Марио Пьюзо

Дураки умирают

КНИГА I

Глава 01

«Послушай меня. Я расскажу тебе правду о жизни мужчины. Я расскажу тебе правду о его любви к женщинам. О том, что он не может их ненавидеть. Ты уже думаешь, что меня занесло не туда. Останься со мной. Не пожалеешь… ведь я маг, волшебник.

Ты веришь в то, что мужчина может искренне любить женщину и постоянно предавать ее? Я не про бренную плоть — предавать и душой. Да, это нелегко, но для мужчин это обычное дело.

Ты хочешь знать, как женщины могут любить мужчин, закармливать их своей любовью, с тем чтобы отравить душу и тело и в конце концов уничтожить? Как страстная любовь сменяется у них абсолютным безразличием? Как при этом они кружат мужчинам голову? Невозможно? Для них это пара пустяков.

Но не убегай. Это не любовная история.

Благодаря мне ты почувствуешь трогательную красоту ребенка, животную страсть юноши, суицидальный настрой девушки. А потом (это самое трудное) я покажу тебе, как время заставляет мужчину и женщину пройти полный круг, полностью перемениться душой и телом.

И, разумеется, в моем повествовании найдется место ИСТИННОЙ ЛЮБВИ. Не уходи! Она существует или будет существовать благодаря мне. На то я и волшебник. Стоит ли она той цены, которую за нее просят? И как насчет сексуальной верности? Речь об этом? Это и есть любовь? Может, это извращение — совокупляться только с одним человеком? А если из этого ничего не выходит, получаешь ли ты какие-то блага за то, что пытался? Могут к этому стремиться оба? Разумеется, нет, тогда все было бы очень просто. И однако…

Жизнь — это комический театр, и нет ничего забавнее любви, шествующей сквозь время. Но истинный маг может заставить своих зрителей смеяться и плакать одновременно. Смерть — это другое дело. Со смертью мне не до фокусов. Тут я бессилен.

Со смертью я всегда настороже. Она не подкрадется ко мне. Я сразу замечу ее, хоть она и обожает приходить незаметно. В виде бородавки, которая вдруг начинает увеличиваться в размерах. В виде черной волосатой родинки, которая прорастает в кости. В виде лихорадочного румянца. А потом внезапно рядом возникает улыбающийся череп, захватывая жертву врасплох. Со мной у нее ничего не выйдет. Я жду ее. Я принял необходимые меры предосторожности.

В сравнении со смертью любовь — детский лепет, хотя мужчины больше верят в любовь, чем в смерть. Женщины — это другое дело. Они не воспринимают любовь серьезно и никогда не воспринимали.

Но, опять же, не уходи. Опять же, это не любовная история. Забудь о любви. Я покажу тебе, что есть власть над людьми. Сначала речь пойдет о бедном писателе, тонко чувствующем ритмы жизни. Талантливом. Может, даже гении. Я покажу, на какие жертвы идет он ради искусства. И как потом он же станет хитрым и коварным преступником. Ах, какую радость испытывает творческий человек, превращаясь в преступника! Ему более нет нужды скрывать свою сущность. Нет нужды оглядываться на честь. Да, он — сукин сын. Да, он строит и реализует зловещие планы. Да, он открыто воюет с обществом, не прячась за ширму искусства. Какое облегчение! Какое удовольствие! Просто блаженство. А как потом он снова становится честным человеком?.. Потому что быть преступником — нечеловечески тяжело.

Но только так можно принять общество, какое оно есть, и простить себе подобных. Никто не становится преступником, если только отчаянно не нуждается в деньгах.

Ты узнаешь об одном из самых великих триумфов в истории литературы. Увидишь изнутри жизнь гигантов нашей культуры. Особенно одного безумного мерзавца. Мир высшего света. Итак, нас ждут мир бедного гения, пробивающегося к славе, преступный мир, мир высших литературных сфер. Все эти миры щедро сдобрены сексом, в них бродят идеи, которые раньше не приходили тебе в голову, и, возможно, часть из них ты найдешь интересными. И, наконец, мы попадем в Голливуд, где нашего героя ждут награды, деньги, слава, прекрасные женщины. И… не уходи… не уходи… ты узнаешь, как все это обратится в прах.

Этого недостаточно? Ты обо всем этом слышал? Но помни, я — волшебник. Я могу оживить этих людей. Я могу показать их истинные мысли и чувства. Ты будешь оплакивать их, всех и каждого, это я тебе обещаю. А может, смеяться над ними. Во всяком случае, тебя ждет много интересного. И ты кое-что узнаешь о жизни. Хотя вряд ли это пойдет тебе на пользу.

Да, я знаю, о чем ты думаешь. Этот хитрец старается заставить меня перевернуть страницу. Но подожди, это лишь история, которую я хочу тебе рассказать. Что в этом плохого? Даже если я отношусь к ней серьезно, от тебя того же не требуется. Но уж время-то ты проведешь с толком.

Я хочу рассказать тебе историю, других целей я не преследую. Я не жажду успеха, славы или денег. Это просто, большинство мужчин, большинство женщин тоже их не жаждут. Более того, я не жажду и любви. В молодости некоторые женщины говорили, что любят меня за мои длинные ресницы. Я не спорил. Потом место ресниц заняло остроумие. Влиятельность и деньги. Талант. Наконец, мудрость. Ладно, я согласен на все. Пугает меня только одна женщина, которая любит меня таким, какой я есть. Но я знаю, что мне с ней делать. Я заготовил яды, кинжалы и сундуки в темных пещерах, чтобы спрятать в одном из них ее голову. Нельзя оставлять ее в живых. Прежде всего потому, что она верна мне, никогда не лжет и всегда ставит меня впереди всего остального.

Немалую часть этой книги занимает любовь, но это не любовная история. Эта книга о войне. Давней войне между мужчинами, которые считают себя близкими друзьями. Великой „новой“ войне между мужчинами и женщинами. Хотя нет, эта война стара как мир, но теперь она ведется в открытую. Феминистки думают, что они придумали что-то новое, но на самом деле они реорганизовали свои войска, превратили партизанские отряды в регулярную армию. Эти сладкие женщины всегда нападали на мужчин: у колыбелек, на кухне, в спальне. И на могилах детей, где не слышится просьба о пощаде.

Да, конечно, ты думаешь, что я затаил на женщин зло. Но я никогда не питал к ним ненависти. И все равно они выглядят у меня лучше мужчин, ты все увидишь сам. Однако, по правде говоря, несчастным я чувствовал себя только благодаря женщинам, причем с самого детства. Большинство мужчин могут подписаться под моими словами. И с этим ничего не поделаешь.

Какую я нарисовал картину! Я знаю, знаю, вроде бы устоять невозможно. Но будь осторожен. Рассказчик я не простой. Я принял меры предосторожности. У меня в рукаве заготовлено несколько сюрпризов.

Но достаточно. Позволь мне приступить к делу. Позволь мне начать и позволь закончить…»

КНИГА II

Глава 02

В один из самых счастливых дней своей жизни Джордан Хоули предал троих лучших друзей. Еще не зная об этом, он шагал по той части зала огромного казино отеля «Ксанаду», где играли в кости, задавшись вопросом, на чем остановить свой выбор. После полудня прошло совсем ничего, а он стал богаче на десять тысяч долларов. Но ему надоели поблескивающие красные кости, катящиеся по зеленому сукну.

Лиловый ковер мягко пружинил под его ногами, когда он после короткого колебания направился к колесу рулетки с красными и черными выигрышными полями и зеленым и двойным зеро. Сделал несколько ставок, проиграл и перебрался в секцию блэкджека.

Маленькие подковообразные столики для блэкджека тянулись двойными рядами по обе стороны прохода. Он шел между ними, как пленник сквозь строй индейцев. Карты с синими рубашками летали и по правую, и по левую руку. Он устоял перед искушением и подошел к огромным стеклянным дверям, которые вели на улицы Лас-Вегаса. Отсюда он видел Стрип, охраняемую часовыми-отелями.

Под испепеляющим невадским солнцем с десяток «Ксанаду» сияли миллионоваттными неоновыми вывесками. Отели, казалось, таяли в золотистой дымке. Оборудованное системой кондиционирования, казино превратилось в ловушку. Только безумец мог выйти за порог, где его ждали другие казино, полные неизвестности. Здесь же он выигрывал, здесь совсем скоро его ждала встреча с друзьями. Казино надежно укрывало его от жаркой желтой пустыни.

Джордан Хоули отвернулся от стеклянной двери и сел за ближайший столик для блэкджека. Положил перед собой черные стодолларовые фишки, крошечные сгоревшие звезды, наблюдая, как крупье мечет карты из только что подготовленного к игре «башмака» — продолговатой деревянной коробочки, в которой они лежали. Джордан играл с двух рук. Удача была на его стороне. Он играл, покуда в «башмаке» не закончились карты. Пока крупье готовил новый «башмак», Джордан поднялся из-за стола. Карманы оттопыривались от фишек. Но особых проблем они не доставляли, потому что на нем был спортивный пиджак, специально созданный Саем Дивором для завсегдатаев казино. Называлась эта модель «Чемпион Вегаса». Шился он из небесно-синей ткани с алой оторочкой. Огромные карманы застегивались на «молнию». И внутри имелись удивительно глубокие, тоже на «молнии», карманы, до дна которых не достал бы ни один воришка. Так что за выигранные фишки Джордан мог не опасаться, а свободного места в карманах еще оставалось предостаточно. Еще никому не удавалось до отказа набить карманы «Чемпиона Вегаса».

Казино, освещенное гигантскими люстрами, купалось в голубоватом мареве, неоновый свет отражался от лилового ковра. Джордан ретировался из этого света в притемненный бар, с более низким потолком и сценой-возвышением для маленького оркестра. Сидя за столиком, он мог смотреть на казино, как зритель смотрит из темного зала на освещенную сцену.

Зачарованный, он наблюдал, как игроки мигрируют от столика к столику, от секции к секции. Словно молния, прорезающая небо, сверкало вращающееся рулеточное колесо. Карты с бело-синими рубашками ложились на зеленое сукно. Красные кубики костей с белыми точками летающими рыбками неслись над столами. Вдали, в секции для блэкджека, крупье, сдающие смену, высоко поднимали руки, показывая, что к ладоням не прилипли фишки.

Сцена-казино тем временем заполнялась все новыми актерами: любители позагорать подтягивались от бассейна, другие возвращались с теннисных кортов, полей для гольфа, из тысячи номеров отеля «Ксанаду», где они спали или трахались, кто забесплатно, кто — за деньги. Джордан заметил еще одного «Чемпиона Вегаса», пересекающего зал казино. Мерлин. Мерлин-Малыш. Мерлина качнуло, когда он проходил мимо рулеточного колеса — его слабости. В рулетку он играл редко: пять с половиной процентов, которые брались с каждого выигрыша, резали его как ножом. Из темноты Джордан помахал рукой с алым манжетом, и Мерлин продолжил свой путь, шагнул из света в тень, сел за столик. Застегнутые на «молнию» карманы Мерлина не раздувались от фишек, не держал он их и в руках.

Сидели они молча, прекрасно обходясь без слов. В сине-алом пиджаке Мерлин смотрелся настоящим атлетом. Моложе Джордана лет на десять, с иссиня-черными волосами. И выглядел он более счастливым, его лицо горело предвкушением грядущей битвы с судьбой, ночи азартных игр.

Из секции баккара появились Калли Кросс и Диана, направились к ним. И Калли был в пиджаке «Чемпион Вегаса». Диана ограничилась простеньким белым платьем с глубоким вырезом, верхнюю часть груди она присыпала перламутрово-белой пудрой. Мерлин приветственно помахал им рукой. Как только они сели, Джордан заказал выпивку. Их вкусы он уже изучил.

Калли заметил бугрящиеся карманы Джордана.

— Эй, я вижу, что без нас тебе улыбнулась удача?

Джордан улыбнулся.

— Есть немного.

Они все изучающе посмотрели на него, когда, расплачиваясь за выпивку, на чай он дал официантке красную пятидолларовую фишку. Он заметил их взгляды. И не мог понять, почему они так странно на него смотрят. Джордан провел в Вегасе три недели и за это время заметно изменился. Похудел на двадцать фунтов. Льняные волосы отросли, стали еще светлее. Лицо, все еще симпатичное, осунулось. Кожа приобрела землистый оттенок. Выглядел он изнуренным. Но не осознавал этого, пребывая в прекрасном настроении. Конечно, он спрашивал себя, а что это за люди, которые стали его друзьями в последние три недели? Лучших друзей у него никогда не было.

Больше всех Джордан полюбил Малыша Мерлина. Мерлин гордился тем, что причислял себя к категории бесстрастных игроков. Он старался не выдавать эмоций, как выигрывая, так и проигрывая, и обычно ему это удавалось. Лишь когда ему исключительно не везло, на его лице смешивались удивление и недоумение. Джордан находил это очень забавным.

Мерлин-Малыш говорил мало. Но пристально наблюдал за всеми. Джордан знал, что Малыш ведет учет всего, что он делал. Это тоже забавляло Джордана. Малыш всюду искал подтекст, второй план и даже представить себе не мог, что Джордан и на самом деле именно такой, каким видел его весь мир. Ему нравилась компания Малыша и остальных. Они избавляли его от одиночества. А поскольку Мерлин всякий день с детским нетерпением ожидал начала игры, Калли и прозвал его Малыш.

Калли, самый молодой, двадцати лет, стал, пусть это и покажется странным, неформальным лидером их группы. Они встретились три недели тому назад в Вегасе, в этом казино, и роднила их одна общая черта: все они относились к категории заядлых игроков. И их трехнедельный марафон следовало расценивать как событие экстраординарное, потому что при обычном раскладе уже через несколько первых дней они оказались бы на желтом песке пустыни Невада без единого доллара в кармане.

Джордан знал, что, как и остальным, Малышу, Кроссу и Диане хотелось бы узнать о нем побольше, и ничего не имел против. А вот они его совершенно не интересовали. Малышу вроде бы хватало ума, чтобы давно покинуть лигу игроков и заняться чем-то еще, но Джордан никогда не пытался выяснить, почему это не получалось. Ему не было до того никакого дела.

А вот насчет Калли никаких вопросов не возникало. Тот был классическим заядлым игроком, обладающим определенными навыками. К примеру, мог просчитать все карты в «башмаке» для блэкджека на четыре колоды. В отличие от Малыша, прекрасно ориентировался в вероятностях выигрыша. Джордан сохранял спокойствие и хладнокровие там, где Малыш начинал заводиться. Калли всегда оставался профессионалом. Насчет себя Джордан не питал никаких иллюзий. В данный момент он находился в одной с ними категории. Заядлых игроков. То есть тех, кто играл ради игры и должен был проиграть. Как герой, идущий на войну, должен умереть. Покажи мне заядлого игрока, и я покажу тебе проигравшегося, покажи мне героя, и я покажу тебе труп, думал Джордан.

Их деньги подходили к концу, вскорости им предстояло покинуть прохладу казино. Возможно, за исключением Калли. Последний не брезговал ни сутенерством, ни мелким фолом. Всегда старался обвести казино вокруг пальца. Иногда даже договаривался с крупье блэкджека сыграть против заведения, за что мог крепко поплатиться.

Девушка, Диана, на самом деле к игрокам не относилась. Она работала зазывалой и проводила с ними свободное время. И лишь потому что во всем Вегасе, она это чувствовала, только они видели в ней человека.

Как зазывала, она играла на деньги казино, проигрывала и выигрывала деньги казино. Так что ее финансовое положение зависело не от судьбы, а от фиксированного еженедельного чека, который она получала от казино. Ее присутствие за столом для баккара требовалось лишь в «тихие» часы, потому что игроки никогда не садились за пустующий стол. Она играла роль липкой ленты для мух. И одевалась так, чтобы привлечь к себе внимание. Соблазнительный наряд дополняли длинные черные волосы, чувственные полные губы и стройное тело с длиннющими ногами. Бюст, правда, не поражал размерами, но ее это устраивало. И питбосс[1] давал крупным игрокам номер ее домашнего телефона. Иногда питбосс или кто-то из его помощников шептал ей, что один из игроков хочет видеть ее в своем номере. Она имела право отказаться, но правом этим могла пользоваться с осторожностью. Выполнив поручение, она не получала деньги непосредственно от клиента. Питбосс давал ей специальный ордер на пятьдесят или сто долларов, который она могла обналичить в кассе казино. Сама она этого никогда не делала. Платила пять долларов кому-нибудь из девушек-зазывал, чтобы они обналичивали за нее ордер. Прознав об этом, Калли сразу с ней сдружился. Ему нравились слабохарактерные женщины, он умел манипулировать ими.

Джордан знаком попросил официантку повторить заказ. Умиротворенность переполняла его. Столь удачное начало дня говорило о том, что кто-то из богов полюбил его, нашел, что человек он хороший, и решил вознаградить за благодеяния, совершенные в мире, который он покинул. И ему нравилось сидеть в кругу друзей.

Они часто завтракали вместе. И обязательно пропускали стаканчик-другой ближе к вечеру, перед тем как начинали большую игру, затягивающуюся до глубокой ночи, если не до утра. Иногда они встречались в полночь, чтобы перекусить и отпраздновать выигрыш. Платил, естественно, счастливчик. За последние три недели они стали закадычными друзьями, хотя не имели абсолютно ничего общего и дружба их должна была умереть в тот самый момент, когда в карманах не останется ни цента. Но сейчас, еще не сев на мель, они испытывали какую-то странную тягу друг к другу. В один из своих удачных дней Мерлин-Малыш зазвал их в магазин одежды и купил каждому сине-алый пиджак «Чемпион Вегаса». Ту ночь они все закончили в большом плюсе и уже не появлялись в казино без пиджаков, приносящих удачу.

Джордан встретил Диану в ночь ее глубочайшего унижения, ту самую, когда он познакомился и с Мерлином. Через день он купил ей кофе, они поболтали, но он не слушал, что она говорит. Она почувствовала отсутствие заинтересованности и обиделась. Так что продолжения не последовало. О чем он пожалел, лежа в одиночестве в своем роскошном номере, не в силах заснуть. Не смог он заснуть и в другие ночи. Пытался принимать снотворное, но таблетки вызывали кошмары, которые пугали его.

* * *

На сцене расставили инструменты. Джордан заметил взгляды, брошенные на него, когда он дал официантке красную пятидолларовую фишку. Они думали, что им движет щедрость. На самом деле ему не хотелось прикидывать, сколько положено давать на чай. Мысль о том, как изменилась его шкала ценностей, вызвала у Джордана улыбку. Раньше он никогда не сорил деньгами. В том мире, где он жил, за любой труд полагалось вознаграждение, соответствующее затраченным усилиям. Да только ничего путного из этого не вышло. Каким же абсурдом оказалось стремление построить жизнь на фундаменте такого вот рационализма.

Музыканты направились к сцене. Играли они очень громко, не давая возможности поговорить. Их первая композиция служила для троих мужчин сигналом: пора включаться в большую игру.

— Сегодня у меня счастливая ночь, — объявил Калли. — Я чувствую, что моя правая рука настроена на удачу.

Джордан улыбнулся. Энтузиазм Калли всегда вызывал у него улыбку. Он знал его только как Калли Счетчика, это прозвище Калли заработал за столиками для блэкджека. Джордану нравился Калли, потому что говорил он практически без умолку и от собеседников редко требовались какие-то ответы. Его болтовня цементировала их маленький коллектив, потому что Джордан и Мерлин-Малыш относились к молчунам. И Диана, зазывала к столикам для баккара, часто улыбалась, но не отличалась многословием.

Смуглое, с мелкими чертами, лицо Калли светилось уверенностью.

— Сегодня я целый час не выпущу кости из рук. Выброшу множество чисел, но ни одной семерки. Вы, парни, ставьте на меня.

Заиграл оркестр, словно подтверждая правоту Калли.

Калли любил кости, но удача чаще всего сопутствовала ему в блэкджеке, поскольку он мог просчитать все карты в «башмаке». Джордан любил баккара, потому что эта игра не требовала ни специальных навыков, ни запоминания карт. Мерлин любил рулетку, потому что его завораживало вращающееся колесо. Но Калли заявил, что сегодня ему обязательно повезет в игре в кости, и им не оставалось ничего другого, как сыграть вместе с ним, пронестись на гребне волны его удачи. Калли не сомневался, что кости, брошенные его рукой, никогда не выдадут семерку.

Тут голос подала Диана:

— Джорди сегодня здорово сыграл в баккара. Может, вам лучше ставить на него?

— Мне ты не кажешься счастливчиком, — сказал Мерлин Джордану.

Вообще-то ей не полагалось говорить об успехах Джордана другим игрокам. Они могли попросить у него взаймы, и, возможно, потом он мог обвинить ее в том, что она спугнула удачу. Но за три недели Диана достаточно хорошо узнала Джордана, чтобы почувствовать, что ему наплевать на приметы, в которые свято верили многие игроки.

Калли Счетчик покачал головой.

— У меня предчувствие, — и взмахнул правой рукой, словно выбрасывая кости.

Музыка гремела, не позволяя продолжать разговор. Она вынесла их из темного убежища на ярко освещенную сцену — игровой зал казино. Игроков заметно прибавилось, но свободного места еще хватало. Диана — у нее закончился перерыв на кофе — вернулась к столу для баккара, ставить деньги, создавать видимость массовости. Страстности в ее игре не было. Она выигрывала и проигрывала хозяйские деньги, потому занятие это не вызывало у нее ничего, кроме скуки. Вот и шла она к секции баккара медленнее, чем остальные.

Калли выдвинулся в авангард. Они напоминали трех мушкетеров, сменивших накидки с крестами на сине-алые пиджаки «Чемпион Вегаса». Калли не терпелось добраться до стола, его переполняла уверенность в собственных силах. Мерлин шел с ним шаг в шаг, предчувствие выигрыша будоражило кровь. Джордан чуть приотстал. Громадный дневной выигрыш словно тормозил его. Калли огляделся, попытавшись найти горячий стол, за которым в этот вечер игроки брали верх над казино. Одним из показателей служила горка фишек перед крупье. Наконец выбрал. Они встали так, чтобы кости первым из троих получил Калли. Пока они шли по кругу, каждый из них делал маленькие ставки. Но вот Калли взял в руки красные кубики.

Малыш поставил двадцатку. Джордан — две сотни. Калли — пятьдесят. И выбросил шесть очков. Они возобновили свои ставки, поставили на все числа. Калли, преисполненный уверенности, вновь взял кости. Бросил в дальний край стола. Они уставились на застывшие на зеленом сукне красные кубики. Замерли в изумлении. Семь очков. Катастрофа. Малыш потерял сто пятьдесят баксов. Калли — триста пятьдесят. Джордан лишился тысячи четырехсот.

Калли что-то пробормотал и ушел прочь. Случившееся потрясло его, теперь ему не оставалось ничего другого, как играть в блэкджек. Играть с предельной осторожностью. Просчитывать каждую карту из «башмака», чтобы остаться в плюсе. Иногда срабатывало, но работа была тяжелой. Случалось, что он запоминал все ушедшие карты, просчитывал те, что остались в «башмаке», ставил фишки и выигрывал. Но иной раз и это не помогало. Значит, предстояло запоминать и просчитывать карты в следующем «башмаке». Ситуация усугублялась тем, что правая рука лишила его свободных денег. И теперь ночь превращалась в пытку. Второй неудачи он позволить себе не мог.

Ушел и Мерлин-Малыш. Проигрыш пробил брешь и в его ресурсах. Просчитывать карты он не умел, так что ему оставалось уповать только на удачу.

Джордан, оставшись в одиночестве, прошелся по казино. Нравилась ему отстраненность от толпы игроков и гула казино. Вроде бы не один и в то же время сам по себе. Казино прельщало его тем, что он мог час просидеть с кем-то рядом, а потом уже никогда не увидеть этого человека. За спиной по-прежнему стучали кости.

Он забрел в секцию для блэкджека, к стоящим рядами подковообразным столикам. Прислушался к щелканью второй карты. Об этом фокусе ему и Мерлину рассказал Калли. Глазом движение рук нечестного крупье не ловилось. Но, если прислушаться, ты мог услышать, как щелкала карта, которую крупье вытаскивал из-под верхней. Потому что верхняя требовалась самому крупье, чтобы побить игрока.

К ресторану тянулась длинная очередь посмотреть шоу. Настоящая игра еще не началась. Никто не делал крупные ставки, никто не выигрывал астрономические суммы. Джордан тряхнул в руке черные фишки. Подошел к практически пустому столу для игры в кости, взял в руку красные кубики.

* * *

Джордан расстегнул «молнию» наружного кармана пиджака, вытащил пригоршню черных стодолларовых фишек, высыпал на тарелочку у локтя. Поставил две сотни на кон, потом купил все числа по пять сотен каждую. Кости не покидали его рук с добрый час. После первых пятнадцати минут уже все казино знало, что его рука не дает сбоев, и около стола столпился народ. Он ставил и ставил предельные пять сотен, всякий раз выбрасывая магические числа. Мысленно он отправил фатальную семерку в ад. Запретил ей появляться. Тарелочка у локтя уже ломилась от черных фишек. Карманы оттопыривались все сильнее. Наконец он уже не мог поддерживать предельную концентрацию, не мог держать семерку в аду, а потому передал кости соседу по столу. Толпа наградила его аплодисментами. Сотрудник казино принес ему проволочные корзинки для фишек. Появились Мерлин и Калли. Джордан улыбнулся обоим.

— Вы ухватили кусочек моей удачи? — спросил он.

Калли покачал головой.

— Я захватил только последние десять минут.

Мерлин рассмеялся.

— Я никак не мог поверить в твою удачу. И не делал ставок.

Мерлин и Калли проводили Джордана к кассе. Джордан удивился, когда выяснилось, что фишки из корзинок потянули больше чем на пятьдесят тысяч. А ведь еще немало фишек осталось у него в карманах.

Мерлин и Калли смотрели на него с благоговением.

— Джорди, для тебя самое время покинуть город, — говорил Калли на полном серьезе. — Если останешься, спустишь все.

Джордан рассмеялся.

— Ночь еще только начинается. — Его забавляла реакция друзей: очень уж большое значение придавали они выигрышу. Но напряжение начало сказываться. Усталость тяжелой ношей навалилась на плечи. — Я поднимусь к себе, немного отдохну. Увидимся в полночь, и я угощу вас отличным обедом. Идет?

Кассир закончил подсчет и спросил Джордана: «Сэр, вы хотите получить наличные или чек? Или нам просто подержать фишки в кассе?»

— Возьми чек, — посоветовал Мерлин.

Калли насупился, потом заметил, что карманы пиджака Джордана набиты фишками.

— Чек безопаснее, — согласился он с Мерлином.

Они подождали возвращения кассира. Джордан стоял посередине, Калли и Мерлин — по флангам. Все смотрели на залитый ярким светом игровой зал казино. Наконец кассир принес желтый чек и протянул Джордану.

Трое мужчин синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов. Сине-алые пиджаки блеснули под неоновыми огнями. Мерлин и Калли проводили Джордана до коридора, в котором находился его номер.

* * *

Роскошный, дорогой, сверкающий. Золотые портьеры, серебристое покрывало на огромной кровати. Как и положено в отеле-казино. Джордан принял горячую ванну, попытался почитать. Уснуть он не мог. Сияющая реклама Лас-Вегаса отбрасывала на стены отблески неонового многоцветья. Он задернул портьеры, но в голове по-прежнему стоял гул игрового зала казино, доносящийся снизу, как шум прибоя. Он выключил свет, забрался в постель. Расслабился. Прикинулся, что спит, но мозг не поддался на эту уловку. Заснуть Джордан так и не сумел.

Его охватили знакомые страх и тревога. Если он уснет, то умрет. Ему отчаянно хотелось спать, но уснуть он не мог. Не позволял страх. Джордан не мог понять, в чем причина, почему и чего он так боится.

Мелькнула мысль о снотворном. В начале месяца он уже прибегал к его помощи. Да, заснул, да только ему приснился жуткий кошмар. И весь следующий день он пребывал в глубокой депрессии. Поэтому предпочитал обходиться без сна. Как и теперь.

Джордан включил свет, вылез из постели, оделся. Опустошил все карманы и бумажник. Расстегнул все «молнии» пиджака «Чемпион Вегаса», вытряхнул на шелковое покрывало все черные, зеленые и красные фишки. Стодолларовые купюры легли большой кучкой. Фишки разлетелись по всей кровати. Чтобы скоротать время, он начал считать деньги и сортировать фишки. На это ушел почти час.

Выяснилось, что у него чуть больше пяти тысяч долларов наличными, восемь тысяч — черными фишками, шесть — зелеными, по двадцать пять долларов, и почти тысяча красными — по пять. На его лице отразилось изумление. Он раскрыл бумажник, всмотрелся в чек, выданный отелем «Ксанаду». Пятьдесят тысяч долларов. Три подписи. Одна выделялась: большие буквы, четкий почерк. Альфред Гронвелт.

И все-таки Джордан пребывал в недоумении. Он помнил, что несколько раз менял фишки на наличные, но не ожидал, что денег будет так много. Улегся на кровать. Фишки, разложенные в аккуратные кучки, перемешались.

Джордан остался доволен результатом. Его радовало, что теперь у него есть возможность задержаться в Вегасе, ему не нужно спешить в Лос-Анджелес и начинать новую работу, новую карьеру, новую жизнь, может, даже новую семью. Он подсчитал все деньги, приплюсовал чек. Получилось, что он стоит семьдесят шесть тысяч долларов. С такими деньгами он мог играть целую вечность.

Он выключил свет, чтобы полежать в темноте в компании денег. Попытался уснуть, чтобы перехитрить ужас, который всегда охватывал его в темной комнате. Почувствовал, что сердце бьется все сильнее и сильнее, и в конце концов ему пришлось включить свет и подняться с кровати.

* * *

Высоко над городом, в люксе пентхауза, Альфред Гронвелт, владелец отеля, снял телефонную трубку. Позвонил в секцию для игры в кости и спросил, сколько выиграл Джордан. Ему сказали, что Джордан свел к нулю всю прибыль, которую рассчитывали получить со стола. Тогда он позвонил на коммутатор и попросил соединить его с Ксанаду-пятым. Трубку на рычаг класть не стал. Дожидаясь, пока в огромном игровом зале разыщут нужного ему человека, лениво поглядывал на огромного красно-зеленого неонового питона — Стрип Лас-Вегаса. Тысячи игроков ежедневно всасывало его чрево. Все они пытались поживиться за счет казино, с жадностью глядя на пачки «зелененьких», которые, словно насмехаясь над ними, лежали в кассах у всех на виду. Но из года в год питон перемалывал им кости.

Наконец в трубке раздался голос Калли. Он и был Ксанаду-пять (сам Гронвелт — Ксанаду-один).

— Калли, твой приятель крепко нас обобрал. Ты уверен, что он играет чисто?

— Да, мистер Гронвелт, — тихим голосом, чуть ли не шепотом, ответил Калли. — Он — мой друг и играет абсолютно честно. Он все сбросит до того, как уедет.

— Пусть получит все, что пожелает. Только не позволяй ему болтаться по Стрип, проигрывать наши деньги в других казино. Подсунь ему хорошую деваху.

— Не волнуйтесь, — ответил Калли, и Гронвелт уловил какие-то странные интонации в его голосе. На мгновение задумался: а стоит ли доверять Калли? Тот был его шпионом, проверяющим, как функционирует сложный механизм казино, выявляющим крупье, которые на пару с игроками пытались обчистить казино. У Гронвелта в отношении Калли были большие планы. Теперь он задался вопросом: а не стоит ли их пересмотреть?

— Как насчет второго парня из твоей банды, Малыша? Почему он торчит здесь три недели?

— Он — мелкая сошка, — ответил Калли. — Но человек хороший. Не волнуйтесь, мистер Гронвелт. Я держу руку на пульсе.

— Ладно. — Кладя трубку, Гронвелт улыбался. Калли не знал, что на него сплошным потоком шли жалобы. Менеджер секции блэкджека требовал изгнать его из казино, потому что он умел считать карты и практически всегда вставал из-за столика с выигрышем. И управляющий отелем выражал недовольство тем, что Мерлин и Джордан так давно занимают столь нужные номера. Номеров катастрофически не хватало, особенно на уикэнды, когда поток новых игроков резко возрастал. Никто не знал, что Гронвелта заинтриговала дружба троих мужчин. И развязка этой истории предстояла стать для Калли истинной проверкой.

* * *

Сидя в своем номере, Джордан боролся с желанием спуститься в игровой зал. Уселся в уютное кресло, закурил. На текущий момент все у него хорошо. Есть друзья, удача не покидает его, он свободен. Досаждала только усталость. Ему требовался длительный отдых где-нибудь в дальних краях.

Он думал о Калли, Диане и Мерлине. Тройке его лучших друзей. Тут он улыбнулся.

Они многое о нем знали. Потому что вчетвером они провели в баре не один час, отдыхая от игры. Джордан любопытством не отличался. На вопросы отвечал, сам их не задавал. Малыш вот задавал вопросы таким серьезным тоном, выслушивал ответы так внимательно, но Джордан не видел в этом ничего предосудительного.

Чтобы чем-то занять себя, он достал из стенного шкафа чемодан, открыл и первым делом увидел маленький револьвер, который купил еще дома. О револьвере он своим друзьям не рассказывал. От него ушла жена и взяла с собой детей. Ушла к другому мужчине, и его первой реакцией было желание убить этого мужчину. Желание, для него столь противоестественное, что Джордан до сих пор не переставал гадать: а откуда, собственно, оно взялось? Разумеется, он ничего не предпринял. Тем самым появилась проблема, как избавиться от револьвера. Он понимал, что наилучший способ — разобрать его на части и выбросить каждую по отдельности. Джордан не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал из-за неосторожного обращения с его револьвером. Но пока он лишь бросил на револьвер кое-что из одежды, закрыл чемодан и убрал в стенной шкаф. Снова сел.

Он еще не решил, хочется ли ему покидать Вегас, ярко освещенную пещеру казино. Ему тут нравилось. Тут он чувствовал себя в полной безопасности. Выигрыши или проигрыши его особо не волновали. А главное, пещера казино отсекала все остальные трагедии и ловушки, подстерегающие человека на его жизненном пути.

Он вновь улыбнулся, вспомнив, как Калли тревожился из-за его выигрышей. И что, собственно, ему делать с такими деньгами? Лучше всего — отослать жене. Хорошая женщина, хорошая мать, с характером, многими достоинствами. Тот факт, что после двадцати лет семейной жизни она ушла от него к любовнику, не менял сказанного выше. По прошествии нескольких месяцев Джордан уже понял причины принятого ею решения. Она имела право на счастье. Право на полнокровную жизнь. А жизнь с ним душила ее. Нет, он не мог считать себя плохим мужем. Он был хорошим отцом. Выполнял все свои обязанности. Его единственный недостаток заключался в том, что через двадцать лет после свадьбы рядом с ним жена не чувствовала себя счастливой.

Друзья знали его историю. Три недели, которые он провел в Вегасе, казались годами, и с ними он мог говорить свободно, не то что в родном городе. Все выходило само собой, за выпивкой в баре, за разговорами в кафетерии после обеда.

Он знал, что они считают его холодным и бесчувственным. Когда Мерлин спросил, получил ли он право на встречи с детьми, Джордан лишь пожал плечами. На вопрос Мерлина, собирается ли он увидеться с женой и детьми, Джордан попытался дать честный ответ: «Думаю, что нет. Они в полном порядке».

И тут же Мерлин выстрелил новым вопросом: «А ты, ты в порядке?»

Джордан рассмеялся естественным, не деланым смехом. Все еще смеясь, ответил: «Да, — и, пожалуй, первый и единственный раз дал понять Малышу, что тот ищет то, чего нет. Посмотрел ему в глаза и добавил: — Есть только то, что ты видишь. И ничего больше. Никакого второго плана. Станешь старше, поймешь».

Через несколько секунд Мерлин отвел взгляд.

— Разве что ты не можешь спать по ночам, так?

— Так.

— Никто не спит в этом городе, — нервно вставил Калли. — Воспользуйся парой таблеток снотворного.

— От снотворного мне снятся кошмары.

— Нет, нет, — нетерпеливо махнул рукой Калли. — Я про этих, — и указал на трех проституток, которые сидели через пару столиков от них. Джордан рассмеялся. Вот так он впервые услышал расхожую вегасскую идиому. Теперь он понял, о чем говорил Калли, когда, прерывая игру, объявлял, что хочет воспользоваться парой таблеток снотворного.

Этот вечер как никакой другой подходил для реализации совета Калли, но Джордан уже в первую неделю пребывания в Вегасе пригласил к себе в номер ходячую таблетку снотворного. Все у него получилось, но полностью снять напряжение так и не удалось. Каким-то вечером шлюха, одна из подружек Калли, уговорила его пригласить еще и ее напарницу. Всего на пятьдесят баксов больше, зато они потрудятся от души, потому что он очень славный парень. Джордан согласился. Действительно, от такого количества ласкающих его рук и грудей удовольствие он получил. Инфантильное удовольствие. Одна девушка положила его голову себе на груди, вторая оседлала, как мустанга. И в финальный момент, кончая, уступая велениям плоти, он заметил, как девушка, «скакавшая» на нем, чуть подмигнула второй, на груди которой покоилась его голова. И он понял, что теперь, когда с ним все ясно, когда он вышел из игры, они могут заняться тем, чего им действительно хотелось. Он наблюдал, как скакунья приникла к «киске» второй девушки с куда большей и естественной страстью, чем та, которую она изображала чуть раньше. Он не разозлился. Наоборот, порадовался, что это время не прошло для них зря. Они тоже имели право на маленькие радости. Он даже дал им лишнюю сотню. Они думали, что за качественную работу, но на самом деле так он оценил это милое подмигивание. А когда девушка, которую ублажала скакунья, в момент оргазма, изогнув спину, нашла своей рукой руку Джордана и сжала ее, тот растрогался до слез.

И все ходячие таблетки снотворного старались, как могли. До чего же красивые собирались здесь девушки! Ласковые, участливые, понятливые. Они с обожанием смотрели на него, держали за руку, ходили на обед или на шоу, играли на деньги, которые он им давал, никогда не обманывали, ничего не пытались украсть. Они создавали ощущение, что он им действительно дорог, а в постели оттрахивали его по полной программе. И все за какую-то сотню долларов, одну «пчелку», по терминологии Калли. Они стоили этой сотни. Безусловно, стоили. И в том, что он все-таки не мог расслабиться, их вины не было. Они даже мыли его, перед тем как уйти, — тяжелобольного человека, прикованного к больничной койке. Что ж, у них было одно, но очень важное преимущество перед обычными таблетками снотворного: они не вызывали кошмаров. Но и не приносили сна. За три недели он так и не смог заснуть.

Джордан привалился головой к изголовью кровати. Он не помнил, как перебрался на нее из кресла. Хотел уже выключить свет, чтобы немного поспать. Но испугался, что вернется ужас. Не страх, а физический ужас, которому его тело не могло оказать ни малейшего сопротивления, хотя разум не поддавался и пытался понять, а что же происходит. Выбора не было. Путь оставался один — обратно в казино. Чек на пятьдесят тысяч Джордан бросил в чемодан: для игры хватало наличных и фишек.

* * *

Джордан собрал с кровати деньги и фишки, рассовал по карманам. Вышел из номера, спустился в казино. Вот когда, далеко за полночь, у столиков собирались настоящие игроки. Они закончили все дела, отобедали, отправили жен на шоу, в постель или усадили к колесу рулетки. Отделались от них. И теперь могли сразиться с судьбой. С деньгами в руках, они стояли у столов для игры в кости. Питбоссы держали наготове чистые бланки расписок, ожидая, пока у них закончатся фишки и они захотят прикупить новых на тысячу долларов, две, три. Именно в эти часы игроки расставались с целыми состояниями. Никто не знал почему. Джордан направился в другой конец игрового зала.

* * *

Элегантное, обтянутое серым бархатом ограждение отсекало от основного зала уголок, в котором расположился длинный овальный стол для баккара. Вооруженный охранник стоял у прохода, потому что за столом для баккара играли главным образом на наличные, а не на фишки. С двух зауженных сегментов стол охраняли высокие стулья. На них восседали инспекторы, зорко следящие за действиями троих крупье и питбосса и за расчетами. Все сотрудники казино в секции баккара работали в строгих черных смокингах.

Четверка святых при полном параде, они пели осанну тем, кто выигрывал, сочувственно кивали проигравшим. Симпатичные, обаятельные мужчины, они располагали к себе игроков, не вызывая отрицательных эмоций даже у неудачников. Но не успел Джордан подойти к воротцам в сером ограждении, как перед ним возникли Мерлин и Калли.

— Им осталось играть только пятнадцать минут. Не ходи туда. — Стол для баккара закрывался в три часа утра.

И тут один из святых в смокинге обратился к Джордану: «Мы собираем последний „башмак“, мистер Джи. „Башмак“ Банкомета», — и рассмеялся. Джордан видел карты, лежащие на столе синими рубашками вверх, готовые для тасования.

— Как насчет того, чтобы составить мне компанию? — спросил Джордан Малыша и Калли. — Деньги мои, ставить будем по максимуму на место. — Сие означало, что при предельной ставке в две тысячи Джордан собирался участвовать в каждом розыгрыше шестью тысячами долларов.

— Ты сошел с ума? — спросил Калли. — Так можно вылететь в трубу.

— От тебя требуется только обозначать место, — ответил Джордан. — В случае выигрыша я дам каждому по десять процентов.

— Нет, — мотнул головой Калли и отошел к ограждению.

— Мерлин, посидишь рядом? — спросил Джордан Малыша.

— Да, — кивнул тот. — Посижу.

— Ты получишь десять процентов.

— Хорошо.

Он миновали воротца и охранника. «Башмак» собирала Диана, и Джордан сел рядом с ней, чтобы стать следующим Банкометом. Диана наклонилась к нему:

— Джордан, не надо тебе больше играть.

Он не стал делать ставки, когда она доставала карты из «башмака». Диана проиграла, потеряла двадцать долларов, принадлежащих казино, потеряла право держать банк и передала «башмак» Джордану.

Джордан тем временем опустошил все наружные карманы пиджака «Чемпион Вегаса». Достал все фишки, черные и зеленые, все стодолларовые купюры. Деньги стопкой положил перед Мерлином. Взял «башмак» и поставил двадцать черных фишек на Банкомета.

— Ты тоже, — распорядился он, посмотрев на Мерлина. Тот послушно отсчитал двадцать сотенных, положил на поле Банкомета.

Крупье высоко поднял руку, предупреждая Джордана не начинать. Оглядел стол, дожидаясь, пока все сделают ставки. Наконец рука крупье легла на стол.

— Карту для Игрока, — медовым голосом проворковал он.

Джордан начал сдавать карты. Одну — крупье, одну — себе. Еще одну крупье — еще одну себе. Крупье вновь оглядел стол и перебросил две свои карты тому, кто поставил наибольшую сумму на Игрока. Мужчина осторожно заглянул в карты, улыбнулся и вскрыл их. Девять, победа. Джордан не глядя вскрыл свои. Две фигуры. Зеро. Поражение. Джордан передал «башмак» Мерлину. Мерлин — следующему игроку. В первое мгновение Джордан попытался остановить Мерлина, но что-то в лице Малыша подсказало ему, что делать этого не следует. Ни один не произнес ни слова.

Золотисто-коричневый «башмак» медленно огибал стол. Игра шла с переменным успехом. Выигрывал то Банкомет, то Игрок. Джордан все время ставил на Банкомета, проиграл десять тысяч. Мерлин ставок не делал. Наконец «башмак» вернулся к Джордану.

Он сделал свою ставку, наклонился к Мерлину, отсчитал две тысячи долларов, положил на поле для Банкомета. Обратил внимание, что Диана уже не сидит рядом. Приготовился. Почувствовал внезапный прилив энергии, абсолютную уверенность в том, что карты теперь будут ложиться, как ему того хочется, и никак иначе.

Спокойно, с бесстрастным лицом, Джордан подряд выиграл двадцать четыре розыгрыша. К восьмому розыгрышу ограждение облепили возбужденные игроки. Все, кто сидел за столом, ставили только на Банкомета, ухватившись за удачу Джордана. К десятому розыгрышу крупье пришлось достать фишки по пятьсот долларов. Очень красивые, кремовые с золотом.

Калли, облокотившись на поручень, пристально наблюдал за Джорданом. Диана стояла рядом с ним. Джордан помахал им рукой. Сидящий в другом конце стола южноамериканец воскликнул: «Маэстро», — когда за Джорданом остался тринадцатый розыгрыш. А потом над столом воцарилась полная тишина. Джордан метал и выигрывал, метал и выигрывал.

Карты как птицы вылетали из «башмака» легко и свободно. Ни одна ни за что не цеплялась, ни одна не ложилась картинкой вверх. Свои карты он переворачивал, не глядя на них, дозволяя старшему крупье огласить результат. Подчиняясь командам крупье: «Карту для Игрока» или «Карту для Банкомета», он, не выказывая никаких эмоций, выкладывал их на стол. Наконец, в двадцать пятом розыгрыше, Джордан проиграл Игроку. На последнего ставил один крупье, все остальные — на Банкомета.

Джордан передал «башмак» Мерлину, который отказался метать карты, и «башмак» перекочевал к его соседу. Перед Мерлином тоже громоздились кремово-золотые фишки. Поскольку они выигрывали за Банкомета, им полагалось заплатить комиссию в пять процентов. Крупье подсчитал сумму комиссии. На двоих получилось более пяти тысяч долларов. То есть Джордан выиграл больше ста тысяч. И все остальные игроки, сидевшие за столом, остались в плюсе.

Оба крупье уже звонили менеджеру казино и владельцу отеля, чтобы сообщить плохие новости. Неудачная ночь за столом для баккара — одна из самых серьезных опасностей для прибыли казино. Нет, в долговременной перспективе такая ночь ровным счетом ничего не значила, но все-таки неприятно заканчивать день в минусе. Гронвелт спустился из пентхауза, прошел в секцию для баккара, встал рядом с питбоссом. Джордан увидел его краем глаза, узнал. Как-то раз Мерлин показал ему владельца отеля.

«Башмак» следовал по кругу, по большей части принося удачу Банкомету. Джордан еще чуть увеличил свой выигрыш. Потом «башмак» вновь очутился в его руках. Его руки так и летали над столом. Он превратил в реальность мечту каждого игрока в баккара. Наконец карты в «башмаке» закончились. Перед Джорданом высилась гора кремово-золотых фишек.

Четыре из них Джордан бросил старшему крупье:

— Для вас, джентльмены.

Подскочил питбосс:

— Мистер Джордан, вас не затруднит посидеть здесь, пока мы не подсчитаем все фишки и не выпишем чек?

Джордан сунул в карман толстенную пачку сотенных, ссыпал в другие черные стодолларовые фишки, оставив на столе кремово-золотую груду фишек по пятьсот долларов.

— Пожалуйста, подсчитайте. — Он поднялся, чтобы размять ноги, небрежно спросил: — Мы сможем разыграть еще один «башмак»?

Питбосс замялся, повернулся к менеджеру казино, который стоял рядом с Гронвелтом. Тот отрицательно покачал головой. Он видел в Джордане заядлого игрока. Из тех, которые остаются в Вегасе, пока не проиграются в пух и прах. Но в эту ночь Джордан ухватил удачу за хвост. Так зачем усугублять ситуацию? Менеджер казино прекрасно знал, что против удачи все средства бессильны. А вот назавтра карты могли лечь иначе. Удача не могла сопутствовать человеку до бесконечности. Наступал момент, когда она поворачивалась к нему спиной. Менеджер казино видел все это не один раз. В казино игра шла годами, изо дня в день, и с каждой игры казино получало свой процент.

— Закройте стол, — распорядился менеджер казино.

Джордан кивнул, смиряясь с неизбежным. Посмотрел на Мерлина:

— Веди учет, десять процентов выигрыша на твоем месте — твои.

И удивился, когда увидел печаль в глазах Мерлина.

— Нет, — ответил тот.

Крупье пересчитывали кремово-золотые фишки Джордана и передавали инспекторам, питбоссу и менеджеру казино, которые также вели подсчет. Наконец питбосс вымолвил с благоговением в голосе: «Здесь фишек на двести девяносто тысяч долларов, мистер Джи. Выписать чек на всю сумму?»

Джордан кивнул. Внутренние карманы пиджака раздувались от других фишек и купюр. Он не хотел их сдавать.

Другие игроки разошлись, как только менеджер казино сказал, что новый «башмак» разыгрываться не будет. Питбосс о чем-то шептался с крупье. Калли прошел через воротца и встал рядом с Джорданом и Мерлином. В одинаковых пиджаках «Чемпион Вегаса» они выглядели как члены какой-то уличной банды.

Джордан действительно устал, так устал, что у него не хватало сил ни на кости, ни на рулетку. А блэкджек ему не подходил из-за низкой, пятьсот долларов, максимальной ставки.

— Сегодня ты больше не играешь, — заявил ему Кал-ли. — Господи, никогда не видел ничего подобного. Сегодня ты будешь только проигрывать. Ты полностью выбрал запас везения.

Джордан согласно кивнул.

Охранник взял у питбосса контейнер с фишками и понес его к кассе. Диана присоединилась к группе, поцеловала Джордана. Все они искренне радовались его успеху. И Джордан в те мгновения чувствовал себя счастливым. Еще бы, он стал героем. Никого не убив, никого не покалечив. Ему все далось легко. Делая ставки и выигрывая.

Им пришлось подождать, пока из кассы принесут чек.

— Ты богат, теперь ты можешь делать все, что пожелаешь, — с легкой улыбкой сказал ему Мерлин.

— Ты должен уехать из Вегаса, — добавил Калли.

Диана сжимала руку Джордана. Но Джордан смотрел на Гронвелта, стоявшего в компании менеджера казино и обоих инспекторов, которые слезли со своих высоких стульев. Все четверо о чем-то шептались.

— Ксанаду-первый, — неожиданно обратился к Гронвелту Джордан, — как насчет того, чтобы разыграть «башмак»?

Гронвелт шагнул к Джордану, яркий свет ударил ему в лицо. Джордан вдруг понял, что Гронвелт значительно старше, чем он думал. Стальные волосы, загорелое лицо, крепкая фигура, но возраст все-таки давал о себе знать.

Гронвелт улыбнулся. Он не злился на Джордана за то, что тот воспользовался телефонным позывным. Но в глубинах его души что-то отреагировало на брошенный ему вызов, заставив вспомнить молодость, когда он был таким же заядлым игроком. Теперь-то он обезопасил свой мир, взял все под контроль. Ему хватало как радостей жизни, так и обязанностей, иной раз он сталкивался и с опасностями, но чего он давно не испытывал, так это острых ощущений. А предложение Джордана давало возможность вкусить их сполна. Опять же, хотелось знать, как далеко сможет пойти Джордан, есть ли предел его удаче.

— Вам готовят чек на двести девяносто тысяч долларов, так? — спросил Гронвелт.

Джордан кивнул.

— Я прикажу им собрать «башмак». Мы сыграем один раз. Победитель получает все. Но вы будете Игроком, не Банкометом.

Все, кто остался в секции для баккара, остолбенели. Крупье вытаращились на Гронвелта. Он рисковал не только огромной суммой, нарушая законы казино, он рисковал лицензией, если Комиссия по играм штата Невада решит разобраться с этой ставкой. Гронвелт улыбнулся им:

— Перетасуйте карты. Соберите «башмак».

В этот момент питбосс вернулся с желтым бумажным прямоугольником — чеком на двести девяносто тысяч долларов. Джордан мельком взглянул на него и положил на поле Игрока.

— Ставка сделана.

Джордан увидел, как Мерлин попятился к серому барьеру ограждения. Мерлин вновь пристально изучал его. Отошла и Диана, не сводя с него недоумевающих глаз. Их изумление только порадовало Джордана. Не нравилось ему другое: предстояло играть против собственной удачи. Ужасно не хотелось сдавать карты из «башмака» и ставить против себя. Он повернулся к Калли.

— Калли, сдай карты вместо меня, — попросил он.

Но Калли в ужасе отмахнулся. Потом посмотрел на крупье, который доставал из-под стола новые колоды, чтобы перетасовать их. По телу Калли пробежала дрожь, но он вновь повернулся к Джордану.

— Джорди, это заведомый проигрыш, — эти слова он произнес так тихо, словно хотел, чтобы услышал их только Джордан. Бросил короткий взгляд на Гронвелта, который не отрываясь смотрел на него. — Послушай, Джорди, банк всегда оставляет Игроку два с половиной процента. При каждом розыгрыше. Поэтому те, кто ставит на Банкомета, должны платить по пять процентов. Но теперь казино выступает в роли Банкомета. То есть при наихудшем раскладе два с половиной процента останутся за тобой. Ты это понимаешь, Джорди? — говорил он ровно и размеренно, словно что-то растолковывал ребенку.

Джордан лишь рассмеялся.

— Я знаю, — ответил он и чуть не добавил, что именно на это и рассчитывает, хотя правды в его словах не было бы. — Так что, Калли, сдашь за меня карты? Я не хочу играть против своей удачи.

Крупье тасовал громадную колоду частями, потом сложил все карты. Протянул Джордану желтую пластиковую пластину, чтобы тот подснял колоду. Джордан посмотрел на Калли. Калли молча подался назад. Джордан подснял колоду. Все придвинулись к столу. Игроки, увидев новый «башмак», потянулись к воротцам, но охранник никого не пускал. Они начали протестовать. А потом разом замолчали. И выстроились вдоль ограждения. Крупье открыл первую карту, которую достал из «башмака». Семерка. Достал семь карт подряд, положил на стол. Затем протянул «башмак» Джордану. Джордан опустился на свой стул.

— Только один розыгрыш, — неожиданно повторил Гронвелт.

Крупье поднял руку.

— Мистер Джи, вы ставите на Игрока, понимаете? Карта, которую открою я, будет вашей картой. Карта, которую откроете вы как Банкомет, будет картой, против которой вы ставите.

Джордан улыбнулся.

— Я понимаю.

Крупье замялся.

— Если хотите, доставать карты из «башмака» буду я.

— Нет, — ответил Джордан. — Не будем ничего менять. — Его охватило возбуждение. Не из-за громадной суммы, стоявшей на кону, а потому, что исходящая от него энергия подминала под себя и игроков, и казино.

Крупье поднял руку.

— Одну карту мне, одну — себе. Потом одну карту мне, одну — себе. Пожалуйста, — выдержал он драматическую паузу. — Карту для Игрока.

Движения руки Джордана остались такими же легкими и непринужденными. Карты так и вылетали из «башмака», чтобы приземлиться на стол в непосредственной близости от уже опущенной руки крупье. Тот мгновенно перевернул карты и остолбенел: девятка.

— Девятка! — проревел Калли за спиной Джордана.

Впервые Джордан посмотрел на две карты, лежащие перед ним. Он играл за Гронвелта, и, по идее, ничего путного в них быть не могло. Улыбнувшись, он перевернул карты.

— Девятка. — Ничья, все остались при своих. Джордан рассмеялся. — Я счастливчик. — И посмотрел на Гронвелта: — Еще?

Гронвелт покачал головой.

— Нет. — Он повернулся к крупье, питбоссу и инспекторам: — Господа, закрывайте стол.

Гронвелт вышел из секции. Ему понравился поединок с Джорданом, но он знал, когда надо остановиться. Острые ощущения он получил. И завтра ему придется объясняться с Комиссией по играм. А также переговорить с Калли. Может, насчет Калли он все-таки ошибся?

* * *

Как телохранители, Калли, Мерлин и Диана окружили Джордана и повели его прочь от секции баккара. Калли взял желтый чек с зеленого стола, сунул его в левый нагрудный карман пиджака Джордана, застегнул «молнию». Джордан радостно смеялся. Часы показывали четыре утра. Ночь подходила к концу.

— Давайте позавтракаем, — предложил он и двинулся к кафетерию.

— Итак, у него почти четыреста тысяч долларов. Мы должны выпроводить его отсюда, — заявил Калли, как только они сели в одну из обтянутых желтой кожей кабинок. — Джорди, ты должен покинуть Вегас. Ты богат. Ты можешь делать все, что пожелаешь.

Джордан видел, что Мерлин наблюдает за ним. Черт, его это начинало раздражать.

Диана коснулась руки Джордана:

— Не играй больше. Пожалуйста. — Ее глаза сверкали.

И внезапно Джордан осознал, что ведут они себя так, словно он сумел убежать из тюрьмы или ему неожиданно разрешили вернуться из ссылки. Он чувствовал их радость, и ему захотелось отплатить добром за добро.

— Позвольте мне сделать вам маленький подарок. По двадцать штук каждому.

Они изумились. Первым пришел в себя Мерлин.

— Я возьму деньги, когда ты уедешь в аэропорт.

— Дельная мысль, — согласилась Диана. — Ты должен улететь из Вегаса. Так, Калли?

Калли их мнения не разделял. Он не видел ничего плохого в том, чтобы взять деньги сейчас, а потом посадить Джордана на самолет. Игра-то все равно закончилась. Но Калли мучила совесть, поэтому свои мысли он оставил при себе. Он знал, что это последний романтический поступок в его жизни. Демонстрирующий истинную дружбу. Неужели Мерлин и Диана не видели, что Джордан безумен? Что он может ускользнуть от них и просадить все, до последнего цента?

— Послушайте, мы должны держать его подальше от столов. Охранять, пока завтра самолет не унесет его в Лос-Анджелес.

Джордан покачал головой.

— В Лос-Анджелес не полечу. Если уж лететь, то куда-нибудь подальше. На край света, — улыбнулся он. — Я никогда не бывал за пределами Соединенных Штатов.

— Нам нужна карта, — улыбнулась Диана. — Я позвоню на регистрационную стойку. Там наверняка есть карта мира. — Она сняла трубку с телефонного аппарата, стоявшего у кабинки, набрала номер. И действительно, карту пообещали принести минут через десять.

Стол тем временем заполнился тарелками с едой. Яичница, ветчина, рогалики, маленькие утренние стейки. Калли заказывал как принц.

— Ты пошлешь чеки детям? — за едой спросил Джордана Мерлин, не поднимая на него глаз.

Джордан пожал плечами — об этом он как-то не задумывался. И по какой-то причине разозлился на Мерлина за то, что тот задал этот вопрос, да еще в такой момент.

— Почему он должен посылать деньги детям? — спросил Калли. — Он и так делал для них все, что мог. Ты еще скажи, что он должен послать чек жене. — И рассмеялся, показывая тем самым, что такое просто невозможно.

Джордану это тоже не понравилось. Выходит, у них сложилось негативное впечатление о его жене. А она — хорошая женщина.

Диана закурила. Она пила только кофе, и на ее губах играла задумчивая улыбка. На мгновение ее рука коснулась руки Джордана, как бы показывая, что она его хорошо понимает. Принесли карту. Джордан сунул коридорному сотенную. Тот убежал, прежде чем возмущенный Калли успел произнести хоть слово. Диана начала разворачивать карту.

Мерлин-Малыш пристально смотрел на Джордана.

— И какие у тебя ощущения?

— Потрясающие, — с улыбкой ответил Джордан.

— Если ты подойдешь к столу для игры в кости, мы просто оттащим тебя от него, — предупредил Калли. — Я серьезно, — и стукнул кулаком по столу.

Карту Диана положила прямо на тарелки с недоеденным завтраком. Все, кроме Джордана, склонились над ней. Мерлин предложил какой-то город в Африке. Джордан спокойно ответил, что в Африку он не полетит.

Мерлин откинулся на спинку стула. Теперь он изучал не карту, а Джордана. Вот тут Калли удивил всех.

— Я знаю в Португалии один городок, Мерседаш. — А удивились они потому, что пребывали в полной уверенности, что Калли никогда в жизни не покидал Вегас. Теперь выяснилось, что он бывал в Португалии. — Да, Мерседаш. Там красиво и тепло. Прекрасный пляж. Есть и казино с максимальной ставкой в пятьдесят долларов. Работает каждый вечер, по шесть часов. Ты сможешь играть, сколько захочешь, без особого урона для своих финансов. Что скажешь, Джордан? Как тебе Мерседаш?

— Годится.

Диана начала прикидывать маршрут.

— Из Лос-Анджелеса через Северный полюс в Лондон. Оттуда самолетом в Лиссабон. И на автомобиле в Мерседаш.

— Нет, — покачал головой Калли. — Самолеты летают в какой-то большой город неподалеку от Мерседаша. Я только забыл, в какой именно. И постарайся, чтобы в Лондоне он не задерживался. В тамошних клубах убийственные ставки.

— Я должен поспать, — подал голос Джордан.

Калли посмотрел на него.

— Господи, конечно, ты ужасно выглядишь. Поднимайся в свой номер и приляг. Мы все сделаем. И разбудим тебя перед вылетом. Не пытайся вернуться в казино. Мы с Малышом будем настороже.

— Джордан, ты должен дать мне деньги на билеты, — обратилась к нему Диана.

Джордан вытащил из карману толстенную пачку сотенных, положил на стол. Диана отсчитала тридцать штук.

— Не могут билеты первого класса стоить дороже трех тысяч? — спросила она Калли.

Тот покачал головой.

— Максимум две тысячи. Забронируй и отели. — Он взял оставшиеся на столе деньги, сунул Джордану в карман.

Джордан встал, предпринял последнюю попытку:

— Позвольте мне прямо сейчас подарить вам эти деньги.

— Нет, — быстро ответил Мерлин. — Только перед отъездом в аэропорт. — Джордан прочитал на лице Мерлина любовь и печаль. — Попытайся уснуть. Мы тебя разбудим и поможем собрать вещи.

— Хорошо. — Джордан направился к коридору, в котором находился его номер. Он знал, что Мерлин и Калли последуют за ним, чтобы убедиться, что он не завернет в игровой зал. Он смутно помнил, что Диана поцеловала его на прощание, а Калли тепло обнял. Откуда Калли мог знать про Португалию?

Войдя в номер, Джордан закрыл дверь на замок, на засов и на цепочку. Теперь он был в абсолютной безопасности. Он сел на краешек кровати. И внезапно его охватила дикая злоба. Разболелась голова, тело затрясло.

Как они посмели испытывать к нему любовь? Как посмели выказывать ему сочувствие? У них не было на то причины… не было! Он ни на что не жаловался. Он не искал их любви. Не просил о сочувствии. Не хотел он ничего этого. У него проявление их теплых чувств вызывало отвращение.

Он привалился к подушкам, так устал, что не смог даже раздеться. Но пиджак все-таки пришлось снять и бросить на пол: на карманах, набитых фишками, особо не полежишь.

Он закрыл глаза и уже подумал, что мгновенно заснет, но вновь таинственный ужас пробил тело, словно электрический разряд, заставив его сесть. Он не мог контролировать руки и ноги: их трясло.

Темноту комнаты начали пробивать первые проблески зари. Джордан подумал о том, чтобы позвонить жене и рассказать ей о выигрыше. Но знал, что не сможет сказать. Ни ей, ни детям. Ни прежним друзьям. Не было в мире человека, с которым ему хотелось бы поделиться вестью о своей удаче. Не было в мире человека, который мог бы разделить с ним радость.

Он поднялся с кровати, чтобы собрать вещи. Он разбогател и должен лететь в Мерседаш. Внезапно заплакал: печаль и ярость сокрушили все остальные чувства. Увидел в чемодане револьвер — и в голове у него помутилось. Последние шестнадцать часов вихрем пронеслись в памяти: кости с выигрывающими числами, выигранные партии в блэкджек, длинный овальный стол для игры в баккара, бледные лица игроков, битые карты, крупье в смокинге и ослепительно белой рубашке, поднятая рука, напевный голос: «Карту для Игрока».

Пальцы правой руки Джордана сжались на рукоятке револьвера. Мозг работал четко. Он поднял правую руку, дуло вдавилось в висок, указательный палец нажал на спусковой крючок. И тут же переполнявший его ужас исчез. В последнее мгновение Джордан успел подумать о том, что никогда не побывает в Мерседаше.

Глава 03

Мерлин-Малыш вышел из стеклянных дверей казино. Нравилось ему смотреть на восходящее солнце — еще холодный желтый диск, чувствовать на лице прохладный ветерок, дующий с гор, окружающих город в пустыне. Только в это время дня он покидал кондиционированную атмосферу казино. Они часто планировали устроить пикник в этих горах. Диана как-то принесла корзинку для ленча. Но Калли и Джордан не пожелали уходить из казино.

Он закурил, с наслаждением, медленно и глубоко вдыхал табачный дым. Курил он, надо отметить, редко. Солнце начало краснеть — круглая горелка, подключенная к сети бесконечной галактики. Мерлин повернулся, чтобы войти в казино, и заметил Калли в пиджаке «Чемпион Вегаса», который спешил через секцию для игры в кости — должно быть, разыскивал его. Они встретились у секции баккара. На смуглом лице Калли отражались ненависть, испуг, шок.

