У нас с тобой уже ничего не может быть, Кребс, — сказала Ровена, улыбнувшись. Есть вещи, которые уже нельзя изменить.

— Да брось ты, — отмахнулся он. — Ты же раньше всегда так делала.

— Но Джон — другое.

Кребс сжал телефонную трубку, костяшки пальцев побелели. Он не мог себе поверить — признание Ровены разозлило его, оскорбило, он почувствовал себя обманутым, отвергнутым. Конечно, Джон Меткалф — другое дело. Молод, красив, холост. Президент киностудии. Богат. Мужчина, каждое лето возглавляющий список самых желанных холостяков Америки.

Да, мужчина более богатый и могущественный, чем он.

Моложе.

— Ну что ж, как хочешь, — сказал Майкл, стараясь говорить обычным голосом. — Но я думаю, ты зря, мы хорошо проводили время.

Совершенно неожиданно глаза Ровены наполнились слезами.

— Да, ты прав.

Они оба в одно мгновение вспомнили, как в последний раз занимались сексом в отеле, в Мюнхене, во время европейского отрезка гастролей «Хит-стрит». Они едва могли дождаться уединения, не было сил раздеться, они буквально вцепились друг в друга… Кребс прижал ее, полураздетую, спиной к стене и взял стоя…

— Ровена, — начал Майкл.

— Мне надо идти, — торопливо сказала она и положила трубку.

Это должно когда-нибудь кончиться, подумал Кребс. Так что плевать. Всему бывает конец.

Он, Майкл, вел себя всегда последовательно. Дебби — его жена, он ее любит. Ровена — ну что ж, ему, может, и не следовало заводить с ней игры, но уж очень она хороша. Ему нравилось ее общество, когда она не скулила, и не жаловалась, и не плакала из-за него.

Джон Меткалф? Ну что ж, он рад за нее.

— Эли! Черт побери! — завопил Кребс. — Куда подевались мои записи?

Иногда работаешь целый день и не понимаешь, как устал, пока не сядешь. Работаешь несколько лет, живешь день изо дня, крутишься и не понимаешь, как одинок, пока не встретишь человека. Такое с Ровеной произошло в Лос-Анджелесе. Сначала она нервничала, когда Джон Меткалф оказывался рядом, такого не случалось с ней раньше. Потом на нее просто свалилось счастье — ее тело отвечает взаимностью мужчине, который не командует ею. Наконец, как приятно — видеть его каждый вечер у себя на пороге и каждое утро получать от него цветы. И бесконечные комплименты, и слова о любви. Она заметила — под любым предлогом она старается остаться подольше в Лос-Анджелесе. А однажды утром Ровена Гордон проснулась в красивой спальне на Беверли-Хиллз в объятиях своего любовника и поняла — она счастлива с Джоном.

Быть с ним стало для нее счастьем. Появляться с ним на публике — счастье. Все время слышать комплименты — счастье. И заниматься с ним любовью — тоже счастье. Не было состояния нирваны, как с Майклом, но зато Джон не женат и предлагает свою любовь.

Ровене уже не двадцать два, скоро тридцать, и с момента знакомства с Майклом Кребсом она ни с кем не заводила серьезных отношений.

Да, она многого добилась — с трудом шла к цели в Лондоне, преодолевала препятствия в Нью-Йорке и в обоих случаях выдержала. Она стала президентом американского отделения «Мьюзика» и влиятельной персоной в шоу-бизнесе. Конечно, предстоит еще длинный путь, но она знает, чего хочет. Богатство, заработанное собственным трудом. Известность в своей сфере. И то, что в музыкальных изданиях ее уже называют просто по имени, — хороший признак: Ровена Гордон почти у цели.

Но она не замужем, у нее нет детей. Стало быть, Ровена — еще одна одинокая нью-йоркская девушка, сделавшая карьеру, привязанная к мужчине, не отвечающему взаимностью и не притворяющемуся, будто это не так.

«Нет! У меня есть выбор!» — сказала себе Ровена в то утро, глядя на красивое лицо Меткалфа на соседней подушке. Она не собирается приносить себя в жертву!

И она выбирает счастье. Она выбирает Джона.

Топаз обдумывала наряд как никогда тщательно. Она всегда заботилась о том, как выглядит, но нынешний случай — особенный. Она должна одеться и соответствии с новым положением — директора «Америкэн мэгэзинз» всего Восточного побережья. Самая молодая в истории компании и всего третья женщина, достигшая столь высокого поста. «Пипл» назвал ее «новой Тиной Браун» по итогам последнего месяца. И Топаз млела от восторга. Если представится случай встретиться с самой Тиной, ей хотелось бы выглядеть так, чтобы у репортеров руки зачесались — сфотографировать. Ровена назвала бы все это суетой, а она — справедливостью.

Она должна одеться потрясающе и ради Джо. Они впервые появляются в обществе вместе после помолвки.

Надо же дать и Мариссе тему.

И потом — она должна выглядеть лучше Ровены Гордон.

Топаз все еще сгорала от обиды, вспоминая об этой женщине. Боль после первого предательства утихла, а от холодной надменности — нет. Топаз увела у нее группу из-под носа, но после этого счет все время был в пользу той. Успех «Мьюзика», «Атомик масс»… Она выкрутилась даже из истории с наркотиками: Боже, как я ненавижу журналистов, не проверяющих источники информации! Ей удалось полностью запродать «Колизеум».

Топаз просто хотела сравнять счет. Вот и все. Она итальянка, никто не может отпихнуть ее и спокойно удалиться.

Конечно, Топаз могла бы отступиться. В ее жизни многое переменилось: совсем недавно, полюбив Джо, она узнала, что не была влюблена в Ната Розена. Нет, по-своему Топаз любила его, но его смерть изменила ее неистовое отношение к жизни. С Джо Голдштейном она стала счастливой женщиной, обретшей взаимную любовь и сделавшей потрясающую карьеру.

Но Ровена Гордон снова подтолкнула ее к мести.

Это случилось на следующий день после предложения Джо.

Через день после концерта «Атомик масс» в «Колизеуме».

Топаз вошла в кабинет, готовая к встрече с Гуверсом. В конце концов Джо подал заявление об уходе, и Топаз, соблюдая все формальности, должны были назначить на новую должность. Что касалось отношений с Джо и работы — она была счастлива настолько, что даже победный вид Джо Хантера в передаче «Доброе утро, Америка!» не испортил ей настроения.

Но потом вошла помощница Топаз с большим пакетом в руках.

— Это из «Лютер рекордс». Принесли сегодня утром. Отправить обратно?

— Нет, я вскрою. — Топаз с любопытством посмотрела на пакет.

Она разорвала коричневую бумагу, и ее охватил приступ ярости. Теннисная ракетка с прикрепленной запиской. В ней только одна строчка: «Преимущество на стороне мисс Гордон».

Топаз подняла ракетку, не веря своим глазам. Три года Ровена Гордон в Соединенных Штатах Америки, и ее холодная голубая кровь ни на один градус не согрелась. Она не извинилась, не объяснилась, она относилась ко всему как к игре. И она, черт побери, смеялась! Над ней. И в тот день Топаз Росси решила — это война. Она уничтожит Ровену Гордон, чего бы ей это ни стоило.

Ты хочешь доиграть игру до конца? Так будь по-твоему.

Топаз повертелась перед зеркальной стеной. Она впервые надела платье от кутюр, из тех, что в единственном экземпляре и стоят столько… Но сейчас, любуясь собой, она подумала — выбор правильный.

Бальное платье из бледно-розового атласа со шлейфом, с обтягивающим лифом, расшитым вручную мелким золотым бисером. Юбка отделана золотой парчой. Не отрывая глаз от своего отражения в огромном зеркале, Топаз достала любимые гребни из черного дерева и подняла волосы наверх, заколола, а потом побрызгала лаком для волос. Она надела коралловые висячие серьги, подчеркивающие стройность длинной шеи, и ожерелье из рубинов. Это замечательное украшение от Картье Джо купил ей за две недели до помолвки.

— Ну зачем это? — спросила Топаз, когда он вручил ей коробочку за ужином в «Элейн».

Женщина за соседним столиком невольно вскрикнула, потрясенная совершенством рубинов, вспыхнувших на свету.

— Для радости, — ответил Джо, чувствуя, как сердце буквально разрывается от любви при виде слез в глазах его женщины.

Быть врозь стало сплошной мукой для них. Каждый день, целуя друг друга на прощание, они тянули, не желая расставаться. Встречались за ленчем, после работы один ждал другого. Они ходили везде, держась за руки, как подростки, Топаз иногда звонила Джо по прямому телефону на Эн-би-си и во всех подробностях объясняла, что бы хотела с ним сделать. И он минут пятнадцать просто не мог подняться с места. Нат никогда не позволял ей этого, а Джо — упивался. Вечером, дома, если Топаз хотела три раза заняться любовью, то Джо — пять. Натан иногда отстранял ее, а Джо просил еще. С Натаном было хорошо, но Джо заставлял кричать от восторга.

— Я хочу от тебя детей, — прошептала она ему в ресторане.

Голдштейн, чуть не поперхнувшись, ответил:

— Я думаю, можно устроить.

Сегодня они даже не доели закуски, когда Топаз ушла заниматься своим нарядом.

— Ну, я уже могу войти? — крикнул Джо из кухни.

— Да! — ответила она.

Топаз покрутилась, повернулась к нему лицом, придерживая шлейф и надевая золотистые туфли на высоких каблуках от Курта Гейгера.

— Тебе нравится? — волнуясь, спросила она.

Джо Голдштейн смотрел на невесту, оглядывал с головы до ног медленно, как бы впитывая в себя нежный с золотом атлас, прелестные сережки, сверкающие рубины на белой коже над полной грудью, которая благодаря удачному крою казалась еще выше. Она взволнованно ждала, волосы мягко поблескивали.

— Красиво, — спокойно сказал Джо, — но чего-то не хватает.

— Чего? Ты думаешь, мне надо взять сумочку? Но она с этим платьем не вяжется…

— Нет. Не сумочку. — Он подал ей маленькую коробочку с вытесненными словами «Эспри и Ко». — Я все ждал подходящего момента, чтобы вручить.

Сердце забилось. Топаз открыла коробочку — в ней лежало необыкновенно красивое кольцо, усыпанное темными изумрудами и бриллиантами. Оторвавшись от кольца, Топаз увидела, как Джо опустился перед ней на колени.

— Я знаю твой ответ, — начал он, — но я старомоден… Топаз Росси, ты согласна выйти за меня замуж?

— Да, — ответила Топаз. — Да. О, Джо, я люблю тебя.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал Джон, когда Ровена предстала перед ним. Он осмотрел ее квартиру — Очень по-нью-йоркски.

На этот раз Ровена выбрала длинное облегающее платье, узкое, из серебристого шелка от Исаака Мезраи. Она надела серебристые туфли от Джимми Чу, белый шарф «Гермес» и простой серебряный крестик на серебряной цепочке. Волосы свободно падали на спину, как занавес белого золота. В последнее время она предпочитала быть вот такой — стройной, элегантно-простой, и все по минимуму. Год назад она переделала квартиру. Мебель в георгианском стиле, английские акварели уступили место японскому стилю — низким столикам, низкому дивану и рисовой циновке. Музыкальная техника самого высокого класса, какая только существует в мире, заняла остальное пространство.

Джон увидел факс и телефон у постели, на стенах — стереоколонки.

— Ни минуты без работы, да?

Она взяла изящную узкую сумочку с комода, накинула ремешок на плечо.

— А чем еще заниматься? — спросила она, и на долю секунды ему показалось — он услышал нотку сожаления в ее голосе.

Беспорядочные вспышки фотокамер напоминали затеи пиротехников.

Ровена, помня о присутствии прессы, с ледяной улыбкой кивнула Топаз Росси. Джон куда-то исчез, а Джо Голдштейн стоял рядом со своей подругой. Ровена узнала его по фотографии. Так вот каков новый сотрудник Эн-би-си!

Она посмотрела на Голдштейна с явным любопытством. Очень хорош собой, но, как ей показалось, — не в стиле Топаз. Сама Росси выглядела потрясающе, Ровена даже позавидовала ее платью, очень женственной фигуре и ожерелью, от которого захватывало дух. На фоне Топаз ее простой наряд совсем бледнел.

— Добрый вечер, Ровена, — приятным голосом сказала Топаз.

В Нью-Йорке ее акцент стал еще заметнее, подумала Ровена, даже не собираясь отвечать.

— Ты не знакома с моим женихом, Джо Голдштейном? — продолжала Топаз. — Джо ушел из «Америкэн мэгэзинз» на телевидение. И, думаю, ты уже слышала — я новый директор компании в Нью-Йорке.

— Да, — презрительно процедила Ровена.

Топаз почувствовала, как гнев снова заклокотал в ней. Та же прежняя Ровена Гордон, для которой дружба — одно неудобство. Для нее девушки из низших слоев там и остаются, как бы высоко они ни взлетели.

— Ну, похоже, тебе неинтересно, — сказала Топаз.

Ровена посмотрела на Топаз, стоящую перед ней с Джо, обнявшим ее за талию. Обручальное кольцо поблескивало на руке. Она выглядела ослепительно и победоносно, буквально светилась от счастья, но в глазах горел вызов, и прежняя, холодная часть Ровены, которую, как ей казалось, она давно похоронила, отказывалась разрешить ей признаться себе: именно она, Ровена, была предательницей. Нет, выиграть схватку любой ценой! Ровена отлично знала, как больнее обидеть бывшую подругу.

— А почему мне должно быть интересно, мисс Росси? — ответила она. — Ты для меня пустое место, так, обычная журналистка, и все твои усилия помешать мне ни к чему не привели. Я помню тебя лишь как девочку из Оксфорда, которая мучается из-за какой-то детской ссоры.

Она открыла сумочку, вынула маленький флакончик с духами «Шанель № 5» и аристократическим движением подушила запястья.

— Палкой или камнем можно переломать мне кости, но не словами, — она улыбнулась и, отвернувшись от них, направилась к Джону Меткалфу, а подойдя к нему, поцеловала в щеку.

Топаз проводила ее долгим взглядом.

— Что за дрянь, — сказал Голдштейн.

— Джош приехал? — спросила Барбара Линкольн, подплывая в платье из белого органзи с оголенной спиной. Потрясающе выглядит на черной коже. Она поцеловала Ровену в обе щеки и добавила: — У тебя вид, будто ты встретилась с привидением.

— Нет, со мной все в порядке, — сказала Ровена. — А Джош не смог, он уже старый, чтобы мотаться через Атлантику.

— Это правда, что в правлении реорганизация? Эй, Джон, дорогой, как ты? — добавила она, повернувшись к Меткалфу и целуя его в щеку. — Хорошо ли ты заботишься о моей подруге? — Из-за плеча Меткалфа она одобрительно подмигнула Ровене. Барбара была из тех, кто оценивал мужчину как домашний скот по тому, какая от него польза.

— Да уж не без того. Слушай, Барбара, мы с Ровеной пытаемся понять, как можно делать столько денег, поделись опытом.

— Это трудно, — ухмыльнулась Барбара. И каждое ее движение сопровождалось блеском бриллиантов на шее, на запястьях и в ушах. — У меня двадцать процентов от самой великой в мире группы, через месяц выйдет ее второй диск. Сейчас я подыскиваю себе теплое местечко, ну, свою маленькую страну, что-то вроде Мальты или островов Сент-Китс… Да, так что насчет правления, Ровена, ты так и не ответила на мой вопрос.

Подруга внезапно вздрогнула, отведя взгляд от мужчины, только что вошедшего в зал. Он остановился возле Рудольфа Гулиани.

— Что? Ах да, правда. Обермана теперь могут забаллотировать, и дело не в том, что в правление хотят войти новые члены… Есть какой-то юрист из французской или английской фирмы по менеджмент-консалтингу…

— А нас это как-то коснется? — спросила Барбара, наблюдая за новым гостем, он уже оторвался от бывшего мэра и теперь направлялся к ним. Она знала, в правлении косо смотрят на возможное продвижение Ровены.

— Нет, с тех пор, как ты перекинула контракт на второй альбом «Атомик масс» непосредственно на «Лютер», — заметил Джон, — Ровену невозможно уволить.

— Привет, Майкл, — приветствовала Барбара подошедшего друга.

— Привет, — он поцеловал ее в щеку.

Ровена напряглась.

— Еще раз привет, дорогая, — сказал он Барбаре. — Как дела? — И добавил: — Привет, Ровена.

— О, как обычно, — улыбнулась Барбара. — Продаем стадионы, агенты на коленях умоляют о новых концертах.

Майкл засмеялся.

— А кто на этот раз управляет турами? Все еще Уилл Маклеод?

— Да, только он, — кивнула Барбара. — А кто же еще? За ужином мы вместе сидим, Ровена?

— Нет. Она сидит рядом с Джейком Уильямсом, — сказал Джон, посмотрев в план.

Ровена поглядела на Майкла Кребса с сильно бьющимся сердцем. В последний раз они виделись давно, перед ее отъездом в Лос-Анджелес. О Боже, как ему идет черный цвет! Седые виски слегка поредели, но для Ровены это было не важно. Майкл Кребс, подобно Шону О'Коннери, с возрастом становился только привлекательнее.

Кребс едва замечал ее и совсем не смотрел на ее спутника.

«Я надеюсь, он не собирается устроить сцену», — подумала Ровена.

— Ну, тебе придется извинить Джейка, если он захочет вдруг пойти попудрить нос, — мрачно сказала Барбара.

— А что, с ним проблемы? — забеспокоилась Ровена о ритм-гитаристе из «Атомик». Она прекрасно поняла намек.

— Можно и так сказать, — Барбара бросила на Ровену взгляд, смысл которого та прочла безошибочно: «Не здесь».

— Вы ведь режиссер, Майкл, да? — спросил Меткалф. — Вам, должно быть, очень близко пришлось сотрудничать с Ровеной?

Кребс нарочито медленно повернулся к молодому человеку.

— Да, действительно, — спокойно подтвердил он. — Мы довольно давно знакомы. А вы Джон Меткалф, так ведь? Она говорила мне о вас.

Ровена переводила взгляд с одного на другого, с приклеенной к лицу улыбкой. Краем глаза она заметила журналистку Мариссу Мэттьюз, болтавшуюся угрожающе близко.

— Приятно было с вами познакомиться, — вежливо сказал Майкл. — Мне нужно идти, поговорить кое с кем. Барбара, Ровена… — К ее удивлению, он пожал руку Джону и ушел. Ни разу не оглянувшись.

Ровена не могла поверить. Ни злости, ни враждебности. Ничего.

— Уважаемые господа, леди и джентльмены! — громко объявил распорядитель бала. — Ужин подан.

— Ты же не можешь ей простить это? — пробормотал Джо Топаз, усаживаясь за стол.

— Не беспокойся, — сказала она, устраиваясь в кресле красного дерева, шурша атласом и золотистой парчой. — Сегодня все будет кончено.

— Сегодня?

— Видишь ли, кое-что из ее слов — насчет того, будто я совсем не изменилась, натолкнуло меня на мысль, — сказала Топаз. — Что ж, вернемся к прошлому.

— Что? Ну скажи мне, — заинтригованно просил Джо.

Топаз покачала головой.

— Потерпи — узнаешь. Красивые цветы, да?

Голдштейн с интересом посмотрел на букеты орхидей и тигровых лилий, стоявшие на каждом столе.

— А какое отношение, черт побери, могут иметь к этому цветы? — спросил он.

— А вот увидишь, — пообещала Топаз.

В этом году сюрприз бала заключался не в подарках. На этот раз он был в еде. Повара Лиз Мартин приготовили такое и столько, что каждое вносимое блюдо встречалось возгласами восторга и изумления. На закуску подали огромное количество белужьей икры. Причем подавалась она каждому гостю с ломтиком лимона в отдельной ледяной фигурке. Шестьсот фантастических мини-шедевров, совершенно разных, являвших собой произведения искусства, век которых всего несколько минут. Ровене, например, досталась прозрачная балерина с изящной корзинкой на голове, заполненной нежными черными жемчужинками. У Джо Голдштейна — изогнувшийся игрок в бейсбол, икра у него лежала в перчатке. За икрой подали самок лобстеров в красно-буром соусе с трюфелями, потом теплый салат из фазанов и куропаток, потом освежающий грейпфрутовый шербет, потом ароматное мороженое с горьковатой шоколадной подливкой и украшенное ласточками, входившими в эмблему фирмы «Мартин ойл». А птицы сделаны из глазированного сахара.

У Джека Уильямса, похоже, не было аппетита.

— Попробуй, — предложила ему Ровена салат из фазана и куропатки.

Он покачал головой:

— Неохота.

Ровена задумалась. За последние два месяца Джек сильно похудел. Он все время хмурился, держался напряженно и очень резко отвечал на вопросы. На этот исключительный прием года он явился в майке «Атомик масс». Что, в общем, никак не подходило для такого случая.

— Я думаю, сейчас ты мне скажешь, что я не должен принимать наркотики, — бросил он ей неприятным злым голосом.

Она пожала плечами, и по шелковому платью побежала рябь.

— Да принимай, если хочешь. Могу сказать, я и сама пробовала таблетки в свое время. Иногда помогает в работе, и все принимают. Главное, чтобы они тебя потом не погубили.

Майкл нашел Ровену к концу вечера, в тот момент, когда Джон беседовал с Джорджем Стефанопулосом.

— Если придешь на следующей неделе, я покажу тебе новый диск, — сказал он. — «Зенит».

— Хорошо, приду, — пообещала она, ожидая чего-то еще, например, слов о том, что он не может оставить жену или что ее Джон Меткалф — дрянь. Прикажет ей вернуться к нему в постель. И она его отвергнет.

— Ну и замечательно, — сказал Майкл, глядя на нее пустыми глазами, без всякого выражения. — Тогда и встретимся. До свидания. — И ушел в гардероб.

Ровена смотрела вслед Майклу Кребсу, проклиная себя, — ну почему она так болезненно реагирует? Ведь ей нет до него никакого дела.

— Ну как, уходим? — спросил Джон, оказавшийся у нее за спиной. Он обнял ее. Не оборачиваясь, Ровена прижалась к его груди, с благодарностью впитывая знакомое тепло и радуясь — есть мужчина, которым заботится о ней и с кем сегодня ночью она займется любовью.

Интересно, а Дебби Кребс знакомо такое чувство?

Топаз Росси и Джо Голдштейн уходили в числе последних. Джо не помнил, чтобы так веселился, может, на игре команды «Метс», когда она побеждала? Он провел потрясающий вечер. Его без конца поздравляли, хвалили за блестящую деятельность на Эн-би-си, а потом стали поздравлять по новой, узнав о помолвке. Топаз тоже принимала поздравления, а ее платье произвело фурор. Ее без конца снимали — то для «Ванити фэр», то для «Джи Кью», дня «Вог» и «Вуменс веа дейли»[15] А Лиз Смит расспрашивала о деталях ее наряда. Голдштейн буквально лопался от гордости.

— Такая жена, как ты, — подарок судьбы, — сказал он.

— Равно как и такой муж, — ответила она, и они посмотрели в глаза друг другу, буквально купаясь в страстном влечении. Им хотелось поцеловаться, но они не могли себе позволить в таком окружении.

— Потом, — прошептал Джо ей на ухо.

Топаз буквально сияла весь вечер. Улыбка светилась очарованием, смех звучал искренне и непринужденно, она радовалась каждому новому знакомству и с удовольствием шутила с друзьями.

— Что на тебя нашло? — спросил Голдштейн перед ходом и, поцеловав ей руку, чмокнул в кончик носа.

— Все из-за тебя. Твои слова четыре часа назад…

— И все? Только поэтому?

— Ну, может, и еще кое-что, — призналась она, поманив его за собой к столу в центре зала.

— Здесь сидела Ровена Гордон! — воскликнул Джо.

Улыбаясь, Топаз полезла к себе за пазуху и вынула маленький диктофон.

— Помнишь интервью с Дэвидом Левиным?

— Конечно, — ответил он.

— Ну так вот. Диктофон весь вечер был у меня там. А…

— Цветы! Ты хочешь сказать, что спрятала диктофон в вазу?

— Именно так, — сказала Топаз, улыбаясь.

26

Уилл Маклеод, менеджер гастролей «Атомик масс», прохаживался за сценой со свирепым выражением лица — в такие минуты с ним предпочитали не связываться. От его внимания не ускользало ничего, что могло привести к неприятностям, он смотрел, все ли нормально у музыкантов, решал за вечер миллионы проблем, начиная от воды, попавшей в усилители, до получения разрешения на посадку частного самолета. И неустанно проверял и проверял список гостей. Его карточка-пропуск моталась на груди, и охранники — будь то в Европе, Америке или на Дальнем Востоке — почти никогда не требовали предъявить ее. Едва взглянув на Уилла, они понимали — лучше держаться от этого пария подальше, если, конечно, не горишь желанием стать инвалидом.

Есть такой феномен в тяжелом роке — за грубоватым видом музыкантов скрываются мягкие, сердечные мужчины-семьянины, постоянно тоскующие о женах и дочурках, оставленных дома где-нибудь в Алабаме. Что до Уилла Маклеода, то под суровым обликом скрывалось и суровое нутро. Уроженец Глазго, он был одинок, и главную его заботу составляли музыканты — чтобы гастроли проходили хорошо, вовремя выплачивалась зарплата, чтобы не было проблем с напитками. Семью Маклеод заводить не хотел, он привык к независимости и жизни на колесах. Но если заводил друга, то оставался верным ему на всю жизнь.

После трех гастрольных туров «Атомик масс» вокруг света не только музыканты, но их жены и подруги стали его друзьями. И их менеджер, Барбара Линкольн.

Маклеод сам себе удивлялся. Барбара, мягко говоря, не в его стиле. Во-первых, женщина, что при любых обстоятельствах мешало дружбе, во-вторых, его начальница, это опять-таки еще больше отдаляло ее от него, в-третьих, про нее не скажешь «своя в доску». В редких случаях Маклеоду выпадало несчастье иметь дело с женщиной во время гастролей — ну и кто же это был: девушка-официантка, помощница костюмера, очень редко женщина — водитель грузовика, на котором они перевозили свое хозяйство, и что от таких можно ждать? Всегда готова, когда ребятам надо, громко хохочет над грязными шутками. Он закрывал глаза, если кто-то из членов гастрольной группы, отойдя за грузовик, развлекался с девицами, ругавшимися покрепче любого солдата.

Барбара совсем из другого теста. Если она и появлялась, то в наряде от Шанель или Армани, при полном макияже. Она не шутила с ребятами (если мальчики читали порножурналы, а мисс Линкольн входила, они засовывали их под диванные подушки), не тратила времени на разговоры с ними. Она смотрела, все ли нормально, потом направлялась к промоутерам и представителям местной компании грамзаписи, представлялась и приступала к делу. Если она заходила в производственное помещение, то через пять минут полностью владела ситуацией. Наблюдая за ней, Маклеод удивлялся — надо же, телефонная трубка не пришита к ее уху.

Как-то он поговорил о ней с ребятами.

— Тебе надо одно понять, Барбара — умница, — объяснил ему Зак. — Ей-богу, очень умная. И здорово следит за финансами. Она разбирается с промоутерами, этими толкачами, с агентами, со всеми, про диски понимает все, у нее огромный опыт, она знает их производство и людей в этой сфере, наша группа в прекрасных отношениях с Барбарой. Понимаешь? То есть она заботится обо всем. А тебе она предоставляет право полностью заниматься гастролями.

У Маклеода было немало случаев убедиться в справедливости слов Зака. А на сто третьем представлении «Хит-стрит» в Рио он стал ее поклонником в деловом смысле. Как-то раз он вошел в офис и увидел Барбару. Одетая в очень изящное черное шелковое платье, она отчаянно ругалась с промоутером.

— Не очень-то практично, — бросил Уилл, неодобрительно оглядев ее платье: здесь царил хаос, под ногами путались провода от электрического оборудования, рабочие Маклеода ходили с мокрыми спинами. Барбара, сделав секундную паузу в крике на промоутера, повернулась к Уиллу и заорала:

— Заткни свой поганый рот, я ношу то, черт побери, что мне нравится! — И снова обратилась к тому несчастному.

Слегка смутившись, Уилл стал прислушиваться.

— Я не могу этого допустить, — ныл тот тип. — Это же инфляция.

— Нет! Это воровство! — орала Барбара. — И ты должен все пересчитать, что взял сверху, дорогой друг! Или мы не выйдем на сцену.

— Вы не можете, ведь у вас контракт…

— Да, но и у тебя тоже. И в нем сказано — десять баксов с головы. Не семнадцать.

— Вы же сами больше получите, — сказал промоутер, кажется, его звали Васкуелес, беспомощно разводя руками. — Если я буду иметь больше, то и музыканты… Все останутся довольны. Я же честный человек, я и вам заплачу…

— Наши поклонники не будут довольны. Подонок! — кричала Барбара. — Мы выходим играть для всех, а не для детей из домов с бассейнами! Ты пойдешь и объявишь: у кого билеты за семнадцать долларов, должны предъявить корешок у задних ворот в кассу и получить разницу. И чтобы все новые билеты шли в пересчете по десять долларов. Иначе мы не выйдем на сцену. И не пытайся хитрить. Потому что утром, перед выходом из отеля, я проверила курс обмена.

— Это невозможно, — пожал плечами мужчина. — Я не могу этого сделать.

Барбара повернулась к Маклеоду.

— Уилл, — сказала она. — Сколько ребятам надо времени упаковаться?

— Два часа, командир, — сказал он, широко улыбаясь.

— Отлично, — сказала Барбара. — Скажи, чтобы начинали. Хорошо?

— Нет проблем, босс, — кивнул он.

Промоутер уставился на него диким взглядом.

— Нет! Ты не можешь такое сделать! Сто тысяч людей ждут. Здесь же начнется восстание!

Маклеод посмотрел на Барбару.

— Уилл, — сказала она, — ты ведь видел договор о цене на билеты, да?

— Да, — сказал он.

— Так вот, скажи мне, может, у меня провал в памяти, ведь мы специально оговаривали цену билетов для бедных территорий. Так?

— Да, именно так. — Маклеод перевел взгляд на промоутера.

— Так. Не напомнишь ли мне конкретно цифру?

— Десять долларов в местной валюте, — развлекаясь, ответил Маклеод.

— Десять долларов. Не семнадцать.

— Точно, не семнадцать.

— Да, совершенно верно. Не семнадцать.

— Десять долларов.

— Так вот, — сказала Барбара, — удивительно, но некоторых детей в Бразилии заставили заплатить семнадцать долларов за то, чтобы они увидели «Атомик масс».

— Продавцы билетов?

— Да нет, агент. И что ты думаешь, Уилли, нам следует сделать?

Васкуелес нервно смотрел на Маклеода. Шотландец башней возвышался над ним.

— Я думаю, мы должны отправиться домой, — весело сказал он. — И предупредить другие группы насчет этого типа.

— Ну, тогда пакуемся, Уилл.

— Нет! Нет! — замахал руками коротышка. — Они убьют меня!

— Правда? — спросила Барбара без всякой тревоги в голосе.

Васкуелес в отчаянии завопил:

— О'кей, о'кей! Я верну всем по семь долларов…

Барбара впилась глазами в его лицо.

— Ты сделаешь это, — свистящим шепотом добавила она. — Ты сделаешь точно, как я сказала. Ты сейчас вернешь деньги, не завтра. Не на следующей неделе — сейчас. И вот что я еще скажу. Мой гастрольный менеджер проследит, вдруг у тебя в последнюю минуту возникнут проблемы с арифметикой. Опять. На случай, если захочешь снова ошибиться, — сказана она с ледяным спокойствием, — запомни: он вырвет твои яйца и засунет тебе в глотку. Ясно выражаюсь?

Васкуелес сглотнул слюну:

— Да, сеньора.

Маклеод был вне себя.

— Она просто потрясающая, — сказал он Марку Томасу, когда они в тот вечер упаковывали вещи.

— О, она очень деловая, — согласился ударник. — Лучшая женщина-менеджер после Шарон Осборн.

И с тех пор они подружились. Конечно, их беседы носили односторонний характер — о шоу, о группе, о подготовке к гастролям, о маршруте. Уилл Маклеод вряд ли мог поддержать разговор о модной одежде, а Барбара мало что понимала в футболе, но общее дело сближало их все больше, тем более что Барбара Линкольн полностью доверила ему его участок работы. Это было надежное партнерство. Так обстояли дела до лета.

Но летом Джейк Уильямс стал принимать кокаин. Сначала Уилл молчал; если бы парень был из бригады рабочих, Уилл сперва наорал бы на него, а при втором случае — уволил. Но он не из рабочих. Он ритм-гитара.

— Как Джейк? — спросила как-то Барбара Маклеода.

Уилл поколебался. Поскольку последний альбом здорово продавался и взорвал весь мир, Барбара все реже приезжала на гастроли, и именно Уилл здесь ее глаза и уши. Она доверяла ему. И верила.

Но он помнил о каждой кружке пива, выпитой с Джейком Уильямсом, о каждом футбольном матче, сыгранном вместе, и главное — об основном законе гастролей: не продавать своих друзей.

— По-моему, он в порядке, — ответил Маклеод и стал избегать ее телефонных звонков.

Конечно, он регулярно посылал отчеты о числе проданных билетов, звонил в офис, но выбирал время, когда она очень занята и вместо нее мог говорить кто-то из помощников. В общем, началось предательство.

«Но что же, черт побери, мне делать?» — думал Маклеод.

Другие ребята из группы не были дураками и заметили признаки, Маклеод понимал — им это не по вкусу. Сначала Джейк держал себя под контролем, никогда не появлялся в таком виде перед коллегами, редко употреблял во время шоу и никогда не говорил на эту тему. И вообще можно было почти не обращать внимания. Почти, но не совсем.

Гастроли «Хит-стрит» продолжались. Они переезжали от больших арен к стадионам, набитым до отказа, альбом продавался по всему миру. Офис Барбары сообщал об увеличении числа концертов; там, где сначала предполагался один концерт, давали четыре, на маршруте гастролей возникали новые точки. Сейчас они собирались ехать в Новую Зеландию, Австралию, шли разговоры насчет Японии, Гонконга, Таиланда. Тайваня, добавлялась Джакарта в Индонезии и Сингапур. А еще — Индийский субконтинент.

И поэтому год превратился в восемнадцать месяцев. Восемнадцать месяцев переросли в два года, и все еще не видно было конца. Теперь команда работала по сменам. Распределялись отпуска по три недели, все сменяли друг друга, кроме Уилла, который не мог и не хотел ехать домой. Адреналин кипел в его крови, он чувствовал себя предводителем монгольской орды, который полностью держал под контролем все это дело.

Если не считать музыкантов и еще нескольких человек, то Уилл обладал почти полной властью. Властью абсолютной. Его слово — закон.

И надо сказать, Уилл Маклеод хорошо справлялся с работой. Все уважали его: стоящий парень, с ним можно иметь дело. Он следил, чтобы каждый получил заработанное, и вовремя. Если кого-то ловил на провинности, если кто-то нарушал правила или этикет на гастролях, он снижал зарплату, а иногда увольнял (например, когда кто-то из команды сам продавал билеты). Маклеод уверенно и умело вел свой корабль, среди музыкантов и среди рабочих царила дружеская атмосфера, отношения были нормальные.

Хорошо шли и финансовые дела. «Атомик масс» много выступала, все билеты продавались, а компакт-диски просто сметались с полок. Поток денег лился рекой, диски шли по всей Америке, фирма «Брокум», выпускавшая майки с их символикой, едва успевала выполнять заказы. Уилл повсюду видел эти майки — в барах, аэропортах, киосках; везде, куда бы ни пошел, кто-то да был в майке «Атомик масс». Голубая молекула на золотом фоне стала так же популярна, как символ «Металлики» или эмблема «Ганз энд роузез».

Все, буквально все, богатели. И это стало видно даже на гастролях, вдали от явных символов богатства — домов, машин. Вместо одного бухгалтера им понадобилось три. Жена певца ходила усыпанная бриллиантами, Алекс надел золотой «Роллекс», Зак, ведущий гитарист, по традиции заказывал шампанское на всю гастрольную команду, когда кончался очередной кусок тура, а ведь надо было напоить шампанским сотню людей. Они уже перестали арендовать самолет — купили свой.

А Джейк Уильямс стал больше употреблять кокаина.

Уилл теперь понял — он допустил ошибку. Ему не следовало проявлять мягкотелость, надо было вмешаться — и как можно раньше. Парень явно заболевал и уже не осторожничал: выходил на люди с белым пятном, размазанным на мертвенно-бледной коже. Если Маклеод ему указывал на это, он не ругался, просто стирал пятно. Он ужасно похудел. Джейк всегда отличался стройностью, но теперь походил на дистрофика, одежда болталась на нем, как на скелете, под действием зелья он становился агрессивным, неприятным. И самое печальное — ничто не могло его остановить.

У Джейка Уильямса не было начальника. Он зарабатывал сотни тысяч долларов в месяц. Ему были доступны все известные наркотики, он мог покупать их в любом количестве, какое принимала душа, не обращая внимания на цену.

В минувшие два месяца он еще играл хорошо. Потом начал пропускать репетиции.

Потом стал ошибаться во время выступления.

Вчера впервые за все время работы Маклеода с группой Джейк опоздал на самолет. Он отправил ребят и заказал на следующий рейс до Рима два билета в первый класс. Маклеод вернулся в отель и с трудом пробрался в комнату Джейка — сработала большая взятка и внушительные угрозы. Гитарист лежал, распростершись на постели. Истощенное тело полуодето, а из руки торчал шприц. Маклеод осторожно вынул иглу.

Героин. Боже мой, уже героин…

Местный доктор, которого он вызвал по телефону и которому очень хорошо заплатил, чтобы тот держал язык за зубами, поднял парня на ноги рвотным.

— Благодарите Бога, если он только существует, что парень жив, — сказал доктор Уиллу. Эскулап, много повидавший, не помнил столь счастливого исхода.

По крайней мере эта порция героина не стала сверхдозой. Маклеод сам одел Джейка и поволок его к самолету, кое-как усадил в кресло, пристегнул и сказал стюардессе, что парень болен.

Надо что-то делать. И как можно скорее.

Сердце его билось буквально в глотке, Маклеод позвонил Барбаре Линкольн домой.

— Могла бы я поговорить с Джошуа Оберманом? — вежливо спросила Топаз.

Сквозь огромное стеклянное окно шестнадцатого этажа перед ней открывался вид на Манхэттен, распростершийся внизу. И если повернуться направо, она увидит «Мьюзика тауэрс», ее высокое здание за Центральным парком сверкало в солнечных лучах.

Оно выглядит очень спокойным.

Но уже недолго.

— Да.

Топаз улыбнулась, с интересом вслушиваясь в грубоватый голос начальника Ровены. Старый брюзжащий интеллигент.

— Мистер Оберман, это Топаз Росси из «Америкэн мэгэзинз».

— Я знаю, кто вы такая, — холодно ответил Оберман. — И я надеюсь, у вас действительно есть причина беспокоить меня своим звонком.

Она улыбнулась.

— Да, сэр. Думаю, именно так. Мы планируем дать статью в очередном номере «Вестсайда», большую статью о Джейке Уильямсе, употребляющем героин и кокаин.

Пауза.

— Я отказываюсь комментировать.

— Понимаю, мистер Оберман. Я просто звоню, чтобы узнать, какова официальная политика «Мьюзика энтертейнмент» по отношению к нелегальному употреблению наркотиков.

— Само собой разумеется, мы не позволяем и не прощаем, — резко оборвал Оберман.

— Значит, если сотрудник вашей компании подталкивает музыканта принимать наркотики, это основание для его немедленного увольнения?

— Да, но никто из сотрудников никогда не позволит себе ничего подобного! — рявкнул Оберман. — Это все, мисс Росси, я занят.

— Спасибо, мистер Оберман. — Вы были мне очень полезны, — слащаво сказала Топаз. И, улыбаясь, повесила трубку.

Барбара прошла последние сто ярдов вдоль пасо Вирхен-дель-Пуэрто, где таксист вынужден был высадить ее, дальше стояли полицейские кордоны. Она направилась к стадиону Винсенте Кальдерон, огромной массой вздыбившемуся в сгущающихся сумерках. Со всех сторон стадион подсвечивали прожекторы. Из динамиков рвалась музыка, сотрясавшая землю, — тысячи поклонников окружили стадион, запрудили улицы, толпились у входа, сидели на ступеньках, пили пиво, ели хот-доги и курили сигареты с травкой. Вокруг спекулянтов билетами — толчея, орали по-испански и еще черт знает на каких языках. У Барбары на шее висел пропуск, позволявший проходить везде. Она повесила его на черный шнурок, чтобы не выделялся, и засунула под рубашку. Маленький квадрат пластика уложила между грудями, прикрепив шнурок к лифчику, потому что, если носить пропуск как положено, кто-нибудь из этих мальцов сорвет и был таков. Ей тогда уже не добраться до сцены. Она не говорит по-испански и вряд ли пробьется через охрану.

Барбара с трудом шла сквозь толпу, вдоль стадиона, скорее всего сцена там, где скопление больших грузовиков, от которых тянутся толстые провода через задний вход к арене. Барбара, выбравшись из людского водоворота, поспешила вытащить пропуск из заветного места и предъявить его первому ряду охраны.

Парни в форме посмотрели на пластик, и сотни мускулов, преграждавших путь, расслабились. Толпа, напиравшая на полицейских, смотрела на нее с благоговением и что-то орала по-испански. Широкими шагами Барбара Линкольн направилась в туннель, который вел к сцене, пытаясь отыскать указатели — как пройти в костюмерную или в производственный отдел. Вокруг суетились рабочие с подставками для гитар, с дополнительными палочками для ударника, заканчивались последние приготовления на сцене для «Атомик», уносили оборудование группы музыкальной поддержки. И она подумала: а как эти ребята пробрались через толпу. Ей хотелось встретиться и с ними, но она решила — лучше держаться незаметно до начала шоу. Если ее увидят — скажут Маклеоду или Джейку, а она не хотела, чтобы гитариста спрятали, пусть никто не знает о ее появлении.

Барбара Линкольн завернула за угол и оказалась в столовой. Длинные столы возвышались в тылу амфитеатра, буфет с горячей и холодной едой, огромные электрические баки с чаем и кофе, морозильные камеры с кокой, пивом и минералкой. Вся гастрольная группа ела, весело болтая с девушками из столовой. Барбара вошла.

Возле главного стола она обратилась к самому крупному парню:

— Здесь Уилл Маклеод?

— Нет, дорогуша, в столовой его нет, — ответил он, не узнав ее. — Можешь поискать в производственном отделе, это сто ярдов вперед, потом направо и под лестницу. Если и там нет, поищи в костюмерных, они прямо над отделом, только поднимись на одни пролет лестницы. Сможешь найти, да?

— Конечно, — бросила Барбара. — Да, и еще… А Джейк Уильямс? Где он может быть?

— Не трать время, — дружески проворчал парень. — Он здесь, но с ним каши не сваришь. Он уже встретился с продавцом наркотиков. Понимаешь, что я имею в виду? Ну так вот, Уилл Маклеод им и занимается.

— А вы разве не против? — спросила сдержанно Барбара.

Тот пожал плечами.

— Уилл старается держать его подальше от нас, — ответил он. — Да, конечно, он бывает совсем плох из-за этого зелья.

— Ну и в конце концов это не наше дело, — поддержал его сосед.

— Вообще-то он очень хороший парень, — продолжал сердито первый. — Но он умирает. Пусть примут меры, если могут.

— Спасибо. Я учту, — сказала Барбара, уходя.

Небо потемнело, и она с трудом рассмотрела подмостки. Никогда раньше она не была здесь. Но большинство стадионов похожи друг на друга. Много бетона, неистребимый запах бензина, снующие люди, рабочие с огромными тяжелыми сумками, такими неподъемными, что без тележек не обойтись.

Вообще подготовка рабочими предстоящего шоу — это зрелище. Они вроде колонии крепких крупных муравьев — могут воздвигнуть огромную сцену за полдня и разобрать за два часа. И лучше не попадаться на пути, когда волокут тяжелое оборудование. Барбара испытала на себе — попалась и запуталась. В конце концов она отыскала производственный отдел. Слева от него светилась многоцветная реклама. Когда она подошла к двери, музыка, гремевшая из динамиков, смолкла.

Взглянув на часы, она увидела — до начала тридцать минут.

Барбара глубоко вздохнула и широко распахнула дверь.

Маклеод склонился над фигурой, скрючившейся на диване. Барбаре пришлось раза два посмотреть, чтобы убедиться — это Джейк. На нем были обычная майка и джинсы, но все это висело как на вешалке, а ребра выпирали из-под кожи. Истощенная грудь поднималась и опускалась рывками, как будто дышать — непосильный труд.

Худая, как у скелета, рука сжимала пузырек, который Маклеод пытался отнять. Но Барбара увидела белый порошок на руках парня.

Чтобы не закричать от ужаса, Барбара зажала рот рукой.

— Джейк болен, — прорычал Маклеод не оборачиваясь. — Кто бы там ни был, исчезни! Потрясенная Барбара разразилась слезами.

27

С самого начала Ровене Гордон сопутствовал успех.

Да, было нелегко — найти первую группу, привлечь Майкла Кребса, подписать контракт с американскими музыкантами, заключить сделку с Меткалфом. Пришлось покрутиться.

Но в конце концов она добилась поставленной цели и стала первой женщиной, возглавившей американское отделение крупной европейской фирмы. Многие из найденных ею музыкантов стали звездами, а одна группа — суперзвездой из тех, благодаря которым создаются целые империи. У нее теперь власть, деньги, красивый любовник, еще более преуспевающий, чем она сама.

Но успех влечет за собой свои проблемы. Очень скоро Ровене пришлось в этом убедиться.

— Я так устала, что ничего не соображаю, — пожаловалась она Джону.

— Тебе лучше переехать в Лос-Анджелес, — предложил он. — Здесь тоже прекрасные возможности для бизнеса, и не надо будет летать каждую неделю на выходные.

— Нет, я не могу. Все хорошие группы в Нью-Йорке.

— Но ты сама уже не занимаешься поисками талантов, дорогая? Скажи, когда ты была в последний раз в клубе?

— Верно, — согласилась Ровена, внезапно почувствовав себя старой. «Лютер рекордс» наняла целую группу подростков, которые лазили по всем городским подвалам, откуда только доносились звуки музыки.

— Да и вообще, подумай о солнце, о джакузи, — искушал ее Джон. — Представь, мы бы вышли сейчас из дома, погрузились в теплую ванну под открытым небом, голые, смотрели на звезды и пили шампанское.

Ровена попыталась представить. Первые три месяца в качестве главы отделения стали для нее физическим и эмоциональным испытанием, какого она даже не могла вообразить. Одно дело — руководить в «Лютере» самой собой или небольшим штатом, и совсем другое — сейчас.

В эти дни она следила за рождением седьмой фирмы в Америке, а это означало — каждую минуту принимать решения по самым разным вопросам, о которых никогда раньше голова не болела. В «Лютере» единственной заботой была музыка. А в «Мьюзика Норс Америка» — и маркетинг, и промоушн, и бюджет, и налоги, и распространение. Сплошная головная боль.

Ровена занималась и транспортом — она летала то в Детройт, то в Миннесоту на переговоры с компаниями грузовых перевозок. Иногда целыми днями беседовала с банкирами, вкладывавшими деньги в их дело, и с бухгалтерами. Она должна была разбираться в рекламе, чтобы судить о деятельности рекламных агентств. Дни ее незаметно перетекали один в другой в головокружительном темпе. Если бы Джон не настаивал на совместных выходных, у нее вообще не было бы свободного времени.

А теперь шла работа над вторым альбомом «Атомик масс» — «Зенит».

— Что, жарковато, детка? — зафыркал Джош Оберман, в очередной раз прилетев в Штаты. — Интересная жизнь только начинается.

Сначала он хотел упомянуть о звонке Топаз Росси, но передумал. Незачем беспокоить ее напоминанием о злой маленькой журналистке в такое напряженное время.

Ровена простонала:

— Не думаете ли вы, что Френк Уиллис с этим не справится? Он же в конце концов отвечает за маркетинг.

Он покачал головой:

— Никоим образом. После твоей удачи с «Колизеумом»? Да нет, никто не может распоряжаться этим диском, кроме тебя.

— Боже мой, — пробормотала Ровена, проведя рукой по волосам.

— В последнее время ты мало общаешься с Майклом Кребсом, — проницательно заметил шеф. — Не годится. Я прослушал последние записи — они ужасные. А «Хит-стрит» будто сделан в спальне Джо за пару недель. И я хочу, чтобы Майкл включился в работу, проталкивал диск на радио и поддерживал мальчиков на гастролях.

— Но это же не дело режиссера?

— А Кребс не просто режиссер.

Она не хотела его видеть.

Но это неизбежно. И что ей сказать? «Шеф, я чувствую себя неловко с Майклом, потому что я спала с ним. Я думаю, Кребс предпочел бы работать с кем-то другим. Я вообще не хочу с ним встречаться»?

Но на самом-то деле Ровена хотела видеть Майкла.

Вот в чем дело.

Красивая Америка, свободная Америка, думала Ровена, собираясь на трудную встречу. Америка, где все одержимы идеей переделать себя и своими руками направлять собственную жизнь.

Но разве она поступила иначе? Разве она не бросила одну жизнь и не создала другую? Сейчас у нее все атрибуты преуспевающей американки: собственная квартира с самой необходимой мебелью, регулярные занятия в гимнастическом зале, где она тренировала свое тело, обтянутое лайкрой, гардероб, состоявший из классических вещей, холодильник забит минеральной водой, фруктами, овощами — все, как полагается обитателям Манхэттена, высочайший стиль и польза.

Однако Ровена упустила один момент. Причем наиболее важный. Ее любовную жизнь всегда отравляло слово «вперед». До двадцати двух лет у нее было несколько приятелей, несколько любовников — хорошие ребята, правда, имен ей сейчас не вспомнить, они всегда жаловались: Ровена спешит, у нее нет времени для себя, она никогда никого не любила. Ровена смеялась, целовала их, но ее сердце оставалось неприступной крепостью. И никто из них не смог эту крепость взять.

Но когда я влюбилась, так уж влюбилась.

Майкл Кребс. В нем было все, чего не должно было быть в первой любви. Вдвое старше. Другая религия. Другое окружение. Другая страна. Отец трех сыновей. Муж обожающей его жены.

И что еще не так? Ах да, он не просто коллега, но выше по положению, он нетонкий, повелитель по натуре. Но они стали хорошими друзьями, а он еще и умным наставником, правда, все это улетучилось, как только Ровена встретила другого мужчину, потому что единственный способ избавиться от Майкла Кребса — отсечь его.

Ровена размышляла, что надеть. Что-то простое, но красивое, решила она. Если одеться намеренно плохо — Кребс воспримет это как какой-то сигнал. А она должна выглядеть, будто ей все это не важно. В конце концов он женат, у нее потрясающий партнер, а они просто коллеги.

Но что было в прошлом — не проходит.

Она надела свободное кашемировое платье от Армани, цвета масла, подходящие туфли, нацепила толстый деревянный браслет, зачесала волосы на косой пробор и неяркой помадой провела по губам. Естественный стильный вид, ничего провоцирующего. Ровена закончила одевание, спрыснувшись свежими духами «360 градусов» от Перри Эллис.

Да, все прекрасно, думала Ровена, направляясь к двери.

Она выглядела сосредоточенной и собранной.

Она с этим справится.

— Мы рады снова вас видеть, — приветствовала ее Эми Триттен, сотрудница «Миррор». Она даже не старалась изобразить искренность. Эми шла через главную студию с пачкой бумаг, безукоризненно одетая — в голубом костюме от Ариенн Виттадини. Никто из женщин, работавших с Кребсом, никогда не радовался появлению Ровены Гордон.

— Вы хотели встретиться с мисс Линкольн? Она звонила, ей понадобилось срочно увидеть Майкла, но она появится только через пару часов.

— Нет, — ответила Ровена, удивляясь, зачем Барбаре так срочно Майкл Кребс. — У меня назначена встреча с Майклом по новому диску.

Эми слегка улыбнулась:

— Он в офисе. Я провожу вас.

Ровена пошла за молодой женщиной через весь студийный комплекс, пытаясь успокоить нервы, весело улыбалась инженерам и техникам, которые по дороге здоровались с ней. Все обойдется. В общем, правильно, пусть эта беседа состоится. Она может воспользоваться его помощью при запуске «Зенита», и потом Майкл действительно эксперт по части радио. Казалось, едва взглянув на диск, он мог безошибочно сказать, в какой программе он пойдет.

Ее провели в кабинет, Кребс пил кофе и дружески беседовал с симпатичной женщиной под сорок с блестящими, коротко и аккуратно подстриженными волосами. Когда Ровена вошла, та приятно улыбнулась ей.

— Ровена, я рад, что ты смогла прийти, — сказал Майкл. — Ты не знакома с моей женой?

Как она пережила тот день, Ровена никогда не смогла понять.

Дебора Кребс явилась для нее полной неожиданностью. Не свистушка, не старомодная, не сука, — привлекательная, интеллигентная, приятная женщина, проявившая интерес к карьере Ровены. Она явно любила своего мужа. Разговаривая, держала его за руку, и этот жест был непринужденным, естественным для женщины, совершенно раскованно чувствовавшей себя с партнером.

Ровена физически почувствовала укол ревности, ноги ее задрожали, и какую-то долю секунды она не могла дышать.

— Дебби? Да? Рада видеть вас, — сказала она.

В этот момент Ровена поблагодарила судьбу за тяжелые годы, проведенные в английской школе-пансионате. То, что в нее вбивали, вдруг вернулось, пришло на помощь, старые рефлексы сработали. Спокойствие, спокойствие, спокойствие. И она сказала его жене, как много она о ней слышала.

Ровена задавала ничего не значащие вопросы о здоровье сыновей. Потом распелась о своем Джоне Меткалфе.

При этом она избегала смотреть Майклу в глаза.

Когда они перешли к «Зениту», Ровена стала делать записи, понимая — Оберман начнет выспрашивать о встрече, а она не могла вникнуть ни в одно слово Майкла. Она не торопилась, не суетилась, перед уходом пожала обоим руки и сказала — они непременно должны поужинать вчетвером на следующей неделе, когда Джон прилетит в Нью-Йорк. К машине она шла счастливая и довольная. По ее лицу можно было прочесть одно — она только что закончила очень полезную встречу со старым другом. Когда наконец, слава Богу, Ровена отъехала, она еще не плакала, запрятав боль очень глубоко.

Но самое худшее ожидало впереди.

Как только Ровена переступила порог, сразу поняла — что-то не так.

В одиннадцать дня, в среду, «Мьюзика тауэрс» должна гудеть как улей. Сотрудники, посетители, курьеры обычно шныряли по офису, но сегодня ничего подобного. Вестибюль совершенно пуст, от мерного полированного мрамора стен и пола исходило пугающее молчание.

Дежурного за столом не было.

Неужели пожар или что-то в этом духе? Что, черт побери, случилось?

Внезапно человек из охраны в форме «Мьюзика энтертейнмент» в сопровождении низкорослого мужчины в темном костюме вышел в вестибюль из коридора первого этажа. Она не знала ни того, ни другого.

— Мисс Гордон?

— Да, — ответила Ровена, вдруг испугавшись.

— Меня зовут Джонсон. Я из «Харман, Кеннеди и Ко».

Сердце ее сжалось. Боже мой, что все это значит? «Харман, Кеннеди и Ко» — юридическая служба.

— Я должен известить, мисс Гордон, что ваше сотрудничество с «Мьюзика энтертейнмент» с этой минуты прекращается. — Он шагнул вперед и вручил запечатанный конверт. — В этом письме компания сообщает о расторжении договора. Представитель охраны и я обязаны проследить, если вы захотите взять что-то из личных вещей.

— Что? — выдохнула Ровена.

— Мне предписано проинформировать вас о том, что вам запрещается представлять компанию где бы то ни было и в каком бы то ни было виде. Бумаги, касающиеся бизнеса и компании, находящиеся у вас дома, должны быть немедленно возвращены «Мьюзика энтертейнмент». Иначе компания предпримет иные законные действия по их изъятию.

— Я хочу поговорить с Джошуа Оберманом, — сказала Ровена.

Она стояла парализованная. Не может быть, чтобы это происходило наяву. Ну просто не может. В чем, черт побери, дело? Она же говорила с Джошем два дня назад, все было прекрасно. Да в конце концов, ради Бога, ее босс — один из ближайших друзей!

— Я действую непосредственно по указанию самого мистера Обермана, — ответил юрист. — Если вы вскроете письмо, мисс Гордон, вы удостоверитесь в подлинности его подписи.

Дрожащими руками Ровена вскрыла письмо. Она не могла понять, что там напечатано, но ошибки быть не могло — в конце стояла небрежная подпись Обермана.

— Понятно, — сумела она произнести. Ровена подняла голову. — Да, у меня есть вещи, которые я хотела бы взять из кабинета, — сказала она совершенно спокойным голосом. — Сопроводите меня, пожалуйста.

Слава Богу, у руководства компании отдельный лифт, порадовалась Ровена, когда они вышли на двадцать четвертом этаже. Инстинкт подсказывал — она должна вести себя с достоинством. Что бы ни случилось, она, Ровена Гордон, не может бежать, рыдая, из собственной компании, как мальчишка-почтальон, пойманный с поличным на краже марок. Но тем не менее только шок помогал ей держаться. Если бы пришлось вынести унижение — подниматься пешком по лестнице на виду у всех в таком сопровождении, она бы не сдержалась.

Они подошли к кабинету, Ровена увидела рыдающую секретаршу Тамару, и силы почти оставили ее.

— Все в порядке, Тэмми, никто не умер, — все же сумела сказать Ровена. Она хотела спросить девушку, что же происходит, но при этих типах…

Под пристальными взглядами Ровена взяла пластиковую корзину и сложила в нее вещи. Записку, присланную с цветами от Майкла в день ее появления в Нью-Йорке, личные платиновые пластинки с записями Роксаны, «Биттер спайс», «Стиммер», «Атомик масс», подаренные в «Мьюзика». Фотографию с Джо Хантером на ленче, карикатуру, вырезанную Барбарой из какого-то журнала. Не так уж много.

Господь всемогущий.

Она почувствовала, как Тэмми что-то сунула ей в руку. Какой-то текст. Не глядя, Ровена пихнула его в свой ежедневник.

— У тебя ведь есть мой номер телефона, правда, дорогая? — громко спросила секретаршу Ровена.

Рыдая, Тэмми кивнула.

Ровена положила ей руку на плечо.

— Все уладится, — сказала она ласково. И повернулась к двум мужчинам: — Итак, джентльмены, я готова, если вы готовы.

Всю дорогу Ровена испытывала чувство нереальности. Она ехала, пробираясь сквозь дневные уличные пробки Бродвея к Западной 67-й улице.

Швейцар приподнял шляпу, приветствуя ее при входе, и вручил пакет, тщательно завернутый в коричневую бумагу. Когда Ровена отперла дверь и закрыла ее за собой, она была почти без сил.

Бессознательно поставив оранжевую пластиковую корзину на пол, подумала, как странно оказаться дома в середине рабочего дня. Ровена полезла за дневником, вынула лист, сунутый Тэмми, — вырезка из журнала «Вестсайд». Ровена развернула и стала читать.

Она пробежала глазами строчки и почувствовала, как ее зашатало. Вся комната потемнела, крупный черный заголовок гласил: СЕНСАЦИЯ: КАК «АТОМИК МАСС» ПОГУБИЛА ДЖЕЙКА УИЛЬЯМСА. Под заголовком — фотография гитариста, явно сделанная незаметно для парня: понурившись, он сидел на своей дорожной сумке. Взгляд дикий, а тело тощее, как у скелета. Рядом с зарождающимся ужасом она увидела свою фотографию. С хорошей осанкой, непринужденным видом, в серебряном платье на приеме у Мартинов. На полосе дано несколько выносов. Один просто вопил: Да принимай, если хочешь… Я и сама пробовала в свое время. Иногда помогает в работе. И все принимают. Главное, чтобы они тебя потом не погубили.

Ровена неуверенно взяла пакет, полученный от швейцара, и с опаской вскрыла.

В нем лежал маленький серебряный кубок — точная копия спортивных трофеев. И записка.

В ней всего несколько слов: Гейм, сет, матч и победа в чемпионате.

Часть третья

ВОЙНА

В кабинетах компании «Моган Макаскил» на Уолл-стрит, где располагались престижные инвестиционные банки, Джералд Квин смотрел на экран своего компьютера. Там значилось: «Меншн индастриз» купил «Пит-групп», маленькую журнальную компанию из Миннеаполиса». Сделка незначительная и едва ли достойная упоминания на рынке, но Джерри она заинтересовала.

Все, что делала «Меншн», интересовало Джерри.

Квину было двадцать шесть, он удачно женат, у него диплом с отличием Вартонской школы бизнеса, он аналитик высокой квалификации — восходящая звезда «Моган Макаскил». Специализация — направлять развитие больших конгломератов, предсказывать их последующие шаги. Он месяцами занимался мучительными исследованиями, просиживал в библиотеках компании, детально продумывая структуру сделок. И еще — он обладал чутьем, которое и делает человека великим предпринимателем, он безошибочно знал, когда именно надо расплатиться за кредит.

Он наблюдал за делами лордов Хансона и Уайта. Сэра Джеймса Голдсмита. Барри Диллера. Руперта Мердока. И он наблюдал за Коннором Майлзом из «Меншн Хаус».

Джеральд отпил кофе из пластикового стаканчика и поставил на стол. Сделка была невыгодной для «Пит», но она особенно и не боролась. И кто осудит ее за это? «Пит-групп» — семейная компания, у нее две местные газеты и один спортивный журнал. Три года назад они вышли на публику, недавно дела пошли плохо, всевидящее хищное око «Меншн» заметило, восприняв как сигнал к действию.

«Меншн индастриз». Монолит, охвативший весь земной шар, но большинство людей вряд ли слышали о нем. Конечно, все знают об отдельных компаниях, принадлежащих «Меншн индастриз»: «Пембертон даймондс» в Южной Африке, «Фрейя тимбер» в Швеции, «Нэчрал фудс» во Франции… Коннор Майлз по дешевке скупал компании, которыми потом манипулировал: разваливал, продавал, объединял ради выгоды. Традиции, кадры, качество продукции для Майлза ничего не значили, единственный интерес для него — деньги. И в каждую приобретенную компанию он внедрял своих людей, в девяноста процентах случаев увольняя управляющий состав. Его совершенно не волновало, что здесь работало несколько поколений. Если они не давали прибыли, которую он требовал, от них избавлялись. Вот и все.

В кругах бизнеса Коннора Майлза боялись, а в банковских — обожали. Джералд Квин был одним из его горячих поклонников. Наблюдать за его работой — все равно что смотреть, как мир делает деньги… После войны «Меншн» занялась строительством, в шестидесятые — фармакологией, в семидесятые — вычислительной техникой, в восьмидесятые — престижными качественными вещами. И, о Боже, восьмидесятые — потрясающее десятилетие! Можно было делать деньги просто дыша! А в девяностые самые большие прибыли пошли от индустрии развлечений и отдыха.

Квин понимал — через несколько месяцев «Меншн» начнет скупать все, покупка «Пит-групп» — один из первых симптомов, очень незаметный, чтобы большинство аналитиков не обратили внимания.

«Но «Моган Макаскил» заметила», — подумал Квин и улыбнулся.

28

Что касается Топаз, она с этим покончила — выкинула Ровену Гордон из головы. У нее миллион дел, о которых надо думать.

— Обручение — в храме, — сказал Джо. — Мы будем жениться под свадебным балдахином, вот и все.

— Но ты столько лет не был в синагоге. Ты не религиозный человек, — злясь, возражала Топаз. — Мы будем жениться в церкви Святого Патрика.

— Ни в коем случае.

— Только там.

Но они решили сойтись на компромиссе. Их благословил и раби, и священник.

— У тебя есть план, как перестроить работу отделения? — спросил Мэт Гуверс нового директора.

— А насколько вы готовы к переменам? — спросила она, закинув ногу на ногу в туфлях от Анны Кляйн, выставив на обозрение потрясающие лодыжки.

Гуверс мысленно проклял моду на длинные юбки, но в то же время ему нравилось, что Росси всегда следует новейшим веяниям. И кстати у нее было чутье на моду, она, к примеру, отказывалась давать место в журналах прозрачным лифчикам, мини-юбкам, которые дизайнеры разрабатывали с прицелом на тощих подростков. И это привлекало к их журналам много американок, ставших настоящими поклонницами изданий, которые уверяли женщин — не надо стремиться переделывать естественную фигуру, это невозможно.

— А ну попробуй изложить, — предложил он.

— Хорошо, — сказала Топаз. — Я хочу изменить направление журнала «Женщины США», закрыть «Уайтлайт», а «Вестсайд» сделать национальным журналом. Кроме того, запустить развлекательный, с блестящей обложкой «Импэкт» в противовес «Ванити фэр» с одним исключением — мы не будем давать материалы о бизнесменах, мы будем давать статьи о звездах.

— Нат Розен никогда бы не пошел на такие радикальные перемены, — заметил босс.

Топаз пожала плечами.

— Но мне понадобится ваша поддержка, Мэт.

— У тебя она есть, — сказал Гуверс, поражаясь ее смелости. — А разве ты не собираешься замуж? Ты же будешь очень занята.

— Пожалуй, да, — ответила директор.

— Я столько раз переезжала из дома в дом, я больше не могу, — заныла Топаз. — А чем тебе не нравится твоя квартира?

— Она тесная. И твоя тоже.

— Но ведь раньше хватало места.

Джо привлек ее к себе и большой загорелой рукой пропел по ее животу.