— Этот сукин сын Джордан, — выдохнул Калли. — Нагрел каждого из нас на двадцать штук. — Он рассмеялся. — Вышиб себе мозги. Выиграл четыреста двадцать тысяч и вышиб себе мозги.

Мерлин, похоже, не удивился. Разве что сигарета выскользнула у него из пальцев.

— Черт! Он действительно не выглядел счастливчиком.

— Давай подождем здесь и перехватим Диану, когда она вернется из аэропорта. Тогда мы сможем разделить деньги, которые получим за возврат билетов.

Во взгляде Мерлина затеплилось любопытство. Неужели Калли такой бесчувственный? Вроде бы нет, его губы кривила печальная улыбка. В том, что Калли потрясен и расстроен, сомнений быть не могло. Мерлин присел к закрытому столу для баккара. От усталости и недосыпа у него чуть шумело в голове. Как и Калли, его переполняла ярость, но совсем по другой причине. Он внимательно изучал Джордана, следил за каждым его движением. Всякими способами вытягивал из Джордана историю его жизни. Чувствовал, что у него нет ни малейшего желания покидать Вегас. Что он немного не в себе. Но он ни разу не упомянул о револьвере. И всегда реагировал адекватно, когда видел, что Мерлин наблюдает за ним. Однако он их провел. Голова у Мерлина шла кругом именно потому, что он правильно просчитывал поступки Джордана за все три недели их знакомства. Он мог бы сообразить, что к чему, но недостаток воображения не позволил ему составить из отдельных частей точную и ясную картину. Потому что теперь, когда Джордана не стало, Мерлин знал, что по-другому просто и быть не могло. С самого начала Джордан собирался умереть в Лас-Вегасе.

* * *

Только Гронвелт ничему не удивился. Высоко в пентхаузе, ночь за ночью, из года в год, он размышлял о зле, таящемся в сердце человека. Внизу, в кассе казино, лежал миллион долларов, украсть который мечтал весь мир, и Гронвелт стремился разрушить эти планы. И, вроде бы всесторонне изучив зло, иной раз он размышлял о других таинствах и все больше боялся добра, которое в любой человеческой душе соседствовало со злом. Добро это представляло собой куда большую угрозу и для мира Гронвелта, и для него самого.

Когда служба безопасности сообщила о самоубийстве, Гронвелт незамедлительно поставил в известность управление шерифа и разрешил взломать дверь в номер. Разумеется, без лишнего шума и свидетелей. Для проведения инвентаризации. Они нашли два чека казино на триста сорок тысяч долларов. И почти восемьдесят тысяч наличными и фишками, рассованными по карманам нелепого пиджака, в котором ходил Джордан. «Молнии» на всех карманах не позволяли фишкам высыпаться на пол или на кровать.

Гронвелт выглянул из окон пентхауза на краснеющее солнце, поднявшееся над горами. Вздохнул. Джордан не сможет спустить свой выигрыш. Казино не удастся возместить потери. Да, только таким способом заядлый игрок мог уберечь свой выигрыш. Единственным способом.

Но предстояло браться за дело. Газеты не должны сообщить о самоубийстве. Трудно представить себе худшую рекламу для казино: человек пускает себе пулю в лоб, выиграв четыреста двадцать тысяч долларов. И он не хотел, чтобы пошли слухи о том, что Джордана убили, с тем чтобы казино смогло компенсировать свои потери. Для этого требовалось принимать меры. Он позвонил кому следовало. Бывшего сенатора Соединенных Штатов, человека с безупречной репутацией, попросили сообщить печальную весть новоиспеченной вдове. И сказать ей, что ее покойный супруг выиграл целое состояние, которое она может забрать вместе с телом. Все делалось по-тихому, честно, справедливо. С тем чтобы о Джордане осталась только легенда, которую будут рассказывать друг другу проигравшиеся игроки в кафетериях казино, выстроившихся вдоль Стрип. Но для самого Гронвелта эта история интереса не представляла. Он давно уже отказался от попыток понять душу игрока.

* * *

Похороны прошли скромно, на протестантском кладбище, окруженном золотой пустыней. Вдова прилетела в Лас-Вегас и все организовала. Гронвелт и его подчиненные сообщили ей о выигрышах Джордана. Чеки переписали на ее имя, ей выдали всю наличность, найденную на трупе. Информацию о самоубийстве замяли. При содействии властей и газет. Никому не хотелось пятнать репутацию Лас-Вегаса сообщением о том, что человек, выигравший четыреста двадцать тысяч долларов, найден мертвым в своем наглухо закрытом номере. Вдова оставила расписку в получении чеков и наличных. Гронвелт и ее попросил никому ни о чем не говорить, но понимал, что на этот счет он может не волноваться. Если эта миловидная дама хоронит мужа в Лас-Вегасе, а не везет тело домой и не разрешает детям присутствовать на похоронах, значит, ей есть что скрывать.

Гронвелт, экс-сенатор и адвокаты проводили вдову до лимузина (естественно, предоставленного «Ксанаду»). Малыш, который ее ждал, заступил им дорогу.

— Меня зовут Мерлин, — представился он миловидной вдове. — Мы с вашим мужем были друзьями. Мне очень жаль.

Вдова видела, что он пристально смотрит на нее, изучает. Она сразу поняла, что у него нет никаких тайных мотивов, что говорит он от души. Но что-то его очень интересовало. Она видела его на похоронах с молодой женщиной, лицо которой опухло от слез. Почему он не подошел к ней тогда? Может, это была девушка Джордана?

— Я рада, что у него здесь был друг, — ответила она. Ее забавлял откровенный взгляд этого молодого человека. Она знала, что привлекает мужчин. Не столько красотой, сколько умом, проглядывающим сквозь красоту, подсказывающим мужчинам, что такое сочетание встречается крайне редко. Она поменяла многих любовников, прежде чем нашла того единственного мужчину, с которым решилась связать судьбу, уйдя от Джордана. Она задалась вопросом, знает ли этот молодой человек, Мерлин, о ней и Джордане, о том, что произошло в их последнюю ночь? Но ее это особо не волновало, вины она за собой не чувствовала. Она лучше других знала, что решение умереть Джордан принял сам. Этим он пытался показать, что зол на нее.

Ей даже льстил откровенный восхищенный взгляд этого молодого человека. Она не могла знать, что он видит не только белоснежную кожу, идеальные черты, алый чувственный рот. Это он тоже видел, но воспринимал ее лицо как маску ангела смерти.

Глава 04

Когда я сказал вдове Джордана, что меня зовут Мерлин, она ответила дружелюбным взглядом, в котором не читалось ни вины, ни горя. Я признал в ней женщину, которая полностью контролирует свою жизнь, руководствуясь при этом не самовлюбленностью, а умом. Я понял, почему Джордан ни разу не сказал о ней плохого слова. Передо мной стояла необычная женщина, из тех, какую готовы полюбить многие мужчины. Но я не хотел иметь с ней никаких дел. Потому что взял сторону Джордана. Хотя я чувствовал его холодность и неприятие нас всех, несмотря на вежливость и дружелюбие.

* * *

Уже при встрече с Джорданом я понял, что с ним что-то не так. Случилось это на второй день моего пребывания в Вегасе, когда мне здорово повезло в блэкджеке и от радости я перепрыгнул за стол для баккара. Баккара — игра, в которой можно надеяться исключительно на удачу. Минимальная ставка в каждом розыгрыше — двадцать долларов. Игрок здесь полностью в руках судьбы, а для меня это хуже пытки. Мне всегда хотелось, чтобы право выбора оставалось за мной.

Сев за длинный стол для баккара, я сразу обратил внимание на Джордана, сидевшего у другого конца. Не мог не обратить: очень интересный мужчина лет сорока, может, даже сорока пяти, с густыми белоснежными, но не поседевшими от возраста волосами. С такими он родился — альбинос. Между нами сидел еще один игрок, плюс трое зазывал создавали видимость активной игры. Одной из зазывал была Диана, она сидела через два стула от Джордана. Ее наряд ясно говорил о том, что она не только играет в баккара, но и оказывает желающим известные услуги. Меня, однако, больше заинтересовал Джордан.

В тот день он показался мне великолепным игроком. Не выказывал радости при выигрыше и разочарования при проигрыше. Сдавал карты легко и непринужденно белыми как снег руками. Наблюдая, как он манипулирует сотенными, я вдруг понял, что в действительности ему все равно, выиграет он или проиграет.

Третьим игроком за столом был так называемый паровоз, плохой игрок, постоянно ставящий на проигравшего. Невысокого росточка, худой, начесывающий черные волосы на лысину. Тело этого недомерка буквально вибрировало от распирающей его энергии. Резкость, порывистость чувствовались в каждом движении. В том, как он бросал деньги на поле Игрока или Банкомета, в том, как забирал выигрыш, в том, как пересчитывал оставшиеся купюры в случае проигрыша. Когда «башмак» попадал к нему в руки, карты он метал крайне небрежно, и зачастую они переворачивались или проскакивали мимо протянутой руки крупье. Но крупье оставался бесстрастным, подчеркнуто вежливым. Карта Игрока поплыла по воздуху, сильно накренилась. Недомерок попытался добавить черную фишку к своей ставке. Крупье остановил его:

— Извините, мистер А., вы не можете этого сделать.

Злой рот мистера А. стал еще злее.

— Какого хрена, я сдал только одну карту. Кто говорит, что не могу?

Крупье посмотрел на инспектора, сидящего на высоком стуле неподалеку от Джордана. Инспектор чуть заметно кивнул.

— Мистер А., делайте ставку, — вежливо ответил недомерку крупье.

Первой картой была четверка, плохая карта для Игрока. Но, когда карты вскрыли, мистер А. все равно проиграл Игроку. «Башмак» перекочевал к Диане.

Мистер А. ставил на Игрока, против Дианы-Банкомета. Я посмотрел на Джордана. Он наклонил голову, не обращая никакого внимания на мистера А. А вот я обратил. Мистер А. поставил пять сотен на Игрока. Диана механически сдавала карты. Мистер А. получил карты Игрока. Мельком взглянул на них, рывком вскрыл. Две фигуры. Ничего. Две карты Дианы в сумме выдали пятерку. «Карту Игроку». Диана сдала мистеру А. еще одну карту. Фигура. Ничего. «Выигрыш Банкомета», — объявил крупье.

Джордан ставил на Банкомета. Я собирался поставить на Игрока, но мистер А. меня бесил, поэтому я поставил на Банкомета. Теперь я увидел, что мистер А. поставил на Игрока тысячу долларов. Джордан и я отдали предпочтение Банкомету.

Второй розыгрыш она выиграла девяткой против семи очков у мистера А. Тот злобно глянул на Диану, словно хотел вспугнуть ее выигрыши. Лицо девушки оставалось бесстрастным.

И действительно, никакого интереса в игре у нее не было, она лишь выполняла порученное ей дело. Мистер А. снова поставил тысячу долларов на Игрока, а Диана опять выбросила девятку. Мистер А. стукнул кулаком по столу, процедил: «Гребаная сучка!» — и с ненавистью глянул на нее. Крупье, ведущий игру, поднялся, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Инспектор чуть наклонился вперед, как Иегова, высунувший голову из облаков. Атмосфера над столом начала накаляться.

Я наблюдал за Дианой. Она чуть помрачнела. Джордан как ни в чем не бывало забрал свой выигрыш. Мистер А. поднялся и отошел к питбоссу. Что-то прошептал. Питбосс кивнул. Сидевшие за столом поднялись, чтобы размять ноги, пока готовился следующий «башмак». Я увидел, как мистер А. прошествовал к коридорам, ведущим к номерам. Я увидел, как питбосс подошел к Диане и что-то сказал ей, после чего она тоже покинула секцию игры в баккара. Сообразить, что к чему, труда не составило. Мистер А. решил перепихнуться с Дианой и тем самым перехватить ее удачу.

Крупье понадобилось чуть больше пяти минут, чтобы собрать новый «башмак». Я использовал это время, чтобы сделать несколько ставок в рулетку. Когда вернулся, игра уже началась. Джордан занимал то же место, за столом сидели двое мужчин-зазывал.

«Башмак» трижды обошел стол, прежде чем вернулась Диана. Выглядела она ужасно, уголки рта опустились, по выражению лица чувствовалось, что она едва сдерживает слезы, хотя она и накрасилась. Она села между мною и одним из крупье, выдающим выигрыши и собирающим проигрыши. От него тоже не укрылось состояние Дианы. Улучив момент, он наклонился к ней и прошептал: «Ты в порядке, Диана?» Так я узнал, как ее зовут.

Она кивнула. Я передал ей «башмак». Ее руки, когда она сдавала карты, дрожали. Она сидела, наклонив голову, чтобы скрыть поблескивающие на глазах слезы. Она словно сгорала от стыда. Уж не знаю, что делал с ней мистер А. в своем номере, но уж точно наказал за то, что она обыграла его. Крупье дал знак питбоссу. Тот подошел и похлопал Диану по руке. Она встала, ее место занял зазывала-мужчина. А Диана села на один из стульев, стоящих у ограждения, рядом с другой девушкой-зазывалой.

«Башмак» попеременно одаривал выигрышами то Игрока, то Банкомета. Я пытался вовремя менять ставки и поймать этот рваный ритм. Мистер А. вернулся к столу, уселся на прежнее место, где оставил деньги, сигареты и зажигалку.

Выглядел он совсем другим человеком. Принял душ, заново причесался. Даже побрился. Злости в его облике заметно поубавилось. Он надел новые рубашку и брюки и, похоже, лишился заметной части яростной энергии, которая совсем недавно распирала его. Нет, полностью он не расслабился, но уже не напоминал ввинчивающийся в небо смерч, каким его рисуют в комиксах.

Усаживаясь, он заметил Диану, которая сидела у ограждения, и его глаза блеснули. Он зловеще усмехнулся. Диана отвернулась.

В номер он сходил не зря: изменилось не только его настроение, но и удача. Он ставил на Игрока и постоянно выигрывал. В то время как хорошие парни, я и Джордан, несли ощутимые потери. Меня это злило, опять же, я жалел Диану, а потому начал сознательно портить кровь мистеру А.

Есть люди, с которыми играть в казино — одно удовольствие, а есть и такие, с которыми противно находиться рядом. За столом для игры в баккара таким вот говнюком может быть как Банкомет, так и Игрок, когда он берет две свои карты и долго-долго, всю положенную минуту, смотрит на них, прежде чем вскрыть, заставляя остальных нетерпеливо ждать своей судьбы.

Вот это я и начал проделывать с мистером А. Он сидел на стуле номер два, я — на номере пять. То есть мы были на одной половине стола и могли переглядываться. Я превосходил мистера А. и ростом, на целую голову, и шириной плеч. Выглядел на двадцать один год. Никто не мог догадаться, что мне — тридцать, а в Нью-Йорке у меня трое детей и жена, от которой я и сбежал в Вегас. Поэтому внешне в сравнении с мистером А. я казался сосунком. Да, преимущество в силе было на моей стороне, но в Вегасе он пользовался немалым влиянием, и за ним определенно установилась репутация плохиша. Во мне, естественно, видели новичка, жаждущего перейти в категорию заядлых игроков.

Как Джордан, играя в баккара, я практически всегда ставил на Банкомета. Но когда «башмак» перешел к мистеру А., я начал играть против него, ставя на Игрока. Получив две свои карты, я долго смотрел на них, прежде чем выложить на стол. Мистер А. аж подпрыгивал на стуле. Он выиграл, но не смог сдержаться, и на следующей сдаче у него вырвалось: «Давай, сучонок, не тяни резину».

Не беря карты со стола, я спокойно посмотрел на него. Краем глаза взглянул на Джордана. Он ставил на Банкомета, как и мистер А., но улыбался. Я очень медленно поднял карты.

— Мистер Эм., вы задерживаете игру, — подал голос крупье. — Стол не даст прибыли, — и дружелюбно мне улыбнулся: — Сколько бы вы ни держали карты в руках, они от этого не изменятся.

— Конечно, — кивнул я и бросил карты на стол с отвращением на лице, как поступают проигравшие. Мистер А. улыбнулся, предвкушая очередную победу. А потом, когда он увидел мои карты, остолбенел. Девятка.

— Хер моржовый! — прорычал он.

— Я достаточно быстро открыл карты? — вежливо осведомился я.

Он бросил на меня убийственный взгляд и зашуршал лежащими перед ним купюрами. Он еще не понял, чего я добиваюсь. Я взглянул на другой конец стола. Джордан улыбался во весь рот, хотя и проиграл вместе с мистером А. Следующий час я тем же способом донимал мистера А.

Я видел, что в казино мистера А. считают важным клиентом. Инспектор закрывал глаза на его не совсем корректные действия. Крупье обращались к нему предельно вежливо. Он всякий раз ставил по пятьсот или тысяче долларов. Я по большей части двадцатки. Поэтому в случае конфликта из-за стола вышибли бы меня.

Но я все делал правильно. Этот парень обозвал меня сучонком, а я не набросился на него с кулаками. Когда крупье предложил мне быстрее расставаться с картами, я так и поступил. А если мистер А. начал «разводить пары» и допускать все больше ошибок, так я не нес ответственности за его проигрыши. Казино потеряло бы лицо, если б встало на его сторону. Они не могли позволить мистеру А. выйти сухим из воды, если бы он выкинул какой-нибудь фортель, потому что этим он унизил бы не только меня, но и казино. Как мирный, никого не трогающий игрок, я был гостем казино, а следовательно, имел полное право на защиту.

Я увидел, как инспектор, сидевший неподалеку от меня, потянулся к телефону, установленному около его высокого стула, и сделал два звонка. Наблюдая за ним, я пропустил одну раздачу: «башмак» находился у мистера А. На какое-то время я вышел из игры и расслабился. Стулья для баккара это позволяли. Обитые бархатом, очень удобные. Некоторые проводили в них за игрой по двенадцать часов.

Напряжение заметно ослабло, когда я перестал делать ставки, едва «башмак» перешел к мистеру А. Они решили, что я струсил. По-прежнему Игрок и Банкомет выигрывали попеременно. Я заметил двух здоровяков в костюмах и при галстуках, прошедших через воротца секции. Они подошли к питбоссу, который, должно быть, сказал им, что кризис миновал и они могут вздохнуть спокойно. Что они и сделали: я слышал, как они смеялись и шутили.

Когда «башмак» вновь добрался до мистера А., я поставил двадцать долларов на Игрока. К моему изумлению, крупье передал все карты, полученные от Банкомета, не мне, а на другой конец стола, где сидел Джордан. Так я впервые увидел Калли. Худощавого, смуглолицего, что-то в нем было от индейца, но, похоже, дружелюбного. Получив карты, он улыбнулся мне и мистеру А. Я заметил, что он поставил на Игрока сорок баксов. Его ставка превысила мою, поэтому он и получил право вскрыть карты Игрока, которое Калли и реализовал без малейшего промедления. Карты он вскрыл плохие, мистер А. остался в выигрыше. Мистер А. заметил Калли и широко ему улыбнулся.

— Эй, Калли, что ты делаешь за столом для баккара? Тебе же надо считать карты в блэкджеке.

Калли улыбнулся.

— Решил немного отдохнуть.

— Ставь, как я, недоумок. Этот «башмак» собран для Банкомета.

Калли рассмеялся. Но я заметил, что он поглядывает на меня. Я поставил двадцатку на Игрока. Калли — сорок долларов, чтобы получить карты. Опять он вскрыл их незамедлительно, и опять выигрыш остался за мистером А.

— Так держать, Калли! — воскликнул мистер А. — Ты мой счастливый талисман. Ставь и дальше против меня.

Крупье, ведавший деньгами, заплатил всем, кто ставил на Банкомета, и уважительно сказал:

— Мистер А., вы можете делать предельные ставки.

— Отлично, — ответил тот после короткой паузы.

Я понимал, что должен соблюдать осторожность. Лицо мое превратилось в бесстрастную маску. Крупье, ведущий игру, поднял руку, показывая, что сделаны еще не все ставки и сдавать карты нельзя. Он вопросительно посмотрел на меня. Я не шевельнулся. Крупье перевел взгляд на другой конец стола. Джордан поставил на Банкомета, составив компанию мистеру А. Калли — сотенную на Игрока, не сводя с меня глаз.

Крупье опустил руку, но, прежде чем мистер А. успел достать карту из «башмака», я бросил лежащие передо мной деньги на поле Игрока. За моей спиной смолкли голоса питбосса и двух вышибал. Инспектор, сидевший напротив меня, высунулся из облаков.

— Деньги играют, — сказал я. Это означало, что поставленную мною сумму крупье будет подсчитывать после розыгрыша. А карты, сданные Игроку, должен получить я.

Мистер А. сдал их крупье. Тот, по зеленому сукну, рубашками вверх, переадресовал их мне. Я быстро взглянул на них и отбросил. Лишь мистер А. увидел мою гримасу отвращения, которую могли вызвать только плохие карты. Но открыл я девять очков. Крупье сосчитал мои деньги. Я поставил тысячу двести долларов и выиграл.

Мистер А. откинулся на спинку стула, закурил. Он действительно раскочегарился, как набравший ход паровоз. Я ему улыбнулся. Сказал: «Извините», — как и полагалось молодому парню, случайно ухватившему удачу за хвост. Он бросил на меня злобный взгляд.

На другом конце стола Калли поднялся и направился к нам. Занял один из свободных стульев между мной и мистером А., чтобы стать следующим Банкометом. Шлепнул ладонью правой руки по «башмаку» и воскликнул:

— Эй, Чич, ставь на меня, эта рука настроена на выигрыш!

Значит, мистера А. звали Чич. В имени слышалось что-то зловещее. Но Калли Чичу определенно нравился, а Калли возвел умение нравиться в ранг науки, которую успешно осваивал. Потому что, как только Чич поставил на Банкомета, он повернулся ко мне:

— Давай, Малыш, зададим перца этому гребаному казино. Ставь на меня.

— Ты и впрямь чувствуешь, что тебе повезет? — спросил я, чуть округлив от удивления глаза.

— Скорее всего, я буду сдавать, пока не закончатся карты в «башмаке», — ответил Калли. — Я не могу это гарантировать, но, по-моему, так и будет.

— Давай попробуем. — Я поставил двадцатку на Банкомета. Мы все оказались в одной лодке. Я, Калли, мистер А. и Джордан с другого конца стола. Одному из зазывал пришлось поставить на Игрока и открыть шестерку. Калли открыл две фигуры, получил еще одну карту, тоже фигуру. Ноль — худший результат для баккара. Чич проиграл тысячу долларов. Джордан — пятьсот. Я — жалкую двадцатку. Но упрекнул Калли только я. Печально покачал головой: «Ну вот, плакали мои двадцать долларов». Калли усмехнулся и передал мне «башмак». Искоса глянув мимо него, я увидел, что лицо Чича почернело от ярости. Говнюк проиграл какие-то двадцать долларов и еще плачется. Я читал его мысли как открытую книгу.

Я поставил двадцатку на Банкомета, ожидая команды сдавать карты. Игру вел молодой симпатичный крупье, который спрашивал Диану, все ли у нее в порядке. На его поднятой вверх руке поблескивал бриллиантовый перстень. Джордан поставил на Банкомета. Калли поставил на Банкомета. Повернулся к Чичу:

— Составь нам компанию. Этот Малыш, похоже, из породы везунчиков.

— А мне кажется, что он все еще гоняет шкурку, — ответил Чич. Я видел, что все крупье наблюдают за мной. Инспекторы застыли на высоких стульях. Выглядел я большим и сильным. Вроде бы они немного разочаровались во мне.

Чич поставил три сотни на Игрока. Я сдал карты и выиграл. И продолжал выигрывать, а Чич постоянно ставил против меня. Ему пришлось одалживать деньги у питбосса. Карт в «башмаке» оставалось немного, и я вел себя как идеальный игрок: быстро вскрывал свои карты, не издавал радостных воплей при очередном выигрыше. Крупье собрали карты для нового «башмака». Все заплатили комиссию. Джордан поднялся, чтобы размять ноги. Его примеру последовали и Чич, и Калли. Я рассовывал выигрыш по карманам. Питбосс принес Чичу маркер, чтобы тот расписался за взятые в долг деньги. В секции царила умиротворенность. Лучшего момента я выбрать не мог.

— Эй, Чич, так я, по-твоему, могу только гонять шкурку?

Я рассмеялся. И, огибая стол, двинулся к выходу из секции. Мимо Чича. Естественно, он не мог не замахнуться на меня. И я тут же уложил его на пол. Вернее, подумал, что уложил. Но Калли и двое вышибал мгновенно оказались между нами. Один поймал своей огромной лапищей кулак Чича. А Калли толкнул меня в плечо, так что мой кулак лишь рассек воздух.

— Сукин сын! — кричал Чич на вышибалу. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, кто я?

К моему изумлению, вышибала отпустил руку Чича и отступил на шаг. От него требовалось лишь предотвратить драку, а не наказывать зачинщика. Про меня забыли. Все прогнулись под напором неистовой ярости Чича, все, кроме молодого крупье с бриллиантовым перстнем. Тихим голосом он сказал:

— Мистер А., вы ведете себя недостойно.

Чич озверел и со всей силы двинул молодому крупье в нос. Крупье с трудом устоял на ногах. Кровь хлынула на белоснежную рубашку и растворилась в сине-черном смокинге. Я проскочил мимо Калли и двоих вышибал и врезал Чичу в висок. Он свалился на пол, но тут же вскочил, изумив меня. Похоже, дело принимало серьезный оборот. Энергии в этом парне было, как у атомного реактора.

И тут инспектор спустился с высокого стула, и под яркими лампами, освещавшими стол для баккара, я ясно разглядел его лицо. Пергаментно-белое, словно за годы работы в кондиционированной атмосфере казино все красные тельца в его крови обесцветились. Он поднял прозрачную руку и произнес только одно слово: «Хватит».

Все застыли. Инспектор наставил костлявый палец на грудь Чича.

— Чич, не двигайся. Тебе не избежать серьезных неприятностей. Поверь мне. — В его глуховатом голосе не слышалось никаких эмоций.

Калли уже подталкивал меня к воротцам в ограждении. Я не сопротивлялся. Но реакция некоторых действующих лиц меня озадачила. Молодому крупье разбили нос. Да, хлынула кровь, но он вполне мог дать сдачи. Я же видел, что он не испугался, да и травма была не такой уж тяжелой. Однако он даже не поднял руку на Чича. И другие крупье не пришли к нему на помощь. Они лишь в ужасе смотрели на Чича, причем в этих взглядах читался не страх, а жалость.

Калли тянул меня за собой сквозь толпу, заполнявшую игорный зал. Сотни игроков роились вокруг рулеточного колеса и столов для блэкджека. Наконец мы оказались в относительной тишине большого кафетерия.

Мне нравился здешний кафетерий, с зелеными и желтыми столами и стульями. Нравились и молоденькие симпатичные официантки в золотистой униформе с короткими юбочками. Сквозь стеклянную стену открывался прекрасный вид на зеленый газон, бассейн с голубой водой и высокие пальмы. Калли усадил меня в одну из специальных больших кабинок на шестерых, оборудованную телефонами. Похоже, он имел на это право.

Мы уже пили кофе, когда мимо прошел Джордан. Калли мгновенно вскочил и схватил его за руку:

— Эй, приятель, выпей кофе со своими коллегами по баккара.

Джордан покачал головой, потом увидел, что я сижу в кабинке, как-то странно мне улыбнулся и передумал. Сел рядом.

Вот так мы и встретились: Джордан, Калли и я. В тот день, когда я впервые увидел Джордана, выглядел он очень даже неплохо, несмотря на белые волосы. Его словно ограждала стена отстраненности, пугавшая меня, но Калли ее не замечал. Калли принадлежал к тем людям, которые могли схватить за рукав папу римского, чтобы пригласить его на чашечку кофе.

Я все играл наивного простака.

— А чего Чич так завелся? — спросил я. — Господи, я думал, что мы все отлично проводим время.

Джордан вскинул голову, впервые он обратил внимание на происходящее вокруг. И улыбнулся, как бы соглашаясь со мной. А вот Калли, похоже, придерживался другого мнения.

— Послушай, Малыш, инспектор оказался рядом с тобой через две секунды. Для чего, по-твоему, он сидит так высоко? Чтобы ковырять в носу? Или таращиться на фланирующих телок?

— Да, согласен, — кивнул я. — Но никто не может сказать, что вина моя. Чич вел себя некорректно. Я — как джентльмен. Ты тоже должен это признать. Ни у отеля, ни у казино нет повода пожаловаться на меня.

Вот тут Калли заулыбался.

— Да, ты все сделал как надо. Видать, парень ты умный. Чич ничего не понял и угодил в ловушку. Но одного ты не учел: Чич — опасный человек. Поэтому я хочу, чтобы ты собрал вещи и улетел из Вегаса первым же рейсом. И что это у тебя за имя, Мерлин?

Я ему не ответил. Задрал подол рубашки спортивного покроя, чтобы показать голые грудь и живот. Их пересекал длинный, отвратительного вида лиловый шрам. Я улыбнулся Калли, прежде чем спросить:

— Ты знаешь, что это такое?

Он весь подобрался, насупился. Я ему все объяснил:

— Я был на войне. Меня прошило автоматной очередью, и то, что осталось, собирали по частям. Неужели ты думаешь, что я испугаюсь какого-то Чича?

Ни мои слова, ни шрам не произвели на Калли должного впечатления. Джордан по-прежнему улыбался. Я говорил правду, пусть и не всю. Я был на войне, участвовал в боевых действиях, но меня ни разу не зацепило. А шрам остался после операции по удалению желчного пузыря. Врачи пробовали на мне новый разрез, который и оставил столь внушительный шрам.

Калли вздохнул.

— Малыш, ты, возможно, крутой парень, хотя по тебе этого не видно, но все равно недостаточно крут, чтобы иметь дело с Чичем.

Я вспомнил, с какой быстротой вскочил Чич после моего удара, и встревожился. У меня даже возникло желание последовать совету Калли и улететь первым же рейсом. Но я покачал головой.

— Послушай, я только стараюсь помочь, — гнул свое Калли. — После того что произошло, Чич будет искать тебя, а ты не в его лиге, можешь мне поверить.

— Это почему? — спросил Джордан.

Калли бросил на него короткий взгляд.

— Потому что Малыш — человек, а Чич — нет.

Дружба у мужчин завязывается по-всякому. В тот момент мы еще не знали, что станем близкими вегасскими друзьями. Более того, где-то мы даже злились друг на друга.

— Я отвезу тебя в аэропорт, — предложил Калли.

— Спасибо тебе большое, — ответил я. — Ты мне очень нравишься. Мы неплохо сыграли в баккара. Но если ты еще раз скажешь, что отвезешь меня в аэропорт, то очнешься в больнице.

Калли загоготал.

— Да перестань. Ты без помех врезал Чичу, а он тут же вскочил на ноги. Так что удар у тебя не поставлен. Признавайся.

Тут и мне пришлось рассмеяться, потому что он не грешил против истины. Махать кулаками я не любил.

— Ты показал мне шрамы от пуль, но такие шрамы не делают человека крутым. Они говорят о том, что ты стал жертвой крутого парня. Вот если ты покажешь мне человека, в которого всадил автоматную очередь, этим ты произведешь на меня большее впечатление. И если бы Чич после твоего удара не вскочил, как отлетевший от пола мяч, это тоже произвело бы на меня впечатление. Слушай, я хочу оказать тебе услугу. Без всяких шуток.

Я, собственно, в этом и не сомневался. Но его намерения, добрые или злые, не имели ровно никакого значения. Не хотел я возвращаться домой к жене, детям, неудачной жизни. Вегас меня вполне устраивал. Казино устраивало. Азартные игры устраивали. Устраивала возможность побыть одному, не чувствуя одиночества. И всегда вокруг происходило что-то интересное. Я действительно не был крутым парнем, но Калли упустил одно важное обстоятельство: в тот конкретный период времени я практически ничего не боялся, потому что мне было без разницы, куда вывезет меня кривая, именуемая жизненным путем.

— Да, ты прав, — ответил я Калли. — Но в ближайшие несколько дней я не могу уехать.

Вот тут он пристально всмотрелся в меня. Пожал плечами. Взял чек, подписал, поднялся из-за стола.

— До встречи, — и оставил меня вдвоем с Джорданом.

Мы оба чувствовали себя неловко. Ни одному из нас не хотелось оставаться в компании другого. Мы каким-то шестым чувством поняли, что приехали в Вегас с одной целью — спрятаться от реального мира. Но и грубить никому не хотелось. Джордана вообще отличала мягкость и интеллигентность. Обычно мне не составляло труда уйти от человека, но тут меня что-то удерживало. Джордан как-то сразу мне понравился, и не хотелось обижать его, оставив одного.

— И как пишется ваше имя? — спросил Джордан.

Я произнес его по буквам. Увидел, что он спросил для проформы, улыбнулся.

— Так же, как у моего очень древнего однофамильца.

Улыбнулся и он.

— Ваши родители рассчитывали, что вы вырастете магом? У стола для баккара вы демонстрировали свои таланты?

— Нет, — покачал я головой. — Мерлин — моя фамилия. Я ее изменил. Мне не хотелось быть королем Артуром и не хотелось быть Ланселотом.

— У Мерлина были свои проблемы.

— Да, — кивнул я. — Но он не умирал.

Вот так я и Джордан стали друзьями, во всяком случае, с этого началась наша скоротечная дружба.

* * *

Следующим утром я написал ежедневное письмо жене, в котором сообщал, что задержусь еще на несколько дней. Потом спустился в казино и увидел Джордана за столом для игры в кости. Усталого и осунувшегося. Я коснулся его руки, он повернулся, и его лицо осветила искренняя улыбка, которая так мне нравилась. Возможно, потому, что только мне он так легко улыбался.

— Давай позавтракаем, — предложил я. Мне хотелось, чтобы он хоть немного отвлекся и отдохнул. В том, что он играл всю ночь, сомнений у меня не было. Джордан тут же собрал фишки и последовал за мной в кафетерий. Письмо я еще держал в руке. Он взглянул на него, и я пояснил: — Я каждый день пишу жене.

Джордан кивнул, заказал завтрак. Плотный, как принято в Вегасе. Дыня, яичница с беконом, гренки, кофе. Но съел совсем ничего, сразу перешел к кофе. Я остановил свой выбор на стейке с кровью. По утрам его подавали только в Вегасе.

Пока мы ели, подошел Калли с пригоршней красных пятидолларовых фишек.

— На сегодня окупил все расходы. — Голос его переполняла самоуверенность. — Просчитал «башмак» и вовремя поставил сотню. — Он подсел к нам, заказал дыню и кофе. — Мерлин, у меня хорошие новости. Тебе не надо покидать город. Вчера вечером Чич допустил серьезную ошибку.

Откровенно говоря, я разозлился. Опять он за свое. Прямо как моя жена, которая не уставала твердить, что я должен перестраиваться. А мне хотелось оставить все как есть. Но я не мешал ему говорить. Джордан по своему обыкновению молчал, разве что несколько мгновений пристально смотрел на меня. Я чувствовал, что он читает мои мысли.

Калли ел и говорил одновременно. Его, как и Чича, распирала энергия. Только энергия добрая, направленная на то, чтобы улучшить мир, в котором мы все живем.

— Помните крупье, которому Чич разбил нос? Кровь на рубашке и все такое. Так вот, этот крупье — любимый племянник начальника полиции Лас-Вегаса.

Надо отметить, я его не понял. Чич был действительно крутым парнем, киллером, азартным игроком, возможно, принадлежал к мафии, которая правила Вегасом. И плевать он хотел на племянника начальника полиции. Вместе с его разбитым носом. Я так и сказал Калли. А он обрадовался возможности просветить меня.

— Ты должен понимать, что начальник полиции Лас-Вегаса — все равно что феодальный барон. Здоровенный такой толстяк в стетсоне с револьвером сорок пятого калибра в кобуре. Его семья приехала в Неваду в числе первых поселенцев. Народ переизбирает его из года в год. Его слово — закон. Ему платят все отели города. Каждое казино слезно молит его о том, чтобы один из его племянников устроился к ним на работу, ставит крупье за стол для игры в баккара и платит по высшей таксе. Племянник получает, как инспектор. И ты должен понимать, что наш начальник полиции воспринимает Конституцию Соединенных Штатов и Билль о правах как выдумки молокососов с Восточного побережья. К примеру, любой человек с криминальным прошлым по приезде в город должен зарегистрироваться в полицейском участке. И, поверь мне, ему от этого только лучше. Наш шеф также не любит хиппи. Ты заметил, что в городе нет волосатиков? От черных он тоже не в восторге. Как и от бродяг и нищих. Вегас, возможно, единственный город в Соединенных Штатах, где нет нищих. Он любит шлюх, они способствуют бизнесу, но не сутенеров. Если кто-то живет на деньги, которые зарабатывает его девушка, он возражать не станет. Но если какой-нибудь умник заведет гарем — берегись. Проститутки всегда вешаются в своих камерах или режут вены. Проигравшиеся игроки кончают с собой в тюрьме. Так же, как приговоренные убийцы и растратчики. Но вы когда-нибудь слышали о сутенере, покончившем с собой? Так вот, в Вегасе это не редкость. Три сутенера сами свели счеты с жизнью в тюрьме нашего шефа полиции. Смекаете почему?

— Так что случилось с Чичем? — спросил я. — Он в тюрьме?

Калли улыбнулся.

— Он туда не попал. Попытался позвать на помощь Гронвелта.

— «Ксанаду-первый», — пробормотал Джордан.

Калли удивленно вытаращился на него.

Джордан улыбнулся.

— Я прислушивался к переговорам сотрудников казино, когда не играл.

Какое-то время Калли переваривал его слова, потом продолжил:

— Чич попросил Гронвелта прикрыть его и вывезти из города.

— Кто такой Гронвелт? — спросил я.

— Владелец отеля. И позволь тебе сказать, он оказался в щекотливом положении. Чич — не одиночка, знаешь ли.

Я смотрел на него, ожидая продолжения.

— У Чича хорошие связи, — со значением добавил Калли. — Однако Гронвелту пришлось выдать его полиции. И сейчас Чич в муниципальной больнице. У него проломлен череп, повреждены внутренние органы, и ему потребуется пластическая операция.

— Господи! — выдохнул я.

— Сопротивление полиции. Так уж у нас заведено. А когда Чич поправится, ему запретят появляться в Вегасе. Это еще не все. Уволен менеджер секции баккара. Он отвечал за безопасность племянника. Так что шеф возлагает вину за случившееся на него. И теперь ему работу в Вегасе не найти. Ему придется отправляться на острова Карибского моря.

— Никто не возьмет его на работу? — полюбопытствовал я.

— Не в этом дело. Шеф сказал, что не хочет видеть его в городе.

— И все?

— И все, — кивнул Калли. — Однажды такой вот питбосс вернулся в город и нашел работу в другом казино. Так начальник полиции пришел туда и вытащил его на улицу. Избил до полусмерти. Все поняли.

— Но почему ему все сходит с рук? — возмутился я.

— Потому что он должным образом избранный представитель народа, — ответил Калли.

Вот тут Джордан первый раз рассмеялся. Отличный у него был смех. От холодности и отстраненности не осталось и следа.

…Вечером, когда мы с Джорданом сидели в баре, решив немного передохнуть, Калли подвел к нашему столику Диану. Она уже оправилась от общения с Чичем. Как я понял, Калли она хорошо знала. И не возникало сомнений в том, что Калли предлагает ее как мне, так и Джордану. Она улеглась бы в постель с любым из нас по первому требованию.

Калли шутил насчет ее груди, ног, рта, говорил, что ее черные волосы можно использовать вместо хлыста. Шуточки сопровождались пусть и грубыми, но комплиментами: «Она из тех немногих в этом городе девушек, которая вас не обманет», «Она не выходит на свободную охоту», «Она очень хороший человек, таких в городе раз-два и обчелся». И, чтобы показать свое расположение к ней, подставлял руку, чтобы она могла сбросить в нее пепел с сигареты и не тянуться к пепельнице. В Вегасе такая примитивная галантность расценивалась как поцелуй руки герцогини.

Диана держалась очень скромно, и меня немного задела ее увлеченность Джорданом. В конце концов, разве не я отомстил за ее поруганную честь? Разве не я унизил ужасного Чича? Но перед тем, как вернуться к столу для баккара, она наклонилась и поцеловала меня в щеку.

— Я рада, что ты в порядке. — Она улыбнулась с грустинкой. — Я тревожилась за тебя. Нельзя вести себя так глупо, — и ушла.

* * *

В последующие дни мы многое узнали и друг о друге, и о прошлой жизни каждого из нас. После полудня мы пропускали стаканчик-другой, это действо превратилось у нас в ритуал, и часто обедали вместе в час ночи, после того как услуги зазывал у стола для игры в баккара больше не требовались. Но обед в большей степени зависел от наших успехов в игре. Если у кого-то она шла, мы забывали про еду, пока удача от него не отворачивалась. Чаще всего игра шла у Джордана.

А вот долгими послеполуденными часами мы, случалось, сидели у бассейна и болтали под ярким солнцем пустыни. Иногда ночами гуляли по ярко освещенной Стрип, сверкающие отели которой напоминали миражи в пустыне. Вот тогда мы и рассказывали друг другу о своей жизни.

* * *

История Джордана представлялась мне наиболее простой и банальной, да и он сам казался самым ординарным из нас всех. Все складывалось у него счастливо и предсказуемо. Блестящий менеджер, к тридцати пяти годам он возглавлял собственную фирму, которая покупала и продавала сталь. Роль посредника обеспечивала ему высокий уровень жизни. Добавьте к этому жену-красавицу, троих детей, большой дом. У него было все: друзья, деньги, карьера, взаимная любовь. Так продолжалось двадцать лет. А потом, как сказал Джордан, жена его переросла. Он отдавал все силы на то, чтобы оградить семью от всякого рода неприятностей. Бизнес высасывал его досуха. Жена была хорошей хозяйкой и матерью. Но наступил момент, когда она решила, что этого недостаточно. Остроумная, интеллигентная, начитанная женщина, она проглатывала все новые романы, ходила на все премьеры, часто бывала в музеях, щедро делилась всем, что видела, с Джорданом. Он все больше любил ее. До того дня, когда она сказала, что хочет развестись. Тут он перестал любить и ее, и детей, и семью, и работу. Он делал для своих близких все, что мог. Он построил для них неприступную крепость. Но произошло то, чего он не мог себе и представить: ворота открылись изнутри.

Говорил он, конечно, другое, но слышал я именно это. Он же просто сказал, что в культурном развитии не смог «угнаться за женой». Что слишком много времени уделял бизнесу и забыл про семью. Что не винил жену за ее решение развестись с ним и выйти замуж за одного из его друзей. Потому что с этим другом у нее было много общего: вкусы, шутки, стремление насладиться жизнью.

Поэтому он, Джордан, согласился на все требования жены. Продал фирму и оставил ей все деньги. Адвокат убеждал его, что он излишне щедр, что он об этом еще пожалеет. Но Джордан ответил, что дело не в щедрости: просто он сможет заработать такие деньги, а его жена и ее новый муж — нет. «Возможно, вы мне не поверите, видя меня за карточным столом, но я считаюсь одним из лучших специалистов в своем деле. Меня засыпали предложениями о работе. Если бы мой самолет не приземлился в Лас-Вегасе, я бы уже зарабатывал первый миллион в Лос-Анджелесе».

История получилась хорошая, но я чувствовал в ней некую фальшь. Слишком хорошим он выглядел человеком. Слишком цивилизованным.

А настораживало меня следующее: он не спал ночами. Каждое утро я приходил в казино, чтобы перед завтраком нагулять аппетит игрой в кости. И обычно находил Джордана за столом для игры в кости. Иногда он сидел за рулеткой или столиком для блэкджека. С каждым днем он выглядел все хуже и хуже. Терял вес, глаза наливались краснотой. Но оставался таким же мягким и спокойным. И ни разу не сказал плохого слова о жене.

Когда мы с Калли оказывались в баре вдвоем, он не раз и не два спрашивал:

— Ты веришь этому гребаному Джордану? Ты можешь поверить, что человек может позволить какой-то суке обобрать его как липку? Ты ему веришь, когда он превозносит ее до небес?

— Она не сука, — уточнял я. — Она много лет была ему женой. Родила троих детей. Он на нее молился. Понятно, что вину он ищет в себе.

* * *

Меня разговорил именно Джордан. Как-то он сказал:

— Ты задаешь много вопросов, но сам ничего о себе не рассказываешь. — Он помолчал, словно раздумывая, а так ли интересен ему вопрос, который он собирался задать, но продолжил: — Почему ты так долго торчишь в Вегасе?

— Я писатель, — ответил я, и пошло-поехало. На них произвели впечатление мои слова о том, что я опубликовал роман. Подобная реакция всегда меня забавляла. Но еще больше они удивились, узнав, что мне тридцать один год и у меня трое детей.

— Я думал, тебе максимум двадцать пять, — признался Калли. — И ты не носишь кольца.

— Я никогда не носил кольца, — ответил я.

— И напрасно, — улыбнулся Джордан. — Без кольца у тебя виноватый вид.

По какой-то причине я не мог представить себе, чтобы он так шутил до развода, живя в Огайо. Тогда он счел бы эту шутку грубой. Но я, конечно, не стал на него обижаться. Рассказал о своей женитьбе, о том, что шрам я получил не на войне, а на операционном столе, когда мне вырезали желчный пузырь. В тот момент Калли рассмеялся и воскликнул: «А ты, однако, обманщик!»

Я пожал плечами, улыбнулся и продолжил.

Глава 05

У меня нет прошлого. Я не помню родителей. У меня нет дядьев, кузенов, родного города или деревни. Есть только брат двумя годами старше меня. В три года — моему брату Арти было пять — я вместе с ним оказался в приюте неподалеку от Нью-Йорка, куда сдала нас мать. Я совершенно ее не помню.

Об этом я не рассказал ни Калли, ни Джордану, ни Диане. Об этом я не говорил никогда. Даже с моим братом Арти, который мне ближе любого другого человека.

Я не говорю об этом, потому что рассказ о первых годах моей жизни получается очень уж жалостливым, хотя на самом деле все было не так. В приюте к детям относились со всей душой, давали хорошее образование, управлял приютом умный, интеллигентный человек. Я видел там только добро, пока мы с Арти не распрощались с ним. В восемнадцать лет он нашел работу и квартиру. Я убежал к нему. А через несколько месяцев расстался и с ним, солгал насчет своего возраста и ушел на Вторую мировую войну. Шестнадцать лет спустя, в Вегасе, я рассказал Джордану, Калли и Диане о войне и моей последующей жизни.

* * *

После войны я прежде всего записался на писательские курсы в Новой школе социальных исследований. Все тогда хотели стать писателями, как двадцать лет спустя — киношниками.

В армии мне с трудом удавалось сходиться с людьми. В школе процесс пошел. Там я и встретил свою будущую жену. Поскольку семьи у меня не было, за исключением старшего брата, я проводил в школе много времени, предпочитая болтаться в кафетерии, а не возвращаться в пустую квартиру на Гроув-стрит. В школе мне нравилось. Мне частенько удавалось уговорить кого-нибудь из соучениц пожить со мной несколько недель. Все мои новые друзья служили в армии и получили возможность учиться в соответствии с принятым Конгрессом законом,[2] так что говорили мы на одном языке. Проблема заключалась в том, что их интересовала литературная тусовка, а меня — нет. Я хотел стать писателем, потому что в моей голове роились всякие истории. Фантастические приключения, которые изолировали меня от реального мира.

Я понял, что прочитал больше, чем кто-либо еще, даже те, кто собирался защищать диплом по английской литературе. Других занятий у меня не было, разве что я всегда играл. Нашел букмекера в Ист-Сайде, неподалеку от Десятой улицы, и каждый день делал ставки на футбольные, баскетбольные, бейсбольные матчи. Я написал несколько рассказов и начал роман о войне. Свою жену я встретил на одном из семинаров по композиции рассказа.

Эта миниатюрная девушка с ирландско-шотландскими корнями, внушительным бюстом и большими синими глазами ко всему относилась очень серьезно, рассказы других участников семинара критиковала осторожно, вежливо, но предельно жестко. Оценить мое творчество она не могла, потому что я еще не представил на семинар свою нетленку. Она прочитала свой рассказ. И приятно удивила меня, потому что рассказ был очень хорошим и веселым. Речь в нем шла о ее ирландских дядьях, сплошь больших любителях выпить.

Не успела она произнести последней фразы, как весь класс набросился на нее, упрекая в том, что она поддерживает стереотип ирландца-пьяницы. На ее милом личике отразилась обида. Наконец ей дали возможность ответить.

— Я выросла среди ирландцев, — отчеканила она. — Все они — пьяницы. Разве это не правда? — и посмотрела на преподавателя, тоже, кстати, ирландца по фамилии Малоней, хорошего моего друга. В тот момент он был крепко выпимши, хотя этого и не показывал.

Малоней откинулся на спинку стула и с важным видом ответил: «Не могу знать, сам я — скандинав». Все рассмеялись, а Валери опустила голову, окончательно сбитая с толку. Я вступился за нее по одной причине: хотя рассказ и был хорош, я знал, что писательницей ей не стать. Никого из участников семинара талантом природа не обидела, но лишь у немногих доставало желания и энергии пройти этот долгий путь, отдать жизнь писательству. Я был из их числа. Она, по моему разумению, нет. Ларчик открывался просто: в жизни я хотел только одного — писать.

К концу семестра я вынес свой рассказ на суд семинара. Всем он понравился. После занятий Валери подошла ко мне.

— Почему я — такая серьезная, а все, что я пишу, получается забавным? — спросила она. — А ты всегда шутишь и ведешь себя как клоун, но твой рассказ заставляет меня плакать?

Говорила она на полном серьезе. Как всегда. И я пригласил ее выпить кофе. Звали ее Валери О’Грейди. Фамилию свою она ненавидела, потому что от нее за сто миль несло Ирландией. И заставила меня называть ее Вэлли. К моему изумлению, мне потребовалось две недели, чтобы затащить ее в постель. Она не исповедовала свободных нравов, господствующих в Виллидже, и хотела, чтобы я знал об этом. Так что нам пришлось устроить целое представление: вроде бы я напоил ее, чтобы потом она смогла обвинить меня в том, что я сыграл на ее национальной слабости. Но зато в постели она вновь изумила меня.

Признаюсь, до того я не был от нее без ума. А в постели она меня потрясла. Полагаю, есть люди, которые идеально подходят друг другу сексуально, реагируют друг на друга на каком-то первичном сексуальном уровне. О нас обоих я могу сказать следующее: застенчивость, погруженность в себя не позволяли нам полностью расслабляться с другими сексуальными партнерами. А встретившись, наши застенчивости наложились друг на друга и дали неожиданный результат, сработали в унисон, вызвав резонанс. Короче, после того первого вечера, проведенного в постели, мы уже не разлучались. По окончании занятий шли в один из маленьких кинотеатров Виллиджа, смотрели какой-нибудь иностранный фильм, ели в китайском или итальянском ресторанчике, отправлялись в мою комнату и занимались любовью. Около полуночи я провожал ее до подземки, и она ехала домой, в Куинз. Остаться на ночь она не решалась. Но в какой-то уик-энд не смогла устоять перед искушением приготовить мне в воскресенье завтрак, а потом почитать утреннюю газету, лежа со мной в кровати. Как обычно, солгала родителям, что проведет ночь у подруги, и осталась. Это был потрясающий уик-энд. Но, вернувшись домой, она угодила под паровой каток. Вся семья набросилась на нее. Так что в понедельник я нашел ее всю в слезах.

— Черт! — воскликнул я. — Давай поженимся.

— Но я же не беременна, — удивленно ответила она. И еще больше удивилась моему смеху. Чувство юмора присутствовало у нее лишь в рассказах.

Наконец я убедил ее, что это не пустые слова. Что я действительно хочу на ней жениться. Тут она покраснела и заплакала.

В итоге в следующий уик-энд я прибыл в ее дом в Куинз на воскресный обед. Семья была большая: отец, мать, три брата и три сестры, среди которых Вэлли — самая старшая. Отец ее с давних пор работал в Таммани-холле.[3] Присутствовали три дяди Вэлли, и все они напились. Но выпивка лишь прибавляла им хорошего настроения. Точно так же, как другим людям прибавляет настроения вкусный обед. Я обычно не пью, но тут пропустил несколько стаканчиков.

Я отметил танцующие карие глаза матери. Должно быть, сексуальность Вэлли унаследовала от нее, а вот недостаток юмора — от отца. Я видел, что отец и дядья пристально наблюдают за мной сквозь пелену алкоголя, пытаясь понять, а не прощелыга ли я, трахающий их любимую Валери под прикрытием обещаний жениться.

Наконец мистер О’Грейди добрался до главного. «Когда вы двое собираетесь пожениться?» — спросил он. Я понял, что неверный ответ приведет к тому, что он и дядья тут же отмутузят меня. Я видел, что отец ненавидел меня за то, что я переспал с его маленькой девочкой до свадьбы. Но я понимал его чувства. Опять же, я никого не собирался обманывать. Поэтому рассмеялся и ответил: «Завтра».

Рассмеялся, потому что знал, что мой ответ убедит их в серьезности моих намерений и не устроит. Не устроит, поскольку у всех их друзей сложится впечатление, что Валери беременна. Мы сошлись на двух месяцах, чтобы успеть сделать все необходимые объявления и подготовить настоящую семейную свадьбу. Мне это подходило. Я не знал, влюблен ли я, но в том, что счастлив, не было никаких сомнений. Я покончил с одиночеством, обретал семью, жену, детей, семья жены становилась моей семьей. Я мог поселиться в некой части города, которая стала бы мне маленькой родиной. Я более не существовал в полном отрыве от остального мира. Мог отмечать праздники и дни рождения. Впервые в жизни — армия не в счет — я становился «нормальным», таким же, как все. И следующие десять лет я «встраивал» себя в общество.

Я мог пригласить на свадьбу только Арти да нескольких парней из Новой школы. Возникла еще одна проблема. Мне пришлось объяснять Вэлли, что моя настоящая фамилия — не Мерлин. После войны я сменил ее официально. Сказал судье, что я писатель и хочу писать под фамилией Мерлин. В качестве примера привел Марка Твена. Судья покивал, словно знал сотню писателей, которые прошли тем же путем.

По правде говоря, в то время я видел в писательстве что-то мистическое. Хотел, чтобы мои произведения были чистые, незапятнанные. Боялся, что кто-то увидит в них мое прошлое, все то, что мне пришлось пережить. Я хотел писать о вечном (в моей первой книге символизма хватало с лихвой). Я хотел полностью разделить Мерлина-писателя и Мерлина-человека.

Благодаря политическим связям мистера О’Грейди я получил работу в Федеральной гражданской службе. После рождения детей семейная жизнь стала скучной, но по-прежнему счастливой. Вэлли и я нигде не бывали. По праздникам обедали с ее семьей или с моим братом Арти. Когда я работал в вечернюю смену, она ходила в гости к своим подругам по многоквартирному дому, в котором мы жили. Подруг у нее было множество. На уик-энды она часто уходила к ним, а я оставался с детьми и работал над книгой. Сам я никуда не ходил. Когда приходила ее очередь принимать гостей, я злился и, похоже, недостаточно хорошо скрывал свои чувства. Вэлли, конечно, это не нравилось. Помнится, однажды я ушел в спальню, чтобы проведать детей, и остался там, зачитавшись рукописью. Вэлли отправилась меня искать. Мне не забыть обиды, отразившейся на ее лице, когда она увидела, что я читаю и совершенно не горю желанием вернуться к ней и гостям.

Именно после одной из таких вечеринок меня первый раз прихватило. Я проснулся в два часа ночи от дикой боли в животе и спине.

Врача я позволить себе не мог, поэтому на следующий день поехал в госпиталь для ветеранов. Целую неделю они меня обследовали, сделали рентген, взяли все анализы. Ничего не могли найти, но случился новый приступ, и по симптомам у меня диагностировали камни в желчном пузыре.

Неделей позже я вновь оказался в госпитале с третьим приступом, и меня накачали морфием. Два дня я не ходил на работу. А за неделю до Рождества, когда я заканчивал вечернюю работу (не упомянул, что по вечерам работал в банке, чтобы купить детям подарки к Рождеству), желчный пузырь снова дал о себе знать. Да еще как. Боль буквально валила с ног, но я решил, что смогу добраться до госпиталя для ветеранов на Двадцать третьей улице. Взял такси, которое высадило меня за полквартала от центрального входа. Время только-только перевалило за полночь. Едва такси отъехало, боль ударила меня с новой силой. Да так, что я упал на колени, а через мгновение распластался на холодном асфальте. На темной улице не было ни души, никто не мог мне помочь. Вход в госпиталь находился в сотне футов. Боль парализовала меня, я не мог шевельнуться. Больше всего мне хотелось умереть, положить конец этой жуткой боли. Жена, дети, брат — все отошло на второй план. Я хотел избавления от боли любой ценой. На ум пришел легендарный Мерлин. Что ж, я не этот гребаный маг, подумалось мне. Помнится, я перекатился с живота на спину в надежде, что боль хоть немного отпустит меня, и оказался в ливневой канаве. Край мостовой стал мне подушкой.

Теперь я видел рождественскую гирлянду в витрине ближайшего магазина. Боль чуть поутихла. Я лежал, кляня свое незавидное положение. А ведь я — писатель, у меня опубликован роман, один критик назвал меня гением, надеждой американской литературы, и теперь гений, как дворовый пес, умирал в канаве. И моей вины в этом не было. Умирал потому, что на моем банковском счету не было денег. Потому что, по большому счету, всем было наплевать, жив я или мертв. Жалость к себе подействовала не хуже морфия.

Не знаю, сколько времени потребовалось мне, чтобы выбраться из канавы. Не знаю, как долго я полз до входа в госпиталь, но в конце концов оказался в кругу света. Меня положили на каталку, отвезли в приемный покой, я отвечал на вопросы, а потом, как по мановению волшебной палочки, очутился в теплой, белой постели. Боль прошла, сменившись сонливостью, и я знал, что мне сделали укол морфия.

Когда я проснулся, молодой врач считал мне пульс. Я уже имел с ним дело и знал, что его фамилия — Коэн. Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся.

— Вашей жене уже позвонили. Она приедет, как только отведет детей в школу.

Я кивнул.

— Надеюсь, что смогу обойтись без операции до Рождества.

Доктор Коэн на несколько мгновений задумался, а потом радостно воскликнул:

— Мне представляется, что одна неделя погоды не сделает. Я назначил операцию на двадцать седьмое. Вы можете прийти на следующий день после Рождества, и мы подготовим вас к операции.

— Хорошо, — ответил я. Я ему доверял. Он убедил администрацию госпиталя до операции лечить меня амбулаторно. Только он понял меня, когда я сказал, что не буду оперироваться до Рождества. Я запомнил его слова: «Я не очень понимаю, зачем вам это нужно, но я на вашей стороне». Я не мог объяснить, что до Рождества должен работать в двух местах, чтобы мои дети получили игрушки и по-прежнему верили в Санта-Клауса. Тогда я нес полную ответственность за членов моей семьи и их счастье. Кроме жены и детей, у меня никого не было.

Я всегда буду помнить этого молодого врача. Выглядел он как киношные доктора, только держался куда как более просто. Он отправил меня домой, накачав морфием. Но у него были на то свои причины. «Послушай, ты слишком молод, чтобы иметь камни в желчном пузыре, и анализы ничего не показали. Мы исходили исключительно из симптомов. И только операция даст однозначный ответ. Но я хочу, чтобы ты знал: других причин для болей нет. Я все внимательно посмотрел. Когда вернешься домой, ни о чем не беспокойся».

В тот момент я понятия не имел, что означали его слова. И лишь где-то через год до меня дошло, что он опасался найти у меня в животе раковую опухоль. Поэтому и не хотел оперировать меня за неделю до Рождества.

Глава 06

Я рассказал Джордану, Калли и Диане, как мой брат Арти и моя жена Вэлли приезжали ко мне каждый день. Как Арти брил меня и отвозил Вэлли домой. А в это время его жена приглядывала за моими детьми. Я заметил ухмылку Калли.

— Так что этот шрам — результат операции, а не автоматной очереди. Будь у тебя хоть капля ума, ты бы понял, что с такими ранами не живут.

Калли продолжал ухмыляться.

— Тебе не приходило в голову, что твои брат и жена после отъезда из госпиталя где-нибудь трахались, а уж потом отправлялись домой? Может, поэтому ты ее и оставил?

Я смеялся до слез и понял, что должен рассказать им об Арти.

— Он очень красивый парень. Мы похожи, но он старше. — По правде говоря, я лишь отдаленно напоминал Арти. Слишком толстые губы. Слишком запавшие глаза. Слишком большой нос. Я выглядел слишком уж здоровым. Я сказал им, что женился на Вэлли потому, что из всех моих подружек только она не влюбилась в Арти.

* * *

Мой брат Арти невероятно красив. Глаза как у греческих статуй. Я помню, как девушки, когда мы оба были холостяками, влюблялись в него, плакали, угрожали покончить с собой, если он уйдет. Он из-за всего этого очень переживал. Потому что не понимал, в чем, собственно, дело. Он не видел своей красоты. Даже комплексовал из-за того, что роста он небольшого, а руки и ноги миниатюрные. «Как у ребенка», — с обожанием прошептала однажды его пассия.

Арти пугала его власть над женщинами. Он даже стал ее ненавидеть. Я бы от такой власти не отказался, но девушки никогда не влюблялись в меня так, как в него. Очень мне недоставало тогда этой влюбленности, не требующей никаких усилий, не вызванной добротой, характером, остроумием, интеллигентностью, обаянием. Короче, мне хотелось, чтобы меня просто любили, чтобы мне не приходилась завоевывать любовь или работать ради нее. Я любил эту влюбленность так же, как любил деньги, которые выигрывал, если мне везло.

Но Арти принялся носить одежду, которая ему не шла. Покупал исключительно строгие, консервативные костюмы. Всячески старался скрыть свое обаяние. Расслаблялся и становился самим собой только в компании дорогих ему людей, которым он полностью доверял. Во всех остальных случаях держался серым мышонком, никого не подпуская к себе. Но иной раз и это не срабатывало. Поэтому он женился молодым и стал, возможно, единственным верным мужем во всем Нью-Йорке.

Работал он химиком-исследователем в Федеральной администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами.[4] Естественно, в него влюбились все его коллеги женского пола и лаборантки. Лучшая подруга его жены и ее муж завоевали-таки его доверие, и в течение пяти лет эти две пары практически не разлучались. Арти потерял бдительность. Он им уже полностью доверял. И показал себя во всей красе. Лучшая подруга жены влюбилась в него, развелась с мужем и во всеуслышание объявила о том, кто ее новый избранник, доставив Арти немало хлопот и вызвав подозрения жены. Впервые я увидел, что он зол на жену. И злость его разила наповал. Она обвинила его в том, что он поощрял влюбленность подруги. На что он ответил леденящим душу голосом: «Если ты так думаешь, убирайся из моей жизни». Ответ этот настолько с ним не вязался, что у жены от угрызений совести едва не произошел нервный срыв. Я думаю, она рассчитывала, что он признает свою вину и у нее появится возможность хоть в чем-то прищучить его. Потому что он обладал над ней безграничной властью.

Она знала его тайну, как знал ее я и еще несколько человек. Он терпеть не мог причинять боль. Кому угодно, душевную или физическую. Он не мог никого ни в чем упрекнуть. Вот почему он так ненавидел женщин, которые влюблялись в него. Я думаю, мужчиной он был чувственным, который мог бы любить женщин и наслаждаться их любовью, но он не выносил конфликтов. Кстати, и его жена говорила, что в семейной жизни ей недоставало одной-двух хороших ссор. Не то чтобы она не ссорилась с Арти. Такого просто быть не могло. Но она говорила, что все эти ссоры заканчивались одинаково. Она давила, давила, давила, а потом он срезал ее одной короткой фразой. Она начинала рыдать, и ссора сходила на нет.

Со мной он вел себя по-другому, относился ко мне как к младшему брату. Прекрасно меня знал, понимал даже лучше, чем жена. И никогда не сердился на меня.

* * *

Прошло две недели после операции, прежде чем я достаточно окреп, чтобы вернуться домой. В последний день пребывания в госпитале я попрощался с доктором Коэном, и он пожелал мне удачи.

Медицинская сестра принесла мою одежду и сказала, что перед уходом я должен подписать какие-то бумаги. Она проводила меня в административную часть. Чувствовал я себя ужасно, прежде всего потому, что никто за мной не приехал. Ни мои друзья, ни жена, ни Арти. Конечно, они не знали, что мне придется добираться до дома в одиночку. Мне казалось, что я — маленький мальчик, которого никто не любит. Неужели после серьезной операции я должен возвращаться домой один, подземкой? А если мне станет плохо? Если я упаду в обморок? Господи, я пребывал в отвратительном настроении. И вдруг рассмеялся. Кого я мог винить в этом, кроме себя?

Когда Арти спросил, кто заберет меня из госпиталя, я сказал, что Валери. Валери пообещала, что заедет за мной, но я сказал ей, что не надо, я возьму такси, если Арти вдруг не сможет забрать меня. Естественно, она решила, что я обо всем договорился с Арти. Мои друзья, конечно же, предположили, что обо мне позаботятся родственники. Наверное, мне хотелось получить повод упрекнуть всех и каждого.

Только едва ли кто узнал бы об этом. Я всегда гордился своей самодостаточностью. Не хотел, чтобы кто-то заботился обо мне. Считал, что могу жить в полном одиночестве, в своем внутреннем мире. Но вот на этот раз мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня под крылышко.

Поэтому я чуть не расплакался, когда, вернувшись в палату, увидел Арти с моим чемоданом в руке. Настроение у меня сразу улучшилось, я обнял его, что случалось крайне редко.

— Как ты узнал, что меня сегодня выписывают?

Арти грустно улыбнулся.

— Позвонил Валери, засранец. Она думала, что я заберу тебя. Так ты ей, во всяком случае, сказал.

— Я ей этого не говорил, — возразил я.

— Да перестань, — Арти взял меня за руку и увлек к двери. — Знаю я твою манеру. Нельзя так вести себя с людьми, которым ты дорог. По отношению к ним это несправедливо.

Я ничего не ответил, пока мы не вышли из госпиталя и не сели в его машину.

— Я сказал Вэлли, что ты, возможно, заберешь меня. Я не хотел, чтобы она волновалась.

Арти уже ехал в плотном транспортном потоке, поэтому не мог повернуться ко мне.

— Нельзя так вести себя с Вэлли. Со мной — пожалуйста. Но не с Вэлли.

Он знал меня, как никто другой. Мне не было нужды объяснять ему, что я чувствую себя гребаным неудачником. Мои творческие неудачи давили на меня, стыд за то, что я не смог обеспечить жене и детям достойную жизнь, давил на меня. Я не мог никого ни о чем попросить. У меня буквально язык не поворачивался попросить кого-то забрать меня из госпиталя. Даже жену.

Когда мы приехали домой, Вэлли ждала меня. Поцеловала, на ее лице отражались недоумение и испуг. Втроем мы выпили на кухне кофе. Вэлли сидела рядом со мной, то и дело прикасалась ко мне.

— Я не понимаю, почему ты не мог мне сказать?

— Потому что он хотел сыграть героя, — ответил Арти, чтобы сбить ее с верного пути. Он понимал: я не хочу, чтобы она знала о моей душевной опустошенности. Наверное, он чувствовал, что знать ей об этом не следует. А кроме того, он верил в меня. Не сомневался, что я оклемаюсь. Что все у меня будет тип-топ. Все иногда дают слабину. Так чего акцентировать на этом внимание? Даже герои устают.

Выпив кофе, Арти отбыл. Я поблагодарил его, он саркастически улыбнулся, и по этой улыбке я понял, что и он тревожится из-за меня. Я уловил напряженность в его лице. Видать, и он начал уставать от жизненной гонки. Как только за ним закрылась дверь, Вэлли уложила меня в постель. Помогла раздеться, разделась сама, легла рядом.

Я мгновенно заснул. В мире и покое. Прикосновение ее теплого тела, ее рук, которым я полностью доверял, ее нелгущие рот и глаза подействовали куда эффективнее самых современных снотворных. Проснулся я в одиночестве, а из кухни доносились голоса — ее и вернувшихся из школы детей. Ради этого стоило жить.

В женщинах я видел святилище, пусть и для индивидуального пользования, само существование которого позволяло вынести все что угодно. Как я или любой другой мужчина мог выдержать тяготы повседневной жизни без такого вот святилища? Я приходил домой, ненавидя день, который пришлось положить на безразличную мне работу, волнуясь из-за денег, потеряв последнюю надежду на то, что я стану знаменитым писателем. Но душевная боль исчезала, потому что я ужинал с семьей, рассказывал на ночь сказки детям, а потом занимался любовью с верящей в меня женой. Происходило чудо. Не только для меня и Валери, но и для бесчисленных миллионов мужчин и их жен и детей. На протяжении тысяч лет. Что еще могло удержать человечество от самоуничтожения? Только любовь и, возможно, чуть-чуть ненависти.

* * *

В Вегасе я рассказывал все это кусками, иногда за выпивкой в баре, иногда за послеполуночным ужином в кафетерии. А когда закончил, Калли заметил:

— Мы все еще не знаем, почему ты бросил жену.

Во взгляде Джордана, брошенном на него, читалась жалость. Он-то уже давно все понял.

— Я не бросал жену и детей, — отчеканил я. — Решил немного отдохнуть. Я пишу им каждый день. Придет утро, когда я почувствую, что пора возвращаться, и сяду в самолет.

— Почувствуешь и сядешь? — переспросил Джордан. Без всякого сарказма. Ему очень хотелось услышать ответ.

Диана редко подавала голос. Но тут похлопала меня по колену и сказала:

— Я тебе верю.

— Когда ты перестанешь верить тому, что говорят мужчины? — спросил ее Калли.

Диана улыбнулась.

— Большинство мужчин — дерьмо. Но Мерлин — нет. Во всяком случае, пока.

— Спасибо, — поблагодарил я ее.

— Но ты им станешь, — холодно добавила Диана.

Я не мог удержаться, чтобы не спросить:

— А как насчет Джордана?

Я знал, что она влюблена в Джордана. Как и Калли. Джордан не знал, потому что не хотел знать, и ему было на все наплевать. Но тут он повернулся к Диане, словно его интересовало ее мнение. В ту ночь он выглядел хуже некуда. На лице сквозь кожу начали проступать кости.

— Нет, ты — нет, — сказала она ему. Джордан отвернулся. Он не хотел слышать о себе добрых слов.

Калли, такой дружелюбный, так легко сходящийся со всеми, свою историю рассказал последним и, как и все мы, оставил за кадром самую важную часть, которую я узнал многими годами позже. Но в целом представил довольно-таки ясную картину своего характера, так, по крайней мере, мне показалось. Мы знали о его таинственных связях с отелем и его владельцем, Гронвелтом. Но при этом он был заядлым игроком, и с деньгами у него было не густо. Джордана Калли не забавлял, а вот меня, признаюсь, да. Собственно, меня автоматически интересовало все выходящее за рамки ординарного. Я никого не судил. Считал себя выше этого. Я просто смотрел и слушал.

* * *

А уж на Калли стоило посмотреть. Не так уж часто встречаешь людей со столь развитым инстинктом выживания. Жаждой жизни, базирующейся на аморальности и не признающей никаких этических норм. И в то же время его нельзя было не любить. Он мог быть таким забавным. Интересовался решительно всем. А его лишенный сантиментов, реалистический подход к женщинам очень им даже нравился.

Несмотря на постоянную нехватку денег, он только романтической болтовней мог завлечь в постель любую из артисток, выступающих в шоу. Если девушка не поддавалась, в ход шел трюк с шубой.

Калли владел им блестяще. Он приводил девушку в меховой салон на Стрип. Владелец был его приятелем, но девушка этого не знала. По просьбе Калли владелец показывал девушке все свои закрома. Буквально устилал пол дорогими шубами, чтобы девушка могла выбрать лучшую модель. После того как девушка указывала пальчиком на одну из них, меховщик обмерял девушку и говорил, что шуба будет готова через две недели. Потом Калли выписывал чек на тысячу долларов — задаток и просил владельца магазина прислать ему счет. Расписку за задаток он отдавал девушке.

Тем же вечером Калли приглашал девушку на обед, позволял ей поставить несколько долларов на рулетке и уводил в свой номер. По словам Калли, она не могла не пойти, потому что расписка за задаток лежала в ее записной книжке. Да и как она могла не пойти, видя безумную влюбленность Калли? Одна шуба могла бы и не сработать. Только влюбленность — не произвести впечатления. Но в сочетании они разили наповал. Как говорил Калли, беспроигрышный вариант.

Разумеется, шуба девушке не доставалась. По ходу двух недель Калли провоцировал ссору, и они расставались. И Калли клятвенно уверял нас, что не было случая, чтобы девушка отдала ему расписку. Всякий раз она бежала в меховой салон и пыталась получить деньги или даже шубу. Но, разумеется, владелец салона объяснял ей, что Калли уже забрал задаток и отменил заказ. Некоторых из отвергнутых Калли красоток меховщику удавалось уложить в свою постель. То есть и он не оставался внакладе.

К девушкам из кордебалета у Калли был другой подход. Он выпивал с ними несколько вечеров подряд, внимательно выслушивал их жалобы, всячески выражал сочувствие и симпатию. Никоим образом не намекал, что, по его разумению, они те же шлюхи, разве что подрабатывающие на стороне. Где-то на третий вечер на глазах у девушки он доставал из кармана сотенную, клал ее в конверт, который убирал во внутренний карман пиджака. Потом говорил: «Послушай, я обычно этого не делаю, но ты уж очень мне понравилась. Давай отдохнем в моем номере, а потом я дам тебе этот конверт, чтобы ты могла оплатить такси».

Девушка для вида немного упиралась. С одной стороны, сотенная ей бы не помешала. С другой — не хотелось, чтобы ее держали за проститутку. Тут Калли пускал в ход обаяние. «Послушай, уйдешь ты поздно. Почему ты должна сама оплачивать такси? Это самая малость из того, что я могу для тебя сделать. И ты мне действительно нравишься. Так кому будет хуже?» Вынимал из кармана конверт и отдавал девушке, чтобы она положила его в сумочку. А потом тут же препровождал ее в номер и трахал не один час, прежде чем позволял уйти. Вот тут, говорил он, начиналось самое забавное. Девушка еще в лифте вскрывала конверт и вместо сотенной обнаруживала десятку. Потому что во внутреннем кармане пиджака Калли лежали два конверта.

Очень часто девушка разворачивала лифт и начинала ломиться в дверь номера Калли. Но он уходил в ванную, включал душ и неспешно брился, дожидаясь, пока ей надоест молотить кулаками. Более скромные или менее опытные звонили ему из холла и говорили, что, возможно, он допустил ошибку, поскольку в конверте оказалась не сотенная, а десятка.

В этих случаях Калли не медлил с ответом:

— Все правильно. Сколько стоит такси до твоего дома? Доллар, может, два, максимум три. Вот я и дал тебе десятку, с запасом.

— Я видела, что ты положил в конверт сотенную, — упорствовала девушка.

Тут Калли изображал негодование:

— Сто баксов на такси? Или ты проститутка? Я никогда не платил проституткам. Слушай, я думал, ты хорошая, милая девушка. А теперь из тебя так и прет дерьмо. Больше мне не звони.

Если же он думал, что сможет обвести девчушку вокруг пальца, то говорил:

— Милая, не понимаю, как так вышло. Конечно же, это ошибка. — И использовал девушку повторно. Некоторые действительно верили, что он ошибся. А другие соглашались на второе свидание, чтобы доказать, что они легли с ним в постель не ради ста долларов.

Но Калли проделывал все это не для того, чтобы сэкономить деньги. С деньгами он расставался легко, но только в казино. Ему нравилось ощущение власти, он гордился умением задурить голову любой красотке. И прилагал особые усилия, если сталкивался с девушкой, которая славилась тем, что дурила головы мужчинам.

Если девушка действительно не спала с мужчинами за деньги, Калли и тут находил к ней подход. Он осыпал ее комплиментами, жаловался на то, что у него встает только в тех случаях, когда девушка близка ему по духу, когда у него возникает потребность как можно лучше узнать ее. Он посылал ей подарки, давал двадцатки на такси. И все же некоторым из них хватало ума не пускать его на порог. Тогда он начинал говорить о своем приятеле, очень богатом и достойном во всех отношениях человеке, который заботится о девушках из чувства дружбы, им даже не приходится ложится к нему в постель. Этот приятель подсаживался за их столик в баре, действительно богатый, владелец автомобильного салона в Чикаго или швейной фабрики в Нью-Йорке. Калли уговаривал девушку пообедать с приятелем, который получал от Калли подробные инструкции. Девушка ничего не теряла. Бесплатный обед с приятным, богатым мужчиной.

Они обедали. Мужчина дарил ей пару сотен долларов или посылал на следующий день дорогой подарок. Мужчина вел себя обходительно, ни на чем не настаивал. А в перспективе виделись норковые манто, автомобили, бриллианты. Так что девушка укладывалась в постель к приятелю. А когда приятель бросал ее, ей ничего не оставалось, как искать утешения в постели Калли. Стоило это ему те же десять долларов — на оплату такси.

Угрызений совести Калли не испытывал. Во всех незамужних женщинах он видел охотниц, стремящихся любым путем, включая и истинную любовь, подцепить мужчину на крючок, а потому считал себя вправе платить им той же монетой. Жалость он мог выказать только к тем девушкам, которые не барабанили в его дверь и не звонили из вестибюля. Он знал, что это нормальные девушки, униженные тем, что их провели. Иногда он даже сам разыскивал их и, если им требовались деньги, чтобы заплатить за квартиру или дотянуть до конца месяца, говорил, что пошутил, и давал сотню или две.

Для Калли это действительно была шутка, которую он потом рассказывал своим приятелям, среди которых хватало темных личностей. Они смеялись и поздравляли Калли с тем, что его не обворовали. Эти ребята прекрасно понимали, что женщина — враг, но враг, без которого мужчины не могли существовать. И их возмущало, что они должны платить этому врагу дань — деньгами, временем, привязанностью. Они не могли обойтись без женщин. И они тратили тысячи долларов на авиабилеты и везли женщин из Вегаса в Лондон только для того, чтобы они были рядом. Об этих деньгах они не жалели. В конце концов, девушке пришлось собирать вещи, лететь через океан. Она эти деньги зарабатывала. От нее требовалось лишь одно: быть рядом в тот момент, когда мужчине захотелось перепихнуться. До ленча, после обеда, неважно, где и как, без всякой преамбулы или ухаживаний. И никаких жалоб. Прежде всего — никаких жалоб. Вот член. Обслужи. Никаких вопросов о любви. Никаких «давай сначала поедим». Никаких достопримечательностей, которые хочется осмотреть. Никаких потом, чуть позже, вечером, на следующей неделе, после Рождества. Немедленно. Тут же, на месте и по высшему разряду.

Мне казалось, что штучки Калли должны вызывать у женщин неприязнь, но они любили его куда больше многих мужчин. Вроде бы они понимали его, видели все его трюки насквозь, но их радовало, что ради них он идет на такие ухищрения. Некоторые девушки, которых он обвел вокруг пальца, становились верными подругами, всегда готовыми лечь под него, если вдруг его замучает одиночество. Господи, однажды он заболел, так целый батальон ночных бабочек пропорхал через его номер. Они кормили его, мыли, укрывали, даже делали на ночь минет, чтобы он хорошенько выспался. Злился Калли на девушку крайне редко и тогда говорил ей с особым, бьющим в самое сердце презрением: «Пойди прогуляйся». Может, эффект был таким разительным потому, что мгновением раньше он еще пытался очаровать ее и прибегал к грубости, лишь понимая, что все его усилия напрасны.

* * *

И при всем этом смерть Джордана потрясла его. Он ужасно разозлился на Джордана. Его самоубийство Калли воспринял как личное оскорбление. Конечно, он злился из-за того, что не получил двадцать штук, но я чувствовал, что истинная причина в другом. Несколькими днями позже, придя в казино, я увидел его сдающим карты за столиком для блэкджека. Он поступил на работу, перестал играть. Я не мог поверить, что это серьезно. Но пришлось. Он словно принял сан, перейдя из мирян в священнослужители.

Глава 07

Через неделю после смерти Джордана я покинул Лас-Вегас, как мне тогда казалось, навсегда, и вылетел в Нью-Йорк.

Калли проводил меня в аэропорт, и мы выпили кофе, пока я ждал приглашения на посадку. Мой отъезд произвел на Калли впечатление. Этим он меня удивил.

— Ты вернешься, — твердо заявил он. — Все возвращаются в Вегас. И найдешь меня здесь. Мы отлично проведем время.

— Бедный Джордан, — вырвалось у меня.

— Да, — вздохнул Калли. — Я и представить себе не мог, что все так закончится. Почему он это сделал? Какого черта он это сделал?

— Он не выглядел везунчиком, — заметил я.

Мы пожали друг другу руки, когда объявили мой рейс.

— Если дома у тебя возникнут неприятности, позвони, — сказал Калли. — Мы — друзья. Я тебе помогу. — Он даже обнял меня. — Ты парень решительный. Без дела сидеть не будешь. Поэтому всегда можешь попасть в беду. Позвони.

Я не верил, что он говорит искренне. Но четыре года спустя, когда он уже многого добился, я действительно попал в беду: Большое жюри вызвало меня на свое заседание, и многое указывало на то, что меня признают виновным. Я позвонил Калли, и он прилетел в Нью-Йорк, чтобы помочь мне.

Глава 08

Из яркого западного дня гигантский реактивный самолет проскользнул в ночь восточных часовых поясов. Я страшился того момента, когда самолет приземлится и мне придется встретиться с Арти, который обещал отвезти меня в жилищный комплекс Бронкса, где меня ждали жена и дети. Конечно же, я приготовил им подарки: детям — миниатюрные игральные автоматы, Валери — кольцо с жемчужиной, обошедшееся мне в двести баксов. Девушка в ювелирном магазине отеля «Ксанаду» хотела получить за него пятьсот, но Калли договорился о специальной скидке.

Но мне не хотелось даже думать о том, как я открою дверь своей квартиры и увижу лица жены и троих детей. Меня переполняло чувство вины. Я боялся той сцены, которую могла устроить мне Валери. Поэтому я думал о том, что произошло со мной в Вегасе.

Я думал о Джордане. Его смерть не опечалила меня. Во всяком случае, я не печалился о нем, сидя в самолете. В конце концов, наше знакомство длилось три недели, и я не мог сказать, что по-настоящему узнал его. Но что трогательного было в его горе? Горе, которого я не испытывал и надеялся, что и в будущем бог убережет меня от него. Я с самого начала подозревал его, изучал, словно шахматную задачу. Он прожил обычную счастливую жизнь. Началась она со счастливого детства. Он иногда говорил, каким счастливым он рос ребенком. Потом счастливая женитьба. Хорошая жизнь. Все складывалось для него как нельзя лучше до последнего года. Так почему он не оправился от удара? Измениться или умереть, как-то раз вырвалось у него. В этом смысл жизни. Он просто не смог измениться. Так что вина за случившееся лежала на нем.

За эти три недели лицо его медленно, но верно превращалось в обтянутые кожей кости. Он сильно похудел. Но в остальном ничто не выдавало его намерения покончить с собой. Возвращаясь к тем дням, я видел, что все его поступки и слова говорили об обратном. Я отказался от вознаграждения, которое он предложил мне, Калли и Диане, лишь с тем, чтобы показать, что действительно люблю его. Я думал, ему это поможет. Но он потерял способность, как писала Остин, «ценить блаженство любви».

Я думаю, он стыдился своего отчаяния. Считал, что добропорядочному американцу негоже даже думать о том, что жизнь потеряла всякий смысл.

Его убила жена. Слишком простой ответ. Его детство, мать, отец, дети? Даже если раны детства заживают, ранимость никогда не проходит. Возраст не служит защитой от душевной травмы.

Как и Джордан, я отправился в Лас-Вегас, считая, что меня предали. Моя жена не говорила ни слова, пока я пять лет писал свой роман, никогда и ни на что не жаловалась. Ей многое не нравилось, но, в конце концов, ночи я проводил дома. А вот когда мой первый роман завернули и я не находил себе места от тоски, она с горечью заявила: «Я знала, что тебе не удастся его продать».

Меня как громом поразили ее слова. Неужели она не понимала, что в тот момент творилось у меня на душе? То был один из самых ужасных дней в моей жизни, а ведь я любил ее больше всех на свете. Я попытался объяснить. Роман хороший, но с трагическим концом. Издатель требовал хэппи-энда, а я отказался. Как я тогда гордился своим отказом! И оказался прав. Насчет моих книг лучшего эксперта, чем я, не найти, будьте уверены. Я думал, моя жена тоже будет гордиться мною. До чего же тупые эти писатели! Она же пришла в ярость. Мы живем в бедности, я задолжал кучу денег, и где их теперь взять, за кого я себя принимаю? Она так разозлилась, что забрала детей и вернулась только к ужину. А ведь она тоже когда-то хотела стать писательницей.

С деньгами нам помог тесть. Но однажды он наткнулся на меня, когда я выходил из букинистического магазина со стопкой только что купленных книг, и сорвался. Случилось это в прекрасный весенний день, под ярким солнцем. Он возвращался с работы и выглядел очень уставшим и чем-то подавленным. А тут иду я, с улыбкой до ушей от предвкушения удовольствия, которое доставят мне только что купленные печатные сокровища.

— Господи, я думал, ты пишешь книгу, — прорычал он. — А ты тратишь попусту время и деньги.

Через пару лет мой роман опубликовали, каким я его написал. Он получил отличные отзывы, но лишь несколько тысяч долларов. Мой тесть, вместо того чтобы поздравить меня, сказал: «Что ж, прибыли он не принес. Пять лет псу под хвост. Теперь пора подумать о том, как содержать семью».

За карточными столами в Вегасе я все понял. Почему они должны мне сочувствовать? Почему должны потакать моей эксцентричности? Почему должны верить, что писать книги — мое призвание? И правота была на их стороне. Но мое отношение к ним изменилось.

Понимал меня только мой брат Арти, но даже он — я это чувствовал — где-то разочаровался во мне, хотя и не показывал вида. А ведь ближе него у меня никого не было. До того момента, как он женился.

Вновь я стал гнать от себя мысли о доме, вновь подумал о Вегасе. Калли ничего не рассказал о себе, хотя я и задавал ему вопросы. О настоящем он говорил, о прошлом, до Вегаса, практически нет. И что самое странное, любопытство проявлял только я. Джордан и Калли редко задавали вопросы. Иначе я рассказал бы им гораздо больше.

* * *

Хотя Арти и я выросли сиротами, в приюте, он был ничуть не хуже, а может, и гораздо лучше военных училищ и модных частных школ, куда богачи отправляют своих детей, чтобы они не мешались под ногами. Арти был моим старшим братом, но в росте и силе преимущество было на моей стороне. Чем он превосходил меня, так это упрямством и честностью. Его зачаровывала наука, меня увлекали воображаемые миры. Он читал книги по химии и математике, решал шахматные задачи. Он и меня научил играть в шахматы, но у меня не хватало терпения: я предпочитал азартные игры. А читал романы. Дюма, Диккенса, Сабатини, Хемингуэя, Фицджералда, позже Джойса, Кафку, Достоевского.

Я готов поклясться, что сиротство никак не отразилось на моем характере. Я ничем не отличался от любого другого ребенка. Во взрослой жизни никто не догадывался о том, что я рос без отца и матери. Единственное отличие состояло в том, что мы с Арти заменяли друг другу и отца, и мать. Потом Арти влюбился, и я стал третьим лишним. Ушел на большую войну, а когда вернулся пять лет спустя, мы с Арти снова стали братьями. Он был отцом семейства, я — ветераном войны. И лишь один раз я подумал о том, что мы выросли сиротами. Случилось это в доме Арти, когда я засиделся допоздна. Его жена устала и решила пойти спать. А перед тем, как покинуть нас, поцеловала Арти. В приюте нас никто не целовал перед сном.

* * *

В действительности мы никогда и не жили в приюте. Мы оба убегали из него в книги. Моей любимой была история о короле Артуре и его Круглом столе. Я прочитал все версии, все трактовки, естественно, и оригинальную версию Мэлори. Само собой, королем Артуром я представлял своего брата. Во-первых, тезки, во-вторых, я находил много общего в их характерах. Но я никогда не отождествлял себя с одним из его храбрых рыцарей вроде Ланселота. По какой-то причине я находил их очень уж тупыми. Даже ребенком я не испытывал никакого интереса к Святому Граалю. И не хотел быть Галахадом.

В кого я влюбился, так это в Мерлина, его удивительную магию, его превращения в сокола и других животных. Его появления и исчезновения. Его долгие отлучки. Более всего мне нравился тот эпизод, когда он сказал королю Артуру, что больше не может быть его правой рукой. И назвал причину. Он, Мерлин, влюбится в девушку и обучит ее своей магии. А она предаст его и обернет магические заклинания, которым он ее научил, против него самого. И ему придется провести в пещере тысячу лет, прежде чем заклинание потеряет силу. Только тогда он сможет вновь вернуться в этот мир. То есть переживет их всех. Даже ребенком я пытался быть Мерлином по отношению к моему брату. А покинув приют, мы поменяли фамилию на Мерлин. И больше никогда не говорили о нашем сиротстве. Ни между собой, ни с чужими людьми.

* * *

Самолет шел на посадку. Вегас стал для меня Камелотом, великий Мерлин без труда бы это объяснил. Теперь я возвращался в реальный мир. Мне предстояло оправдываться перед братом и женой. Когда самолет подруливал к зданию аэропорта, я еще раз посмотрел, на месте ли подарки.

Глава 09

Как выяснилось, волновался я напрасно. Арти не спросил меня, почему я убежал от Валери и детей в Вегас. Он купил новый автомобиль, большой семейный «универсал», и сказал, что его жена вновь беременна. Четвертым ребенком. Я его поздравил. Подумал о том, что через несколько дней надо послать его жене букет цветов. Тут же понял, что делать этого не следует. Не посылают цветы жене человека, которому ты должен многие тысячи долларов. И у которого ты намерен занимать и дальше. Арти не придал бы этому никакого значения, но его жена могла и рассердиться.

По пути в Бронкс я задал волнующий меня вопрос:

— И что думает обо мне Вэлли?

— Она понимает, — ответил Арти. — Не злится. Будет рада видеть тебя. Послушай, понять тебя не так уж и сложно. И ты писал каждый день. Пару раз звонил. Тебе требовался отдых, — говорил он ровно, спокойно. Но я видел, что он встревожен. Все-таки отсутствовал я целый месяц. Взял и сорвался с места. Его это пугало.

А мы уже въехали в жилищный комплекс, который всегда вгонял меня в депрессию. Этот микрорайон высоченных домов государство построило для бедняков. Я получил пятикомнатную квартиру, за которую платил пятьдесят долларов в месяц, включая коммунальные услуги. Первые несколько лет все было отлично. Дома строились на деньги налогоплательщиков, поэтому к жильцам предъявлялись жесткие требования. Первыми поселенцами стали трудолюбивые, законопослушные бедняки. Но благодаря своим достоинствам они поднимались по социальной лестнице и перебирались в отдельные дома. А их место занимали другие, которые честным путем не заработали и доллара. Наркоманы, алкоголики, неполные семьи, живущие на пособие. В большинстве своем — черные, и Валери чувствовала, что не может жаловаться на них, потому что ее обвинят в расизме. Но я знал, что мы должны как можно быстрее выметаться отсюда, переселяться в белый район. Я не хотел вновь очутиться в приюте. И плевать я хотел, если кто-то полагал мои взгляды расистскими. Я знал, что вокруг все больше людей, которым не нравится цвет моей кожи и которые не слишком боятся правосудия, потому что терять им все равно нечего. Здравый смысл подсказывал, что ситуация опасная, а дальше будет только хуже. Я не очень-то любил белых, так с чего мне было питать особые чувства к черным? И, разумеется, отец и мать Валери дали бы нам денег на первый взнос за дом. Но я не хотел одалживаться у них. Я мог брать деньги только у моего брата Арти. Счастливчика Арти.

— Зайди, — предложил я. — Выпьем кофе.

— Мне пора домой, — ответил Арти. — А кроме того, не хочу присутствовать при вашей встрече. Прими все удары судьбы как мужчина.

Я перегнулся через спинку, чтобы взять с заднего сиденья чемодан.

— Как скажешь. Спасибо, что подвез. Я забегу к тебе через пару дней.

— Хорошо. Тебе действительно не нужны деньги?

— Я же сказал тебе, что вернулся в выигрыше.

— Мерлин-маг, — прокомментировал он мои слова, и мы оба рассмеялись.

Я зашагал по бетонной дорожке, которая вела к подъезду моего многоквартирного дома. Пока я не скрылся за дверью, мотор его автомобиля так и не заурчал: он ждал, пока я войду в дом. Я ни разу не оглянулся. Ключ у меня был, но я постучал. Уж не знаю почему. Возможно, не чувствовал за собой права воспользоваться ключом. Вэлли открыла дверь, подождала, пока я переступлю порог и занесу чемодан на кухню, и лишь потом обняла меня. Очень спокойная, очень бледная, очень подавленная. Мы поцеловались без особых эмоций, словно ничего особенного и не произошло, словно мы и не расставались впервые за десять лет.

— Дети хотели тебя дождаться, но уже очень поздно, — сказала она. — Они смогут увидеться с тобой утром, перед школой.

— Хорошо, — кивнул я. Мне хотелось заглянуть в их спальни, но я боялся, что они проснутся и уже не захотят ложиться, доставив Вэлли новые хлопоты. А она и так выглядела очень утомленной.

Я отнес чемодан в нашу спальню, она последовала за мной. Начала разбирать вещи, а я сел на кровать, наблюдая за ней. Здорово у нее все получалось. Коробочки с подарками она сразу поставила на комод. Грязное разложила в две стопки — для стирки и химчистки. То, что для стирки, отнесла в ванную, чтобы бросить в корзину для грязного белья. Не вернулась, поэтому я пошел следом. Она стояла у стены и плакала.

— Ты меня бросил, — вырвалось у нее.

Я рассмеялся. Во-первых, она говорила неправду, во-вторых, я ждал от нее совсем других слов. Могла же она придумать что-нибудь изящное, трогательное, умное, а она взяла да и просто озвучила свои чувства, ничего не приукрашивая. Точно так же она писала свои рассказы в Новой школе. И я рассмеялся, потому что она оказалась такой честной. А еще потому, что понял, как мне себя вести в этой ситуации. Мое остроумие и нежность могли все поправить. Я мог показать ей, что мое бегство в Лас-Вегас ничего не значит.

— Я писал тебе каждый день. И звонил четыре или пять раз, — напомнил я.

Она уткнулась мне в грудь.

— Я знаю. Просто у меня не было уверенности, что ты вернешься. Я же люблю тебя. И хочу, чтобы ты всегда был со мной.

— Я тоже, — без запинки ответил я.

Она хотела меня покормить, но я отказался. Быстренько встал под душ. Она ждала меня в постели. Она всегда надевала ночную рубашку, даже когда мы собирались заняться любовью, и мне приходилось ее снимать. Сказывалось католическое воспитание. Мне это нравилось. Наши утехи под одеялом приобретали некую церемониальность. Глядя на нее, лежащую в постели, ожидающую меня, я порадовался тому, что хранил ей верность. За мной числилось много грехов, но хоть в одном я был перед ней чист. И воздержание того стоило. Не знаю, как она, а я получил все по максимуму.

Погасив свет, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей, мы занялись любовью, как занимались ею десять лет. Ее тело, ее грудь естественным образом реагировали на ласку, страсть в ней так и кипела. Мы практически всегда удовлетворяли друг друга, и эта ночь не стала исключением. А потом она заснула, держа меня за руку, и отпустила, лишь повернувшись на бок.

Но я или вмонтированные в мое тело часы были настроены на другое время. И теперь, в уютной семейной кровати, рядом с женой, с детьми, я уже не мог понять, а чего я от всего этого сбежал? Почему почти месяц торчал в Вегасе, один, отрезанный от семьи? Я испытывал расслабление животного, укрывшегося от погони в безопасной норе. И ощущал себя абсолютно счастливым в бедности, связанный семейными узами, обремененный детьми. Зачем мне какой-то успех, если я мог лежать в постели с женой, которая любила и во всем поддерживала меня? И тут я подумал: наверное, Джордан чувствовал то же самое, когда жена сообщила ему дурную весть. Но я — не Джордан, я — Мерлин-маг, у меня все получится как надо.

Требовалось-то для этого совсем ничего — помнить все хорошее, все радостные моменты. Большую часть этих десяти лет мы прожили счастливо. Собственно, и сбежал я, пожалуй, из-за того, что был слишком счастлив, учитывая мои финансы, положение и честолюбие. Я подумал о казино, которое сверкало огнями в пустыне, о Диане, которая выполняла роль зазывалы, играла без всякой надежды выиграть или проиграть. О Калли, стоящем в зеленом фартуке за столиком для блэкджека, сдающем карты за казино. И мертвом Джордане.

* * *

Лежа в постели, в кругу моей семьи, я испытывал невероятный подъем. Я знал, что смогу обеспечить им безбедную жизнь, защитить от мира и даже от себя самого.

Я не сомневался, что напишу еще одну книгу и разбогатею. Я не сомневался, что мы с Вэлли будем счастливы до скончания нашего века, что непонятная нейтральная зона, вдруг разделившая нас, уничтожена навсегда. Я никогда не предам ее, не воспользуюсь своей магией для того, чтобы погрузиться в тысячелетний сон. Я не стану еще одним Джорданом.

Глава 10

В расположенном в пентхаузе люксе Гронвелта Калли стоял у огромного окна. Красно-зеленый неоновый питон Стрип уползал к далеким горам. Калли не думал о Мерлине, Джордане или Диане. Он нервничал, ожидая появления Гронвелта из спальни, готовя ответы на всевозможные вопросы, понимая, что на кону стоит его будущее.

Люкс поражал размерами: встроенный бар в просторной гостиной, большая кухня, которая могла служить и столовой. Из всех окон открывался прекрасный вид на пустыню и горы, кольцом окружавшие Вегас. Калли как раз перебрался к другому окну, когда из спальни вышел Гронвелт.

Одетый с иголочки, чисто выбритый, хотя время перевалило за полночь. Он направился к бару, спросил Калли: «Что будешь пить?» Восточный акцент выдавал в Гронвелте уроженца Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии. Вдоль стен гостиной выстроились стеллажи с книгами. «Неужели Гронвелт их прочитал?» — подумал Калли. Газетные репортеры, которые писали о Гронвелте, такого себе и представить не могли.

Калли подошел к бару. Гронвелт знаком показал, что тот может не стесняться. Калли плеснул в стакан немного виски. Заметил, что Гронвелт пьет минералку.

— Ты хорошо поработал, — начал Гронвелт. — Но ты помогал Джордану за столом баккара. Ты пошел против меня. Ты играл против меня на мои деньги.

— Он был моим другом, — оправдывался Калли. — И я выиграл не так уж много. Я знал, что в случае выигрыша он поделится со мной.

— Он дал тебе что-нибудь до того, как вышиб себе мозги?

— Он собирался дать нам всем по двадцать штук: мне, Малышу, который болтался с нами, и Диане, блондинке-зазывале со стола баккара.

Калли видел, что эта история интересует Гронвелта и он особо не злится на него, пусть Калли и играл против казино.

Гронвелт переместился к окну, взглянул на залитые лунным светом горы.

— Но деньги ты не получил.

— Я дал маху. Малыш сказал, что он подождет, пока Джордан не сядет в самолет, вот и мы с Дианой тоже решили подождать. Второй раз я такой ошибки не допущу.

— Все ошибаются, — спокойно ответил Гронвелт. — Главное, чтобы ошибка не стала фатальной. — Он допил минералку. — Ты знаешь, почему Джордан застрелился?

Калли пожал плечами:

— Его бросила жена. Полагаю, обобрала до нитки. А может, дело в здоровье. Может, у него рак. В последние дни он ужасно выглядел.

Гронвелт кивнул.

— Эта зазывала в баккара, она хорошо трахается?

Вновь Калли пожал плечами:

— Нормально.

Вот тут его ждал сюрприз: из спальни в гостиную вышла молодая девушка. Одетая, тщательно накрашенная. С сумкой через плечо. Калли узнал в ней стриптизерку, занятую в шоу. Он помнил, какая у нее роскошная грудь.

Девушка поцеловала Гронвелта в губы. На Калли даже не посмотрела. Гронвелт ее не представил. Проводил девушку до двери люкса, сунул ей сотенную. Закрыл за ней дверь, вернулся в гостиную, сел на диван. Знаком предложил Калли занять кресло напротив.

— Я все о тебе знаю. Ты можешь считать карты. Умеешь манипулировать с колодой. Умен, если судить по твоей работе на меня. И я проверил твое прошлое и связи.

Калли кивнул, ожидая продолжения.

— Ты — игрок, но не заядлый игрок. Более того, ты идешь впереди игры. Но ты знаешь, что скоро всех таких «счетчиков» выставят из казино. Питбоссы давно хотели избавиться от тебя. Я их остановил. Ты в курсе.

Калли ждал.

Гронвелт встретился с ним взглядом.

— Я знаю о тебе все, кроме одного. Твоих отношений с Джорданом и другим парнем. Насчет девушки мне все понятно: тебе на нее наплевать. Поэтому, прежде чем мы двинемся дальше, расскажи мне, что к чему.

Калли выдержал паузу, понимая, что многое зависит от его ответа.

— Вы понимаете, я в принципе мошенник. Джордан определенно был со странностями. Я полагал, что смогу с него кое-что поиметь. А Малыш и девушка просто оказались рядом.

— Кто он, этот Малыш? — спросил Гронвелт. — С Чичем он мог нарваться на серьезные неприятности.

Калли опять пожал плечами.

— Хороший парень.

— Тебе он понравился, — голосом доброго дядюшки сказал Гронвелт. — Тебе действительно понравились и он, и Джордан, иначе ты никогда не пошел бы против меня.

И внезапно Калли осенило. Он смотрел на сотни книг, заполнявших стеллажи.

— Да, они мне понравились. Малыш написал книгу, которая не принесла много денег. Нельзя пройти по жизни, чтобы тебе кто-нибудь не понравился. Они оба — отличные ребята. Ни в одном не было ни йоты от мошенника. Им можно было доверять. Они бы никогда не попытались обвести тебя вокруг пальца. Я понял, что для меня это будет внове.

Гронвелт рассмеялся. Он оценил юмор. И его по-прежнему интересовали отношения этой странной троицы. Мало кто знал, что Гронвелт действительно много читал. Эту свою слабость он полагал грехом.

— Как зовут Малыша? — будничным голосом, не выдавая своего интереса, спросил он. — И как называлась книга?

— Джон Мерлин, — ответил Калли. — Названия книги не знаю.

— Никогда о нем не слышал. Забавная фамилия. — Гронвелт задумался. — Настоящая?

— Да, — ответил Калли.

Последовала долгая пауза. Гронвелт о чем-то думал, потом вздохнул, посмотрел на Калли.

— Я собираюсь дать тебе шанс. Если ты будешь выполнять мои поручения и держать язык за зубами, ты заработаешь много денег и высоко поднимешься в иерархии этого отеля. Ты мне нравишься, и я готов поставить на тебя. Но помни: если ты меня подведешь, тебя будут ждать серьезные неприятности. Очень серьезные. Ты представляешь себе, о чем я толкую?

— Да, — кивнул Калли. — Меня это не пугает. Вы знаете, что я мошенник. Но я достаточно умен, чтобы знать, когда надо играть честно.

Гронвелт кивнул.

— Самое главное — держать рот на замке, — произнося эти слова, он подумал о стриптизерке, с которой провел первую половину вечера. Теперь только ее рот ему и помогал. Силы-то убывали, в последний год он чувствовал это особенно остро. Но он знал прекрасный способ восстановления энергии: спуститься вниз и пройтись по игорному залу казино. Словно мифический гигант, который вновь обретал силу, прикоснувшись к матери-земле, он подзаряжался энергией от людей, которые работали на него, от людей, которых он знал, от богатых и знаменитых, которые оставляли свои деньги за столами его казино. Но пауза слишком затянулась, и он видел, что Калли изучающе смотрит на него. Поэтому продолжил инструктаж своего нового сотрудника. — Рот на замке, — повторил Гронвелт. — Ты должен оставить все свои дешевые штучки, особенно с девицами. Что из того, что они хотят получать подарки? Снимают с тебя сотню баксов, а то и тысячу? Они эти деньги отрабатывают. И ты не остаешься у них в долгу. Нельзя быть в долгу у женщины. Ни в чем и никогда. С ними всегда необходимо расплачиваться. Если, конечно, ты не сутенер и не говнюк. Помни об этом. Не забывай дать им «пчелку».

— Сотню баксов? — переспросил Калли. — А почему не пятьдесят? Я — не хозяин казино.

Гронвелт улыбнулся.

— Решать тебе. Но, если она что-то да умеет, пусть будет «пчелка».

Калли кивнул, ожидая продолжения. Пока разговор шел о пустяках. Но, похоже, Гронвелт подбирался к главному. Так и вышло.

— Сейчас моя главная проблема — налоги, — продолжил он. — Ты знаешь, что богатым можно стать, лишь не показывая своих доходов. Некоторые из владельцев казино химичат с бухгалтерскими книгами. Идиоты. Рано или поздно феды[5] их накроют. Кто-нибудь проговорится, и контролирующие органы набросятся на них, как стая волков. Мне это совершенно ни к чему. Но настоящую прибыль можно получить, лишь укрывая доходы. И здесь ты сможешь мне помочь.

— Я буду работать в отделе учета денег? — спросил Калли.

Гронвелт нетерпеливо покачал головой.

— Ты будешь работать за столом для блэкджека. Какое-то время. А если все у тебя получится, получишь должность моего личного помощника. Это я тебе обещаю. При условии, что ты проявишь себя. Докажешь свою полезность. Ты понимаешь?

— Конечно. А в чем риск?

— Об этом спроси себя. — Продолжение Калли прочитал во взгляде Гронвелта, в изменившемся выражении его лица: если он не проявит себя, если не оправдает возлагавшихся на него надежд, скорее всего, его похоронят в пустыне. Он видел, что такой исход печалит Гронвелта, и почувствовал, что новые узы связали его с этим далеко не простым человеком. Ему захотелось ободрить Гронвелта.

— Не волнуйтесь, мистер Гронвелт, я вас не подведу. Я очень благодарен вам за оказанное мне доверие. Вы во мне не разочаруетесь.

Гронвелт медленно кивнул. Повернулся спиной к Калли, к окну, из которого открывалась широкая панорама пустыни и гор.

— Слова ничего не значат. Я рассчитываю на твой ум. Приходи завтра в полдень, и я тебе все расскажу. И еще…

Калли обратился в слух.

— Сними этот гребаный пиджак, который носили ты и твои дружки. Это же надо, «Чемпион Вегаса». Ты и представить себе не можешь, как он меня раздражает. Вот тебе первое поручение. Скажи хозяину этого гребаного магазина, чтобы он больше не заказывал эти пиджаки.

— Хорошо, — кивнул Калли.

— Давай выпьем еще по стаканчику, и ты можешь идти. Я хочу пройтись по казино, посмотреть, все ли в порядке.

Они выпили, и Калли изумился тому, что Гронвелт чокнулся с ним, чтобы закрепить их дружбу. Калли так расхрабрился, что позволил себе спросить, что случилось с Чичем.

Гронвелт печально покачал головой.

— Такой уж у нас город. Ты знаешь, что Чич в больнице. Официальная причина — попал под автомобиль. Он поправится, но в Вегасе ты увидишь его лишь после того, как у нас появится новый начальник полиции.

— Я думал, у Чича хорошие связи. — Слушал Калли очень внимательно. Ему хотелось знать, как устроен мир на уровне Гронвелта.

— Очень хорошие, но на Востоке. Друзья Чича попросили меня помочь ему выбраться из Вегаса. Я ответил, что ничего не могу для него сделать.

— Не понимаю, — насупился Калли. — Вы более влиятельный человек, чем шериф.

Гронвелт откинулся на спинку дивана, пригубил минералку. Старому и мудрому, ему нравилось учить жизни молодых. Но при этом он знал, что Калли льстил ему, потому что и сам, скорее всего, знал все ответы.

— Послушай, все проблемы с государством мы можем решить с помощью наших адвокатов и судов. На нас работают судьи, на нас работают политики. Так или иначе, но мы улаживаем конфликты с государственными ведомствами или комиссиями по азартным играм. Управление шерифа поддерживает в городе нужный нам порядок. Я могу снять телефонную трубку, и по моему указанию из города выставят практически любого человека. Мы создаем Вегасу имидж абсолютно безопасного города. Мы не можем этого сделать без начальника полиции. Чтобы обеспечить порядок, он должен иметь власть, и мы ему эту власть даем. Мы гладим его по шерстке. И он должен быть очень крутым парнем. Он не может позволить такому бандиту, как Чич, разбить нос его племяннику и уехать безнаказанным. Он просто обязан переломать ему ноги. И нам приходится ему в этом уступить. Чичу приходится ему в этом уступить. Друзьям Чича в Нью-Йорке приходится ему в этом уступить. Невелика цена.

— Начальник полиции обладает такой властью? — спросил Калли.

— Должен обладать, — ответил Гронвелт. — Только так мы можем поддерживать в городе железный порядок. И он умный парень, хороший политик. Он проходит в начальниках полиции еще десять лет.

— Почему только десять? — спросил Калли.

Гронвелт улыбнулся.

— Станет слишком богатым для того, чтобы работать. А должность эта собачья.

* * *

После ухода Калли Гронвелт собрался спуститься в казино. Время близилось к двум часам ночи. Он позвонил в инженерную службу и попросил добавить в систему кондиционирования чистого кислорода, чтобы подбодрить игроков. Потом решил переменить рубашку. Почему-то во время разговора с Калли она стала влажной. А переодевшись, вновь сосредоточился на Калли.

Он думал, что понимает мотивацию этого человека. Калли полагал, что инцидент с Джорданом Гронвелт записал ему в минус. На самом деле Гронвелт обрадовался тому, что Калли поддержал Джордана за столом баккара. Это доказывало, что мошенничество для Калли — суть жизни, что так уж он устроен, просто не может вести себя по-другому.

Гронвелт и сам всю жизнь был таким вот истинным мошенником. Настоящий мошенник может одним и тем же приемом провести тебя два, три, четыре, пять, шесть раз и все равно остаться твоим другом. Гронвелт знал, что в настоящем мошеннике должна тлеть искорка человеколюбия, жалости и сострадания. Настоящий мошенник должен искренне любить свою жертву. Настоящий мошенник должен всегда спешить на помощь и быть хорошим другом. Никакого противоречия тут не было. Все эти добродетели жизненно важны для настоящего мошенника. Они убеждают в его полной благонадежности. Только так он может избавить верного друга от сокровищ, которые нужны ему самому. Иногда речь идет не о деньгах. Иногда мошенник перетягивает на себя власть, принадлежащую другому человеку. Разумеется, мошеннику необходимы хитрость и безжалостность, но он — ничто, его видно насквозь, он — спринтер, если только у него нет сердца. У Калли сердце было. Он это доказал, когда стоял плечом к плечу с Джорданом у стола для баккара и играл против Гронвелта.

Гронвелт пытался ответить на один вопрос: действовал Калли искренне или хитрил? Он чувствовал, что Калли очень умен. Так умен, что Гронвелт даже не собирался присматривать за ним в первое время. Он знал, что в ближайшие три года Калли будет ему абсолютно предан. Если что-то и будет позволять себе, то в мелочах, зная, что это награда за хорошую работу. Но не более того. Да, эти три года Калли будет его правой рукой, думал Гронвелт. А вот потом за ним придется внимательно присматривать, как бы Калли ни пытался доказать верность, преданность и даже любовь к своему хозяину. Ловушка могла ждать именно там. Как истинный мошенник, Калли обязательно попытается предать его, выбрав самый удобный момент.

КНИГА III

Глава 11

Усилиями отца Валери я даже не потерял работу. Мои прогулы списали на отпуск и дни, положенные мне по болезни, так что я даже получил деньги за месяц, проведенный в Вегасе. Правда, мой босс, армейский майор, выразил недовольство. Но меня это особо не волновало. Если ты работаешь в Федеральной гражданской службе, не лелеешь честолюбивых замыслов, согласен иной раз терпеть унижения, босс над тобой никакой власти не имеет.

Я работал в Управлении армейского резерва. Подразделения резервистов собирались раз в неделю на тренировочные занятия. Я вел административную работу трех приписанных ко мне подразделений. Дел хватало. Я нес ответственность за шестьсот человек, их жалованье, размножение инструкций и все прочее, связанное с занятиями, лежало на мне. Я проверял все бумаги, подготовленные персоналом, работавшим непосредственно с резервистами. Рапорты о проведенных занятиях, планы следующих занятий. Впрочем, при должной организации труда свободного времени у меня оставалось не так уж и мало. За исключением двух летних недель, когда мои подопечные отправлялись в летние лагеря. Вот тогда я вертелся как белка в колесе.

Обстановка в отделе была дружелюбная. В комнате компанию мне составлял еще один штатский, Фрэнк Элкоре, постарше меня, который состоял в одном из подразделений резерва. Фрэнк, с его железной логикой, и убедил меня стать преступником. Я, работая с ним, и понятия не имел, что он берет взятки. Узнал об этом лишь после возвращения из Вегаса.

Армейский резерв Соединенных Штатов был сытной кормушкой. Двухчасовое занятие раз в неделю оплачивалось как полный рабочий день. Офицер мог получить больше двадцати баксов. Сержантский состав — порядка десяти. Плюс пенсионные права. А эти два часа уходили на чтение инструкций или на сладкий сон во время фильма.

Большинство гражданских администраторов записались в Армейский резерв. Кроме меня. Моя интуиция мага воспротивилась. Существовал один шанс из тысячи, что вновь начнется война, и тогда резервисты первыми бы загремели в регулярную армию.

Все полагали меня чокнутым. Фрэнк Элкоре буквально умолял меня подать заявление. Во время Второй мировой войны я три года прослужил рядовым, но он сказал мне, что я получу чин старшего сержанта с учетом моего административного опыта. Что я буду не только выполнять патриотический долг, но и получать двойное жалованье. Но мне претила мысль о том, что придется снова подчиняться приказам, пусть только два часа в неделю и две недели летом. На гражданке я выполнял указания моего босса. Между приказом и указанием — большая разница.

Всякий раз, когда я читал статьи и рапорты о блестящей подготовке наших резервистов, мне хотелось смеяться. Более миллиона мужчин валяли дурака. Я задавался вопросом: а почему правительство не прикроет эту лавочку? Но экономика большинства маленьких городков зависела от жалованья резервистов. А многие политики, как в законодательных комиссиях штатов, так и в Конгрессе, занимали в резерве высокие должности и получали неплохие деньги.

А потом произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Изменившее на короткое время, но к лучшему, как финансово, так и психологически. Я нарушил закон. Особая заслуга в этом принадлежала военному ведомству США.

Вскоре после моего возвращения из Вегаса многие молодые люди Америки сообразили, что новая принятая Конгрессом шестимесячная программа активной службы резервистов приносит им восемнадцать месяцев свободы. Молодой человек, подлежащий призыву в армию, записывался в программу Армейского резерва и служил шесть месяцев на территории Соединенных Штатов. После этого еще пять с половиной лет посещал занятия в Армейском резерве два часа в неделю плюс две недели летом. Альтернативой были два года службы в армии с большой вероятностью марш-броска в Корею.

Но Армейский резерв мог принять на службу только определенное число желающих. На каждое место претендовала сотня кандидатов, и Вашингтон ввел систему квот. Каждый месяц я мог записать тридцать человек. Как говорится, кто не успел, тот опоздал.

Вскоре в моем списке значилась чуть ли не тысяча фамилий. Я не манипулировал с ними. Те, что стояли наверху, каждый месяц вставали в строй резервистов. И право вносить какие-либо изменения принадлежало моим боссам, армейскому майору, занимавшему должность советника, и подполковнику резерва, который командовал моими подразделениями. Иной раз они протаскивали кого-то на самый верх. Когда они давали такое указание, я не протестовал. Зачем? Я лишь отбывал на работе время. Только для того, чтобы получить чек.

Напряжение, однако, нарастало. В армию призывали все больше народу. Куба и Вьетнам уже маячили на горизонте. Примерно в это время я заметил, что дело нечисто. Наверное, все зашло очень далеко, раз уж я обратил на это внимание, поскольку ни работа, ни что-либо связанное с ней меня не интересовали.

Фрэнк Элкоре, старше меня по возрасту, женатый, с двумя детьми, имел тот же чиновничий разряд государственной службы, что и я. Мы работали параллельно и автономно. У него были свои подразделения, у меня — свои. Однако он приезжал на работу на новом «Бьюике», который ставил на стоянку, выкладывая в день по три доллара. С другой стороны, он служил в Армейском резерве сержантом и зарабатывал еще сотню долларов в год. Он делал ставки на все игры: футбол, бейсбол, баскетбол, и я знал, в какие суммы обходится это увлечение. Поэтому задавался вопросом: а откуда у него такая прорва денег? Когда пытался выяснить у него, он отшучивался и говорил, что обдирает своего букмекера как липку. Но в этом я как раз разбирался, а потому понимал, что он вешает мне лапшу на уши. И пришел день, когда он пригласил меня на ленч в хороший итальянский ресторан на Девятой авеню и выложил карты на стол.

— Мерлин, — спросил он за кофе, — сколько человек ты записываешь в месяц в свои подразделения? Какую квоту ты получаешь из Вашингтона?

— В прошлый месяц оформил тридцать человек, — ответил я. — Квота меняется от двадцати пяти до сорока, в зависимости от того, скольких увольняют из резерва.

— Места в резерве стоят денег, — заметил Фрэнк. — Ты мог бы неплохо на этом зарабатывать.

Я ничего не ответил, и он продолжил:

— Позволь мне использовать пять твоих вакансий в месяц. Я буду давать тебе по сотне баксов за каждую.

Меня его предложение не заинтересовало. Да, мой месячный доход возрос бы в пять раз, но я покачал головой. За всю свою взрослую жизнь я не совершил ни одного нечестного поступка. А уж брать взятки считал ниже своего достоинства. В конце концов, я был творцом. Великим писателем, стоящим в шаге от всемирного признания. Совершая нечестный поступок, я становился злодеем. Разве я мог замарать свой девственно чистый образ? Пусть моя жена и дети жили на грани нищеты. Пусть мне приходилось работать по вечерам, чтобы свести концы с концами. Честность я ставил превыше всего. Хотя мысль о том, что есть люди, готовые плавить деньги за то, чтобы служить в армии, меня позабавила.

Фрэнк не сдавался.

— Никакого риска нет. Эти листы с легкостью можно менять. Общего-то списка не ведется. Тебе даже не придется брать у парней деньги или договариваться с ними. Я все сделаю сам. Ты будешь их оформлять после того, как я дам «добро». А потом получать от меня деньги.

Я сделал нехитрый расчет. Раз он соглашался дать сотню мне, значит, вторую он клал в карман. Он имел свою квоту — пятнадцать позиций. Помноженные на две сотни, они давали три тысячи в месяц. Я понимал, что он не может использовать все пятнадцать позиций. У командиров его подразделений тоже были знакомые, которым хотелось помочь. Политические боссы, конгрессмены, сенаторы не хотели, чтобы их дети служили по два года. Они лишали Фрэнка куска масла, и он, естественно, злился. Ему оставалось лишь пять позиций в месяц. Однако и тысяча баксов в месяц, с которой не надо платить налоги, не такой уж плохой навар. Но я все равно отказался.

Но есть много доводов, которыми ты оправдываешься перед собой, когда все-таки преступаешь закон. Я создал себе некий образ честного человека, который никогда не лжет и не обманывает своих сограждан. Который ради денег не сделает ничего противозаконного. Я видел себя таким же, как мой брат Арти. Но Арти был честен до мозга костей. Он ни при каких обстоятельствах не мог стать преступником. Арти рассказывал мне, какому нажиму он подвергался на работе. Химик-исследователь Федеральной администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами, он занимал достаточно высокое положение. Деньги ему платили весьма приличные. Проверки он проводил абсолютно беспристрастно и зачастую выдавал отрицательные заключения на лекарства, допущенные к выходу на рынок его коллегами. К нему не раз обращались представители крупнейших фармакологических компаний, предлагая работу, за которую он мог получать гораздо больше. При условии, что он проявит больше гибкости. Арти не шел ни на какие компромиссы. Наконец один из препаратов, которые он забраковал, получил разрешение на продажу. Фармакологическая компания добилась этого, действуя через голову Арти. А годом позже препарат изъяли из продажи из-за токсических эффектов, приведших к смерти нескольких пациентов. Вся эта история попала в газеты. Какое-то время Арти ходил в героях. Даже получил высший разряд государственной гражданской службы. Но ему дали понять, что дальше пути не будет. Что он никогда не станет начальником управления, потому что не понимает политических аспектов деятельности администрации. Его это нисколько не волновало, а я только гордился своим братом.

Я хотел прожить честную жизнь, но был реалистом и понимал, что не могу требовать от себя совершенства. Поэтому, если совершал некий недостойный поступок, обычно старался не повторить его в будущем. Но я часто разочаровывался в себе, потому что возможность совершения недостойного поступка подстерегает человека за каждым углом и всегда возникает неожиданно, не оставляя ему времени на раздумья.

Теперь мне предстояло уговорить себя стать преступником. Я хотел быть честным, потому что говорить правду нравилось мне больше, чем лгать. С невиновностью мне жилось легче, чем с чувством вины. Я все обдумал. Исходя из прагматичных соображений. Если бы ложь и воровство не давили мне на совесть, я бы, конечно, начал и лгать, и воровать. Поэтому, собственно, я не осуждал тех, кто не брезговал ни первым, ни вторым. Это, думал я, их metier,[6] моральный выбор тут ни при чем. Я заявлял, что мораль не имеет к этому никакого отношения. Но в действительности в это не верил. Зато верил в добро и зло.

И, по правде говоря, я всегда стремился конкурировать с другими людьми. Хотел быть лучше, чем они. Осознание того, что я не так жаден до денег, вызывало у меня чувство удовлетворения. Я жаждал славы, я хотел быть честным с женщинами, хотел не чувствовать за собой никакой вины. Мне доставляло удовольствие не искать в действиях кого-либо тайные мотивы, во всем доверять людям. По правде говоря, себе я не доверял никогда. Одно дело — быть честным, другое — любить ненужный риск.

Короче, я предпочитал, чтобы обманывали меня, а не я. Я соглашался оставаться жертвой мошенника при условии, что мне самому не придется переквалифицироваться в мошенника. Я соглашался верить лжи, но не лгать самому. Я понимал, что это броня, которой я хочу отгородиться от мира. Я полагал, что мир не сможет причинить мне вреда, если я не буду чувствовать за собой никакой вины. Если я о себе хорошего мнения, какая разница, что думают обо мне другие? Разумеется, не все получалось, как мне того хотелось. В броне обнаруживались трещины. И я сам иной раз давал слабину.

И при этом… при этом… я чувствовал, упиваясь своими самодовольными мыслями, что все мои аргументы — та же хитрость. Что мои высоконравственные принципы базируются на холодном расчете. И все дело в том, что в моей жизни я ничего не возжелал до такой степени, чтобы ради утоления этого желания пойти на преступление. А хотел только одного — написать великий роман. И не ради славы, денег или власти. Так я, во всяком случае, думал. Хотел просто послужить человечеству. И все. В юности, сокрушаемый чувством вины и ощущением собственной никчемности, осознавая свое бессилие что-либо изменить в этом мире, я наткнулся на роман Достоевского «Братья Карамазовы». Эта книга изменила мою жизнь. Придала мне сил. Заставила увидеть внутреннюю, такую ранимую красоту, присущую всем людям, независимо от их внешности. Я навсегда запомнил день, когда мне пришлось расстаться с этой книгой, вернуть ее в библиотеку приюта, запомнил ощущения, которые испытывал, шагая под осенним солнцем. На меня словно снизошла благодать.

И с того самого дня я хотел написать книгу, которая вызывала бы у людей такие же чувства. В этом я видел смысл жизни. И когда опубликовали мой первый роман, на который я положил пять лет жизни, из-за которого не шел ни на какие уступки издателям, в первой же рецензии, которую я прочитал, книгу назвали грязной и убогой, которую не следовало писать, а написанную не следовало публиковать.

Роман не принес мне денег. Но я получил несколько лестных рецензий настоящих профессионалов. Они соглашались в том, что я создал произведение искусства, и это льстило моему самолюбию. Я получал письма, которые сам мог бы написать Достоевскому. Но утешение, которое я находил в этих письмах, не компенсировало горечи от осознания того, что коммерческого успеха моя книга не имеет.

У меня созрел замысел истинно великого романа, моего «Преступления и наказания». Но мой издатель отказался дать мне аванс. Как и другие издатели. Я перестал писать. Накапливались долги. Моя семья жила в бедности. Моя жена не могла позволить себе воспользоваться материальными благами, которые предлагала ей человеческая цивилизация. Я уезжал в Вегас. Я не мог писать. Постепенно туман рассеивался. Чтобы стать творцом и хорошим человеком, к чему я стремился, я должен какое-то время брать взятки. Себя можно уговорить делать что угодно.

Однако Фрэнку Элкоре понадобилось шесть месяцев, чтобы дожать меня, да и то ему помог случай. Страсть Фрэнка к азартным играм зачаровывала меня. В подарок жене он покупал лишь то, что мог заложить в ломбарде, если вдруг возникала потребность в наличных. И мне очень нравился его способ использования чековой книжки.

По субботам Фрэнк отправлялся за покупками. Все владельцы расположенных по соседству магазинов прекрасно его знали и брали его чеки. У мясника он покупал лучшие вырезку и отбивные на добрые сорок долларов, но чек выписывал на сто, получая на сдачу шестьдесят. То же самое происходило в овощном и бакалейном магазинах. К полудню у него в кармане лежали две сотни наличными, которые он мог поставить на бейсбольные матчи. При этом на банковском счету у Фрэнка не было ни цента. Если он проигрывал в субботу, то брал кредит у букмекера, чтобы сделать ставки на воскресные игры. Если выигрывал, в понедельник утром мчался в банк, чтобы обеспечить выписанные им чеки. Если проигрывал, банк отказывался оплатить чеки. За неделю набирались взятки от тех, кто рвался на шестимесячную службу, Фрэнк вносил деньги на свой счет, и владельцы магазинов наконец-то получали то, что им причиталось.

Фрэнк водил меня на вечерние игры и платил за все, включая хот-доги. Он был щедрым парнем, а когда я тянулся к бумажнику, отводил мою руку со словами: «Честный человек не может позволить себе ходить на спортивные зрелища». Мне нравилась его компания даже на работе. После ленча мы иной раз играли в джин, и я обычно выигрывал у него несколько долларов. Не потому, что у меня были лучшие карты, просто он все время думал о тех матчах, на которые ставил деньги.

У каждого находится предлог для того, чтобы поступиться своей добродетелью. И ломают тебя, только когда ты сам готов сломаться.

Как-то утром я пришел на работу и увидел, что холл перед моим кабинетом забит людьми, желающими записаться на шестимесячную программу. Более того, молодые люди толпились на всех восьми этажах, где велась запись. А ведь места в здании старого арсенала всегда хватало с лихвой.

Первым в мой кабинет вошел невысокий старичок. Он привел с собой молодого человека. Тому исполнился двадцать один год, и старичок хотел, чтобы мальчик служил по линии Армейского резерва. Я нашел его фамилию чуть ли не в конце списка.

— Извините, — ответил я, — но его очередь подойдет как минимум через шесть месяцев.

Яркие синие глаза старичка светились уверенностью.

— А вы проконсультируйтесь с вашим начальством.

В тот самый момент я увидел, как мой босс, армейский майор, машет мне за стеклянной перегородкой. Я прошел к нему в кабинет. Майор воевал в Корее, участвовал во Второй мировой войне, и его грудь украшали орденские ленточки. Но он потел и нервничал.

— Послушай, этот старикан сказал, что я должен с тобой поговорить. Он хочет пропихнуть этого парня мимо всех. Я ответил, что не могу этого сделать.

— Помоги ему, — сердито бросил майор. — Этот старикан — конгрессмен.

— А как же список?

— К черту список.

Я вернулся в кабинет, где сидели конгрессмен и его протеже. Теперь я узнал фамилию парня. Со временем ему предстояло унаследовать состояние в сотни миллионов долларов. Его семья реализовала «американскую мечту». И он сидел в моем кабинете, чтобы записаться в программу, позволяющую служить шесть месяцев вместо двух лет.