— А для детей не хватит, — сказал он.

— Детей? — повторила она.

— Да, — сказал он, улыбаясь. — Ну, понимаешь ли, сыновья, дочери… Это такой атрибут современной пары.

Она схватила сумку и швырнула в него. Голдштейн сделал выпад вперед, схватил за запястья и повалил. Топаз чувствовала, как он возбуждается, ее глаза тоже засветились желанием и они начали свои игры.

— Давай потренируемся. — Джо потянулся к пуговицам шелковой блузки.

Топаз вспоминала то лето как самое жаркое, самое загруженное делами, жуткое, непредсказуемое, раздражающее, головокружительное и самое страстное в жизни.

Работа кипела. Финансовые проекты. Перепланировка офиса. Изменения в маркетинге. Она удивлялась, как ей вообще удавалось выходить из здания, а не проводить там круглые сутки, когда день переходит в ночь, потом ночь — в день. И так далее, и так далее… Но перемены были необходимы, и Топаз не остановилась бы на половине пути ни при какой погоде. Сейчас она босс, выше — только Мэт Гуверс, он единственный, кто мог отменить ее указания. В двадцать восемь лет Топаз Росси стала совершенно самостоятельной в «Америкэн мэгэзинз». И она доверяла своему чутью.

Перед Топаз возникла трудная проблема — утрясти дела с сотрудниками «Уайтлайта»: их предстояло уволить. После неудачного выпада против «Атомик масс» журнал так и не оправился, и единственный выход для компании — избавиться от него. Топаз бросилась пристраивать журналистов в другие издания «Америкэн мэгэзинз», стараясь, чтобы все остались довольны. Она действовала как истинно деловая женщина: решила — значит, так и будет.

Очень сложно оказалось менять направление «Женщин США» — команда редакции просто зубами вцепилась в прежний курс журнала. Но Топаз поступила мудро, как и подобает руководителю, — уволила редактора, побеседовала с большинством сотрудников, сама провела череду демонстраций и презентаций, а потом, спустя некоторое время, журналистам стало казаться: да это же их собственная идея — изменить журнал. Разве нет?

А кое-что она долго вспоминала как натуральный кошмар — запустить новый глянцевый журнал «Импэкт» с нуля и превратить «Вестсайд» в национальное издание под названием «Стейтсайд». Топаз представляла его похожим на «Виллидж войс», но с ориентацией на всю страну. Для обоих проектов она выделила помещение на тринадцатом этаже: три пустых кабинета объединила в одну большую комнату, куда стекались толпы журналистов, сотрудников разных изданий в любой час дня — переброситься идеями. Лучшие идеи писали на доске мелом. Атмосфера царила очень творческая и настолько вдохновляющая, что редакторы других, вполне основательных журналов заходили и потихоньку крали свежие мысли.

Идея Джози Саймонс оказалась самой лучшей. В каждом номере нового журнала «Импэкт» будет особая рубрика. Материалы ее будут рассказывать о женщинах старше двадцати пяти лет, которые не вмещаются в общепринятые рамки, — сильные красивые женщины со всего света.

— То есть настоящие секс-бомбы, да? — заметил Джейсон Ричман.

— Мы дадим реальным женщинам идеал, к которому они могли бы стремиться, — сказала Джози, — подчеркивая заголовки типа «Насколько Диана лучше выглядит, когда прибавляет в весе». Или дать фото: Дрю Бэрримор рядом с Фелицией Рашад из «Косби шоу». И Шарон Стоун на приеме по случаю ее сорокалетия.

— Ну, вот это, — похвалил Мэт Гуверс, — несомненно, поможет сделать миллионные тиражи.

Дома тоже все кипело и взрывалось. Казалось, Топаз и Джо ссорились по всякому поводу. Из-за свадьбы. Из-за приема по случаю бракосочетания. Из-за медового месяца. Где купить дом.

— У меня много друзей, и я хочу, чтобы все они разделили нашу радость, — заявил Джо.

— Я тоже. Но я не хочу устраивать из этого шоу.

— Давай поедем в Альпы, покатаемся на лыжах, — предложил Джо и высыпал на стол кипу буклетов о путешествиях.

— Ну да, это так же романтично, как рыть каналы, — сердито бросила Топаз. — Как ты представляешь себе такой спортивный медовый месяц?

— Ну а ты что хочешь — в Европу и целыми днями по музеям?

Боже мой! Ну какой упрямый сукин сын! Топаз кипела от ярости, когда Джо отверг ее следующую замечательную идею.

«Да она меня сведет с ума за шесть месяцев!» — думал Джо, глядя на свою невесту.

Но они быстро мирились. Любовь переполняла Джо и Топаз, и когда в ком-то зарождалось желание, другой сразу чувствовал, они замолкали едва не на полуслове и уже не могли оторваться друг от друга. Они занимались любовью медленно, долго играли, и что только не служило местом для их любви! Стол, пол, диван… а иногда достаточно было прислониться к стене.

— Все терапевты считают, что это наихудший способ разрешать споры, — заметила Топаз, когда Джо стад к ней приставать.

— К черту терапевтов! — отмахнулся Джо, продолжая заниматься своим делом.

— О, я люблю тебя, я так тебя люблю, — стонала Топаз.

— А я вижу, — отвечал он.

В общем, они устроили огромный прием по поводу перемен в их жизни, провели месяц в Венеции и купили дом восемнадцатого века на Бикмэн-плейс.

— Я его ненавижу, — сказала Топаз, бросив телефонную трубку, уперев руки в бока. — Я ненавижу его. Я этого не выдержу.

— Выдержишь, — спокойно сказала Тиз Корри, пытаясь отыскать на полке журнал «Импэкт».

Просторный кабинет директора пребывал в полном беспорядке. Прекрасный цвета карамели ковер завален фотографиями, вырезками, цветными диаграммами, а стол Топаз — статьями, финансовыми документами. Неделю назад она не разрешила ничего убирать, соглашаясь со справедливым, на ее взгляд, замечанием Джейсона Ричмана: «Кто знает, а вдруг выбросишь что-то важное?»

Запуск журнала произошел месяц назад, и все дела по производству стеклись в кабинет Топаз. Некоторые из других директоров заволновались, но Гуверс дал ясно понять — Топаз открыта зеленая улица. Она очень много работала и какие бы нестандартные методы ни использовала, ее отчеты на заседаниях правления подтверждали: ситуация в компании день ото дня лучше.

В пятидесятые годы, когда Мэт Гуверс занял три тысячи долларов, чтобы начать «Уик ин ревью», он был такой, как она. И у него неплохо пошло, черт побери!

— Оставьте Росси в покое, — велел он, — прошел только месяц.

В конце концов кабинет Топаз превратился в водоворот творческого хаоса.

— Ты знаешь, что он мне сейчас заявил Что он, Джо Голдштейн, не может поверить — как это я не беру его фамилию! До сих пор он не произнес ни звука на эту тему! И почему? Оказывается, он считал — само собой разумеется, я возьму его фамилию! Так что пускай он катится к черту! — воскликнула Топаз со слезами в голосе.

Тиз пыталась сохранить строгое лицо. Каждую неделю возникал новый кризис. Каждую неделю после обручения. И каждую неделю Топаз вприпрыжку вбегала в кабинет, как школьница, сияя от счастья.

— А ты предполагала, он будет в восторге? — спросила Тиз. — Вам надо было обсудить это раньше.

— Я верну ему кольцо, — резко бросила Топаз. У нее голова шла кругом, и она чувствовала себя ужасно несчастной. Она ходила почти больная от стресса. Каждое утро на этой неделе она начинала с ругани, как только переступала порог кабинета.

— Позвони-ка и скажи, что любишь его и с гордостью станешь его женой, но хотела бы сохранить свою фамилию. И как бы он себя чувствовал, если бы ты попросила его поменять фамилию, — пусть бы он стал Джо Росси. — Топаз слегка улыбнулась от столь забавной мысли. — А если он скажет, мол, такова традиция, напомни, если он забыл, насколько ты нетрадиционна.

— Топаз, ты одобряешь фиолетово-пурпурный цвет заголовка? Производственный отдел требует ответа, — сказал Тристам Драммонд, художественный редактор «Импэкт», вваливаясь в комнату. — Мы и так уже задержались на два дня.

— Джек Левинсон из «Сэйлз» хочет встретиться с вами насчет рекламы «Ревлон», — объявила секретарша.

— Спасибо, я буду через десять минут, — пообещала Топаз. Она приложила руку ко лбу. — Фиолетово-пурпурный заголовок…

— Мы подумали, может, жженое золото лучше, — напомнила Тиз.

— Генри Бендел на второй линии, — сказала секретарша. — Они не могут сегодня днем…

Встревоженный Патрик Магони, новый редактор «Экономик мансли», влетел в кабинет:

— Алан Гринспен только что подвел меня. Немедленно нужна замена. Как думаешь, мог бы Джо найти кого-то на Эн-би-си?

«Импэкт» и новый вариант «Женщин США» были представлены публике под громкие фанфары. Они сразу получили признание. Первый номер «Импэкт» раскупили в стране за сорок восемь часов.

Джо Голдштейн и Топаз Росси поженились в присутствии сотни гостей. Всю церемонию они держались за руки.

Невеста была в кремовом платье из ткани с нежной тонкой золотистой нитью, украшенном маленькими, как семечки, жемчужинами. Ее рыжие волосы, перевитые золотыми бусинами, мило и красиво спускались по спине под романтической фатой из старинных английских кружев, крепившихся на голове короной из белых бутонов роз. Тиз Корри и Элиза Делюка были подружками невесты, они оделись в розовые костюмы от Шанель. Голдштейн и его младший брат и он же шафер, Мартин, надели традиционные черные смокинги, и на сей раз Джо абсолютно удобно чувствовал себя в таком наряде.

Прием — настоящее столпотворение: друзья из Эн-би-си, из Гарварда, «Америкэн мэгэзинз», из Оксфорда. Шампанское лилось рекой, копченую осетрину поглощали фунтами, танцевали, речь гостей становилась все невнятней, но мысль работала: большинство согласилось с Джейсоном Ричманом, назвавшим это событие «не столько обручением, сколько объединением».

Ту ночь молодые провели в апартаментах «Ритц Карлтон».

Джо вручил Топаз большую квадратную коробку:

— Мой свадебный подарок.

Взглянув на него, она открыла и увидела длинное ожерелье, очень красивое, из пятнадцати бриллиантов по карату и отличной шлифовки бусинок из топаза.

— Извини, что всегда получается ожерелье, — неловко проговорил Джо.

Топаз дотронулась до его щеки. Глаза ее повлажнели.

— Оно мне нравится так же сильно, как и ты…

Они поцеловались.

— У меня тоже есть для тебя два подарка, — сказала она. — Один я не могу принести, он в гараже. Но вот другой…

Она взяла сумочку и вынула сложенный лист бумаги, протянула ему, он увидел сверху имя их доктора.

Смущенно Джо развернул и прочел. Потом разгладил и, не веря, посмотрев на жену, снова внимательно прочел, как бы желая убедиться.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Я беременна. — Топаз улыбнулась мужу.

На миг они замерли, пьяные от счастья. Потом Джо обнял Топаз так осторожно, как будто она из стекла.

— Теперь мы будем вместе до самой смерти, — сказал он. — И ничего плохого с нами не может произойти.

29

Это конец — так считала Ровена. Только благодаря усилиям Барбары Линкольн не начался судебный процесс, но теперь для нее бизнес в сфере звукозаписи закрыт. Ее успехи, ее таланты и достижения как деловой женщины — все рассыпалось в прах в одну секунду. Отныне ее имя ассоциировалось с наркотиками, и ни одна компания в музыкальной индустрии не захочет иметь с ней дело.

— Я пытался остановить их, но оказался в меньшинстве, — вздохнул Джош Оберман, позвонив Ровене на следующий день. — Эти новые, черт бы их побрал, правила в правлении… И как ты могла оказаться такой неосторожной?

— Ты плачешь, Джош?

— Конечно, нет, — шмыгнув носом, сказал он. — Ты, чертова дура.

— Иди работать ко мне, — предложила Барбара, волнуясь за подругу.

Ровена вдвое похудела и как бы впала в летаргию. Еду ей приносили домой, она почти не выходила.

— Да ты шутишь? После того, что я сказала Джейку?

— Не вини себя. Можно подумать, парень обращает внимание на чьи-то слова, — ответила менеджер. — Представь себе, Уилл Маклеод даже мне ничего не говорил, пока бедняга едва не умер. И я не осуждаю Уилла, а что он может сделать, если музыкант слетел с катушек? Сейчас Джейк лечится, а мы ищем нового гитариста. Ребятам надоело все это, Майкл тоже не хочет с ним работать… В конце концов не ты давала ему шприц, Ровена.

— Спасибо. Но я не могу пойти к тебе, — ответила Ровена. — Я вообще не могу вернуться в эту сферу.

Подруга пожала плечами:

— Если передумаешь — в любое время.

— Иди работать ко мне, — говорил Майкл. — Будешь отбирать проекты, вести переговоры по сделкам. Десять процентов — твои.

Подобное предложение сулило миллионы.

— Я никогда больше не смогу работать с тобой, — ответила Ровена бесцветным голосом.

— Но почему? Мы старые друзья, у нас похожие взгляды на жизнь, и мне плевать, что ты принимала наркотики или что еще ты там делала.

— Ничего не выйдет, — ответила она. — Все кончено.

— Я хочу, чтобы ты вернулась, я скучаю без тебя, — сказал Кребс.

На секунду Ровена закрыла глаза, и ей страстно захотелось, чтобы все стало по-другому. Чтобы тупая боль из сердца ушла. Чтобы вернулась жаркая страстная радость, наполнявшая каждую секунду ее жизни с тех пор, как началась их любовная связь, когда она по утрам просыпалась с его именем на устах и с ним — засыпала.

— Назад пути нет, — сказала она. — Спасибо за все, Майкл. За все, что ты для меня сделал. До свидания.

Она положила трубку.

Джон Меткалф догадывался, что она сейчас чувствовала. В киношном мире подобное случалось постоянно — скандалы, увольнения и неудачи. Он был подростком, но помнил нашумевшее дело Бегелмана, он стоял на первых ступеньках карьеры, когда отправившуюся рожать Дону Стил вытолкнули из бизнеса. Голливуд — чудовище, чтобы здесь выжить — нужны стальные нервы, жажда денег и много чего еще.

Но проблема в том, что Ровена виновата. Безусловно. Будь публикация в журнале клеветой, юристы «Мьюзика» могли бы подать на издание в суд. Сам он очень сомневался, что именно легкомысленное замечание Ровены подтолкнуло молодого гитариста к наркотикам, но дело не в этом: она снисходительно отнеслась к его пристрастию и была поймана с поличным.

Ровена, конечно, права: все принимают наркотики, особенно в Лос-Анджелесе, и Меткалф не сомневался — в музыкальном мире Нью-Йорка то же самое. Она верно сказала — можно попробовать и бросить, но не надо позволять наркотикам испортить твою жизнь. Значит, и она испытала экстатическую радость от зелья, ну что ж, очень хорошо, с ним тоже такое было, но уже мною лет они оба этим не занимаются.

А что она могла сказать этому парню, рок-звезде? Сказать «прекрати»? И что — он бы ее послушал, что ли? «Не позволяй наркотикам овладеть тобой» — самый лучший совет с точки зрения Меткалфа. Доведись ему участвовать в подобном разговоре со звездой «Метрополиса», он скорее всего повторил бы слова Ровены.

Но тем не менее ситуация сложная, и Меткалф это понимал. Он — самый молодой глава студии в городе и своей удачливостью нажил кучу врагов. Как там у Шекспира? Какая тяжесть — голова с короной. И акулы тотчас пустят слюну, как только что-то унюхают. Например, что его подруга отвергнута ее же собственной компанией.

Но другого решения нет.

— Закажи мне мой столик в «Спаго», — громко приказал Меткалф секретарше после производственного совещания в «Метрополисе». И пока все важные шишки и другие участники встречи собирали бумаги, добавил: — Я собираюсь поужинать с Ровеной Гордон. В четверг, в девять.

Все присутствующие старательно избегали смотреть ему в глаза. Но Джон ни на секунду не обманывался: через десять минут весь голливудский мир будет знать — Джон Меткалф и Ровена Гордон продолжают встречаться.

Он позвонил ей:

— Как ты?

— Лучше, — ответила она, но голос звучал вяло и равнодушно. — Со мной все кончено, Джон. Я ничего не могу делать. В музыкальном бизнесе я ничто.

— Ты ничего не можешь делать, как раньше, — поправил он. — А это другое.

— Я больше не человек, — сказала Ровена.

— Чушь, я не дам тебе сдаться! — ответил он резко. Отрешенность в ее голосе ужаснула Джона. Она говорила так, будто в ней остановилась сама жизнь. — Мы с тобой ужинаем в четверг в «Спаго». И если ты не появишься здесь до утра среды, я полечу к тебе.

Впервые за всю неделю Ровена почувствовала какое-то желание: ей захотелось увидеться с Джоном.

— О'кей, — сказала она.

Как будто проблеск оживления, подумал Меткалф.

— И еще одно, — уговаривал ее он. — Разберись с финансами. И пойми, в каком ты положении.

— Я не могу этим заниматься, — сказала она.

— Можешь и будешь, — ответил ей Меткалф. — Ты хочешь, чтобы те, кто с тобой расправился, наблюдали, как Ровена Гордон вообще сходит с круга? А что скажет твой подонок-отец — «Я всегда знал — у нее ничего не получится»? Подними-ка голову, Ровена Гордон, и не смей меня подводить.

— Значит, вы хотите сказать — у меня нет денег, — три дня спустя говорила Ровена.

Она сидела напротив Питера Вейса, бухгалтера, в отделанном дубом офисе «Вейс, Флетчер и Баум». Короткий коричневый костюм, лодочки, волосы аккуратно расчесаны и собраны сзади в хвостик, никаких украшений. Вполне приличный вид, но не более того.

Вейс никогда не видел Ровену Гордон столь непривлекательной. Стройность превратилась в худобу, обычно здоровый цвет кожи сменился мертвенно-бледным, а блеск зеленых глаз исчез.

— Не совсем так, — начал он осторожно. — После расчетов с «Мьюзика» вы потеряли взнос в пенсионный фонд и не получили компенсации. Вы должны сдать свой «Лотус». Финансовые планы, которые мы для вас разрабатывали, — он откашлялся, — не учитывали вероятность случившегося. Значит, мы вынуждены пересмотреть все цифры. Вам придется продать квартиру, потому что «Мьюзика энтертейнмент» частично финансировала первоначальную сделку.

— Они — владельцы квартиры?

— Нет. Просто у вас есть доля в праве на недвижимость, — поспешил он, — так что часть выручки ваша. И у вас появится солидная сумма, если вы продадите акции «Мьюзика».

Она покачала головой:

— Я хочу их сохранить.

Вейс нервно зашуршал бумагами.

— Мисс Гордон, я бы посоветовал не делать этого, — сказал он. — Ваши денежные накопления очень ограниченны. И потом вы, — хмыкнул он, — предпочитали жить на грани ваших финансовых возможностей.

— А если продадим квартиру и акции? Сколько у меня останется?

— Не могу сейчас сказать точно, — ответил Вейс, — но думаю, немного больше миллиона долларов. Ну а потом вам надо будет найти новую квартиру, мисс Гордон. И вы не сможете жить с привычным размахом.

— Спасибо, мистер Вейс, — ответила Ровена. — Я буду вам очень благодарна, если вы пришлете окончательные расчеты.

— Наша фирма была бы рада представлять вас и за меньший гонорар, мисс Гордон, — импульсивно воскликнул Вейс, тронутый спокойным достоинством, с которым она держалась. — Мы уверены, вы добьетесь успеха в любой области, которую выберете.

Ровена протянула руку мужчине, тронутая первым проявлением веры в нее со стороны человека не близкого круга. Сотрудники и промоутеры компании, которые прежде чуть не лизали ей зад, после случившегося даже не отвечали на ее телефонные звонки.

— Я вынуждена отклонить ваше предложение, мистер Вейс, но я не забуду вашу доброту, — сказала Ровена.

— А почему, мисс Гордон? — удивился он, явно разочарованный.

— Потому что я уезжаю из Нью-Йорка, — ответила она. — Мне здесь больше нечего делать.

30

Во всяком случае, теперь у нее хватало сил вставать по утрам. У нее появились дела. Продав квартиру, Ровена нашла сравнительно дешевый дом на Голливуд-Хиллз над Шато-Мормон, где после землетрясения девяносто четвертого года цены на недвижимость резко упали. Потом продала акции и начала собираться переезжать.

Питер Вейс оказался прав. Все, что у нее осталось, если не считать продажу акций «Мьюзика», — миллион сто тысяч долларов.

Для большинства такие деньги — целое состояние. Но по стандартам Ровены — падение в пропасть.

Все с кем она работала, имели раз в десять больше. Джон, Джош, Барбара, Майкл, музыканты из группы. А она оказалась слишком занятой — летала первым классом, покупала дорогие вещи, беспокоилась о делах других и не вникала в свои финансы.

А теперь поздно.

У Ровены появилось много времени, впервые в жизни она могла оглянуться назад. И, оглянувшись, поняла — сколько же она наделала ошибок! Предала человека, верившего ей, и отказалась признаться в своей вине. Она снова и снова дразнила Топаз, потому что возненавидела ее как свою собственную жертву. И презирала ее, возгордясь собственным успехом. Успех оказался довольно хрупким, как она теперь поняла. Ровена вдруг осознала, кто она такая в глазах Топаз. Этакая надменная кичливая сучка, которой наплевать на всех, кроме себя.

После неудачной попытки Росси помешать запуску «Хит-стрит» Ровена вообразила себя непобедимой. И не важно, что Майкл Кребс, а не она, сумел все провернуть. А уж когда ей удалось подписать контракт с «Обсешн» и «Стиммер», то решила — она вообще неуязвима.

А ее разговор с Джейком? Дело не в том, что она сказала, а где. На приеме у Элизабет Мартин. Где присутствуют все, кто что-то собой представляет, в том числе примерно половина самых известных репортеров города, асов по вынюхиванию.

«Палка или камень могут переломать мне кости, но слова не причинят никакого вреда».

Разве?

Она в шоу-бизнесе с самого начала своей карьеры и больше ничего не умеет. И сейчас нет никакой возможности наняться в какую-нибудь компанию в этой сфере. Ее никто не возьмет.

Она теперь никогда не сможет работать, тупо думала Ровена. Она ощущала стыд, ей казалось, над ней и ее домом, над всей ее жизнью нависла катастрофа, как черный туман.

Ровене в своей жизни удалось справиться со многим. С безразличием отца, нищетой в Лондоне. Она преодолела все трудности и нашла работу, сумела сохранить ее, прочно встала на ноги в чужой стране, создала крупную компанию. И все время убегала от любви…

Она справилась со всем. Кроме собственного поражения.

Джон Меткалф спас ее от окончательного разрушения.

Сперва он стоял в стороне, время от времени звонил, спрашивал, как она.

— Ей сейчас очень трудно, ей нужно время выплакаться, — объяснил ему его психотерапевт.

— Но она никуда со мной не ходит, — пожимал плечами Меткалф.

— Вы должны дать ей время, у нее трудный период.

Наконец Меткалф не выдержал, отдал ключи от дома приятелю, уложил чемодан и просто приехал к ней.

— Черт побери, что ты здесь делаешь? — с вызовом спросила Ровена, когда он появился у ее ворот.

Было прохладное утро, такое, которое Меткалф особенно любил. Легкий ветерок пробегал по цветам в маленьком саду Ровены, наполняя воздух ароматом. Она была в темно-синем брючном костюме от Майкла Корса, желто-коричневых лодочках от Шанель. В дверях за ее спиной он увидел гостиную, безукоризненно чистую. Слишком. Как в музее.

Сама Ровена казалась безжизненной — без косметики, без украшений или часов.

— Можно войти? — ответил он вопросом на вопрос.

Она дернула задвижку и отошла в сторону, пропуская его. Джон казался ей пришельцем из другого мира. Кем-то, кого она знала миллион жизней назад, когда работала, думала, напрягала мозги.

— Приятное место, — сказал Меткалф.

Он оглядел скромную прихожую, обычную кухню и бросил быстрый взгляд на спальню Ровены и на ванную комнату слева от него. Телевизор, стерео, все необходимое для жизни — микроволновая печь, холодильники, кофеварка. И все. Никаких картин, она даже не распаковала бонсай.

— Спасибо, — автоматически ответила она.

Меткалф поднял чемодан и понес в спальню.

Потом взял дистанционное управление и включил телевизор. Экран ярко засветился.

— Ты, наверное, не включаешь его в десять утра? — мягко сказал он.

— А зачем ты привез чемодан? — спросила Ровена, глядя на загорелое тело Меткалфа и его шикарные, цвета ореха, волосы. Почти против собственной воли она радовалась его появлению. В общем-то она удивлена, что он здесь. Неужели она еще кому-то интересна.

— Собираюсь пожить здесь некоторое время, — ответил он совершенно спокойно.

— Я сама справлюсь.

— Не думаю, — ответил он, протянув руку и распустив ее хвостик. Светлый дождь посыпался на плечи Ровены.

— Не надо, — резко сказала она.

Он ухмыльнулся:

— Ну, по крайней мере ты хоть можешь злиться.

— Возвращайся домой, — сказала Ровена. — Тебе нельзя здесь оставаться. Мне надо побыть одной.

— Ты уже и так слишком долго сама с собой.

— Я хочу быть одна.

«Я не могу заставить ее принять меня», — понял Меткалф.

— О'кей. Я уйду, если ты хочешь. Но сначала помоги мне. У меня проблема с фильмом, а скоро собрание, на которое придут все представители компании, включая Ника Ладжа.

Ладж — босс Джона Меткалфа, рыжеволосый ветеран, контролировавший «Кейдж энтертейнмент», компанию, которой принадлежал «Метрополис».

— Так пусть Сэм Нил разберется, — пожала плечами Ровена.

Сэм занял ее место в «Мьюзика Норс Америка», и теперь он отвечал за сделку по фонограмме.

Джон покачал головой.

— Не выйдет. Если бы было так легко, я бы сам уладил, но мне нужна ты, ведь именно ты совершила первоначальную сделку. — Он ткнул пальцем в свой кейс. — Я привез бумаги. Ровена, тебе сейчас плохо, но я в очень трудной ситуации. Мы скоро начинаем потрясающее…

— «Мое сердце принадлежит Далласу», — согласно кивнула Ровена с еле заметным проблеском интереса.

— Правильно. Во всяком случае, цифры обещают быть хорошими, но если организовать торговлю как следует, картина может принести отличную прибыль. И для успеха диска…

— Эм-ти-ви, радио, пресса, — резко перебила его Ровена.

— Совершенно верно. А теперь вышло так, что правление «Блэк айс»[16], одной из нашумевших музыкальных групп, настаивает, чтобы процент студии исключил их долю прибыли, потому что они совершили первоначальную сделку с «Мьюзика», и угрожают начать судебное дело, что отложит запуск диска. Может, это и не нанесет особого вреда альбому, но здорово ударит по майкам и очкам от солнца с символикой…

Джон объяснял суть проблемы, а Ровена уже прокручивала в голове ситуацию со всех сторон. Она взяла со шкафа карандаш и стала делать заметки. Джон сел, она промолчала, а когда он открыл кейс, вынул толстую пачку бумаг и подал ей, взяла и с интересом погрузилась в них.

Через полчаса Ровена с победным видом взглянула на Джона Меткалфа, ее лицо раскраснелось.

— Поняла, — сказала она. — Пункт 166. Перепад цен указывает на то…

Выражение лица Джона заставило ее умолкнуть на полуфразе. Он наклонился к ней через кухонный стол ласковой улыбкой. Она поняла — последние двадцать минут он молча наблюдал за ней.

— С возвращением, — облегченно вздохнул Джон.

Он повел ее на ужин в «Айви», туда, где они встретились в первый раз.

— Тебе не понять, что это такое, когда всю жизнь борешься за воплощение своей мечты и как только достигаешь ее, у тебя все отбирают.

Джон поцеловал ей руку. Он хотел дать ей возможность выговориться и жутко радовался, что именно ему она сейчас так доверчиво рассказывает.

— Все, что раньше ненавидела, теперь выглядит совершенно иначе. Например, телефонные звонки, бесконечные поездки. О Боже, Джон, мне так не хватает необходимости вскакивать в шесть утра, нестись в аэропорт, лететь туда, где выступает «Атомик масс».

Джон еле заметно улыбнулся.

— Но ты можешь делать это в любое время, когда захочешь, — сказал он. — «Атомик масс» сейчас на гастролях в Европе. И все билеты продаются.

— Правда? А как диск?

Джон подался к ней:

— Так ты и радио не слушаешь? И не включаешь Эм-ти-ви?

— Радио у меня настроено на классическую музыку. — Мягкий свет свечи играл ее золотыми сережками. — И я совершенно не могу смотреть Эм-ти-ви, я ведь могу увидеть там выступление «Мьюзика», моей «Мьюзика», и это так больно, как если бы всех пригласили на праздник, а меня — нет.

Меткалф удивленно покачал головой:

— Ну, тогда ты единственный на планете человек, который еще не знает. «Зенит» побил все рекорды в Америке. А «Атомик масс» превратился в «У-2».

Ровена молча переваривала новость. Потом сказала:

— Может, мне стоит рассказать тебе все?

И она поведала ему обо всем: о холодности родителей, об ощущении неприкаянности в семье, об Оксфорде, о встрече с Топаз Росси, о Питере Кеннеди и «Юнион». О бесплодных поисках группы. О приезде в Америку. Обо всем, связанном с запуском «Хит-стрит». О «Велосити» и, наконец, о статье из «Вестсайде», положившей конец ее карьере.

— А ты не хочешь вернуть к себе эту Росси? — спросил Джон, когда Ровена закончила рассказ. Он видел тени под ее красивыми глазами, и тоненькие морщинки, возникшие вокруг рта и на лбу.

Ровена покачала головой.

— Нет. На месте Топаз я бы вела себя так же. — И помолчав, добавила: — Я сказала себе: придет день, когда она отступится… Но сама не могла удержаться и дразнила ее. Я забыла, какая она — страстная, с горячей кровью. И то, что мы воспринимаем как ссору, она — как необходимость сравнять счет.

— Почему ты подружилась с ней с самого начала?

Ровена не раз думала об этом.

— Да ты знаешь, как-то так вышло, что нам обеим надо было кое-что доказать.

— Из-за ваших отцов, которые хотели сыновей?

Она кивнула. Движение головы показалось Джону необыкновенно милым.

Он снова любовался ее платьем из бархата цвета зеленого мха, оно очень шло ей, подчеркивая цвет глаз.

— Ваши отцы идиоты, — сказал Меткалф со вздохом.

— Возможно. Иногда мне очень хотелось быть мужчиной, — ответила она.

— Ты скучаешь по Топаз Росси? — спросил он.

— Нет, — медленно ответила она. — Есть нечто, что невозможно переделать Я скучаю по работе, я скучаю по Барбаре, Джошу, «Атомик»…

«И еще я скучаю по Майклу Кребсу», — договорила она про себя.

— Так что ты собираешься делать? — спросил Джон.

Голубые глаза смотрели напряженно. Он собирался вернуть ее в игру, чего бы это ему ни стоило. Умолять, запугивать, угрожать.

Он стал загибать пальцы.

— У тебя опыт работы в производстве дисков, но эта сфера для тебя теперь закрыта. Ты всегда работала только в музыкальном бизнесе, и, похоже, ни одна большая корпорация не возьмет тебя на работу — ты специалист слишком высокой квалификации, чтобы нанять по-тихому. В данном случае твой профессионализм работает против тебя.

Ровена посмотрела на Джона, он потянулся налить ей шампанского «Дом Периньон», которое она очень любила.

— Ты создала компанию с нуля — это свидетельствует о твоих способностях в бизнесе. Ты обладаешь умом и характером, у тебя состояние в миллион долларов, и под него ты можешь получить кредит. У тебя за спиной ключевые фигуры — Джошуа Оберман, Майкл Кребс, Барбара Линкольн, «Стиммер», Роксана, «Атомик масс» и я. Таковы преимущества. Вопрос — что ты собираешься со всем этим делать?

Она отпивала глоток за глотком из бокала, размышляя.

— А что ты мне посоветуешь?

— Я думаю, тебе следует создать свой бизнес. Стать самой себе начальником, — ответил он. — Но пока я не знаю каким. И это не моя задача — определить.

— Я смогла бы, разве нет? — спросила Ровена, и Меткалф увидел: ее глаза снова заблестели от радости.

— Твой герой, Дэвид Джеффин, прекратил свою блестящую карьеру после того, как ему сказали — у чего рак в последней стадии. Через год ему объявляют — диагноз ошибочный. А у него нет денег. И нет работы. Так он что, превратился в зомби? Нет, он пошел и основал «Джеффин рекордс».

Ровена засунула в рот огромную порцию салата «Цезарь».