Конгрессмен вел себя идеально. Не показывал себя хозяином, не подчеркивал, что именно его могущество заставило меня прогнуться. Говорил тихим голосом, дружелюбно, где-то даже участливо. Я не мог им не восхититься. Он обставлял все так, будто я оказывал ему услугу, и упомянул, что всегда готов вернуть должок, для этого мне достаточно позвонить в его офис. Парень молчал в тряпочку, открывал рот, лишь когда я задавал ему вопросы, заполняя многочисленные бланки.

Но я злился. Не знаю почему. Принцип «сила солому ломит» не вызывал у меня противления. Возможно, мне не нравилось, что меня размазывали по стенке, а я ничего не мог с этим поделать. А может, я считал, что этот парень мог и отдать родине должок. Все-таки именно Америка позволила его семье сказочно разбогатеть.

Поэтому я подложил им маленькую свинью. Я дал ему «горячую» ВУС, то есть военно-учетную специальность, по которой армия могла использовать его с наибольшей пользой. Я рекомендовал его в специалисты по электронному оборудованию. То есть позаботился о том, чтобы в случае чрезвычайных обстоятельств в регулярную армию он попал одним из первых. Конечно, вероятность такого развития событий была невелика, но мне хотелось хоть в чем-то насолить этой парочке.

Вошел майор, привел молодого человека к присяге, заставил повторить, что он не принадлежит ни к коммунистической партии, ни к одному из движений, которые служили коммунистам ширмой. Потом все пожали друг другу руки. Молодой человек сдерживался, пока он и конгрессмен не двинулись к двери. Вот тут молодой человек улыбнулся конгрессмену.

Такая улыбка обычно освещает лицо ребенка, когда тому удается обвести вокруг пальца кого-то из взрослых, включая и своих родителей. Я понимал, что, хотя из-за этой улыбки и нельзя причислить его к плохишам, она избавила меня от чувства вины, которое мучило меня за то, что я определил ему «горячую» ВУС.

Фрэнк Элкоре наблюдал за всем этим из-за своего стола. И не стал терять времени.

— Сколько еще ты будешь идиотничать? — набросился он на меня. — Этот конгрессмен вытащил из твоего кармана сотню баксов. Одному богу известно, сколько он в действительности получил. Тысячи. Если бы парень пришел к нам, я бы снял с него не меньше пятисот! — Его распирало искреннее негодование. Я рассмеялся. — Ничего смешного тут нет, — буркнул Фрэнк. — Ты мог бы прилично зарабатывать и решить многие из своих проблем, если бы послушал меня.

— Мне это не подходит.

— Ладно, ладно, — покивал Фрэнк. — Но я прошу тебя оказать мне услугу. Мне очень нужна одна вакансия. Видишь рыжеволосого парня за моим столом? Он готов выложить пять сотен, потому что ждет повестки со дня на день. Как только он получит повестку, мы не сможем записать его на шестимесячную программу. Таковы инструкции. Так что я должен записать его сегодня. А у меня нет ни одного свободного места. Я хочу, чтобы ты записал его, а деньги мы поделим пополам. Только один раз.

Голос его переполняло отчаяние, поэтому я и ответил:

— Ладно, пошли его ко мне. А деньги оставь себе. Мне они не нужны.

Фрэнк кивнул.

— Спасибо. Твою долю я придержу. На случай, если ты передумаешь.

Вечером, когда я пришел домой, Вэлли накормила меня ужином, и я поиграл с детьми, прежде чем они отправились спать. Потом Вэлли сказала мне, что ей нужно сто долларов, чтобы купить детям одежду и обувь к Пасхе. Она ничего не сказала про одежду для себя, но для нее, как и для всех католиков, покупка нового наряда к Пасхе давно уже превратилась в ритуал.

Наутро я подошел к Фрэнку:

— Послушай, я передумал. Я возьму свою половину.

Фрэнк похлопал меня по плечу.

— Молодец, — похвалил он меня. И в уединении мужского туалета вытащил из кармана пять купюр по пятьдесят долларов и протянул мне. — До конца недели я поставлю тебе еще одного клиента.

Я ему не ответил.

То был первый раз в моей жизни, когда я совершил действительно нечестный поступок. Но отвращения к себе я не испытывал. Наоборот, пребывал в распрекрасном настроении. Меня просто распирало от радости, и по пути домой я купил Вэлли и детям подарки. А дома, дав Вэлли сто долларов на детскую одежду, я увидел облегчение в ее глазах: наконец-то не придется обращаться за деньгами к отцу. В ту ночь я спал крепче, чем всегда.

В дело я вошел один, без Фрэнка. Начал изменяться буквально на глазах. Как выяснилось, быть преступником не так уж и плохо. Мне вот это пошло на пользу. Я перестал ходить к букмекеру и писать. Просто потерял всякий интерес к моему новому роману. Впервые в жизни уделял все внимание работе. Начал изучать толстые тома армейских инструкций, выискивать юридические лазейки, позволяющие призывникам избежать армейской службы. Прежде всего я уяснил, что медицинские стандарты могут варьироваться в достаточно широких пределах. Сегодня медицинская комиссия могла отсеять призывника, а шестью месяцами позже признать его годным к строевой. Все зависело от квот на призыв, спущенных Вашингтоном. От бюджетных ассигнований на нужды армии. При некоторых условиях даже те, кто подвергался шоковой терапии по поводу психического заболевания, признавались физически здоровыми. Точно так же решался вопрос с гомосексуалистами. Опять же, если призывник представлял собой немалую ценность для частного бизнеса, он мог рассчитывать на отсрочку.

Потом я принялся за изучение своих клиентов. Возрастная вилка составляла семь лет — от восемнадцати до двадцати пяти, но более всего увильнуть от армии стремились двадцатидвух-двадцатитрехлетние парни, обычно выпускники колледжа, которые ужасно не хотели терять два года в армии Соединенных Штатов. Вот им и не терпелось записаться в программу Армейского резерва и отбарабанить всего шесть месяцев срочной службы.

У этих парней были деньги, или они родились в богатых семьях. Они долго учились, чтобы наконец начать осваивать избранную профессию. Со временем им предстояло влиться в верхушку среднего класса, стать маяками во многих сферах американской жизни. В военное время они бы боролись за право поступления в офицерскую школу. Теперь рвались в пекари, портные и механики. Один из них в двадцать пять лет был брокером нью-йоркской биржи, другой — ведущим специалистом по ценным бумагам. В то время новые акции, утром появлявшиеся на Уолл-стрит, к вечеру дорожали на десять пунктов, и эти мальчики богатели на глазах. Деньги текли рекой. Они платили мне, а я расплачивался с Арти, моим братом, которому задолжал не одну тысячу долларов. Он удивлялся, даже полюбопытствовал, а откуда, собственно, деньги. Я сказал, что выиграл в карты и рулетку. Не мог заставить себя сказать правду. Это был один из тех редких случаев, когда я лгал своему брату.

Фрэнк стал моим консультантом.

— С этими ребятами держись настороже, — наставлял меня он. — Они настоящие мошенники. Чем выше ты назначишь им цену, тем больше они будут тебя уважать.

Я пожимал плечами.

— Они просто плаксы, — говорил Фрэнк. — Почему они не могут отслужить два года в армии, защищая свою страну, вместо того чтобы рваться на эти гребаные шестимесячные курсы? Мы с тобой участвовали в войне, и у нас нет ни цента. Мы бедняки. Наша страна позаботилась об этих ребятах. Все они из богатых семей. У них прекрасная работа, радужные перспективы. А они не хотят служить, вернуть стране числящийся за ними должок.

Я удивлялся его злости, парень-то он был добродушный, никого не поминал плохим словом. И я знал, что его патриотизм истинный. Как сержант Армейского резерва, он был ревностным патриотом, а преступником становился в своей другой ипостаси — сотрудника Гражданской службы.

В последующие месяцы я без труда набрал клиентуру. Я вел два списка. Один, официальный, для доски объявлений, второй, взяточников, для личного пользования. Я не жадничал. Десять вакансий уходили взяточникам, еще десять — тем, кто занимал верхние строчки официального списка. И каждый месяц я становился богаче на тысячу долларов. Более того, мои клиенты начали повышать ставки, и скоро цена вакансии достигла трехсот долларов. Я чувствовал себя виноватым, когда в мой кабинет заходил бедняк, и я заранее знал, что в армию его заберут до того, как он поднимется на самый верх официального списка. Меня это так нервировало, что в конце концов я отказался от официального списка. Десять парней мне платили, десять счастливчиков получали место в Армейском резерве бесплатно. Короче, я решал, кто пойдет в армию, а кто — в резерв, хотя думал, что такого не будет никогда. Мне нравилось.

Тогда я об этом не подозревал, но в подразделениях у меня появлялись друзья, которые потом помогли спасти мою шкуру. Опять же, я установил еще одно правило. Любой человек творческого труда — художник, писатель, артист, суетливый театральный режиссер — зачислялся в резерв бесплатно. Я принял такое решение, потому что сам больше не писал, не горел желанием писать и из-за этого тоже испытывал чувство вины. В общем, вина накапливалась, совсем как деньги. И я избавлялся от этого чувства в классической американской манере, творя добрые дела.

Фрэнк упрекал меня в отсутствии деловой хватки. Я слишком хороший парень, мне надо становиться круче, а не то из меня будут вить веревки. Но он ошибался. Я давно уже не был тем хорошим парнем, каким, по его разумению, виделся другим людям.

А кроме того, я заглядывал чуть вперед. Большого ума для этого не требовалось. Я понимал, что эта лафа должна закончиться. Слишком много людей знало об этом. Сотни гражданских, занимавших такие же должности, что и я, брали взятки. Тысячи резервистов зачислялись на шестимесячную программу за деньги. Меня это по-прежнему забавляло: люди платили деньги, чтобы попасть на армейскую службу.

Однажды ко мне пришел мужчина лет пятидесяти со своим сыном. Сам — богатый бизнесмен, сын — начинающий адвокат. Отец протянул мне целую пачку писем от политиков с просьбой посодействовать в положительном разрешении вопроса. Он поговорил с армейским майором. Пришел на занятие подразделения и поговорил с подполковником. Они приняли его очень вежливо, посетовали на жесткую систему квот. Вот отец и появился у моего стола, чтобы фамилия его сына, Хиллер, переместилась в первые строки официального списка. Звали сына Джереми.

Мистер Хиллер торговал «Кадиллаками». Сын заполнил анкету, мы поболтали.

То есть болтали я и мистер Хиллер, а сын молчал в тряпочку, очень смущенный.

— И сколько ему придется ждать, прежде чем вы зачислите его в резерв? — спросил мистер Хиллер.

Я откинулся на спинку стула, ответил стандартно:

— Шесть месяцев.

— Его призовут раньше. Я был бы вам очень признателен, если бы вы могли что-нибудь для него сделать.

Вновь последовал обычный ответ:

— Я всего лишь клерк. Вам могут помочь только офицеры, с которыми вы уже говорили. Или обратитесь к вашему конгрессмену.

Он пристально посмотрел на меня, достал визитку.

— Если вы захотите купить автомобиль, обратитесь ко мне. Я дам вам минимальную цену.

Я взглянул на визитку, рассмеялся.

— В тот день, когда я смогу купить «Кадиллак», мистер Хиллер, я уже не буду здесь работать.

Мистер Хиллер дружелюбно улыбнулся.

— Пожалуй, вы правы. Но, если вы сможете мне помочь, я в долгу не останусь.

На следующий день он мне позвонил. В голосе слышалось обаяние опытного коммивояжера. Он осведомился о моем здоровье, отметил, какой хороший выдался денек. Сказал, что моя вежливость и отзывчивость произвели на него неизгладимое впечатление, раньше, мол, имея дело с чиновниками, он сталкивался только с безразличием и грубостью. Чувство благодарности настолько переполняло его, что он, случайно узнав о продаже «Доджа» прошлого года выпуска, купил его и готов продать мне по себестоимости. Не смогу ли я встретиться с ним за ленчем и обсудить сей предмет?

Я ответил мистеру Хиллеру, что за ленчем встретиться с ним не смогу, но готов подъехать в его салон после работы, по пути домой. Находился салон в Рослине, на Лонг-Айленде, в получасе езды от моего жилищного комплекса в Бронксе. Приехал я до того, как стемнело. Припарковал машину и побрел среди «Кадиллаков», обуреваемый внезапно проснувшейся жадностью. Огромные, прекрасные, сверкающие автомобили, золотистые, кремовые, темно-синие, ярко-красные. Заглянув в кабину, я увидел мягкие коврики на полу, роскошную обивку сидений. Я никогда не был фанатом автомобилей, но тут просто воспылал любовью к «Кадиллакам».

По пути к длинному кирпичному зданию я миновал светло-синий «Додж». Очень милый автомобильчик, который я полюбил бы с первого взгляда, если б не эта прогулка среди гребаных «Кадиллаков». Я заглянул в кабину. Обивка хорошая, но в сравнении с «Кадиллаками» полное дерьмо.

Короче, я полностью вжился в образ вора-нувориша. За последние месяцы во мне произошли забавные перемены. Я очень печалился, когда брал первую взятку. Я думал, что до конца своих дней буду корить себя за это, я же всегда гордился своей честностью. Так почему же теперь мне так полюбилась роль взяточника и мошенника?

По правде сказать, я стал таким счастливым, потому что предавал общество. Мне нравилось брать деньги за то, что я нарушал свой долг. Доставляло удовольствие водить за нос молодых людей, которые приходили ко мне. Я врал и обманывал, испытывая чувство глубокого удовлетворения. Ночами, лежа без сна, я придумывал новые схемы обмана и гадал, что же такое со мной происходит? Напрашивался вывод, что я мстил обществу за то, что оно отвергло меня, не разглядело во мне великого писателя. Что я компенсировался за несчастное детство в приюте, за отсутствие успеха в жизни, ощущение ненужности в заведенном порядке вещей. И вот наконец-то я нашел себе дело, с которым мог справиться. Наконец-то я мог обеспечить детей и жену не только куском хлеба. Кстати, я преуспел и в роли мужа и отца. Я помогал детям с домашними занятиями. Теперь я не писал по вечерам, а потому уделял больше времени Вэлли. Мы ходили в кино, я мог позволить себе заплатить сиделке и за билеты. Я покупал подарки. Мне заказали пару материалов для журнала, и я сделал их с легкостью. Вэлли я сказал, что повышение нашего благосостояния обусловлено как раз журнальными гонорарами.

Взяточничество превратило меня в счастливого человека, но в глубине души я чувствовал, что придет час расплаты. Поэтому я выбросил из головы все мысли о «Кадиллаке» и смирился с покупкой светло-синего «Доджа».

На столе в просторном кабинете мистера Хиллера стояли фотографии его жены и детей. Секретаря не было. Я понял, что мистер Хиллер отослал ее, чтобы она не видела меня, и мне это понравилось. Приятно, знаете ли, иметь дело с умными людьми. Глупых я просто боялся.

Мистер Хиллер усадил меня, взял сигару. Вновь справился о моем здоровье. Потом перешел к делу:

— Вы видели этот синий «Додж»? Хороший автомобиль. В идеальном состоянии. Я могу уступить его вам за реальную цену. На чем вы сейчас ездите?

— У меня «Форд» модели пятидесятого года.

— Я возьму вашу машину в счет оплаты. Добавьте пятьсот долларов, и «Додж» ваш.

С каменным лицом я достал из бумажника пять сотенных.

— Договорились.

Во взгляде мистера Хиллера читалось изумление.

— Но вы должны найти возможность помочь моему сыну, вы понимаете?

Он действительно волновался: а вдруг я не врубился в ситуацию?

И вновь я подивился тому, как нравились мне эти «борзые щеночки». Я знал, что могу надуть его. Взять «Додж», оставив ему «Форд». И наварить на этом примерно тысячу баксов. Но я придерживался мнения, что негоже, обманывая государство, еще и обманывать клиента. Все-таки во мне жил Робин Гуд. Я все еще считал себя человеком, который, беря деньги с богатых, обязательно выполняет свои обещания. Но мне нравилось волнение, которое читалось на лице мистера Хиллера. Ему очень хотелось знать, понял ли я, что речь идет о взятке. Ответил я спокойно, по-деловому, без тени улыбки:

— В течение недели ваш сын будет зачислен на шестимесячную программу Армейского резерва.

Тут волнение сменилось облегчением и уважением.

— Все документы мы подпишем сегодня, и я позабочусь о номерных знаках. Тут проблем не будет. — Он наклонился через стол, чтобы пожать мне руку. — О вас говорят только хорошее. Вы пользуетесь безупречной репутацией.

Его слова меня порадовали. Разумеется, я понял, что он хотел мне сказать. Меня считали честным взяточником. Что ж, сие я мог расценивать как достижение.

Пока сотрудники мистера Хиллера готовили документы на автомобиль, он пытался меня разговорить. Ему хотелось знать, действую я в одиночку или майор и подполковник тоже в доле. Мне нравилось его ненавязчивое, но достаточно уверенное движение к цели. Сказывалась выучка бизнесмена. Поначалу он отметил мой ум, похвалил за то, что я схватываю все на лету. Потом перешел к своим тревогам. Мол, он волнуется, как бы оба офицера не запомнили его сына. Разве не они должны принимать у него присягу? Я подтвердил, что они.

— Но ведь они могут спросить, почему он так быстро продвинулся в списке?

Логика в его вопросе была, но я полагал, что он лезет не в свое дело.

— Я задавал вам какие-нибудь вопросы насчет «Доджа»? — спросил я.

Мистер Хиллер тепло мне улыбнулся.

— Разумеется. Вы знаете свое дело. Но речь идет о моем сыне. Я не хочу стать причиной его неприятностей.

Мыслями я был уже совсем в другом месте. Думал о том, как обрадуется Вэлли, увидев синий «Додж». Она ненавидела наш старенький «Форд», а ее любимым цветом был синий.

Но я заставил себя сосредоточиться на вопросе мистера Хиллера. Вспомнил длинные волосы Джереми, его отменно сшитый костюм-тройку, галстук.

— Скажите Джереми, чтобы он коротко подстригся и надел куртку спортивного покроя, когда я вызову его к себе. Тогда его никто не вспомнит.

Мистер Хиллер встревожился:

— Джереми это не понравится.

— Тогда пусть не стрижется. Не люблю заставлять людей делать то, что им не по душе. Я обо всем позабочусь, — в моем голосе проскользнули нотки нетерпения.

— Хорошо, — кивнул мистер Хиллер. — Оставляю все на ваше усмотрение.

Когда я приехал на новом автомобиле, Вэлли так обрадовалась, что я решил прокатить ее и детей. Мотор «Доджа» мурлыкал, как котенок, и мы слушали радио. В старом «Форде» радио не было. Мы остановились у пиццерии, съели пиццу, запили газировкой. Раньше, когда приходилось считать каждый цент, мы не могли позволить себе такой роскоши. Потом заглянули в кондитерский магазин и съели по мороженому. Я купил дочери куклу, а сыновьям — солдатиков. Вэлли получила коробку шоколадных конфет. Я тратил деньги, как арабский шейх. По пути домой мы пели песни, а после того, как дети легли спать, Вэлли ублажила меня так, словно я был Ага-Ханом и только что подарил ей бриллиант никак не меньше «Рица».

Я помнил не столь уж далекие времена, когда мне приходилось закладывать в ломбард мою пишущую машинку, чтобы дотянуть до конца недели. Но это было до того, как я слетал в Вегас. После той поездки удача повернулась ко мне лицом. Никакой второй работы. В папках со старыми рукописями, которые лежали на полу встроенного шкафа в прихожей, хранились двадцать «штук». Мой «бизнес» процветал. Теперь я прекрасно понимал крупных промышленников и генералов, постоянно твердивших об угрозе национальной безопасности. Если она сходила на нет, я вновь оказывался за чертой бедности. Не то чтобы я хотел новой войны, но меня разбирал смех при мысли о том, что от моего так называемого либерального отношения к международным проблемам не осталось камня на камне. Мне уже не хотелось сближения России и Соединенных Штатов, во всяком случае в обозримом будущем.

Вэлли тихонько похрапывала, но нисколько мне не мешала.

Дети и домашние дела отнимали у нее много сил. А вот я долго лежал без сна, даже если сильно уставал. Она всегда засыпала раньше меня. Раньше я иной раз вставал и работал над моим романом в кухне. Что-нибудь ел и возвращался в спальню в три или четыре часа. Но теперь я романы не писал, так что ночных дел у меня не осталось. Я даже подумывал над тем, не начать ли мне писать вновь. У меня были и время, и деньги. Но, по правде говоря, жизнь казалась мне интереснее любого романа: я не только брал взятки, но и впервые получил возможность тратить деньги не считая.

Однако и здесь не обошлось без проблем. Я не мог хранить деньги дома. Подумал об Арти. Он мог бы положить их в банк. И положил бы, обратись я к нему с такой просьбой. Но я не мог. Очень уж он был честным. Если бы он спросил, откуда у меня деньги, мне бы пришлось ответить. Он никогда не совершал нечестного поступка. Просьбу мою он бы выполнил, но его отношение ко мне определенно бы изменилось. Я бы этого не пережил. Так что вариант с Арти отпадал.

Вот тут я вспомнил о Калли. Его я мог спросить, как обезопасить свои деньги. В таких делах Калли был докой. И я чувствовал, что денег этих будет у меня все больше и больше.

* * *

На следующей неделе я без проблем записал Джереми в Армейский резерв, и мистер Хиллер так расчувствовался, что пригласил меня в свой салон за комплектом новых покрышек. Конечно же, я подумал, что он хочет подарить их мне из благодарности, и порадовался, что жизнь свела меня с таким милым человеком. Я забыл, что он бизнесмен. И пока механик менял покрышки, мистер Хиллер обратился ко мне с новым предложением.

Начал, конечно, издалека. С лучезарной улыбкой сообщил мне, какой я умный, честный, абсолютно надежный. Иметь со мной дело — одно удовольствие, и, если я решу покинуть государственную службу, он без труда найдет мне хорошую работу. Я с радостью заглотнул наживку, потому что хвалили меня крайне редко, главным образом Арти да несколько незнакомых мне книжных рецензентов. И понятия не имел, куда он клонит.

— У меня есть друг, который крайне нуждается в вашей помощи, — все с той же улыбкой продолжил мистер Хиллер. — Его сыну просто необходимо попасть в вашу шестимесячную программу.

— Нет проблем, — ответил я. — Присылайте парня ко мне, и пусть он упомянет вашу фамилию.

— Проблема как раз есть. Молодой человек уже получил повестку.

Я пожал плечами.

— Тогда ему не повезло. Скажите его старикам, пусть прощаются с ним на два года.

Улыбка мистера Хиллера стала шире.

— Неужели такой умный молодой человек, как вы, не сможет ничего придумать? На этом можно хорошо заработать. Его отец — очень важная персона.

— Ничего, — ответил я. — Армейские инструкции трактуются однозначно. Если человек получает повестку, он не имеет права на участие в шестимесячной программе Армейского резерва. Эти ребята из Вашингтона не такие уж олухи. Иначе в резерв записывались бы лишь по получении повестки.

— Его отец хочет встретиться с вами. Он готов сделать для вас что угодно. Вы понимаете?

— Смысла нет. Я не могу ему помочь.

Тут мистер Хиллер наклонился ко мне:

— Побеседуйте с ним ради меня.

Я все понял. Если я приеду к этому человеку, пусть ничего и не сделаю, мистер Хиллер будет героем. Что ж, решил я, за четыре новенькие покрышки можно провести полчаса с богачом.

— Хорошо.

Мистер Хиллер написал несколько слов на листке бумаги, протянул мне. Я посмотрел на листок. Эли Хемзи, и телефонный номер. Фамилию я узнал. Один из крупнейших производителей готового платья, постоянные стычки с профсоюзами, связи с мафией. Активный участник светской тусовки. Он покупал политиков, поддерживал благотворительные фонды, и так далее, и так далее… Если он такая крупная шишка, почему ему пришлось идти ко мне? Я задал мистеру Хиллеру этот вопрос.

— Потому что он умен, — ответил Хиллер. — Хемзи — сефард. А сефарды — самые умные из евреев. В нем течет итальянская, испанская и арабская кровь, а это убийственное сочетание. Он не хочет становиться заложником какого-нибудь политика, который сможет попросить его об ответной услуге. Гораздо дешевле и менее опасно прийти к такому, как вы. А кроме того, я рассказал ему, какой вы молодец. Абсолютно честный, собственно, единственный человек, который действительно может помочь. Эти большие шишки боятся связываться с призывом. А политики, те просто шарахаются от этого дела.

Я подумал о конгрессмене, который приходил в мой кабинет. Значит, парень был не из робких. А может, его карьера подходила к концу и плевать он хотел на последствия. Мистер Хиллер изучающе смотрел на меня.

— Поймите меня правильно. Я — еврей. Но с сефардами надо быть предельно осторожным, а не то они тебя перехитрят. Поэтому, когда пойдете к нему, постоянно будьте настороже. — Он помолчал. — Вы не еврей, не так ли?

— Не знаю, — ответил я, — в приюте все было проще. Мы не знали своих родителей, нас не волновало, негры они или евреи.

На следующий день я позвонил мистеру Эли Хемзи на работу. Как женатые люди, которые завели любовницу, мои клиенты давали мне только рабочий телефон. Но сами получали мой домашний, чтобы иметь возможность связаться со мной в любое время. Мне звонили так часто, что у Вэлли возникли вопросы. Я сказал ей, что звонят насчет ставок и из журналов.

Мистер Хемзи пригласил меня к себе во время моего перерыва на ленч, и я согласился. Его пошивочная фабрика находилась на Седьмой авеню, в десяти минутах ходьбы от арсенала. Я с удовольствием прогулялся по чистому весеннему воздуху. Войдя в здание фабрики, я с сочувствием смотрел на мужчин, толкающих перед собой тележки, доверху нагруженные одеждой. За жалкие гроши они пахали как проклятые, тогда как я получал сотни долларов, заполняя несколько бумажек. В большинстве на фабрике работали черные. «Какого черта они не грабят людей, как им и положено? — подумал я. — А если они получили образование, почему не крадут, как я, не причиняя никому физического вреда?»

Регистратор провела меня через примерочные, где готовились модели для новых сезонов. Наконец, войдя в невзрачную дверь, я оказался в приемной мистера Хемзи. В сравнении с серостью фабричных помещений выглядела она роскошно. Регистратор передала меня из рук в руки секретарю мистера Хемзи, безликой, но безупречно одетой женщине средних лет, которая и ввела меня в святая святых.

Мистера Хемзи, широкоплечего здоровяка, я бы принял за казака, если бы не сшитый по фигуре костюм, белоснежная рубашка и темно-красный галстук. На его властном лице лежала печать меланхолии. Он поднялся из-за стола, здороваясь, зажал мою руку в своих. Заглянул в глаза. Он стоял так близко, что я видел розовую кожу, просвечивающую сквозь густые седые волосы.

— Мой друг прав, у вас доброе сердце, — изрек он. — Я знаю, что вы мне поможете.

— Я действительно не могу помочь. Хотел бы, но не могу, — ответил я. И объяснил, как и мистеру Хиллеру, наши отношения с теми, кто уже получил повестку. Держался я холодно. Не люблю людей, которые заглядывают мне в глаза.

Он сидел и кивал. А потом, словно не услышал ни слова, продолжил, и в его голосе зазвучали трагические нотки:

— Моя жена, бедняжка, очень больна. Она умрет, если потеряет сейчас сына. Он ее единственная отрада. Она не переживет двухлетней разлуки. Мистер Мерлин, вы должны мне помочь. Если вы мне поможете, я осчастливлю вас на всю жизнь.

Не то чтобы он меня убедил. Не то чтобы я поверил его словам. Но последняя фраза меня проняла. Только короли и императоры могли сказать человеку: «Я осчастливлю тебя на всю жизнь». Похоже, он не сомневался в своих возможностях. Но я, конечно, понимал, что говорит он о деньгах.

— Что ж, я подумаю, — ответил я. — Может, что и получится.

Мистер Хемзи покивал.

— Я знаю, что получится. Я знаю, что у вас прекрасная голова и доброе сердце. У вас есть дети?

— Да, — ответил я.

Он спросил, сколько у меня детей, какого возраста, пола. Спросил о жене, полюбопытствовал, сколько ей лет. Он напоминал заботливого дядюшку. Потом пожелал узнать мой адрес и домашний телефон на случай, если у него возникнет необходимость срочно связаться со мной.

По окончании нашей беседы он проводил меня до лифта. Я полагал, что выполнил свой долг. Я понятия не имел, как снять его сына с крючка призывной комиссии. И мистер Хемзи не ошибся, сердце у меня было доброе. Достаточно доброе для того, чтобы не вселять в него и его больную жену ложные надежды. Парень получил повестку, и в следующем месяце ему предстояло идти в регулярную армию. А матери — привыкать жить без сына.

На следующий день Вэлли позвонила мне на работу. Очень взволнованная. Сказала, что ей привезли пять коробок с одеждой. Для всех детей, на осень и на зиму, отличного качества. В одной лежали ее обновки. На такую дорогую одежду она даже не смотрела, не то чтобы купить.

— Там есть визитная карточка, — стрекотала Вэлли. — Некоего мистера Хемзи. Кто он? Мерлин, это такая красота. Почему он прислал тебе всю эту прелесть?

— Я написал для него текст нескольких рекламных буклетов, — ответил я. — Заплатили мне совсем ничего, но он обещал прислать одежду для детей. Я думал, какую-нибудь мелочовку.

— Должно быть, он очень хороший человек. — Голос Вэлли переполняла радость. — Одежда, которую он прислал, стоит не меньше тысячи долларов.

— Отлично. Поговорим об этом вечером.

Положив трубку, я рассказал Фрэнку о том, что произошло, и о мистере Хиллере, торговце «Кадиллаками».

Фрэнк прищурился:

— Ты попался. Этот парень теперь на тебя рассчитывает.

— Черт, — вырвалось у меня, — и как это я согласился на встречу с ним?

— Виноваты «Кадиллаки», которые ты увидел в салоне Хиллера, — ответил Фрэнк. — Ты как эти черные парни. Они уедут домой в Африку и будут жить в хижине при условии, что по деревне они будут ездить на «Кадиллаке».

Я заметил, как он чуть запнулся. Едва не сказал «ниггеры», но в последний момент нашел более пристойное слово. Неужели подумал, что первый вариант оскорбил бы мой слух? Я всегда удивлялся тому, что пристрастие гарлемских парней к «Кадиллакам» вызывает у многих злобу. Потому что они не могли позволить себе такой дорогой автомобиль? Но Фрэнк попал в точку. Именно блеск «Кадиллаков» затуманил мне мозги, и я согласился оказать услугу Хиллеру. Наверное, в глубине души я надеялся на то, что один из этих автомобилей станет моим.

Вечером, когда я вернулся домой, Вэлли устроила мне показ мод. Она сказала про пять коробок, но не упомянула про их размеры. Они впечатляли. Вэлли и дети получили по десять комплектов одежды. Давно уже я не видел Вэлли такой счастливой. Дети в силу возраста особой радости не выражали, даже моя дочь. В голове мелькнула мысль о том, что неплохо бы найти фабриканта игрушек, сын которого хотел бы увильнуть от службы в армии.

Но тут Вэлли сказала, что к новой одежде нужна новая обувь. Я попросил ее немного повременить и отметил про себя, что надо поискать среди кандидатов в Армейский резерв сына владельца обувной фабрики.

Если бы одежда была самая что ни на есть обычная, я бы решил, что мистер Хемзи смотрит на меня свысока. Как говорится, на тебе, боже, что нам негоже. Но его подарки отличало высочайшее качество, я бы не смог купить такие вещи, несмотря на взятки. Какая там тысяча баксов, стоило все это никак не меньше пяти. Я взял в руки визитку. Фамилия, должность, название компании, рабочие адрес и телефон. Ни одного слова. Умен, умен мистер Хемзи. Никаких свидетельств того, что одежда послана им.

Придя на работу, я подумал, а не отослать ли все назад, но вспомнил счастливое лицо Вэлли и понял, что это невозможно. Ночью пролежал без сна до трех часов, думая, как помочь сыну Хемзи избежать призыва.

На следующий день я принял решение. Ничего на бумаге, ни одного слова, которое сможет подставить меня под удар через год или два. Задача передо мной стояла сложная. Одно дело — передвинуть человека по списку, совсем другое — вытащить его из призывного участка.

Поэтому прежде всего я позвонил на призывной участок. Я знал там одного клерка, такого же простого парня, как я. Рассказал ему придуманную мною историю. Мол, Пол Хемзи числился в моем списке на участие в шестимесячной программе, и я собирался зачислить его две недели тому назад, но послал повестку по неправильному адресу. Так что вина лежит на мне, и, возможно, я лишусь работы, если его семья поднимет вой. Я спросил, не может ли призывной участок аннулировать свою повестку, чтобы я смог зачислить его к себе. Тогда я пошлю на призывной участок стандартный официальный бланк с уведомлением о том, что Пол Хемзи включен в шестимесячную программу Армейского резерва, и они исключат его из своих списков. Я выбрал правильный тон, в котором не слышалось особой тревоги. Звонил хороший малый, пытающийся загладить свою вину. Я упомянул, что смогу помочь какому-нибудь приятелю клерка записаться в шестимесячную программу, если он окажет мне сегодня эту маленькую услугу.

Этот нюанс я придумал ночью, когда лежал без сна. Я решил, что клерков на призывных участках тоже осаждают парни, которые всячески стремятся увильнуть от призыва, так что включение одного из них в шестимесячную программу могло принести тысячу баксов.

Но мой знакомый с призывного участка словно и не понял, на что я намекаю. Держался он очень дружелюбно. Повестку он обещал аннулировать, сказал, что это сущий пустяк, и я вдруг понял, что многие поумнее меня уже не раз проворачивали этот трюк. Так или иначе, на следующий день я получил соответствующее письмо из призывного участка, позвонил мистеру Хемзи и попросил прислать сына ко мне, чтобы официально зачислить его на шестимесячную программу.

Все прошло без сучка без задоринки. Пол Хемзи показался мне очень приятным, застенчивым парнем. Я привел его к присяге и придерживал его документы, пока он не отбыл на шестимесячную службу. В подразделении Пола Хемзи никто не видел. Я превратил его в призрака.

К тому времени я уже понимал, что в этом деле замешаны очень влиятельные люди и, если кто-нибудь выведет нас на чистую воду, скандал будет очень громким. Но не зря я был Мерлином-магом. Я нацепил многозвездный колпак и начал думать. В принципе, я обезопасил себя во всем, за исключением наличных, хранящихся дома. Прежде всего, решил я, надо надежно спрятать деньги. Тратить открыто я их мог, лишь получив новый источник дохода.

Я, конечно, мог хранить деньги у Калли в Лас-Вегасе. Но ведь он мог кинуть меня, да и его могли убить. У меня была возможность легализовать свои деньги: мне предлагали рецензировать книги и писать статьи для журналов. Но я всегда отказывался. Считал себя писателем, из-под пера которого могли выходить только романы, повести, рассказы. Все остальное унижало мое достоинство. Но какого черта, я стал преступником, так что ни о каком унижении теперь не могло быть и речи.

Фрэнк пригласил меня на ленч, и я согласился. Фрэнк пребывал в прекрасном настроении. Выпала выигрышная неделя у букмекера, поток взяток не иссякал. Он не задумывался о будущем, он верил, что и дальше будет делать верные ставки, что взятки ему будут нести до скончания века. Не считая себя волшебником, он искренне верил в волшебный мир.

Глава 12

Две недели спустя мой агент устроил мне встречу с главным редактором издательского дома «Эвридей мэгэзинз». Их издания скармливали американской публике информацию, псевдоинформацию, секс и псевдосекс, культуру и философию. Кино, мода, светские сплетни, приключения, фантастика, спорт, рыбалка, охота, комиксы — издательский дом закрывал весь спектр читательских пристрастий. Особо они гордились журналом для обеспеченных холостяков, меняющих партнерш как перчатки и питающих слабость к литературе и авангардистскому кино.

«Эвридей» находился в постоянном поиске авторов, потому что каждый день читатели должны были получать от него полмиллиона слов. Мой агент сказал, что главный редактор оказался знакомым Арти и Арти позвонил ему, чтобы провести подготовительную работу.

Издательский дом показался мне психушкой, такой там царил бедлам. Однако они издавали прибыльные журналы. А вот на федеральной службе, подумал я, где властвовал идеальный порядок, мы работали, мягко говоря, из рук вон плохо.

Главный редактор, Эдди Лансер, учился с моим братом в Миссурийском университете, и именно Арти первым упомянул об этой работе моему агенту. Разумеется, после первых двух минут нашей беседы Лансер понял, что я абсолютно не «в теме». От меня это тоже не укрылось. Черт, я даже не знал направленности журнала. Но Лансер счел сие скорее плюсом, чем минусом. Опыт его не интересовал. Лансер искал людей с ярким воображением и нестандартным мышлением, и вот тут, как он говорил мне позже, я его не разочаровал.

Эдди Лансер тоже был писателем. Опубликовал прекрасный роман, который я с наслаждением прочитал год тому назад. Он знал мой роман, сказал, что он ему понравился и во многом благодаря этому он и приглашает меня на работу. На его столе лежала вырезка из «Таймс» с большим заголовком: «АТОМНАЯ ВОЙНА НЕ В ФАВОРЕ НА УОЛЛ-СТРИТ».

Он перехватил мой взгляд, брошенный на вырезку, и спросил:

— Сможете вы написать рассказ на эту тему?

— Конечно, — ответил я. И написал рассказ о молодом брокере, который тревожится из-за того, что его акции пойдут вниз, если на Америку сбросят атомные бомбы. Я не стал высмеивать парня или читать мораль. Я написал абсолютно серьезный рассказ. Если вы принимали исходный постулат, главный герой не казался вам карикатурой. Если вы не принимали исходный постулат, рассказ выглядел забавной сатирой.

Лансер остался доволен.

— Ты просто создан для нашего журнала! — воскликнул он (после первой встречи мы перешли на «ты»). — То, что надо. Рассказ понравится и тупицам, и умникам. Идеально! — Он помолчал. — Ты не похож на своего брата.

— Я знаю, — кивнул я. — Ты, впрочем, тоже.

Лансер улыбнулся.

— В колледже мы были лучшими друзьями. Честнее Арти я человека не встречал. Знаешь, когда он попросил меня встретиться с тобой, я даже удивился. В первый раз за время нашего уже достаточно долгого знакомства он просил меня об одолжении.

— На такое он идет только для меня.

— Честнейший парень, — повторил Лансер.

— Это его и погубит, — ответил я, и мы оба рассмеялись.

Лансер и я знали, что мы оба выживем при любых обстоятельствах. То есть мы честны до определенного предела, в каком-то смысле мошенники. Прикрывались мы необходимостью писать книги. Поэтому нам и приходилось выживать. Каждый находил веский предлог для оправдания своего поведения.

* * *

К моему удивлению (но не Лансера), я превратился в потрясающего журнального писателя. Я мог написать приключенческий рассказ, а мог и военный. Я мог написать любовную историю с элементами эротики. Я мог написать едкую рецензию на фильм и сухую на книгу. А мог написать и восторженную, отчего у людей появлялось желание пойти в кино или купить книгу. Все эти материалы я никогда не подписывал своей фамилией. Не потому, что стыдился. Я знал, что это мусор, но мне этот мусор нравился. Нравился потому, что никогда раньше во мне не проявлялся талант, которым я мог гордиться. Я был плохим солдатом, плохим игроком. У меня не было хобби, я терпеть не мог возиться с автомобилем. Я не посадил ни одного растения. Я плохо печатал, даже не мог назвать себя первоклассным взяточником. Да, конечно, я был писателем, но и тут похвалиться мне было нечем. Писательство мое больше напоминало религию. А теперь у меня действительно прорезался талант, я показал себя первоклассным журнальным поденщиком, ремесленником, мастером на все руки, и мне это нравилось. Особенно тем, что теперь я неплохо зарабатывал. Законным путем.

За журнальные публикации я получал порядка четырехсот долларов в месяц, со службы приносил около двух сотен в неделю. Хорошие заработки словно добавили мне энергии, и я взялся за второй роман. Эдди Лансер тоже писал новую книгу, так что при встречах мы говорили в основном о наших романах, а не о журнальных материалах.

Мы стали такими хорошими друзьями, что через шесть месяцев он предложил мне место главного редактора одного из журналов. Но мне не хотелось терять штуку, а то и две ежемесячных взяток. Я брал их почти два года, не испытывая никаких проблем. И уже начал склоняться к мнению Фрэнка. Тоже решил, что в обозримом будущем никаких изменений не предвидится. По правде говоря, мне все еще нравилось быть преступником.

Я и представить себе не мог более счастливой жизни. Слова сами ложились на бумагу, каждое воскресенье я возил Вэлли и детей на Лонг-Айленд, где дома на одну семью росли как грибы. Мы уже присмотрели подходящий дом. Четыре спальни, две ванные и первый взнос всего десять процентов при цене в двадцать шесть тысяч долларов, с отсрочкой вселения на двенадцать месяцев. В общем, пришла пора попросить Эдди Лансера о маленьком одолжении.

— Я всегда любил Вегас, — сказал я Лансеру. — И хотел бы написать про него статью.

— Сколько угодно, — ответил он. — При условии, что ты не забудешь упомянуть шлюх. — И он оплатил мне все расходы. Обсудили мы и цветную иллюстрацию. Это занятие нам обоим очень нравилось. Как обычно, лучшую идею предложил Эдди. Роскошная, практически обнаженная девица, исполняющая танец живота, из пупка которой выкатываются красные кости. Придумали мы и название: «Попытай счастья с девочками Лас-Вегаса».

Но сначала мне пришлось выполнить еще одно задание редакции. Я воспринял его как подарок. Мне поручили взять интервью у самого знаменитого писателя Америки, Озано. Интервью предназначалось для флагманского ежемесячника издательского дома «Эвридей лайф». После этого я мог отправляться в Вегас.

Эдди Лансер полагал Озано величайшим писателем Америки, и испытываемый им благоговейный трепет перед мэтром не позволял ему самому взять интервью. Я не думал, что Озано так уж хорош. Опять же, я не доверял любому писателю, который не чурался дешевой популярности. А Озано то и дело мелькал на телеэкране, входил в состав жюри Каннского кинофестиваля, его арестовывали за участие в самых разных маршах протеста: против чего протестовали, значения не имело. И взахлеб хвалил любую книгу, написанную одним из его друзей.

Кроме того, слава далась ему очень уж легко. Первый же роман, который он опубликовал в двадцать пять лет, принес ему мировую известность. У него были богатые родители, он окончил юридическую школу Йельского университета. Ему не пришлось бороться за свое искусство. Я посылал ему свой первый роман в надежде получить теплый отзыв, но он не написал мне ни строчки.

К тому времени, когда я приехал к Озано, издатели относились к нему не с таким почтением. Он еще мог получить приличный аванс, критики по-прежнему смотрели ему в рот. Но писал он в основном нонфикшн. И уже десять лет не мог закончить новый роман.

Он работал над шедевром, сагой, величайшим романом со времен «Войны и мира». Все критики в этом соглашались. Так же, как и Озано. Один издательский дом выдал ему аванс в сто тысяч долларов и десять лет спустя все еще ждал обещанного. Тем временем Озано писал публицистические книги по самым животрепещущим темам, и многие критики утверждали, что они лучше большинства публикуемых романов. На книгу у него уходила пара месяцев, за каждую он получал кругленькую сумму. Но теперь последующая всегда продавалась хуже предыдущей. Озано утомил своих читателей. Поэтому принял предложение стать главным редактором самого влиятельного в стране воскресного книжного обозрения.

Предыдущий главный редактор просидел в своем кресле двадцать лет. Блестящий эрудит, интеллектуал, выпускник лучших колледжей, обладатель разнообразных дипломов, выходец из богатой семьи. Джентльмен. Но с неординарной сексуальной ориентацией. На это долгое время старались не обращать внимания, но одним солнечным днем его застали в тот момент, когда ему делал минет молоденький курьер за стенкой из книг, громоздившихся чуть ли не до потолка. Стенка эта выполняла в его кабинете роль ширмы. Если бы курьер был каким-нибудь знаменитым английским писателем, инцидент прошел бы незамеченным. Если бы на книги, из которых он построил стенку, были написаны рецензии, на происшедшее могли закрыть глаза. Но книги, которые он использовал вместо кирпичей, так и не попали ни к штатным рецензентам, ни к работающим по договорам. Поэтому его уволили как не справившегося с обязанностями.

С Озано таких проблем не возникало. С сексуальной ориентацией у него все было в норме. Озано любил женщин. Всех, любого цвета кожи, габаритов и возраста. Запах «киски» сводил его с ума. Он трахал женщин с таким же наслаждением, с каким наркоман вводит в вену дозу героина. Если на работе Озано не удавалось кого-нибудь трахнуть или хотя бы ему не сделали отсос, он просто не находил себе места. Но эксгибиционистом он не был. Всегда запирался в кабинете на ключ. Иногда с романтической девчушкой. Иногда со светской львицей, которая видела в нем величайшего из ныне здравствующих американских писателей. А то и с полуголодной писательницей, для которой положительная рецензия на книгу решала, будет ли у нее кусок хлеба во рту и крыша над головой. Он бесстыдно пользовался должностью, перетрахав всех своих подчиненных, точно так же, как своей славой и постоянным выдвижением на Нобелевскую премию. Он говорил, что именно Нобелевская премия укладывала под него наиболее интеллигентных дам. В последние три года с помощью друзей он вел яростную рекламную кампанию, дабы ни у кого не осталось ни малейшего сомнения в том, что лучшего кандидата в лауреаты Нобелевской премии, чем он, не найти, и хвалебные статьи в серьезных литературных изданиях разили наповал любую интеллектуалку.

Пусть это и покажется странным, но Озано не питал особых иллюзий насчет своей внешности, своего обаяния. Одевался он хорошо и со вкусом, тратил на одежду немалые деньги, однако на физической привлекательности это не сказывалось. Лицо у него было костлявое, глаза — светло-зеленые, как у змеи. Но он обнаружил, что бьющая через край энергия действует на всех людей магнетически. И действительно, большая часть его славы зиждилась не на литературных произведениях, а на личностных характеристиках, особенно живом, цепком уме, который привлекал как женщин, так и мужчин.

Но женщины просто сходили по нему с ума: умненькие выпускницы колледжей, начитанные матроны, активистки феминистского движения, которые честили его почем зря, а потом так и норовили проскользнуть к нему в постель. Озано, в свою очередь, обожал посвящать свои книги женщинам.

Мне никогда не нравились книги Озано, поэтому я полагал, что и он сам мне не покажется. Потому что именно в книгах проявляется характер автора. Но в данном случае это правило не сработало. В конце концов, есть сострадательные врачи, любопытные учителя, честные адвокаты, идеалисты-политики, добродетельные женщины, психически нормальные актеры, мудрые писатели. Что же касается Озано, несмотря на его непрерывную охоту на женщин, несмотря на его книги, в жизни он оказался отличным парнем, с которым приятно провести время и которого интересно слушать, даже когда он говорит о своем творчестве.

Так или иначе, правил он целой империей. Два секретаря. Двадцать штатных рецензентов. Огромное количество критиков, работавших по договорам, от писателей первого ряда до голодающих поэтов, неудачников-романистов, колледжских профессоров и продвинутых интеллектуалов. Озано всех использовал и всех ненавидел. Книжным обозрением он руководил как маньяк.

Первая страница воскресного издания — лакомый кусок для любого автора. Озано это понимал. Его книги автоматически попадали на первую страницу во всех книжных обозрениях страны. Но он ненавидел большинство беллетристов, завидовал им. И отдавал первую страницу биографии Наполеона или Екатерины Великой, написанной каким-нибудь профессором. И книга, и рецензия были нечитабельными, но Озано млел от счастья. Этим он выводил из себя всех.

При нашей первой встрече Озано сделал все, чтобы максимально точно соответствовать литературному имиджу, который он создал, всем сплетням и слухам, которые ходили о нем. С присущей ему энергией он играл роль великого писателя. И, надо отметить, у него получалось.

Я приехал в Хэмптонс, где пятидесятилетний Озано снимал летний дом, и нашел его в окружении шести детей от четырех разных жен. Тогда он еще не успел жениться в пятый, шестой и седьмой раз. Он встретил меня в длинных синих теннисных брюках и теннисном же пиджаке, пошитом так, чтобы скрыть пивной животик Озано. Он гордо вскидывал подбородок, как и полагалось будущему лауреату Нобелевской премии. Несмотря на змеиные глазки, принял он меня очень приветливо. Поскольку он возглавлял самое влиятельное книжное обозрение, все журналисты обычно вылизывали ему задницу. Он не подозревал, что я намерен разнести его в пух и прах, потому что был писателем-неудачником, первый роман которого не принес денег, а второй продвигался очень уж тяжело. Действительно, он написал один отличный роман. Но все прочие его книги не стоили и выеденного яйца, о чем я и собирался поведать миру, если б мне разрешил редактор «Эвридей лайф».

Материал я написал и размазал Озано по стенке. Но Эдди Лансер его зарубил. Они хотели заказать Озано большую политическую статью, поэтому не имело смысла портить ему настроение. Так что день я потерял зря. Правда, потом выяснилось обратное. Два года спустя Озано нашел меня и предложил должность своего заместителя в новом большом литературном обозрении. Озано меня запомнил, прочитал статью, которую я подготовил для журнала, и ему понравилась моя смелость. Прежде всего потому, сказал он мне, что я сам хороший писатель и выделил те аспекты его работы, которыми он гордился.

Тот первый день мы провели в саду, наблюдая, как его дети играют в теннис. Я должен сразу сказать, что он любил своих детей и прекрасно с ними ладил. Возможно, потому, что во многом сам оставался ребенком. Я завел разговор о женщинах, движении феминисток и сексе. Он с радостью ухватился за эти темы. Я слушал его с удовольствием. Хотя в своих книгах Озано чуть ли не проповедовал свободную любовь, в частной беседе он больше напоминал техасского шовиниста. Говоря о любви, он сказал, что сразу переставал ревновать жену, как только влюблялся в кого-либо. А потом с важностью изрек: «В любой момент времени ни один мужчина не имеет права ревновать больше чем одну женщину… если только он не пуэрториканец». Он чувствовал, что может отпускать шуточки насчет пуэрториканцев, потому что в расизме его не упрекали никогда.

Домоправительница начала кричать на детей, поссорившихся из-за того, кому выходить на корт. Симпатичная властная женщина вела себя так, словно она не домоправительница, а мать. Для своего возраста — я прикинул, что она ровесница Озано, — выглядела домоправительница прекрасно. Конечно же, я задумался над тем, какие отношения связывают ее с хозяином дома. Особенно после презрительного взгляда, которым она одарила нас, прежде чем вернуться в дом.

Я без всякого труда перевел разговор на женщин. Он встал в позу циника, самую удобную позу для того момента, когда ты не влюблен в некую даму. И слова его звучали веско и убедительно.

Иначе и не мог говорить человек, которого превозносили как лучшего со времен Хемингуэя писателя Америки.

— Послушай, малыш, — вещал он, — любовь — это маленький красный игрушечный возок, который тебе дарят к Рождеству или на шестой день рождения. Ты счастлив до опупения и не можешь с ним расстаться. Но рано или поздно отлетают колеса. Тогда ты бросаешь возок в угол и забываешь о нем. Влюбляться — это чудо из чудес. Любить — катастрофа.

— А как насчет женщин? — с должной почтительностью спросил я. — По-вашему, они испытывают те же чувства, раз утверждают, что думают точно так же, как и мужчины?

Он коротко глянул на меня зелеными глазами. И продолжил:

— Феминистки утверждают, что мы доминируем и управляем их жизнями. Конечно, это глупость. Как и утверждение, что женщины сексуально более чистоплотны, чем мужчины. Женщины трахались бы с кем угодно, где угодно и когда угодно, если б не боялись огласки. Феминистки бухтят о том, что большинство властных постов занимают мужчины. Только это не мужчины. Они даже не люди. Эти посты и хотят занять женщины. Они не понимают, что для этого надо пройти по трупам.

— Вы один из этих мужчин, — вставил я.

Озано кивнул.

— Да. И отсюда следует, что я прошел по трупам. Женщины получат то, что уже есть у мужчин. А именно дерьмо, язву и инфаркты. Плюс говняную работу, которую мужчины терпеть не могут. Я обеими руками за равенство. Тогда я смогу идти по трупам этих шлюх. Слушай, я плачу алименты четырем здоровым телкам, которые вполне могут сами зарабатывать на жизнь. И все из-за отсутствия равенства.

— Ваши романы с женщинами знамениты не менее ваших книг. Как складываются ваши отношения с женщинами?

Озано усмехнулся.

— Тебя не интересует, как я пишу книги?

Я ловко ушел в сторону:

— Ваши книги говорят сами за себя.

Он долго смотрел на меня, прежде чем заговорил вновь:

— Никогда не относись к женщинам слишком уж хорошо. Женщины липнут к пьяницам, азартным игрокам, бабникам, даже к тем, кто не прочь пустить в ход кулаки. А вот хороших, нежных, заботливых парней они не выносят. Знаешь почему? Им становится скучно. Они не хотят быть счастливыми. Их заедает скука.

— Верность для вас не пустое слово?

— Разумеется, нет. Послушай, если человек влюблен, вся его жизнь вертится вокруг другого человека. Если этого нет, значит, речь идет не о любви. О чем-то еще. Возможно, о чем-то лучшем, более практичном. В любви по определению заложены несправедливость, нестабильность, паранойя. И мужчины здесь хуже женщин. Женщина может трахаться сотню раз, а потом один раз отказаться, и мужчина затаивает на нее зло. Но, с другой стороны, если она не хочет трахаться, когда у тебя возникает такое желание, это первый шаг вниз с вершины любви. Послушай, тут никаких отговорок быть не должно. Никаких головных болей. Ничего. Как только телка начинает отказывать тебе в постели, все кончено. Начинай искать замену. Не воспринимай отговорки всерьез.

Я спросил его о женщинах, которые могут получать по десять оргазмов на один мужской. Озано отмахнулся:

— Женщины кончают не так, как мужчины. Для них это процесс, растянутый во времени. Не то что у мужчин. У мужчин это пик, когда действительно выплескиваются мозги. Мужчины трахаются. Женщины — нет.

Конечно, он и сам не верил всему, что говорил, но я его понимал. Такой уж у него был стиль — преувеличение и излишняя резкость.

Я переключил его на вертолеты. Он утверждал, что через двадцать лет об автомобилях забудут, у каждого будет вертолет. Для этого требовались лишь незначительные технические усовершенствования. Перестали же люди ездить по железным дорогам, как только новая конструкция рулевого управления и тормозов позволила женщинам водить автомобили.

— Да, это очевидно, — кивнул он, открыто давая понять, что в это утро он настроен говорить только о женщинах. И сел на своего любимого конька: — Нынешние молодые люди избрали правильную тактику. Они говорят своим девицам: «Конечно, трахайся с кем хочешь, я все равно буду тебя любить». Это все слова. Послушай, любой парень, который знает, что его девка трахается со случайными знакомыми, считает ее последней тварью.

Я изумился. Великий Озано, книгами которого зачитывались американские женщины. Ярчайшая звезда на литературном небосклоне Америки. Самый непредубежденный ум. То ли я упустил главное, то ли он мешок с дерьмом. Я заметил, как его домоправительница гоняет детей.

— Вы даете вашей домоправительнице большую власть.

Озано ничего не упускал. Он знал, какие чувства вызвали у меня его слова. Может, поэтому он и сказал мне правду, поведал историю о домоправительнице. Только для того, чтобы подразнить меня.

— Она моя первая жена. Мать троих моих старших детей, — и рассмеялся, увидев, как изменилось мое лицо. — Нет, я ее не трахаю. И мы прекрасно ладим. Я плачу ей чертовски хорошее жалованье, но не алименты. Она единственная моя жена, которой я не плачу алименты.

Конечно же, он хотел, чтобы я спросил почему. Я оправдал его надежды.

— Потому что, когда я написал книгу и стал знаменитым, у нее поехала крыша. Она ревновала меня к моей славе, к тому, что я оказался в центре внимания. Она хотела внимания сама. Один молодой человек, поклонник моего таланта, уделил ей это внимание. Она клюнула. Она была на пять лет старше его, но женщиной была очень сексуальной. Она действительно влюбилась, я готов это признать. Только не понимала, что он трахал ее лишь для того, чтобы унизить великого Озано. Она попросила развод и половину денег, которые принесла мне книга. Я не возражал. Она пожелала оставить себе и детей, но я не хотел, чтобы они общались с подонком, в которого она влюбилась. И сказал, что она получит детей, когда выйдет за него замуж. Он трахал ее два года и просаживал ее деньги. О детях она забыла. Вновь стала молодой. Да, она приезжала повидаться с ними, но в основном занималась тем, что путешествовала по миру на мои бабки да жевала член этого подонка. Как только деньги кончились, он ее бросил. Она пришла ко мне и потребовала детей. Но теперь у нее не было ни единого шанса получить их. Она же бросила их на два года. Она закатила жуткий скандал, утверждая, что жить без них не может. Я взял ее в домоправительницы.

— Это самая кошмарная история, какую я когда-либо слышал, — прокомментировал я.

Зеленые глаза сверкнули. И тут же Озано заулыбался.

— Возможно. Но поставь себя на мое место. Мне нравится, когда вокруг носятся мои дети. Почему отец никогда не получает детей? Кто это придумал? Ты знаешь, что отец так и не может прийти в себя, если у него отнимают детей? Если женщине надоедает семейная жизнь, мужчина остается без детей. И мужчины это терпят, потому что закон держит их за яйца. Так вот, я этого не терплю. Оставляю себе детей и снова женюсь. А когда жена начинает мешать мне жить, избавляюсь от нее.

— А как насчет ее детей? Какие чувства они испытывают, зная, что их мать — домоправительница?

Зеленые глаза опять сверкнули.

— О черт! Я же не унижаю ее. Домоправительница она больше для других жен. На самом же деле она гувернантка на контракте. У нее есть дом. Я — ее лендлорд. Я думал о том, чтобы давать ей больше денег, купить ей отдельный дом, сделать ее независимой. Но она такая же сучка, как и все остальные. Она вновь станет наглеть. Вновь найдет себе какую-нибудь шваль. Я не против, но она доставит мне массу хлопот, а мне нужно писать книги. Поэтому я держу ее на коротком поводке. Обеспечиваю ей, между прочим, очень высокий уровень жизни. И она знает: шаг в сторону — и я вышибу ее пинком под зад на улицу, где ей придется бороться за кусок хлеба. Так что живем мы мирно.

— Почему вы так настроены против женщин? — улыбнулся я.

Озано рассмеялся.

— Ты говоришь это человеку, который женился четыре раза. Черт, да мне даже не нужно это отрицать. Ну ладно. Я действительно настроен против феминисток. Но только в одном аспекте. Нынче из большинства женщин дерьмо так и прет. Может, это не их вина. Слушай, если какая-нибудь телка отказывается трахаться с тобой два дня подряд, гони ее вон. Если только ее не увезут в больницу на машине «Скорой помощи». Даже если у нее на манде сорок швов. Мне без разницы, нравится ей это или нет. Иногда мне это тоже не нравится, но я все делаю как надо, у меня все должно стоять. Это твоя работа: если ты кого-то любишь, то обязан оттрахать ее по полной программе. Господи, никак не пойму, почему я снова и снова женюсь? Даю себе зарок, что больше этому не бывать, но всегда попадаю в западню. После свадьбы они меняются только к худшему.

— То есть вы не думаете, что существуют какие-то условия, при которых женщины могут обрести равноправие?

Озано покачал головой.

— Они забывают, что возраст бьет их сильнее, чем мужчин. Пятидесятилетний мужчина может найти себе множество молодых телок. А вот пятидесятилетней женщине жизнь не кажется раем. Безусловно, как только они войдут во власть, они протащат закон, по которому мужчинам пятидесяти или даже сорока лет будут отрезать лишнее, чтобы на деле обеспечивать равноправие. Так работает демократия. Из нее тоже прет дерьмо. Слушай, женщинам и так неплохо живется. Им не на что жаловаться.

В старину они и не знали, что у них права членов профсоюза. Их нельзя было уволить, как бы плохо они ни работали. Не справлялись со своими обязанностями в постели. На кухне. Да кто может как следует оттянуться с женой после двух лет супружеской жизни? А если может, она — шлюха. Теперь вот они хотят равноправия. Пусть получат. Я бы дал им равноправие. Я знаю, о чем говорю, я женился четыре раза. И мне это стоило больших денег.

В тот день Озано искренне ненавидел женщин. А месяцем позже я раскрыл утреннюю газету и прочитал, что он женился в пятый раз. На двадцатипятилетней актрисе из маленького театра. Вот вам и здравый смысл самого великого из американских писателей. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду работать у него и останусь с ним до его последнего дня, который он встретил холостяком, но переполненным любви к женщине, к женщинам.

Еще при нашей первой встрече я разглядел его тайну сквозь густую завесу слов. Озано был без ума от женщин. Он знал, что это слабость, и всячески стремился избавиться от нее. Не вышло.

Глава 13

Наконец-то я мог ехать в Лас-Вегас, чтобы встретиться с Калли. Впервые за три года, прошедших с того времени, как Джордан, выиграв четыреста двадцать тысяч долларов, покончил с собой.

Мы оставались на связи, Калли и я. Он звонил мне пару раз в месяц, на Рождество присылал подарки мне, моей жене и детям, вещички из магазина сувениров в отеле «Ксанаду», где, я это знал, покупал их с большой скидкой, а то и получал бесплатно. Но мне все равно было приятно. О Калли я Вэлли рассказывал, о Джордане — нет.

Я знал, что Калли достиг многого, потому что его секретарь брала трубку со словами: «Приемная помощника президента». Мне оставалось только гадать, как он сумел так высоко подняться всего за три года. Изменилась и его манера разговора: голос стал более искренним, теплым, вежливым. Голос актера, играющего другую роль. По телефону речь шла о том, кто крупно выиграл или проиграл, да еще он рассказывал о всяких забавных происшествиях в отеле. О себе не говорил ни слова. Обычно кто-то из нас упоминал Джордана где-то к концу разговора, а может, упоминание Джордана означало, что пора ставить точку. Но без него мы, похоже, обойтись не могли.

Вэлли собрала мой чемодан. Я собирался провести в Лас-Вегасе уик-энд, поэтому на работе пропускал только один день. И я чувствовал, что в будущем смогу прикрыться журнальной статьей, объясняя копам, каким ветром меня занесло в Вегас.

Улетал я рано утром, так что Вэлли паковала чемодан уже после того, как дети пошли спать. Захлопнув крышку, она мне улыбнулась.

— Господи, как это было ужасно, когда ты улетал в прошлый раз! Я думала, что ты не вернешься.

— Я не мог не улететь, — ответил я. — В Нью-Йорке я просто не находил себе места.

— С тех пор все изменилось, — промурлыкала Вэлли. — Три года тому назад у нас вообще не было денег. Знаешь, мне приходилось обращаться к отцу за деньгами, и я очень боялась, что ты об этом узнаешь. И ты вел себя так, будто разлюбил меня. Та поездка все изменила. Ты вернулся другим человеком. Не злился на меня, проявлял больше терпения в общении с детьми. И начал писать для журналов.

Теперь улыбнулся я.

— Ты же помнишь, я вернулся победителем. С несколькими тысячами долларов. Может, если бы я вернулся без гроша в кармане, о переменах к лучшему не стоило и мечтать.

— Возможно, — пожала плечами Вэлли. — Но ты действительно стал другим. Тебе хорошо со мной, хорошо с детьми.

— В Вегасе я понял, что уехал от своего счастья.

— Да брось ты! — отмахнулась она. — Там столько красивых шлюх.

— Они слишком дорого стоили. Деньги мне требовались для игры.

В любой шутке, конечно же, есть доля правды. Если бы я сказал ей, что не смотрел на других женщин, она бы мне не поверила. Но у меня были на то веские причины. Чувство вины не отпускало меня ни на секунду. Плохой муж, плохой отец, не способный обеспечить близким достойную жизнь. Нет, я просто не мог добавить к этой тяжелой ноше еще и груз неверности. А потом, в постели мы идеально подходили друг другу. Я не хотел менять Вэлли на кого бы то ни было. И надеялся, что в этом наши мнения полностью совпадали.

— Ты собираешься сегодня поработать? — спросила она. В действительности она хотела знать, займемся ли мы любовью, чтобы успеть подготовиться. А уж потом я обычно вставал с постели и работал на кухне, тогда как Вэлли выключалась сразу и спала до утра. Со сном у нее все было в порядке. В отличие от меня.

— Да, — кивнул я, — хочу поработать. Все равно не усну. Будоражат мысли о предстоящей поездке.

До полуночи оставалось совсем ничего, но она пошла на кухню, сварила мне кофе, сделала несколько сандвичей. Я мог работать до трех, а то и четырех часов ночи, но утром все равно просыпался раньше нее.

Бессонница — это бич писателей, особенно если работа ладится. Лежа в постели, я никогда не мог отключиться от мыслей о романе, над которым работал. В темноте персонажи становились такими реальными, что я забывал жену, детей, окружающий мир. Но сегодня у меня была другая причина для бодрствования, не имеющая отношения к литературе. Я хотел, чтобы Вэлли уснула и я мог спокойно вытащить из тайника деньги, полученные от призывников.

Из дальнего угла стенного шкафа в спальне я достал пиджак «Чемпион Вегаса». Три года я к нему не прикасался. Яркие цвета чуть поблекли в темноте стенного шкафа, но пиджак по-прежнему смотрелся неплохо. Я надел пиджак и прошел на кухню. Вэлли коротко глянула на меня и воскликнула:

— Мерлин, ты его не наденешь!

— Мой счастливый пиджак, — ответил я. — А кроме того, он очень удобен в дороге. — Я знал, что она повесила пиджак к дальней стенке, чтобы я его не нашел и не надел. Выбросить пиджак она не решилась. Теперь он оказался весьма кстати.

Вэлли вздохнула.

— Ты суеверен.

Она ошибалась. Суеверия не имели ко мне никакого отношения, хотя я и считал себя магом. Но речь шла о разных вещах.

После того как Вэлли поцеловала меня и пошла укладываться, я выпил кофе и уселся за рукопись, которую принес из спальни. Редактировал ее чуть больше часа. Заглянул в спальню. Чтобы убедиться, что она спит, легонько поцеловал в губы. Она не пошевельнулась. Теперь мне очень нравилось, когда она целовала меня перед тем, как заснуть. Этот простенький, но очень милый поцелуй, казалось, отгораживал нас от жестокости и предательства мира, в котором нам довелось жить. И часто, лежа в постели, ближе к утру, не в силах заснуть, я легонько целовал ее в губы в надежде, что она проснется и скрасит мое одиночество, придя в мои объятия. Но я понимал, что в тот вечер одарил ее поцелуем Иуды, чтобы убедиться, что она не проснется, когда я буду доставать деньги.

* * *

Я закрыл дверь спальни, на цыпочках прокрался к стенному шкафу в прихожей, в котором стояла большая коробка со всеми моими старыми рукописями, в том числе и оригиналом романа, над которым я работал пять лет, который принес мне три тысячи долларов. Я дорылся до самого дна и достал рыжеватую папку, перевязанную тесемкой. Отнес ее на кухню. Пил кофе и считал деньги. Набралось чуть больше сорока тысяч долларов. В последнее время их поток резко увеличился. Клиент пошел более состоятельный. Двадцатки, примерно семь тысяч долларов, я оставил в папке. Тридцать три тысячи сотенными разложил по пяти длинным конвертам, которые взял на письменном столе. Конверты рассовал по карманам пиджака «Чемпион Вегаса». Застегнул карманы на «молнию» и повесил пиджак на спинку стула.

Утром, обнимая меня на прощание, Вэлли могла почувствовать, что в карманах что-то лежит, но я бы сказал ей, что это набросок статьи, над которой я собираюсь поработать в самолете.

Глава 14

Когда я вышел из самолета, Калли ждал меня у дверей здания старого аэропорта, до которого мне пришлось идти пешком. Новый терминал только строили — Вегас рос. Вместе с Калли, который за это время заметно продвинулся по служебной лестнице.

Он даже выглядел по-другому, стал выше, стройнее. И смотрелся очень эффектно в костюме от Сая Дивора и белой рубашке. Изменил он и прическу. Я удивился, когда он обнял меня и воскликнул: «Все тот же Мерлин!» Посмеялся над моим пиджаком «Чемпион Вегаса» и предложил немедленно его снять.

Он поселил меня в люксе с баром, набитым бутылками, и цветами на столиках.

— Похоже, у тебя большая власть, — прокомментировал я.

— Дела идут неплохо, — подтвердил Калли. — Я перестал играть. Теперь я по другую сторону столов. Ты знаешь.

— Да, — кивнул я. Новый Калли заинтриговал меня. Я уже не знал, следовать ли мне первоначальному плану. Не знал, можно ли ему доверять. За три года с человеком могло случиться всякое. В конце концов, мы знали друг друга лишь три недели.

Но, когда мы выпивали, он сказал с неподдельной искренностью:

— Малыш, я чертовски рад тебя видеть. Думаешь о Джордане?

— Постоянно, — ответил я.

— Бедный Джордан, — вздохнул Калли. — Уйти, выиграв четыреста тысяч. Вот это и заставило меня бросить игру. И знаешь, со дня его смерти мне во всем сопутствует удача. Если не наломаю дров, стану в этом отеле первым человеком.

— Правда? А как же Гронвелт? — полюбопытствовал я.

— Сейчас я его первый заместитель. Он мне полностью доверяет. Доверяет мне, как я — тебе. Раз уж об этом зашла речь, мне бы тоже не помешал помощник. Если захочешь переехать с семьей в Вегас, получишь у меня хорошую работу.

— Спасибо, — ответил я. Его слова меня тронули. И в то же время мне хотелось знать причину его привязанности ко мне. Я прекрасно понимал, что он не из тех, кто легко сходится с людьми. — Насчет работы сейчас я тебе не отвечу. Но я приехал, чтобы попросить тебя об услуге. Если ты ничего не сможешь сделать, я пойму. Только ответь мне сразу, чтобы потом мы могли хорошо провести эту пару дней.

— Отвечу как на духу, — улыбнулся Калли.

Я рассмеялся.

— Ты бы сначала выслушал.

На мгновение Калли вроде бы рассердился.

— Какая разница! У тебя возникли проблемы. Если я смогу помочь, нет вопросов.

Я рассказал ему о манипуляциях с призывом. О том, что беру взятки и у меня с собой тридцать три тысячи баксов, которые я хочу надежно спрятать на тот случай, если афера с Армейским резервом станет достоянием общественности. Калли слушал внимательно, не отрывая взгляда от моего лица. А потом широко улыбнулся.

— Чего ты лыбишься? — полюбопытствовал я.

Калли рассмеялся.

— Слушай, ты говорил, как католик, признающийся на исповеди в совершении убийства. Черт, да любой на твоем месте поступил бы так же, будь у него хоть один шанс. Но, должен признаться, я удивлен. Не могу представить себе, как ты говоришь парню, что за услугу надо бы заплатить.

Я почувствовал, что краснею.

— Я никого ни о чем не прошу. Они сами приходят ко мне. И я никогда не беру деньги вперед. А после того как я выполняю свои обязательства, они могут или заплатить мне, или послать меня к черту. Мне без разницы. — Я улыбнулся: — Так что до матерого взяточника мне далеко.

— Хорош преступничек, — хмыкнул Калли. — Во-первых, я думаю, что волнуешься ты зря. Мне представляется, что эта история может тянуться вечно. Даже если поднимется шум, ты при самом худшем раскладе потеряешь работу и получишь условный срок. Но вот насчет того, чтобы припрятать денежки, ты прав. Эти феды — настоящие ищейки, они заберут у тебя все, что найдут.

Меня интересовала только первая половина сказанного им. В кошмарных снах я видел, как меня сажают в тюрьму, а Вэлли и дети остаются одни. Вот почему я ничего не рассказывал жене. Не хотел, чтобы она волновалась. Не хотел, чтобы изменилось ее мнение обо мне. Не хотел запятнать образ чистого, непродажного творца, каким она меня видела.

— А почему ты думаешь, что я не сяду в тюрьму, если меня поймают за руку? — спросил я.

— Это преступление по разряду «белых воротничков». Черт, ты же не обчистил банк, не пристрелил владельца магазина, не ограбил вдову. Ты брал бабки у молодых парней, которые хотели облегчить себе жизнь и сократить время службы. Господи, это же бред какой-то! Платить деньги за то, чтобы попасть в армию. Никто в это не поверит. Присяжные обхохочутся.

— Да, мне тоже кажется, что это забавно, — признал я.

Калли вдруг стал серьезным.

— Ладно, говори, чего ты от меня хочешь. Все будет сделано. А если феды выйдут на тебя, обещай, что немедленно мне позвонишь. Я тебя вытащу. Хорошо?

Я изложил ему свой план. Что я хочу поменять все деньги на фишки, но играть только по маленькой. Во всех казино Вегаса. А потом обменять фишки на деньги, получить лишь расписки, а деньги оставить в кассе в качестве кредита. ФБР не придет в голову искать мои деньги в казино. Сами же расписки я оставлю у него и заберу, когда мне вдруг понадобятся наличные.

Калли улыбнулся.

— Почему просто не оставить мне деньги? Ты мне не доверяешь?

Я знал, что он шутит, но серьезно подготовился к ответу на этот вопрос.

— Я об этом думал. Но вдруг с тобой что-нибудь случится? Ты попадешь в авиакатастрофу. Или тебе вновь захочется поиграть. Сейчас я тебе полностью доверяю. Но откуда мне знать, что ты не сойдешь с ума завтра или через год?

Калли одобрительно кивнул.

— А как насчет твоего брата Арти? Вроде бы вы очень близки. Почему он не может хранить твои деньги?

— Я не могу просить его об этом, — ответил я.

Вновь Калли кивнул.

— Да, пожалуй, не можешь. Он слишком честный, так?

— Так, — коротко ответил я, в долгие объяснения пускаться не хотелось. — Что ты думаешь о моем плане? Он сработает?

Калли поднялся, заходил взад-вперед.

— План неплохой. Но тебе незачем брать кредит во всех казино. Это может броситься в глаза. Особенно если деньги будут лежать там долгое время. Могут возникнуть подозрения. Обычно люди оставляют деньги в кассе, если им надо отъехать из Вегаса на короткий срок. Вот что тебе надо сделать. Поменяешь деньги на фишки во всех казино, а сдавать их будешь в нашу кассу, три-четыре раза в день на несколько тысяч долларов, и брать расписку. Так что все твои расписки будут выданы нашей кассой. И если феды сунутся к нам, им придется действовать через меня. А я тебя прикрою.

Я встревожился.

— А тебе это не повредит?

Калли вздохнул.

— Я постоянно с этим сталкиваюсь. Департамент налогов и сборов засыпает нас запросами, кто и сколько проигрывает. Я отправляю им архивные материалы. Проверить меня возможности у них нет. Я принимаю все меры к тому, чтобы записей, которые могли бы им помочь, не существовало.

— Слушай, я не хочу, что запись о моих деньгах исчезла. Тогда я не смогу получить их по распискам.

Калли рассмеялся.

— Перестань, Мерлин. Ты всего лишь мелкий взяточник. Ради таких, как ты, феды не появляются здесь со сворой аудиторов. Они присылают письмо или запрос. В твоем случае они и до этого не додумаются. Взгляни на свою ситуацию с другой стороны. Если ты начнешь тратить бабки и они сочтут, что твои расходы превышают доходы, ты сможешь сказать, что выиграл деньги в казино. Обратного они доказать не смогут.

— И я не смогу доказать, что выиграл, — отпарировал я.

— Конечно же, сможешь, — возразил Калли. — Я дам необходимые показания, так же как и питбосс, и крупье. Мы все скажем, что у тебя выдалась чрезвычайно удачная ночь. Так что в любом случае все будет хорошо. Единственная твоя проблема в том, где спрятать расписки.

Мы оба задумались. Ответ, конечно же, нашел Калли:

— У тебя есть адвокат?

— Нет. Но у моего брата Арти есть приятель-адвокат.

— Тогда напиши завещание. В нем укажешь, что у тебя есть денежный депозит в этом отеле на сумму тридцать три тысячи долларов и ты оставляешь его жене. Об адвокате своего брата забудь. Воспользуемся услугами местного адвоката, которому можно доверять. Адвокат отправит твою копию завещания Арти в запечатанном конверте. Скажешь Арти, чтобы он конверт не вскрывал. Тогда он не узнает, что внутри. Объяснишь брату, что конверт передан ему на хранение. Адвокат укажет то же самое в сопроводительном письме. Таким образом у Арти не возникнет неприятностей. И он ничего не будет знать. А уж ты расскажешь ему какую-нибудь байку о причинах, побудивших тебя написать завещание.

— Мне не придется придумывать никаких баек, — ответил я. — Арти все сделает, не задавая вопросов.

— Значит, у тебя хороший брат. Но как ты поступишь с расписками? Если у тебя есть банковская ячейка, феды ее обязательно найдут. Почему бы тебе не засунуть их в старые рукописи, среди которых ты хранил деньги? Даже если они получат ордер на обыск, эти клочки бумаги они не заметят.

— Я не могу так рисковать, — покачал головой я. — С расписками я как-нибудь разберусь. А если я их потеряю?

Калли не подал вида, что врубился.

— Записи останутся в наших бухгалтерских книгах. При получении денег мы лишь попросим тебя написать заявление о том, что расписки утеряны.

Разумеется, он понял, что я собираюсь порвать расписки. Но наверняка он этого знать не мог, поэтому не стал бы химичить с записями в бухгалтерских книгах. Мои намерения указывали на то, что полностью я ему не доверял, но Калли нисколько не обиделся.

— Вечером пообедаем в приятной компании. Я пригласил двух самых красивых артисток из шоу.

— Мне женщина не нужна.

Калли заулыбался.

— Господи, неужели тебе не надоело трахать жену? После стольких лет семейной жизни!

— Нет, — ответил я. — Не надоело.

— И ты думаешь, что будешь хранить ей верность всю жизнь?

— Да, — рассмеявшись, ответил я.

Калли покачал головой, тоже рассмеялся.

— Для этого действительно надо быть Мерлином-магом.

Так что пообедали мы вдвоем. Потом мы обошли все казино. Везде я покупал фишки на тысячу долларов. Мой пиджак «Чемпион Вегаса» пришелся очень даже кстати. В разных казино мы выпивали с питбоссами, менеджерами смен, девушками из шоу. Все они относились к Калли как к очень важной персоне, все рассказывали забавные истории о Вегасе. Я отлично провел время. Когда мы вернулись в «Ксанаду», я отнес все фишки в кассу и получил расписки на пятнадцать тысяч долларов. Сунул их в бумажник. За весь вечер я не сделал ни одной ставки. Калли не отходил от меня ни на шаг.

— Я хочу немного поиграть, — сказал я.

Калли понимающе улыбнулся.

— Разумеется, хочешь, разумеется. Как только ты проиграешь пятьсот долларов, я сломаю твою гребаную руку.

За столом для игры в кости я обменял на фишки пять сотенных. Делал ставки по пять долларов. Проигрывал и выигрывал. Следуя заведенному три года тому назад порядку, от костей перешел к блэкджеку и рулетке. Играл по-прежнему по маленькой, проигрывал и выигрывал. В час ночи сунул руку в карман, достал две тысячи долларов, обменял на фишки. Калли молчал.

Фишки я положил в карман пиджака, прошел к кассе и получил еще одну расписку. Калли наблюдал за мной, сидя за столом для игры в кости. Когда я вернулся, одобрительно кивнул.

— Значит, ты справился с пагубной страстью.

— Я же Мерлин-маг, а не один из твоих заядлых игроков. — Я говорил чистую правду. От прежнего азарта не осталось и следа. Желание сорвать куш пропало начисто. У меня хватало денег, чтобы купить семье дом. И еще кое-что осталось бы на случай чрезвычайных обстоятельств. Я не мог пожаловаться на источники дохода. Я вновь обрел счастье. Я любил жену и писал новый роман. Азартные игры перешли для меня в разряд развлечений. За весь вечер я проиграл каких-то двести долларов.

В час ночи мы с Калли заглянули в кафетерий.

— Завтра у меня рабочий день, — напомнил Калли. — Можешь ты пообещать мне, что не будешь играть?

— Не беспокойся, — ответил я. — Мне едва хватит времени на то, чтобы поменять деньги на фишки. Я ограничусь пятью сотнями, чтобы не привлекать внимания.

— Хорошая идея, — кивнул Калли. — В Вегасе агентов ФБР больше, чем крупье. — Он помолчал. — Ты уверен, что хочешь спать один? Я могу найти тебе отменную красотку. — И он снял трубку с телефона, стоявшего в нашей кабинке.

— Я слишком устал, — ответил я. И опять не грешил против истины. Час ночи в Вегасе соответствовал четырем утра в Нью-Йорке, а мой организм жил по нью-йоркскому времени.

— Если тебе что-нибудь понадобится, загляни в мой офис, — сказал он на прощание. — Даже если захочешь убить время и потрепаться.

— Хорошо, — кивнул я.

Проснулся я около полудня и позвонил Вэлли. Никто не снял трубку. В Нью-Йорке было три часа дня. Я решил, что Вэлли отвезла детей к родителям на Лонг-Айленд. Позвонил туда. Трубку взял отец Вэлли. Подозрительно спросил, что я делаю в Вегасе. Я объяснил, что готовлю материал для журнальной публикации. Вроде бы я его не убедил, но Вэлли он подозвал. Я сказал ей, что вернусь в понедельник и из аэропорта доберусь до дома на такси.

Мы поболтали ни о чем. Я сказал, что больше звонить не буду, чтобы не тратить зря деньги, и она согласилась. Я знал, что она пробудет в родительском доме и следующий день, а звонить туда мне не хотелось. Вдруг я осознал, что меня злит ее поездка к родителям. Я испытывал какую-то инфантильную ревность. Вэлли и дети были моей семьей. Они принадлежали мне. Кроме них и Арти, у меня никого не было. Я не хотел делить жену и детей с ее родителями. Понимал, что это глупость, но просто не мог заставить себя вновь позвонить на Лонг-Айленд. Какого черта, я собирался провести в Лас-Вегасе всего два дня, и она в любой момент могла позвонить мне.

День я провел в казино, выстроившихся вдоль Стрип. Менял по две-три сотенные на фишки, играл по чуть-чуть, прежде чем перейти в другое казино.

Мне нравилась сухая, обжигающая жара Лас-Вегаса, поэтому от казино до казино я добирался пешком. На ленч завернул в ресторан отеля «Сэндз». За соседним столиком сидели симпатичные шлюхи, подкреплялись перед работой. Молодые и радостные. Они много смеялись, рассказывали друг другу истории, словно школьницы. На меня они не обращали ни малейшего внимания. И я ел, не показывая вида, что прислушиваюсь к их разговору. Один раз кто-то из них упомянул Калли.

В «Ксанаду» я вернулся на такси. Наверное, в Вегасе лучшие в Америке таксисты. Дружелюбные, всегда готовые помочь. Этот спросил, не нужна ли мне девочка, но я отказался. Когда я выходил из кабины, он пожелал мне удачного дня и назвал ресторан, в котором хорошо готовили китайские блюда.

В кассе «Ксанаду» я обменял фишки других казино на расписку. Теперь у меня было девять расписок и чуть больше десяти тысяч долларов наличными, которые предстояло конвертировать. Оставшиеся деньги сотенными купюрами легко уместились в двух длинных белых конвертах, которые я положил во внутренний карман обычного пиджака. Перебросил пиджак «Чемпион Вегаса» через руку и зашагал в офис Калли.

Администрация занимала целое крыло. Я нашел дверь с табличкой «Помощник президента». В приемной меня встретила молоденькая, очень красивая секретарь. Я назвал свою фамилию, она позвонила в кабинет, открыла дверь, объявила о моем приходе. Калли крепко пожал мне руку, обнял. Перемены в нем все еще удивляли меня. Раньше он так демонстративно свои чувства не выказывал.

Кабинет произвел на меня впечатление. Диван, удобные кресла, приглушенный свет, картины на стенах, не копии — оригиналы, написанные маслом. Дополняли обстановку три больших телевизора. Один показывал коридор отеля, второй — стол для игры в кости, третий — стол для баккара. На первом экране открылась дверь номера, в коридор вышли мужчина и молодая женщина, рука мужчины по-хозяйски лежала на ее попке.

— У тебя программы интереснее, чем в Нью-Йорке.

Калли кивнул.

— Я должен быть в курсе происходящего. — Он нажал кнопки на пульте управления, и на экранах сменились картинки. Теперь мы видели автостоянку отеля, столик для блэкджека и кассиршу в кафетерии, отсчитывающую сдачу.

Я бросил на стол Калли пиджак «Чемпион Вегаса».

— Можешь его забирать.

Калли долго смотрел на пиджак.

— Ты обменял на расписки все деньги?

— Большую часть, — ответил я. — Пиджак мне больше не нужен. Моя жена ненавидела его так же, как и ты.

Калли поднял пиджак.

— У меня ненависти к нему не было. А вот Гронвелту не нравилась наша троица в одинаковых пиджаках. Куда, по-твоему, делся пиджак Джордана?

Я пожал плечами.

— Его жена отдала всю одежду покойника Армии спасения.

Калли подкинул пиджак на руке.

— Легкий. Но счастливый. Джордан выиграл в таком же четыреста тысяч. И покончил с собой. Гребаный тупоумный мерзавец.

— Дурак, — согласился я.

Калли осторожно положил пиджак на стол, сел, откинулся на спинку стула.

— Ты знаешь, я решил, что у тебя поехала крыша, когда ты отказался взять двадцать штук. И я ужасно разозлился на тебя, когда ты уговорил меня последовать твоему примеру. Но, как выяснилось, то был самый удачный ход во всей моей жизни. Я бы все равно проиграл эти деньги и чувствовал бы себя так, словно выкупался в дерьме. И знаешь, после того как Джордан пустил себе пулю в лоб, а я не взял его деньги, я даже загордился. Не знаю, как это объяснить. Но я осознавал, что не предал его. И ты не предал. И Диана. Мы не знали друг друга, но только мы трое и питали к Джордану какие-то чувства. Да, мы не сумели уберечь его от смерти. Да, его это особо не волновало. Но для меня значило очень много. Ты испытывал то же самое?

— Нет, — ответил я. — Я просто не хотел брать его гребаные деньги. Я знал, что он покончит с собой.

— Черта с два, Мерлин-маг. Ничего ты не знал.

— На подсознательном уровне, — пояснил я. — Я же не удивился, когда ты рассказал мне о том, что произошло. Помнишь?

— Да, — кивнул Калли. — Даже бровью не повел.

— А как восприняла его смерть Диана? — спросил я.

— Она чуть с ума не сошла. Она же влюбилась в Джордана. Знаешь, я трахал ее в день похорон. Ты и представить себе не можешь, что она вытворяла в постели. Плакала и трахалась. Напугала меня до смерти. — Он вздохнул. — Потом пару месяцев пила и плакала у меня на плече. Но встретила этого миллионера, и теперь она замужняя дама где-то в Миннесоте.

— Так что будешь делать с пиджаком? — спросил я.

Калли вдруг заулыбался.

— Отдам Гронвелту. Пойдем, я все равно хотел тебя с ним познакомить. — Он поднялся, подхватил пиджак и направился к двери. Я последовал за ним. Коридором мы прошли в приемную Гронвелта. Секретарь пригласила нас в его огромный кабинет.

Гронвелт поднялся из-за стола. Он выглядел старше, чем я его помнил. Я подумал, что ему, должно быть, под восемьдесят. В безупречно сшитом костюме, седоволосый, он напоминал кинозвезду в характерной роли. Калли представил нас.

Гронвелт пожал мне руку.

— Я прочитал вашу книгу. Продолжайте в том же духе. Вы станете знаменитостью. Очень хороший роман.

Я поразился. Гронвелт с давних пор занимался игорным бизнесом, одно время считался одним из самых крутых гангстеров, до сих пор его в Вегасе боялись. По какой-то причине у меня сложилось мнение, что книг он не читает. Сработал стереотип.

Я знал, что суббота и воскресенье — самые напряженные дни для высших менеджеров казино Вегаса, таких, как Гронвелт и Калли. Со всех концов света в город слетались богатые клиенты, которых следовало обслужить по высшему разряду. Поэтому я думал, что проведу в кабинете Гронвелта лишь пару минут.

Но Калли бросил яркий красно-синий пиджак спортивного покроя на гигантский стол Гронвелта со словами: «Это последний. Мерлин наконец сдался».

Я заметил, что Калли ухмыляется. Любимый племянник подтрунивал над суровым дядюшкой, зная, что ему все сойдет с рук. Но и Гронвелт не отказался от предложенной ему роли. Потому что уже понял, что более талантливого и надежного племянника у него нет. И именно этого племянника прочил себе в наследники.

Гронвелт нажал кнопку звонка на столе секретаря, а когда та появилась в дверях, попросил принести большие ножницы. Мне оставалось только гадать, где субботним вечером секретарь президента отеля «Ксанаду» может достать большие ножницы, но она вернулась через две минуты. Гронвелт взял ножницы и начал резать «Чемпиона Вегаса». Взглянул на мою застывшую физиономию.

— Вы не представляете себе, как я ненавидел вас троих, вышагивающих по моему казино в этих гребаных пиджаках. Особенно в ту ночь, когда Джордан выиграл все деньги.

Я наблюдал, как мой пиджак превращается в груду клочков ткани, и тут до меня дошло, что он ждет ответа.

— Но ведь вы не питаете ненависти к тем, кто выигрывает в вашем казино, так?

— К выигранным деньгам это не имело никакого отношения. Очень уж все выглядело патетически. К примеру, Калли с сердцем заядлого игрока. Таким он и остается, таким и умрет. Но сейчас у него ремиссия.

— Я бизнесмен, — запротестовал Калли, но Гронвелт махнул рукой, и Калли замолчал, наблюдая за уничтожением пиджака.

— Против удачи я ничего не имею. А вот навыки и хитрость не терплю. — Теперь Гронвелт разбирался с подкладкой. И говорил, обращаясь ко мне: — Вот вы, Мерлин… Хуже игрока мне видеть не доводилось, а я в этом бизнесе больше пятидесяти лет. Вы хуже заядлого игрока. Вы — игрок-романтик. Вы видите себя персонажем того романа Фербер, где она вывела главным героем этого игрока-кретина. Вы играете как идиот. Иногда вспоминаете о теории вероятностей, потом руководствуетесь интуицией, тут же начинаете действовать на авось. Ваша тактика — непрерывные зигзаги. Послушайте, вы один из тех немногих людей, кому я могу посоветовать полностью завязать с азартными играми. — Тут он положил ножницы и по-дружески мне улыбнулся: — Почему нет? Вы прекрасно без них обходитесь.

Откровенно говоря, я обиделся, и от него это не укрылось. Я-то полагал себя умным игроком, сочетающим логику с магией. Гронвелт, похоже, читал мои мысли.

— Мерлин. Мне нравится ваша фамилия. Она вам подходит. Но из того, что я прочитал, следует, что он не был великим магом, как и вы. — Он снова взялся за ножницы, чтобы завершить начатое. — Но тогда почему вы зацепили того киллера?

Я пожал плечами:

— Я не хотел его цеплять. Но вы знаете, как бывает. Меня мучило чувство вины из-за того, что я бросил семью. Все шло наперекосяк. Вот и хотелось на ком-то отыграться.

— Вы ошиблись с выбором. Калли спас вашу задницу. Не без моей помощи.

— Благодарю, — ответил я.

— Я предложил ему работу, но он не соглашается, — вставил Калли.

Меня его слова удивили. Получалось, что Калли переговорил с Гронвелтом, прежде чем предлагать мне работу. И тут до меня дошло, что Калли наверняка рассказал обо мне все. То есть Гронвелт знал, что отелю придется прикрыть меня, если нагрянут феды.

— После того как я прочитал вашу книгу, я подумал, что нам нужен такой пресс-секретарь. — Гронвелт пристально смотрел на меня. — Хороший писатель, как вы.

— Моя жена не захочет уезжать из Нью-Йорка, — ответил я. — У нее там живет вся родня. Но за предложение спасибо.

Гронвелт кивнул.

— С вашей манерой игры в Вегасе вам лучше не жить. Когда приедете в следующий раз, давайте пообедаем вместе.

Эти слова мы расценили как завершение разговора и отбыли.

Калли обедал с какими-то крупными игроками из Калифорнии, поэтому не мог составить мне компанию. Он заказал мне столик на шоу, которое давали в этот вечер в ресторане. За три года в Лас-Вегасе ничего не изменилось. Практически обнаженные девушки из кордебалета, танцы, звезда-певец, водевильные сценки. А вот что меня поразило, так это дрессированные медведи.

На сцену вышла красавица с шестью огромными медведями. Она заставляла их выделывать всякие трюки. После выполнения каждого женщина целовала медведя в нос, и тот, переваливаясь, пристраивался последним к остальным медведям, сидевшим друг другу в затылок. Я не понимал, почему она отдавала команду поцелуем. Я знал, что медведи вроде бы не целуются. И не сразу понял, что поцелуй предназначался зрителям, с тем чтобы вызвать у них дополнительные эмоции. По правде говоря, я всегда ненавидел цирк, отказывался ходить туда с детьми. Не любил и дрессированных зверей. Но этот номер зачаровал меня, и я досмотрел его до конца. Может, в надежде, что один из медведей выкинет какой-нибудь фортель.

После завершения шоу я вернулся в казино, чтобы поменять деньги на фишки, а потом фишки — на расписку. Время приближалось к одиннадцати.

Я начал с костей, но вместо того, чтобы играть по маленькой и свести потери к минимуму, вдруг начал ставить по пятьдесят и сто долларов. И уже проиграл порядка трех тысяч долларов, когда за моей спиной возник Калли, который как раз подвел к столу калифорнийцев. Он бросил саркастический взгляд на мои зеленые фишки по двадцать пять долларов и мои ставки на зеленом сукне.

— Значит, потребности играть у тебя уже нет, так? — полюбопытствовал он.

Я чувствовал себя круглым идиотом и, выбросив в который уж раз семерку, собрал оставшиеся фишки, отнес в кассу и обменял на расписки. Когда повернулся, Калли уже ждал меня.

— Пойдем выпьем, — предложил он и повел в тот бар, где мы раньше выпивали с Джорданом и Дианой. Из темноты мы смотрели на залитый светом игорный зал. Не успели мы сесть, как официантка заприметила Калли и подлетела к нашему столику.

— Значит, ты все-таки не выдержал. Эти проклятые азартные игры. Они что малярия, до конца не отпускают.

— Тебя тоже? — спросил я.

— Пару раз случалось. Хотя особого урона я не понес. Сколько проиграл?

— Чуть больше двух тысяч. Большую часть денег я уже обменял на расписки. Сегодня с этим закончу.

— Завтра воскресенье, — напомнил Калли. — С адвокатом все обговорено, рано утром ты сможешь написать завещание, и его отправят твоему брату. А потом я приклеюсь к тебе, как рыба-прилипала, пока во второй половине дня не посажу в самолет до Нью-Йорка.

— Мы пытались проделать то же самое с Джорданом.

Калли вздохнул.

— Почему он это сделал? Судьба поворачивалась к нему лицом. У него все бы наладилось. Зачем он взялся за револьвер?

* * *

Наутро Калли позвонил мне, и мы вместе позавтракали. Потом поехали в адвокатскую контору, где составили завещание, под которым подписались я и свидетели. Я пару раз повторил, что мой экземпляр завещания должно отправить моему брату Арти, и наконец Калли резко оборвал меня: «Не волнуйся. Все будет сделано как надо».

Покончив с делами, Калли повозил меня по городу, показал новое строительство.

— Этому городу расти и расти, — сказал он.

Я оглядел уходящую за горизонт пустыню.

— Места хватит.

Калли рассмеялся.

— Увидишь сам. У азартных игр блестящие перспективы.

Мы перекусили, а потом, вспомнив прошлое, пошли в «Сэндз» и сыграли на пару за столом для игры в кости. «Это рука сегодня настроена на выигрыш!» — воскликнул Калли, зажав кости в кулаке. Бросал он, как всегда, неудачно, и я заметил, что душа его к этому не лежала. Азартные игры больше не доставляли ему удовольствия. Он определенно изменился. В аэропорту он подождал, пока объявят посадку на мой рейс.

— Позвони мне, если возникнут какие-то проблемы, — сказал Калли на прощание. — А в следующий твой приезд пообедаем с Гронвелтом. Ты ему нравишься, а такого человека хорошо иметь на своей стороне.

Я кивнул. Потом достал из кармана расписки. На тридцать тысяч долларов, лежащих в кассе казино «Ксанаду». Остальные три тысячи ушли на расходы, включая игру в казино и авиабилеты. Я протянул расписки Калли.

— Сохрани их для меня. — Я отказался от первоначального плана.

Калли сосчитал расписки. Двенадцать. Сложил цифры.

— Ты доверяешь мне все свои деньги? Тридцать тысяч — немалая сумма.

— Я должен кому-то довериться. И потом, я видел, как ты отказался от двадцати штук, предложенных Джорданом, когда сам сидел на мели.

— Только потому, что ты показал мне пример, — ответил Калли. — Ладно, я их сохраню. А если тебе срочно понадобятся деньги, я их тебе одолжу, а расписки станут залогом. Так ты тем более не оставишь следов.

— Спасибо, Калли, — поблагодарил я его. — Спасибо за люкс, за вкусную еду, за все. А главное, спасибо за помощь. — Я чувствовал, что нас связывают узы настоящей мужской дружбы. Собственно, второго такого друга, не считая брата, у меня не было. И все-таки я удивился, когда он обнял меня, прежде чем пожелать счастливого пути.

Пока самолет спешил на восток, улетая от заходящего солнца, я думал о тех чувствах, которые испытывали я и Калли. Ведь мы так мало знали друг друга. И я подумал, что нашел правильный ответ: среди наших знакомых было очень мало людей, которых нам хотелось бы узнать поближе. Как Джордана. И мы разделили победы Джордана и окончательное поражение, которое нанесла ему смерть.

* * *

Из аэропорта я позвонил Вэлли, чтобы сказать, что возвращаюсь на день раньше. Телефон не отвечал. В дом ее отца я звонить не захотел, поэтому взял такси и поехал в Бронкс. Вэлли дома не было. Я почувствовал знакомую ревность, вызванную тем, что она увезла детей к своим родителям на Лонг-Айленд. Но потом подумал: почему нет? С какой стати ей проводить уик-энд в четырех стенах, если она могла провести его в веселой ирландской компании, среди братьев, сестер и их друзей, дав детям возможность подышать свежим воздухом и побегать по травке?

Дожидаясь Вэлли, я решил позвонить Арти. К телефону подошла жена и сказала, что Арти лег спать пораньше, потому что неважно себя чувствует. На вопрос, разбудить ли его, я ответил, что не надо, никаких важных дел у меня нет. А потом, охваченный внезапной паникой, спросил, что с Арти. Она успокоила меня: он просто устал, в последнее время много работал. Они даже не обращались к врачу. Я пообещал в понедельник позвонить Арти на работу и положил трубку.

Глава 15

Следующий год выдался самым счастливым в моей жизни. Я ждал, пока достроят наш дом. Впервые в жизни у меня мог появиться свой дом, и я этим страшно гордился. Наконец-то я становился полноценным членом общества. Наконец-то обретал независимость от общества и других людей.

Думаю, надежды эти объяснялись растущим отвращением к жилищному комплексу, в котором я по-прежнему жил. Черные и белые, которые могли чего-то достичь, уезжали, их квартиры занимали те, кто не мог найти достойного места в обществе. Эти черные и белые въезжали в жилищный комплекс навсегда: наркоманы, алкоголики, мелкие сутенеры, воришки, насильники.

Подростки из новых семей крушили все вокруг. Лифты перестали работать. Окна в холлах зияли разбитыми стеклами. В коридорах валялись пустые бутылки из-под дешевого виски. На скамейках у дома сидели пьяные. Веселились с размахом, всякий раз гулянки заканчивались приездом полиции. После школы Вэлли встречала детей на автобусной остановке. Однажды она даже спросила меня, не следует ли нам переехать к ее отцу, пока не достроят наш дом. После того как десятилетнюю чернокожую девочку изнасиловали и сбросили с крыши одного из домов комплекса.

Я ответил, что нет. Бежать из комплекса еще рано. Я знал, о чем думала Вэлли, но озвучить свои мысли она не решалась — стыдилась их. Потому что воспитали ее в либеральных традициях, с верой в равенство всех людей. Вот она и не могла сказать, что боится черных, которые жили по соседству.

Я придерживался другой точки зрения. Я — реалист, думал я, не расист. А происходило следующее: Нью-Йорк превращал муниципальные жилищные комплексы в трущобы для черных, новые гетто, изолировал черных от белого общества. Использовал жилищные комплексы в качестве санитарного кордона. Создавал миниатюрные гарлемы, отмытые городским либерализмом. Сюда же сливались и отбросы белого рабочего класса, люди, не имеющие достаточного образования, чтобы заработать на более пристойную жизнь, не способные содержать семью. А тех, кто мог принести пользу, вынуждали бежать из комплексов в собственные дома в пригородах или в арендуемые квартиры в частном секторе. Но баланс сил еще не поменялся. На каждого черного, живущего в комплексе, пока приходилось двое белых. И я полагал, что еще двенадцать месяцев мы могли не опасаться за личную безопасность. Остальное меня особо не волновало. Наверное, я презирал этих людей. Считал их животными, лишенными воли, живущими лишь для того, чтобы добыть спиртного или наркотиков, а потом впасть в забытье, напившись, накурившись, уколовшись. Жилищный комплекс превращался в еще один гребаный сиротский приют. Но почему я по-прежнему жил в нем? Кем тогда был я?

На нашем этаже жила молодая негритянка с четырьмя детьми. Хорошо сложенная, сексуальная, добродушная, всегда пребывавшая в хорошем настроении. Муж бросил ее до того, как она переехала в наш комплекс, так что я никогда его не видел. Днем негритянка была образцовой матерью: отводила аккуратно одетых, ухоженных детей на автобусную остановку, встречала их после школы. Но вечером ситуация изменялась. После ужина, разряженная, она уходила на свидание, оставляя детей одних. Старшей дочери было только десять лет. Вэлли качала головой, а я говорил ей, что это не наше дело.

Но однажды, уже ночью, мы услышали вой пожарных сирен. В нашей квартире запахло дымом. Окна нашей спальни находились напротив окон квартиры негритянки. Как в кино, мы увидели в них языки пламени и бегающих среди них детей. Вэлли вскочила, сорвала с кровати одеяло, в одной ночной рубашке выбежала в коридор. Я последовал за ней. Мы увидели, как распахнулась дверь квартиры негритянки и из нее выскочили четверо детей. Позади них бушевало пламя. Вэлли помчалась за ними. Поначалу я не понял, зачем, но потом увидел то, что она заметила раньше меня. Старшая девочка, выскочившая из квартиры последней, повалилась на пол. Одежда на ее спине вспыхнула. Она уже превратилась в костер, когда Вэлли накрыла ее одеялом. Серый дым поплыл из-под него, когда в коридор ворвались пожарные.

Они взялись за дело, а Вэлли я увел в нашу квартиру. К дому уже съезжались машины «Скорой помощи». Внезапно мы увидели негритянку. Она вышибала оконные стекла руками и кричала. Кровь струилась по ее одежде. Я не понимал, зачем она это делает, потом до меня дошло, что так она хочет наказать себя. За ее спиной возникли пожарные, оттащили от окна. Потом мы увидели, как ее привязывают к носилкам и уносят в машину «Скорой помощи».

Муниципальные дома строились с учетом правил пожарной безопасности, поэтому выгорела только одна квартира, а система вентиляции быстро справилась с дымом. Врачи сказали, что маленькая девочка выживет, хотя ожоги достаточно серьезные. Мать уже отправили в больницу.

Неделей позже, в субботу, Вэлли увезла детей к своему отцу, чтобы я мог спокойно поработать над романом. И работа пошла очень споро, когда в дверь постучали. Очень осторожно — я едва услышал этот стук, работая за кухонным столом.

Открыв дверь, я увидел невысокого худощавого негра со светло-шоколадной кожей, с тоненькой полоской усов над верхней губой, прямыми волосами. Он пробормотал свою фамилию, я ее не разобрал, но кивнул.

— Я хочу поблагодарить вас и вашу жену за то, что вы сделали для моей девочки. — Тут я понял, что передо мной отец семейства, проживавшего в сгоревшей квартире.

Я спросил, не войдет ли он, чтобы пропустить стаканчик. Я видел, что он чуть не плачет, стыдясь того, что ему приходится благодарить меня и жену. Я сказал ему, что жены нет дома, но я все ей передам, когда она вернется. Он переступил порог, показывая тем самым, что не хочет оскорбить меня, отказавшись войти в мой дом, но от выпивки отказался.

Я, конечно, старался не выказывать своих чувств, но, должно быть, он понял, что я его ненавижу. Я ненавидел его с той ночи, когда случился пожар. Он относился к тем черным, которые бросают жен и детей, чтобы те получали пособие, а сами живут в свое удовольствие. Я прочитал достаточно много литературы о неполных негритянских семьях Нью-Йорка. И о том, как общество буквально заставляло этих мужчин бросать семью. Разумом я их понимал, эмоционально — не мог простить. С какой стати они должны жить, как им того хочется? Я вот такого позволить себе не мог.

Но тут я увидел слезы, струящиеся по светло-шоколадным щекам. Заметил длинные ресницы над добрыми карими глазами. Услышал слова:

— Моя маленькая девочка умерла этим утром. Умерла в больнице. — У него подогнулись колени, но я подхватил его. — Вроде бы ей стало лучше, ожоги оказались не такими серьезными, но она все равно умерла. Я приходил к ней в больницу, и все с укором смотрели на меня. Вы видите? Это ее отец? Где он был? Что делал? Они словно винили меня. Понимаете?

Вэлли держала в доме бутылку ржаного виски для отца и братьев, которые иногда заглядывали к нам. Ни я, ни Вэлли обычно не пили, и я не знал, где она хранила бутылку.

— Подождите, — сказал я плачущему негру. — Вам надо выпить.

Бутылку я нашел в буфете на кухне, взял два стакана. Мы выпили чистого виски, и я заметил, что негру полегчало, он смог взять себя в руки.

Глядя на него, я понял, что он пришел не для того, чтобы поблагодарить нас за помощь дочери. Он пришел, чтобы поделиться своим горем и виной. Поэтому я слушал и надеялся, что он не видит осуждения на моем лице.

Его стакан опустел, и я вновь плеснул ему виски. Он тяжело плюхнулся на диван.

— Знаете, я не хотел оставлять жену и детей. Но она была такая красивая, такая сильная. Я много работал. На двух работах, копил деньги. Я хотел купить нам дом и воспитывать моих детей. Она же хотела развлекаться. Она очень сильная, и мне пришлось уйти. Я пытался чаще видеться с детьми, но она мне не разрешала. Если я давал ей деньги, она тратила их на себя, а не на детей. И со временем, вы понимаете, мы расходились все больше и больше. Я нашел женщину, которая разделяла мои взгляды на жизнь, я стал незнакомцем для собственных детей. А теперь все винят меня в гибели моей маленькой девочки. Словно я один из тех безответственных мужчин, которые бросают свои семьи, чтобы жить, как им заблагорассудится.

— Ваша жена оставляла их одних, — напомнил я.

Мужчина вздохнул.

— Не могу ее винить. Она бы сошла с ума, если бы каждый вечер оставалась в квартире. А денег на няню у нее не было. Я мог бы жить с ней или мог убить ее — одно из двух.

Я ничего не ответил. Смотрел на него, он — на меня. И тут я понял, что я единственный, перед кем он может показать свой стыд. Потому что я ему никто, а Вэлли сбила пламя, охватившее его девочку.

— Она едва не покончила с собой в ту ночь, — нарушил я молчание.

Слезы вновь хлынули из его глаз.

— Она же любит своих детей. Ей просто приходилось оставлять их одних. Но она их очень любит. И никогда не простит себе смерть дочери, вот чего я очень боюсь. Теперь эта женщина сопьется, и я не знаю, что я могу для нее сделать.

Я тоже не знал. И думал о том, что день безнадежно потерян для работы. Но предложил ему что-нибудь съесть. Он допил виски, поднялся. Когда он благодарил меня и мою жену за усилия по спасению дочери, на его лице вновь проступили стыд и унижение. С тем он и отбыл.

Вечером, когда Вэлли вернулась с детьми, я рассказал ей о нежданном госте. Она ушла в спальню, заплакала, а я приготовил детям ужин. И думал о том, что приговорил человека до того, как встретился с ним, узнал историю его жизни. Решил, что он ничем не отличается от пьяниц и наркоманов, которые вселялись в наш жилищный комплекс. Решил, что он удрал от жены и детей, чтобы устроить себе более легкую жизнь. Бросил дочь умирать в огне. А он не мог простить себе смерть дочери, и его приговор себе был куда суровее того, который в своем невежестве вынес я, загодя считая его виновным.

* * *

Неделей позже симпатичная пара, жившая в соседнем доме, крепко поссорилась, и он полоснул ее ножом по шее. Оба были белыми. Она завела себе любовника, который с какого-то момента уже не желал делить ее с законным мужем. На этот раз все остались живы, и жена выглядела очень романтично в огромной белой повязке на шее, когда утром вела своих детей к школьному автобусу.

Но я знал, что мы съезжаем вовремя.

Глава 16

В штаб-квартире Армейского резерва, расположенного в старом арсенале, взяточный бизнес по-прежнему процветал. И впервые за время работы в Гражданской службе при очередной аттестации я получил рейтинг «Отлично». А все потому, что, беря взятки, мне пришлось досконально разбираться во всех, даже самых сложных, инструкциях. Наконец-то я стал высокопрофессиональным клерком, настоящим мастером своего дела.

Обладая уникальными знаниями, я смог предложить моим клиентам новую услугу. После того как заканчивалась их шестимесячная служба и они возвращались в мои подразделения Армейского резерва, с еженедельными занятиями и двумя неделями летней подготовки, я освобождал их и от первого, и от второго. На совершенно законных основаниях. Переводил в категорию пассивного Армейского резерва, из которой их могли вызвать только в случае войны. Конечно, я брал за это дополнительную плату. Был и еще один плюс: в моих подразделениях появлялась вакансия, которая тоже приносила деньги.

Однажды утром я открыл «Дейли ньюс» и на первой странице увидел фотоснимок троих молодых людей. Двоих из них я записал в Армейский резерв днем раньше, получив по две сотни баксов с каждого. У меня екнуло сердце. Я решил, что тайное стало явным. Иначе чего печатать этот фотоснимок? Заставил себя прочитать статью. В центре стоял сын одного из ведущих политиков Нью-Йорка. В статье расхваливался патриотизм молодого человека, выполняющего свой долг перед Родиной. И все.

Однако газетный фотоснимок меня напугал. Я уже видел себя в тюрьме, покинутых мною Вэлли и детей. Я знал, что ее отец и мать о них позаботятся, но меня при этом не будет. Я терял семью. На работе я обо всем рассказал Фрэнку, и он тут же высмеял меня. Наоборот, сказал он, это большой успех. Двое моих клиентов на первой полосе «Дейли ньюс». Он вырезал фотоснимок и прикрепил к доске объявлений. Видя ее, мы всякий раз улыбались. Майор полагал, что эта фотография служит отличной рекламой записи в Армейский резерв.

Ложная тревога притупила мою бдительность. Как и Фрэнк, я поверил, что лафа будет длиться, длиться и длиться. Думаю, так и было бы, если бы не берлинский кризис, который заставил президента Кеннеди призвать в армию сотни тысяч резервистов. Вот тут удача повернулась к нам спиной.

Когда поступило известие о том, что наши резервные подразделения призываются в армию на один год, арсенал превратился в сумасшедший дом. Парни, которые сумели увильнуть от призыва, заплатив за участие в шестимесячной программе, просто обезумели. Пришли в дикую ярость. Более всего всех и каждого в отдельности бесил тот факт, что их, самых умных, самых перспективных, блестящих адвокатов, удачливых брокеров Уолл-стрит, гениев рекламного бизнеса, обвело вокруг пальца самое тупое из всех государственных ведомств — армия Соединенных Штатов. Зачарованные возможностью служить шесть, а не двадцать четыре месяца, они проглядели один маленький пунктик. В котором говорилось о том, что они могут быть вновь призваны на армейскую службу. Стреляных воробьев провели на мякине. Меня тоже не устраивал новый расклад, но я похвалил себя за то, что не подался в резерв, не польстился на легкие деньги. Однако мой бизнес рухнул. О тысяче долларов в месяц, не облагаемых налогом, пришлось забыть. А ведь я в самом ближайшем будущем собирался перебраться в новый дом на Лонг-Айленде. Но тем не менее я не подозревал, что решение Кеннеди приведет к катастрофе, которую я давно предвидел. Я не поднимал головы от стола — столько навалилось работы, связанной с переводом моих подразделений из резерва в регулярную армию.

Требовалось заказать все необходимое, включая военную форму, выписать предписание для каждого. А ведь многие стремились избежать годичной службы. Все знали, что армейские инструкции в определенных случаях допускали освобождение от призыва. Особенно негодовали те, кто записался в программу Армейского резерва три или четыре года тому назад. За эти годы они добились немалых успехов в профессиональной карьере, женились, нарожали детей. Они думали, что взяли верх над армией США. И вдруг такой облом.

Но помните, это действительно были самые умные парни Америки, будущие капитаны промышленности, финансовые воротилы, судьи, короли шоу-бизнеса. Они не желали сдаваться без боя. Один молодой человек, партнер в брокерской конторе своего отца, зарегистрированной на нью-йоркской фондовой бирже, поместил жену в психиатрическую клинику и принес заявление с просьбой об освобождении от призыва на том основании, что у его жены нервный срыв. Я отправил его заявление вместе с официальным заключением врачей клиники в соответствующие инстанции. Не сработало. В ответном письме указывалось, что бедного мужа следует призвать на военную службу, после чего Красный Крест будет разбираться с обоснованностью доводов, приведенных в заявлении. Красный Крест, похоже, во всем досконально разобрался, потому что через месяц после отправки подразделения в Форд Ли, штат Виргиния, жена, пережившая нервный срыв, пришла в мой кабинет за необходимыми документами, позволяющими ей последовать за мужем. Радостная и, как мне показалось, в добром здравии. То ли ей надоело в психиатрической клинике, то ли врачи не решились и дальше потворствовать обману.

Мистер Хиллер обратился насчет своего сына Джереми. Я сказал, что ничего не могу сделать. Он, однако, гнул свое, и я в шутку сообщил ему, что его сына могут отчислить из Армейского резерва и не призвать в армию, если он гомосексуалист. На другом конце провода помолчали, потом мистер Хиллер поблагодарил меня и положил трубку. Два дня спустя Джереми Хиллер появился в моем кабинете и заполнил необходимые бумаги с просьбой отчислить его на том основании, что он — гомосексуалист. Я предупредил его, что эта запись навсегда останется в личном деле и в будущем может сильно ему повредить. Я видел, что ему самому это не нравится, но он ответил: «Мой отец считает, что лучше считаться гомосексуалистом, чем погибнуть на войне».

Бумаги я отправил. В ответе, пришедшем с Губернаторского острова, из штаба Первой армии, указывалось, что рядовой первого класса Хиллер призывается на армейскую службу, а его дело будет рассмотрено специальной комиссией. И здесь ничего не вышло.

Меня удивило, что Эли Хемзи мне так и не позвонил. Сын фабриканта верхней одежды не показывался в арсенале после того, как в составе своего подразделения отбыл для прохождения шестимесячной программы. Загадка разрешилась, когда я получил по почте официальное заключение, подписанное знаменитым врачом, автором книг по психиатрии. Из заключения следовало, что Пол Хемзи последние три месяца проходил курс электрошоковой терапии и призыв на активную службу нанесет непоправимый урон его психическому здоровью. Я изучил соответствующую армейскую инструкцию. Да, мистер Хемзи нашел верный способ уберечь сына от армии. Должно быть, он получил совет от людей, занимавших более высокие посты, чем я. Заключение я отправил на Губернаторский остров. Вернулось оно с приказом демобилизовать Пола Хемзи из Армейского резерва. Мне оставалось только гадать, в какую сумму обошлась мистеру Хемзи эта сделка.

Я старался помочь всем, кто подал заявление об освобождении от военной службы. Следил за тем, чтобы документы попадали на Губернаторский остров, звонил в штаб, чтобы узнать об их прохождении по инстанциям. Другими словами, оказывал всяческое содействие своим клиентам. А вот Фрэнк Элкоре вел себя с точностью до наоборот.

Фрэнка призвали на армейскую службу вместе с его подразделением. И он гордился тем, что вновь послужит Родине. Не пытался получить освобождение, хотя у него на иждивении находились жена, дети и престарелые родители и, следовательно, был шанс остаться на гражданке. И он не испытывал ни малейшей симпатии к тем, кто пытался увильнуть от годичной службы. Все бумаги батальона шли через него, в том числе и заявления об освобождении. Он делал все, чтобы эти заявления не получили хода. В итоге ни один из парней, приписанных к его подразделениям, освобождения не получил, хотя некоторые имели на это законное право. А ведь многие из них заплатили ему немалые деньги за то, чтобы записаться на шестимесячную программу. К тому времени, когда Фрэнк и его подразделения отбыли в Форт Ли, старый арсенал услышал немало воплей.

Над моим даром предвидения подтрунивали, но подтрунивали с уважением. Из всех сотрудников Гражданской службы, работавших в арсенале, только я не клюнул на легкие деньги и не попал в армию. Я имел полное право гордиться собой. Многие годы тому назад я действительно все продумал и взвесил. Денежная компенсация не перевешивала пусть малой, но существующей вероятности того, что резервистов призовут в армию. Наверное, вероятность эта составляла один шанс из тысячи, но я устоял перед искушением. А может, просто смог заглянуть в будущее. Ирония ситуации состояла в том, что в ловушку попали многие участники Второй мировой. И они долго не могли в это поверить. Парням, которые в прошлую войну сражались три или четыре года, предстояло вновь надеть форму. Да, о боевых действиях речь не шла, но они все равно злились на весь мир. Только Фрэнк Элкоре, похоже, не возражал. «Я снимал сливки, — сказал он. — Теперь за это надо заплатить, — улыбнулся он мне. — Мерлин, я всегда думал, что ты туповат, а теперь получается, что ты оказался поумнее многих».

В конце месяца, перед самой отправкой в Форт Ли, я купил Фрэнку подарок. Часы со всякими прибамбасами, включая компас. Ударопрочные, водонепроницаемые. Они обошлись мне в двести баксов, но Фрэнк очень мне нравился. И, наверное, я чувствовал себя виноватым в том, что он уходил, а я оставался. Подарок растрогал его, он крепко меня обнял.

— Ты всегда сможешь их заложить, если не повезет со ставками, — сказал я. И мы оба рассмеялись.

Последующие два месяца в арсенале царила мертвая тишина. Укомплектованные подразделения отправились на армейскую службу. Шестимесячная программа приказала долго жить: она уже никого не привлекала. Взятки как отрезало. От нечего делать я писал роман на работе. Майор часто отсутствовал, так же как и армейский сержант. Фрэнк отбыл в армию, и кабинет был в полном моем распоряжении. В один из таких дней ко мне заглянул молодой человек, сел у моего стола. Спросил, помню ли я его. Я помнил, но смутно, и тогда он представился. Мюррей Наделсон. «Вы оказали мне большую услугу. У моей жены был рак».

Вот тут я все вспомнил. Случилось это два года тому назад. Один из осчастливленных мною клиентов устроил мне встречу с Мюрреем Наделсоном. За ленчем. Клиент, Бадди Стоув, был преуспевающим брокером на Уолл-стрит. Уговаривать он умел. Растолковал мне ситуацию. У жены Мюррея Наделсона обнаружили рак. Лечение стоило дорого, и Наделсон не мог попасть в Армейский резерв обычным путем, то есть дав взятку. Он боялся до смерти, что его призовут на военную службу и отправят за океан. Я спросил, почему он не пытается добиться освобождения от службы по причине тяжелой болезни жены. Оказалось, что он подавал такое заявление, но получил отказ.

Одно как-то не складывалось с другим, но я не стал заострять на этом внимание. Бадди Стоув отметил, что одним из главных достоинств шестимесячной программы является возможность проходить службу на территории Соединенных Штатов, поэтому жена Мюррея Наделсона сможет переехать в городок, находящийся рядом с базой, где будет служить Мюррей. А после шести месяцев в армии они хотели, чтобы я определил Мюррея в контрольную группу, чтобы он мог не ходить на еженедельные занятия, а проводить с женой как можно больше времени.

Я кивнул. Почему нет, я мог это сделать. Вот тут Бадди Стоув внес существенное добавление. Все должно быть сделано забесплатно. Потому что все деньги его друга Мюррея уходили на лечение жены.

За ленчем Мюррей не мог смотреть мне в глаза. Так и сидел с опущенной головой. Я решил, что меня хотят надуть, хотя и представить себе не мог, что кто-то ради того, чтобы не платить, может сослаться на мнимую смертельную болезнь жены. И тут меня словно громом поразило. Я представил себе, что вся афера вскрылась и газеты печатают историю о том, как я беру деньги с человека, у жены которого обнаружен рак. Да меня вывели бы сущим злодеем. Сделаем, сказал я, и выразил надежду, что жена Мюррея поправится. На том и разошлись.

Меня, конечно, взяло зло. Обычно я включал в шестимесячную программу тех, кто говорил, что денег у него нет. Такое случалось довольно часто. Я расценивал свои действия как благотворительность. Но перевод в контрольную группу, позволяющую пять с половиной лет числиться в резерве и бить баклуши, требовал особых усилий и стоил немало денег. Впервые меня попросили сделать это за так. Сам Бадди Стоув выложил пять сотен, не считая двухсот долларов, уплаченных за включение в шестимесячную программу.

Так или иначе, я выполнил все свои обещания. Мюррей Наделсон отслужил шесть месяцев, а потом я перевел его в контрольную группу. Его фамилия осталась в списках, но ни на какие занятия он не ходил. И я не понимал, каким ветром его занесло в мой кабинет. Я пожал ему руку, ожидая объяснений.

— Мне позвонил Бадди Стоув. Его вытащили из контрольной группы. В одном из подразделений понадобился специалист с его ВУС.

— Бадди не повезло. — В моем тоне не было сочувствия. Я не хотел, чтобы Мюррей подумал, будто я могу чем-то помочь.

Но Мюррей смотрел мне в глаза, словно не мог заставить себя произнести то, что должен. Я откинулся на спинку стула.

— Я ничего не смогу для него сделать.

Наделсон мотнул головой.

— Он это знает. — Мюррей помолчал. — Так уж получилось, но я не поблагодарил вас за все то, что вы для меня сделали. Только вы мне и помогли. И я хочу сказать, что никогда этого не забуду. Поэтому я здесь. Возможно, я смогу помочь вам.

Теперь меня охватило раздражение. Не хватало только, чтобы он начал предлагать мне деньги. Что сделано, то сделано. Добрые дела грели душу.

— Забудьте об этом.

Я все еще не понимал, что к чему. Я не хотел спрашивать, как здоровье его жены. Я так и не поверил, что он говорил правду. И мне было как-то не по себе, когда он благодарил меня за сочувствие, которого в действительности я не испытывал.

— Бадди просил меня зайти к вам. Он хочет предупредить, что ФБР ведет расследование в Форте Ли, допрашивает парней из ваших подразделений. Задают вопросы о вас и вашем друге Фрэнке Элкоре. И, похоже, у вашего друга Фрэнка Элкоре большие неприятности. Около двадцати человек дали свидетельские показания о том, что он брал у них деньги. Бадди говорит, что через пару месяцев в Нью-Йорке соберется Большое жюри, которое признает его виновным. Насчет вас точной информации у него нет. Он просил меня предупредить вас, чтобы вы вели себя с предельной осторожностью. Если вам понадобится адвокат, Бадди его вам найдет.

Мгновение я даже не видел его. Свет померк у меня перед глазами. К горлу подкатила тошнота. Я представил себе свой арест, отчаяние Вэлли, гнев ее отца, стыд и разочарование во мне, охватывающие Арти. Мои оправдания, что я мстил обществу за сиротское детство, показались бы детским лепетом. Но Наделсон ждал моего ответа.

— Святой боже! — выдавил я из себя. — Как они про это прознали? После приказа о призыве резервистов ни о каких взятках нет и речи. Кто навел их на след?

— Некоторые из тех, кто давал деньги Фрэнку, так разозлились, получив повестку, что направили анонимные письма в ФБР, в которых написали, что их включили в шестимесячную программу лишь благодаря взятке. Они хотели подставить Элкоре, они винили его в своих бедах. Некоторые злились на него и за то, что он мешал им, когда они пытались получить освобождение от службы. И в лагере, будучи главным сержантом, он никому не давал спуска. Это тоже многим не нравилось. Они хотели его подставить и добились своего.

В голове моей мысли налезали одна на другую. Прошел почти год после моей поездки в Вегас. У меня накопилось еще пятнадцать тысяч долларов. В самом ближайшем будущем я собирался переехать в новый дом на Лонг-Айленде. Все произошло в самый неподходящий момент. Если ФБР начнет допрашивать в Форте Ли всех подряд, они возьмут показания почти у сотни человек, от которых я получал деньги. Сколько из них признаются, что платили, чтобы попасть в шестимесячную программу?

— Стоув уверен, что Фрэнка вызовут на заседание Большого жюри?

— Должны вызвать, — ответил Мюррей. — Если только государственные органы не захотят спустить это дело на тормозах. Вы понимаете — положить под сукно.

— Есть на это шанс?

Мюррей Наделсон покачал головой:

— Скорее всего, нет. Но Бадди думает, что вы сможете выйти сухим из воды. Все парни, с которыми вы имели дело, говорят, что вы очень хороший человек. Никогда не вымогали деньги, как Элкоре. Никто не хочет доставить вам неприятности, и Бадди делает все, что в его силах, чтобы уберечь вас.

— Поблагодарите его от меня.

Наделсон поднялся, протянул руку:

— Я хочу еще раз сказать вам спасибо. Если вам понадобится свидетель, которые даст показания в вашу пользу, или вы захотите, чтобы ФБР допросило меня, я готов.

Я пожал ему руку, переполненный чувством благодарности.

— Могу я что-нибудь сделать для вас? Вас не вытащат из контрольной группы?

— Нет, — ответил Наделсон. — У меня маленький сынишка. И моя жена умерла два месяца тому назад. Так что я в полной безопасности.

Мне не забыть выражения его лица, с которым он произносил эти слова. И голос его переполняло презрение к самому себе. А на лице отражались стыд и ненависть. Он винил себя за то, что жил. Однако ему не оставалось ничего иного, как следовать курсу, проложенному для него судьбой. Заботиться о маленьком ребенке, утром идти на работу, выполнять просьбу друга, приходить сюда, чтобы предупредить меня о надвигающейся беде и поблагодарить за деяние, которое когда-то казалось ему очень важным, а теперь ничего для него не значило. Я выразил ему соболезнования в связи со смертью жены. Теперь-то я ему верил. И чувствовал себя полным дерьмом, потому что поначалу принял его за лжеца.

Всю неделю я провел под дамокловым мечом. Нить перерезали в понедельник. Майор удивил меня, придя на работу в положенное время. Проходя в свой кабинет, он как-то странно посмотрел на меня.

Ровно в десять появились двое мужчин и спросили, где найти майора. Я вычислил их мгновенно. Именно так их описывали в книгах, изображали в кинофильмах: строгие костюмы, галстуки, котелки. Лицо старшего, лет сорока пяти, высекли из камня. Второй, намного младше, высокий, но не спортивного вида, выглядел чуть живее. Я проводил их к кабинету майора. Там они пробыли тридцать минут, вышли и прямиком направились к моему столу.

— Вы — Джон Мерлин? — сухо спросил старший.

— Да.

— Можем мы поговорить с вами наедине? Мы получили разрешение вашего командира.

Я встал и провел их в одну из комнат, в которой в день занятий собирался штаб подразделения Армейского резерва. Оба немедленно достали бумажники, раскрыли их, показали зеленые удостоверения. Обоих представил старший:

— Я — Джеймс Уоллес из Федерального бюро расследований. Это Том Хэннон.

Хэннон дружелюбно мне улыбнулся.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов. Но вы не должны отвечать на них без консультации с адвокатом. Если вы на них ответите, все сказанное вами может быть использовано против вас. Понятно?

— Понятно, — кивнул я.

Я сел во главе стола, они — по обе стороны от меня, взяв меня в клещи.

— Вы догадываетесь, почему мы здесь? — спросил Уоллес.

— Нет. — Я твердо решил говорить как можно меньше и воздерживаться от шуточек. Вообще держаться как можно естественнее. Они, конечно, знали, что причина их появления в арсенале мне известна, но что из того?