— Ты можешь делать все, что хочешь, — сказал он. — Настоящая слава — это не гладкий, без помех, подъем к вершинам. Слава, настоящий успех — это когда ты сумеешь подняться, упав, и создать все снова.

— Джон, я могу так и влюбиться в тебя, — сказала Ровена.

— Это как раз то, на что я рассчитываю, — ответил он.

31

Через три недели Ровена Гордон вернулась в бизнес.

Сказать, что ее новый офис отличался от прежнего, — ничего не сказать. Ни дорогих ковров, ни окон во всю стену. Ни кресел, в которых можно утонуть. Не было даже кофеварки с фильтром.

Она устроилась в дешевом месте, на Мелроуз, с двумя телефонами, факсом и восемнадцатилетней секретаршей. Да, совсем другое дело, когда платишь по счетам из своих денег.

Джон Меткалф предложил ей все, что она хочет. Начальный капитал, офис в «Метрополисе». Ровена поблагодарила, но отказалась.

— Я все должна сделать сама. Воспользоваться чьей-то помощью сейчас — неправильный ход.

— Ну хотя бы переезжай ко мне. Продай квартиру и вложи деньги, которые получишь за нее, в дело.

Она нежно поцеловала его влажными губами, а он тут же возбудился.

— Не могу. Раньше я уже чуть не лишилась своей независимости. Ты мне помог выбраться из той ситуации, помнишь?

— Но я все это предлагаю не только ради тебя, — признался он, чувствуя, как желание распирает его.

Она заметила и положила руку на низ живота. Джон застонал.

— Ну пожалуйста, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты была рядом.

— Так ты и сейчас рядом, — сказала Ровена и, потянувшись рукой к «молнии» на платье, расстегнула ее. Шелк соскользнул, как вода, и он, ошарашенный, увидел — под платьем ничего… Длинные стройные ноги цвета пахты, соски красивого розового цвета, выделявшиеся на золотистой коже маленьких грудей. Она откинулась назад, как бы демонстрируя светлый треугольник. — Хочешь поближе?

Ни слова не говоря, он расстегнул джинсы и, отпихнув их ногой, обнял ее. Джон прижался к ее плоскому животу, сгорая от желания.

— Как давно этого не было…

— Слишком давно, — ответила Ровена и вспомнила, как в последний раз они с Джоном занимались любовью, через неделю после приема у Мартинов. А потом в голове всплыл последний раз с Майклом.

Джон почувствовал ее жар…

— Ты хочешь еще поиграть или…

В ответ Ровена улыбнулась и раздвинула ноги чувственно и дерзко.

Джон больше не мог терпеть. Он устремлялся все глубже и глубже, насколько мог. Она двигалась в такт с ним, давая понять — она не против, если он проникнет еще глубже и заполнит ее до краев.

— С тобой так хорошо, — признался он.

Глаза Ровены были плотно закрыты, и Джон посмотрел на ее затвердевшие соски, наклонился и принялся сосать, слегка втягивая их губами, как жадный ненасытный ребенок. Ее пронзило удовольствие, она ощутила, как нужны ей его сильные ласкающие руки, мускулистое тело под тонкой хлопчатобумажной майкой, которую он не снял.

Он страстно двигался, сходя с ума от ее реакции. А потом она забыла обо всем на свете, кроме сладкой неги, охватившей ее.

Джон кончил, помедлил секунду, а потом отвалился от вспотевшего дрожащего тела Ровены. Он взял ладонями ее лицо и повернул к себе.

— Как я и сказал тебе. Пути назад нет.

Она взяла его правую руку, прижала к губам и благодарно поцеловала.

— Только вперед, — ответила она. — Вот почему я не смогу переехать к тебе.

Никакие слова или поступки Джона не могли заставить ее переселиться к нему. Ровена была с ним почти каждую ночь, но отказывалась продать дом. Она старалась все сделать сама и не быть никому обязанной.

Выбрать новое дело трудно. Ровена могла бы работать в какой-то производственной компании или стать менеджером музыкальной группы. Конечно, не у Майкла и не у «Атомик масс». У других. Но это означало — работать на кого-то и, стало быть, сидеть на процентах.

Нет. Я не хочу, чтобы меня снова могли уволить. Я хочу иметь собственные акции, а не получать зарплату.

Ровена могла создать собственную компанию звукозаписи. Но музыканты, почувствовав вкус первого успеха, тут же бросят ее ради крупной фирмы. Во всяком случае, так происходило всегда. Цена на запись диска стремительно взлетела вверх после того, как Дэвид Джеффин основал свою фирму. И если так будет продолжаться, станет еще труднее…

«Но истинная причина не в этом, не так ли? — спросила она себя. — Суть в ином: «Атомик масс», Джош, Барбара и все остальные значили для меня абсолютно все. И когда я всего этого лишилась, я ощутила полный крах. Музыка — моя жизнь. И музыка — слишком многое, чтобы ставить ее на кон».

Никаких эмоций. Надо начать все сначала, как и поступают деловые люди. И научиться держать свои страсти отдельно от бизнеса.

Она должна собраться.

И Ровена остановилась на лучшем варианте компромисса, который смогла найти. Ее новое дело должно касаться музыки — в этой сфере у нее есть опыт, но в то же время это должно быть нечто сухое, как пыль, что позволит работать, чтобы жить, а не жить, чтобы работать.

Она взяла лист бумаги и перечислила свои главные таланты. Первое: артисты и репертуар. Сейчас — совершенно бесполезное занятие. Второе: промоушн. Ровена подчеркнула слово и уселась, уставившись в пространство. Промоушн. А что, в этом что-то есть. Разве она не сумела провести маркетинг столетия, когда «Атомик масс» сняла помещение «Колизеума» во время турне по Штатам с «Хит-стрит»? И это ее единственное дело, в котором Кребс не участвовал.

Она провернула это сама, подумала Ровена с улыбкой. Черт побери, как приятно.

Но непредвиденные катастрофы случаются не каждый день, у больших компаний есть свои эксперты — и промоутеры, и агенты.

Итак, кому нужна помощь?

Разве не очевидно? Всем, кто не может позволить себе нанять специалистов по маркетингу. Промоутеры в колледжах. Маленькие клубы по всей стране.

Они не в состоянии позволить себе ничего такого. В этом и заключается суть. А как же тогда хоть один из них наймет ее?

Ответ возник мгновенно: один не сможет. Но их много, и, объединившись, они смогут.

В тот вечер Ровена поехала к Джону на уик-энд, в его дом на побережье в Малибу, рассказать о планах. После долгого освежающего душа она вымыла голову, натянула огромный махровый халат от Ирмы Торнбал и Эссер и села на террасе, Джон устроился рядом с двумя стаканами и кувшином «Маргариты».

— Как, еще не отменилась конференция в Сан-Антонио?

Он кивнул, по лицу пробежала тень.

— Да, она состоится. А у меня еще проблемы с диском. План, который ты набросала, предотвратил судебный процесс. Но сейчас я получил отказ в продвижении диска, а «Выше голову» — первая песня.

Ровена пила из бокала маленькими глотками. Насколько она знала, «Блэк айс» — одна из самых трудных групп, с кем ей приходилось иметь дело. Они принципиально ненавидели большие компании, все им было не так: и афиш мало, и на радио мало крутят, и на Эм-ти-ви; они все принимали в штыки — с самого начала работы и до конца. Ровена очень хорошо помнила и их упрямого менеджера, Али Кахеда.

«Блэк айс» продала много дисков, их первая крупная программа была на «Мьюзика Норс Америка», но не Ровена подписывала с ними договор. С их помощью здорово продвинулся Стив Голдмэн, нашедший их, парень вырос у нее на глазах, стал главой отдела «Артисты и репертуар». Их последний альбом, дебютировав, занял четвертое место в рейтинге «Билборда».

Если правильно поставить дело, песня «Выше голову» поможет продать много дисков и много маек для фильма «Мое сердце принадлежит Далласу».

— Я могу подсказать, что делать, — улыбнулась Ровена.

— Правда? Боже, ты моя спасительница, — Меткалф провел рукой по волосам. — Понимаешь, все смешалось в какую-то кучу. Новые ребята из «Мьюзика» в трансе от Кахеда, они и пальцем не шевельнут, чтобы помочь.

Ровена поднесла свой бокал к его бокалу.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты мой первый клиент.

Ровена подписала контракт в присутствии Джоан, секретарши, и парня, державшего магазин кожаной обуви напротив.

— Здесь оставлено место — вписать название нашей компании, — заметила Джоан.

Ровена пожала плечами.

— Какие предложения?

— Да назовите «Каухайд», — сказал торговец обувью. — Не может же рок-н-ролл существовать без кожи.

Так родилась «Каухайд консалтэнси».

Первые два часа Джоан сидела за столом и читала «Импэкт». Босс работала молча; разложив перед собой большие газетные страницы, выписывала имена, номера телефонов, составляла списки магазинов, радиостанций, музыкальных изданий, иногда соединяла цветными линиями разные названия. Когда она закончила, ее руки были в ярких пятнах чернил. Она дала Джоан лист с семьюдесятью именами и номерами телефонов. Джоан изумленно подняла бровь.

— О, это лишь первая партия, — сказала Ровена. — Я думаю, ты готова заняться этим?

— Если вы готовы, то (и) я да, — с улыбкой ответила Джоан.

Может, эта работа в конце концов не окажется напрасной.

Если Ровена за что-то бралась, ее уже нельзя остановить, она перла, как танк, тщательно отбирая объекты, на которых стоило сосредоточиться, — составители программ на радио, менеджеры в магазинах, чем-то обязанные ей, журналисты, сотрудники телевидения, тесно работавшие с ней еще при «Атомик масс».

— Боже, Ровена! Как ты? Где ты так долго, черт побери, пропадала? — спрашивал Джек Флемминг из «Роллинг стоун».

— «Блэк айс»? Да, они будут играть, — сказал Джо Моретти. — Они стоят в программе. Да, с удовольствием. Когда ты, кстати, заскочишь?

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал Пит Мейер из Эм-ти-ви. — Хорошо, что ты вернулась.

На ленч Джоан заказала им пиццу и диет-коку. Ровена позвонила Джону и перечислила все радиостанции и газеты, охваченные ею на этот час.

— Не могу поверить. Как, черт побери, тебе удалось? — изумился он.

— О, это только начало. Ну а теперь — сколько ты выделишь мне денег на рекламу?

— На рекламу? А разве это не работа «Мьюзика»?

— Все зависит от твоего желания. Если хочешь продать несколько альбомов, то все в порядке. Если хочешь раскрутить фильм…

— Сколько тебе нужно? — спросил Джон, потрясенный оживленной деловитостью ее тона. Она звонила ему по личному телефону, но вся была в деле.

Боже мой, мы только сегодня утром на берегу занимались любовью.

Она назвала цифру.

— О'кей, — согласился он, — фильм стартует через две недели после выхода песни. Как думаешь, сможешь сделать настоящее паблисити?

— Кое-что уже крутится в голове, но мне нужны деньги, — сказала Ровена.

— Хорошо, Ровена. Они у тебя есть. Удиви меня.

— Удивлю, — пообещала она.

В тот же день Ровена дала Джоан второй список, в нем были имена директоров программ, редакторов, на которых она не могла положиться лично, но они сохраняли к ней дружеские чувства. И суть заключалась в том, чтобы потратить как можно меньше денег, а купить побольше. Она хорошо понимала — следует обращаться в журналы с большими тиражами и на станции с широкой аудиторией. Их влияние — главное в деле. Этому ее научила работа с Майклом Кребсом.

Ровена знала все о фильме «Мое сердце принадлежит Далласу». Современный сентиментальный рассказ о женщине, разрывавшейся между техасским адвокатом, любовью всей жизни, и доктором, усыновившим ее ребенка, для которого он мог стать прекрасным отцом. И героиня выбирает доктора ради мальчика, а чуть позже с удивлением понимает — она влюблена в этого мужчину.

Ровена считала, что фильм ничего себе. Конечно, «Метрополис» ожидал чего-то более драматического, претендующего на «Оскара». Или сексуальную комедию с несколькими сценами, выжимающими слезу.

В общем-то всем, кому нравятся картины про то, как Гарри встретил Салли, эта тоже придется по вкусу, так думала Ровена. Но ребята, занимающиеся маркетингом в «Метрополисе», представляли ее как классическую слезливую вещь типа «Крамер против Крамера».

Она ни слова не сказала. Фильмы — дело Джона, не ее. Если бы он вздумал давать ей советы во время работы с «Атомик масс», она бы просто наорала на него и выгнала.

Но песенка «Выше голову» подкинула Ровене идею.

За неделю до того, как диск пошел на радио, в Нью-Йорке, а также в Лос-Анджелесе, Далласе появились огромные плакаты. На черном фоне огромными, высотой в фут, белыми буквами было написано: «Выше голову — ваш выбор».

Через два дня появилась реклама во всю полосу в «Нью-Йорк таймс», «Лос-Анджелес таймс» и других больших газетах. И везде только одна фраза: «Выше голову — ваш выбор». Никаких упоминаний о фильме, альбоме, песне.

Все мгновенно завертелось. Люди звонили на радио, на ток-шоу, спрашивали, что означает эта фраза. На одном из перекрестков Манхэттена даже возникла пробка — водители вытягивали шею, пытаясь прочесть фразу.

И тут «Выше голову» выпустили.

Удивленные промоутеры из «Мьюзика рекордс» не успели и глазом моргнуть, а песня их группы — везде, даже на всех авиалиниях, соединяющих главные города, реклама расклеена повсюду, и подумайте — кем? Ровеной Гордон.

Потом Ровена запустила конкурсы на радиостанциях и в музыкальных журналах.

«С каким самым трудным выбором в жизни вам пришлось столкнуться?»

«Что бы вы сделали ради любви?»

Обыкновенный расчет на человеческую психологию на самом простом уровне. Каждому в жизни приходилось от чего-то отказываться, что-то бросать, думала Ровена, и каждому — влюбляться. И она оказалась права — конкурсы широко пошли по всей стране — от побережья до побережья.

И наконец выпустили видео. «Блэк айс» категорически отказалась сниматься. Ребята из «Метрополиса» хотели набрать что-то из старья. Но у Ровены появилась идея получше.

— А мы вообще не станем использовать программу группы. Мы просто покажем кино, — предложила она.

И результат оказался потрясающим. Лучшие сцены из фильма, собранные вместе, преподнесенные под песню столь агрессивной группы, как «Блэк айс», ошеломляли.

Эм-ти-ви видео понравилось.

«Выше голову» стала хитом номер один и вошла в число сотни лучших песен недели сразу, как прозвучала. Две недели спустя фильм «Мое сердце принадлежит Далласу» пошел в переполненных кинотеатрах.

Али Кахед, удивленный таким успехом, позвонил Сэму Нилу и сказал, что следует подумать о фонограмме.

Ник Ладж связался с Джоном Меткалфом и поздравил его.

Поздно вечером в спальне Ровены раздался телефонный звонок.

— Алло? — удивленно сказала она. Ее номера не было ни в каких списках, Джон в данный момент летел в самолете в Сан-Антонио, а кроме него лишь один человек знал ее телефон — Джоан.

— Привет, детка, — сказал Джош Оберман. — Черт побери, и куда же ты запропастилась?

32

Питер Вейс неотрывно смотрел на молодую женщину напротив него, он был совершенно потрясен.

Он с трудом мог узнать в загорелой стройной тридцатилетней женщине в элегантном розовом костюме от Шанель ту измотанную, бледную, безразличную ко всему особу. На правой руке — платиновый «Роллекс», на пальце блестело сапфировое кольцо — символ обручения. Светлые волосы подстрижены и колыхались при каждом движении головы. Длинные ноги обтянуты нейлоновыми колготками, туфли на высоких каблуках от Азедин Алайя. Косметики на лице не много — ровно столько, чтобы подчеркнуть красоту кожи. Вейс улавливал прелестный запах, какие духи — он понятия не имел, но различал слабый аромат сандала и жасмина.

Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как он видел Ровену Гордон в последний раз. Сейчас перед ним сидела совершенно другая женщина.

Вейс прекрасно помнил ту встречу. Ровена Гордон была первой женщиной — президентом крупной американской фирмы по выпуску дисков и их наиболее солидным клиентом. Его партнеры настаивали после той истории, чтобы Вейс дал ей понять: их фирма больше не намерена ее представлять. Но вместо этого он, потрясенный ее видом и пораженный достоинством, с которым она держалась, предложил услуги за меньшую цену, желая дать женщине возможность свести концы с концами.

То был импульс. Порыв. Он не соответствовал ситуации.

Но теперь Ровена Гордон снова у него в офисе. И на этот раз она пришла не как частный клиент, оказавшийся в трудной ситуации. Она — президент собственной компании «Каухайд консалтэнси», у нее клиенты во всем шоу-бизнесе: на киностудиях, на телестанциях, рок-группы, спортивные команды. Фирма Ровены отбирала события, пластинки и шоу очень тщательно — лишь самые интересные. Использовав такой удачный ход, компания Ровены сумела стать наиболее известной и наиболее дорогой.

Вейс знал, какое давление идет на «Каухайд», чтобы она разрослась. Ровена же наняла всего шестнадцать человек, хотя могла нанять шестьдесят, и бралась только за три проекта в месяц, а еще тридцать пытались добиться ее услуг.

«Каухайд» и с черта сдерет кожу!» — кричала «Верайети».

«Ровена правит бал!» — вопила другая газета.

«С бычьим упорством «Каухайд» выигрывает контракт за контрактом», — сообщал «Билборд».

Предложения шли отовсюду, кто только не хотел их купить: Уильям Моррис, Джи-эс-эм, «Тернер энтертейнмент». Ровена отказывала всем, насколько ему было известно. Похоже, эта молодая женщина точно знает, что делает.

И однако он едва мог поверить тому, что слышал.

— А вы уверены, мисс Гордон?

— Абсолютно, мистер Вейс. Я хочу, чтобы именно ваша фирма представляла «Каухайд». И в юридических вопросах, и в финансовых делах, которые, кстати, будут расширяться, — закончила она неопределенно.

— Но мы имеем дело с частными клиентами, мисс Гордон, мы маленькая фирма. А такой компании, как «Каухайд», лучше обратиться к большим именам — «Купер и Либранд» или что-то в этом роде. — Вейс смущенно откашлялся. — Я бы не исполнил своего долга, не дав вам подобного совета.

Она мило улыбнулась:

— Ну, вот вы мне и дали такой совет, мистер Вейс. Тем не менее ваша фирма существует, и если вы полагаете, что вам понадобятся помощники, чтобы справиться с большим объемом работ, можете нанимать.

Она полезла в сумочку и вынула аккуратно сложенный лист.

— Я надеюсь, вы простите мне некоторую фамильярность, — очаровательно проговорила Ровена, — я принесла уже заверенный чек, так как хочу заплатить за год вперед. Я думаю, ваши партнеры не откажутся перевести эту сумму на счет вашей фирмы.

Как зачарованный, Питер Вейс развернул чек. Один миллион долларов.

— Несколько месяцев назад вы сказали, что верите в меня, мистер Вейс. Тогда обстоятельства были совсем другие, — продолжала Ровена, видя, что мужчина совершенно ошарашен происходящим и не в силах выговорить ни слова. — «Каухайд» благодарит вас за веру и поддержку.

Он не мог поверить. Его партнеров наверняка хватит удар.

Ровена встала и крепко пожала ему руку.

— С вами приятно иметь дело, мистер Вейс, — сказала она и вышла из офиса, оставив потрясенного старика, который не мигая смотрел ей вслед.

В такси по дороге в «Риджент» Ровена позволила себе улыбнуться. Она хотела, чтобы встреча прошла именно так — Ровена хотела вознаградить друзей и осадить врагов.

Ну, враги — слишком сильно сказано. Просто в любом деле есть люди трусливые, жадные, мелкие, которые пинают упавшего и лижут задницу как ненормальные, если ты поднимаешься вверх. Все сотрудники компании — промоутеры, агенты, не отвечавшие на телефонные звонки после того, как ее выгнали с работы, недавно обозначились: присылали цветы или пытались другим способом выразить желание помириться. Ровена получила огромное удовольствие, инструктируя Джоан, как отвечать на телефонные звонки этих шакалов: «Вы не можете поговорить с мисс Гордон, мистер X. Ни сейчас, ни позже. Никогда, даже в день Страшного Суда».

Она поерзала на сиденье в предчувствии предстоящего ленча. Прежде всего здорово снова встретиться с Оберманом, после увольнения она ни разу не виделась со старым брюзгой. А во-вторых, встреча с председателем «Мьюзика энтертейнмент» в таком известном среди деловых кругов месте — лучший способ объявить: ссылка закончилась.

Ровена Гордон возвращалась обратно. На коне.

Темнело, электрический свет становился ярче с каждой минутой. Барбара ощущала едкий дым от сухого льда, сочившийся с арены. Рокочущий шум прерывался пронзительными свистками. Иногда раздавался гул мощных динамиков.

По дороге с арены стадиона менеджер «Атомик масс» облегченно вздохнула. Еще один концерт продан целиком, и к тому же здесь, в Барселоне, торговля майками с символикой группы идет оживленнее, чем во Флоренции. Джим Ксантос, новый гитарист, работает хорошо, у мальчиков нет секретов, недомолвок, парень вписался так, будто играл с ними с самого начала. Теперь группа чувствовала себя веселее и лучше работала. Майклу Кребсу понравились гастрольные записи.

Боже, хороший знак, вздохнула она, когда лимузин выкатил на главную городскую дорогу. Два хитовых альбома хорошо, а три — еще лучше! Тогда они смогут закрепить успех и в Австралии.

Барбара улыбнулась. А здорово она изменилась за последние несколько лет. Из холодного, бесстрастного юриста превратилась в горячего, крепкого менеджера, и если бы кто-то сказал, когда она увидела первую музыкальную программу, что шоу-бизнес станет ее жизнью, она рассмеялась бы тому человеку в лицо.

Мимо проплывали тихие улочки. Огромный средневековый собор в центре города. В такой ранний вечер дороги не слишком загружены, и у нее есть время пообщаться часа два с Майклом, прежде чем они вернутся на шоу, посмотреть мальчиков.

Представь себе только, тебе захотелось пойти на рок-шоу. Интересно, что скажет Ровена, когда мы вытащим ее на гастроли.

Ровена. Самая верная подруга. Они настолько близки, насколько могут быть лишь две очень деловые женщины в музыкальной индустрии. Барбара в ужасе от случившегося с Ровеной. И все из-за этого дурака — наркомана Джейка Уильямса. Она очень переживала, когда Ровена пряталась от всех и ни одной душе не дала своего номера в Лос-Анджелесе. Но она ее понимала. Если бы кто-то отобрал у нее самой главное в жизни, если бы вдруг «Атомик масс» завтра рассыпался…

Барбара вздрогнула. Об этом страшно подумать.

Она знала, что это такое — быть женщиной в бизнесе. Ты идешь на жертвы, и если тебе везет, испытываешь радость. Для них с Ровеной работать и жить — одно и то же.

Ровена всегда любила этот бизнес. «А я полюбила его, — думала Барбара, паркуясь во дворике перед отелем, — но у меня, по крайней мере, есть хотя бы любовь…»

Она встретилась с Джейком Барбером за неделю до выпуска «Зенита». Это была любовь если не с первого, то с третьего взгляда уж точно. Джейк работал в независимой фирме, которая тоже занималась дисками, и они поженились через пять недель, зарегистрировались в Челси в Лондоне в окружении друзей, которые, правда, предупреждали: это ненадолго. Через неделю исполнится полтора года со дня их свадьбы.

Ровена, с другой стороны…

Барбара вышла из машины, ее легкое платье от Армани трепетало на теплом ветерке. Она вошла в отель. Служащий кивнул ей и сообщил: мистер Кребс ждет.

На первый взгляд все прекрасно. Дикий успех «Мое сердце принадлежит Далласу» открыл дорогу Ровене, она теперь сама себе хозяйка, и опрометчивые замечания с какой-либо стороны тонули в тяжелом звоне монет. Даже «Ванити фэр» сделал о ней очерк — «Подъем, падение, снова подъем хит-женщины». А потом, в день тридцатилетия Ровены, объявление о помолвке с Джоном Питером Меткалфом-третьим, блестящим президентом студии «Метрополис». На фотографии, сделанной на приеме, посвященном очередной мелодраме «Метрополиса» — «Стивен», они выглядели богатыми, обладающими властью, славой, красотой…

И однако, и однако…

Она громко постучала в номер Кребса и вошла.

— Барбара, прекрасно выглядишь! — сказал он, приветствуя Линкольн.

— Ты тоже, — ответила она.

Кребс одет как обычно — в майке и джинсах, и как всегда — потрясающий. Мускулистое тело, упругий плоский живот. Шевелюра жестких волос создавала ауру ума и силы.

Он, конечно, не в моем вкусе, но я понимаю, что она нашла в нем.

— О, мне приходится для этого здорово трудиться. А как Джейк?

— Прекрасно. А Дебби и мальчики?

— Отлично, — сказал Майкл.

Всякий раз, когда они обменивались приветствиями, возникало напряжение. Кребс не знал, рассказывала ли Ровена Барбаре об их связи, и сомнение повисало в воздухе…

С тех пор как Ровена улетела из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, напряжение стало еще острее. Они как бы заключили негласную сделку — ее имя упоминать как можно реже. И только по делу. После того как с помощью «Каухайд» Ровене Гордон удалось вернуться в музыкальный бизнес, она восстановила отношения с Барбарой, с группой, со всеми друзьями, кроме Майкла.

В интервью и по телевидению она постоянно называла его гением, своим наставником, шестым членом «Атомик масс», давая совершенно ясно понять: она большая поклонница Майкла Кребса — профессионала и человека.

И никогда не звонила.

Ну что ж, размышляла Барбара, если она права, что-то должно измениться.

— Майкл, когда ты в последний раз говорил с Джошуа Оберманом? — спросила она, садясь и закуривая «Сент-Морис».

— С месяц назад. А что?

— Он упоминал о Ровене Гордон?

Кребс слегка напрягся:

— Нет. По-моему, нет.

— О'кей, — сказала Барбара, глубоко и с удовольствием затягиваясь. — Я собираюсь тебе кое-что сообщить, но совершенно конфиденциально.

— Договорились, — сказал он, наблюдая за ней, сощурившись.

— Джош позвонил мне вчера вечером во Флоренцию. Он попросил Ровену встретиться с ним сегодня на ленче в отеле «Риджент», в Нью-Йорке, он собирается предложить ей новую должность в «Мьюзика». Изменился состав правления, и теперь Оберман контролирует абсолютное большинство.

Майкл откинулся в кресле.

— А какой пост конкретно?

— Президент «Мьюзика уорлдвайд энтертейнмент». Ровена будет подотчетна только ему, но Джош в общем-то уже намерен устраниться от активной деятельности.

— Ничего себе, — тихо проговорил Кребс.

— Мы не знаем, согласится ли она. Ведь это значит бросить «Каухайд», собственность.

Кребс покачал головой.

— Она согласится, — сказал он.

И что-то промелькнуло в его темных глазах, но что именно — Барбара не смогла понять.

— Может быть. Но это не все. Одна из причин, почему Оберман хочет передать Ровене Гордон компанию сейчас, он думает, через год уже не будет такой возможности.

— А что может случиться?

— Он думает, на «Мьюзика энтертейнмент» хотят совершить покушение.

— Кто же? — спросил Кребс. — «Мьюзика» — большая компания, у нас есть возможность привлечь лучшие инвестиционные банки мира, так кто же может попытаться поглотить «Мьюзика»?

— «Меншн индастриз», — ответила Барбара.

Ровена подалась вперед, пытаясь переварить только что услышанное. Она старалась не выказать удивления. Оберман выбрал столик в центре зала, на самом видном месте. Оба — и старый опытный воин, и его молодая протеже-предпринимательница — предстали перед глазами всей деловой элиты Манхэттена. Ровена понимала: за ними пристально наблюдают.

— Дайте-ка мне сформулировать, — сказала она. — Во-первых, несмотря на то, что компания меня уволила самым оскорбительным образом, вы хотите сделать меня президентом.

— Я говорил с адвокатами. Ты не была признана виновной в каком-нибудь проступке. Даже если у «Вестсайда» есть пленка, она еще не доказывает идентичности твоих слов и поступков. Мало ли кто что говорит… Просто ты таким образом пыталась отговорить Джейка, и если музыкальная индустрия думает, что за всем этим кроется что-то таинственное, — ну и пускай. Да, у нас есть тайны, я, например, никому ничего не рассказываю о себе.

— Во-вторых, вы полагаете, я должна бросить «Каухайд». А ведь фирма преуспевает, Джош. И я лично ею владею. Это моя собственность.

— Ну так продай. Сразу разбогатеешь. Будешь первой женщиной — президентом такой крупной компании, первой в истории, разве не это всегда было целью твоей жизни, черт побери, Гордон!

— В-третьих, если я правильно понимаю ваши слова, у меня будет работа всего на несколько месяцев, потому что «Меншн индастриз» собирается проглотить нас и всех оставить без дела.

Джошуа Оберман пристально смотрел на нее водянистыми глазами.

— Слушай, принцесса, — сказал он, — я начал работать на «Мьюзика», когда твоя мать еще ходила пешком под стол. После смерти жены это стало делом всей моей жизни. Я работал здесь, когда раскручивался «Роллинг стоунз», когда возник «Лед Зеппелин», я присутствовал при рождении и развитии «Металлики». При мне запустилась «Атомик масс». Сейчас правление компании — большей частью общественная организация, у нас стало гораздо больше денег, но меньше контроля.

Он помолчал, покачав головой.

— Ну и, наконец, я стал председателем. Я стою над всеми, но видишь, как долго пришлось шагать к вершине. Еще в прошлом году я не смог помешать уволить тебя, а сейчас полностью контролирую дела. И я не собираюсь отдать «Мьюзика» без борьбы.

Оберман взял салфетку и, прижав к губам, откашлялся.

— Я не дурак, Гордон, и очень хорошо знаю — мы не в силах противостоять «Меншн индастриз». Но я знаю также, что ты — лучше любого другого на этом месте. Вот почему ты должна принять предложение.

— Вы меня спрашиваете или приказываете?

— Я приказываю тебе.

Она кивнула, ее густые светлые волосы блестели в утреннем свете.

— Хорошо, Джош, но я ничего не обещаю.

Старик слегка улыбнулся.

— Признайся, Ровена, ты ведь, черт побери, ужасно скучала. Ты хочешь вернуться ко всем — работать с Барбарой и с мальчиками, — добавил он. Потом хитро улыбнулся: — И с Майклом Кребсом.

— Кстати, как Майкл? — будто невзначай спросила Ровена.

— Все еще женат, — весело и с намеком ответил Оберман.

— Джош, — запротестовала она, — это все не то, что ты думаешь. Ничего не было, и я обручена с Джоном Меткалфом. Видишь? — Она подняла левую руку, чтобы он увидел засверкавшее на солнце сапфировое кольцо.

Старик засунул омлет в рот и подмигнул.

— Конечно, конечно, детка, — сказал он.

Понимая, что слухи непременно просочатся, Ровена, выйдя из отеля «Риджент», села в такси и поехала в аэропорт Кеннеди. Там из кабины первого класса позвонила Джону и попросила встретить дома в шесть.

Будет нелегко. Как сказать ему, что она собирается вернуться в «Мьюзика рекордс»? Ведь это значит, что фирма «Каухайд», которую Джон помогал ей создавать, должна быть продана и она возвращается в Нью-Йорк. Джона держит «Метрополис», и вряд ли он сможет переехать к ней. Кто знает, когда-нибудь она, вероятно, сумеет организовать переезд компании в Лос-Анджелес или хотя бы создаст филиал. Но в данный момент для обоих — это снова встречи по выходным.

В общем-то многие пары живут так, искала аргументы Ровена. Очень часто муж руководит одной компанией, жена — другой, и жизнь строится так: неделя работы, а по субботам и воскресеньям — радость встречи друг с другом…

— Шампанское, мадам? — спросил стюард, наполняя ее бокал до краев.

Она задумчиво пила шампанское.

Но как посмотрит на это Джон? В конце концов мы же обручены?

И однако Оберман прав. Поразительно, насколько хорошо понимает ее старик. Он только рот открыл, а она уже знала, что согласится. Несмотря на все показное негодование. Она слегка приподнялась в просторном кресле, чувствуя — большая порция адреналина выбросилась в кровь: первая женщина в истории во главе крупной фирмы по производству дисков! Ее мечта осуществляется, это трудно отрицать. И как бы ни сходил с ума ее любовник, ничто в мире не заставит ее отказаться!

Джон ждал ее в саду под апельсиновым деревом со стаканом минеральной воды, в котором звенели кубики льда.

Ровена налила грейпфрутового сока и вышла к нему. После грязного холодного Манхэттена теплый ароматный воздух казался особенно приятным.

Да, она будет скучать без этого, подумала Ровена с уколом сожаления.