— Располагаете ли вы какой-нибудь личной информацией о том, что Фрэнк Элкоре брал взятки с резервистов? — спросил Хэннон.

— Нет. — Лицо мое оставалось бесстрастным. Изображение удивления, улыбки — все это лишнее, провоцирующее новые вопросы. Пусть думают, что я покрываю друга. Это нормальная реакция, даже если я ни в чем не виновен.

— Вы сами брали деньги у кого-нибудь из резервистов? — спросил Хэннон.

— Нет.

Тут заговорил Уоллес, очень медленно, цедя слова:

— Вы все об этом знаете. Вы записывали молодых людей в резерв только после того, как они выплачивали вам определенные суммы. Вы знаете, что вы и Фрэнк Элкоре манипулировали списками. Отрицая это, вы солжете сотруднику федерального ведомства, то есть совершите преступление. Повторяю вопрос: вы брали деньги или другие ценности, чтобы зачислить в резерв одного человека, отставив в сторону другого?

— Нет.

Неожиданно Хэннон рассмеялся.

— Ваш приятель Фрэнк Элкоре прочно сидит на крючке. И у нас есть свидетельские показания, подтверждающие, что вы работали в паре. Возможно, компанию вам составляли другие администраторы, а может, и офицеры. Если вы честно расскажете нам все, что знаете, вам это зачтется.

Поскольку вопрос в его тираде отсутствовал, я молча смотрел на него.

Паузу прервал Уоллес:

— Мы знаем, что вы — ключевая фигура в этой операции. — И вот тут я нарушил установленные для себя правила. Рассмеялся. Так искренне, что они даже не обиделись. Более того, Хэннон не выдержал и улыбнулся.

Рассмешила меня эта самая «ключевая фигура». Меня словно перенесли из жизни во второразрядный фильм. А еще рассмеялся я потому, что скорее мог дождаться подобных слов от Хэннона, который еще явно не переболел романтичностью выбранной профессии, чем от Уоллеса, более опытного и опасного.

Рассмеялся и потому, что наконец-то понял их главную ошибку. Они искали заговор, организованную преступную группу, возглавляемую «выдающимся умом». Иначе зачем задействовать таких тяжеловесов, как ФБР? Они не знали, что имеют дело с мелкими клерками, которые нашли способ срубить лишний доллар. Они забыли и не понимали, что это Нью-Йорк, в котором все изо дня в день так или иначе нарушали закон. Они и представить себе не могли, что в этом городе у каждого хватало духа действовать в одиночку, не сбиваясь в стаю. Но я не хотел злить их своим смехом, поэтому встретился с Уоллесом взглядом.

— Хотелось бы мне быть хоть где-то ключевой фигурой, а не паршивым клерком.

Уоллес пристально посмотрел на меня, потом повернулся к Хэннону.

— Есть еще вопросы? — Хэннон покачал головой. Уоллес встал. — Благодарим вас за то, что вы ответили на наши вопросы.

Поднялся и Хэннон, одновременно с ним — я. Мы все стояли вокруг стола, и вот тут автоматически я протянул руку, и Уоллес ее пожал. Обменялся я рукопожатием и с Хэнноном. Мы вышли из комнаты, по коридору направились к моему кабинету. Они кивнули на прощание и зашагали к лестнице, ведущей вниз, а я прошел в свой кабинет.

Чувствовал себя абсолютно спокойно, совершенно не нервничал. Думал о том, что заставило меня протянуть им руку. Наверное, этим я сумел снять копившееся во мне напряжение. Но почему я это сделал? Должно быть, из чувства благодарности, потому что они не унижали меня, не пытались сломать. И я почувствовал, что они жалели меня. Насчет моей вины сомнений у них не было, но уж слишком ничтожным виделось им мое преступление. Жалкий клерк, урывающий лишний бакс. Конечно, если б возникла такая необходимость, они бы отправили меня в тюрьму, но скрепя сердце. А может, они не привыкли размениваться на такую мелочовку. А может, характер преступления вызывал у них смех. Люди платили деньги, чтобы попасть в армию. Вот тут я вновь рассмеялся. Сорок пять тысяч долларов — не паршивые два-три бакса.

Едва я сел за стол, как появился майор и пригласил меня в свой кабинет. В этот день он нацепил на мундир все орденские ленточки. Он участвовал и во Второй мировой, и в войне в Корее, так что их число перевалило за двадцать.

— Как прошел разговор? — Он чуть улыбнулся.

— Думаю, нормально.

Майор в изумлении покачал головой.

— Они сказали мне, что это продолжалось многие годы. Как вы сумели все провернуть? — В его голосе слышалось неподдельное восхищение.

— Я думаю, все это ерунда, — ответил я. — Никогда не видел, чтобы Фрэнк брал у кого-то деньги. Думаю, некоторые парни разозлились из-за того, что их все-таки загребли в армию.

— Возможно, — вздохнул майор. — Но в Форте Ли готовят приказы на отправку в Нью-Йорк сотни человек, чтобы они дали показания перед Большим жюри.[7] Вот это не ерунда. — Вновь на его губах заиграла улыбка. — Где ты воевал с немцами?

— В Четвертой бронетанковой дивизии.

— В твоем личном деле указано, что ты награжден «Бронзовой звездой». Немного, но хоть что-то. — Среди его ленточек были и «Серебряная звезда», и «Пурпурное сердце».

— Я получил ее не в бою, — ответил я. — Эвакуировал французов под артиллерийским обстрелом. Не думаю, что я убил хотя бы одного немца.

Майор кивнул.

— Все равно ты был на войне, в отличие от этих ребят. Так что, если я смогу помочь, дай мне знать. Лады?

— Спасибо, — только и ответил я.

Я уже вставал, когда майор заговорил снова со злостью в голосе:

— Эти два говнюка начали задавать мне вопросы, но я сразу послал их на хер. Они думали, что я тоже замазан этим дерьмом. — Он покачал головой: — Иди и будь осторожен.

* * *

Оказаться в шкуре преступника — не сахар. Я начал реагировать на многое, словно убийца из психологического триллера. Сердце екало у меня всякий раз, когда дверной звонок звенел в неурочное время. Я думал, что пришли копы или ФБР. Разумеется, звонил кто-то из соседей, обычно подружка Вэлли, зашедшая за какой-нибудь мелочью или просто поболтать. На работе агенты ФБР появлялись пару раз в неделю, обычно с каким-нибудь молодым человеком, для того чтобы показать ему меня. Я предположил, что все это резервисты, заплатившие за участие в шестимесячной программе. Один раз Хэннон заглянул, чтобы поболтать, и мы спустились с ним в кафетерий за кофе и сандвичами для нас и майора. Когда мы сели за стол, Хэннон по-дружески, очень участливо обратился ко мне: «Вы хороший парень, Мерлин, и мне противна мысль о том, что придется отправить вас в тюрьму. Но, знаете, мне пришлось отправить в тюрьму многих хороших парней. Я всегда сожалел об этом. И все потому, что они не хотели хоть чуточку себе помочь».

Майор откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Я пожал плечами и продолжил жевать сандвич. По моему разумению, отвечать на подобные реплики не имело смысла. Любой ответ вел к общей дискуссии о месте взяток в истории с шестимесячной программой. А в общей дискуссии я мог сболтнуть что-то лишнее и тем самым помочь следствию. Вот я и промолчал. Спросил майора, не отпустит ли он меня на пару дней, чтобы я мог вместе с женой купить рождественские подарки детям и родственникам. Работы было немного, место Фрэнка Элкоре занял новый штатский, так что мое отсутствие не нанесло бы урона обороноспособности родины. Майор меня отпустил. Опять же, Хэннон сморозил глупость. Зря он сказал, что отправил в тюрьму много хороших парней. По молодости он вряд ли мог это сделать, шла ли речь о хороших парнях или плохишах. Я видел в нем лишь стажера, приятного в общении, но стажера. Я сомневался, что этот парень мог посадить меня за решетку. А если бы и посадил, то я наверняка стал бы у него первым.

Мы еще поболтали, потом Хэннон ушел. Майор смотрел на меня с уважением. А потом сказал: «Даже если они ничего на тебя не навесят, я думаю, тебе надо искать новую работу».

* * *

Рождество Вэлли считала самым большим праздником. Она обожала покупать подарки отцу и матери, детям, мне, братьям и сестрам. И в то Рождество денег на подарки она получила больше, чем обычно. Обоим мальчикам она купила по велосипеду, отцу — толстый ирландский свитер, матери — дорогую шаль из ирландского кружева. Я не знал, что она приготовила для меня. Она всегда хранила молчание относительно моего подарка. А я не говорил, что купил для нее. На этот раз у меня проблем с подарком не возникло. Я купил, расплатившись наличными, маленькое бриллиантовое колечко. Впервые я дарил ей драгоценности. Мы даже обошлись без обручальных колец. В те далекие годы нам казалось, что обручальные кольца — буржуазные изыски. За десять лет она изменилась, и я знал, что такой подарок будет ей в радость.

В канун Рождества дети помогали Вэлли украшать елку, а я работал на кухне. Вэлли пока не знала, какие у меня неприятности. Я написал несколько страниц романа, а потом пошел в гостиную, чтобы полюбоваться елкой. Она сверкала красными, синими, золотистыми игрушками, серебряным дождем. Вершину украшала звезда. Электрическими гирляндами Вэлли не пользовалась. Не нравились они ей на рождественской елке.

Дети перевозбудились, и мы с большим трудом уложили их в постель. Потом они постоянно выглядывали из спален, а нам не хотелось на них кричать накануне Рождества. Наконец они выдохлись и угомонились. Я заглянул к ним, чтобы убедиться, что они спят. К приходу Санта-Клауса они все надели чистенькие пижамы, помылись, расчесали волосы. Выглядели они писаными красавчиками, и я не мог поверить, что это мои дети, что они принадлежат мне. В этот момент я всем сердцем любил Вэлли. И чувствовал, что счастлив.

Я вернулся в гостиную. Вэлли раскладывала под елкой упакованные в блестящую бумагу коробочки. Много коробочек. Я достал свою и положил под дерево.

— Я смог купить тебе только один подарок. — Я знал, что бриллиантовое кольцо станет для нее сюрпризом.

Вэлли улыбнулась, поцеловала меня. Собственные подарки ее особо не интересовали, она любила дарить их другим. Детям, мне, своим родственникам. На этот раз она приготовила для детей по четыре или пять подарков. Один двухколесный велосипед для старшего сына мне определенно не нравился. Его предстояло собрать, а я понятия не имел, как это делается.

Вэлли открыла бутылку вина, нарезала сандвичи. Я вскрыл огромный ящик, в котором лежали составные части велосипеда. Разложил их на полу гостиной, вместе с тремя страницами инструкций и схем. Заглянул в инструкции и выпалил:

— Я сдаюсь.

— Не говори глупостей, — ответила Вэлли. Скрестив ноги, села на пол, начала изучать схемы, пригубливая вино. Потом приступила к работе. Я был на подхвате. Приносил отвертку, гаечный ключ, держал те части велосипеда, которые она скручивала. Около трех часов ночи мы таки его собрали. Мы уже успели выпить вино и чертовски устали. И мы знали, что дети пулей выскочат из спален, как только проснутся. На сон нам оставалось только четыре часа. Утром предстояло ехать к родителям Вэлли, где нас ждал долгий праздничный день.

Вэлли распласталась на полу.

— Думаю, я буду спать прямо здесь.

Я улегся рядом, а в следующее мгновение мы обнимали друг друга. Застыли, полностью умиротворенные, блаженно уставшие. И тут раздался громкий стук в дверь. Вэлли вскочила, на лице ее отразилось изумление, она вопросительно посмотрела на меня.

В мгновение ока гнетущее чувство вины нарисовало мне целостную картину. Конечно же, это ФБР. Они специально ждали рождественской ночи, чтобы застать меня врасплох. Они пришли с обыском. Они найдут пятнадцать тысяч долларов и заберут меня с собой, чтобы посадить в тюрьму. Они предложат мне провести Рождество с женой и детьми в обмен на чистосердечное признание. Иначе мне придется нелегко: Вэлли возненавидит меня за то, что за мной пришли под Рождество. Дети расплачутся, получат психологическую травму.

Должно быть, выглядел я в этот момент ужасно, потому что Вэлли спросила: «Что с тобой?» Стук повторился. Вэлли поднялась, через коридор прошла в прихожую, чтобы узнать, кого принесло в столь поздний час. Я услышал, как она с кем-то разговаривает, и поплелся навстречу судьбе. Но она уже закрыла дверь и направлялась на кухню, держа в руках четыре бутылки молока.

— Молочник, — пояснила она. — Пришел так рано, чтобы вернуться домой до того, как проснутся дети. Увидел свет под нашей дверью и постучал, чтобы пожелать нам счастливого Рождества. Очень милый человек. — И она скрылась на кухне.

Я шагнул за ней, тяжело опустился на стул.

— Готова спорить, ты решил, что это какой-нибудь безумный сосед или грабитель. — Вэлли села мне на колени. — При каждом звонке ты думаешь, что произойдет что-то ужасное. — Она нежно поцеловала меня. — Пошли в постель. — Последовал затянувшийся поцелуй, и мы пошли в постель. А после того как еще разок ублажили друг друга, она прошептала: — Я тебя люблю.

— Я тоже, — ответил я и улыбнулся в темноте. Наверное, во всем западном мире не было такого пугливого воришки.

Но через три дня после Рождества в мой кабинет зашел странного вида мужчина и спросил, я ли Джон Мерлин. Я ответил, что да, и он протянул мне запечатанное письмо. Ушел, как только я его вскрыл. Начиналось оно строчкой староанглийской вязи:

«ОКРУЖНОЙ СУД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ»

Далее шла строчка прописных букв:

«ЮЖНЫЙ ОКРУГ НЬЮ-ЙОРКА»

В левом углу мои имя, фамилия, адрес и, наконец, текст:

«МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки… — Далее указывалось время и место, а заканчивалась эта длиннющая фраза словами: — В связи с предполагаемым нарушением Вами статьи 18 Уголовного кодекса США». Ниже указывалось, что моя неявка будет расцениваться как неуважение к суду, то есть еще одно уголовно наказуемое правонарушение.

Наконец-то я узнал, какой нарушил закон. Статью 18 Уголовного кодекса США. Я никогда о ней не слышал. Письмо я прочитал несколько раз, зачарованный первыми строчками. Как писателю, они мне нравились. Должно быть, их взяли из какого-то древнего английского закона. Выходит, и юристы, когда хотели, могли говорить ясно и четко, не допуская двойного толкования своих слов. «МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки…»

Великолепно! Фраза, достойная Шекспира. Теперь, когда грянул гром, я, к своему изумлению, испытывал облегчение и желание поскорее покончить с этим — пусть выйти из этой истории победителем, пусть проиграть. В конце рабочего дня я позвонил в Лас-Вегас, рассказал Калли о письме, о том, что через неделю мне предстоит появиться перед Большим жюри. Он пообещал завтра же прилететь в Нью-Йорк и позвонить мне домой из отеля.

КНИГА IV

Глава 17

За четыре года, прошедшие после самоубийства Джордана, Калли стал правой рукой Гронвелта. Ему уже давно не приходилось считать карты в «башмаке» за столом для блэкджека, он вообще играл крайне редко. Теперь к нему частенько обращались «мистер Кросс». В телефонном табеле отеля он значился как «Ксанаду-два». А главное, Гронвелт вручил Калли «карандаш» — в Вегасе это считалось одним из высших достижений. Росчерком пера он мог даровать бесплатные номера, еду и выпивку своим друзьям и любимым клиентам. Пока он еще не мог в Вегасе все, такое позволялось только владельцам отелей и наиболее влиятельным менеджерам казино, но все шло к тому, что он покорит и эту вершину.

Когда позвонил Мерлин, секретарь нашла мистера Кросса в секции блэкджека, у стола номер три, который вызывал подозрения. Калли пообещал Мерлину, что прилетит в Нью-Йорк и поможет ему. А потом вернулся к прерванному занятию.

Последние три недели стол терял деньги. Теория вероятностей, из которой всегда исходил Гронвелт, такого не допускала. Следовательно, дело было нечисто. Калли следил за столом по монитору, просматривал видеопленки, наблюдал лично за действиями крупье и не мог понять, что происходит. А не разобравшись досконально, не хотелось идти с докладом к Гронвелту. Он чувствовал, что стол просто попал в полосу невезения, но знал, что Гронвелт такого объяснения не примет. Гронвелт ни на мгновение не сомневался, что в долговременной перспективе стол проигрывать не может, теория вероятностей такого не допускала. Если игроки свято верили в удачу, то Гронвелт — в теорию вероятностей. Его столы никогда не проигрывали.

* * *

Переговорив с Мерлином, Калли полностью сосредоточился на третьем столе. Он по праву полагал себя экспертом в нечестной игре, а потому принял окончательное решение: стол попал в полосу невезения. В конце концов, теория вероятностей допускала и такое, пусть в одном случае из миллиона. Свои выводы он изложит Гронвелту, а уж тот пусть решает, что делать.

Калли покинул огромный игорный зал казино, по лестнице поднялся в кафетерий второго этажа и по коридору прошел в административное крыло. Заглянул в свою приемную, чтобы узнать, нет ли для него срочных сообщений, потом пошел к Гронвелту. Секретарь сказала, что Гронвелт в своем люксе. Калли позвонил, и ему предложили прийти.

Калли всегда восторгался комфортом, которым окружил себя Гронвелт. Он занимал большой угловой люкс на втором этаже, путь в который лежал через террасу с бассейном и лужайкой из ярко-зеленой искусственной травы, слишком яркой для тех, кто знал, что обычная не выдерживает под невадским солнцем и неделю. Калли позвонил, высокая дверь открылась, он переступил порог.

Гронвелт был один. В белых фланелевых брюках и рубашке с отложным воротником. Для своего почтенного возраста он выглядел пышущим здоровьем и моложавым. Гронвелт читал. Открытая книга лежала рядом с ним на обтянутом светло-коричневым бархатом диване.

— За столом для блэкджека, который теряет деньги, идет честная игра, — сказал Калли. — Я, во всяком случае, не заметил ничего подозрительного.

— Это невозможно, — возразил Гронвелт. — Ты многому научился за четыре года, и единственное, с чем ты не можешь примириться, это теория вероятностей. Не может стол за три недели проиграть столько денег, если игра идет, как ты говоришь, по-честному.

Калли пожал плечами.

— Так что мне делать?

— Я прикажу менеджеру казино уволить дилеров. Он хочет поставить их за другой стол и посмотреть, что из этого выйдет. Я и так это знаю. Поэтому лучше сразу их уволить.

— Как скажете, — кивнул Калли. — Вы босс. — Он отпил из стакана. — Помните моего друга Мерлина? Который пишет книги?

Гронвелт кивнул.

— Отличный парень.

Калли поставил стакан на столик. Спиртное он не любил, но знал, что Гронвелт терпеть не может пить в одиночку.

— Эта афера, в которой он участвовал, лопнула. Ему нужна моя помощь. На следующей неделе я все равно собирался в Нью-Йорк на встречу с нашими партнерами, поэтому, если вы не возражаете, я улечу завтра.

— Конечно, — кивнул Гронвелт. — Если я смогу чем-то помочь, дай мне знать. Он хороший писатель. — Этим он словно оправдывал свое предложение помочь. Потом добавил: — Мы всегда сможем найти ему здесь работу.

— Спасибо, — поблагодарил Калли. — Но прежде чем уволите этих дилеров, дайте мне еще один шанс. Если вы говорите, что они жульничают, значит, так оно и есть. А я злюсь потому, что не могу ухватить их за руку.

Гронвелт рассмеялся:

— Ладно. Будь я в твоем возрасте, меня бы тоже разбирало любопытство. Вот что я тебе скажу. Распорядись, чтобы сюда принесли видеопленки, и мы вместе их просмотрим. И ты сможешь вылететь в Нью-Йорк со спокойной душой. Идет? Пленки возьми только ночной смены, с восьми вечера до двух часов ночи, чтобы мы захватили пик активности после окончания шоу.

— Почему вы думаете, что они жульничают именно в этот период? — спросил Калли.

— Потому что по-другому просто не может быть, — ответил Гронвелт, а когда Калли снял трубку, добавил: — Позвони в бюро обслуживания и попроси принести нам завтрак.

Они ели и просматривали видеопленки. Калли не чувствовал вкуса еды, так пристально следил он за происходящим на экране. Гронвелт, наоборот, ел медленно и спокойно, запивая стейк отменным красным вином. Картинка на экране застыла: Гронвелт нажал на пульте соответствующую кнопку.

— Ты ничего не заметил? — спросил Гронвелт.

— Нет, — ответил Калли.

— Я тебе подскажу. Питбосс чист. Один дилер тоже, два других нет. И происходит все после завершения шоу. И еще. Нечистые на руки дилеры дают на сдачу и расплачиваются в основном пятидолларовыми фишками. Даже в тех случаях, когда могли бы рассчитываться двадцатипятидолларовыми. Теперь понятно?

Калли покачал головой.

Гронвелт откинулся на спинку дивана. Раскурил огромную гаванскую сигару. Он позволял себе одну в день, обычно после обеда.

— Ты ничего не видишь, потому что все очень уж просто.

Гронвелт позвонил менеджеру казино. Включил видеокамеру, показывающую подозрительный стол. Калли увидел менеджера казино, подошедшего к дилеру. Менеджера сопровождали два сотрудника службы безопасности отеля, невооруженные охранники.

На экране менеджер казино покопался в контейнерах с фишками, стоящих под рукой у дилера, и вытащил пирамидку пятидолларовых фишек. Гронвелт выключил телевизор.

Десятью минутами позже менеджер казино вошел в люкс. Бросил пирамидку пятидолларовых фишек на стол Гронвелта. К изумлению Калли, пирамидка не рассыпалась на отдельные фишки.

Калли взял в руки красный цилиндр. Выглядел он точь-в-точь как пирамидка пятидолларовых фишек, но на самом деле это был цельный полый корпус. Дно подпиралось пружинами. С помощью ножниц, полученных от Гронвелта, Калли удалил дно. Из цилиндра, который выглядел как пирамидка, составленная из десяти красных пятидолларовых фишек, вывалились пять черных фишек, по сто долларов каждая.

— Видишь, как все просто. Человек вступает в игру, отдает дилеру пирамидку пятидолларовых фишек, получает сдачу. Дилер ставит ее перед контейнером со стодолларовыми фишками, по ходу игры загоняет внутрь пять штук. Чуть позже он отдает эту же пирамидку на сдачу, и его сообщник уходит с пятью сотнями. Операция повторяется дважды, доход — тысяча долларов в день, не облагаемых налогом. Так можно и разбогатеть.

— Господи! — выдохнул Калли. — Мне за ними не угнаться.

— Об этом больше не тревожься, — ответил Гронвелт. — Лети в Нью-Йорк, помогай своему приятелю, заканчивай наши дела. Ты повезешь с собой деньги, поэтому загляни ко мне за час до отъезда. А когда вернешься, у меня будут для тебя хорошие новости. Ты наконец-то войдешь в долю, встретишься с важными людьми.

Калли рассмеялся.

— Я не смог раскрыть этот простенький трюк, и меня повышают?

— Почему нет? — пожал плечами Гронвелт. — Тебе пока не хватает опыта и твердости воли.

Глава 18

Калли сидел в салоне первого класса самолета, вылетевшего в Нью-Йорк ночным рейсом, и пил газировку. На его коленях лежал металлический брифкейс, обтянутый кожей и оборудованный сложнейшим замком. Пока Калли держал брифкейс в руках, миллиону долларов, лежащему внутри, ничего не грозило. Сам Калли открыть замок не мог.

В Вегасе Гронвелт сосчитал деньги в присутствии Калли, аккуратно уложил пачки в брифкейс, закрыл крышку, протянул брифкейс Калли. Нью-йоркские партнеры не знали, как и когда они получат деньги. Решение принимал сам Гронвелт. И тем не менее Калли нервничал. Сжимая ручку брифкейса, он думал о последних четырех годах своей жизни. Он прошел долгий путь, многое узнал, но ему предстояло идти дальше и узнавать больше. И Калли прекрасно понимал, что такая жизнь чревата опасностями, ибо играть приходилось по-крупному.

Почему Гронвелт выбрал его? Что увидел в нем Гронвелт? Сумел ли он заглянуть в будущее? Держа металлический брифкейс на коленях, Калли Кросс пытался предугадать свою судьбу. Как просчитывал оставшиеся в «башмаке» карты, как ждал, когда в его руке появится сила, которая обеспечит ему дюжину выигрышных бросков костей.

* * *

Почти четыре года тому назад Гронвелт начал готовить из Калли своего главного помощника. Калли стал его шпионом в «Ксанаду» задолго до приезда Мерлина и Джордана и хорошо справлялся со своей работой. Гронвелт немного разочаровался в Калли, когда тот неожиданно сдружился с Мерлином и Джорданом. Разозлился на него, когда Калли в ту знаменитую ночь переметнулся за столом для баккара на сторону Джордана. Калли полагал, что его карьера в «Ксанаду» рухнула, но неожиданно для него именно тогда Гронвелт и дал ему настоящую работу. Калли часто задавался вопросом: почему?

Первый год Гронвелт продержал Калли за столиком для блэкджека, от которого вроде бы лежал неблизкий путь до позиции «Ксанаду-два». Калли подозревал, что его вновь хотят задействовать в качестве шпиона. Но Гронвелт уготовил ему другую роль. Калли обеспечивал пополнение «черной кассы» казино.

Гронвелт полагал, что те владельцы казино, которые мухлюют с бухгалтерскими книгами, в итоге все равно окажутся в минусе: рано или поздно ФБР обязательно доберется до них. Этот способ сокрытия доходов лежал на поверхности. Кто-то мог проболтаться, кто-то, если совладельцев было пять или шесть, мог остаться недовольным. Итог в любом случае был бы плачевным. Гронвелт разработал куда более эффективную систему. Во всяком случае, так он говорил Калли.

Он знал, что Калли — шулер. Пусть не ас, но без труда работающий со второй картой. То есть верхнюю мог придержать для себя, а сдавать начать со второй. Где-то за час до начала ночной смены Калли вызывали в кабинет Гронвелта, где он и получал подробные инструкции. В определенное время, скажем, в час ночи или в четыре утра, к его столику подойдет человек в определенного цвета пиджаке и сделает несколько ставок в определенной последовательности: скажем, сто, пятьсот и двадцать пять долларов. Этот игрок должен выиграть за несколько часов от десяти до двадцати тысяч долларов. Карты свои он будет выкладывать картинкой вверх, что нехарактерно для играющих по-крупному, и Калли, видя его карты, всегда сможет воспользоваться верхней так, чтобы выигрыш остался за клиентом. Калли не знал, как деньги возвращались к Гронвелту и его партнерам. Он выполнял свою работу, не задавая вопросов. Никогда не открывал рот.

Но с арифметикой у него было все в порядке, так что он подсчитал, что в течение года эти подставные игроки уносили с собой порядка Десяти тысяч долларов в неделю. То есть сумма, с его помощью укрытая от налогов, превысила пятьсот тысяч долларов. Об этих деньгах ничего не знали и некоторые партнеры Гронвелта.

Чтобы потери не бросались в глаза, Гронвелт каждую неделю ставил Калли за другой столик. Он также менял ему смены. Однако Калли волновался из-за того, что менеджер казино обо всем догадается. Если, конечно, Гронвелт не приказал менеджеру не встревать.

Поэтому, чтобы компенсировать потери, Калли использовал свое мастерство против обычных игроков. И три недели спустя Гронвелт вызвал его к себе.

Как обычно, усадил, налил выпить. А потом сказал:

— Калли, заканчивай с этой ерундой. Клиентов обманывать нельзя.

— Я подумал, что вы этого хотели, — ответил Калли, — хотя ничего мне не говорили.

Гронвелт улыбнулся.

— Догадка хорошая. Но необходимости в этом нет. Наши потери маскируются документацией. Тебя застукать не удастся. А если что-то случится, я тебе помогу. Поэтому играй честно. Тогда мы не создадим ситуацию, из которой не сможем выпутаться.

— Манипуляции со второй картой фиксируются на видеопленке? — спросил Калли.

Гронвелт покачал головой.

— Нет, тут ты дока. Проблема не в этом. Разве что Невадская комиссия по играм пошлет парня, который услышит щелчок и свяжет его с тобой. Да, это может случиться, когда ты играешь против одного из моих клиентов, но тогда они подумают, что ты обсчитываешь отель. Так что я выйду из этой истории чистым. Опять же, я получаю информацию о том, когда и куда Невадская комиссия посылает своих людей. Поэтому и назначаю определенное время, когда можно скидывать деньги. А вот когда ты проявляешь инициативу, я не смогу тебя прикрывать. Опять же, ты обманываешь клиента в пользу отеля. Сам видишь, разница большая. Комиссия не роет землю, если в минусе оказываемся мы, а вот с игроками начинается другая песня. Такие конфликты обходятся очень дорого.

— Понятно, — кивнул Калли. — Но на чем же казино делает прибыль?

— Теория вероятностей, — нетерпеливо ответил Гронвелт. — Теория вероятностей никогда не лжет. Мы построили все эти отели на базе теории вероятностей. Мы на ней богатеем. И вдруг я вижу, что твой столик приносит прибыль, тогда как ты сбрасываешь для меня деньги. Такого просто быть не может, если только ты не самый счастливый дилер Вегаса.

Калли последовал приказу, но долго ломал голову над тем, ради чего Гронвелт идет на такие ухищрения. И только позже, став «Ксанаду-два», выяснил детали. Гронвелт обманывал не только государство, но и большинство совладельцев казино. Только тогда он узнал, что клиентов-счастливчиков посылал из Нью-Йорка тайный партнер Гронвелта, некий Сантадио. И эти клиенты думали, что он, Калли, работает на Сантадио, обсчитывая казино. Эти клиенты думали, что они крадут деньги Гронвелта. Так что Гронвелт и его любимый отель обезопасили себя и с этой стороны.

Свою игорную карьеру Гронвелт начал в Стубенвилле, штат Огайо, под прикрытием знаменитой кливлендской мафии, которая полностью контролировала местных политиков. Он держал незаконные игорные заведения и со временем перебрался в Неваду. Но у него осталось чувство провинциального патриотизма. Любой молодой уроженец Стубенвилла, который хотел получить работу в казино Вегаса, приходил к Гронвелту. Бели он не мог устроить просителя в собственном казино, то находил ему место в каком-нибудь другом. Так что уроженцы Стубенвилла работали на Багамах, в Пуэрто-Рико, на Французской Ривьере и даже в Лондоне. А уж в Рено и Вегасе счет шел на сотни. Многие доросли до менеджеров казино и питбоссов. Гронвелт обеспечивал работой целый город.

Конечно, Гронвелт мог завербовать себе шпиона из этих сотен. Более того, менеджер казино «Ксанаду» тоже родился в Стубенвилле. Тогда почему Гронвелт остановил свой выбор на Калли, человеке со стороны, родившемся совсем в другом регионе? Конечно же, Калли не мог не задаться и этим вопросом. Со временем, разбираясь в хитросплетениях управления казино, он понял, что менеджер просто обязан быть в курсе манипуляций Гронвелта. И вот тут Калли все понял. Его выбрали в силу его заменимости. Из него всегда могли сделать козла отпущения.

Ибо Гронвелт, несмотря на его начитанность и страсть к книгам, пользовался репутацией жестокого и беспощадного человека. Его не стоило обманывать, не стоило переходить ему дорогу. За годы, проведенные с Гронвелтом, Калли убедился, что это не пустые слова.

Через год, проведенный за столом для блэкджека, Калли получил кабинет по соседству с кабинетом Гронвелта и должность его специального помощника. Сие означало, что он должен возить босса по городу и сопровождать во время ночных обходов казино, когда Гронвелт тепло приветствовал давних друзей и клиентов, особенно тех, кто приехал издалека. Кроме того, Гронвелт назначил Калли заместителем менеджера казино, чтобы он овладевал методами управления. Калли предстояло установить более тесные отношения с менеджерами смен, питбоссами, простыми дилерами и крупье.

Каждое утро около десяти часов Калли завтракал в люксе Гронвелта. Прежде чем подняться в люкс, он получал у менеджера кассы результаты работы казино за прошедшие двадцать четыре часа. Этот листок он отдавал Гронвелту, садясь за стол, и Гронвелт изучал его за первым куском дыни. Листок содержал минимум информации.

Доход и оборот автоматов подсчитывался раз в неделю. Эти цифры на специальном бланке приносил Гронвелту менеджер казино. Обычно автоматы давали прибыль порядка сто тысяч долларов в неделю. Осечки не бывало. С автоматами казино никогда не проигрывало. Они программировались так, чтобы на выигрыши шла только часть опущенных в них денег. Если прибыль падала, значит, с автоматами химичил кто-то из нечистых на руку сотрудников казино.

В других играх — в кости, блэкджек и особенно баккара — это правило не срабатывало. Здесь доход казино обычно составлял шестнадцать процентов оборота. Но удача могла отворачиваться от казино. Главную опасность представлял стол для баккара, в том случае если кому-то из крупных игроков начинала идти карта.

Стол для баккара давал дикий разброс. Случалось, что потери перекрывали прибыль всех остальных секций казино. А бывало, что из недели в неделю стол приносил огромный доход. Калли не сомневался, что Гронвелт показывает не всю прибыль, которую приносил стол для баккара, но не знал, как это делается. Но после одной ночи, когда гости из Южной Америки проигрались в баккара по-крупному, заметил, что цифры на листочке заметно занижены.

Кошмар каждого казино — удача, схваченная игроками за хвост. В истории Лас-Вегаса есть примеры, когда столы для игры в кости неделями приносили сплошные убытки и менеджеры казино радовались, если по итогам дня удавалось выйти в ноль. Иногда даже игроки в блэкджек три или четыре дня подряд брали верх над казино. В рулетку проигрышный для казино день выпадал не чаще раза в месяц.

Управление казино требовало определенных навыков. Их приобретение обеспечивали соответствующая литература, опытные наставники и время. Под руководством Гронвелта Калли узнал многое из того, о чем не пишут в учебниках.

Гронвелт убедил всех, что он не верит в удачу. Что его единственный бог — теория вероятностей. Через два года после открытия казино «Ксанаду» попало в полосу неудач. Три недели казино оставалось в минусе, и убытки составили почти миллион долларов. Гронвелт уволил всех, кроме менеджера казино, уроженца Стубенвилла.

И принятые меры возымели действие. После полной замены персонала каждый день для казино стал выигрышным. Из ежедневной прибыли казино пятьдесят кусков уходили на компенсацию расходов отеля. И, по информации Калли, «Ксанаду» каждый год заканчивало с прибылью. Даже без тех денег, которые Гронвелт утаивал от государства и партнеров.

В тот год, когда Калли стоял за столом для блэкджека и помогал Гронвелту уводить деньги на сторону, в нем даже не шевельнулось желание заработать что-нибудь и для себя. В конце концов, раз это так просто, почему бы не найти приятеля, которому с его помощью улыбнется удача? Но Калли понимал, что такая ошибка будет роковой. И он рассчитывал на более крупный выигрыш, чем сотня-другая баксов. Он чувствовал, что Гронвелт тяготится одиночеством, что ему нужен друг, близкий человек. Калли постарался стать таким другом. И его усилия не пропали даром.

Дважды в месяц Гронвелт брал Калли в Лос-Анджелес, где они вместе прочесывали антикварные магазины в поисках старинных золотых часов, фотографий старого Лос-Анджелеса и Вегаса в золоченых рамках. Они покупали старинные ручные кофемолки, древние игрушечные автомобили, детские копилки в виде локомотивов и церквей, изготовленные в прошлом веке, китайские куклы, викторианские шкатулки для драгоценностей, шарфы из кружева, посеревшие от времени, нормандские кружки для эля.

Все эти вещицы стоили не меньше ста долларов, но редко больше двухсот. Каждый из таких набегов обходился Гронвелту в несколько тысяч долларов. Потом они обедали в одном из лучших ресторанов Лос-Анджелеса, ночевали в отеле «Беверли-Хиллз» и утренним самолетом возвращались в Вегас. Калли приносил чемодан с покупками в магазин сувениров отеля, где их раскладывали по подарочным коробкам и отправляли в люкс Гронвелта. И Гронвелт едва ли не каждую ночь брал с собой один из подарков, чтобы вручить какому-нибудь техасскому нефтедобытчику или нью-йоркскому фабриканту верхней одежды, каждый год оставляющим на столах казино от пятидесяти до ста тысяч долларов.

Обаяние, которым лучился в такие моменты Гронвелт, поражало Калли. Он раскрывал коробочку, доставал старинные золотые часы и говорил игроку: «Я был в Лос-Анджелесе, увидел эти часы и подумал о тебе. Их отрегулировали и почистили, так что теперь они должны показывать точное время. Мне сказали, что они изготовлены в 1870 году, но кто знает? Антиквары такие мошенники».

У игрока не оставалось сомнений в том, что владелец казино действительно вспомнил о нем, а часы стоят больших денег. Такие подарки создавали ощущение близкой дружбы. Стоит ли говорить, в какое казино направлял стопы этот игрок, в очередной раз прилетая в Лас-Вегас.

Часто пользовался Гронвелт и «карандашом». Разумеется, крупные игроки номер, еду и питье получали бесплатно. Но Гронвелт не отказывал в этом и богачам, которые играли пятидолларовыми фишками. Умел он выращивать из таких клиентов больших игроков.

Преподал Гронвелт Калли и еще один урок: не обманывать молоденьких женщин. В этом вопросе Гронвелт не признавал компромиссов. И устроил Калли выволочку: «Какого черта ты лишаешь их честно заработанных денег? Ты что, мелкий воришка? Ты залезаешь в их кошельки и вытаскиваешь мелочь, которая там лежит! Что ты за человек? Ты мог бы украсть их автомобиль? Мог бы гостем войти в их дом и умыкнуть столовое серебро? Так почему ты не платишь, попользовавшись их „киской“? Это их единственный капитал, особенно если они красивы. И помни, как только ты сунул ей „пчелку“, ты с ней в полном расчете. Ты свободен. Никакой романтики. Никаких разговоров о замужестве и разводе с прежней женой. Никто не попросит тебя одолжить тысячу баксов. Или хранить верность. Учти, за пять „пчелок“ они всегда будут к твоим услугам, даже в день свадьбы».

Калли удивил этот взрыв эмоций. Вероятно, Гронвелт знал о его похождениях, но Калли видел, что душа женщины, в отличие от него, осталась для Гронвелта потемками. Гронвелт не понимал их мазохизма, их желания, потребности быть обманутыми. Но возражать он не стал. Лишь сухо ответил: «Не все так просто, как вы говорите. С некоторыми не поможет и тысяча „пчелок“».

Вновь Гронвелт удивил его: рассмеялся и согласился. Даже рассказал забавную историю про себя. Когда «Ксанаду» только открылся, в казино приезжала техасская мультимиллионерша. Он подарил ей старинный японский веер за пятьдесят долларов. Техасская дама, миловидная, лет сорока вдова, влюбилась в него. Будучи на десять лет старше, он предпочитал более молодых женщин, но из чувства долга перед казино однажды пригласил ее в свой люкс и оттрахал. А когда она уходила, то ли по привычке, то ли ради шутки сунул ей «пчелку» и сказал, чтобы она купила себе подарок. Гронвелт и сейчас не мог сказать, почему он так поступил.

Техасская миллионерша взглянула на «пчелку», сунула в бумажник и радостно поблагодарила его. Она продолжала играть в казино, но любовь прошла.

Три года спустя Гронвелт искал инвесторов для строительства нового крыла отеля: номеров катастрофически не хватало. «Игроки играют, где срут, — говорил он. — Они не болтаются по городу. Им надо дать хорошее шоу, бар, несколько ресторанов. Их надо продержать под крышей первые сорок восемь часов. Потом они сами никуда не уйдут».

Обратился он и к техасской миллионерше. Она согласно кивнула. Выписала чек и протянула его Гронвелту с милой улыбкой. Она вкладывала в строительство нового крыла сто долларов. «Мораль этой истории такова, — заключил Гронвелт. — Нельзя держать умную богатую даму за тупую бедную телку».

* * *

Иногда, оказавшись в Лос-Анджелесе, Гронвелт шел в букинистические магазины. Но обычно летал в Чикаго, на аукционы старых книг. Он собрал прекрасную коллекцию, занимавшую специальный шкаф в его люксе. Когда Калли первый раз вошел в свой новый кабинет, он обнаружил подарок от Гронвелта: первое издание книги об азартных играх, появившееся на прилавках в 1847 году. Калли прочитал книгу с интересом и некоторое время держал на столе. Потом, не зная, что с ней делать, пришел к Гронвелту и отдал ему книгу со словами: «Спасибо за подарок, но, боюсь, проку от него мне не будет». Гронвелт кивнул и ничего не сказал. Калли почувствовал, что старик в нем несколько разочаровался, но, как ни странно, этот поступок еще больше укрепил их отношения. Несколькими днями позже он увидел, что книга уже стоит в специальном шкафу Гронвелта. Он понял, что не допустил ошибки, почувствовал, что Гронвелт своим подарком доказывал искренность своих симпатий с нему, пусть выбор и оказался неудачным.

Калли взял за правило присутствовать при пересчете фишек, который проводился трижды в сутки. Он составлял компанию менеджерам секций, когда они пересчитывали фишки на столах для игры в кости, блэкджек, баккара. Он даже заходил в кассу казино, чтобы сосчитать оставшиеся там фишки. Менеджер кассы, как казалось Калли, немного нервничал, но он полагал, что причина тому — его подозрительность, потому что сумма наличных, расписок и фишек всегда сходилась. И менеджер казино многие годы работал с Гронвелтом и считался одним из его доверенных лиц.

Но однажды, подчиняясь какому-то импульсу, Калли решил достать из сейфа контейнеры с фишками. Что его побудило это сделать, он так и не понял. Но когда металлические контейнеры вынесли из темноты сейфа на свет и тщательно проверили их содержимое, выяснилось, что два контейнера заполнены фальшивыми фишками. В них стояли полые черные цилиндры, внешне напоминающие пирамидки стодолларовых фишек. Стояли они в самой глубине сейфа, никогда не использовались, так что при регулярных пересчетах легко сходили за настоящие фишки. Менеджер кассы от этой находки пришел в ужас, но они оба знали, что без его ведома такой трюк прокрутить не могли. Калли снял трубку и позвонил Гронвелту. Тот немедленно спустился в игорный зал и осмотрел фишки. В каждом контейнере их обычно стояло на пятьдесят тысяч. Гронвелт ткнул пальцем в грудь менеджера казино. Лицо его побелело от ярости, но голос оставался ровным и спокойным:

— Чтоб ноги твоей здесь не было! — Потом он повернулся к Калли: — Пусть сдаст тебе по описи все ключи. Немедленно пригласи ко мне менеджеров секций всех трех смен. Мне без разницы, где они сейчас. Те, кто в отпуске, пусть возвращаются в Вегас и сразу заходят ко мне. — И Гронвелт твердым шагом вышел из кассы.

Пока менеджер передавал Калли ключи, в кассу зашли двое мужчин, которых Калли никогда раньше не видел. А вот менеджер казино, похоже, их знал, потому что затрясся, как лист на ветру.

Мужчины кивнули ему, он — им.

— Когда закончишь, босс хочет видеть тебя в своем кабинете, — процедил один.

Калли они оба игнорировали. Он вновь снял трубку и позвонил Гронвелту:

— Пришли двое парней, говорят, что они от вас.

— Совершенно верно, — ледяным голосом ответил Гронвелт.

— Хотел удостовериться, — пояснил Калли.

— Дельная мысль. — Голос Гронвелта помягчел. — И ты хорошо поработал. — Пауза. — Остальное — не твое дело, Калли. Забудь об этом. Ты понимаешь? — В его голосе даже послышалась печаль.

Несколько дней менеджера кассы видели слоняющимся по Вегасу, а потом он исчез. Через месяц Калли узнал, что его жена подала заявление в полицию, поскольку у нее пропал муж.

Поначалу он не хотел признавать очевидное, несмотря на разговоры о том, что менеджера кассы давно похоронили в пустыне. Он не решался спросить Гронвелта, а Гронвелт этой темы не касался. Оно и к лучшему. Калли не хотелось думать о том, что его хорошая работа привела к тому, что менеджера казино закопали в песок.

* * *

Казино Вегаса по традиции окружали иностранцев особенно теплой заботой. Хотя тут явно прослеживались «национальные» различия. Англичан списали со счетов, несмотря на то что в девятнадцатом столетии именно они оставляли на игорных столах наиболее крупные суммы. С распадом Британской империи пропали и ее игроки. Индийские, австралийские, африканские, канадские миллионы больше не оседали в сейфах воротил игорного бизнеса. Англия превратилась в бедную страну, самые богатые представители которой думали только о том, как бы заплатить налоги и сохранить свои поместья. Те немногие, кто мог позволить себе играть, предпочитали аристократические клубы Франции, Германии и родного Лондона.

Французы в Вегасе тоже не котировались. Французы редко путешествовали и терпеть не могли двойного зеро на вегасской рулетке.

Но немцев и итальянцев обхаживали. Набиравшая силу послевоенная экономика Германии плодила миллионеров, и немцы любили путешествовать, любили играть, любили вегасских женщин. Сама атмосфера Вегаса нравилась тевтонской душе, будила воспоминания об Octoberfest,[8] а может, и о Götterdämmerung.[9] Немцы играли весело и умело.

Уважали в Вегасе и итальянских миллионеров. Напиваясь, они не могли усидеть на месте, перескакивая от стола к столу. Шлюхам, нанятым казино, иной раз удавалось удержать их в городе на шесть-семь дней. Денег у них было немерено, потому что они не платили подоходный налог. Так что немалая доля бюджета Итальянской республики оставалась на столах казино. Вегасские девушки любили итальянских миллионеров за дорогие подарки и необузданную энергию, с которой они делали крупные ставки на столе для игры в кости.

Еще выше ценились мексиканские и южноамериканские игроки. Никто не знал, что действительно происходило в Южной Америке, но туда посылались специальные самолеты, которые привозили в Вегас миллионеров пампасов. Эти господа, оставляющие на столах для баккара миллионы шкур крупного рогатого скота, все получали бесплатно. Они приезжали с женами и любовницами, с подрастающими сыновьями, которые тоже хотели поучаствовать в мужских играх. Южноамериканцы были любимцами вегасских девушек. Конечно, они проигрывали итальянцам во внешнем лоске, но брали верх неуемным сексуальным аппетитом. Однажды, когда Калли находился в кабинете Гронвелта, пришел менеджер казино, у которого возникла необычная проблема. Один южноамериканец, из самых крупных игроков, пожелал, чтобы ему в люкс прислали восемь девушек, блондинок, рыженьких, но не брюнеток, и ростом не ниже пяти футов и шести дюймов.

— И когда он хочет их видеть? — холодно спросил Гронвелт.

— В пять часов, — ответил менеджер. — Потом он хочет пообедать с ними и продержать у себя всю ночь.

Гронвелт даже не улыбнулся.

— Сколько это будет стоить?

— Примерно три тысячи, — ответил менеджер казино. — Девочки знают, что они получат от него деньги, чтобы поиграть на рулетке и в баккара.

— Хорошо, пусть все будет, как он хочет, — кивнул Гронвелт. — Только скажи девушкам, что они должны удержать его в отеле. Я не хочу, чтобы он сорил деньгами на Стрип.

Когда менеджер казино уже повернулся, чтобы уйти, Гронвелт спросил:

— Что он собирается делать с восемью женщинами?

Менеджер пожал плечами.

— Я задал ему тот же вопрос. Он сказал, что с ним будет его сын.

Вот тут Гронвелт улыбнулся.

— Я это называю отцовской гордостью. — После ухода менеджера он, покачав головой, добавил: — Помни, они играют, где срут и трахаются. Когда отец умрет, сын будет приезжать сюда. За три штуки он получит ночь, которую никогда не забудет. Черт, да он оставит в «Ксанаду» миллион долларов, если в его стране не произойдет очередная революция.

Но главным призом, бесценным бриллиантом в каждом казино Вегаса считались японцы. Вот уж кто играл, не считая денег, и в Вегас они всегда прибывали группами. Руководители крупнейших корпораций приезжали, чтобы играть на укрытые от налогообложения доллары, и за три-четыре дня оставляли в казино многие миллионы. Именно Калли заманил в «Ксанаду» одного из самых желанных японцев.

Калли завел легкий роман с танцовщицей-японкой из «Восточного шоу» одного из отелей Стрип. В свободные вечера они ходили в кино, а потом трахались у нее на квартире. Девушку звали Дейзи (японское имя выговорить не представлялось возможным). В Вегасе она провела пять лет из своих неполных двадцати. Танцевала потрясающе, поражала изяществом и подумывала о том, чтобы подрезать веки, чтобы избавиться от раскосости, и надуть силиконом груди. Калли пришел в ужас и сказал, что этим она лишится своеобразия. Дейзи прислушалась к нему лишь после того, как он выразил неподдельный восторг ее крохотными, похожими на бутоны, сисечками.

Они стали такими закадычными друзьями, что по утрам, если он оставался на ночь, она учила его японскому. На завтрак кормила супом, а когда он протестовал, говорила, что в Японии все завтракают супом, а в ее деревне, расположенной неподалеку от Токио, сварить суп лучше ее не мог никто. Калли признал, что суп не только очень вкусный, но и весьма полезен для желудка после утомительной ночи пьянства и любви.

Именно Дейзи рассказала ему о том, что один из самых известных промышленников Японии собирается посетить Вегас. Родственники Дейзи присылали ей по почте японские газеты: девушка скучала по родине и обожала читать про Японию. В одной из газет она и прочитала интервью мистера Фуммиро, который собрался в Америку, чтобы открыть отделение своей компании, производящей телевизионную аппаратуру. Дейзи добавила, что мистер Фуммиро известен в Японии как очень азартный игрок и обязательно завернет в Вегас. Сообщила, что мистер Фуммиро — первоклассный пианист, который учился в Европе и наверняка стал бы профессиональным музыкантом, если бы отец не приказал ему взять на себя руководство семейной фирмой.

В тот же день Калли привел Дейзи в свой кабинет и продиктовал письмо, которое она написала на бланке отеля. Благодаря Дейзи текст письма полностью соответствовал японским канонам вежливости.

В письме Калли приглашал мистера Фуммиро стать почетным гостем отеля «Ксанаду», приехать в удобное ему время и остаться на любой срок. Он также предложил мистеру Фуммиро взять с собой сколько угодно гостей, включая, если будет на то его желание, деловых партнеров из США. Очень деликатно Дейзи дала понять, что проживание не будет стоить мистеру Фуммиро ни цента. Даже театрализованные шоу он сможет смотреть бесплатно. Прежде чем отправить письмо, Калли получил одобрение Гронвелта, поскольку его «карандашного» права на столь большие расходы не хватало. Калли опасался, что Гронвелт сам подпишет письмо, но этого не произошло. То есть официально японцы в случае их приезда становились гостями Калли. А он — их «хозяином».

Ответ пришел через три недели. За это время Калли многому научился от Дейзи. Узнал, что разговаривать с японским клиентом нужно с улыбкой на лице. Выказывать свое доброе отношение — как голосом, так и жестами. По словам Дейзи, легкое шипение в голосе японца означало, что он злится, и это следовало расценивать как сигнал опасности. Как дребезжание погремушек гремучей змеи. Калли вспомнил шипение в голосе японских злодеев из фильмов времен Второй мировой войны. Он-то думал, что это одна из режиссерских находок.

Через три недели после отправки письма Калли позвонили из лос-анджелесского представительства компании мистера Фуммиро. Сможет ли отель «Ксанаду» зарезервировать два люкса для мистера Фуммиро, президента «Джапан уордвайд сейлз компани», и его исполнительного вице-президента мистера Ниигеты? Плюс десять номеров для сопровождающих лиц? Калли ответил, что люксы и номера будут зарезервированы. Потом, подпрыгивая от радости, позвонил Дейзи и сказал, что через несколько дней они проедутся по магазинам. Он также сказал, что закажет сопровождающим лицам люксы, чтобы создать им максимум удобств. Дейзи ответила, что делать этого не надо. Иначе мистер Фуммиро потеряет лицо: не следует его подчиненным жить точно в таких же условиях. Калли попросил Дейзи слетать в Лос-Анджелес и купить кимоно, которые мистер Фуммиро мог бы носить в уединении своего люкса. Дейзи и тут остановила его. Мистер Фуммиро гордился тем, что перенял западный образ жизни, и такой подарок мог его оскорбить, хотя в уединении своего дома он наверняка носил традиционные японские одежды. Калли, стремящийся к тому, чтобы предугадать все желания японца, предложил Дейзи стать переводчицей мистера Фуммиро и компаньоном за обеденным столом. Дейзи рассмеялась и ответила, что этого мистеру Фуммиро точно не надо. Он останется крайне недоволен, если всю поездку рядом с ним будет находиться американка японского происхождения.

Калли согласился с ней во всем. Но на одном настоял. Сказал Дейзи, что в течение трехдневного пребывания мистера Фуммиро в «Ксанаду» она будет готовить ему японский суп. А он, Калли, приезжать за супом каждое утро, чтобы мистер Фуммиро мог съесть его на завтрак. Дейзи застонала, но согласилась.

Во второй половине того же дня Калли позвонил Гронвелт:

— За каким чертом в люксе четыре-десять кабинетный рояль? Мне только что позвонил управляющий отелем. Он сказал, что ты ни с кем ничего не согласовывал и доставил массу хлопот.

Калли объяснил особые вкусы мистера Фуммиро. Гронвелт хмыкнул.

— Возьми мой «Роллс», когда поедешь за ним в аэропорт.

Этот автомобиль использовался только для встречи самых богатых из техасских миллионеров и любимых клиентов Гронвелта, для которых он сам выступал в роли «хозяина».

На следующий день Калли прибыл в аэропорт на «Роллсе» в сопровождении двух «Кадиллаков». По особой договоренности, автомобили выкатились прямо на летное поле, чтобы гостям не пришлось проходить через аэровокзал. Он приветствовал мистера Фуммиро, как только тот спустился по трапу.

Японцы выделялись не только лицами, но и одеждой. Все были в черных деловых костюмах, достаточно плохо, по западным стандартам, сшитых, белых рубашках и черных галстуках. Выглядели они как туристическая группа, составленная из мелких клерков, а не как руководители одного из богатейших и могущественных промышленных конгломератов Японии.

Мистера Фуммиро Калли выделил без труда. Для японца его отличал очень высокий рост — добрых пять футов и десять дюймов. Не обделила его природа и шириной плеч. Японца выдавали в нем только прямые черные волосы и раскосые глаза. Он напоминал голливудского киноактера, загримированного под восточного человека. На мгновение у Калли мелькнула мысль, что все это тщательно спланированный обман.

Из сопровождающих только один держался вблизи Фуммиро. Пониже ростом, коренастый, с большущими зубами. Такими японцев изображали на карикатурах. Остальные были маленькими и худенькими. Каждый нес с собой черный брифкейс.

Калли протянул руку мистеру Фуммиро:

— Я Калли Кросс из отеля «Ксанаду». Добро пожаловать в Лас-Вегас.

Мистер Фуммиро ответил ослепительной улыбкой, продемонстрировав великолепные белые зубы. По-английски он говорил с едва заметным акцентом:

— Очень рад нашему знакомству.

Зубастого японца он представил как мистера Ниигету, невнятно пробормотал фамилии остальных. Все церемониально пожали Калли руку. Он собрал у них багажные квитанции и заверил, что вещи доставят в отель.

Проводил их к ожидающим автомобилям. Он сам, Фуммиро и Ниигета сели в «Роллс», остальные японцы расселись по «Кадиллакам». По пути в отель Калли сообщил дорогим гостям, что с кредитом все обговорено. Фуммиро похлопал по брифкейсу Ниигеты и ответил на чуть ломаном английском: «Мы привезли с собой наличные деньги». Оба японца улыбнулись Калли. Калли ответил тем же. Он помнил совет Дейзи и улыбался чуть ли не после каждой фразы, рассказывая о том, как их устроят в отеле, и о шоу, которые они могли посмотреть в Вегасе. Хотел было предложить женскую компанию, но в последний момент интуиция подсказала, что без этого лучше обойтись.

В отеле он сразу повел японцев в их апартаменты, велев дежурному портье принести регистрационные карточки. Их всех поселили на одном этаже, люксы Фуммиро и Ниигеты сообщались через общую дверь. Фуммиро осмотрел все номера, и Калли заметил удовлетворенную улыбку, промелькнувшую на его лице, когда он убедился, что его люкс на порядок лучше других. Глаза Фуммиро радостно загорелись, когда он увидел кабинетный рояль. Тут же подсел к нему, пробежался пальцами по клавишам, прислушался. Калли оставалось только надеяться, что рояль настроен. Он в этом совершенно не разбирался, но Фуммиро энергично кивнул и улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Очень хорошо, большое спасибо, — и от души пожал руку Калли.

Потом Фуммиро попросил Ниигету открыть брифкейс. Глаза Калли чуть не вылезли из орбит. Кейс заполняли аккуратно переложенные бумагой пачки долларов.

— Мы хотели бы положить это на депозит в вашей кассе, — сказал Фуммиро. — И брать деньги по необходимости.

— Как вам будет угодно, — ответил Калли.

Ниигета захлопнул брифкейс, и вдвоем они вернулись в казино, оставив Фуммиро в его люксе.

Они прошли в кабинет менеджера казино, где деньги пересчитали. Японцы привезли с собой пятьсот тысяч долларов. Калли проследил, чтобы Ниигета получил составленную по всем правилам расписку. Менеджер казино пообещал позаботиться о том, чтобы все питбоссы и наблюдатели узнавали Фуммиро и Ниигету, то есть двум японцам оставалось только поднять палец и попросить фишки. Маркер им бы принесли позже. Без суеты, не мешая играть. Таким образом, принимать их собирались как королевских особ. Только знатность определялась не происхождением, а деньгами.

Следующие три дня ранним утром Калли отправлялся к Дейзи за супом. Бюро обслуживания получило указание точно сообщать, в какое время мистер Фуммиро заказывал завтрак. Калли выжидал час, а потом стучал в дверь, чтобы пожелать доброго утра. Фуммиро обычно уже сидел за роялем, с удовольствием играл, а на столе за его спиной стояла пустая супница. На этих утренних встречах Калли договаривался об экскурсиях и шоу, которые хотели бы посмотреть в этот день мистер Фуммиро и его друзья. Мистер Фуммиро всегда улыбался и вежливо благодарил. В какой-то момент через общую дверь из своего люкса появлялся Ниигета, чтобы тоже поблагодарить Калли и отметить вкусовые качества супа, тарелка которого, похоже, перепадала и ему. Калли помнил, что надо улыбаться и кивать, как это делали японцы.

За три дня японцы тайфуном пронеслись по казино Вегаса. Вместе ходили и вместе играли за одним столом для баккара. Когда «башмак» попадал к Фуммиро, все делали максимальные ставки на Банкомета. Иногда им улыбалась удача, к счастью, не в «Ксанаду». Играли они только в баккара, и Фуммиро хлопал руками по бокам «башмака», когда открывал себе восьмерку или девятку. Играл он очень азартно, и выигрыш при двухтысячной ставке сопровождался бурей восторга. Калли это удивляло. Он знал, что состояние Фуммиро превышало полмиллиарда долларов. Так почему такая мелочь (пусть это был и предел Вегаса) вызывала у него столь бурную радость?

Только однажды сквозь улыбающуюся маску Фуммиро проглянула сталь. Случилось это, когда Ниигета поставил на Игрока в тот самый момент, когда карты метал Фуммиро. Он выразительно посмотрел на своего вице-президента, изогнул бровь, что-то сказал по-японски. Впервые Калли уловил в его голосе шипение, о котором предупреждала Дейзи. Ниигета что-то забормотал, извиняясь, и немедленно переложил свои деньги на поле Банкомета, чтобы играть вместе с Фумиро.

Результатами визита остались довольны все. Фуммиро и его команда улетели в Японию, разбогатев на сто тысяч долларов, но при этом в «Ксанаду» они проиграли двести тысяч, компенсировав потери в других казино. Они стали очередной легендой Вегаса. Еще бы, десять человек в черных костюмах, строем входящие в казино, словно могильщики, явившиеся, чтобы взять кассу. Менеджер секции баккара узнавал у водителя «Роллса», куда направляются японцы, и звонил питбоссу соответствующего казино, чтобы их встречали по высшему разряду. Все питбоссы делились информацией. Именно так Калли узнал, что Ниигета охоч до женщин и в других отелях трахает первоклассных шлюх. Сие означало, что по какой-то причине он не хочет, чтобы Фуммиро знал, что шлюх он предпочитает столу для баккара.

Калли лично отвез их в аэропорт, откуда они улетели в Лос-Анджелес. Фуммиро от лица Гронвелта он подарил старинные золотые часы. Один раз Гронвелт остановился около стола, за которым обедали японцы, чтобы лично познакомиться с мистером Фуммиро и засвидетельствовать ему свое почтение.

Фуммиро искренне поблагодарил Калли, а потом тому пришлось пройти через привычный ритуал рукопожатий и улыбок, пока наконец они не поднялись по трапу. Калли поспешил в отель, первым делом приказал убрать рояль из люкса Фуммиро, а затем направился в кабинет Гронвелта. Гронвелт тепло пожал ему руку и похлопал по плечу.

— За все мои годы в Вегасе я могу припомнить лишь несколько случаев, когда кто-нибудь справлялся с обязанностью «хозяина» так же блестяще, как ты. Откуда ты узнал насчет супа на завтрак?

— От одной милой девчушки по имени Дейзи. Не будете возражать, если я куплю ей подарок от отеля?

— На тысячу долларов, — ответил Гронвелт. — Ты установил отличный контакт с этими японцами. Поддерживай его. Рождественские подарки, приглашения и все такое. С этим Фуммиро стоит иметь дело.

Калли нахмурился.

— Я как-то сомневался насчет девочек. Вы знаете, Фуммиро — отличный парень, но мне не хотелось при первой же встрече касаться этой темы, требующей определенной степени близости.

Гронвелт кивнул.

— Ты поступил правильно. Не волнуйся, он вернется. А если захочет девочку, то попросит. Те, кто зарабатывает такие деньги, не боятся задавать вопросы.

* * *

Как обычно, Гронвелт не ошибся. Три месяца спустя Фуммиро вернулся и во время программы шоу-кабаре осведомился насчет одной длинноногой светловолосой танцовщицы. Калли знал, что она отвечает согласием на такие предложения, несмотря на то что вышла замуж за дилера из «Сэндз». После шоу он позвонил режиссеру сцены, чтобы тот сказал девушке, что он и мистер Фуммиро хотят выпить с ней по бокалу шампанского. Они выпили, и Фуммиро пригласил девушку на обед. Девушка вопросительно взглянула на Калли. Тот кивнул. И оставил их наедине. Прошел в кабинет, вновь позвонил менеджеру сцены, чтобы он договорился о замене на полуночное шоу. Утром после завтрака Калли не стал подниматься в люкс Фуммиро. Днем позвонил девушке домой, чтобы сказать, что она может не участвовать в шоу до отъезда Фуммиро.

В последующие приезды японцев срабатывала та же схема. К тому времени Дейзи научила одного из шеф-поваров «Ксанаду» готовить японский суп, и его внесли в обширное меню завтрака. Случайно Калли узнал, что Фуммиро всегда смотрит давно идущий по телевидению сериал-вестерн. Особенно ему нравилась блондинка, которая играла роль очень женственной, очень наивной танцовщицы. Вот тут Калли осенило. Через своих киношных знакомых он связался с блондинкой, которую звали Линда Парсонс. Слетал в Лос-Анджелес, пригласил Линду на ленч, рассказал о страсти, которой пылал Фуммиро к ней и ее сериалу, о том, как он приезжал в «Ксанаду» с миллионом долларов в брифкейсе, который иногда проигрывал за столом для баккара за какие-то три дня. Калли видел, как в ее глазах вспыхнула детская жадность. И она сказала Калли, что с радостью прилетит в Вегас, когда Фуммиро вновь будет гостем «Ксанаду».

Месяцем позже Фуммиро и Ниигета прилетели на четыре дня. Калли тут же сообщил Фуммиро, что Линда Парсонс хотела бы с ним встретиться. Фуммиро оживился. Попросил Калли позвонить девушке. Тот обещал, не сказав, что уже договорился с Линдой о ее приезде во второй половине следующего дня. В ту ночь возбужденный Фуммиро играл как безумец, оставив на столе больше трехсот тысяч долларов.

Наутро он отправился покупать себе синий костюм. По ему только ведомой причине Фуммиро думал, что синие костюмы — верх американской элегантности. Калли договорился с управляющим бутика Сая Дивора в «Сэндз», чтобы выбранный мистером Фуммиро костюм подогнали по фигуре и вручили клиенту в тот же день. С японцем он послал одну из своих помощниц, чтобы та на месте улаживала возникающие проблемы.

Но Линда Парсонс успела на более ранний рейс и прилетела в Вегас до полудня. Калли встретил ее, привез в отель. Она хотела принять душ, подкраситься и переодеться перед встречей с Фуммиро, поэтому Калли оставил ее в люксе Ниигеты, предположив, что тот отправился со своим боссом. И чуть не совершил фатальной ошибки.

Попрощавшись на время с Линдой, Калли вернулся в свой кабинет и попытался найти Фуммиро. Но тот уже уехал из бутика и, должно быть, заглянул в одно из казино, расположенных по пути. Разыскать его никак не удавалось. Через час ему позвонила Линда Парсонс. В голосе звучало некоторое недоумение.

— Не мог бы ты заглянуть сюда? У меня языковые проблемы с твоим приятелем.

Вопросов Калли задавать не стал. Фуммиро отлично говорил по-английски. Значит, у него была причина прикинуться, что он не знает языка. Возможно, он разочаровался в девушке. Калли заметил, что годков Линде побольше, чем ее героине. А может, Линда чем-то оскорбила Фуммиро. Японцы такие чувствительные.

Но дверь в люкс ему открыл Ниигета. Держался он очень гордо. И тут же Линда Парсонс вышла из ванной в кимоно, расшитом золотыми драконами.

— Святой боже! — выдохнул Калли.

Линда одарила его грустной улыбкой.

— Ну и навешал ты мне лапши на уши. Он не застенчивый, не красавец и не говорит по-английски. Надеюсь, что он хотя бы богат.

Ниигета радостно улыбался и даже поклонился Линде, пока она говорила. В том, что он не понимает ни слова, сомнений быть не могло.

— Ты ему дала? — в отчаянии спросил Калли.

Линда скорчила гримаску.

— Он бегал за мной по всему люксу. Я-то надеялась на романтический вечер с цветами и скрипками, но не могла отогнать его. Поэтому решила: почему нет? Если он такой озабоченный, пусть все будет, как он хочет. Так что я ему дала.

Калли покачал головой.

— Ты дала не тому японцу.

На лице Линды отразились шок и ужас. А потом она расхохоталась. Смех очень ей шел. Смеясь, она упала на диван. Полы кимоно разошлись, обнажив белоснежные бедра. Она совершенно очаровала Калли, но ситуация приняла слишком серьезный оборот. Он снял трубку и позвонил Дейзи. Едва услышав его голос, Дейзи выпалила: «Никакого супа». Калли сказал, что ему не до шуток, и попросил ее как можно быстрее приехать в отель. Потом позвонил Гронвелту и объяснил, что случилось. Гронвелт сказал, что сейчас придет. Калли оставалось лишь молиться, что Фуммиро увлечется игрой.

Пятнадцать минут спустя все собрались в люксе Ниигеты. Линда, все еще улыбаясь, прошла за стойку бара, налила по стакану Калли, Ниигете и себе. Гронвелт старался ее успокоить:

— Мне очень жаль, что все так вышло. Но проявите немного терпения. Мы все уладим. — Он повернулся к Дейзи: — В точности объясни ситуацию мистеру Ниигете. Скажи, что это женщина мистера Фуммиро. Что она приняла его за мистера Фуммиро. Что мистер Фуммиро влюблен в нее и поехал в город, чтобы купить новый костюм, в котором хотел встретить ее.

Ниигета слушал очень внимательно с привычной улыбкой на лице. Но в его глазах появилась тревога. Он задал Дейзи вопрос, и Калли уловил в его голосе шипение. Дейзи что-то затараторила в ответ. Она продолжала улыбаться, тогда как с лица Ниигеты улыбка медленно сползала. Когда же она замолчала, он рухнул на ковер, потеряв сознание.

Дейзи схватила бутылку виски, плеснула в рот Ниигете, потом с помощью Калли подняла и усадила его на диван. Ниигета, заламывая руки, начал что-то объяснять Дейзи. Гронвелт спросил, о чем он говорит. Дейзи пожала плечами.

— Он говорит, что его карьера рухнула. Он говорит, что теперь мистер Фуммиро выгонит его вон. Что своим поступком он жестоко оскорбил мистера Фуммиро.

Гронвелт кивнул.

— Тогда предложи ему держать язык за зубами. Скажи, что я на день отправлю его в больницу под тем предлогом, что ему стало нехорошо, а потом он улетит в Лос-Анджелес для более квалифицированного лечения. И пусть никому и никогда ничего не говорит, а мы позаботимся о том, чтобы мистер Фуммиро не узнал о том, что произошло.

Дейзи перевела, Ниигета закивал. Вежливая улыбка вернулась на его лицо, но теперь она больше напоминала гримасу. Гронвелт повернулся к Калли:

— Ты и мисс Парсонс подождите Фуммиро. Ведите себя так, словно ничего и не было. Я займусь Ниигетой. Здесь его оставлять нельзя. Он вновь грохнется в обморок, как только увидит своего босса. Я сам отвезу его в больницу.

Все прошло как по писаному. Фуммиро появился часом позже. Линда Парсонс, переодевшаяся и подкрасившаяся, дожидалась его вместе с Калли. Фуммиро смотрел на нее как на богиню, а Линда Парсонс изображала скромность и наивность, так понравившиеся Фуммиро в телевизионном сериале.

— Я остановилась в люксе вашего друга, — сказала она. — Я надеюсь, вы не будете возражать. Я хочу быть рядом с вами, чтобы мы могли провести вместе больше времени.

Фуммиро оценил ее тактичность. Она не шлюха, которая тут же плюхнулась бы в его постель. Сначала она должна в него влюбиться. Он кивнул, широко улыбнувшись: «Разумеется, разумеется». Калли облегченно выдохнул. Линда умело разыграла свою партию. Он попрощался, вышел за дверь, но уходить не торопился. Через несколько минут он услышал, как Фуммиро играет на рояле, а Линда поет.

Последующие три дня стали для Фуммиро и Линды Парсонс классическим вегасским романом. Они не разлучались ни на секунду. В кровати, за игорными столами, проигрывая и выигрывая, в многочисленных бутиках отелей Стрип. Линде нравился японский суп, который подавали на завтрак, и виртуозная игра Фуммиро на рояле. Фуммиро нравились светлые волосы Линды, ее молочно-белые, чуть тяжеловатые бедра, длинные ноги, мягкие, полные груди. Но больше всего — тонкое чувство юмора и хорошее настроение, никогда не покидавшее ее. Фуммиро даже сказал Калли, что Линда могла бы стать прекрасной гейшей. Потом Дейзи объяснила Калли, что это самый лучший комплимент, которого могла удостоиться женщина от такого мужчины, как Фуммиро. Фуммиро также заявлял, что Линда приносит ему удачу за игорным столом. В тот раз его брифкейс полегчал лишь на двести тысяч долларов. При том, что он купил Линде норковую шубу, кольцо с бриллиантами и «Мерседес». Действительно, отделался он очень легко. Без Линды он наверняка ополовинил бы привезенный миллион.

Поначалу Калли держал Линду за обычную шлюху. Но после отъезда Фуммиро он пообедал с ней в ожидании ночного рейса в Лос-Анджелес, и его мнение переменилось. Она действительно была без ума от Фуммиро.

— Он такой интересный человек, — щебетала Линда. — И мне очень понравился японский суп на завтрак и его игра на рояле. А в постели он просто великолепен. Неудивительно, что японские женщины готовы всячески ублажать своих мужчин.

Калли улыбнулся.

— Я думаю, дома с женщинами он ведет себя иначе. Не так, как с тобой.

Линда вздохнула.

— Да, конечно. Но все равно я отлично провела время. Знаешь, он сфотографировал меня сотню раз. Мне очень нравилось ему позировать. Я тоже сфотографировала его. Очень симпатичный мужчина.

— И очень богатый, — вставил Калли.

Линда пожала плечами.

— У меня и раньше были богачи. Я сама неплохо зарабатываю. Но он чем-то похож на маленького мальчика. И мне не нравится его манера игры. Господи, я могла бы прожить десять лет на те деньги, которые он проигрывает за ночь!

Вот оно как, подумал Калли. И решил не допустить новой встречи Фуммиро и Линды Парсонс. Но сказал с сухой улыбкой совсем другое:

— Да, у меня тоже щемит сердце, когда я вижу, сколько он проигрывает. Тебе бы надо отвлечь его от азартных игр.

Линда ослепительно улыбнулась.

— Будь уверен, я попробую. Но спасибо за все. Это был один из самых ярких эпизодов моей жизни. Может, еще увидимся.

Он знал, к чему она клонит, поэтому ответил:

— Как только тебя потянет в Вегас, сразу мне позвони. Все будет за счет заведения, кроме фишек.

— Ты думаешь, Фуммиро позвонит мне в свой следующий приезд? — после короткой паузы спросила Линда. — Я дала ему мой лос-анджелесский телефон. Я даже пообещала, что прилечу в Японию, после того как закончатся съемки. Он этому очень обрадовался, сказал, чтобы я дала ему знать о своем приезде. Но в его словах чувствовался холодок.

Калли покачал головой.

— Японцы не любят, когда женщины проявляют инициативу. Они на тысячи лет отстали от современной жизни. Особенно такие большие шишки, как Фуммиро. Тебе бы лучше не высовываться и ждать его звонка.

Она вздохнула.

— Пожалуй.

Он отвез Линду в аэропорт, на прощание чмокнул в щечку.

— Я тебе позвоню, когда Фуммиро даст о себе знать.

* * *

Вернувшись в «Ксанаду», Калли прямиком направился в кабинет Гронвелта.

— Если игроку очень хорошо, нам это не в жилу, — прокомментировал он.

— Не огорчайся, — успокоил его Гронвелт. — На столь раннем этапе нам его миллион и не нужен. Пусть покрепче сядет на крючок. Но ты прав. Эта актриса в подружки игроку не годится. Во-первых, она недостаточно жадна. Во-вторых, очень уж правильная. А что самое худшее, еще и умна.

— Откуда вы знаете? — спросил Калли.

Гронвелт улыбнулся.

— Я прав?

— Абсолютно. Я позабочусь о том, чтобы в следующий приезд Фуммиро переключить его внимание на кого-нибудь еще.

— Тебе не придется этого делать, — заметил Гронвелт. — У Фуммиро сильная воля, уверенности в себе хоть отбавляй. Он не нуждается в том, что она может ему дать. Одного раза ему достаточно. Один раз — это развлечение. Если бы он собирался увидеться с ней вновь, при отъезде он бы позаботился о ней.

На лице Калли отразилось изумление.

— «Мерседес», норковая шуба, бриллиантовое кольцо — разве этого мало?

— Да, — отрезал Гронвелт. И в который уже раз оказался прав. Вновь приехав в Лас-Вегас, Фуммиро ни разу не вспомнил про Линду Парсонс. И на этот раз он оставил в казино весь привезенный миллион.

Глава 19

Самолет влетел в утренний свет, стюардесса принесла кофе и завтрак. Калли, пока ел и пил, держал брифкейс под рукой. Позавтракав, он выглянул в окно, увидел на горизонте силуэты нью-йоркских небоскребов. Зрелище это всегда зачаровывало его. Как и пустыня, простиравшаяся вокруг Вегаса. Только стальные громадины вызывали в нем чувство отчаяния.

Самолет чуть накренился, выполняя разворот. Иллюминатор заполнило синее небо, сменившееся зелеными квадратами полей, серыми змеями дорог. При соприкосновении с бетоном посадочной полосы самолет тряхнуло, достаточно сильно для того, чтобы разбудить тех, кто еще спал.

Калли поднялся с кресла бодрым, хорошо отдохнувшим. Ему не терпелось встретиться с Мерлином, мысль об этом наполняла его душу радостью. Старина Мерлин, единственный на свете человек, которому он полностью доверял.

Глава 20

В тот день, когда мой сын заканчивал девятый класс и переходил в среднюю школу, мне предстояло предстать перед Большим жюри. Валери хотела, чтобы я отпросился с работы и пошел с ней на школьный праздник. Я ответил, что не могу, потому что должен присутствовать на специальном совещании, на котором будут решаться вопросы призыва резервистов. Она по-прежнему не знала, какие у меня неприятности на работе. Я ей ничего не говорил: помочь она ничем не могла, а доставлять ей лишние волнения не хотелось. Если все закончилось бы благополучно, она бы так ничего и не узнала. Этого мне больше всего и хотелось. Я не разделял расхожего мнения о том, что в семейной жизни беды одного не должны быть тайной для другого.

Валери гордилась тем, что наш сын поступает в среднюю школу. Несколько лет тому назад мы вдруг поняли, что он не умеет читать, хотя каждый семестр заканчивал с хорошими оценками. Валери ужасно разозлилась, сама взялась за дело и добилась немалых успехов. Теперь он учился на «отлично». Я особо не злился. Просто затаил еще одну обиду на город Нью-Йорк. Мы жили в бедном районе, поэтому учителей и сотрудников системы образования нисколько не волновало, получали дети знания или нет. Их переводили из класса в класс, чтобы поскорее от них избавиться, расстаться с ними без особых хлопот и не прилагая лишних усилий.

Вэлли с нетерпением ждала переезда в новый дом. Лонг-Айленд славился своими школами, тамошние учителя стремились к тому, чтобы подготовить своих учеников к поступлению в колледж. И, пусть она об этом не говорила, черных на Лонг-Айленде практически не было. Так что ее дети росли бы в спокойной обстановке, в какой в свое время выросла она сама. И здесь у меня не было возражений. Я не хотел говорить ей, что проблемы, от которых она старалась убежать, вызваны болезнями всего нашего общества и от них невозможно укрыться за деревьями и лужайками Лонг-Айленда.

И потом, меня занимало другое. Как ни крути, надо мной висела угроза тюрьмы. Все зависело от решения Большого жюри, которое сегодня хотело услышать мои ответы на вопросы, заданные прокурором. Вэлли забрала детей на школьный праздник. Я сказал ей, что поеду на работу чуть позже обычного, поэтому остался дома один. Сварил кофе и выпил, раздумывая над тем, как вести себя перед Большим жюри.

Я понимал, что должен отрицать все. Калли заверил меня, что найти деньги, полученные мною от резервистов, не удастся. Меня волновал вопросник, который мне пришлось заполнить, та его часть, где говорилось о принадлежащей мне собственности. В одном пункте спрашивалось, есть ли у меня дом. Вот тут я и попал на тонкий лед. С одной стороны, я внес задаток за дом на Лонг-Айленде, с другой — не подписал окончательный контракт. Поэтому написал, что нет. Дома у меня действительно не было, а про задаток в вопроснике ничего не говорилось. Могло ли ФБР установить истинную картину? Я полагал, что да.

Поэтому я ожидал, что на заседании Большого жюри меня спросят, вносил ли я задаток за дом. И мне пришлось бы ответить, что да. На вопрос, почему я не упомянул про эти деньги, заполняя вопросник, я решил пуститься в рассуждения о том, что такого пункта в вопроснике не было. Кроме того, Фрэнк Элкоре мог расколоться и признать себя виновным, рассказав о всех сделках, в которых мы работали на пару. Я уже решил, что и тут буду все отрицать. Подтвердить его слова было некому, он всегда все делал сам. И тут я вспомнил один случай, когда один из его клиентов попытался всучить мне конверт, чтобы я передал его Фрэнку, который в тот день по какой-то причине не вышел на работу. Я отказался. И правильно сделал. Потому что этот клиент был среди тех, кто написал в ФБР анонимные письма, положившие начало расследованию. В этом мне просто повезло. Я отказался лишь потому, что к этому парню у меня возникла личная антипатия. Что ж, ему придется дать показания, что я отказался взять у него деньги, и это зачтется мне в плюс.

Но сломается ли Фрэнк, выдаст ли меня Большому жюри? Я в этом сомневался. Он мог спастись, лишь дав показания против кого-нибудь из вышестоящих начальников. Майора или полковника. Но они не были в доле. И я чувствовал, что Фрэнк слишком хороший парень, чтобы топить меня только потому, что он сам увяз по самое горло. Кроме того, и для него ставки были очень высоки. Признавая себя виновным, он терял работу, пенсию, звание в Армейском резерве. Короче, лишался всего.

Больше всего мне мог навредить Пол Хемзи. Тот самый парень, которому я помог больше, чем остальным, отец которого пообещал осчастливить меня до конца жизни. После того как я решил вопрос с Полом, мистер Хемзи не давал о себе знать. Не прислал даже пары чулок. Я ожидал, что он отблагодарит меня, скажем, парой штук, но все ограничилось коробками с одеждой. Я не стал его ни о чем просить. В конце концов, содержимое этих коробок тянуло чуть ли не на пять тысяч. Они, конечно, не «осчастливили меня на всю жизнь», но чего жаловаться, меня обманывали не в первый раз.

Когда ФБР начало расследование, они выяснили, что Пола Хемзи зачислили в Армейский резерв уже после того, как он получил призывную повестку. Я знал, что письмо об аннулировании его повестки, полученное с призывного участка, изъяли из нашего архива и отправили в вышестоящие инстанции. Я предположил, что агенты ФБР побеседовали с клерком призывного участка, который рассказал им придуманную мною историю. Но из-за этого я мог не беспокоиться. Мы не сделали ничего противозаконного, для того и нужны чиновники, чтобы манипулировать с бумагами. Но пошли слухи, что Пол Хемзи сломался на допросе в ФБР и рассказал, что я брал взятки у его друзей.

Я вышел из дома, проехал мимо школы сына. На школьной площадке, отделенной от дороги сетчатым забором, выпускная церемония шла полным ходом. Я нажал на педаль тормоза, вышел из машины.

Мальчики и девочки, аккуратно одетые, стояли стройными рядами, с гордостью ожидая торжественного момента перехода на новую ступень лестницы, ведущей во взрослую жизнь.

Для родителей соорудили трибуны. На большой деревянной платформе стояли большие люди, директор школы, конгрессмен от нашего округа, какой-то старичок в форме Американского легиона двадцатых годов. Над платформой реял американский флаг. Я услышал, как директор говорит о том, что у него нет возможности вручить дипломы каждому ученику, но, когда он будет объявлять класс, все его ученики должны повернуться лицом к трибуне.

Я постоял еще несколько минут. Ряд за рядом чистеньких, аккуратненьких мальчиков и девочек поворачивался к трибунам, на которых сидели их матери, отцы, родственники, приветствовавшие их аплодисментами. Лица учеников светились счастьем и гордостью. Они чувствовали себя героями. Их хвалили известные люди, им хлопали родители. А ведь некоторые из них так и не научились читать. Никто из них не подготовился к встрече с трудностями, которые ждали их в мире взрослых. Я порадовался тому, что не вижу лица моего сына. Сел за руль и поехал на встречу с Большим жюри.

Поставил автомобиль на стоянку у здания Федерального суда, прошел в огромный, вымощенный мраморными плитами холл, поднялся на лифте к залу заседаний Большого жюри, вышел из кабины. И в изумлении увидел добрую сотню молодых парней из наших подразделений Армейского резерва, сидевших на скамьях вдоль стен коридора. Кто-то мне кивал, с кем-то я здоровался за руку. Мы даже шутили насчет происходящего. Я увидел Фрэнка Элкоре. В одиночестве он стоял у большого окна. Я подошел, протянул ему руку. Держался он спокойно, но в лице чувствовалось внутреннее напряжение.

— Бред какой-то, не так ли? — Он пожал мне руку.

— Да, — согласился я.

В военной форме пришел один лишь Фрэнк. Со всеми орденскими ленточками и нашивками. Выглядел он бравым служакой. Я понял, на что он делал ставку: Большое жюри откажется признавать виновным патриота, защищавшего Родину от врагов.

— Господи! — выдохнул Фрэнк. — Они привезли из Форта Ли двести человек. И все потому, что некоторые из этих мерзавцев подняли вой, когда их призвали в армию.

Надо сказать, увиденное произвело на меня впечатление. В принципе, наши проделки не тянули на серьезное преступление. Да, мы брали деньги за то, что облегчали некоторым жизнь. Конечно, нарушали какие-то законы, но не делали ничего плохого. А теперь государство тратило тысячи долларов на то, чтобы посадить нас в тюрьму. Я считал, что это несправедливо. Мы никого не застрелили, не ограбили банк, не растратили чужие деньги, не подделывали чеки, не скупали краденое, никого не изнасиловали, даже не продали русским никаких государственных секретов. Так с чего такая суета? Я рассмеялся. По какой-то причине настроение у меня разом улучшилось.

— Чего ты смеешься? — в недоумении спросил Фрэнк. — Дело-то серьезное.

Вокруг находились люди, некоторые могли слышать наш разговор.

— А чего нам волноваться? — весело спросил я Фрэнка. — Мы ни в чем не виноваты и знаем, что вся эта история высосана из пальца. Так пошли они все на хер.

Он улыбнулся, поняв, чего я добиваюсь.

— Это точно. Но я бы с удовольствием пристрелил некоторых из этих засранцев.

— Вот этого не говори даже в шутку. — Я подозрительно огляделся. Тут могли стоять «жучки». — Ты же знаешь, что никогда этого не сделаешь.

— Да, конечно, — с неохотой признал Фрэнк. — Можно подумать, эти парни гордятся тем, что служат родине. Я вот не жалуюсь, хотя прошел войну.

Тут мы услышали, как судебный пристав, появившись из дверей с выложенной над ними надписью из черного мрамора «ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ БОЛЬШОГО ЖЮРИ», выкликнул фамилию Фрэнка. А ему навстречу из тех же дверей вышел Пол Хемзи. Я направился к нему.

— Привет, Пол, как поживаешь?

Я протянул руку, и он ее пожал.

Чувствовалось, что ему как-то не по себе, но вины в его взгляде не читалось.

— Как отец?

— Нормально. — Пол замялся. — Я знаю, что не должен говорить с вами о моих показаниях. Вы знаете, что мне это запрещено. Но мой отец просил передать вам, что вы можете ни о чем не волноваться.

Я почувствовал, как у меня отлегло от сердца. Собственно, и волновался я только из-за него. Но Калли сказал мне, что с Хемзи он договорится, и, похоже, ему это удалось. Каким образом, я не знал, да меня это и не интересовало. Я наблюдал, как Пол идет к лифту, но тут ко мне подошел еще один из моих клиентов, помощник театрального режиссера, которого я записал в шестимесячную программу бесплатно. Сказал, что очень сожалеет о случившемся, и заверил меня, что и он, и его друзья скажут Большому жюри, что я никогда не просил, а они не давали мне никаких денег. Я его поблагодарил, мы обменялись рукопожатием. Я даже шутил и улыбался, играя роль ловкого взяточника, демонстрирующего свою невиновность. Я вдруг понял, что роль эта мне очень нравилась. После театрального режиссера ко мне подходили все новые и новые парни, выражая сожаление по поводу всей этой истории, затеянной несколькими идиотами. У меня даже возникло ощущение, что и Фрэнк соскочит с крючка. Но тут я увидел, как он выходит из зала заседаний, а судебный пристав выкрикнул мою фамилию. На лице Фрэнка читалась злость, и я понял, что он не сломался и собирается бороться до конца. Я вошел в зал заседаний Большого жюри. Переступая порог, стер улыбку с лица.

Реальность сильно отличалась от кино. Большое жюри представляло собой несколько десятков человек, сидевших на складных стульях. О ложе присяжных не было и речи. Окружной прокурор стоял у стола, на котором лежали его бумаги. За другим столом сидел стенографист. Мне предложили сесть на стул, стоявший на небольшом возвышении, чтобы все члены Большого жюри могли меня видеть. Точно так же возвышался над игроками в баккара инспектор.

Окружной прокурор, молодой человек в строгом черном костюме, белой рубашке и небесно-синем галстуке, черноволосый, очень бледный — его фамилии я так и не узнал, — задавал вопросы ровным, спокойным голосом. Он лишь давал Большому жюри информацию, не стараясь произвести впечатление на его членов.

Он не подходил ко мне, зачитывал вопросы, стоя у своего стола. Первым делом назвал мои имя, фамилию, место работы.

— Мистер Мерлин, вы когда-нибудь вымогали у кого-либо деньги?

— Нет, — отвечая, я смотрел в глаза ему и членам Большого жюри. С трудом мне удавалось сохранять серьезное выражение лица. Очень хотелось улыбаться. Я по-прежнему пребывал в отличном настроении.

— Вы получали деньги от кого-либо для того, чтобы зачислить его в шестимесячную программу Армейского резерва?

— Нет.

— Вы располагаете какой-нибудь информацией о других людях, которые незаконно получали деньги, с тем чтобы записать кого-то в указанную программу вне очереди?

— Нет. — Я все смотрел на него и на членов Большого жюри, которые, похоже, маялись на маленьких складных стульчиках.

— Вы располагаете какой-нибудь информацией о старших офицерах или о ком-то еще, кто использовал свое влияние для того, чтобы зачислить кого-нибудь в шестимесячную программу вне очереди?

Я знал, что услышу такой вопрос. И думал о том, упоминать ли конгрессмена, который приходил с наследником сталелитейной империи и заставил майора скорректировать очередность. Я мог бы сказать, что полковник Армейского резерва и некоторые другие офицеры просили меня поставить в начало очереди сыновей их близких друзей. Может, этим я и отвел бы угрозу от себя. Но потом я понял, что ФБР и взялось за это дело, рассчитывая выявить коррумпированных высокопоставленных чиновников. Если бы это произошло, расследование только набрало бы обороты. Упоминание конгрессмена привлекло бы и газетчиков. Поэтому еще до появления на заседании Большого жюри я решил держать язык за зубами. Если бы меня признали виновным и отправили дело в суд, мой адвокат всегда мог бы использовать эту информацию.

Я покачал головой:

— Нет.

Окружной прокурор переложил несколько листков.

— Тогда все. Вы можете идти.

Я поднялся со стула, сошел с возвышения. И только тут понял, чего я такой веселый.

Я же волшебник, маг. Все эти годы, когда многие просто плыли по течению, брали взятки и ни о чем не задумывались, я заглянул в будущее и начал заранее готовиться к этому дню. Этим вопросам, этому залу заседаний Большого жюри, ФБР, перспективе оказаться в тюрьме. И я воспользовался необходимыми заклинаниями. Спрятал деньги у Калли. Приложил все силы, чтобы не нажить врагов среди тех, у кого брал взятки. Никогда ни у кого не просил денег. А если кто-то из моих клиентов надувал меня, ничего с него не требовал. Даже с мистера Хемзи, который пообещал осчастливить меня на всю жизнь. Впрочем, он и осчастливил тем, что его сын не дал показаний против меня. Может, все дело в моей магии, а не в Калли? Да, только я знал, что это не так. Именно Калли обеспечил нужные показания Пола Хемзи. Пусть мне потребовалась помощь, но я все равно оставался магом. Все произошло именно так, как я и предполагал. Я имел полное право гордиться собой. И я прогнал прочь мысль о том, что на самом деле я, возможно, хитрый мошенник, которому достало ума подстелить соломку там, где я мог поскользнуться и упасть.

Глава 21

Выйдя из здания аэропорта, Калли сел в такси и поехал в один из самых известных банков Манхэттена. Взглянул на часы. Начало одиннадцатого. Аккурат сейчас Гронвелт звонит вице-президенту банка, чтобы сообщить о приезде своего доверенного лица.

Все прошло, как и планировалось. Калли без задержки провели в кабинет вице-президента. За закрытыми дверями он передал тому брифкейс.

Вице-президент открыл его своим ключом, в присутствии Калли пересчитал миллион долларов. Потом заполнил банковский бланк о депозитном вкладе, расписался и передал Калли. Они обменялись рукопожатием, и Калли отбыл. Отойдя на квартал от здания банка, достал из кармана пиджака заранее приготовленный конверт с адресом и маркой, положил в него депозитный бланк, заклеил конверт и бросил в почтовый ящик на углу. Подумал о том, как вице-президент проведет по документам получение наличных и к кому они попадут. У него не было ни малейшего сомнения, что со временем он все узнает.

* * *

Калли и Мерлин встретились в Дубовой комнате отеля «Плаза». О делах они заговорили только после ленча, прогуливаясь по аллеям Центрального парка. Мерлин рассказывал, Калли кивал, иногда вставляя сочувственные реплики. Он уже понял, что ФБР промахнулось, ударив из пушки по воробьям. Даже если бы Мерлина и признали виновным, он бы наверняка отделался условным приговором. Так что волноваться, в принципе, было не из-за чего. Но Мерлину, как понял Калли, претила сама мысль о том, что у него появится судимость.

Когда Мерлин упомянул Пола Хемзи, в голове Калли словно звякнул звонок. А после того как Мерлин рассказал о встрече с Хемзи-старшим на фабрике по пошиву одежды, все встало на свои места. Среди фабрикантов готовой одежды, которые приезжали в Вегас на длинные уик-энды и на новогодние каникулы, был Чарльз Хемзи, азартный игрок и отчаянный бабник. Даже когда Чарли приезжал с женой, Калли все равно приходилось устраивать ему рандеву со шлюхами. Когда миссис Хемзи играла в рулетку, а муж стоял за ее спиной, Кал-ли незаметно подходил, совал ему ключ от номера и шепотом называл час, когда его будут ждать.

В назначенный срок Чарли говорил жене, что хочет выпить кофе, и у нее на глазах уходил в кафетерий. Оттуда коридор выводил его к нужному номеру. Девица уже ждала его в постели. На все дела у него уходило менее получаса. Чарли оставлял девице стодолларовую фишку и, расслабленный, умиротворенный, возвращался в казино. Какое-то время смотрел, как играет жена, оставлял ей несколько фишек, только не черных, а затем перебирался в секцию для игры в кости. Высокий, широкоплечий, добродушный мужчина, отвратительный игрок, который в итоге всегда проигрывал, потому что не мог остановиться, если был в плюсе. Сразу Калли не вспомнил его только потому, что Чарльз Хемзи пытался избавиться от дурной привычки.

Он оставил расписки по всему Вегасу. Только в кассе казино «Ксанаду» он взял в долг пятьдесят тысяч долларов. Некоторые казино уже отправили ему письма с напоминанием о необходимости вернуть долги. Гронвелт сказал Калли, что торопиться не следует. «Долги он, скорее всего, отдаст и так, но запомнит, что мы хорошие парни, поскольку не прижимали его, и дальше будет играть только у нас, — сказал он. — А это чистые деньги».

Калли сомневался.

— Этот говнюк задолжал больше трехсот тысяч. Никто не видел его около года. Я думаю, он теперь играет в других местах.

— Возможно, — согласился Гронвелт. — Но в Нью-Йорке у него крупное предприятие. Если выдастся хороший год, он обязательно вернется. Не сможет устоять перед азартом и нашими красотками. Он же все время сидит с женой и детьми, ходит на вечеринки к друзьям и соседям. Может, трахает какую-нибудь шлюху на работе. Но это его нервирует, слишком многие знают о его похождениях. А в Вегасе у него полная свобода. И потом, он же играет в кости. А таких от стола не оттащишь.

— А если удачного года у него не выдастся? — спросил Калли.

— Тогда он запустит руку в «гитлеровские» деньги, — ответил Гронвелт. Улыбнулся недоуменному взгляду Калли: — Так называют их фабриканты готовой одежды. Во время войны все они заработали миллионы на черном рынке. Когда материя фондировалась государством, черный нал был в большом почете. Эти деньги они не вносили в свои налоговые декларации. Не могли вносить. Они все очень богаты. Но не могут тратить свои деньги в открытую. В этой стране можно разбогатеть, лишь утаивая свои доходы от государства.

Эту фразу Калли запомнил. Собственно, весь Вегас жил по этому закону, не только Вегас, но и многие бизнесмены, которые приезжали в его казино. Владельцы супермаркетов, сетей торговых автоматов, руководители строительных фирм, церковники, собиравшие пожертвования. Ничем не отличались от них и крупнейшие корпорации. Только они нанимали легионы юристов, выискивающих легальные способы ухода от уплаты налогов.

* * *

Калли слушал Мерлина вполуха. Слава богу, Мерлин никогда много не говорил. Скоро он замолчал, и они зашагали в тишине. Калли обдумал полученную информацию. Попросил Мерлина описать Хемзи-старшего. Нет, это не Чарли. Должно быть, один из братьев, партнер по бизнесу, который, судя по всему, и тянул на себе весь воз. Чарли, по мнению Калли, трудолюбием не отличался. В голове у него созрел план. Блестящий план, который не мог не одобрить Гронвелт. До появления на заседании Большого жюри у Мерлина оставалось три дня. Калли не сомневался, что этого времени ему хватит с лихвой.

А потому он мог насладиться прогулкой по парку в компании Мерлина. Они поговорили о прошлом. Задали обычные вопросы о Джордане. Почему он это сделал? Что могло побудить человека, выигравшего четыреста тысяч, вышибить себе мозги? По молодости они оба не могли представить себе, что успех эмоционально опустошает, хотя Мерлин и читал об этом в книгах и учебниках по психологии. Калли отвергал эту идею. Он знал, как он будет счастлив, получив неограниченное право пользования «карандашом». Он же станет императором. Богатые и влиятельные мужчины, прекрасные женщины станут его гостями. Они будут прилетать со всего света, не тратя ни цента, за счет отеля «Ксанаду» благодаря росчерку его пера. В их распоряжение он будет предоставлять лучшие номера, лучшую еду, лучшую выпивку, лучших женщин, хоть одну, хоть нескольких сразу. Он сможет перенести простого смертного в рай на три, четыре, пять, шесть дней, даже на неделю. Бесплатно.

Правда, им придется покупать фишки, зеленые и черные, и играть. Но цена все равно будет невелика. А при удаче они могут еще и выиграть. Или, играя по-умному, много не проиграть. Калли думал о том, как воспользуется «карандашом» для Мерлина. Мерлин сможет прилетать в Лас-Вегас в любое удобное ему время.

Но сейчас Мерлину было не до казино — он попал в передрягу, нарушив закон. Впрочем, Калли понимал, что дело это временное. Всем случается нарушать закон. И Мерлин показал, что страдает от этого. Калли, во всяком случае, это видел. В нем вдруг появилась неуверенность в себе. Калли ценил такое доверие. Мерлин открывал перед ним душу.

Поэтому, расставаясь, он тепло обнял Мерлина.

— Не волнуйся, я все устрою. Спокойно иди на заседание Большого жюри и отрицай все. Договорились?

Мерлин рассмеялся.

— А что еще мне остается?

— Когда приедешь в Вегас в следующий раз, все будет за счет заведения.

— У меня нет пиджака, который приносил мне удачу, — улыбнулся Мерлин.

— Не беда. Если слишком проиграешься, я встану за стол для блэкджека и помогу тебе компенсировать потери.

— Это воровство, а не игра, — ответил Мерлин. — Я перестал воровать, как только получил повестку от Большого жюри.

— Это шутка. — Калли хлопнул друга по плечу. — Я не могу подложить Гронвелту такую свинью. Если бы ты был красоткой, тогда возможно, но ты слишком уродлив. — Он удивился, увидев, как дернулся Мерлин. Только тут Калли понял, что Мерлин относится к тем людям, которые считают себя уродцами. Обычно это прерогатива женщин, а не мужчин, подумал Калли. Перед тем как уйти, спросил, не нужны ли Мерлину деньги из тех, что хранились в кассе казино. Мерлин ответил, что нет. На том они и расстались.

Вернувшись в люкс отеля «Плаза», Калли позвонил в несколько казино Лас-Вегаса. Ему сообщили, что Чарльз Хемзи по-прежнему не расплатился по долгам. Потом набрал номер Гронвелта. Хотел рассказать о своем плане, но в последний момент передумал: никто не знал, какие линии прослушиваются ФБР. Поэтому мимоходом упомянул о том, что задержится в Нью-Йорке на несколько дней и задаст несколько вопросов клиентам, которые просрочили свои долговые обязательства. «Спрашивай по-хорошему», — предупредил Гронвелт. «Естественно, — ответил Калли. — По-другому просто быть не может». Оба понимали, что их реплики предназначались для прослушки. Но Гронвелт понял, о чем речь, и знал, что по приезде Калли представит подробный отчет. И Калли стало спокойнее: Гронвелт не мог обвинить его в излишней самостоятельности.

* * *

Наутро Калли нашел Чарльза Хемзи, но не на фабрике готовой одежды, а на поле для гольфа в Рослине на Лонг-Айленде. Поехал туда на арендованном лимузине. Сел в баре у окна, выходящего на поле, и стал дожидаться Чарли.

Тот появился через два часа. Калли вышел из бара, направился к нему. Чарли болтал с другими игроками, прежде чем пойти в раздевалку. Калли увидел, что он отдает деньги одному из игроков. Понял, что с карт и костей бедняга переключился на гольф: в других местах он появляться боялся.

— Чарли! — Подойдя вплотную, Калли ослепительно улыбнулся: — Рад вновь тебя видеть. — Он протянул руку, которую Хемзи пожал.

По лицу Хемзи понял, что тот его узнал, но никак не вспомнит, где мог его видеть. Калли пришел ему на помощь:

— Калли. Калли Кросс. Из отеля «Ксанаду».

Партнеры по гольфу уже заходили в здание клуба, Чарли последовал за ними. Крупный мужчина — Калли едва доставал ему до плеча, — Чарли молча протиснулся мимо. Калли ему не мешал. А потом воскликнул:

— Чарли, удели мне минуту. Я здесь, чтобы помочь. — Голос звучал искренне, но в нем отчетливо слышались железные нотки.

Хемзи сбавил шаг, и Калли тут же оказался рядом.

— Выслушай меня, Чарли, тебе не придется выкладывать ни цента. С твоими вегасскими расписками я все улажу. При условии, что твой брат окажет мне маленькую услугу.

Лицо Чарли Хемзи побледнело, он замотал головой:

— Я не хочу, чтобы брат узнал об этих расписках. Он меня убьет. Моему брату говорить ничего нельзя.

В голосе Калли послышалась печаль:

— Казино устали ждать, Чарли. На сцене вот-вот появятся сборщики долгов. Ты знаешь, как они действу-ют. Приходят на работу, устраивают скандал. Кричат, требуя денег. Когда перед тобой появляются два бугая весом за триста фунтов и ростом под семь футов, становится как-то не по себе.

— Моего брата ими не испугать. Он тертый калач, и у него хорошие связи.

— Кто с этим спорит? — пожал плечами Калли. — Я же не говорю, что они заставят тебя платить. Но твой брат все узнает, ты втянешь его в эту историю, и кто сейчас скажет, чем все закончится? Слушай, вот что я могу тебе пообещать. Устрой мне встречу со своим братом, и я положу все твои расписки в «Ксанаду» под сукно. Ты сможешь приезжать и играть, как прежде, но только за наличные. Если выиграешь, оплатишь маленькую часть долга. По-моему, это выгодное предложение. Или нет?

Калли увидел, как вспыхнули синие глаза Чарли. Он не был в Вегасе почти год. Ему недоставало тамошней атмосферы. Калли вспомнил, что в Вегасе он никогда не просил отвезти его на поле для гольфа. А ведь многие игроки любили размяться поутру. Значит, в гольф он играл от большой скуки. Но Чарли по-прежнему колебался.

— Твой брат все равно узнает, — гнул свое Калли. — Так лучше от меня, чем от сборщиков долгов. Ты меня знаешь. Я же лишнего не сболтну.

— Что за маленькая услуга? — спросил Чарли.

— Маленькая, маленькая. Он обязательно пойдет мне навстречу. Клянусь, не будет возражать. Наоборот, с радостью все сделает.

Чарли усмехнулся.

— Насчет того, что с радостью, я сомневаюсь. Но пойдем в клуб и пропустим по стаканчику.

Часом позже Калли ехал в Нью-Йорк. Он стоял рядом с Чарли, когда тот звонил брату и договаривался о встрече. Чего он только не наобещал Чарли! И разобраться с расписками, и поселить в лучшем люксе, и уложить в его койку длинноногую белокурую англичанку — звезду кордебалета «Ксанаду». Она, мол, останется с ним на всю ночь. И очень ему понравится. А он — ей.

В общем, они договорились, что в конце месяца Чарли прилетит в Вегас. И к концу разговора Чарли думал, что Калли кормит его медом, а не касторкой.

* * *

Калли заглянул в «Плаза», чтобы принять душ и переодеться. Он решил, что на фабрику пойдет пешком. Надел лучший костюм от Сая Дивора, шелковую рубашку, строгий коричневый галстук. В рукава вставил запонки. Со слов Чарли он понял, с кем ему придется иметь дело, и ему хотелось произвести должное впечатление.

Пешая прогулка не задалась. Калли определенно не нравилась грязь на улицах, мусор, остатки еды, горлышки бутылок, то и дело попадающиеся под ноги. Не нравились ему мрачные, осунувшиеся лица прохожих, нависшие над тротуарами дома. Калли даже пожалел о том, что приехал сюда, пусть и ради Мерлина. Ненавидел он этот город. И его удивляло, как люди могли тут жить. А ведь отпускали шуточки насчет Вегаса. И азартных игр. Черт, по крайней мере благодаря азартным играм Вегас содержался в чистоте.

Фасад фабрики Хемзи выглядел чуть почище соседних зданий. И слой грязи на кафеле стен вестибюля вроде бы был потоньше. Господи, думал Калли, ну почему здесь хозяйничают такие неряхи? Когда он поднялся на шестой этаж, его мнение о хозяевах изменилось в лучшую сторону. Регистратор и секретарь не отвечали стандартам Вегаса, а вот к кабинету Эли Хемзи никаких претензий быть не могло. И сам Эли — Калли понял это с первого взгляда — относился к людям, с которыми следовало держать ухо востро и, упаси бог, не дать слабину.

Эли, как обычно, был в темном шелковом костюме, перламутрово-сером галстуке и ослепительно белой рубашке. Он внимательно вслушивался в каждое слово Калли. В глубоко посаженных глазах вроде бы затаилась грусть. Но они не могли скрыть энергичности и властности Эли Хемзи. Бедный Мерлин, подумал Калли, угораздило же его связаться с такой акулой.

Калли старался говорить коротко, по-деловому. Расточать обаяние на Эли Хемзи не имело смысла.

— Я пришел сюда, чтобы помочь двоим: вашему брату Чарльзу и моему доброму знакомому по фамилии Мерлин. Можете мне поверить, другой цели у меня нет. Чтобы я смог им помочь, от вас требуется одна маленькая услуга. Даже если вы ответите отказом, я никому не причиню зла. Все останется как есть. — Он выдержал паузу, ожидая ответной реплики Хемзи, но массивная голова, казалось, застыла. Не дрогнули даже ресницы. И Калли продолжил: — Ваш брат Чарльз задолжал моему отелю в Вегасе, «Ксанаду», более пятидесяти тысяч долларов. Его долги другим вегасским отелям превышают двести пятьдесят тысяч. Позвольте сразу заявить, что мой отель не будет требовать с него оплаты долгов. Другие казино могут доставить ему несколько неприятных минут, но не заставят платить, если вы воспользуетесь своими связями, которые, как мне известно, у вас есть. Но тогда вы сами окажетесь в долгу, который обойдется вам гораздо дороже той услуги, о которой я хочу вас попросить.

Эли Хемзи вздохнул, прежде чем спросить:

— Мой брат — хороший игрок?

— Скорее нет, чем да, — ответил Калли. — Но это и неважно. Проиграть может каждый.

Вновь вздох.

— То же самое можно сказать и о его деловых качествах. Я собираюсь выкупить его долю, избавиться от него, выгнать собственного брата. Со всеми этими азартными играми и женщинами от него только неприятности. В молодости он был хорошим коммивояжером, одним из лучших, а теперь постарел, и бизнес его больше не интересует. Не уверен, что смогу ему помочь. Я знаю, что он не платит карточные долги. Сам я не играю, так что долгов у меня нет. Почему я должен платить за него?

— Я вас об этом не прошу, — мягко напомнил Калли. — Но вот что я могу сделать. Мой отель выкупит его расписки у других казино. Ему не придется платить по ним, если только он не приедет в наш отель и не выиграет. Мы не будем давать ему кредит, я прослежу, чтобы ни одно казино в Вегасе не давало ему кредит. Он сможет играть только за наличные. Эту возможность я ему обеспечу.

Хемзи пристально смотрел на него.

— А если мой брат воздержится от азартных игр?

— Вам его не остановить, — ответил Калли. — Таких, как он, очень много, таких, как вы, — единицы. Реальная жизнь его больше не привлекает, она ему неинтересна. Обычная история.

Эли Хемзи покивал, словно обдумывая его слова.

— Но ведь для вас это достаточно выгодная сделка. Вы сами сказали, что получить долги с моего брата невозможно. А когда этот глупец приедет с десятью или двадцатью тысячами долларов, они перекочуют в вашу кассу. Так что вы окажетесь в плюсе. Так?

Калли тщательно подбирал слова:

— Давайте взглянем на проблему с другой стороны. Ваш брат будет расписываться на новых маркерах, и его долг будет расти. В конце концов найдутся люди, которые решат, что есть смысл получить с него должок или, во всяком случае, попытаться его получить. Сами знаете, на какие глупости способен человек. Если я говорю вам, что ваш брат все равно приедет в Вегас, можете мне поверить. У него это в крови. Такие, как он, слетаются туда со всего мира. Три, четыре, пять раз в год. Не знаю, почему, но слетаются. Что-то их туда тянет, не понятное ни мне, ни вам. И помните, мне придется выкупить его расписки, — произнося эти слова, Калли гадал, как ему удастся уговорить Гронвелта. Но решил, что об этом он подумает позже.

— О какой услуге идет речь? — наконец последовал вопрос, произнесенный мягким, но властным голосом. Голосом святого, решившего снизойти до просьбы смертного. Калли почувствовал легкую тревогу. У него появились первые сомнения в том, что ему удастся добиться желаемого.

— Ваш сын Пол дал показания против моего друга Мерлина. Вы помните Мерлина? Вы обещали осчастливить его до конца жизни. — Калли подпустил в голос стали. Его раздражала властность, исходящая от Эли Хемзи, властность, обусловленная его успехами в мире денег.

Эли Хемзи не отреагировал, молча ожидая продолжения.

— Показания вашего сына — единственная улика против Мерлина. Разумеется, я понимаю, Пол испугался. — Внезапно темные глаза, пристально наблюдающие за ним, зловеще блеснули. Хемзи злился на незнакомца, который знал имя его сына и так фамильярно, чуть ли не с пренебрежением, упоминал его. Калли обаятельно улыбнулся: — У вас очень хороший мальчик, мистер Хемзи. Но ФБР может задурить голову и напугать любого. Я консультировался с очень хорошими адвокатами. Они говорят, что в зале заседаний Большого жюри он может отказаться от первоначальных показаний или изменить их так, что присяжным они не покажутся убедительными, и при этом ФБР ничего не сможет с ним поделать. — Калли выдержал паузу. — К ответственности его не привлекут. Я также понимаю, что вы приняли определенные меры для того, чтобы его не призвали в армию. Сейчас он в полной безопасности. И если он окажет мне эту услугу, я обещаю, что ничего не изменится.

Эли Хемзи заговорил другим голосом, столь же властным, но вкрадчивым, обволакивающим, голосом коммивояжера, стремящегося всучить негодный товар:

— Я бы очень хотел это сделать. Мерлин очень хороший человек. Он мне помог, и я буду вечно благодарен ему за это. — Калли обратил внимание на ту легкость, с которой Хемзи оперировал «вечностью». Сначала «до конца жизни», теперь вот «вечно». Наверное, с тем чтобы вечно тянуть с выполнением своих обязательств. Второй раз Калли почувствовал злость: этот тип держал Мерлина за дурака. Но он слушал с милой улыбкой на лице.

— Но я ничего не могу поделать, — продолжил Хемзи. — Я не могу подставить сына под удар. Моя жена никогда мне этого не простит. Она живет только ради него. Мой брат — взрослый человек. Он волен распоряжаться своей жизнью, как ему заблагорассудится. Но мой сын еще требует заботы. Он для меня на первом месте. А уж потом, поверьте мне, я готов что-то сделать и для мистера Мерлина. Через десять, двадцать, тридцать лет я его не забуду. Когда закончится эта история, может просить меня о чем угодно. — Мистер Хемзи поднялся из-за стола, протянул руку: — Мне бы хотелось, чтобы у моего сына был такой друг, как вы.

Калли улыбался, пожимая ему руку.

— Я не знаю вашего сына, но ваш брат — мой друг. В конце месяца он приедет ко мне в Вегас. Не волнуйтесь, я о нем позабочусь. Уберегу от всех неприятностей. — Он увидел тень задумчивости, пробежавшую по лицу Эли Хемзи. И усилил напор: — Раз вы не можете мне помочь, я буду вынужден нанять Мерлину хорошего адвоката. Окружной прокурор, наверное, сказал вам, что Мерлин признает себя виновным и отделается условным сроком. И для вашего сына все закончится в лучшем виде. Ни прокуратура, ни армия его не тронут. При таком раскладе так бы оно и было. Но Мерлин не признает своей вины. Будет суд. И вашему сыну придется выступить свидетелем на открытом процессе. Дать показания под присягой. Процесс привлечет внимание прессы. И газетчики захотят знать, почему ваш сын не служит в армии. Я не знаю, кто и что вам обещал, но вашему сыну придется идти на службу. Слишком велико будет давление общественности. А кроме того, вы и ваш сын станете врагами. Перефразируя ваши слова, я сделаю вас несчастным до конца вашей жизни.

Услышав неприкрытую угрозу, Эли Хемзи откинулся на спинку стула, пристально всмотрелся в Калли. Его лицо потемнело от злости. Но Калли и не думал отступать:

— У вас есть хорошие знакомые. Позвоните им и прислушайтесь к их советам. Спросите обо мне. Скажите, что я работаю у Гронвелта в отеле «Ксанаду». Если они согласятся с вами и позвонят Гронвелту, я ничего не смогу сделать. Но вы окажетесь у них в долгу.

— Так вы говорите, у моего сына не возникнет проблем, если он сделает то, о чем вы просите?

— Я это гарантирую.

— Ему не придется идти в армию?

— Я гарантирую и это. У меня есть друзья в Вашингтоне, как и у вас. Но мои друзья могут сделать то, что у ваших не получится, именно потому, что они никак не связаны с вами.

Эли Хемзи проводил Калли до двери.

— Спасибо вам. Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне. Я должен все хорошенько обдумать. Я с вами свяжусь.

На прощание они обменялись крепким рукопожатием.

— Я остановился в «Плаза», — сказал Калли. — И завтра утром улетаю в Вегас. Поэтому я буду вам очень признателен, если вы позвоните мне сегодня вечером.

Но позвонил ему Чарльз Хемзи. Пьяный и веселый.

— Калли, ну до чего же ты умен! Я не знаю, как тебе это удалось, сукин ты сын, но брат просил передать тебе, что все в ажуре. Он полностью с тобой согласен.

У Калли отлегло от сердца. Эли Хемзи позвонил кому следовало. И Гронвелт, похоже, во всем его поддержал. Волна благодарности и любви к Гронвелту захлестнула Калли.

— Отлично. Жду тебя в Вегасе в конце месяца. Ты получишь незабываемые впечатления.

— Обязательно прилечу, — пообещал Чарльз. — И не забудь про танцовщицу.

— Будь спокоен.

Калли оделся, спустился в ресторан. Из автомата в холле позвонил Мерлину:

— Вопрос решен, произошло недоразумение. Все у тебя будет в порядке.

Голос Мерлина донесся издалека, не переполненный благодарностью, как рассчитывал Калли.

— Спасибо. Надеюсь в скором времени увидеться с тобой в Вегасе. — И в трубке раздались гудки отбоя.

Глава 22

Для меня Калли Кросс действительно все уладил, а вот бедного, патриотически настроенного Фрэнка Элкоре Большое жюри признало виновным и передало его дело в суд. Элкоре уволили со службы, судили и вынесли обвинительный приговор. Год тюрьмы. Неделей позже майор пригласил меня в свой кабинет. Он не злился на меня, наоборот, на его губах играла веселая улыбка.

— Не знаю, как тебе это удалось, Мерлин, но ты вышел сухим из воды. Поздравляю. Мне, конечно, на все наплевать, но я считаю, что это чистое издевательство. В тюрьму следовало сажать этих засранцев. Я рад за тебя, но мне приказано взять все под строгий контроль, чтобы ничего такого больше не повторилось. А теперь я обращаюсь к тебе как друг. Ни к чему не принуждаю. Мой тебе совет, уйди с государственной службы. Немедленно.

Его слова неприятно поразили меня. Я-то думал, что все трудности позади, а получилось, что я остался без работы. Как же теперь оплачивать счета? На что содержать жену и детей? Как расплачиваться за новый дом на Лонг-Айленде, в который я собирался вселиться через несколько месяцев?

Я постарался не выказывать своих чувств, когда спросил:

— Почему я должен уходить, ведь Большое жюри оправдало меня?

Майор, должно быть, читал мои мысли. В свое время Джордан и Калли говорили, что у меня все написано на лице. Потому что ответил он мне с грустью в голосе:

— Я желаю тебе добра. Начальство наверняка пришлет в арсенал людей из службы безопасности. ФБР тоже не успокоится. И резервисты будут пытаться использовать тебя, чтобы добиться для себя каких-то выгод. В надежде, что ты поможешь им, как помогал раньше. То есть угольки будут тлеть. А если ты уйдешь, все быстро успокоится. Следователи сбавят прыть, им не под кого будет копать.

Я хотел спросить насчет других администраторов, которые тоже брали взятки, но майор меня опередил:

— Я знаю, что по меньшей мере десять человек, занимающих ту же должность, что и ты, собираются подать заявление об уходе. Некоторые уже подали. Поверь, я на твоей стороне. И у тебя все будет хорошо. Ты только теряешь время на этой работе. В твоем возрасте тебе пора занять более высокое положение.

Я кивнул. Потому что склонялся к тому же мнению. В жизни я достиг немногого. Да, опубликовал роман, но получал на службе лишь сто долларов в неделю. Да, еще три или четыре сотни в месяц добавляли авторские гонорары, но золотой ручеек взяток иссяк, так что мне следовало подумать о новом источнике дохода.

— Хорошо. Я подам заявление с просьбой уволить меня через две недели.

Майор кивнул, а потом покачал головой.

— У тебя остались дни, положенные на отпуск по болезни. Используй их для поиска новой работы во время этих двух недель. Мы без тебя справимся. А сюда заглядывай разве что пару раз в неделю. Вдруг понадобится подготовить какие-то бумаги.

Я вернулся за свой стол и написал заявление об уходе по собственному желанию. В общем-то, все складывалось не так уж и плохо. За неиспользованные двадцать дней отпуска мне полагалось порядка четырехсот долларов. В моем пенсионном фонде накопилось около полутора тысяч долларов, которые я мог забрать, хотя и лишился бы права на пенсию, которую мне стали бы платить в шестьдесят пять лет. Но от этого торжественного момента меня отделяло больше тридцати лет. Я мог умереть гораздо раньше. То есть я уходил с работы практически с двумя тысячами долларов в кармане. Плюс тридцать тысяч лежали у Калли в Вегасе. На мгновение меня охватила паника. А вдруг Калли не отдаст мне эти деньги? Тут я ничего поделать не мог. Мы были близкими друзьями, Калли вытащил меня из беды, но никаких иллюзий в отношении него я не питал. Он был типичным вегасским мошенником. Что мешало ему сказать, что эти деньги — вознаграждение за оказанные мне услуги? Я бы и не пикнул. Сам бы заплатил их, чтобы отвертеться от тюрьмы. Господи, конечно же, заплатил бы!

Но больше всего я страшился разговора с Валери, того момента, когда мне придется сказать ей, что я безработный. И еще объяснения с ее отцом. Старик начнет выяснять, что к чему, и обязательно узнает правду.

В тот вечер я ничего не сказал жене. А на следующий день поехал к Эдди Лансеру. Рассказал ему все, а он качал головой и смеялся.

— Слушай, ты меня удивил, — признался он, когда я закончил. — Я всегда думал, что ты такой же честный, как твой брат Арти.

Я сказал Эдди, какое благотворное воздействие оказали на меня взятки. В определенном смысле психологически раскрепостили меня, сняли груз неудач, придавливавший меня к земле. Все-таки я тяжело переживал и неудачу с первым романом, и нищету, в которой прозябала моя семья.

Лансер улыбнулся.

— А я-то думал, что ты самый спокойный человек на свете. Любимая жена, дети, в жизни полный порядок, на хлеб с маслом ты зарабатываешь. Да еще пишешь новый роман. Так чего тебе еще нужно?

— Мне нужна работа.

Эдди Лансер задумался.

— Через шесть месяцев я отсюда ухожу, только я попрошу тебя никому об этом не говорить. На мое место придет другой человек. Рекомендовать его буду я, поэтому он останется у меня в долгу. Я попрошу его обеспечивать тебя заказами.

— Отлично, — кивнул я.

— А пока я не дам тебе умереть от голода, — продолжил Лансер. — Приключенческие рассказы, любовные истории, как обычно, книжные рецензии. Годится?

— Конечно. Когда ты намереваешься закончить свой роман?

— Через пару месяцев, — ответил Лансер. — А ты?

Этого вопроса я терпеть не мог. По правде говоря, я только разработал сюжет романа, в основу которого положил знаменитое криминальное дело в Аризоне. Отослал заявку моему издателю, но тот отказался выдать под нее аванс. Сказал, что такой роман не принесет прибыли, потому что речь идет о похищении ребенка, которого потом убивают. Так что к главному герою, похитителю, читатели будут испытывать не симпатию, а исключительно отвращение. Я решил создать новое «Преступление и наказание», и издателя это испугало.

— Работаю, — уклончиво ответил я. — Конца еще не видно.

Лансер сочувственно улыбнулся.

— Ты хороший писатель. И со временем станешь знаменитостью. Не волнуйся.

* * *

Мы поговорили о писательстве и книгах. Сошлись в том, что пишем куда как лучше большинства знаменитых авторов бестселлеров, заработавших на них огромные состояния. Уходил я, преисполненный уверенности в себе. Как, собственно, и всегда. Общение с Лансером давалось очень легко, я знал, что он умен и талантлив, и его добрые слова всякий раз поднимали мне настроение.

И действительно, все ведь закончилось как нельзя лучше. Теперь я могу полностью сосредоточиться на творчестве, буду вести честную жизнь, избежал тюрьмы и через несколько месяцев перееду в первый в своей жизни собственный дом. Может, мелкие преступления все-таки приносят пользу?

* * *

Два месяца спустя мы переехали в новый дом на Лонг-Айленде. У детей появились собственные спальни. В доме были три ванные и комната для стирки. Теперь я мог лежать в ванне, не вздрагивая от капель воды, падающих мне на голову с развешанного на веревках только что выстиранного белья. Наконец-то я обрел что-то свое, кабинет, дворик, лужайку. Отгородился от других людей. Перенесся в Шангри-Ла. И при этом множество людей воспринимали все эти блага как само собой разумеющееся.

А самое главное, я чувствовал, что теперь моя семья в полной безопасности. Мы оставили в прошлом нищету и неустроенность. И я знал, что моим детям уже не доведется их узнать. Если у них и возникнут проблемы, то собственные, не вырастающие из наших. Мои дети, думал я, никогда не узнают, что такое быть сиротой.

Как-то раз, сидя на заднем крыльце, я вдруг осознал, что счастлив, абсолютно счастлив, возможно, никогда в жизни не был таким счастливым. И меня это вдруг разозлило. Если я — натура творческая, то почему сияю от счастья из-за маленьких радостей бытия, таких, как любящая жена, веселые дети, дешевый дом в пригороде? Нет, определенно я не Гоген. Может, потому я и не могу писать: слишком счастлив. И я вдруг обиделся на Валери. Она заманила меня в ловушку. Господи!

Но даже эти мысли не могли поколебать охватившее меня чувство удовлетворенности. И дети доставляли мне столько приятных минут. Я помнил, как в одно из воскресений мы всей семьей прогуливались по Пятой авеню. Валери разглядывала в витринах платья, которые не могла купить. Нам навстречу шла женщина ростом в три фута, элегантно одетая в замшевый пиджак, белую блузку, темную твидовую юбку. Наша дочь дернула Валери за рукав, указала на карлицу и громко спросила: «Мама, кто это?»

Валери ужасно смутилась. Шикнула на дочь и молчала, пока карлица не прошла мимо. А потом объяснила, что есть люди, которые не вырастают, и эта женщина — одна из них. Моя дочь не сразу ее поняла. Долго думала, прежде чем сказать: «Она просто не выросла? Она такая же старая, как ты?»

Валери улыбнулась: «Да, дорогая. Но ты больше об этом не думай. Таких людей очень мало».

Вечером, когда я рассказывал детям сказку, прежде чем отправить их спать, я заметил, что дочь поглощена своими мыслями и не слушает меня. Я спросил, в чем дело. Ее глаза широко раскрылись: «Папа, я — маленькая девочка или старая женщина, которая так и не выросла»?

Я знаю, что миллионы людей могут рассказать подобные истории о своих детях. Это же обычное дело. Однако меня не покидало ощущение, что жизнь моя становится богаче и оттого, что я делю ее с детьми. Что материя моей жизни сплетается из таких вот мелочей, которые вроде бы не имеют никакого значения.

Вот еще один случай с моей дочерью. Как-то вечером она ужасно разозлила Валери своими выходками. Кидалась едой в братьев, специально расплескала чай, перевернула соусницу. Наконец Валери не выдержала и закричала на нее: «Прекрати немедленно, а не то я тебя убью!»

Разумеется, она выражалась фигурально. Но моя дочь пристально посмотрела на нее и спросила: «У тебя есть пистолет?»

Должно быть, она полагала, что убить ее можно только из пистолета. Она ничего не знала о войнах и эпидемиях, о насильниках и растлителях малолетних, об автомобильных авариях и автокатастрофах, об ударах свинцовой трубой по голове, раке, яде, многих других способах лишить человека жизни. Мы с Валери рассмеялись, а потом Валери ответила: «Не говори глупостей, конечно же, у меня нет пистолета». И наша дочь сразу успокоилась. А я заметил, что в дальнейшем Валери избегала таких сильных выражений.

Валери иной раз тоже изумляла меня. С годами она становилась все более набожной и консервативной. Богемная девушка из Гринвич-Виллидж, которая хотела стать писательницей, исчезла бесследно. В жилищном комплексе держать в квартирах домашних животных запрещалось, и Вэлли не говорила мне, что любит зверушек. Теперь у нас появился дом, и она купила щенка и котенка. Меня это не радовало, хотя я с удовольствием смотрел, как мои сын и дочь играют с ними на лужайке. По правде говоря, я никогда не любил домашних кошек и собак: очень они напоминали мне сирот.

Я был слишком счастлив с Валери. Я понятия не имел, как редко такое случается и как надо ценить такой подарок судьбы. Она была идеальной писательской женой. Когда дети падали и им требовалось промыть и завязать ссадину или ранку, она не впадала в панику, не звала меня. Она брала на себя всю домашнюю работу, которую полагалось делать мужчине. Ее родители жили в тридцати минутах езды, и по вечерам и на уик-энды она часто усаживала детей в автомобиль и уезжала, не спрашивая меня, хочу ли я составить им компанию. Она знала, что мне такие визиты — кость в горле, а оставшись один, я смогу поработать над книгой.

По какой-то причине ей часто снились кошмары — возможно, сказывалось католическое воспитание. По ночам мне приходилось будить ее, потому что во сне она жалобно вскрикивала и плакала. Как-то раз она так ужасно перепугалась, что я обнял ее, прижал к себе, спросил, что случилось, что ей такого приснилось. Она прошептала: «Никогда не говори мне, что я умираю».

Тут уж перепугался я. Представил себе, что она ходила к врачу и он вынес ей приговор. Наутро, когда я спросил ее, она ничего не вспомнила. А когда полюбопытствовал, не была ли она в последнее время у врача, Валери рассмеялась: «Это все мое религиозное воспитание. Я боюсь попасть в ад».

* * *

Два года я работал для журналов, наблюдал, как растут дети, радовался семейной жизни. Валери часто ездила к отцу и матери, я много времени проводил в кабинете, так что встречались мы обычно в постели. Каждый месяц я сдавал в журналы не меньше трех материалов, не прекращая работы над романом, благодаря которому надеялся стать богатым и знаменитым. Но роман о похищении и убийстве ребенка был моим хобби, тогда как журналы нас кормили и одевали. Я полагал, что на завершение романа уйдет еще года три, но меня это особо не волновало. Растущую гору листов я перечитывал, когда мне становилось одиноко. В остальное время наблюдал, как растут дети, как Валери становится все счастливее и все реже думает о смерти. Но все хорошее когда-то заканчивается. Думаю, заканчивается потому, что мы сами этого хотим. Если у нас все хорошо, мы начинаем искать приключений на свою голову.