— Я была на ленче с Джошем Оберманом, и он предложил мне место президента «Мьюзика уорлдвайд», с полной властью над компанией. И он думает, что «Меншн индастриз» намерена поглотить «Мьюзика».

Меткалф уставился на нее, и Ровена почувствовала, как сердце екнуло. Его красивое лицо перекосилось от гнева.

— Можешь не продолжать. Ты согласилась.

— Да, я согласилась, — ответила она как можно увереннее. — Это именно то, чего я всегда хотела, Джон. Я не могу упустить подобную возможность.

— Почему? — строго спросил он. — Значит, ты будешь президентом, при котором все перейдет к «Меншн»? Ты разве не читаешь «Уолл-стрит джорнэл» или «Экономик мансли»? Боже мой! Коннор Майлз не остановится, если захочет владеть «Мьюзика», он купит ее в двадцать раз дороже, чем она стоит! И кроме всего прочего, ты готова пожертвовать нашими отношениями ради пустого титула и корпорации, давшей тебе в свое время пинка под зад?

— Нет, наши отношения, дорогой, я не приношу в жертву! — взмолилась Ровена, наклоняясь к нему и мягко касаясь его руки. — Всего несколько месяцев, и я открою офис в Лос-Анджелесе… и потом… я буду прилетать на выходные.

— Выходные! Боже мой! — воскликнул Джон, оттолкнув ее. Голубые глаза заледенели от ярости. — Я не игрушка, с которой ты можешь обращаться, как тебе заблагорассудится!

— Все не так, Джон.

— Разве? Вспомни, какая ты была после того как они выкинули тебя! Или память короткая? — строго спросил он, коснувшись подбородка и приподняв ее лицо. — Ровена, ты же превратилась в отшельницу, я переехал к тебе, чтобы вытащить, вернуть тебя к жизни, шел на риск ради тебя. Я был президентом «Метрополиса», а ты — в центре скандала с наркотиками…

— …Я благодарна тебе, — перебила она. — Но это ничего не меняет! Попытайся понять.

— О, я понимаю! — яростно сказал он. — Так же, как должен был понимать, когда ты день и ночь работала, создавая «Каухайд», и никак не могла найти для меня время. Боже мой, я просто идиот. Я думал, если ты согласишься выйти за меня замуж, все будет по-другому.

Он погладил ее по щеке, но это был скорее жест отчаяния.

— Твое сердце — неприступная крепость, Ровена, ты сама знаешь. Я люблю тебя, и что еще, черт побери, нужно, чтобы взять эту крепость?

— Я тебя тоже люблю, — сказала она, схватив его за руку и прижав к себе. — И только поэтому согласилась выйти за тебя замуж.

— Разве? — спросил он. — Или это часть задуманного плана?

— Джон!

— Делай, что должна делать, — прорычал он. — Но не забудь записать в своем проклятом дневнике дату нашей свадьбы. — И он убежал в дом.

Секунду она смотрела ему вслед, потом поставила сок и побежала за ним.

— Эй, эй! — говорила она, обнимая Джона. — Дорогой мой, пожалуйста, извини. Конечно, сперва я должна была поговорить с тобой. И клянусь, всего несколько месяцев — и мы откроем офис в Лос-Анджелесе.

Меткалф пытался оттолкнуть ее. Но она так настойчиво прижималась к нему, ее голос, запах ее волос заставили его расслабиться.

— Ладно, хорошо, — сказал он, — все о'кей, дорогая, — и обнял ее. Потом, как куклу, поднял на руки и понес в спальню, позволяя ей покрывать свою грудь легкими поцелуями, похожими на прикосновения крылышек бабочки. Гнев испарился, вытесненный желанием.

Он положил ее на простыни, стянул с нее пиджак, расстегнул шелковую блузку, пальцы действовали неловко от возбуждения, но сумели справиться и с кружевным лифчиком. Джон едва мог дышать, увидев розовые соски, его левая рука сама скользнула по ее гладкому бедру, он коснулся шелковистой ткани трусиков, и новая волна страсти омыла его.

— Я не могу долго без тебя, — пробормотал он, а когда ее оголенная рука обхватила его за шею, а другая потянулась к «молнии» на брюках, то, что он собирался сказать, потонуло в жарком поцелуе. Одежда скомкалась, а гладкие тела сплелись.

— Оберман? Это Ровена, — сказала она.

Слава Богу, они купили это пристанище в Манхэттене, подумала она, оглядывая аккуратную квартиру, выбранную вместе с Джоном в последнее Рождество. Светлая, просторная, на Мерсер-стрит в Сохо, с огромным окном, которое очень нравилось Ровене, с полированным деревянным полом. Джон и она нечасто пользовались ею, чемоданы так и стояли в полупустой спальне, а в шкафу висело по одной смене одежды для каждого. Несколько папок с бумагами — ее предложения по фирме «Каухайд» и документ, составленный юристами — железобетонный контракт с «Мьюзика», — валялись на кровати.

— Хорошо, я рад, что застал тебя, — закряхтел тот в трубку. — Я только что говорил с Барбарой Линкольн, у нее какие-то идеи насчет контракта с «Атомик масс», там пункт есть, касающийся тебя, понимаешь, о чем речь?

— Рада слышать ваш голос, — ответила Ровена, посмеиваясь. — Конечно, знаю. Если я оставлю компанию по той или иной причине, их контракт уже не будет иметь законной силы. Они могут выйти из «Мьюзика» и наняться на «Полиграм». Клайв Дэвид и Уитни Хьюстон — то же самое…

— Точно. И это первый шаг в попытке убедить «Меншн» не беспокоиться, — перебил ее председатель. — Так что будь умницей и лети в Испанию. Они играют в Барселоне.

— Но я только что прилетела в Нью-Йорк. Сегодня утром.

— Значит, прими душ, — резко сказал Оберман. — Можешь заняться новым офисом завтра.

— Да, сэр, хорошо, — сказала Ровена, улыбаясь и кладя трубку.

Она открыла гардероб. «Слава Богу, у меня есть хоть одна разумная привычка».

Она всегда держала наготове упакованный чемодан с вещами, чтобы сняться с места в любую минуту. Джинсы, белая рубашка «Найк», две пары брюк, лифчик, ночная рубашка, туалетные принадлежности и паспорт. Рядом с этим чемоданом два поменьше — каждый соответственно климату. Свитеры — для Москвы, летние вещи — для Карибского бассейна. Она взяла «теплый» чемодан и пошла звонить в «Континентал эйрлайнз» — заказать билет на «Меридиан». «Атомик масс» завтра выступает на стадионе «Олимпик», два вечера подряд, а потом в Париже.

Ну и отлично, она наконец увидит ребят в деле. Последний раз она была на их концерте в Медоу-лендс в Нью-Джерси, но это было так давно… Ну и шторм они тогда устроили!

Ровена послала Джону записку по факсу, предупреждая, что вернется через пару дней, и начала переодеваться, решив надеть костюм от Перри Эллис цвета морской волны, простого покроя, очень свободный, он не сковывал движений — прекрасный вариант для полета. Она скинула красивые, но совершенно неудобные туфли на высоких каблуках и выбрала очень хорошую пару под цвет костюма, без каблуков. И никаких украшений, только немного подкраситься.

«Континентал эйрлайнз», рейс 18635 в Испанию, медленно развернулся и приготовился вырулить на взлетную полосу.

Ровена Гордон удобно уселась в кресле в салоне первого класса, укрыв ноги одеялом, и приготовилась к длинному ночному полету. Она глубоко задумалась.

Ну что ж, говорила она себе, главный исполнительный директор «Мьюзика энтертейнмент». Первая женщина на таком посту в такой большой фирме. Поздравляю, разве не этого ты хотела? Интересно, надолго ли.

В темноте мимо нее проплывала Барселона, раскрашенная неоновыми красками огней. Ровена не была здесь несколько лет и забыла, какой это просторный город, какие широкие улицы, аллеи. Ее водитель, слава Богу, не говорил по-английски, и она с удовольствием наслаждалась поездкой по извилистым улицам, устремлявшимся к центру города, любовалась сотнями освещенных афиш. Она поймала себя на том, что крутит головой, отыскивая афиши «Атомик масс». Их, к счастью для отделения фирмы в Испании, оказалось много. На представление все билеты были проданы в первые же часы, как только пять месяцев назад объявили о концерте, но это не стало бы оправданием, если бы они прекратили рекламировать группу. Большинство барселонцев уже купили пластинку «Зенит», но они должны купить и «Хит-стрит»…

Стадион «Олимпик» — впечатляющее зрелище. Башни, устремленные в небо и залитые светом. Выйдя из машины, Ровена услышала рев толпы. Она ощутила волнение, как подросток, и возбуждение. Боже мой, как давно не видела она свою группу.

Она сунула охране блестящий пропуск, и ее пропустили за барьеры. Кто-то из работников отвел Ровену Гордон в производственный офис.

Уилл Маклеод сидел на краешке стола и орал в телефон. Увидев Ровену, рявкнул:

— Я разберусь с этим позже, — и швырнул трубку. — А вы еще кто такая, черт побери?! — не снижая голоса, поинтересовался он. Очевидно, на него не произвел впечатления пропуск, болтающийся на майке Ровены.

— Я Ровена Гордон, президент «Мьюзика рекордс», — поторопилась представиться она, опасаясь, что Маклеод примет ее за «группи» — девицу, развлекающую музыкантов, или за безбилетницу, танком проникшую на стадион. Как будто боялась, что если Маклеод именно так и подумает, то возникнут серьезные проблемы. — Мне нужно увидеть Барбару Линкольн, — закончила Ровена, удивляясь своему просительному тону.

— А, так вы опоздали, — прорычал Маклеод. — Она уехала в отель. К сожалению, не могу вам помочь, музыканты выходят на сцену через пять минут, — добавил он.

И в подтверждение его слов на полную мощность зазвучала песня «Рожденный диким». Публика взорвалась оглушительным ревом одобрения.

Ровена невольно повернулась к сцене.

Боже мой, подумала она, ей действительно хочется все это увидеть! А почему бы нет? Барбара не будет против, они могут и завтра поговорить… «Я же еще ни разу не видела программу «Зенит»…»

— Уилл, вы проводите меня на сцену? — спросила она.

На секунду он задержал на ней взгляд, потом кивнул.

Ровена шла за гастрольным менеджером по коридорам к задней части сцены. Наклонный проход между трибунами вывел их к цели. Аккорды бас-гитары «Атомик» поднимались в теплое небо, смешиваясь с оглушительным ревом толпы. Ей нравилась эта мощь, этот грохот.

— Шестьдесят тысяч зрителей! — крикнул Маклеод прямо в ухо. — Все билеты проданы!

Небо затянулось дымом со сцены, зеленые лучи рассекали темноту, перечеркивая массу зрителей, иногда казалось — их накрывают сетью. Свет выхватывал лица — потные, искаженные страстью, то красные, то голубые, то оранжевые; свет окрашивал и лица музыкантов. Огромные видеоэкраны, обязательные для больших арен и стадионов, располагались по бокам сцены — толпа хочет следить за многократно увеличенными лицами кумиров. Поклонники орали так, будто Испания выиграла финал мирового первенства.

Ровена почувствовала, как ее уставшее с дороги тело возвращается к жизни.

— Сбоку от сцены есть ложа, обычно мы приглашаем в нее важных гостей! — крикнул Уилл. — Вы можете посмотреть оттуда, там у нас еще один гость.

— Да, и кто же? — спросила Ровена.

Уилл провел ее за сцену прямо к ложе.

— Их режиссер, — ответил он. — Майкл Кребс. — И толкнул маленькую дверь.

С той секунды, как Ровена увидела Майкла, стало ясно — она пропала.

Она действительно устала после полета и хотела расслабиться, отдаться музыке, страсти толпы, скинуть с себя все тяготы жизни, но теперь она оказалась запертой наедине в этой ложе, в темноте, за тысячи миль от всех, кого знала, с человеком, которого желала больше всего на свете.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Я приехал поговорить с Барбарой, — сказал он, не отводя от нее взгляда. — Я прилетел вчера вечером и решил остаться в Барселоне, посмотреть шоу. Надеюсь, это не преступление?

Она покачала головой.

— А ты?

Ровена пожала плечами, давая простой ответ. Чтобы снова обрести дыхание, она немного поговорила с ним о Джоше.

В это время зазвучала медленная чувственная мелодии — вступление к «Карле».

— Почему ты ничего мне не сказала? — спросил Майкл.

— Не сказала о чем? — поинтересовалась Ровена, не глядя на него.

Он сердито схватил ее за плечи и повернул к себе.

— Не играй со мной, — сказал он, подняв ее левую руку с кольцом. — Ты мне ничего не говорила и не звонила.

— Я не знала как, — объяснила Ровена.

— Ты обижаешь меня, — зло бросил Кребс. — Я все должен был выяснять у Барбары Линкольн.

Ровена, соскучившаяся по нему, ела глазами его лицо, коротко стриженные седеющие волосы, глубокие черные глаза и густые красивые ресницы. Ей хотелось запомнить это навсегда, отпечатать в мозгу. Он бросал ей вызов, он злился. Но слишком поздно, думала она, и как она мудро поступала, держась от него подальше. Любовь нахлынула на нее, как наводнение.

— А как ты думаешь, каково было мне? Почему ты так поступил со мной, столкнув нос к носу с Дебби? Тебя это развлекло, признайся?

Кребс смотрел на Ровену:

— Ты его любишь?

— Конечно.

Он покачал головой:

— Не лги.

— Майкл, пожалуйста, оставим это, — сказала Ровена. Она была на грани: какая мука — быть так близко от Майкла и даже не прикоснуться к нему. — Так лучше для всех.

— Нет, не лучше, — сказал Кребс.

Он придвинулся ближе, так, что слышал ее дыхание.

— Мне не понравилось, когда он дотрагивался до тебя на том вечере, — сказал он. — Ты думала, я не вижу? Он рукой коснулся твоей груди, я был рядом.

Ровена прикусила губу.

— Он может делать все, что хочет, Майкл, я собираюсь за него замуж.

— Посмотри на меня, — сказал Кребс. — Посмотри, Ровена.

Она повернулась, посмотрела на него, где-то в глубине зарождалось желание. Умение владеть собой куда-то исчезало, она застонала и поняла, что больше не принадлежит себе.

— Мне плевать, — хрипло сказал Кребс. — Я не отпущу тебя. — Он обхватил руками ее голову, погладил по длинным волосам, притянул к себе и поцеловал.

Ровена упала на него, со всей страстью отвечая на поцелуй. Томительная слабость и жар, охватившие ее, были так знакомы. Она теснее и крепче прижималась к нему бедрами, готовая ко всему. Его желание она тоже чувствовала.

Кребс коснулся руками ее груди, сквозь ткань почувствовал твердость сосков. Он никогда не забывал, как управлять Ровеной. Стоило ему прикоснуться, как она тут же отвечала, и на этот раз, после стольких месяцев, оказалось, ничего не изменилось. Желание разрывало на части. Ровена — его, она принадлежит ему, и он должен ее взять.

— Мы не можем здесь, — задыхаясь и отталкивая, шептала Ровена.

Черт побери, каждая секунда ожидания казалась вечностью.

— Пошли, — сказал Кребс и, схватив за руку, потащил ее из ложи.

Она шла за ним, надеясь, что ноги не подведут. Боже, что она делает? Ведь кто-то может их увидеть.

В общем-то ей уже все равно. Плевать, она чувствовала, как кровь толчками разносится по телу, а сердце вот-вот выскочит из груди.

Они побежали вниз по наклону, за сцену. Майкл перепрыгивал через несколько ступенек, очень скоро они оказались в лабиринте коридоров, как раз над комнатой, где работала бригада обслуживающего персонала. Кребс подергал ручки дверей — все заперто. Они завернули направо, потом налево, вдруг он остановился, и она тоже, словно остолбенев.

— Сейчас, — сказал он. — Здесь.

— А если кто-то появится? — задыхаясь, проговорила Ровена.

Кребс окинул ее удовлетворенным взглядом, наслаждаясь силой страсти этой женщины, силой ее желания. Она хочет его. Только его. Он знает это точно, здесь не нужны слова… Ровене стало неловко под его взглядом, этот взгляд действовал на нее, как физическое прикосновение.

— Встань у стены, — сказал он хрипло.

Она отошла, почувствовав спиной сквозь рубашку шершавость камня. Рубашка повлажнела от пота, джинсы стали влажные и тяжелые, телу было неприятно их прикосновение.

— А если кто-то появится? Ну что же, нас увидят, — ухмыльнулся Кребс, протянув руку и нетерпеливым рывком расстегнув ее джинсы.

Ровена вскрикнула и прижалась к стене. Улыбнувшись, Майкл подошел ближе и не отрываясь стал смотреть ей в лицо. А потом, стянув ее джинсы до колен, сдернул и трусы.

— И пусть увидят тебя такой, — сказал он, кладя правую руку на рыжеватый треугольник и чувствуя, как она горит от жажды. — И пусть увидят, как ты меня хочешь.

— Майкл, ну пожалуйста, — с трудом сумела выговорить Ровена. — Ну пожалуйста.

Он покачал головой, едва владея собой.

— Я хочу смотреть на тебя, вот здесь, у стены, освещенную светом ночи. Сними рубашку. Покажи мне груди.

Пальцы действовали неловко, тряслись и путались, она с трудом расстегивала пуговицы, попыталась справиться с крючком от лифчика. Для обоих это была сладкая мука. Наконец Ровена все сняла и стояла на фоне стены почти совершенно голая, с налившимися кровью сосками, плоским, трепещущим животом, в ожидании наслаждения. Он высился перед ней полностью одетый и больше не мог сдерживаться. Кребс кинулся к Ровене, покрывая поцелуями лицо, губы, шею, хватая за груди и торопливо расстегивая джинсы, освобождая плоть от тисков ткани, которая едва могла справляться с силой напора. Ровена в экстазе извивалась под его руками, не владея собой, как сумасшедшая, и расставляла ноги, шире и шире. Она мечтала об этом, даже занимаясь любовью с Джоном. Боже, неужели это счастье возможно, неужели сейчас свершится, повторится, и он, Майкл Кребс, единственная любовь ее жизни, снова соединится с ней в единую плоть? Ровена понимала — она не может жить без этого, и вот уже пальцы Майкла там, а потом, следом за ними, он вошел в нее.

— Майкл!

— Ровена! Моя дорогая!

Он начал двигаться, и она ощущала его в себе, он ласкал ее нутро, он хотел пригвоздить ее к стене, распять. Да, она согласна, она на все согласна, только бы это длилось бесконечно, долго, всегда. Она двигалась вместе с ним, Кребс чувствовал — она вся в его власти, вся, до последней капли, Ровена Гордон — эта потрясающая женщина — его, и возбуждался еще сильнее. Он хотел бы ее немного помучить, заставить подождать, умолять, но чувствовал — он не способен произнести ни слова, только устремлялся все глубже и глубже. Она всхлипывала и вскрикивала в экстазе, и он взорвался внутри нее, чувствуя, как всего себя, до последней капли, отдал ей. И удовольствие разлилось по телу, по каждому дюйму, от кончиков пальцев ног до затылка. Он прохрипел ее имя и прижал к себе.

33

— Извините меня, джентльмены, — сказала Топаз, тяжело поднимаясь из кресла, но стараясь держаться с достоинством, на которое только была способна.

Боже мой, иногда она ненавидит себя за эту беременность, думала она, смущаясь своей тяжелой, вперевалочку, походки, направляясь в туалет. И какой осел выдумал, что материнство — нечто сияющее и светлое? Наверное, этот дурак был холостяком или женоненавистником. О Господи!

На заседании присутствовали восемь мужчин и две женщины. Одну мадам — главу отдела кадров — можно не считать. Так что она, Топаз, единственная представительница верхних эшелонов власти компании. Конечно, здорово звучит, особенно сейчас, когда три раза в час ей приходится топать в туалет. Что ж, мочевой пузырь того требует, а уж ему она не может не подчиниться. Ладно, прекрасно. Она посмотрела на себя в зеркало: ну и вид. Поправилась на десять фунтов, лицо красное, щиколотки распухли, а ребенок в животе дико напрягает ее спину. Ноги сунуты в широкие сандалии «Доктор Скол».

Платье для беременных Топаз придумала себе сама, ибо те, что продавали в магазинах, почему-то были, как правило, омерзительного розового цвета или в цветочек. Лучшее, что смогла придумать Топаз, — широкие платья до щиколоток, цвета морской волны или просто черное или темно-зеленое, отделанное тесьмой у горла и на манжетах. Сегодня она нарядилась в платье цвета морской волны — наиболее деловое из всего нынешнего гардероба.

Да. Она похожа на слона. И Топаз вдруг почувствовала дикое раздражение при виде своих кудрей, разметавшихся по плечам. Она вынула бархатную ленточку из кармана и завязала хвост на затылке, а потом поковыляла обратно на заседание.

Директор «Америкэн мэгэзинз» Харви Смит, отвечающий за Западное побережье, коротко докладывал о положении дел в Лос-Анджелесе и о тех трудностях, которые им угрожали. За столом сидели и слушали — председатель Мэт Гуверс, Эли Лебер из «Лебер, Джейсон и Миллер», адвокатской службы компании, Дамиан Харт, главный финансист, Ник Эдвард и Джералд Квин, банкиры-инвесторы из «Моган Макаскил». Фирма наняла их в качестве консультантов «Америкэн мэгэзинз». Директор по продаже Эд Лазар, директор международного отдела Нил Брэдбери, директор маркетинга Ник Томсон, директор отдела кадров Луиза Паттон, директор всего Восточного побережья Топаз Росси.

Иными словами, собрались члены правления «Америкэн мэгэзинз» и ближайшие советники. Мэт Гуверс отказался приглашать кого-то еще, он даже поручил Луизе, как самой младшей по должности, вручить каждому под расписку уведомление о совещании.

Это было жизненно важное совещание для всей компании «Америкэн Мэгэзинз».

Компания оказалась в трудном положении.

— У нас серьезные проблемы, — продолжал Харви, когда Топаз села на свое место. — Западное побережье боится, что «Меншн индастриз» изменит суть «Америкэн мэгэзинз». Специалисты полагают, — он сделал жест в сторону Джералда Квина, — Коннор Майлз беспокоится только об увеличении прибыли. Мы думаем, он закроет все журналы, которые не дают дохода. Снизит качество изданий, запретив иметь дело с дорогими фотографами и авторами. Вопрос в том, как нам убедить его, что журнальный бизнес действует по другим экономическим правилам и здорово отличается от лесозаготовок или торговли продуктами.

Все сидящие за столом закивали.

— А что ты думаешь, Топаз? — спросил Гуверс.

— Я думаю, стоит побороться, — сказала она, — ведь если Ник и Джерри правы и у нас нет возможности убедить в чем-то «Меншн», никто из руководителей компании после перехода «Америкэн мэгэзинз» к «Меншн» не удержится на месте. Как произошло со всеми, кого поглотила «Меншн индастриз» до нас.

— Мы не можем бороться с «Меншн». Надо быть реалистами, — ответил Брэдбери.

— «Америкэн мэгэзинз» — большая корпорация, — согласился Лазар, — но «Меншн индастриз» — огромный конгломерат.

— Ну а кто не пережил подобного? Одну компанию поглощает другая… Это жизнь, — философски напомнил Дамиан.

Топаз поняла: поток аргументов против захлестнет ее. Но все равно она не уступит большинству. Не может. Как же так — получить власть и разрешить какому-то жадному конгломерату вырвать у тебя ее из глотки? Конечно, она могла бы найти работу в другом месте, у нее образцовая репутация. Но она слишком много вложила в «Импэкт», в «Экономик мансли» и вообще во все. Так что черта с два она уйдет отсюда просто так. И кто скажет, какие шансы были бы у нее в другой компании — в «Конде Наст», например?

Все они придерживаются страусовой политики. Если я спрячу голову в песок, то, поскольку я не вижу это чудовище, оно не видит и меня. Если я любезно обойдусь с мистером Майлзом, может, он отстанет от меня?

Но Топаз знала — они не правы. Если «Меншн индастриз» купит «Америкэн», ни один из членов правления не усидит в своем кресле. Ясно, как Божий день. Но эти люди не хотели понимать угрожающей реальности.

Топаз перехватила взгляд Квина, когда она возражала и призывала побороться. Ей показалось, парень понимает суть дела, и это еще больше уверило ее в собственной правоте.

— Слушайте, вы прямо готовы сдаться сразу! — нетерпеливо прервала она. — Да, им всегда удавалось задуманное. А значит, по закону средних чисел когда-то должна выйти осечка.

— Ну да, конечно, Топаз, — пробормотала Луиза, но в ее тоне явно прозвучало: гормоны.

— Ты занимаешься кадрами и ни черта не смыслишь в финансовых делах, — резко повернулась к ней Топаз, взъярившись от ее откровенного взгляда на большой живот. — Я руковожу шестью журналами и собираюсь заниматься этим и дальше. А если кто-то счастлив подлизываться к Коннору Майлзу и распрощаться с работой, пожалуйста. Но я не собираюсь.

Гуверс, сощурившись, понаблюдал за ней, потом повернулся к адвокату:

— Эли, с чего нам начать?

Тот развел руками:

— Прибегнуть к тактике проволочек. Блокировать бумаги. Снять с постов редакторов, не имеющих американского гражданства. Обычные приемы.

— Так, приступаем немедленно, — сказал председатель. — Он повернулся к банкирам. — Мы нанимаем «Моган Макаскил» представлять нас, как и договорились. Топаз, Дамиан и я будем связующим звеном с компанией. Харви, ты, Эд и Нил приготовите всю статистику и все выкладки, попытаемся убедить любого хищника или очень усердного мошенника, что у нас дела даже лучше, чем кажется.

— Так я не понял, — сказал Нил, — что мы выбираем — борьбу или переговоры?

— И то, и другое, — ответил Гуверс. — В этой ситуации надо испробовать все.

Топаз посмотрела в окно на Манхэттен, на линию небоскребов, сиявших на солнце. Она сидела в новом ортопедическом кресле, которое Джон настоял купить по мере развития ее беременности.

Рядом лежал тонометр, предполагалось, она каждый день станет измерять давление. Но этого она терпеть не могла. Беременность, стресс на работе, их сочетание… О, у Джо давно был бы припадок.

Вот он бы, он бы попытался узнать, что такое быть беременной, когда одна компания собирается проглотить другую. Так что сейчас, подумала Топаз, на ней двойной груз.

В город приходило лето… Она замечала его приход даже из своего гнезда с кондиционером. Солнце вспыхивало на маленьких машинках внизу, его лучи отражались на поверхности Гудзона. Топаз любила лето, даже очень жаркое. А это лето для нее особенное — в августе она станет матерью…

И вдруг настроение Топаз поднялось. «Ребенок… Мой ребенок… — подумала она, и вдруг благоговение охватило ее. Она с нежностью положила руки на живот, надеясь почувствовать движение, ее захлестнуло огромное чувство любви и счастья. — Ребенок Джо, наш ребенок… На кого он похож? Какой он? Она искренне надеялась, что ребенок будет черноволосым, с голубыми глазами… Интересно — мальчик или девочка? Джо очень хотел выяснить, но Топаз настояла — нет. Всему свое время».

— Я хочу сюрприз, — ответила она, когда доктор Мартинес задала вопрос, не хотят ли они узнать.

— Но мы бы тогда заранее подготовили комнату, правильно выбрали цвет, — умолят Джо.

Топаз только мотала головой.

Они сделали ультразвук в три месяца, и все. Топаз не хотела, чтобы Джо без конца спрашивал: «Он шевелится?» — «Да, она шевелится, мистер Голдштейн».

Когда доктор Мартинес приложила стетоскоп к большому животу и они услышали легкое приглушенное сердцебиение, Джо, этот большой крупный мужчина, расплакался. Потом застыдился собственного немужского поведения и четыре часа подряд смотрел футбол по телевизору, а когда она пыталась подшутить над ним, сердито огрызался.

Быть более заботливым, чем ее муж, невозможно. Он открывал перед ней двери, не позволял поднимать ничего тяжелее чашки кофе. Словом, обращался с ней, будто она сделана из тончайшего фарфора. Сперва Топаз раздражалась, но месяцы шли, и она смирилась с постоянной заботой, тем более что живот ее стал невероятно тяжелым, он, точно пудовые гири, отягощал и спину, и ноги. Топаз не сомневалась — ребенок на руках не казался бы таким тяжелым.

На столе зазвонил телефон. Городской. Топаз улыбнулась. Джо всегда звонил ей в это время. Каждый день.

— Как дела?

— Прекрасно, — ответила Топаз, глядя на яркое голубое небо. — Вечером расскажу подробней.

Сегодня у них визит к доктору Луизе Мартинес, она снова пропальпирует живот. Вообще-то Топаз полагалось сделать кучу анализов, но после ультразвука она обошлась только самыми необходимыми, и ее карточка была практически чиста. Что делать, Топаз чрезвычайно занятая беременная.

— Слишком много всего, чтобы рассказать по телефону? — спросил Джо, и поскольку Топаз не ответила, он помрачнел. — Терпеть не могу, когда они там заставляют тебя нервничать. Неужели не видят, что ты беременная.

— Джо, абсолютно все видят, что я беременная, — сказала Топаз, представив себе, как ее муж звонит Коннору Майлзу и кричит на него, чтобы тот подождал месяца три.

— Ну ладно, хорошо, только не перетрудись, — проворчал он. — Я люблю тебя.

— Я тоже, — весело ответила Топаз.

— Топаз, — сказал Мэт Гуверс, заглянув к ней, — зайди ко мне, пожалуйста, на пять минут.

Она кивнула.

— Джо, до вечера.

Мэт Гуверс видел, какой счастливой выглядит его молодая директриса, но держался умно, делая вид, что ничего не замечает. Росси совершенно ясно дала понять — она не хочет к себе никакого особого отношения в связи с ее положением, и несмотря на всякие гормоны, мочевой пузырь, ноющие ноги, она сидела на своем месте и держалась за него обеими руками. Он понимал: некоторые коллеги воспринимают это как упрямство, но Гуверс не был уверен. Топаз только что закончила работу над программой по перестройке компании, и хотя на дворе уже девяностые годы, материнство — все еще опасное дело для деловой женщины с амбициями. Могут и потеснить.

Трудно выглядеть уверенной и стойкой как кремень, когда ты в положении, думал Гуверс, глядя на вплывающую в его кабинет Топаз. Он совершенно ясно понял, что имела в виду Луиза Паттон на правлении, когда Топаз сорвалась, и ему понравилось, что Росси отказалась принять этот намек.

Она ко всему относится правильно, подумал Гуверс, и потом, честно говоря, сейчас он не хотел бы оказаться в окружении слабых игроков.

— Садись, — предложил он.

Топаз подтащила стул к столу из орехового дерева, стоявшему в середине роскошного кабинета Гуверса. Спиной к стеклянным стенам сидели Квин, Эдвард и Харт. Перед ними лежали финансовые расчеты.

— Основные меры защиты, Топаз, — сказал Дамиан Харт, передавая листки. — Цифры, меры по реорганизации компании, которые делают невыгодным ее поглощение другой компанией…

— Мы только что узнали: ваша компания не единственная, на которую посматривает «Меншн», — добавил Эдвард. — Они хотят проглотить группу радиостанций в Калифорнии и большую фирму звукозаписи.

— Радиостанции… — как бы размышляя вслух, произнесла Топаз. — А не собираются ли они внедриться в федеральную комиссию связи, в их правление, в их сферу, приобретая радиостанцию и издательскую компанию? А еще какие-нибудь редакции журналов они присмотрели?

— Да, маленькие, — ответил Квин.

— Попятно. Но сколько их? — поинтересовался Гуверс. — Можем ли мы воспользоваться антитрестовским законом?

— А какая фирма звукозаписи? — вдруг тихо спросила Топаз.

Слова банкира сперва не дошли до нее.

Не может быть. Не может быть. А вдруг может?

— «Мьюзика энтертейнмент». Но там никого не волнует издательское дело. И если мы собираемся нацелиться на антитрестовский закон, они нам не помощники.

Топаз отпила глоток кофе.

— Вот здесь-то вы и ошибаетесь, — сказала она.

Солнце садилось за 5-ю авеню, когда Топаз и Джо появились в клинике доктора Мартинес. В лифте они держались за руки, а когда, кроме них, никого в кабине не было, целовались и нежно гладили друг друга. Джо обнял Топаз, как бы защищая ее от всех неприятностей.

Начиная с медового месяца они то ссорились, чуть не дрались, как кошки, то не могли и минуты пробыть друг без друга. Джо появлялся в «Америкэн мэгэзинз» в ту же минуту, как только Топаз говорила, что она закончила дела. Топаз отменяла договоренности на ленч, вскакивала в такси и неслась в Эн-би-си, чтобы побыть с ним. Он посылал ей без всякой причины цветы. Она часами ходила по антикварным магазинам, выискивая что-нибудь симпатичное, связанное с бейсболом, на память. Они были так влюблены друг в друга, что походили на пьяных. Топаз вообще свой первый месяц после свадьбы на работе провела в дымке эротизма, постоянно думая только о Джо. Она опасалась, не догадается ли кто-нибудь: столь сильное сексуальное желание невозможно скрыть, оно способно прожечь костюм Анны Клейн и выставить ее голой на всеобщее обозрение.

Самая незначительная деталь могла возбудить Топаз. То она пройдет мимо порога, где кричала на Джо, то войдет в редакцию «Уик ин ревью». А однажды она явилась на заседание правления впервые в новом качестве и была просто потрясена воспоминанием: на этом столе они занимались любовью; видение так поразило ее, что подкосились ноги и она быстро села — красная и ослабевшая.

Как-то ей позвонил Голдштейн.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она и почувствовала — только от звука его голоса ей захотелось… Она вспомнила утреннее прощание, и воспоминание об этом пронеслось перед ее мысленным взором как неприличный фильм.

— Как ты? — спросил он.

— Прекрасно. А ты? — она старалась говорить односложно, чтобы не выдать себя.

— Топаз, ты превращаешься в желе, — нарочито строго сказал Джо.

— Да, — ответила она, оглянувшись, не смотрит ли кто.

— Может, мне повесить трубку?

— Да.

В тот вечер, когда они вернулись домой, Джо принес желе и мороженое и захотел все это есть с ее живота. Тогда еще плоского.

Их ссоры — тоже целая эпопея. Они ссорились из-за того, как оба мною работают. Из-за того, что Топаз вряд ли стоит вести машину по дороге на работу. Из-за отпуска по беременности: брать ли отцу отпуск вместо матери или нанять няню.

— Шесть недель недостаточно, — продолжал уверять Голдштейн. — Ты будешь привязана к ребенку по крайней мере три месяца.

— И ты еще осмеливаешься говорить мне, что я буду привязана! — выпалила в ярости Топаз. — Мне его носить девять месяцев! Я чувствую каждый его удар. И если ты хочешь сидеть дома три месяца на привязи — давай! А от меня не жди, что я превращусь в Мэрилин Куэйл.

— Не смеши, — сердито возражал Джо. — Я не могу оставаться дома. Я занят на Эн-би-си.

— А я занята в «Америкэн мэгэзинз».

— Да что ты? А я и не знал, — парировал он.

Но назавтра огромный букет белых роз появился у нее в кабинете вместе с прямоугольным пакетом. Она раскрыла его, там лежал фильм «Миссис Даутфайр».

Элиза, наблюдая за лицом своей начальницы с доброжелательной завистью, качала головой: «Они друг друга доконают».

Работать становилась все труднее — Топаз тяжелела день ото дня. Джо делался нежнее и нежнее. Парадоксально, но теперь Топаз ощущала себя уязвимой, он меньше проявлял свое желание, он хотел оберегать ее и защищать, она не могла не ценить этого, но у нее возникла неуверенность. А через шесть месяцев придется вообще отказаться от радостей занятия любовью, что очень сильно беспокоило Топаз.

— Боже мой, ну сколько раз можно повторять, — говорил Голдштейн, заставая ее рыдающей в ванной по утрам. — Я ничего не имею против. Я подожду, пока кончится срок, три месяца — это ничто.

— А Джейн? Она такая хорошенькая и такая тоненькая…

— Джейн? Моя помощница? — повторил Джо, стараясь не расхохотаться. Секретарша, маленькая, как мышка, с аккуратно и коротко подстриженными каштановыми волосами, жена и мать троих детей. — Ты ревнуешь к Джейн?

— Да, — безутешно рыдала Топаз. Она помнила каждое прикосновение мужа, когда они занимались любовью. Страсть, охватившая их после первого раза, не угасала ни на день. Джо оказался мужчиной больше, чем все, кого она знала до него. И как он может обходиться без секса и сохранять верность женщине, похожей на пляжный мяч?

— А ты помнишь День Благодарения? — прошептал он, обнимая ее.

Топаз кивнула. В ноябре, когда они ехали к его родителям в Коннектикут, три раза припарковывались, потому что Топаз приставала к Джо, когда он вел машину. В конце концов они притормозили у края кукурузного поля, разложили ее пальто и занялись любовью прямо на жнивье, целуясь и катаясь как безумные. А потом полчаса отряхивали одежду. Джин Голдштейн была в ярости, когда они заявились в дом поздней ночью. «Движение просто сумасшедшее, мама», — объяснял Джо, целуя старушку в щеку, надеясь, что она не заметит царапины у него на шее.

— Я помню, — хохотнула Топаз.

Джо поцеловал ее в висок очень нежным чувственным поцелуем, и Топаз уловила его горячее и искреннее желание.

— Ни одна женщина не может сравниться с тобой, никогда и ни в чем. Даже если бы я не любил тебя больше жизни, я все равно не смог бы найти тебе замену.

И в этот момент она считала себя самой счастливой из всех жен на свете.

Тревоги на время забывались, и Топаз снова чувствовала себя хорошо.

— Входите, — раздался приятный голос доктора Мартинес. Топаз и Джо вошли, как всегда, держась за руки. Указав им на кресла, доктор бросила быстрый взгляд на Топаз. — Как дела? Какие проблемы?

— Никаких, — солгала Топаз, перебираясь на кушетку.

Доктор удивилась:

— Что? И никакого напряжения в спине? Вы уже довольно крупная.

— Ну, может, немного, — согласилась она.

— У жены на работе сейчас очень напряженное время, — твердо сказал Джо. — Она там чуть не главный человек по реорганизации. И я думаю, ей следует отдохнуть.

Доктор Мартинес подавила улыбку. Голдштейн и Топаз Росси были ее самыми значительными клиентами, настоящая манхэттенская солидная пара. Они оба ей нравились. Топаз обычно звонила и просила не говорить Джону о подскочившем давлении, Джо умолял подействовать на Топаз и заставить ее отдыхать каждый понедельник.

— Ой, если он узнает, он начнет паниковать, — стонала Топаз.

— Она думает, что я сексист! — выпаливал Голдштейн. — Вы должны помочь, Луиза.

— Ну, давайте посмотрим, Топаз, — спокойно сказала Луиза Мартинес. — В последний раз мы пальпировались в три месяца. Так? Прошло много времени. Я думаю, пора сделать побольше анализов.

Она приложила прохладную руку к раздувшемуся животу Топаз и аккуратно принялась мять. Через несколько секунд резко остановилась, взглянула на Топаз и начала все сначала и медленнее.

Джо побелел:

— Что случилось? Что-то не так с ребенком? С Топаз?

— Нет-нет, совсем не то, — ответила Луиза Мартинес. — Но я думаю, вам лучше все же сходить на ультразвук.

— Зачем? — спросила Топаз, заволновавшись. — Вы что-то обнаружили?

— А реорганизация, которой вы занимаетесь, — это очень важно? — спросила доктор пациентку.

— Нет, — ответил Джо.

— Очень важно, — сказала Топаз, — и не может быть и речи, чтобы мне от этого отстраниться. Ну разве что по медицинским показаниям.

— Нет, ничего страшного. Но я бы советовала отдыхать как можно больше и избегать ссор, — она строго посмотрела на Джо. — Отдыхать как можно больше.

Доктор Мартинес улыбнулась молодой паре.

— Ну, в общем-то поздравляю, — сказала она. — У вас двойня.

Когда муж заснул, Топаз Росси продолжала лежать на спине на шелковых простынях, уставившись в пространство.

Она устала, но не могла остановить ход мыслей.

«Двойня. Элеонор и Мария. Джо-младший и Марко.

Элеонор и Джо.

Коннор Майлз. Никому не удавалось остановишь его до сих пор. И эти хотят вручить ему «Америкэн» на блюдечке с золотой каемочкой. А рожать двух детей, наверное, тяжелее? Может, мне все прекратить? Нет, я не могу прекратить… Боже мой, ну почему все так совпало? Гуверсу это не понравится. Он полагает, я готова отстраниться от дел. А может быть, это и так. Он же видел, что мы делали с «Импэкт». Может быть, если бы у меня были необходимые данные, я могла бы работать и дома…

Антитрестовский закон. Возможно. Мы же не маленькая компания, мы не «Пит-групп», и можем позволить себе нанять «Моган Макаскил»… Но нам нужна помощь.

В конце концов, черт побери, я не суперженщина.

Я устала…

А эта проклятая сука…

Если бы я могла спасти компанию, может, сменила бы на посту Гуверса. Харви хочет это место, но он готов сдаться. А Гуверсу очень не нравится такое отношение.

А почему она должна помочь мне? Она же ненавидит меня.

Нет, вы только поглядите, как она скакнула, когда ей представился второй шанс… Мы им нужны. Торговля. Бизнес…

Я хочу сохранить свою работу. Я люблю свою работу.

А может ли женщина действительно иметь все?»

Топаз осторожно спустила с кровати ноги. Взяла атласный халат, надела и потопала в кабинет. Включила компьютер. На экране высветилось время: 12.45 ночи.

Она нашла файл с адресами и телефонами, нашла нужный номер и набрала.

Ответивший голос не был сонным.

— Алло?

— Привет, Ровена, — сказала Топаз.

34

Ровена Гордон никогда не была столь могущественной, известной и богатой. Она президент «Мьюзика уорлдвайд», первая женщина на таком высоком посту в бизнесе звукозаписи. Она — половина блистательной голливудской пары. Она продала собственную фирму, получив при этом личную прибыль в шесть миллионов долларов, о ней писали в «Ньюсуик» и «Форбс», о ее появлениях в обществе с Джоном Меткалфом сообщали Марисса Мэттьюз и Лиз Смит.

Но в то же время Ровена Гордон никогда не испытывала такого напряжения.

День и ночь она боролась с цифрами, пытаясь повернуть финансовые данные так, чтобы компания не казалась слишком привлекательной, искала юридическую защиту компании. Ровена, Сэм Нил и Ганс Бауэр делали все, чтобы не слишком понравиться Коннору Майлзу, который пачками скупал акции, где бы только их ни находил, скрывая свой истинный интерес за сетью холдинговых компаний и фальшивых дочерних предприятий.

Ровена Гордон никогда не чувствовала себя такой несчастной.

— О чем ты думаешь? — спрашивал ее иногда Джон, закончив заниматься с ней любовью. Она, повернувшись, целовала его и шептала:

— Ни о чем.

Майкл. Майкл.

— Испания была ошибкой.

Ровена Гордон сидела напротив Майкла Кребса в отделанном дубом «Плаза», пила прекрасный коньяк, пытаясь казаться как можно самоувереннее. На ней платье от Адриенны Виттадини из текучего персикового шифона, туфли от Стюарта Вейцмана, сапфировый браслет, соответствующий кольцу.

Майкл был в джинсах и черном свитере, потрепанных спортивных башмаках, но от него исходило ощущение власти и мужественности. Она из последних сил пыталась скрыть свою реакцию на его присутствие.

— Нет, — сказал он категорически. — Испания не была ошибкой.

О, как трудно, подумала Ровена. Действительно, очень трудно. Майклу пятьдесят, но у него все такие же сбивающие с ног черные глаза, такие же волосы — соль с перцем, такое же мускулистое тело — результат неустанной заботы о нем. И что бы она ни делала, ей не удавалось подавить свои чувства: Майкл Кребс оставался для нее самым желанным мужчиной в мире. Но, выражаясь на языке романов, Майкл должен уступить Джону Меткалфу. Иногда она чувствовала, как у нее перехватывает дыхание от красоты Джона, но сексуальность Майкла висела в воздухе как аромат духов.

Она заметила его пристальный взгляд.

— В чем дело?

— Я просто думаю, как горжусь тобой, — сказал Кребс.

— Спасибо, — улыбнулась Ровена, злясь на собственное разочарование от ответа Майкла.

Да ладно, Ровена, он никогда не лгал тебе. Никогда не играл, он всегда говорил, что не любит, не полюбит, что ты просто его друг и все.

— И еще я думаю, как мне хочется, чтобы ты вернулась обратно, — добавил он, не глядя на нее.

— Брось, Майкл, ничего такого ты не имеешь в виду, — ответила Ровена.

— Нет, именно это я имею в виду, — сказал он. — Я действительно хочу.

— Ты любишь меня? — спросила Ровена, презирая себя за проявленную слабость.

Майкл боролся с собой. Насколько легче было бы сказать «да», и тогда она уже никогда бы не смогла отвергнуть его.

— Нет, — сказал он, — я не люблю тебя. Но я хочу тебя. Я скучаю без тебя. Я скучаю, когда не вижу оргазма по шкале Ровены.

— У меня другой, — сказала Ровена.

— Но тебе же нравилось? Нам было с тобой хорошо.

— Да, нам было очень хорошо, — согласилась она, решив, что должна оставаться спокойно-собранной. — Но я теперь с Джоном.

— Ну и что? — спросил Кребс.

— Что ты хочешь этим сказать — ну и что? — выпалила Ровена. — Я не собираюсь его обманывать.

— Да ты даже в глаза мне прямо смотреть не можешь, — сказал он и начал оглядывать ее медленным, чувственным, оценивающим взглядом.

Ровена ярко покраснела. Он прав, черт побери, она не смеет посмотреть прямо на него.

— Ну ладно — расскажи мне о Джоне, — попросил Кребс, как бы заводя беседу. — С ним хорошо?

— Да. Очень хорошо. Вот что, хватит, Майкл. Я не хочу говорить с тобой о Джоне.

— А он тебя удовлетворяет?

— Да, удовлетворяет, — с вызовом заявила Ровена. Майкл Кребс все еще смотрел на нее. — Кончай.

— Ну так взгляни на меня. Ну, Ровена. Если твой любовник тебя удовлетворяет, то почему ты боишься посмотреть мне прямо в лицо?

Она взглянула на него.

— Ну что? А теперь хватит об этом.

Но она возбудилась. Боже мой. Это убивает меня.

— А он, должно быть, ничего себе мужик, если способен удовлетворить тебя, — безжалостно сказал Майкл. И добавил: — Значит, ты кончаешь с ним так же, как и со мной?

Ровена уставилась прямо перед собой, окаменев.

— Это правда, да? — продолжал давить Майкл. — Так же, как со мной?

— Да, — резко ответила Ровена. — А теперь заткнись.

Майкл взял ее за подбородок и резко повернул лицо Ровены к себе. Прикосновение Майкла пронзило ее, как удар электрического тока.

— Ты второй раз уже лжешь, — сказал он. — Мне это не нравится.

— Все кончено, — сказала она.

— Я могу организовать наверху комнату, прямо сейчас, — сказал Майкл, будто между ними не было никакого разговора. — Я могу отвести тебя туда и заняться тобой на столе. А могу и на полу…

Ровена посмотрела на фруктовый салат, к которому даже не притронулась, сознавая, как сильно краснеет от желания.

— Пожалуйста. Ты должен отпустить меня, Майкл.

— Нет, — ответил он.

— Что ты хочешь? — требовательно спросила Ровена, подняв голову и поглядев ему прямо в лицо. — Что ты от меня хочешь? Я добилась успеха. У меня связь с другим человеком. А ты думаешь, я вернусь к тебе и испорчу всю свою жизнь? Но почему? Для чего? Это ведь уже не просто секс, как ты меня всегда пытался убедить.

— Ты очаровательна, Ровена, — сказал Майкл.

Ровена на секунду закрыла глаза. Даже через стол она ощущала его жар, как от открытой печи.

— Да ты любишь меня, Майкл, — сказала она.

— Нет.

— Да, любишь. Любишь. — А потом встала и вышла.

Майкл. Майкл. Майкл.

Это стало наваждением. Даже когда она готовилась к свадьбе, позировала перед фотографами, беспокоилась о «Мьюзика», его имя молотом стучало в голове. После ослепляющего беспамятства в Барселоне, после того экстаза она уже не в силах была выкинуть его из головы.

Уезжая из Нью-Йорка, Ровена как бы уезжала от него. Внезапное поражение в бизнесе и знакомство с женой Майкла стало двойным ударом, от которого она тогда свалилась.

«Каухайд» вернула самообладание. «Каухайд» позволяла работать день и ночь. Ее фирма дала ей то, в чем она видела смысл борьбы. Работа помогла забыть Майкла Кребса, позволила почувствовать влечение к Джону и снова учиться находить удовольствие в сексе с кем-то еще, кроме Майкла Кребса.

Но сейчас она возвращалась в Нью-Йорк — в его город, к работе с его музыкальной группой, к работе с ним, а значит, к повседневным бесплодным попыткам сопротивляться.

Она слишком любила Майкла. До боли.

И так жаждала его, что хотелось кричать. Однажды утром по дороге на работу Ровена поймала себя на том, что свернула с пути и поехала на Тортл-Бей, где он живет. Она припарковала «мерседес» в нескольких ярдах от дома Кребсов, сидела и просто смотрела. Шесть утра. Улицы, обсаженные деревьями, совершенно пустынны в предрассветной мгле. Минут двадцать она пробыла там, потом отправилась своим путем.

Ровена понимала — это ненормально. И нечестно, неверно по отношению к собственному партнеру.

Кребс никогда не хотел признать, что у них роман. «Просто два друга, у которых хорошо получается с сексом», — пожимал он плечами.

Она расспрашивала его обо всем — о братьях, о бесчувственных родителях, школе, колледже, о том, как он потерял невинность. Все даже отдаленно имевшее отношение к Майклу Кребсу было бесконечно интересно ей.

Смешно, но ей хотелось, например, поехать туда, где у отца Майкла медицинская практика, записаться к нему на прием. Посмотреть на Дэвида Кребса. Или найти художественную галерею, где работает Дебби, и еще разок взглянуть на жену Майкла.

Ничего такого Ровена, конечно, себе не позволяла. Каждую неделю она летала в Лос-Анджелес, старалась, насколько это возможно, избегать Майкла и работала, пытаясь отстоять компанию Джоша Обермана. Она страстно хотела остаться наверху лестницы.

А что еще делать — если сказки не сбываются? Ты вдруг находишь его, любовь всей своей жизни, а он принадлежит кому-то другому?

— Я думаю, что положение серьезное, — мрачно произнес Ганс Бауэр.

— Да ладно, мисс Марпл, — резко ответил Джош Оберман. Он сидел во главе стола, за которым собралось правление «Мьюзика», и смотрел на фотокопию письма, адресованного Ровене Гордон адвокатами «Вэддингтон, Эдварде и Харрис», — эта фирма представляла интересы «Меншн индастриз».

За окнами Центральный парк купался в солнце. Солнечные лучи отражались в комнате на всех наградах, развешанных на стенах, и, если смотреть на них под определенным углом, слепили глаза. Ровена любила это время дня. Диск «Обещания» Роксаны Пердиты сиял золотом, поблескивал полированный пол красного дерева, серебром отливал весь огромный набор — от «Хит-стрит» до «Зенита» «Атомик масс». И блестели все двадцать дисков из платины.

— У нас целая куча чертовых проблем. Понимаете ли вы, что наша компания может развеяться как дым? Боже мой, а я должен сидеть и смотреть, как все ускользает из моих рук в руки какой-то кучки бухгалтеров, — брызгал слюной Оберман. Он выглядел сегодня гораздо старше, и даже седины прибавилось с тех пор, когда Ровена видела его в последний раз. Или это ей только кажется?

— Но ведь можно найти какой-то выход, — пробормотала она.

— Очень сомневаюсь, — сказал Ганс Бауэр, и даже, казалось, с ноткой удовольствия в голосе. — В письме сказано совершенно ясно. Если мы будем продолжать вставлять пункты, оговаривающие особые условия для ключевых артистов, они привлекут нас к ответственности. Они владеют долей, и у них есть право посадить вместо неквалифицированных специалистов квалифицированных. Наши адвокаты считают, что мы проиграем дело, если вступим в борьбу.

— Нет, им не победить «Атомик масс», — сказала Ровена резко. — Я нашла группу, сделала ее, их менеджер — моя подруга, я помогала в каждом шаге их карьеры, начиная от производства пластинок и кончая гастролями. И если «Мьюзика» хочет заполучить меня обратно, я законно и с полным основанием заявляю: требую оговорить особые условия для артистов.

— Ты, должно быть, права. Но тогда судебное дело растянется на годы. А они могут наложить судебный запрет на выпуск третьего альбома «Атомик», — указал Морис Лебек.

— У нас есть возможности…

— У «Меншн» их больше.

— Мы должны бороться. Зачем им компания по изготовлению дисков, Морис? На кого еще они нацелились? Может, удастся защититься общими усилиями? — спросила Ровена.

«Боже мой! Как будто эти подонки хоть немного думают об артистах! Они владеют акциями и хотят быть богатыми. Ну что ж, к черту все это. Я просто добьюсь своего», — подумала она со злостью.

— Есть один момент, который может сыграть нам на руку, — вмешался Оберман. — Коннор Майлз — южноафриканец. Закон, запрещающий иностранцам владеть национальными компаниями средств массовой информации, еще никто не отменял.

— Но он касается действительно средств массовой информации, но не дисков, — уныло бросил Якоб Ван Риис.

— Значит, мы покупаем радиостанцию, покупаем три радиостанции, — пожала плечами Ровена.

— А они обратятся в суд, — возразил Лебек.

— А на кого еще они нацелились, Ганс? Разве не ты говорил мне, что у них есть еще кое-кто на примете? — спросил Джош.

Главный финансист раздраженно пожал плечами.

— «Радио прайм» в Калифорнии, четыре или пять маленьких издательств, ежедневная газета в Чикаго и «Америкэн мэгэзинз».

— Этот парень считает, что Соединенные Штаты — супермаркет! — вне себя от ярости сказал Оберман. — Он собирается купить «Радио прайм» и нас, всех вместе? Так сколько же у него денег в конце концов?

— Достаточно, — хором сказали Бауэр и Лебек.

— Я бы хотел указать на то, что «Мьюзика энтертейнмент» не американская компания, — добавил Ван Риис, с кислым видом взглянув на Ровену. — Мадам президент, может быть, забыла об этом, постоянно работая в Нью-Йорке. Но «Мьюзика» зарегистрирована и в Голландии.

— А какая разница? — спросил Оберман и уставился карими глазами на Ровену, игнорируя остальных присутствующих. — Антитрестовские законы?

— Спросите адвоката, — ответила президент. — И банкиров-инвесторов.

Оберман кивнул и поморщился.

— С вами все в порядке? — спросила Ровена.

— Конечно, — ответил старик, снова слегка поморщившись. — Это изжога. Ничего особенного.

Он повернулся к мужчинам за столом и жестом отпустил их.

— На сегодня пока все.

Бросив на нового президента недружелюбный взгляд, Морис Лебек, Ганс Бауэр и Якоб Ван Риис удалились.

— Ровена, можешь задержаться на секунду? — спросил Оберман, дотронувшись до нее старческой рукой.

— Конечно.

Джош проследил взглядом, как закрылись тяжелые блестящие двери комнаты; Лебек, выходивший последним, плотно прикрыл их за собой.

И тут же Оберман резко произнес:

— Гордон, я не хочу, чтобы эти типы приближались даже на десять шагов к нашим банкирам-инвесторам.

Ровена кивнула. Ее сверкающие волосы падали на воротник цвета бургундского вина, это платье от Герве Легера она надела специально на совещание. Легера в Париже называют королем облегающих вещей. Платье обтягивало ее талию, такую тонкую, что можно обхватить двумя пальцами, подчеркивало маленькие груди и аккуратные бедра. Толстый золотой браслет дополнял наряд. Эта одежда очень хороша для работы, но в ней было что-то сексуальное, скрывавшееся за скромным покроем и дорогой тканью.

Оберман слегка улыбнулся. Хорошо зная Ровену, он понимал — она намеренно издевается над другими директорами и одевается так, чтобы те не испытывали радости от того, что должны отчитываться перед женщиной. Да еще моложе их всех.

Здравомыслящие сотрудницы ходили в ультраконсервативных костюмах, в пиджаках нейтрального цвета с квадратными плечами. Ровена намеренно подчеркивала свою женственность — вот вам, мальчики.

Оберману это нравилось. Девчонка никогда и никому не лизала зад.

— Я думаю то же самое, — согласилась она. — Они хотят, чтобы нас купили. Ганс Бауэр меня вообще ненавидит.

— Да Бог с ним — он и за меня не голосовал. Так кого мы наймем? «Моган Макаскил»?

— Не уверена. Мне кажется, к ним кто-то уже обратился, — ответила Ровена.

Он заметил ее озабоченность — тонкими пальцами она постукивала по столу, зеленые глаза как бы подернулись туманом.

— Давай-ка выкладывай, детка, — велел Оберман, снова поморщившись.

— Да я думаю о наших товарищах по несчастью, кого, как говорил Ганс, планирует купить «Меншн индастриз», — задумчиво произнесла Ровена и откинулась назад вместе со стулом. — Полагаю, мне надо кое-куда позвонить.

— Во всяком случае, дай мне знать, когда решишь насчет инвестиционного банка, — сказал Джошуа Оберман.

И лишь вернувшись в свой номер в «Пьере» и увидев на столе экземпляр «Экономик мансли», он понял, что Ровена имела в виду.

«Америкэн мэгэзинз». Они пытаются купить «Америкэн мэгэзинз» тоже, думала Ровена, направляя «мерседес» вниз по 2-й авеню.

Был поздний вечер, город таял под светом ярких уличных фонарей и неоновой рекламы, она возвращалась после длинного ужина с Барбарой Линкольн. Невеселая встреча.

— Мы требуем особых условий для ведущих артистов, отдельное положение контракта. Мы не хотим, чтобы Джош Оберман наблюдал, как «Мьюзика» превращается в ничто, — сказала подруга, когда они принялись за жареного фазана. — У мальчиков звездный час. Я не могу гарантировать, что он будет длиться вечно, и должна думать об их будущем. Если «Меншн индастриз» покупает вас, мы уходим. Даже если мне придется распустить группу, смешать музыкантов с другими, поменять клавишников.

Ровена пожала плечами. «Мьюзика» без «Атомик масс» — и подумать немыслимо.

Я должна остановить это. Не допустить.

С боссом, который слишком стар, чтобы понимать, что делать.

С правлением, которое уже готово служить Коннору Майлзу, с компанией, слишком маленькой, чтобы противостоять этому хищнику.

Они пытаются выкупить и «Америкэн Мэгэзинз».

Она только что запустила «Импэкт»… Так что вряд ли ее радует такой поворот событий.

Но она пошлет меня к черту.

Ну в общем-то я это заслуживаю.

Когда Ровена брала почту у привратника, решение уже пришло.

Джон любит ее — это хорошо. И он ей нравится. Так что никакой катастрофы нет.

Но должна же быть страсть в жизни, то, что ты любишь изо всех сил. Ради чего готов терпеть страдания и унижения. Что-то заставляющее не просто жить, а что делает жизнь живой. И без Майкла Кребса «Мьюзика» — это все, что у нее осталось. Ровена вошла к себе, повесила пальто и включила автоответчик.

Джон. Джош два раза. Она может позвонить ему и утром. Зак Фриман из Берлина просто сказать «привет». Приятно, подумала Ровена, проходя через комнату, чтобы взять трубку внезапно зазвонившего на столе телефона.

Какого черта, кто может звонить мне среди ночи? Неужели снова Оберман?.. Хотя для него нет понятия — нельзя.

— Алло?

Секундная пауза — и в этот момент Ровена совершенно точно поняла, кто это.

— Привет, Ровена, — сказала Топаз Росси.

35

Никто в загородной таверне «Белая лошадь» не обращал на них внимания. И с какой стати? Беременная женщина с подругой пили фруктовый сок в летний полдень.

Именно на это они и рассчитывали.

— Гриль-бар во «Временах года»? — сперва предложила Ровена.

— Шутишь! Там полно народу из шоу-бизнеса и с Уолл-стрит. Появиться там — все равно что дать объявление в «Таймс», — фыркнула Топаз. — А как насчет «Ривер-кафе»?

— Я знаю очень многих, кто ходит туда на ленч, сказала Ровена. — Может, найдем что-нибудь совсем неприметное.

— Прекрасно, — спокойно ответила соперница. — Есть одно местечко, что-то вроде паба. Такие существуют и в Штатах. Оно в Виллидж. Таверна «Белая лошадь» на Гудзон-стрит.

— Завтра в три, — согласилась Ровена.

И они повесили трубки.

Ровена оделась обычно: черные джинсы, белая блузка от Донны Каран, желто-коричневые ковбойские ботинки. Она подумала, взять ли записи по «Меншн», потом решила — не стоит. Если они не договорятся о сотрудничестве, одному Богу известно, как Росси воспользуется информацией.

В такси она размышляла о Топаз. Удивительно, как они одинаково мыслят. Она сама бы позвонила в «Америкэн мэгэзинз» на следующий день, если бы Топаз не успела первая. Значит, это единственный путь. «Мьюзика энтертейнмент» самостоятельно не выстоит в противоборстве с таким огромным капиталом. И «Америкэн мэгэзинз» тоже. Но попытка «Меншн» закупить сразу две их компании — в общем-то дело непростое. Так что, может, вместе они до чего-нибудь додумаются.

Может быть.

Больше рассчитывать не на что. Ровена нутром чувствовала: Топаз Росси всеми силами станет бороться за свой кусок — «Америкэн мэгэзинз», как и она за «Мьюзика». Хотя…

Обе соперницы в течение нескольких лет ссорились на виду у всех.

Обе только что добрались до вершины своей карьеры.

У обеих за спиной опыт общения друг с другом, доводивший до боли в сердце.

Обеим скоро за тридцать, однако по части финансовых дел они еще дети. Но как профессионалы высокого класса в своей сфере, они готовы сражаться до последнего.

Творческие личности, в конце концов. Но так ли уж нужно это качество в данной ситуации…

Топаз осторожно вышла из такси, дала на чай шоферу десять долларов и уселась за первый же свободный столик. Она специально приехала пораньше, чтобы оказаться здесь до появления Гордон, — своеобразный способ установить первенство.

«Странно, — думала Топаз, — могу поклясться, Ровена ожидала моего звонка».

Но почему?

Да потому, что она думала точно так же. Потому, что она сама собиралась мне позвонить.

Топаз заказала салат «Цезарь» и свежий апельсиновый сок, размышляя о положении дел в «Америкэн мэгэзинз». Объем продажи растет, прибыли растут, доля на рынке тоже. По ее инициативе они закрыли три слабых издания, в том числе «Уайтлайт», совершенно переделали четвертый журнал — «Женщины США», он теперь стал на рынке вторым после журнала «Дома и сады». Сделали «Вестсайд» национальным. Ну и запустили «Импэкт», его дебют стал дебютом десятилетия. Вот причины, по которым Мэт Гуверс позволил ей так высоко взлететь.

Она покачала головой, и серьги с деревянными шариками слегка качнулись на легком ветру. Нет, «Меншн Хаус» не сможет нас выжить. Наше правление точно знает, что делает.

Санта-Мария, как же ей всего этого не хочется. Ужас как не хочется! Неужели и двойня, и угроза компании — мало? Сейчас еще надо встречаться с Ровеной Гордон. С женщиной, чью карьеру она, Топаз, лично поломала.

Но вообще-то они квиты. И теперь она надеялась — со старым покончено. Да, она читала о какой-то ее фирме в Калифорнии и о том, что Ровену сделали президентом «Мьюзика» в прошлом году, но это уже не имело к ней никакого отношения. Ровена свое получила, и если ей удалось воскреснуть — ее дело. У Топаз есть чем занять мозги: супружество, новое директорство, беременность и нынешняя история с компанией.

Остальное все в прошлом. Но как бы это ни раздражало, оно почему-то не хотело там оставаться.

Слегка задержав дыхание, она увидела старинную соперницу, направлявшуюся в ее сторону. Топаз махнула рукой: короткий скупой жест — обозначить, где она. Та, другая, увидела и пошла к ней между деревянными столиками. Боже, подумала Ровена, ну и дела!

Ее охватила зависть. Топаз была на последнем месяце. Простое черное платье для беременных, доходившее ей до щиколоток, оттеняло оголенные по локоть загорелые руки. Рыжие кудри элегантно заколоты на макушке, симпатичные сережки болтались вдоль шеи, лицо сияло. Когда они обменивались рукопожатием, она увидела два кольца — кольцо невесты и обручальное, — оба сверкали на левой руке Топаз, и Ровена вдруг вспомнила того красивого сотрудника Эн-би-си, стоявшего рядом с Топаз на вечере у Мартинов. Вдруг ее пронзило чувство собственного одиночества.

Но сейчас не время для этого, сказала себе Ровена.

— Я рада, что ты пришла. «Америкэн» и «Мьюзика» могут оказаться полезными друг другу, — коротко сказала Топаз.

— Согласна, — сразу же ответила Ровена.

С секунду они смотрели друг на друга, и тысячи вопросов, замечаний, обвинений повисли в воздухе.

Ровена первая отвела взгляд.

Наверное, будет лучше, если деловой разговор они не станут отягощать замечаниями личного характера. Но Топаз настолько явно беременна, что не обратить внимания и ничего не сказать — глупо.

Она кивнула на живот Топаз:

— Поздравляю. Когда?

— Через два месяца. Двойня, — ответила она бесстрастно, догадавшись, что имела в виду Ровена.

— Как ты думаешь, что мы должны делать? — спросила Ровена, подзывая рукой официанта. — Салат из цыпленка и бокал белого вина, пожалуйста. Похоже, у нас всего три недели.

Топаз кивнула.

— Мы в таком же положении. — Она долгим взглядом посмотрела на Ровену, обдумывая или оценивая что-то, потом добавила: — Среди моих коллег иное мнение насчет «Меншн».

Ровена улыбнулась:

— И у меня. Но ты-то веришь, что сдаться — не единственный выход?

— Именно так.

— О'кей. — Ровена стала загибать пальцы. — Во-первых, что лежит на поверхности: мы можем слиться, создать холдинг и купить достаточное количество компаний в средствах массовой информации, чтобы преградить путь к покупке. Потому что он иностранец…

«Как, кстати, и ты», — подумала Топаз, но промолчала.

— …или объединить наш капитал и перекупить акции. — Она подцепила вилкой хрустящий салат с гренками.

— Слияние, по-моему, не имеет смысла, у нас нет ничего общего.

— Общее у нас — Коннор Майлз, — довольно резко ответила Ровена.

— Ты никогда не сможешь продать идею о слиянии своему правлению, и я тоже, поверь. Но финансовое партнерство имеет смысл.

— У тебя что-то на уме, — произнесла Ровена, скорее не спрашивая, а констатируя. Она поняла это по лицу Росси, которое знала слишком хорошо. Точно такое выражение было у Топаз в студенческие годы, когда та хотела пригвоздить какого-нибудь бедного сукина сына в «Червелл».

— Ты когда-нибудь слышала о «Пэк-мэн дифенс»[17]? — спросила с хитрецой Топаз.

Бокал с вином у Ровены застыл на полпути.

— Да ты что, шутишь? — медленно проговорила она.

Конечно, она знала, что это такое — жертва вдруг разворачивается и проглатывает хищника. Подобное случалось в восемьдесят первом, когда взорвалось несколько сделок в миллиард долларов. Компания поглощала компанию, настоящее безумие, Уолл-стрит буквально сходила с ума, то было время рейгановского бума.

Поглотить «Меншн индастриз»?

— Я не шучу, какие уж тут шутки, — нетерпеливо ответила Топаз. — Они становятся чересчур жадными и не продумывают до конца каждую сделку. А в нашем случае уж точно. Конечно, шоу-бизнес — развивающийся сектор экономики, но они слишком торопятся в него залезть, забывая, что мы слишком большие организации.

— Ты хочешь сказать, они на время удалились от собственного бизнеса? — спросила Ровена, напрочь забыв о еде и питье.

Более мой, а что, если это вдруг возможно? Что, если мы смогли бы вытянуть?

— Абсолютно. Для них все может кончиться катастрофой. Как у «Сони» с «Коламбиа пикчерз». Те тоже думали, что знают, как управлять любым делом, но фильмы слишком тесно связаны с людьми, от них зависит абсолютно все, нет людей — нет фильмов. Как и в журнальном деле, — ответила Топаз.

— Цифры, финансы, секретность, — перебила Ровена, и ее зеленые глаза зажглись. — Но мы успеем провернуть все вовремя?

— «Моган Макаскил»…

— Черт побери, я тоже пыталась их нанять!

— А я знаю, — улыбнулась Топаз. — Есть специалист-аналитик, который уже много лет наблюдает за «Меншн». Он думает, что сумеет соединить крах «Меншн» и продажу, а покупатели станут богаче. И если, объединившись, мы выкупим «Меншн», обеспечим наличные и акции, то долговые расписки… В общем, надо проработать все цифры очень и очень тщательно.

— Мне надо внушить это Джошу Оберману, нашему боссу, а тебе — своему правлению.

Топаз покачала головой.

— Наш председатель Мэтью Гуверс полностью владеет ситуацией. Но и ему надо кое-что вложить в мозги.

Женщины посмотрели друг на друга долгим взглядом.

— Так ты как? — спросила Топаз.

Ровена кивнула.

— Да, я за.

«…А теперь у нас четвертая песня из первой десятки. «Зенит», еще один альбом «Атомик масс», который вырывается вперед!»

Джон Меткалф выключил радио, Боже мой, он не выносит уже даже названия этой группы!

Он был зол как черт. Его невеста разбудила утренним звонком и сказала, что задерживается в Нью-Йорке еще на три недели. Три недели!

— Ровена, это становится смешно, — резко сказал он. — Мы же договорились, и ты должна быть здесь в пятницу вечером.

— Я знаю, знаю, — умоляюще заторопилась она, — но это в последний раз: или получится, или нет. Мне необходимо это время.

— Да для чего? Для чего? Это проклятое дело «Меншн»? Неужели ты не видишь — оно проиграно! Спроси наконец банкира, ради Бога!

— Джон, ты ведь и сам можешь приехать…

— Так ты одна руководишь компанией, супердевочка? Да? А как насчет директоров отделений, твоего правления, твоего босса? Они не могут помочь? Ты и так с понедельника до пятницы на «Мьюзика» круглые сутки. День и ночь! Им нужны и твои выходные? — кричал он, ероша руками волосы.

Она повесила трубку.

«Она повесила трубку! — думал Меткалф, распаляясь. — Моя собственная жена! Или по крайней мере вот-вот станет ею. Нет, этого дерьма мне не надо, не надо мне ежедневных ссор из-за работы».

Неужели так будет всегда?

В отличие от других мужчин его ранга в Лос-Анджелесе Джон Меткалф был сторонником феминизма. Точнее, он не придавал этому вопросу особого значения, считая естественным, что свободный рынок дает каждому шанс, будь то мужчина или женщина. Так что ни расизмом, ни сексизмом «Метрополис» не страдал, руководство компании считало это дрянным делом.

С первого же момента его привлекли в Ровене Гордон ее страсть к работе и профессиональные амбиции. Она была как бы его собственным отражением. Меткалф в юбке, вундеркинд — энергичная, молодая, из маленького дочернего предприятия компании создавшая себе целую империю. Разве не то же самое проделал он? Когда Джон Меткалф пришел на работу в «Метрополис», студия выпускала тридцатисекундные ролики, рекламируя корм для собак. Он сам начал с одного очень дешевого фильма, потом создал киностудию, которая по нынешней оценке — вторая после «Орион». Так что ничего удивительного, что «Кейдж энтертейнмент» им довольна. И ничего удивительного, что он самый молодой из важных персон в городе.

Но амбиции — одно дело, одержимость — другое. И каким надо быть трудоголиком, чтобы положить на это жизнь?

Меткалф надавил на газ. Он не мог отвлечься и не думать о Ровене — о гибком обнаженном теле, извивающемся в его объятиях, о длинных легких волосах, касавшихся его плоти. В ушах стояли ее сладкие стоны наслаждения…

Боже мой!

Да, была ведь какая-то новая девица на последней вечеринке у Джека, такая податливая малышка, брюнетка, аппетитная, загорелая и глупая. Ну прямо воплощение мечты «Плейбоя».

Тип девиц, которых он всегда избегал.

И Джон подумал — сохранился ли у него номер ее телефона?

— Правда? — спросил Мэт Гуверс.

— Да, — напряженно ответила Топаз.

Она сидела в кабинете босса. В девять вечера. Единственное время, когда он становился доступен. Каждодневную работу над мерами по защите компании они начинали в семь утра, изучая собственное положение с юридической точки зрения. Перерыв на ленч на полчаса, а потом — не вставая — уже до половины восьмого. Топаз горбилась за компьютером, пока не начинали болеть глаза — о Господи, она всю жизнь ненавидела математику!

Но она не вправе жаловаться. Час от часу ситуация все больше прояснялась. С финансами, например, они на пределе — после ее собственных преобразований, проведенных на Восточном побережье, и после того, что было сделано по ее примеру в Лос-Анджелесе, на Западном.

— Я уже не могу выжать ни единого лишнего цента.

— И «Меншн» не сможет, — подтвердил Дамиан Харт, и казалось, банкиры с ним согласились.

Топаз сумела на бегу поговорить с Джералдом Квином о своей новой идее.

— Как, мы на правильном пути?

— Если это только осуществится…

Итак, собрав все свое мужество, она попросила Гуверса встретиться с ней после работы. «Если я смогла заставить себя позвонить Ровене Гордон, я поговорю и с собственным начальником».

За толстыми стеклянными стенами виднелся Манхэттен, похожий на ковер из электрических лампочек, сверкающих и передвигающихся. Машины, казалось, катили быстрее, небоскребы выше обычного взвивались вверх, сердце Топаз колотилось. А если он подумает, что она ошибается? А если он подумает, что ее ослепляют собственные амбиции? А если она просто истеричная беременная баба?

Но Гуверс ничего такого не говорил. Он слушал.

— Джералд Квин анализирует состояние этой компании несколько лет, и он клянется — сделка себя оправдает. Послушайте, Мэт, если Коннор Майлз проглотит нас, всем конец.

— У нас обязательства перед держателями акций, — предупредил старик.

— Я понимаю, — ответила Топаз, пытаясь сдержать нетерпение. — Но наши обязательства долгосрочные, так ведь? Несмотря на то, что акции могут подняться на пятнадцать процентов после объявления цены при слиянии компании, цена их упадет на тридцать, когда он опубликует свои первые результаты. — Она подалась вперед, и ее живот уперся в стол Гуверса. — Мэт, вы хотите уйти на пенсию? — тихо спросила она. — Учтите, не так уж много свободных мест для безработных вашего ранга в других журнальных концернах.

Мэтью Гуверс вчитывался в аналитическое исследование положения «Меншн индастриз», которое Топаз положила перед ним на стол красного дерева.

— Хорошо, давай так и поступим, — сказал он. — Только, Росси, никаких разговоров.

Ровена Гордон пару часов размышляла, как все это изложить Джошу Оберману, потом позвонила ему домой.

— Гордон, ты знаешь, который час? — резко спросил Оберман. — Что, нашла инвестиционный банк?

— Мне позвонила Топаз Росси из «Америкэн мэгэзинз», — начала Ровена. — Она предлагает нам создать консорциум и с его помощью выкупить «Меншн индастриз». Они уже наняли «Моган Макаскил», и там есть человек, специалист по конгломератам, знающий всю подноготную «Меншн», и он думает, у нас есть шанс провернуть это дело.

Пауза.

— Так, дай-ка мне уяснить, — попросил Оберман. — Значит, «Мьюзика рекордс» и «Америкэн мэгэзинз» объединяются и выкупают Коннора Майлза. Сделка, направленная против него.

— Вы правильно поняли, — согласилась Ровена.

Оберман крякнул, и смех, похожий на скрежет, донесся через Атлантику.

— Гордон, ты ненормальная девушка. Но вообще-то почему бы, черт побери, и нет? Ничего лучшего все равно не светит.

— Так вы серьезно? — спросила Ровена.

— Если ты — серьезно. — И его тон изменился. — А ты ведь не шутишь, не так ли, Ровена?

— Да, сэр. Это, конечно, трудно, но не невозможно. И потом — назовите мне другой шанс.

— Тогда попробуем. Я старый, но еще не мертвый, — сказал Оберман. — Да, Ровена, я не хочу, чтобы об этом знали в исполнительном комитете.

Джерри Квин был в эйфории. Он так хотел провернуть эту сделку, что, кажется, ощущал ее на вкус. Деньги. Плата за победу принесет «Моган Макаскил» миллионы.

Но что еще важнее, создаст ему репутацию. Забудьте Крависа, забудьте Вассерштейна, именно он, Квин, станет новой звездой Уолл-стрит. Давид, убивающий мощного Голиафа в образе «Меншн индастриз». Сделка века. И только из-за одной глупой ошибки Коннора Майлза, возомнившего себя бог знает кем, решившего, что он способен купить сразу и «Америкэн», и «Мьюзика».

Сигнал к действию дан!

«Америкэн» и «Мьюзика». Большие корпорации, но недостаточно большие, чтобы противостоять конгломерату. Компании, где совсем недавно поменялось правление, и новые люди готовы на все ради сохранения обретенной власти. Власти, вкус которой они только что отведали. А этот вкус — о, он для них слаще меда.

Они очень обеспокоены. Они в отчаянии.

Они будут бороться.

Вместе с Ником Эдвардом они быстро разработали соглашение об оплате их услуг и высказали советы по поводу команды, которая займется этим делом. Нужно держать все в абсолютном секрете, потому что именно в неожиданности ключ успеха. Росси предложила воспользоваться ее домом на Бикмэн-плейс, и они договорились собраться там в пятницу в семь утра.

Из «Америкэн мэгэзинз» Гуверс включил в команду Росси, Харви Смита, Дамиана Харта и Эли Лебера. Из «Мьюзика» Джошуа Оберман взял Ровену Гордон и Джеймса Хартона, адвоката компании. Также по совету Джерри он пригласил режиссера Майкла Кребса, работавшего с большинством звезд «Мьюзика», и Барбару Линкольн, менеджера «Атомик масс».

Двое последних пригодятся для связи с общественностью на случай, если Коннор Майлз станет угрожать держателям акций. Они заявят, что если произойдет покупка «Мьюзика», то звезды уйдут, и это произведет впечатление. Ну и к тому же Оберман сказал банкирам, что Барбара Линкольн по образованию юрист со специализацией в сфере шоу-бизнеса. Она несколько лет руководила у него юридическим отделом.

Итак, работа начинается завтра утром.

Джерри Квин едва мог дождаться рассвета.

Только семь утра, но лимузины один за другим проезжали по улице, обсаженной деревьями. Если бы кто-то что-то и заметил, то не проронил бы ни слова. В этой части города большинство соседей скорее умрет, чем признается в собственном любопытстве.

Топаз, совершенно готовая, ждала.

— И мы все это должны устраивать, да? — слабым голосом спросил накануне вечером Джо, стоя с грудой упаковок замороженной пиццы и коробкой пива у двери.

— Да, — ответила Топаз, не отрывая глаз от цифр. — Ты же не пытаешься остановить меня, дорогой, правда? Это может сказаться на моем давлении. — И она похлопала ладошкой по животу.

— Нет-нет, делай что хочешь, — заторопился Голдштейн, слегка сжавшись от угрозы.

Топаз улыбнулась. Кто бы мог поверить, что ей придется прибегать к чисто женским уловкам?

Но Джо был именно тот, кто смеется последним. Когда будильник прозвенел в шесть утра в пятницу, он встал, как обычно, принял душ и пошел одеваться.

— Что ты надел? — спросила жена, опираясь на локоть и плавным движением убирая с сонного лица алые локоны.

Муж стоял в майке с символикой «Метс», в черных джинсах «Левайс» и в старых спортивных туфлях.

— Ну и как? — спросил он.

— Так сегодня пятница.

— Да, пятница, — дружелюбно согласился Джо. — Но я остаюсь с тобой. Я взял выходной.

— Зачем? Ты не можешь! — замотала головой Топаз. — Через сорок минут все будут здесь!

— Попробуй только останови меня! Я не позволю тебе заниматься всем этим одной, — сказал он, ухмыляясь. — Во всяком случае, похоже, ты забыла — я тоже кое-что знаю об «Америкэн мэгэзинз».

— Но ведь мы договорились: никаких посторонних, — слабо возразила Топаз.

— А я и не посторонний. Я твой муж, — сказал Джо, подошел к кровати и поцеловал ее.

Первым появился Мэт Гуверс, а последней Барбара Линкольн в великолепном светлом кашемире от Николь Фархи. В семь пятнадцать все были в сборе, быстро и сдержанно познакомились. Джо всем налил кофе, и работа пошла.

— Партнеры, — начал Джошуа Оберман, — каковы наши возможности?

Вавилонское столпотворение! Банкиры и юристы заговорили разом, Топаз включила компьютеры, а Мэтью Гуверс и Джош Оберман принялись обсуждать долговые коэффициенты.

Майкл кинул взгляд на Ровену. Джош Оберман настоял на его участии, и Кребс, едва переступив порог, почувствовал, какие титанические усилия она прилагает, чтобы не смотреть на него. Она сухо пожала ему руку, здороваясь. Ровена держалась с ним, примерно как с Топаз Росси.

Что за странная атмосфера, думал Майкл, оглядываясь. Эти люди не имели между собой ничего общего, кроме предстоящей сделки. Юристы — и Барбара, черт побери, никогда не видел ее в качестве юриста — пикировались друг с другом. Коммерсанты-банкиры перебрасывались цифрами, а два престарелых босса готовы подружиться.

И Ровена с мисс Росси.

— Интересно, правда?

Кребс взглянул на Джо Голдштейна, стоявшего перед ним с кружкой черного кофе.

— Спасибо, — он взял кофе. — Я Майкл Кребс, режиссер у Джоша Обермана.

Джо кивнул:

— «Атомик масс», Роксана, «Блэк айс». Да, и вы же делали «Салют», правда?

— Верно, — удивился Майкл. «Салют» оказался его первым настоящим хитом, но это было больше пятнадцати лет назад. — Вы хорошо информированы.

— Дело стоит того, — пожав плечами, сказал Джо.

Мужчины наблюдали за Ровеной и Топаз. Они о чем-то спорили с Харви Смитом, но язык их тел не имел никакого отношения к Смиту. Ровена искоса поглядывала на Топаз, когда та говорила. А когда Ровена обращалась к Харви, они видели, как приподнималась на стуле Топаз, напряженно следя за другой женщиной.

— Да, интересно, — согласился Кребс.

— Вы хорошо знаете Ровену Гордон? — спросил Джо.

Тот не смог подавить улыбки:

— Девять лет.

— А что она собой представляет? — спросил Голдштейн, удивляясь собственному любопытству.

После того как он увидел Ровену на приеме у Лиз Мартин, он возненавидел ее. Высокомерная английская сучка! Неудивительно, что из-за такой у его любимой возник комплекс отверженности. Она холодна, как жидкий водород. Но Топаз наказала Гордон, разрушив ее карьеру, и когда жена сообщила о звонке Ровене насчет дела «Меншн», Голдштейн был просто потрясен: та женщина согласилась встретиться.

Ну вот, теперь они в его доме как партнеры; бизнес, конечно, есть бизнес, но все же очень странно…

— Она сильный человек, — сказал Майкл, и Джо увидел особенное выражение на его лице.

«Что-то здесь есть! Да он же ее любовник!» — вдруг озарило Джо Голдштейна. Но у Ровены сейчас роман с другим! Разве нет?

— А что из себя представляет Топаз Росси? — с равным любопытством поинтересовался Кребс.

— Она сильный человек, — ответил Джо, и они обменялись взглядами.

— Вы еще не пробовали круассаны?

— Гм, давайте попробуем.

Держаться по-деловому, обмениваться лишь короткими фразами совершенно невозможно, работая бок о бок по восемнадцать часов в сутки. К концу первого уик-энда кто-то что-то открыл для себя в другом, комната уже была полна хлама — пустые картонки из-под пиццы, пивные банки… Мэт Гуверс и Джош Оберман, как старинные друзья, сидели на кухне перед телевизором и весело хохотали.

Эдвард следил за биржевыми новостями, а Харви Смит консультировал из спальни по телефону. Ровена позвонила Сэму Нилу и попросила заменить ее на недельку, Джош и Мэт не отходили от факсов.

— Какое-то болезненное удовольствие подумаешь от такой работы, — однажды заметила Топаз в половине двенадцатого, когда голдштейновский «пауэр-макинтош» переслал еще одну диаграмму для «Фрейя тимбер».

— Да. Это все равно как в колледже. Помнишь, огромная кипа книг, большая кружка кофе, — сказала Ровена.

На секунду все стихло.

— Давайте-ка еще по пицце, очень есть хочется, — поторопился заполнить паузу Эли Лебер.

Потом, когда Джо смешивал «Кровавую Мэри», Топаз автоматически сообщила:

— Ровена любит острый соевый соус, дорогой. И побольше.

— Ты совсем не изменилась, знаешь? — сказала Ровена Топаз как-то вечером, оторвавшись от Ай-би-эм. — Ты всегда вела себя похоже…

— Это правда. А ты всегда, черт побери, ну всегда, подглядывала из-за спины и читала, ну, прямо как сейчас. — И они расхохотались.

— А какого пола будут твои дети? — спросила Ровена.

— Понятия не имею, — ответила Топаз, оглянувшись. — А что?

— Ничего, — сказала Ровена и вдруг поймала себя на том, что готова расплакаться.

Однажды, когда последний пункт аналитического изыскания был записан, Джералд Квин оттолкнул от себя все диаграммы, графики, таблицы и вздохнул как человек, совершенно выбившийся из сил.

— Цифры срабатывают, — сказал он. — Нам нужно три миллиарда долларов.

Шумок прошелестел по комнате, команда пыталась переварить цифру.

— Здорово, — хмыкнул Дамиан Харт с кислым юмором. — Сейчас перейдем к самой интересной части работы.

36

Это было совсем непросто. Теперь «Моган Макаскил», адвокаты и два шефа, получили искомую цифру. А вместе с ней и головную боль — как эту сумму обеспечить. Предстояло продумать миллион деталей, и еще нужен общий план — творческий, — как похитрее запустить идею на Уолл-стрит: на «Меншн Хаус» полагаться нельзя, только правление «Мьюзика» способно руководить «Мьюзика», и только нынешнее правление способно руководить «Америкэн мэгэзинз».

— Мы должны как-то распределиться, — сказал Гуверс в половине одиннадцатого в тот вечер. — Иначе не успеть.

Оберман кивнул.

— Ровена, вы с Майклом будете составлять документ со стороны «Мьюзика». Я не знаю, кто займется этим от «Америкэн»…

— Топаз Росси, — тут же сказал Гуверс, — Харви Смит. А Дамиан будет работать с нами.

— Я нужен, да? — недовольно спросил Смит. Ему хотелось настоящей деятельности. — Лос-Анджелес может нам прислать необходимые данные по факсу. А я знаю некоторых парней из «Набиско», которым можно выставить на продажу «Нэчрал фудс».

— Топаз? — спросил Гуверс.

— Прекрасно, пожалуйста, — пожала она плечами, увидев устремленные на нее взгляды коллег. Да почему же ты просто не скажешь, что другие недостаточно профессиональны, чтобы работать с Ровеной Гордон? — Нет проблем, — добавила Топаз с совершенно безразличным лицом.

— Ровена, тебя устраивает? — спросил Оберман президента. — У нас на это осталось несколько дней.

— Абсолютно, — подтвердила Ровена. «Ничего себе, абсолютно. Майкл Кребс и Топаз Росси. Как раз парочка, с которой мне больше всего хотелось бы оказаться наедине в этот момент…»

— Итак, решено, — сказал Эли Лебер, оглядев всех. Росси и Гордон казались несколько напряженными, Гуверс и Оберман нервозно наблюдали за ними. И только один человек, похоже, чувствовал себя совершенно непринужденно. Майкл Кребс.

— Ну, вот и договорились, — сказал Кребс, улыбаясь.

«Мьюзика тауэрс» гудела от слухов.

Ровена Гордон почувствовала перемены в атмосфере, как только распахнула дверь в отделанный мрамором вестибюль, поднялась по лестнице в зал, где шло заседание по маркетингу, заглянула на презентацию, связанную с продажей… При ее появлении сотрудники умолкали и опускали глаза, разглядывая ботинки, или хватались за трубку ближайшего телефона.

Конечно, нетрудно понять, в чем дело. Все очень заняты, пластинка Роксаны в «Билборде» получила номер первый из сотни, новый альбом «Блэк айс» должен выйти на следующей неделе. Столько работы. Сэм Нил целый год, пока она была в изгнании, руководил компанией и держал под контролем этот сумасшедший дом. Ну и что такого, если новый босс не сидит в офисе безвылазно? С поставщиками идет работа, с гастролями полная ясность, так что об этом говорить?

Но говорят, и очень много, подумала Ровена со злостью. Совершенно очевидно.

— Что происходит, Сэм? — спросила она. — Я вхожу в зал заседаний и чувствую себя слоном в зоопарке! В чем причина?

Нил ослабил воротник, слегка вспотев, и окинул настороженным взглядом босса. Ровена Гордон злилась. В последнее время она стала носить короткие черные пиджачки, маленькие юбочки от Ричарда Тайлора из мягкой шерсти, длинные светлые волосы завязывала в школьный хвостик сзади. Ровене явно хотелось задать им трепку. А для Сэма это прямо неминуемый сердечный приступ.

— Ничего не происходит, — ответил он осторожно. — Так, обычное любопытство.

Ровена пронзила его стальным взглядом.

— Ну хорошо, хорошо, — заторопился он. — Я думаю… гм… это из-за того, что с тех пор, как ты получила новый пост, ты не часто бываешь здесь, и сотрудники размышляют — почему бы это.

— Продолжай, — велела она.

Сэм чувствовал себя очень неуютно. Черт побери, он так старался не проявить ни капли любопытства. Если глава компании не хочет показываться в офисе, какое его дело? Но вдруг он ощутил, как земля под ним закачалась.

— Я думаю, им интересно, над чем вы работаете — ты, Джош и Кребс, — закончил он, запинаясь.

— Попятно, — кивнула Ровена. — Ты мне пытаешься сказать, Сэм, что все работающие в этом здании хотят знать, занимаемся ли мы поисками секретной системы зашиты от «Меншн индастриз».

— Да, — Нил смущенно поежился.

— И вся компания говорит только об этом?

Он пожал плечами:

— Не знаю, Ровена, я не слишком часто сталкиваюсь с младшим персоналом… Ну ладно, ладно. Я думаю — да.

Ровена откинула прядь волос со лба, почувствовав, как напряжение сдавило голову клещами. Она просто не могла допустить, чтобы такое случилось. Сотрудники в нью-йоркском офисе начинают сплетничать. Значит, еще чуть-чуть — и произойдет утечка информации. Если то же самое творится в «Америкэн мэгэзинз», то репортерам ничего не стоит соединить факты, и недели напряженной терпеливой работы пойдут насмарку.

Успех дела зависел от сохранения тайны.

Она должна вернуться в офис, но и продолжать работать над планом…

Был всего один выход.

— Ну что ж, пусть они успокоятся, — заявила Ровена твердо, — что касается «Меншн индастриз», там все на своих местах. С сегодняшнего дня я возвращаюсь в контору, просто у нас возникли кое-какие проблемы с новым диском «Атомик масс». А ты сам знаешь, Барбара и Кребс в подобных ситуациях имеют дело только с Джошем и со мной.

— Ты хочешь, чтобы именно это я сказал людям? — удивился Сэм Нил. «Атомик масс» — Святой Грааль для «Мьюзика рекордс», и даже вообразить, что с ними проблемы, — богохульство.

— Конечно, — ответила президент. — У нас нет секретов от коллектива «Мьюзика рекордс».

— О'кей, — кивнул Сэм, с облегчением выходя из ее кабинета.

Ровена Гордон посмотрела ему вслед. Потом подняла трубку и набрала номер Топаз Росси. Ее личного телефона.

— Топаз, еще одна проблема, — сказала она.

«Америкэн мэгэзинз» тоже гудел слухами.

Только это представляло еще большую опасность: в конце концов расследования и разоблачения — именно то, чем каждый сотрудник компании зарабатывал себе на жизнь.

Топаз обнаружила это в первый же день, явившись на работу. Она вплыла в редакцию «Импэкт» и почувствовала, как двенадцать пар глаз уставились ей в затылок. Когда она заглянула в «Герлфренд», то ощутила себя учительницей старших классов, попавшей на вечеринку.

— Этого я как раз и ожидал, — сказал ей Джо, когда она позвонила ему и пожаловалась. — По крайней мере в «Мьюзика» только председатель и президент не ходят на работу, а у вас, ребята, почти половина правления играет в эти игры. Конечно, почему бы не говорить, почему бы не обсуждать.

— Но мы не можем допустить таких разговоров! Будет утечка! — воскликнула Топаз.

— Поэтому тебе надо вернуться в контору, дорогая, — подсказал Джо.

— Я не могу там сидеть! Когда же мне работать над планом?

— Не знаю, — ответил Голдштейн как можно спокойнее. Боже мой, и она на восьмом месяце! — Просто постарайся не переутомляться, дорогая. На твоем месте я бы поговорил с Ровеной. Сейчас очень опасно не появляться на работе.

— Хорошо, хорошо, — успокоила его жена. Попытайся не переутомляться? Забавно.

— Топаз, Ровена Гордон на линии, — сообщила помощница.

— Джо, мне надо идти, — сказала она мужу. — Позже позвоню.

Боже всемогущий, подумала Топаз, глядя на потоки машин на улицах; время ленча, и на 7-й авеню становилось все оживленнее, это так хорошо заметно с шестидесятого этажа. По сравнению с собственной жизнью, ей казалось, там спокойно, как в монастырском убежище. И ей хотелось, чтобы эта сволочь Ровена Гордон испытывала хотя бы отдаленно похожее напряжение.

— Это я, — резко сказала она.

— Топаз, у нас еще одна проблема, — спокойно сообщила Ровена, пытаясь скрыть панику. — Похоже, я больше не смогу не ходить на работу. Пошли разговоры.

— У меня тоже, — ответила соперница. — И мы не можем сейчас рисковать.

— Но никто не составит план для «Мьюзика рекордс» кроме меня, — убежденно заявила Ровена. И это не хвастовство, а констатация факта. Она знала, именно ее идеи по маркетингу, распространению хорошо работают, они вместе с ее планом по покупке мелких фирм сподвигнули Джоша Обермана вернуть ее на работу в компанию.

— Не сомневаюсь, — сказала Топаз, забыв о необходимости держаться холодно. — То же самое и у меня. Ты знаешь, Джо считает, я должна передать работу над планом кому-то еще, но я не могу, ведь речь идет не об основах бизнеса, а о…

— Перспективах? — подсказала Ровена.

— Совершенно верно, — ответила та.

— Так как мы поступим? — спросила Ровена. — Мы должны это сделать сами…

— …и мы не можем заниматься этим на рабочем месте, нам придется сидеть на всех заседаниях…

Пауза.

— Может, поработаем вместе ночами и в выходные, — нерешительно произнесла Ровена. — Мы могли бы и отдельно, но как тогда выверять формулировки и общие линии документа…

— Приезжай в девять, — коротко сказала Топаз.

— А Майкл Кребс? — заставила себя спросить Ровена.

— Если твой мистер Оберман считает, что он тебе нужен, приводи и его, — ответила Топаз.

Повисло неловкое молчание, и потом они обе повесили трубки без лишних любезностей.

Майкл Кребс направил черный «феррари теста-росса» к зданию «Мьюзика тауэрс», к стоянке служебных машин. Когда он подъехал, охранник тотчас махнул ему рукой — заезжать. Был ранний летний вечер, и Кребсу нравилось все — золотистый свет, освещавший деревья и тротуары, голос Тома Петти на компакт-диске в машине и последний разговор по телефону с Ровеной Гордон.

— Майкл, это Ровена.

— Я узнал, — ответил Кребс с усмешкой.

— Планы изменились, — нервно сказала она, пытаясь как можно скорее закончить разговор. — Мы должны встретиться сегодня вечером, а не днем. Ты сможешь быть на Бикмэн-плейс в девять?

— Не знаю. А в чем дело?

— Ну, Майкл, ради Бога.

— У меня кое-какие мысли, я хочу их с тобой обсудить, — рассеянно сказал Кребс. — И если мы должны быть в девять, я заеду за тобой в восемь.

— Хорошо, — напряженно ответила Ровена.

Кребс улыбнулся. Он понимал малейшие интонации в голосе Ровены, как свои и как она хотела ему возразить, но не смогла. Не смогла признаться, что не намерена оставаться с ним наедине.

Она очень хочет казаться занятой. Она испугана до смерти.

Он ждал этой встречи. Он хотел этой встречи.

Ровена только что отправила домой свою помощницу, и тут появился Майкл.

В последние два часа она пыталась соединиться с Джоном Меткалфом в Лос-Анджелесе, и его секретарша все время отфутболивала ее.

— Президент на заседании, мэм.

— Да, мэм, я знаю, кто вы.

— Да, мэм, я передала ему, что вы звонили.

— Да, он сразу пошел на новое совещание, мисс Гордон.

— Да, мэм, я знаю, он очень занят…

— Ну что ж, — спасибо за помощь, — сказала Ровена, когда Майкл вошел в кабинет, и швырнула трубку.

Кребс посмотрел на ее гибкий силуэт, который вырисовывался на фоне окна, последние лучи дня играли ее светлыми волосами, черная одежда плотно облегала, подчеркивая каждый изгиб тела, а длинные ноги казались бесконечными в тонких черных колготках.

Он тут же почувствовал желание.

— Ты кому звонишь?

— Да так, ничего особенного, — сказала она, как бы защищаясь.

— Не жениху ли?

— Нет, — ответила Ровена и покраснела. Она начинала сердиться на Джона. Почему он так по-детски отнесся к тому, что она осталась в Нью-Йорке на несколько недель? А сейчас смутилась при Майкле Кребсе. Вот уж перед кем ей меньше всего хотелось раскрывать свои чувства.

— Значит, и впрямь кто-то совершенно неважный, — заметил проницательно Кребс, посмотрев на нее с понимающей улыбкой, что разозлило ее.

— Ты хочешь, чтобы мы здесь поработали? Или поедем в «Миррор»? — спросила Ровена, решив не обращать на него внимания.

— Ни то, ни другое. Я заказал столик в «Ле Сирк», — сказал он ей, — и не смотри на меня так, пожалуйста, Ровена. Если мы собираемся работать всю ночь, я должен поесть.

Ровена посмотрела на него, хотела возразить, но не решилась. Если бы на его месте был другой, конечно, сперва надо было бы поужинать перед началом работы…

Но это не кто-то другой, это Майкл Кребс.

— Ну так ты идешь или как? — спросил он, вставая. Лицо его было равнодушным.

Соберись, Ровена, велела она себе строго, подхватив кипу бумаг и контракты.

— Ладно, иду.

Они ехали в сумерках в верхнюю часть города и говорили о бизнесе, наблюдая друг за другом. Ровена откинулась назад в кожаном кресле, пытаясь вслушаться в слова Кребса. Купить пару фирм, сократить европейские списки, расширить лицензионное дело. Она чувствовала — нужно собраться. Все это важно. И однако не могла не наблюдать за движением его губ, когда он говорил, за большими руками, крутившими руль, не могла не рассматривать его красивые с проседью волосы. Она не хотела, чтобы он приставал к ней, но ей не правилось, черт побери, что он настроен так по-деловому… Почему он не ведет себя с ней как раньше? Он что — крест на ней поставил, размышляла Ровена. И тут же застыдилась, поймав себя на столь далеких от дела мыслях.

Кребс следил за дорогой и краем глаза наблюдал за Ровеной. Он говорил не задумываясь, будто включил автопилот. От успеха дела зависело будущее Джоша и Ровены, он тоже много вложил в «Мьюзика», и для него лично — профессиональная катастрофа, если «Меншн Хаус» купит «Мьюзика». У Кребса были предложения, он знал их наизусть, он мог их выпалить Ровене не думая. Поэтому в голове оставалось свободное место для мыслей о колготках, которые на ней. Об ее облегающем платье. О хрупком изящном теле, свернувшемся на сиденье. Боже, она сводит его с ума. Он помнил, вот так же по-кошачьи она свернулась в кресле на студии тогда, в Лондоне, в тот вечер, когда они впервые занимались любовью.

«Я хочу тебя, я хочу тебя», — страстно думала Ровена.

«Боже мой, да она просто сидит у меня под кожей». Кребс был опьянен неожиданным желанием потянуться и дотронуться до нее.

Он подавил импульс и продолжал говорить. Но уже начинал беситься. Ровена Гордон принадлежит ему! И она всегда будет принадлежать ему. Джон Меткалф! Тоже мне, пацан, анджелино, ничего не знающий ни о музыке, ни о том, как распалить Ровену…

В элегантном ресторане на 65-й улице их провели к уединенному столику. Майкл заказал шампанское.

— «Ле Сирк» — мой любимый ресторан в последнее время, — сказала Ровена, пытаясь найти тему для беседы. В самом присутствии Майкла Кребса она чувствовала угрозу для себя. Он надел темный костюм и галстук, которые носил лишь по особым случаям, и этот наряд придавал его облику еще большую властность. Черные как уголь глаза, опушенные иссиня-черными ресницами, смотрели на нее с интересом, Ровена бесилась.

Она хотела, чтобы он оставил ее.

Она хотела, чтобы он забыл ее.

Она хотела, чтобы он был просто ее другом.

Да, конечно.

— Здесь самое лучшее диетическое меню в Манхэттене, — сказала Ровена торопливо, забеспокоившись, что смотрит на него не отрываясь. — Мне уже тридцать, и пора следить за весом.

— Не смеши. Ты абсолютное совершенство, — сказал Майкл, заметив, как она опустила глаза. — И что за разговоры, что за ерунда — уже тридцать?! Да ты совсем ребенок, Гордон.

Ровена рассмеялась, и ее волосы, качнувшись, блеснули в свете свечи. Он почувствовал, как его левая рука под столом сжалась в кулак.

— Я для тебя всегда буду ребенком, Майкл.

— Ты для меня много что, — сказал он тихо, — но уж никак не ребенок.

Он смотрел на нее, и Ровена чувствовала, как в глубине распаляется знакомый жар. Под плотной тканью заметно напружинились соски, и сильное желание поползло по коже, вызывая приятное ощущение. Она испугалась — ее страсть будет написана на лице яркими буквами, и ее охватила паника.

— Я собираюсь снова заняться с тобой… — тихо сказал Кребс, не отводя от нее глаз. — Это то, чего ты хочешь, и то, чего я хочу.

— Нет, — резко ответила Ровена, потянувшись к бокалу с вином.

Майкл быстро перегнулся через стол и схватил ее за руку, его пальцы стали гладить кожу на бугре Венеры.

Прикосновение сработало как включатель, внутри перекатилась горячая волна, и желание захлестнуло, она невольно вздрогнула.

— Разве я не прав? — настаивал Кребс.

— Вы готовы сделать заказ? — вежливо поинтересовался официант.

Кребс, пребывая в минутном затмении, так посмотрел на бедного служащего, что под его взглядом могла бы расплавиться сталь.

— Спасибо, да. Я бы хотела рыбу с листьями щавеля, — поспешно сказала Ровена, коснувшись горячей ладонью поблескивающего холодного кольца невесты на пальце.

Все оставшееся время, весь ужин Ровена Гордон обсуждала с Майклом Кребсом деловые вопросы.

На Бикмэн-плейс они приехали ровно в девять. Топаз Росси открыла дверь, очень элегантная в очередном платье для беременных из темно-синего бархата, закрывавшем колени, плавно обтекавшем круглый живот. Этот цвет резко контрастировал с блестящими рыжими кудрями.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказала Ровена, забыв о всякой сдержанности. — Это платье очень идет к твоим глазам.

— Ты так думаешь? Ой, а я его ненавижу. Я вообще сейчас все ненавижу. Я не могу найти ни одной вещи, в которой я не была бы такая толстая.

— Ты не выглядишь толстой. Ты выглядишь беременной, — возразила Ровена. — Посмотри, какие у тебя руки, ноги, Топаз. Посмотри на подбородок.

— Привет, Майкл, — сказал Джо Голдштейн, появившись рядом с женой. Словно желая защитить ее, он положил руку ей на плечо и добавил несколько холодно: — Привет, Ровена.

— О, Голдштейн, привет, — ответил Кребс, чувствуя, как холодок снова пробежал между двумя женщинами.

Кребс так и не понял, что у них за отношения. Он все еще помнил необыкновенную злость в голосе Ровены, когда она говорила о Топаз. И не мог забыть колкости этой рыжеволосой с умными глазами женщины, брошенные в их адрес, и то, как она осадила «Атомик масс» на старте. Как сорвала запуск «Хит-стрит» на Мэдисон-Сквер-Гарденз, как увела «Велосити» прямо из-под носа Ровены и, наконец, черт побери, статью в «Вестсайде», в момент прикончившую космическую карьеру Ровены Гордон. Ну а они? Джо Хантер публично приложил Росси в телепрограмме Опры, и после нескольких телефонных звонков закрыли «Уайтлайт». Но наперекор всему группа Ровены рвалась вперед, и очень успешно, до самого последнего финального удара.

Конечно, им следовало бы еще постараться насолить друг другу, думал Кребс, уставившись в спину Топаз Росси и шагая за ней через все комнаты в кабинет. Какая-то у них была история… Но похоже, они отлично знают подноготную друг друга. Иногда ведут себя, как сестры, варят кофе, даже не спрашивая — как, с чем, одна кончает фразу другой, жалуются на дорожное движение, а потом снова превращаются в двух ярых соперниц, силой обстоятельств вынужденных сотрудничать.

Но Ровена с интересом присматривается к Голдштейну, оглядывает дом, думал Майкл, кажется, ей все очень любопытно, но она не хочет показать… И Топаз тоже. Эта девица все время следит за мной и всегда завязывает разговор с Оберманом сама…

Конечно, в последние несколько недель они были постоянно на людях, а теперь практически один на один.

Доставая контракт «Атомик масс» из кейса, Кребс улыбнулся. Предстояла тяжелая работа, но так интересно наблюдать.

Топаз потрясла головой, желая сбросить усталость. Без десяти три. А они все еще работают. Джо махнул рукой и отступился — ему надо быть на Эн-би-си еще до семи утра, поэтому он и Майкл Кребс, который в предыдущую ночь сидел до рассвета над альбомом «Блэк айс», уснули на диване.

— Может быть, хватит? — спросила Ровена, заметив, как Топаз посмотрела на часы.

Топаз еще глотнула очень крепкого черного кофе и покачала головой.

— Мы еще не закончили совместное заявление относительно артистов. Его надо завершить сегодня, я не хочу снова к нему возвращаться.

Ровена кивнула.

— Мы здорово поработали. Посмотри-ка, — она потянулась к лазерному принтеру Топаз и вынула тридцать листов бумаги. — Творческое планирование, распродажа, человеческий фактор…

— Перевожу: все мои авторы и все твои музыкальные группы окажутся за дверью в одну секунду, — перебила ее Топаз с улыбкой.

— Точно. Плюс подробные перспективные планы, детали распространения, лицензионное дело…

— Перевожу. Мы знаем, как вести эти дела, а Коннор Майлз ни черта не смыслит.

— Плюс пятилетние планы для основного бизнеса.

— Перевожу: если вы продадите акции, то это будет полная бессмыслица, — усмехнулась Топаз. — Слушай, Ровена, давай перейдем прямо к самому заявлению. Печатай. Правления «Америкэн мэгэзинз» и «Мьюзика рекордс»…

— «Мьюзика рекордс» и «Америкэн мэгэзинз», — громко произнесла Ровена.

— …заявляют, что они пришли к полному согласию в отношении принципов, касающихся творческих работников. Пока они делают деньги…

— …и если они перестают делать деньги, мы их немедленно увольняем…

— …и если Коннор Майлз покупает нас…

— …все уходят вместе с нами…

— …и ваша доля будет составлять одну десятую того, что вы заплатили за них…

— Так что не связывайтесь с нами! — победоносно закончила Ровена.

Обе покатились со смеху, схватились за руки. А потом зашикали друг на друга, когда Майкл Кребс заворочался на диване.

— О, извини, — прошептала Топаз, — я помешала Майклу. Он немало потрудился над лицензионными вопросами.

— Да, — сказала Ровена и повернулась в его сторону.

Топаз проследила за взглядом и вдруг увидела, каким мягким стало лицо Ровены и каким нежным.

— Ты что, любишь его? — вдруг спросила она.

Ровена вздрогнула.

— Конечно, нет, — пожала она плечами, и даже при слабом свете единственной лампочки Топаз увидела, как густо покраснела ее давняя соперница. — С чего это ты взяла?

«С чего это ты взяла?» — передразнила ее про себя Топаз.

— О, ради Бога, сколько я тебя знаю?!

Повисло молчание, вопрос заполнил паузу.

— Давно, — ответила Ровена.

Еще одна пауза. Женщины чувствовали, как их сердца застучали быстрее. Совместная работа, особенно сегодня ночью, продиктована только необходимостью. Без вариантов. Они делали карьеру, а карьера оказалась у обеих под угрозой, и только в связке они могли выкарабкаться. Только вместе.

Они придерживались неписаного и неоговоренного правила: Молчи. Ни о чем не спорь. Ничего не решай.

Временное перемирие. Не более того.

А теперь…

Топаз Росси смотрела на Ровену Гордон.

— Почему ты так поступила? Мы же были очень близки.

Ровене показалось — все ее чувства соединились, смешались и сжались вокруг сердца.

— Молодость, эгоизм, — проговорила она наконец. — Я хотела его, а он был с тобой. И вы были такие… красивые и счастливые, а я девственница, и… меня как будто все отвергали.

Топаз чуть заметно подалась вперед.

— А потом я стала злиться на тебя из-за него, — продолжала Ровена, — что он у тебя есть. — Она не могла взглянуть бывшей подруге в лицо. — И чем виноватей я себя чувствовала, тем сильнее ревновала. Тебя ревновала. И продолжала хотеть его, и знаешь, думаю, мое желание возникло только потому, что он был с тобой.

— А ведь ты с ним так часто оставалась наедине, — сказала Топаз, начиная что-то понимать.

Ровена кивнула.

— Я как-то пыталась оправдаться перед собой, хотя какие уж тут оправдания… Начала придумывать всякие снобистские штучки… вспоминать те «ценности», от которых сама страдала, и обращать против тебя. Я стыдилась самое себя, а гнев сфокусировала на тебе. Потом ты устроила мне провал с президентством в «Юнион», и я могла успокаивать себя тем, что ты во всем виновата… Я возненавидела тебя, не желая сознаваться, что мой гадкий поступок совершен против первого человека в мире, который так обо мне заботился, воспринимал меня такой, какая я есть. Мне жаль, Топаз, я очень надеюсь, что ты сможешь простить меня.

Топаз долгим взглядом посмотрела на нее, а потом ее лицо медленно расплылось в улыбке.

— Знаешь, Ровена, скажи ты все это раньше, мы бы с тобой избежали многих переживаний. Вы все, англичане, какие-то эмоциональные калеки.

— Я не англичанка, Я шотландка, — с достоинством сказала Ровена.

— Какая разница! — отмахнулась Топаз.

— Только тупоголовые янки могут сказать такое.

Они улыбнулись друг другу.

— Ну ладно, златовласка, пойдем-ка спать, и ты расскажешь мне все, раз уж мы начали.

37

Главный конференц-зал «Моган Макаскил» был битком набит. Информация высвечивалась на экранах, установленных вдоль стола из ореха, телефоны и факсы трудились не отдыхая. Ник Эдвард тоже заказал пару широкоэкранных телевизоров, и они могли наблюдать за всем происходящим.

Здесь собралось миллионеров больше, чем в «Хэмптонс-клаб»: инвесторы, финансисты, юристы, предприниматели из восьми американских и канадских конгломератов, представители шести банков. Двенадцатью этажами ниже репортеры Си-эн-эн, фотографы «Джорнэл» готовились отвоевать себе места — никто не хотел ничего пропустить! Но как же случилось, Господи, что все-таки никто не пронюхал заранее про эту сделку на огромную сумму?

— Где эта Топаз Росси? Почему я не могу найти чертова директора! — Мэт Гуверс взглянул на Джоша Обермана. — Харви не видел ее с ленча, и она не оставила никакого сообщения моему секретарю.

— Ровена должна встретиться с ней в три, — сказал Оберман. — Я звонил ей из машины, они, должно быть, вместе выехали, потому что мобильный телефон Гордон не отвечал. Тэмми Лиммон сказала мне, что она отменила встречу Ганса Бауэра и Майкла Кребса, и он поехал прямо в «Америкэн»…

— Да, но уже четыре тридцать. Они должны быть здесь! Где, черт побери, секретарша Росси? — заорал Гуверс.

Оберман пожал плечами. Сейчас объявят цену. Если Гордон настолько глупа, чтобы пропустить этот прием, что же, ее проблемы.

— Возможно, у них случилось что-то из ряда вон выходящее, — сказал он.

Мэт Гуверс посмотрел в окно на толпу журналистов в крайнем раздражении. Он так ждал триумфального снимка, где они с Топаз — в будущем его преемницей на посту главы всей компании. Не так уж он много просит, ну немножко славы в конце своей карьеры.

— Ладно еще, если их задержало что-то хорошее… — мрачно сказал он.

— Скорее! — понукала Ровена. — Неужели нельзя быстрее?

— Есть закон, мадам, правила движения, мадам, — невозмутимо ответил шофер.

— Тогда нарушайте этот закон! — резко бросила она. — Или, может быть, вы выполните обязанности акушерки?

Парень поддался на уговоры и вдавил педаль газа в пол.

— Больно, — стонала Топаз, вцепившись в Ровену пальцами, как клещами. — Ох, ох… Ровена наблюдала за муками Топаз с сочувствием, понимая — осталось ехать минут пять.

— Молодец, держишься, — сказала она спокойнее. — Еще чуть-чуть — и мы на месте.

Мимолетная болезненная улыбка появилась на потном лице Топаз.

— Правда скоро? Ты становишься американкой, Ровена.

— Черта с два, — возразила она, с улыбкой глядя на Топаз и обхватив ее рукой.

— Да, да.

— Нет.

— Да. Боже мой! Боже мой! А-ах!

— Все хорошо, Топаз. Мы почти приехали. Здесь самые лучшие анестезиологи в городе, — сказала Ровена, гладя ее по голове. — Попытайся дышать поглубже. Тебя учили дышать по-особому или еще чему-то? Учили?

— Это все ерунда, — процедила Топаз сквозь стиснутые зубы.

— Разве? — спросила Ровена, пытаясь отвлечь ее от боли. Надо разговаривать с ней, надо просто разговаривать…

— Возможно, но большинство уроков я пропустила, — призналась Топаз.

— Ну, ты всегда так делала, — напомнила Ровена.

Топаз заставила себя улыбнуться:

— А ты всегда была старательная ученица.

Ровена продолжала трещать без умолку, а Топаз крепче вцеплялась в нее.

— Лекции — это не важно. «Юнион» — вот что было важно. У меня свои приоритеты.

— О! Санта-Мария! Ах, Боже мой!

— Все о'кей, дорогая, все о'кей, — говорила Ровена, наблюдая, как живот Топаз задергался в конвульсиях.

Боже, она может родить сейчас на заднем сиденье машины.

— Да езжай на любой свет! Доставь нас немедленно! — заорала она на водителя.

— Ровена, — чуть не задохнулась Топаз, — у меня двойня. У меня два ребенка!

— Я знаю, дорогая, — сказала Ровена, держа ее как можно крепче.

Майкл Кребс услышал новость в машине.

«На Уолл-стрит — настоящее потрясение от суммы, выставленной в ответ южноафриканскому конгломерату «Меншн индастриз», которым владеет известный всем Коннор Майлз. Четыре доллара тридцать за обычную акцию. Это результат работы консорциума инвестиционных банков, оперирующих в той сфере, где «Меншн» имеет свои интересы. Общая сумма сделки — пять миллиардов долларов. Пока Коннор Майлз отказался давать какие-то объяснения. Но его правление собрало чрезвычайное совещание в Манхэттене, чтобы обсудить предложение. Интереснее всего то, что двум наиболее важным игрокам в этом консорциуме принадлежат «Америкэн мэгэзинз» и «Мьюзика рекордс». Совсем недавно обе компании являлись целью для «Меншн», желавшей таким образом внедриться в сферу средств массовой информации. И если эта сделка совершится, мы станем свидетелями крупнейшего в финансовой истории Америки «Пэк-мэн дифенс».

Кребс развернул машину, взял влево и направился к «Моган Макаскил».

В последние девять лет, когда случалось что-то важное в его карьере, ему всегда хотелось, чтобы рядом с ним была Ровена.

В Стокгольме, в Швеции, на задворках сцены «Глобен арена», в офисе «Атомик масс» царило возбуждение. Нил Джордж, гастрольный бухгалтер, сидел над цифрами, подсчитывая проданные места, Джек Халперн, отвечающий за подготовку сцены, вопил на группу местных парней, устанавливающих оборудование, чтобы пошевеливались. А Уилл Маклеод искал босса. Он нашел ее у главного входа, она вела переговоры о дополнительных выступлениях в Скандинавии, агент отчаянно умолял ее.

— Четыре доллара тридцать центов, — сказал Маклеод.

— Я же разговариваю, — зло бросил агент неуклюжему детине, прервавшему его мольбы найти в расписании местечко для дополнительных концертов.

— Да неужели? — ответил Маклеод и с такой яростью посмотрел на агента, что тот съежился.

— Уилл, — неодобрительно сказала Барбара, оглаживая брючный костюм от Нормы Камали и сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Боже, да вы только посмотрите на физиономию Дольфа Листрома…

— Четыре доллара тридцать, Барбара, — повторил Маклеод. — Только что сообщил Джош Оберман, он позвонил в цех и велел тебе передать немедленно.

Барбара тупо уставилась на него.

Цена.

— Четыре доллара тридцать, — повторил он. — Он сказал, ты знаешь, о чем речь…

— Боже мой! Свершилось! — воскликнула менеджер. — Ровена Гордон не звонила?

— Свершилось что? — спросил Маклеод.

— Сделка. В пять миллиардов долларов. Мне нужен телефон, — сказала Барбара, дико озираясь. Мы же можем миллионы на этом заработать!

— Ну, восемнадцатое июля, может быть? — предложил агент.

— А мне плевать, даже если это Аль Пачино. Никаких звонков. Понятно? — рявкнул Джон Меткалф на секретаршу. — Я на совещании, меня не беспокоить. Единственный человек, с кем я буду говорить, моя невеста.

— Да, сэр, — сказала девушка, поспешно закрывая за собой дверь.

Президент студии «Метрополис» смотрел в окно на сверкающие на солнце офисы Сенчури-Сити. У него голова шла кругом. Он злился.

Неудивительно, что ей нужны были эти три недели… «Меншн индастриз»! Пять миллиардов долларов! В союзе с «Америкэн мэгэзинз»!

Крупнейшая сделка десятилетия, и она ничего не сказала мне!

Он совершенно ясно вспомнил, как всякий раз ругал ее, клялся, что она ничего не сможет сделать, чтобы спасти «Мьюзика». Сопротивляться Коннору Майлзу — пустая трата времени.

Она, наверное, теперь смеется надо мной. Ничего не сможет сделать? Да они стерли этого парня с лица земли…

Если эта сделка выгорит, Джон вдруг понял с неприятным ощущением, его жена станет могущественнее его.

Все это время он ее поддерживал, вел, направлял и был счастлив — у него такая красивая невеста, добившаяся успеха в своей сфере. Но ему нравилось, что он, Джон Питер Меткалф-третий, самый молодой глава небольшой студии, — наиболее важная половина супружеской пары.

Так что я теперь? Трофейный муж Руперта Мердока в юбке?

Он даже не мог с ней связаться. Помощница Ровены понятия не имела, где она. Джош Оберман ничего не мог сказать, а ее мобильный телефон отключен.

Тем временем сотня звонков в час разрывала его офис, все Западное побережье считало — Джону Меткалфу известно о происходящем, и оно хотело знать подробности.

«Нам надо поговорить, — мрачно размышлял Меткалф. — Нам действительно надо поговорить…»

— Что нового? — спросил Гуверс Джералда Квина. Уровень активности, казалось, взлетел на несколько градусов. Торговцы кричали что-то в телефоны, факсы выплевывали бумагу быстрее, чем касса в супермаркете выбивала чеки.

— Очень мало. Майлз летит на личном самолете, — ответил аналитик. — Он говорит, ему нужно время посчитать.

— Это имеет какое-то значение?

— Чем дольше он уклоняется, тем хуже для нас, — ответил Ник Эдвард.

— Тогда надо подогреть, — вмешался мрачный голос Джоша Обермана, который приплелся из другого конца комнаты, огорченный, что никак не может связаться с Ровеной Гордон. Она не отвечала и дома. — Мы-то знаем, это щедрая цена за «Меншн». Но нас устроит, потому что каждый в группе покупателей имеет возможность получить свой кусок.

— Верно, — согласился Эли Лебер. — Ни один банк не поддержит Майлза с такой ценой.

— А что вы предлагаете? — поинтересовался Квин, как бы подтрунивая над старым козлом.

— Я предлагаю позвонить в «Меншн» и сказать их правлению, что, если они не поставят свои подписи к концу дня, цена станет четыре двадцать пять. А к понедельнику четыре двадцать, — резко сказал Оберман.

— Мы не можем этого сделать, — неуверенно сказал Гуверс.

— А почему нет? — спросил Оберман.

Джерри Квин посмотрел на своего босса, чувствуя, как адреналин выбросился в кровь.

— А почему в самом деле нет? — спросил Эдвард. — Джентльмены, давайте-ка немножко надавим.

Ровена и перепуганный водитель, поддерживая Топаз, вели ее к главной двери больницы, где ее тут же положили на носилки и понесли в родильную палату.

— Не оставляй меня, — еле дыша сказала Топаз, вцепившись в руку Ровены.

— Я никуда не ухожу. Я здесь. — Она повернулась к санитару: — Это Топаз Росси. Она собиралась рожать именно здесь. Она ждет двойню… Схватки через каждые пять минут.

— Кто муж? — поинтересовался кто-то.

— Джо… — простонала Топаз.

— Джо Голдштейн из Эн-би-си, — сказала Ровена. — Я попросила сообщить ему. Но не знаю, где он сейчас…

— Мы свяжемся с ним, — пообещала медсестра.

— Я не хочу, чтобы Ровена уходила, — сказала Топаз, когда ее уже заносили в родильное отделение.

— Вы можете ей дать что-то обезболивающее? — спросила Ровена.

— А ты-то, черт побери, чего плачешь? Не ты же рожаешь! — сказала Топаз.

— Попытайтесь расслабиться, — успокаивала обеих медсестра. — Все будет замечательно.

— Хочешь гамбургер? — спросил Джош Оберман Майкла Кребса. — Бутерброд, китайское что-нибудь?

— Нет, спасибо, — ответил Кребс. Он огляделся, увидел весь этот хаос в комнате заседаний. — А что, черт побери, здесь такое?

— Это консорциум, который только что выпустил ультиматум, — сказал ему Ник Эдвард. — Добро пожаловать к акулам бизнеса.

— Как там пресса? Толчется снаружи? — спросил Мэт Гуверс.

— Настоящий сумасшедший дом, — ответил Кребс, улыбаясь. — В последний раз я пользовался таким вниманием, когда выходил с приема вместе с Джо Хантером и Синди Кроуфорд.

— Где, черт побери, Топаз Росси? — шипел председатель «Америкэн мэгэзинз».

— Где Ровена? — спросил Майкл у Джошуа.

— То-то и оно, — сказал Оберман.

Сердце Джо Голдштейна никогда не билось быстрее. Даже когда он был защитником футбольной команды в школе. Когда проходил собеседование перед приемом на важную должность. И даже когда потерял невинность.

У нас двойня! Я становлюсь отцом! Боже мой, а что, если она уже…

— У меня двойня, — сказал он еле дыша в приемной. Он бросил такси, застрявшее в пробке за шесть блоков от больницы. И прибежал сюда.

— Правда? — спросили в приемной, подавляя смех. — Слушаем вас, сэр. А как зовут вашу партнершу?

— Росси, Топаз Росси. Моя жена. Я Джо Голдштейн, — сказал он.

— Мистер Голдштейн, мы как раз ждем вас, — кивнула, улыбаясь, медсестра. — Будьте добры, следуйте за мной.

— Грэхем Хэкстон на проводе! — сказал кто-то. Все затихли. Грэхем — председатель правления «Меншн индастриз». Помощник держал трубку, не зная, кому ее дать — Гуверсу или Оберману.

— Возраст поважнее красоты, — сказал Оберман Мэту и схватил трубку. Послушал несколько секунд.

— В таком случае наши адвокаты будут держать с вами связь, — сказал он спокойно. — Спасибо, Грэхем.

Он положил трубку и повернулся к толпе бизнесменов, задержавших дыхание, как дети возле рождественской елки.

— Мы сделали сукина сына!

Джо ворвался в родильную палату и остановился как вкопанный.

Топаз сидела среди подушек, два маленьких кулька были прижаты к каждой груди. Ее лицо светилось такой любовью, что он подумал — никогда в жизни его жена не была такой красивой.

Она подняла голову, когда он влетел в комнату.

— У нас сын и дочь, — сообщила она.

— Я люблю тебя, Топаз, — сказал Джо, глядя на свою семью, и глаза его наполнились слезами.

В коридоре Ровена Гордон нашла телефон и позвонила на мобильный Джошу Оберману.

— Джош? Там что, праздник? — спросила она, услышав дикие вопли.

— Гордон? Ты? — спросил председатель. — Черт побери, где тебя носит весь день? Все хотят с тобой связаться. Я в «Моган Макаскил» со всей командой.

— Что? Так мы объявили цену?

— Да, мы объявили цену! И мы выставили им ультиматум. Мы заставили их принять его. Обменялись подписями. И КУПИЛИ КОМПАНИЮ! И ты пропустила все это!

Она оглянулась на родильную палату, где Якоба и Ровену Голдштейн отец впервые взял на руки.

— Нет, я ничего не пропустила.

Эпилог

Ровена и Топаз стали близкими подругами. Мэтью Гуверс ушел в отставку из «Америкэн мэгэзинз» через четыре месяца после этого события, и Топаз Росси стала его преемницей. Самой могущественной женщиной в журналистике. Топаз и Джо обожали своих детей и по-прежнему сходили с ума от любви друг к другу.

Помолвка Джона Меткалфа и Ровены Гордон была расторгнута.

Барбара Линкольн развелась с Джейком Барбером, а потом они снова поженились, во второй раз брак оказался очень счастливым.

Третий альбом «Атомик масс» был распродан по всему миру тиражом шестнадцать миллионов.

Джошуа Обермана увезли из офиса в нью-йоркскую больницу с сердечным приступом через несколько дней после сделки. Он выжил. Оказывается, Джош давно отмахивался от указаний докторов уйти от дел, он не хотел оставить «Мьюзика» под угрозой. На этот раз он ушел, настояв, чтобы все его акции отошли к Ровене Гордон.

— Не делайте глупостей, Оберман, это стоит миллионы, — возражала Ровена.

— У меня уже есть миллионы. Делай, что говорю, — резко сказал старик.

— Так отдайте семье.

— А ты и есть семья.

Он приходил к Ровене каждый понедельник на ужин, в пятницу звонил ей, чтобы покритиковать за ошибки.

Ровена Гордон стала первой женщиной — главой такой крупной фирмы в истории индустрии звукозаписи. Она перестала встречаться с Майклом Кребсом.

— Я хочу выйти замуж и иметь семью, — сказала она. — Я хочу, чтобы у нас было, как у Джо с Топаз.

— Ты знаешь, что я чувствую к тебе, — сказал Кребс. — Но я не могу сейчас ничего сделать.

Ровена кивнула.

— Я понимаю, — Она погладила его по щеке. — Я благодарна тебе за все. Мы навсегда останемся друзьями.

— Что это значит? Снова прощай? — Майкл сощурился. — Не может быть, чтобы ты это серьезно. Черт побери, что изменилось?

Она пожала плечами. Глаза ее блестели от слез.

— Я видела Джо и Топаз. Извини, Майкл, я хотела бы не любить тебя. Но я люблю.

— Я люблю Дебби, — сердито сказал Кребс.

— Так и оставайся с ней, — ответила Ровена. — Я не хочу больше такой жизни.

Ровена часто встречалась с Майклом. И всегда только на людях или в связи с «Атомик масс». Она удивлялась сама себе и удивляла его верностью своему слову.

Люди могут жить и без любви.

Она любила работу, встречалась с друзьями и была в общем-то счастлива.

Три года спустя Майкл Кребс появился на пороге ее дома.

— Видишь что-нибудь новое? — спросил он.

Ровена осмотрела его.

— С прошлого вторника — не думаю. Новые беговые туфли?

Кребс поднял обе руки.

Секунду она не понимала.

— А где твое обручальное кольцо? — спросила Ровена, почувствовав, как сердце остановилось.

— Я попросил у Дебби развода, — сказал Кребс.

— Почему? — тупо спросила Ровена.

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — Потому что я так и не смог выкинуть тебя из головы. И потому что Джош Оберман позвонил мне на той неделе и сказал, что я всегда любил тебя и что был единственным человеком, который не понимал этого. Он сказал, в один прекрасный день ты уйдешь и я больше никогда тебя не увижу. Я представил себе такое и понял — это разбило бы мое сердце.

— Правда? Разбило бы? — повторила Ровена, чувствуя, как от радости едва не теряет сознания.

— Да, разбило бы, — ответил Кребс, протягивая ей кольцо с бриллиантом. — Так как мы проведем остаток жизни?

Своего первенца они назвали Джошуа.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Самый большой двор в колледже Крайстчерч в Оксфорде. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Голубая планета (англ.).

3

«Подружка».

4

Названия журналов: «Американский ученый», «Администратор», «Недельное обозрение».

5

Одна из наиболее популярных телеведущих в США.

6

«Национальное обозрение» (англ.).

7

«Скорость» (англ.).

8

«Наваждение» (англ.).

9

«Пистолеты и розы» (англ.).

10

«Без веры» (англ.).

11

«Мир гитары», «Бас-гитарист», «Барабаны без конца» (англ.).

12

«Окраина» (англ.).

13

«Хлеб», «Кричащие деревья», «Ярость против машин» (англ.).

14

«Пароход» (англ.).

15

«Женская одежда на каждый день» (англ.).

16

«Черный лед» (англ.).

17

Стратегия защиты от попытки поглотить маленькую компанию большой.

Content

Луиза Бэгшоу
Карьеристки

Часть первая ОКСФОРД

1

2

3

4

5

Часть вторая СОПЕРНИЦЫ

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья ВОЙНА

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Эпилог

Примечания