Я прожил в собственном доме два года, каждый день работал по десять часов, раз в месяц ходил в кино, читал все, что попадало под руку. А потом позвонил Эдди Лансер и предложил пообедать с ним в городе. Впервые за два года мне предстояло увидеть ночной Нью-Йорк. Днем мне случалось бывать в городе, я встречался с редакторами, обсуждал готовые материалы или новые задания, но всегда возвращался домой к обеду. Валери готовила потрясающе, и я с удовольствием проводил вечер с детьми, а перед сном немного работал в кабинете.

Но Эдди Лансер только что вернулся из Голливуда и заманил меня обещаниями интереснейших историй и вкуснейшей еды. Как обычно, он спросил о моем романе. Он всегда относился ко мне так, словно знал, что я стану великим писателем, и мне это нравилось. В нем я чувствовал искреннюю доброту. И он мог быть очень забавным. Чем-то он напоминал мне юную Валери тех лет, когда я познакомился с ней в Гринвич-Виллидж и она писала рассказы в Новой школе. Вот я и сказал, что завтра должен встретиться с редактором, а потом готов с ним пообедать.

Он привел меня в «Жемчужину», китайский ресторан, о котором я и слыхом не слыхивал, хотя он пользовался бешеным успехом у творческого люда. Впервые я пробовал китайскую кухню, и Эдди изумленно вытаращился на меня, когда я сказал ему об этом. Он заставил меня перепробовать все, попутно показывая знаменитостей, даже разломил для меня печенье с сюрпризом[10] и прочитал спрятанное в нем послание. Он же не позволил мне съесть печенье: «Нет-нет. Так не принято. В одном этом вечер точно пойдет тебе на пользу: ты узнал, что нельзя есть печенье с сюрпризом в китайском ресторане».

В общем, наш обед я расценил как забавный эпизод между двумя приятелями, но несколько месяцев спустя я прочитал в «Эсквайре»[11] его рассказ, в котором он очень трогательно описал всю эту ситуацию. Рассказ позволил мне лучше узнать его, увидеть, что тонким юмором он как ширмой прикрывается от одиночества и отчужденности, от окружающего мира и людей. Я понял, какими глазами он смотрит на меня. Он видел перед собой человека, который полностью контролировал свою жизнь и знал, куда и зачем он идет. Вот это меня чертовски удивило.

Но он ошибся в том, что польза от проведенного с ним вечера ограничится приобретением навыков обращения с печеньем с сюрпризом. Потому что после обеда уговорил меня отправиться на какую-то литературную вечеринку, где я вновь встретился с великим Озано.

Эдди заставил меня заказать шоколадное мороженое. Он сказал, что это единственное, что можно совмещать с китайской кухней.

— Запомни, — торжественно изрек он. — Никогда не ешь печенье с сюрпризом и всегда заказывай шоколадное мороженое. — А потом предложил поехать на вечеринку. Я особого желания не проявил. Дорога на Лонг-Айленд занимала полтора часа, а перед сном мне хотелось немного поработать.

— Поедем, — настаивал Эдди. — Нельзя же быть таким отшельником. Устрой себе вечер отдыха. Там будут отличная выпивка, отличные собеседники, даже симпатичные телки. И ты сможешь завязать нужные знакомства. Критику будет труднее смешивать тебя с грязью, если он пил с тобой виски. И издатель, возможно, внимательнее отнесется к твоей рукописи, если познакомится с тобой на вечеринке и поймет, какой ты хороший парень.

Эдди знал, что издателя для нового романа у меня нет. Тот, что издал мою первую книгу, не желал меня видеть, потому что ему удалось продать только две тысячи экземпляров, а до карманного издания дело так и не дошло.

Короче, я поехал с Эдди на вечеринку и встретился с Озано. Он не подал вида, что помнит то интервью. Я не стал напоминать ему об этом. Но неделю спустя я получил от него письмо. Озано интересовался, нет ли у меня желания подъехать к нему и поговорить о работе, которую он мог бы мне предложить.

Глава 23

Я согласился на предложение Озано по многим причинам. Работа предлагалась интересная и престижная. Поскольку главным редактором самого влиятельного в стране книжного обозрения Озано назначили несколько лет тому назад, у него возникло немало проблем со своими подчиненными, так что мне предстояло занять место его первого заместителя. Платили отменно, опять же работа не мешала мне писать роман. И потом, дома я был слишком счастлив. Я превращался в буржуа-отшельника. Счастье шло рука об руку со скукой. Мне стало недоставать острых ощущений. В голове бродили воспоминания о побеге в Вегас, о том, как я мучился там от одиночества и отчаяния. Безумие, конечно, с восторгом вспоминать едва ли не самые тяжелые дни в своей жизни и презирать счастье, поднесенное на тарелочке.

Но основной причиной, повлиявшей на мое решение, стал сам Озано. Конечно же, он был знаменитейшим писателем Америки. Его хвалили за удачные романы, его превозносили за стычки с законом и революционные взгляды на общественную жизнь. Да еще бесконечные амурные похождения, о которых только и писали газеты. Он боролся со всеми и против всех. И при этом на вечеринке, куда привел меня Эдди Лансер, на него смотрели с обожанием и слушали, затаив дыхание. А ведь там собрался цвет литературного общества, люди, которые сами умели привлечь к себе внимание.

Должен признаться, Озано очаровал и меня. На вечеринке он вступил в спор с самым влиятельным литературным критиком Америки, кстати, близким другом и поклонником его таланта. Но критик позволил себе высказать мнение, что публицисты — тоже люди творческие, а некоторых критиков даже можно назвать писателями. Вот тут Озано и набросился на него.

— Ах ты паршивый членосос! — орал он со стаканом в одной руке и с высоко поднятой второй, словно он хотел съездить критику по физиономии. — У тебя хватает наглости кормиться творчеством настоящих писателей и при этом заявлять, что ты тоже писатель? Ты даже представить себе не можешь, что такое творчество! Писатель создает книгу из ничего, вычерпывает ее из себя, ты это понимаешь, гребаный говнюк? Он все равно что паук, только вся паутина находится внутри его тела. А уж потом, когда книга готова, появляетесь вы и начинаете обсасывать ее. Только сосать вы и можете, ни на что другое не годитесь.

Его оппонент опешил: ведь он только что хвалил публицистические книги Озано и говорил, что они — образец творчества.

А Озано отошел к группе женщин, которым не терпелось воздать положенные ему почести. Но среди них нашлись две феминистки, и буквально через минуту-другую эта группа оказалась в центре внимания. Одна из женщин яростно кричала, наскакивая на Озано, а тот слушал с пренебрежительной улыбкой, его зеленые змеиные глаза поблескивали, как у кота. Наконец заговорил и он:

— Вы, женщины, хотите равенства, но даже не понимаете механизма власти. Ваша козырная карта — манда, и вы трясете ею перед вашими оппонентами. Предлагаете ее. Если б не половой орган, вас бы вообще никто не слушал. Мужчины могут жить без любви, но не без секса. Женщинам необходима любовь, а без секса они могут и обойтись. — Окружающие его женщины дружно запротестовали, но Озано стоял на своем: — Женщины жалуются насчет замужества, тогда как это самая лучшая сделка, которую им удается заключить в своей жизни. Замужество — что государственные облигации, которые мы покупаем за их надежность. Существует инфляция, существует девальвация. Для мужчин ценность женщин только уменьшается. Знаете почему? Потому что с годами женщины падают в цене. А мы повязаны с ними, как со старым автомобилем. Возраст бьет по женщинам куда сильнее, чем по мужчинам. Можете вы представить себе пятидесятилетнюю телку, которая затаскивает двадцатилетнего парня в свою постель? И очень мало женщин располагают финансовыми возможностями покупать юность, как это делают мужчины.

— У меня двадцатилетний любовник! — запальчиво воскликнула симпатичная женщина лет сорока.

Озано усмехнулся.

— Я вас поздравляю. Но давайте подождем, пока вам стукнет пятьдесят. Молодые конкурентки уже сейчас дают всем, так что вам придется искать любовников в начальной школе и соблазнять их обещанием купить десятискоростной велосипед. И вы думаете, что ваши молодые любовники влюбляются в вас точно так же, как молодые девушки влюбляются в мужчин? Фрейдистский комплекс отца работает на нас, а отнюдь не на вас. Должен повторить, что мужчина в сорок выглядит более привлекательно, чем в двадцать. Это заложено на биологическом уровне.

— Чушь, — возразила симпатичная сорокалетняя женщина. — Молодые девушки дурят вас, а вы им верите. Привлекательности у вас не прибавляется, зато появляется власть. И законы на вашей стороне. Когда мы придем во власть, мы изменим эти законы.

— Вы примете законы, заставляющие мужчин делать операции, чтобы с возрастом они становились уродливее. Во имя справедливости и равноправия. Вы, возможно, будете резать нам яйца. Исключительно по закону. Но это ничего не изменит. Знаете самые худшие поэтические строки? Браунинг: «Старей со мной! И лучшего дождись…»

Я стоял неподалеку и слушал. Слова Озано меня не пронимали. Я полагал, что он несет чушь. Во-первых, наши идеи насчет писательства разнились. Во-вторых, я терпеть не мог литературных разговоров, хотя прочитывал все критические статьи.

Что требовалось для того, чтобы быть писателем? Не чувствительность к чужой боли. Не тонкое понимание окружающего мира. Не состояние экстаза. Эти слова предназначались для непосвященных. Правда же заключалась в том, что писатель — тот же «медвежатник», который вертит диск сейфового замка и прислушивается к щелчкам, чтобы отыскать правильную комбинацию цифр. После пары лет усилий дверца может открыться, а ты — начать печататься. Но беда в том, что зачастую сейф оказывается пуст.

Это чертовски тяжелая работа, несущая с собой массу проблем. Ты не можешь спать по ночам. Ты теряешь уверенность в себе при общении с другими людьми и окружающим миром. Ты становишься трусом, тебя страшит повседневная жизнь. Ты уходишь от ответственности в эмоциональной сфере, но жить по-другому ты просто не можешь. Возможно, поэтому я гордился той белибердой, которую писал для журналов и книжных обозрений. Я обрел в этом определенные навыки, отточил мастерство. Я вышел за рамки неудачливого гребаного писателя.

Озано никогда этого не понимал. Он всегда стремился стать писателем и творить, хотя бы создавать иллюзию творчества. Поэтому годы спустя он не мог понять Голливуд, не мог понять, что кинобизнес еще очень молод, что это еще ребенок, не научившийся пользоваться горшком, и его нельзя винить за то, что он на всех гадит.

— Озано, вы покорили огромное количество женщин. В чем секрет вашего успеха? — спросила одна из женщин.

Все рассмеялись, в том числе и Озано. Этим он еще больше восхитил меня: мужчина, пять раз женившийся, который мог позволить себе смеяться.

— Прежде чем я подпускаю их к себе, я говорю, что все должно быть на сто процентов так, как считаю я, и не иначе. Они понимают мою позицию и принимают ее. Я всегда говорю им, что они могут катиться на все четыре стороны, если что-то перестанет их устраивать. Не надо споров, объяснений, не надо переговоров, просто встала и ушла. Я этого не могу понять. Они говорят «да» и переезжают ко мне, а потом тут же начинают нарушать правила. Они пытаются добиться, чтобы на десять процентов все было, как хотят они. А если не получают своего, затевают ссору.

— До чего замечательное предложение! — воскликнула другая женщина. — И что они получают взамен?

Озано огляделся, а потом ответил без тени улыбки:

— Их трахают.

Женщины обиделись.

* * *

Решив, что я буду у него работать, я перечитал все его книги. Ранние романы были выше всяких похвал. Великолепный сюжет, запоминающиеся персонажи, масса свежих идей. Потом книги становились все помпезнее, он все более напоминал важного человека, увешанного наградами. Но все его романы давали возможность поработать критикам, истолковать, обсудить, похвалить. Я пришел к выводу, что три его последние книги не стоят бумаги, на которой их напечатали. Критики придерживались противоположного мнения.

* * *

Я начал новую жизнь. Каждый день уезжал в Нью-Йорк и работал с одиннадцати утра до вечера. Помещения, которые занимала редакция книжного обозрения, впечатляли размерами. И везде, везде лежали книги. Каждый месяц они поступали тысячами, тогда как в неделю мы могли публиковать порядка шестидесяти рецензий. Но просмотреть требовалось все. Своих работников Озано гладил по шерстке. Постоянно спрашивал меня о моем романе, даже предлагал прочитать, прежде чем я отправлю его в издательство, и дать квалифицированный совет, но я из гордости отказывался. Несмотря на его славу и мою безвестность, я считал себя лучшим романистом.

Проведя долгий вечер за составлением плана работ, какие книги рецензировать в каком номере и кому дать заказ на рецензию, Озано пил виски из бутылки, которая хранилась в его столе, и читал мне пространные лекции о литературе, жизни писателя, издателях, женщинах — короче, по любой занимающей его на тот момент теме. Последние пять лет он продолжал работу над своим большим романом, тем самым, который должен был принести ему Нобелевскую премию. Даже получил под него у одного издательства огромный аванс. Издатель давно уже нервничал и теребил Озано. Тот злился.

— Каков подонок! — возмущался Озано. — Предложил мне для вдохновения перечитывать классиков. Невежественный кретин. Ты когда-нибудь пытался перечитывать классиков? Господи, старых пердунов, вроде Харди, Толстого, Голсуорси. Да они исписывали по сорок страниц, прежде чем кто-то шевелил пальцем. А знаешь почему? Читатель все равно никуда не мог деться. Они держали его за яйца. Ни тебе телевидения, ни радио, ни кино. И никаких путешествий, если ты только не хотел нажить кисту в прямой кишке от бесконечных подпрыгиваний в дилижансе. В Англии нельзя было даже трахаться. Может, поэтому французы не писали таких толстых романов. Французы хоть могли потрахаться, в отличие от этих викторианцев-англичан, которым только и оставалось, что гонять шкурку. А теперь я спрашиваю тебя: станет человек, у которого есть телевизор и домик на побережье, читать Пруста?

Я никогда не мог читать Пруста, поэтому покачал головой, но я читал все остальное и не понимал, как телевизор и домик на побережье могли заменить чтение. Озано тем временем продолжал:

— «Анна Каренина» — они называют этот роман шедевром. Да из этой книги дерьмо так и прет. А ее автор — образованный аристократ, презирающий женщин. Он нигде на показывает, что действительно чувствует, о чем думает телка. Зато дает широкую панораму жизни того времени. А потом на трех сотнях страниц расписывает методы управления российской фермой. Как будто это кому-то интересно. А кому нужен этот говнюк Вронский и его душа? Не знаю, кто хуже, русские или англичане. Этот гребаный Диккенс или Троллоп с пятью сотнями пустопорожних страниц. И писали они их, отрываясь от работы в огороде. Французы хоть предпочитали краткость. Правда, и в их ряды затесался Бальзак. Я утверждаю, утверждаю: сейчас его не будет читать никто!

Он выпил виски, вздохнул.

— Никто из них не умел пользоваться языком. Никто, кроме Флобера, а он не столь велик. И американцы ничуть не лучше. Этот мудила Драйзер даже не знает значения слов. Говорю тебе, он неграмотный. Чертов абориген. Еще один любитель кирпичей в девятьсот страниц. Никого из этих мудаков сегодня не опубликовали бы, а если б и опубликовали, критики разорвали бы их в клочья. Так нет, они «творили» в то время, когда о конкуренции и не слыхивали. — Вновь вздох. — Мерлин, мы — вымирающее племя, такие писатели, как мы. Найди себе другое занятие, пиши для телевидения, кино. Ты сможешь это сделать, ковыряя пальцем в заднице. — И, утомленный произнесенной тирадой, Озано развалился на диване, который стоял в кабинете: после обеда он любил вздремнуть.

— Отличная идея для статьи в «Эсквайре», — попытался подбодрить я его. — Взять шесть классических романов и разделать их в пух и прах. Как ты делал с современными писателями.

Озано рассмеялся.

— Действительно, это было забавно. Я же полагал, что это шутка, а они все обиделись. И ведь сработало. Меня это подняло, их — опустило. Это же литературная игра, только наши олухи этого не поняли. Сидят себе в своих башнях из слоновой кости, гоняют шкурку и думают, что большего им и не надо.

— Я думаю, проблем со статьей не возникнет. Разве что критики набросятся на тебя, как стая волков.

Озано моя идея заинтересовала. Он поднялся, прошел к столу.

— Какой классический роман ты ненавидишь больше всего?

— «Сайлес Марнер», — без запинки ответил я. — И его все еще изучают в школе.

— Старая лесбиянка Джордж Элиот.[12] Учителя ее любят. Ладно, начнем с нее. Я больше всего ненавижу «Анну Каренину». Толстой будет получше Элиот. На Элиот всем давно насрать, зато какой поднимется вой, если я врежу по Толстому.

— Диккенс? — предложил я.

— Обязательно, — кивнул Озано. — Но только не «Дэвид Копперфильд». Должен признать, эта книга мне нравится. Он очень забавный парень, этот Диккенс. Но я смогу прижать его на сексе. Вот где он показал себя первостатейным лицемером. И он написал много дерьма. Просто тонны.

Мы продолжили список. Пропустили Флобера и Джейн Остин. А когда я предложил «Юного Вертера» Гете, Озано аж захлопал в ладоши.

— Самая нелепая книга из всех когда-либо написанных. Я сделаю из нее немецкую рубленую котлету.

Наконец весь список лег на бумагу:

«Сайлес Марнер»

«Анна Каренина»

«Страдания юного Вертера»

«Домби и сын»

«Алая буква»

«Лорд Джим»

«Моби Дик»

Пруст (все)

Харди (что ни возьми).

— Нужна еще одна книга, чтобы округлить до десяти, — заметил Озано.

— Шекспир, — предложил я.

Озано покачал головой.

— Шекспира я все еще люблю. Вот что интересно: он писал ради денег. Писал быстро, происходил из низов, однако никто не мог его тронуть. И он плевать хотел, достоверно то, что он пишет, или нет, лишь бы все было красиво и трогательно. Нет, он действительно великий. Пусть я всегда ненавидел насквозь фальшивого гребаного Макдуфа или этого слабоумного Отелло.

— Но тебе нужна еще одна книга, — напомнил я.

— Да. — Тут Озано просиял: — Ну, конечно, Достоевский. Вот кто мне нужен. Как насчет «Братьев Карамазовых»?

— Желаю удачи.

— Набоков думает, что он дерьмо.

— Удачи и ему.

Мы застряли, и Озано решил, что хватит и девяти. Решил выделиться и в этом — разбирать девятку, а не обычную десятку. Мне же осталось только гадать, почему мы не смогли подобрать достойного десятого кандидата.

Статью он написал той же ночью и опубликовал два месяца спустя. Блестящую статью. Не раз и не два упомянул в ней и свой еще не завершенный роман, в котором не будет недостатков, свойственных классике, и который ее и заменит. Статья вызвала жуткую шумиху. Критики всей страны набросились на Озано и честили его роман, которого никто и в глаза не видел. Чего, собственно, он и добивался. Озано был первостатейным мошенником. Калли мог бы им гордиться. И я решил обязательно их познакомить.

* * *

За шесть месяцев я стал правой рукой Озано. Я прочитывал множество книг и делал на них пометки, чтобы Озано знал, какие отдавать рецензентам, работающим с нами по договорам. Наши кабинеты напоминали океан книг. Мы утопали в книгах, спотыкались о книги, книги громоздились на столах и стульях. Они походили на орды муравьев и червей, копошащихся на трупе. Я всегда любил книги, боготворил их, но теперь начал понимать пренебрежение, даже презрение к ним рецензентов и критиков: они служили лакеями у господ.

А вот читать я любил, особенно романы и биографии. Я не понимал научных книг, философию, очень уж заумных критиков, поэтому эту литературу Озано отдавал на читку другим. Особое удовольствие доставляли ему книги маститых литературных критиков, которые он обычно сам разделывал под орех. А когда критики звонили и писали письма, выражая свое неудовольствие, говорил им, что «играл в мяч, а не в игрока», чем злил их еще больше. Но он всегда держал в уме свою Нобелевскую премию, поэтому к некоторым критикам относился очень уважительно, охотно предоставляя место для их статей и книг. Но таких исключений было мало. Особенно он ненавидел английских романистов и французских философов. Однако, пообвыкнув на новом месте, я понял, что он ненавидел всю свою работу и старался переложить ее на плечи других.

Зато своим положением он пользовался без зазрения совести. Девушки-пиарщицы, работавшие в издательствах, быстро поняли, что для рецензии на «горячую» книгу им требовалось прежде всего пригласить Озано на ленч и осыпать его комплиментами. Если девушка была молода и красива, Озано достаточно ясно давал ей понять, что готов обменять газетную полосу на любовные утехи. Меня это шокировало. Я думал, что такое возможно только в кинобизнесе. Тот же способ он использовал и с рецензентами. Бюджет у него был большой, так что мы оплачивали множество рецензий, которые потом ложились на полку. Свои обещания он выполнял всегда. При условии, что получал желаемое. Так что, к тому времени когда я поступил на работу к Озано, длинная череда симпатичных девиц имела практически неограниченный доступ к страницам самого влиятельного книжного обозрения Америки только потому, что они ублажали Озано по первому его требованию. Мне нравился контраст между всем этим развратом и высокоинтеллектуальным и высоконравственным тоном еженедельника.

Я часто задерживался с ним допоздна в дни сдачи книжного обозрения в печать, потом мы обедали, пропускали по стаканчику-другому, и он отправлялся к очередной подружке. Всякий раз он пытался найти подружку и мне, но я говорил ему, что всем доволен в семейной жизни. Он, однако, не отставал. «Тебе все еще не надоело трахать свою жену?» — не уставал спрашивать он. Совсем как Калли. Я не отвечал, просто игнорировал вопрос. Его это не касалось. Тогда Озано качал головой и говорил: «Ты — десятое чудо света. Женат уже сотню лет и все трахаешь жену». Случалось, я удостаивал его раздраженным взглядом, и он добавлял, цитируя незнакомого мне автора: «Злодей тут не нужен. Время — враг». Эту цитату, свою любимую, он повторял часто и по разным поводам.

Работая у Озано, я приобщился к литературному миру. Мне всегда хотелось войти в него. Я думал, что там никто не ссорится и не выторговывает себе лучшие условия. Эти люди создавали литературных персонажей, которые вызывали всеобщую любовь. И мне представлялось, что создатели во многом походят на свои творения. На самом деле выяснилось, что литературный мир ничем не отличается от любого другого, разве что более безумный. Озано ненавидел всех этих людей. И читал мне на эту тему целые лекции.

— Единственный, кто требует особого отношения, это романист, — вещал Озано. — Все остальные — шваль. Авторы коротких рассказов, сценаристы, поэты, драматурги, гребаные литературные журналисты. Все мишура. Одна видимость. Никакой крепкой основы. А основа необходима, если ты пишешь роман. — Тут он делал какие-то пометки в лежащем на столе блокноте, и я понимал, что в следующем номере появится эссе об этой самой основе, без которой не бывает романистов.

Бывало, что он обрушивался на критиков и рецензентов. Если тираж падал, Озано во всем винил их.

— Конечно, эти говноеды умны, конечно, с ними интересно поговорить. Но они не могут написать ни одного достойного предложения. Они напоминают заик. По полчаса цедят одно слово.

Каждую неделю Озано публиковал на второй странице собственное эссе. Писал он блестяще, остроумно и едко, так что с каждым эссе врагов у него только прибавлялось. Один раз он высказался в защиту смертной казни. Указал, что на любом общенациональном референдуме за смертную казнь высказалось бы абсолютное большинство населения. А против выступил бы только элитарный слой общества, вроде читателей книжного обозрения, которому и удалось кое-где отменить смертную казнь. Он заявлял, что это деяние — заговор власть имущих. Он заявлял, что это государственная политика — выдать преступникам и беднякам лицензию на грабеж, нападение, изнасилование и убийство среднего класса. Что именно так государство позволяет своим гражданам, стоящим на нижних ступеньках социально-экономической лестницы, стравливать пар и не превращаться в революционеров. В высших государственных эшелонах подсчитали, что для общества это меньшая цена. Элита живет в безопасных районах, посылает детей в частные школы, нанимает частных охранников, а потому может не опасаться мести обманутого пролетариата. Он высмеивал либералов, утверждающих, что человеческая жизнь священна и государственная политика смертной казни является нарушением права человека на жизнь. Мы — те же животные, писал он, и относиться к нам надо, как к слонам, которых в Индии казнили, если те убивали людей. Он полагал, что слон в гораздо большей степени достоин снисхождения, чем наркоманы-убийцы, которым на пять-шесть лет обеспечивали комфортные тюремные условия, прежде чем выпускали на улицы, чтобы они вновь убивали средний класс. Он указывал, что англичане — самый законопослушный народ в мире, что английские полицейские даже ходят без оружия. Но при этом напоминал, что в Англии даже в девятнадцатом веке казнили восьмилетних детей за кражу кружевного носового платка. И делал вывод, что такие жесткие меры, искоренив преступность и защитив собственность, привели к созданию политически активного рабочего класса и установлению социализма. Одним своим предложением Озано особенно разъярил читателей: «Мы не знаем, является ли смертная казнь эффективным средством устрашения, но мы можем утверждать, что казненный человек больше убивать не будет».

Эссе он закончил, похвалив правителей Америки за их мудрость: низшие слои общества, получив лицензию на убийство, отказались от революционной борьбы.

Эссе было скандальным, но написал его Озано блестяще, и все его выводы казались очень логичными. Редакцию завалили сотнями писем самые известные представители интеллектуальной элиты. Некая радикальная организация собрала под своим письмом подписи самых известных писателей Америки. В нем содержалась просьба к издателю немедленно уволить Озано с поста главного редактора книжного обозрения. Озано не преминул опубликовать письмо в следующем выпуске еженедельника.

Но он был слишком знаменит, чтобы его уволили. Все с нетерпением ждали завершения работы над его «великим» романом. Тем самым, который гарантировал ему получение Нобелевской премии. Иногда, когда я заходил к нему в кабинет, он что-то писал на длинных желтых листах бумаги, которые при моем появлении тут же убирал в ящик, и я знал, что он прервал работу над книгой его жизни. Я не задавал ему вопросы о романе, а он сам ничего не рассказывал.

Несколько месяцев спустя он снова влип в историю. В эссе на второй странице еженедельника процитировал исследования, показывающие, что стереотипы не так уж далеки от истины. Что итальянцы — прирожденные преступники, что евреи умеют делать деньги лучше, чем кто бы то ни было, они — лучшие скрипачи и доктора и при этом чаще всего сдают родителей в дома престарелых. А ирландцы, благодаря то ли особому обмену веществ, то ли диете, пьяницы и гомосексуалисты, подавляющие в себе этот порок. И так далее. Сколько же было криков! Но Озано это не остановило.

По моему разумению, у него совсем съехала крыша. В одном из выпусков он отдал первую страницу под рецензию книги о вертолетах, которую написал собственноручно. Вертолеты по-прежнему сводили его с ума. Они заменят автомобили, и тысячи акров земли, скованных асфальтом дорог, вновь вернут природе. Они помогут укреплению родственных связей, потому что время, затраченное на дорогу к родственникам, существенно сократится. Озано не сомневался, что автомобили вскорости вымрут как мамонты. Может, потому, что ненавидел автомобили. На уик-энды в Хэмптонс он летал на зафрахтованном гидросамолете или вертолете.

Он заявлял, что незначительные технические усовершенствования приведут к тому, что управлять вертолетом станет так же просто, как автомобилем. Он указывал, что автоматическая коробка передач позволила сесть за руль миллионам женщин, которые не могли справиться с переключением скоростей. Этот пассаж вызвал возмущение феминисток. Мало того, на той же неделе на прилавках появилось серьезное исследование творчества Хемингуэя, написанное одним из наиболее уважаемых литературоведов Америки. У литературоведа было множество влиятельных друзей. На исследование он положил десять лет жизни. Конечно же, все книжные обозрения страны рецензию на это исследование поместили на первой странице. Все, кроме нашего. Озано отвел ей пятую страницу, да и то неполную — ограничился тремя колонками. Потом его вызвал издатель, и он провел три часа в кабинете последнего, объясняя свои действия. Вернулся, улыбаясь во весь рот, и радостно сообщил мне: «Мерлин, мальчик мой, я вдохнул жизнь в этого гребаного старикашку. Но я думаю, что тебе пора искать новую работу. Мне-то можно не волноваться, роман я практически закончил, а потом мне уже не придется думать о работе».

К тому времени я работал у него почти год и не мог понять, когда он может писать роман. Он трахал всех, до кого мог дотянуться, и ходил на все нью-йоркские вечеринки. Успел выдать на-гора короткий роман. Авансом получил за него сто тысяч долларов. Писал на работе, манкируя своими прямыми обязанностями, и уложился в два месяца. Критики хвалили его взахлеб, но продавался роман не очень, хотя и номинировался на Национальную книжную премию.[13] Я прочитал книгу: блестящий стиль, нелепые характеры, безумный сюжет. Роман показался мне глупым, несмотря на заложенные в нем сложные идеи. В том, что писал мастер, сомнений не было. Но назвать роман удачным я при всем желании не мог. Озано не спросил, прочитал ли я его. Очевидно, мое мнение его не интересовало. Скорее всего, он и сам знал, что роман — говно. Потому что как-то обронил: «Теперь у меня есть деньги. Чтобы закончить большую книгу». Словно извинялся.

Озано мне по-прежнему нравился, но со временем я начал его бояться. Потому что он, как никто другой, умел вывернуть меня наизнанку. Ему не составляло труда разговорить меня на любую тему, будь то литература, азартные игры, даже женщины. Причем тонко чувствовал все нюансы. Мог разобраться в моих чувствах лучше меня самого. Когда я рассказал ему о Джордане, его самоубийстве, последующих событиях, изменениях, происшедших в моей жизни, он долго думал, а потом высказал свою точку зрения.

— Ты держишься за эту историю, всегда возвращаешься к ней, и знаешь почему? — Он ходил между горами книг, наваленных на полу, и размахивал руками. — Потому что абсолютно уверен в том, что с этой стороны опасность тебе не грозит. Ты никогда не вышибешь себе мозги. До такой степени сознание у тебя не помутится. Ты знаешь, я к тебе отношусь крайне благожелательно, иначе ты бы не был моей правой рукой. И я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. Послушай, я хочу тебе кое в чем признаться. На прошлой неделе мне пришлось переписать завещание из-за этой гребаной Уэнди. — Уэнди, его третья по счету жена, постоянно доставала Озано своими требованиями, хотя и вновь вышла замуж. При одном упоминании ее имени глаза у него стали бешеными. Но он тут же успокоился. Обаятельно мне улыбнулся. Улыбка эта превращала его в маленького мальчика, хотя ему уже перевалило за пятьдесят. — Надеюсь, ты не будешь возражать. Я назвал тебя моим литературным душеприказчиком.

Меня это, конечно, обрадовало и поразило, но мне не хотелось взваливать на себя такую ношу. Я не хотел, чтобы он до такой степени доверял мне и так меня любил. Потому что я таких чувств к нему не питал. Мне нравилось его общество, я восхищался его умом. И, пусть я и пытался это отрицать, меня завораживала его литературная слава. Я видел его богатым, знаменитым, могущественным, а его полное доверие как раз указывало на то, какой он уязвимый, и меня сей факт приводил в смятение. Потому что разрушил цельный образ Озано, сформировавшийся в моем воображении.

Но тут от завещания он перешел к моей персоне:

— Знаешь, если копнуть глубже, обнаружится, что Джордана ты презираешь, пусть и не решаешься признаться в этом даже самому себе. Я слушал эту твою историю уж не знаю сколько раз. Да, он тебе нравился, да, ты его жалел, возможно, даже понимал. Возможно. Но ты не можешь смириться с тем, что человек, которому судьба улыбнулась такой широкой улыбкой, покончил с собой. Потому что ты знаешь: жизнь у тебя в десять раз хуже, чем у него, но ты никогда не пойдешь по его пути. Более того, ты даже счастлив. Жизнь у тебя говняная, у тебя никогда ничего не было, ты работал как вол, кроме жены ни на кого не смотрел, да еще ты и писатель, отмахавший полжизни и ничего не достигший. И при этом ты действительно счастлив. Боже, да тебе до сих пор нравится трахать свою жену, а женат ты… десять? Пятнадцать лет? То ли ты самый бесчувственный глупец, то ли у тебя железная воля. Я бы поставил на второе. Ты живешь в собственном мире, делаешь там все, что захочешь. Ты полностью контролируешь свою жизнь. Никогда не попадаешь в передряги, а если такое все же случается, не паникуешь, принимаешь меры для исправления ситуации. Что ж, я восхищаюсь тобой, но не завидую. Я никогда не слышал от тебя грубого слова, но я не думаю, что тебе на все наплевать. Ты просто неуклонно следуешь заданным курсом.

Он ждал моей реакции. Улыбался, его зеленые глазки поблескивали. Я знал, что он подтрунивает надо мной, но понимал, где он и серьезен, и меня это обижало.

Я хотел сказать ему многое. О том, каково вырасти сиротой. О том, как мне недоставало основы, на которой зиждется поведение человека. Семейной атмосферы, социальной антенны, пуповины, которая привязывает к человеческому обществу. У меня был только брат, Арти. Когда люди говорили о жизни, я не мог взять в толк, о чем, собственно, речь, пока не женился на Вэлли. Вот почему я добровольцем ушел на войну. Я понимал, что война — это еще одна обязательная жизненная компонента, и не хотел лишиться и ее. Надо отметить, поступил я правильно. Пусть кому-то это и покажется странным, я рад, что побывал на войне. А вот чего Озано не понимал или о чем не считал нужным сказать, думая, что я и сам все знаю, заключалось в следующем: не так-то легко взять под контроль собственную жизнь. И счастье мы, конечно, представляли себе по-разному. В ранние годы моей жизни о счастье не могло быть и речи в силу внешних обстоятельств. Потом, в силу тех же внешних обстоятельств, я обрел некое подобие счастья. Наконец приложил руку к тому, чтобы стать счастливым: женился на Вэлли, создал семью, развил в себе способность писать, сумел прокормить жену и детей. Это было контролируемое счастье, которое я вырастил, создал из ничего. Естественно, я им очень дорожил. Я знал, что жизнь у меня ограничена жесткими рамками, кто-то мог сказать: пустая, буржуазная жизнь. У меня было мало друзей, я практически ни с кем не общался, не рвался к успеху. Я лишь хотел пройти по жизни, во всяком случае, так я тогда думал.

Озано, наблюдая за мной, улыбался.

— Суровый ты парень, такие мне еще не встречались. Никого не подпускаешь к себе. Ни с кем не делишься своими истинными мыслями.

На это я не мог не возразить:

— Послушай, если ты меня о чем-то спрашиваешь, я тебе отвечаю. Так что лучше делай это, потому что твоя последняя книга — дерьмо, а этим книжным обозрением ты руководишь как лунатик.

Озано рассмеялся.

— Я не об этом. Я никогда не упрекал тебя в неискренности. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я. Особенно если начнешь бегать за телками и наткнешься на такую, как Уэнди.

* * *

Уэнди иногда приходила в редакцию. Потрясающая брюнетка с безумными глазами и телом, заряженным сексуальной энергией. Очень умная, Озано даже давал ей книги на рецензию. Единственная из экс-жен, которая его не боялась и после развода постоянно доставала. Когда он вовремя не платил алименты, шла в суд и увеличивала причитающуюся ей сумму. Поселила у себя в квартире двадцатилетнего писателя и содержала его. Писатель крепко сидел на наркотиках, и Озано опасался за детей.

Истории, которые рассказывал Озано о жизни с Уэнди, казались мне совершенно невероятными. Однажды они приехали в гости, уже вошли в лифт, но Уэнди отказалась сказать ему, на каком этаже вечеринка, потому что они поссорились. Его охватила такая ярость, что он начал ее душить. От всей их совместной жизни сцена эта осталась для него самым дорогим воспоминанием. У нее почернело лицо, она мотала головой, но так и не сказала, на каком этаже вечеринка. Ему пришлось ее отпустить. Он понял, что она упрямее, чем он.

Иной раз, когда они ссорились по мелочам, Уэнди звонила в полицию и требовала, чтобы его выбросили из квартиры. Полиция приезжала и только разводила руками. Они видели груду одежды Озано, в клочки изрезанной ножницами. Она признавалась, что это ее работа, но Озано, мол, все равно не имел права бить ее. За кадром она оставляла маленькую подробность: не сообщала полиции, что мастурбировала с вибратором, сидя на груде изрезанных костюмов, рубашек и галстуков.

О вибраторе Озано много чего рассказывал. Уэнди ходила к психоаналитику, потому что не могла получить оргазм. Шесть месяцев спустя призналась Озано, что психоаналитик трахал ее. Половой акт являлся составным элементом психотерапии. Озано не ревновал. К тому времени он уже презирал Уэнди. «Презирал, — уточнял он. — Не ненавидел. Это разное».

Но Озано приходил в ярость всякий раз, получая счет от психоаналитика: «Я плачу этому сукиному сыну по сто долларов в неделю за то, что он трахает мою жену, и это называется современной медициной?» Он рассказал эту историю на коктейль-пати, который устраивала Уэнди. Она жутко разозлилась, перестала ходить к психоаналитику и купила вибратор. Каждый вечер до обеда на час запиралась в спальне, чтобы дети не мешали ей, и мастурбировала. Всегда получала оргазм. Установила твердое правило: в этот час ее никто не мог беспокоить, ни дети, ни муж. Вся семья, даже дети называли этот отрезок времени «часом счастья».

Ушел же от нее Озано, по его словам, после того, как она начала говорить, что Скотт Фицджеральд украл все лучшие идеи у своей жены Зелды. Что она стала бы величайшей писательницей, если бы муж не ободрал ее как липку. Озано схватил ее за волосы и ткнул носом в «Великого Гэтсби»: «Прочитай это, тупоумная сука. Прочитай десять предложений, а потом возьми книгу его жены. После этого приходи, и поговорим еще раз».

Она прочитала и первое, и второе, опять явилась к Озано и повторила все слово в слово. Он разбил ей нос, поставил по фонарю под каждым глазом и ушел навсегда.

А недавно Уэнди одержала еще одну сокрушительную победу над Озано. Он знал, что деньги, его деньги, которые должны идти на детей, она отдает своему молодому любовнику. Но однажды к нему пришла дочь и попросила денег на одежду. Объяснила, что гинеколог запретил ей носить джинсы из-за вагинальной инфекции, а когда она попросила мать купить ей платья, та ответила: «Обращайся к отцу». После развода прошло, между прочим, уже пять лет.

Чтобы избежать споров, Озано стал давать дочери деньги, положенные на содержание. Уэнди не возражала. Но через год подала на Озано в суд, потребовав всю не выплаченную ей сумму. Дочь дала показания в пользу отца. Озано не сомневался, что решение будет вынесено в его пользу. Но судья строго указал ему, что деньги на содержание детей по закону получает мать, и взыскал с него полную сумму за прошедший год. Так что Озано пришлось платить дважды.

Уэнди так радовалась своей победе, что потом попыталась наладить с ним отношения. На глазах детей он холодно заявил ей: «Более мерзкой суки, чем ты, я еще не встречал». Когда Уэнди пришла в редакцию, он не пустил ее в свой кабинет. И перестал давать ей работу. Она никак не могла понять, почему он ее презирает, и его это забавляло. Она честила его на все лады и распространяла слухи, что он никогда не удовлетворял ее, потому что у него не стояло. И вообще он — гомосексуалист, обожающий мальчиков. Она попыталась не допустить, чтобы дети проводили с ним лето, но на этот раз суд взял сторону Озано. А потом он опубликовал в национальном журнале остроумный рассказ, в котором выдал ей на всю катушку. Возможно, в реальной жизни он справиться с ней не мог, зато на бумаге выставил ее в самом неприглядном свете. А поскольку в литературном мире Нью-Йорка Уэнди не была чужой, узнали ее тут же. Ее это проняло, и на какое-то время она оставила Озано в покое. Но он по-прежнему не мог о ней слышать. От одного упоминания ее имени лицо Озано наливалось кровью, а в глазах появлялся безумный блеск.

Однажды он пришел на работу и сообщил мне, что киношники купили права на один его старый роман, чтобы поставить по нему фильм, и он должен лететь в Голливуд, чтобы обсудить сценарий. Расходы оплачивала киностудия. Он предложил взять меня с собой. Я согласился, но предупредил, что заскочу на день-другой в Вегас, чтобы повидаться с приятелем. Озано не возражал. Он вновь развелся, но еще не женился, а путешествовать в одиночку не любил, особенно по вражеской территории. Ему хотелось, чтобы его сопровождал друг. Так он, во всяком случае, сказал. А поскольку я никогда не был в Калифорнии, билет на самолет мне оплачивали да еще сохраняли жалованье, отказываться от такого предложения не имело смысла. Я и предположить не мог, что эта поездка положит начало серьезным переменам в моей жизни.

Глава 24

Я был в Вегасе, когда Озано закончил обсуждение сценария, поэтому я срочно вылетел в Лос-Анджелес, чтобы уже с ним вернуться в Нью-Йорк. Калли хотел, чтобы я пригласил Озано в Вегас, ему не терпелось с ним познакомиться, но Озано наотрез отказался. Поэтому мне пришлось лететь в Лос-Анджелес.

Никогда я не видел Озано таким злобным, как в тот день, когда вошел в его люкс в отеле «Беверли-Хиллз». Он считал, что киношники в грош его не ставят. Разве они не знали, что он мировая знаменитость, любимец литературных критиков от Лондона до Дели, от Москвы до Сиднея? Его книги переведены на тридцать языков, включая несколько славянских. Он, правда, не упомянул, что все фильмы, которые снимались по его книгам, приносили только убытки.

Злился Озано и по другому поводу. Его эго не могло смириться с тем, что режиссер фильма считался более важной фигурой, чем писатель. Когда Озано попытался выбить эпизодическую роль для одной своей подружки, у него ничего не вышло, и он разозлился еще больше. А как же не злиться, если роли получили и подружка оператора, и подружка актера второго плана. Гребаный оператор, паршивый актер второго плана пользовались большим влиянием, чем великий Озано. Мне оставалось лишь надеяться, что мы сядем в самолет до того, как он совершенно обезумеет, разнесет всю студию и попадет в каталажку. Но улетали мы завтрашним утром, так что предстояло продержаться день и простоять ночь. Чтобы хоть как-то занять время и успокоить Озано, я повез его к агенту, подтянутому, симпатичному любителю тенниса, у которого в шоу-бизнесе было множество клиентов. А уж таких красавиц, что заглядывали в его офис, видеть мне доводилось крайне редко. Звали его Доран Радд.

Доран сделал все, что в его силах, но когда судьба играет против тебя, никто и ничто помочь не в силах.

— Тебе нужно хорошенько отдохнуть, — вкрадчиво начал Доран. — Расслабиться, пообедать с очаровательной спутницей, потом стравить давление и выспаться. Я бы прописал тебе минетную пилюлю. — С женщинами Доран был само очарование, с мужчинами — ставил их на положенное им место.

Для приличия Озано поупирался. В конце концов, знаменитый писатель, будущий нобелевский лауреат не может ложиться в кровать с какой-то девчушкой. Но агенту не впервой приходилось иметь дело с такими, как Озано. И свой маневр он знал. Доран Радд подкладывал девочек и президенту Соединенных Штатов, и государственному секретарю, и крупнейшему телепроповеднику-евангелисту, программа которого собирала миллионы зрителей. Доран потом говорил, что не видал более озабоченного мужика.

Сцена укрощения Озано доставила мне массу удовольствия. Это в Вегасе девочек присылали в номер, как пиццу. Тут работа шла на более высоком уровне.

— У меня есть действительно интеллигентная девушка, которая мечтает познакомиться с тобой, — ворковал Доран. — Она прочитала все твои книги. Считает тебя величайшим писателем Америки. Честное слово. И она не какая-то старлетка. У нее диплом по психологии Калифорнийского университета, а в кино она снимается в маленьких ролях, чтобы завязать необходимые контакты и потом писать сценарии. Она прямо-таки создана для тебя.

Разумеется, Озано ему провести не удалось. Тот, конечно же, разгадал планы агента: его умасливают, чтобы уговорить на то, чего ему действительно хотелось. Вот он и спросил, когда Доран уже потянулся к телефонной трубке:

— Все это хорошо, а трахнуть ее я смогу?

Агент уже набирал номер карандашом с золотым набалдашником.

— Твои шансы — девяносто процентов.

— Откуда такие цифры? — быстро спросил Озано. Этот вопрос он задавал всегда, когда речь заходила о статистике. Последнюю он терпеть не мог. Он уверовал даже в то, что «Нью-Йорк таймс» химичит на своих биржевых страницах. Однажды он хотел продать свои акции «IBM», которые, судя по газетной информации, стоили по 295 долларов, но никто не давал ему больше 290.

На лице Дорана отразилось недоумение. Он перестал набирать номер.

— Я посылал ее к пяти парням. Четверо получили все, что хотели.

— Это восемьдесят процентов, — уточнил Озано.

Доран продолжил прерванное занятие. Когда на другом конце сняли трубку, откинулся на спинку вращающегося кресла, подмигнул нам и принялся за работу.

Я ему разве что не аплодировал. Как же здорово справлялся он со своей ролью! Такой теплый голос, такой заразительный смех.

— Кэтрин, дорогая моя, я только что говорил с режиссером, который будет делать этот вестерн с Клином Иствудом. Поверишь ли, он помнит тебя по одному собеседованию, которое проходило в прошлом году. Сказал, что роль ты читала лучше всех, но ему пришлось взять актрису с именем, о чем он потом очень сожалел. Так или иначе, он хочет видеть тебя завтра, в одиннадцать или три. Я перезвоню тебе позже, как только уточню время. Хорошо? Знаешь, у меня есть предчувствие, что на этот раз все получится. Думаю, твое время пришло. Да-да, без всяких шуток.

Какое-то время он слушал.

— Да, я думаю, ты сыграешь отлично. Более того, великолепно. — Он закатил глаза, показывая, что деваться ему некуда, приходится выслушивать все до последнего слова. — Да, я еще раз свяжусь с ним и перезвоню. Слушай, а знаешь, кто сидит сейчас в моем кабинете? Нет. Нет. Он писатель. Озано. Да не разыгрываю я тебя. С какой стати? Честное слово, он самый. И, поверишь ли, фамилии твоей он, конечно, не знает, но мы говорили о кино, и он упомянул твою роль в «Городе смерти». Да, в том эпизоде. Забавно, не правда ли? Да, он твой поклонник. Да, конечно, я говорил, что ты в восторге от его книг. Слушай, у меня есть идея. Мы с ним сегодня обедаем в «Чейзене», так почему бы тебе не украсить наш столик? Отлично. Я пошлю за тобой лимузин. К восьми часам. Договорились. Ты моя прелесть. Я знаю, что ты ему понравишься. Не хочет он встречаться со старлетками. Не любит он старлеток. Ему хочется поговорить, и, как я понимаю, вы просто созданы друг для друга. Точно. До свидания, сладенькая.

Агент положил трубку, вновь откинулся на спинку кресла, улыбнулся.

— Она действительно очень милая телка.

Я видел, что Озано эта сценка загнала в легкую депрессию.

Он любил женщин, и ему не нравилось, когда их водили за нос. Он предпочитал, чтобы женщина обманывала его, а не он — женщину. На этот счет он даже создал философскую теорию. Мол, в любви лучше быть жертвой. И как-то раз познакомил меня с ней: «Смотри на это просто. Когда ты влюблен в женщину, ты снимаешь сливки, даже если она и обманывает тебя. У тебя прекрасное настроение, ты наслаждаешься каждой минутой. А все дерьмо валится на нее. Она работает — ты получаешь удовольствие. Поэтому чего жаловаться, если в конце концов она бросает тебя и ты понимаешь, что тебя надули?»

Что ж, его философии пришлось в тот вечер пройти проверку. Он вернулся до полуночи и позвонил мне в номер, чтобы выпить со мной и рассказать про облом с Кэтрин. К сожалению, в тот вечер он угодил в неудачные десять процентов. Хотя поначалу Кэтрин, очаровательная брюнетка, так и вилась вокруг Озано. Любила его. Обожала. Трепетала от восторга, сидя с ним за одним столиком. Доран все понял и после кофе ретировался. Озано и Кэтрин заказали бутылку шампанского, прежде чем поехать в отель и заняться делом. А потом удача вдруг повернулась к Озано спиной, хотя, если бы не его эго, у него оставались неплохие шансы на благополучный исход.

Все испортил один из самых необычных актеров Голливуда. Звали его Дикки Сандерс, он получил своего «Оскара» и снялся в шести кассовых фильмах. Уникальность его заключалась в росте. Он был карликом. Очень красивым, отлично сложенным, но карликом. Миниатюрным Джеймсом Дином. С той же грустной, нежной улыбкой, которая так нравится женщинам. Они ни в чем не могли ему отказать. Как потом указал Доран, нет ни одной трахающейся телки, которая может отказать себе в удовольствии лечь в постель с карликом.

Дикки Сандерс вошел в ресторан один и остановился у их столика, чтобы поздороваться с Кэтрин: они знали друг друга, потому что она сыграла маленькую роль в одном из его фильмов. Соперничества не получилось. Конечно, Дикки Кэтрин обожала в два раза больше, чем Озано. Тот разозлился и вернулся в отель, оставив ее с карликом.

— Гребаный город, — возмущался он. — Какой-то паршивый карлик отнимает у меня телку!

Он действительно кипел от злости. Его слава ничего не значила. Его грядущая Нобелевская премия ничего не значила. Так же, как полученные Пулитцеровская и Национальная книжная премии. Актер-карлик котировался куда как выше, и Озано не мог этого вынести. Наконец я увел его в номер, буквально уложил в кровать. На прощание попытался утешить его:

— Послушай, он не карлик, просто очень маленького росточка.

* * *

Наутро Озано и я поднялись на борт «Боинга-747», вылетающего в Нью-Йорк. Озано по-прежнему пребывал в депрессии. Не потому, что Кэтрин кинула его, а из-за того, что они испоганили его книгу. Он знал, что сценарий — дерьмо, и был в этом абсолютно прав. Так что в салон первого класса он вошел в прескверном настроении и выбил из стюардессы стакан виски еще до взлета.

Мы сидели на двух первых креслах, у перегородки, а два места по другую сторону прохода заняла пара средних лет, оба подтянутые, элегантные. На несколько потрепанном лице мужчины проступала печаль, отчего его хотелось пожалеть. Но только чуть-чуть. Да, жизнь у него была явно не сахар, но он того заслуживал. Об этом говорили его нагловатое поведение, дорогая одежда, поблескивающая в глазах злость. Он страдал, но при этом заставлял страдать и окружающих, полагая, что так им и надо.

Его жена выглядела классической избалованной женщиной. Безусловно, богатая, возможно, даже богаче мужа, а может, и у него денег хватало. Это чувствовалось по манерности, с какой они взяли у стюардессы меню, по осуждающим взглядам, брошенным на стакан в руке Озано. Все-таки до взлета прикладываться к спиртному не полагалось.

Красоту женщине обеспечивали пластические операции и ежедневные ультрафиолетовые ванны, то ли под лампой, то ли под южным солнцем. Больше всего мне не нравился в ней рот, эти поджатые губки, выражавшие недовольство всем и вся. У ее ног, ближе к перегородке, стоял проволочный ящик с очаровательным французским пуделем. Серебристые завитки шерсти, алый ротик, розовые бантики на голове и хвосте. Никогда не видел более счастливой собаки. До чего же хорошо смотрелась она на фоне кислых физиономий ее хозяев. Лицо мужчины чуть смягчалось, когда он смотрел на пуделя. Женщина выказывала не удовольствие, но гордость, гордость собственника, гордость стареющей уродины, которая готовит свою красавицу-дочь на выданье. Руку, чтобы пудель лизнул ее, она протягивала жестом папы римского, подставляющего свой перстень для поцелуя.

Надо отметить, что Озано никогда ничего не упускал, даже если смотрел в другую сторону. Вот и теперь он вроде бы не отрывал глаз от стакана, который держал в руке. А потом вдруг сказал мне:

— Я бы предпочел, чтобы мне сделала минет псина, а не эта баба.

За шумом реактивных двигателей женщина не могла услышать этих слов, но я все равно занервничал. Она одарила нас холодным, ненавидящим взглядом, но, возможно, она так смотрела на всех.

Тут я почувствовал укол вины за то, что вот так сразу осудил и ее, и мужа. В конце концов, они человеческие существа. Какое у меня право смотреть на них сверху вниз? Я повернулся к Озано:

— Может, они не такие плохие. Первое впечатление обманчиво.

— Такие, можешь не сомневаться.

Я не воспринял его всерьез. Он мог показать себя шовинистом, расистом, но только на словах. Поэтому я не стал его разубеждать и, пока очаровательная стюардесса сервировала наш стол к обеду, рассказывал ему истории о Вегасе. Он не мог поверить, что когда-то я был заядлым игроком.

Игнорируя людей по другую сторону прохода, забыв об их существовании, я спросил его:

— Ты знаешь, как игроки называют самоубийство?

— Нет.

Я улыбнулся.

— Козырной туз.

Озано покачал головой.

— Великолепно, — сухо прокомментировал он.

Я видел, что его корежит от мелодраматичности идиомы, но продолжил:

— Так сказал мне Калли, когда пришел ко мне, чтобы сообщить о самоубийстве Джордана. «Знаешь, что сделал гребаный Джорди? — спросил он. — Вытащил из рукава козырного туза. Этот говнюк воспользовался козырным тузом». — Я помолчал, теперь этот эпизод вспомнился мне более отчетливо, чем прежде. Забавно. Раньше память прятала от меня и сам термин, и то, что Калли озвучил его в то утро. — Он произнес это слово заглавными буквами: КОЗЫРНОЙ ТУЗ.

— Почему он все-таки это сделал? — спросил Озано. Ответ его совершенно не интересовал, но он заметил, что я расстроен.

— Кто знает? — пожал я плечами. — Я считал себя таким умным. Я думал, что раскусил его. И действительно, почти раскусил, но он все-таки меня провел. И меня это гложет. Он сделал так, чтобы я не поверил в его человечность, в трагичность его судьбы. Никому не позволяй убедить себя в том, что в них нет ничего человеческого.

Озано улыбнулся, мотнул головой в сторону прохода:

— А в них есть?

Тут я понял, что именно эта парочка вновь натолкнула меня на мысли о Джордане.

— Возможно.

— Иногда в это верится с трудом. Особенно когда дело касается богачей. Знаешь, что не так с богачами? Они думают, что ничуть не хуже других только потому, что купаются в деньгах.

— А они хуже?

— Да. Они — что горбуны.

— Горбуны хуже, чем все остальные? — Я чуть не сказал — карлики.

— Нет, — ответил Озано. — Они не хуже одноглазых, хромоногих, критиков, уродливых телок и трусливых парней. Им надо попотеть, чтобы стать такими же, как все. Эти двое не потели и потеть не будут. Так что с остальными им не сравняться.

В общем, нес он какую-то околесицу, но я решил с ним не спорить. Все-таки у него выдалась неудачная неделя. Не у каждого девиц уводят карлики. Так что я промолчал.

Мы отобедали. Озано допил поганое шампанское, доел поганую еду, которая даже в первом классе не шла ни в какое сравнение с хот-догом на Кони-Айленд. Когда стюардессы опустили киноэкран, Озано встал и направился к лестнице, которая вела в комнату отдыха в верхней части фюзеляжа. Я допил кофе и последовал за ним.

Он уже сидел в кресле с высокой спинкой и раскуривал одну из своих длинных гаванских сигар. Предложил вторую мне, и я не отказался. С некоторых пор я их распробовал, к вящему удовольствию Озано. Сигарами он делился щедро, но при этом присматривался к тебе: хотел убедиться, что ты действительно наслаждаешься его гаваной. Комната отдыха начала заполняться. Дежурная стюардесса только успевала смешивать напитки. Когда она принесла Озано мартини, то присела на подлокотник, а он накрыл рукой ее руку, лежащую на колене.

Я понимал, что такие вольности могли позволить себе только знаменитости. Вроде Озано. Во-первых, для этого требовалась невероятная уверенность в себе. Во-вторых, эта юная девушка, вместо того чтобы назвать его похотливым старикашкой, млела от счастья. Еще бы, известный человек нашел ее привлекательной. Раз сам Озано хочет ее трахнуть, значит, в ней точно что-то есть. Она же не могла знать, что Озано готов трахать любую, кто носит юбку. Я полагал, что это скорее плюс, чем минус, потому что многие знаменитости трахали все подряд — что в юбках, что в брюках.

Озано совершенно очаровал стюардессу. Но потом к нему подкатилась симпатичная пассажирка, постарше возрастом, с нервным, интересным лицом. Она рассказала нам, что только оправилась после операции на сердце, не трахалась шесть месяцев, но теперь уже созрела для этого. Почему-то женщины всегда говорили такое Озано. Чувствовали, что могут делиться с ним самым сокровенным: он — писатель и все поймет. Опять же потому, что он был знаменитостью, а такими разговорами они могли его заинтересовать.

Озано достал из кармана коробочку для таблеток, сработанную в виде сердечка. Купил он ее в «Тиффани». Открыл, кинул в рот белую таблетку, предложил коробочку прооперированной даме и стюардессе.

— Давайте. Это стимулятор. Мы сразу улетим на небеса. — Потом передумал. — Вам не надо, — сказал он прооперированной даме. — Вы не в том состоянии. — И я понял, что дама ему не показалась.

Эти таблетки, чистый пенициллин, Озано всегда принимал перед тем, как кого-нибудь трахнуть, в качестве профилактики против венерических заболеваний. И использовал этот трюк, чтобы подстраховаться дважды, заставив принять таблетку и потенциальную партнершу. Стюардесса, смеясь, взяла таблетку. Озано наблюдал за ней с довольной улыбкой. Предложил коробочку мне. Я покачал головой.

Стюардесса действительно была очень мила, но она никак не могла втиснуться между Озано и прооперированной дамой. Чтобы привлечь к себе внимание, она нежнейшим голоском спросила Озано: «Вы женаты?»

Она, конечно же, знала, как знали об этом все, что Озано женился не один, а пять раз, и число бракосочетаний у него в точности соответствовало числу разводов. Не знала она другого: этот вопрос выводил Озано из себя, потому что он чувствовал себя виноватым, постоянно изменяя женам, даже бывшим. Озано улыбнулся стюардессе и ответил ледяным тоном: «Я женат, у меня есть любовница и постоянная подружка. А теперь я ищу дамочку, с которой могу немного развлечься».

Это было оскорбление. Стюардесса вспыхнула и унеслась обслуживать других пассажиров.

Озано полностью сосредоточился на беседе с прооперированной дамой. Давал ей советы насчет первого после болезни полового акта. Конечно же, издевался над ней.

— Послушайте, обычный способ для первого раза не пойдет. Во всяком случае, ваш партнер особого удовольствия не получит, потому что вы будете немного бояться. Тут будет уместен оральный секс, причем партнер должен начать вылизывать вас, пока вы еще не проснулись. Примите таблетку транквилизатора и, когда уже начнете дремать, подпустите его к себе. Пусть он «съест» вашу «киску». Найдите человека, который в этом деле мастер. Первоклассного специалиста.

Женщина чуть покраснела. Озано улыбался. Он знал, что делает. Я тоже смутился. Я всегда влюблялся в незнакомок, которые нравились мне с первого взгляда. Я видел, что она уже прикидывает, как уговорить Озано выступить в роли этого первоклассного специалиста. Она же не знала, что старовата для него и он хладнокровно разыгрывает свою партию, заманивая в свои сети молоденькую стюардессу.

При этом мы неслись со скоростью шестьсот миль в час. Озано пьянел, и ситуация медленно, но верно изменялась к худшему. Прооперированная дама еще не отошла от страха смерти и волновалась насчет того, где найти мужика, который качественно «съест» ее «киску». Озано ее рассуждения нервировали. «Вы всегда можете разыграть козырного туза», — бросил он ей. Разумеется, она не знала, о чем речь. Но поняла, что ей дали отставку, и обида, проступившая на ее лице, еще больше разозлила Озано. Он заказал виски, а заревновавшая стюардесса, недовольная тем, что Озано проигнорировал ее, принесла ему стакан, являя собой айсберг. Умеют молодые показать людям в возрасте свое место. А Озано в тот день выглядел даже старше своих лет.

В этот самый момент в комнату отдыха вошла пара с пуделем. Да уж, в эту женщину я бы никогда не влюбился. Всем недовольный рот, лицо с искусственным загаром, хранящее следы ножа хирурга. На такую могло потянуть только мазохиста.

Мужчина нес маленького пуделя, от счастья собачка то и дело высовывала язычок. Лицо мужчины оставалось мрачным, но с пуделем на руках он казался более человечным, более ранимым. Как и раньше, Озано полностью их игнорировал, хотя они поглядывали на него, показывая, что знают, кто перед ними. Наверное, видели по телевизору. Озано появлялся на телеэкране добрую сотню раз и всегда привлекал внимание своими неординарными суждениями.

Пара заказала выпивку. Женщина что-то сказала мужчине, и тот послушно опустил пуделя на пол. Пудель с минуту постоял, а потом отправился на прогулку, помахивая хвостом и принюхиваясь к сидящим в креслах людям. Я знал, что Озано ненавидит животных, но он сделал вид, что не замечает пуделя, обнюхивающего его туфли. Он продолжал говорить с прооперированной дамой. Она наклонилась, чтобы поправить розовый бантик на голове пуделя, тот лизнул ей руку розовым язычком. Не знаю почему, но я решил, что пудель очень сексуальный. И задумался, какую роль он играет в жизни этой мрачной пары. Пудель побродил по комнате, вернулся к хозяевам, сел у ног женщины. Она нацепила черные очки, отчего в ней прибавилось зловещности, а когда стюардесса принесла ей полный стакан, что-то ей сказала. Стюардесса изумленно вытаращилась на нее.

Признаюсь, в тот момент у меня екнуло сердце. Я знал, что Озано на взводе. Он злился, потому что сидел в самолете как в клетке, злился, потому что прооперированная дама, которую он не хотел трахать, все доставала его. А думал о том, как уединиться с молоденькой стюардессой в туалете и быстренько ей вставить. Тут стюардесса подошла ко мне и наклонилась, чтобы что-то шепнуть. Я видел, что Озано заревновал. Он подумал, что стюардесса предпочла меня — ему, а такого унижения своей славы он бы не пережил. Он мог понять, когда женщина выбирала более симпатичного, молодого человека. Здесь же получалось, что она отворачивалась от его славы.

Но стюардесса шептала мне отнюдь не слова любви:

— Эта женщина хочет, чтобы я попросила мистера Озано затушить сигару. Она говорит, что сигарный дым беспокоит ее собачку.

Наверное, в том, что произошло следом, была доля моей вины. Я знал, что обезуметь Озано может в любой момент, тем более что обстоятельства для этого складывались самые благоприятные. Но меня всегда интересовала реакция людей. Мне хотелось увидеть, достанет ли стюардессе духа сказать такой известной личности, как Озано, что он должен затушить свою любимую гаванскую сигару, потому что дым беспокоит чью-то гребаную псину. При том, что Озано купил билет первого класса, чтобы спокойно курить в комнате отдыха. Я также хотел увидеть, как Озано поставит на место эту женщину, уверенную в том, что ей все дозволено. Сам я мог бы затушить мою сигару и забыть об инциденте. Но я знал Озано. Он бы скорее разнес самолет.

Стюардесса ждала ответа. Я пожал плечами.

— Делайте все, как предписывает инструкция, — сухо ответил я.

Наверное, и стюардесса придерживалась того же мнения. А может, она хотела унизить Озано, потому что он более не обращал на нее внимания. А может, по молодости она подумала, что это самый легкий выход. Внешность зачастую бывает обманчива. Она решила, что Озано уговорить будет проще, чем иметь дело с этой сукой в черных очках.

В общем, мы все совершили большую ошибку. Стюардесса подошла к Озано:

— Сэр, вас не затруднит затушить сигару? Эта дама говорит, что дым беспокоит ее собачку.

Зеленые глаза Озано превратились в две ледышки. Он долго и пристально смотрел на стюардессу, прежде чем разлепить губы:

— Повторите еще раз.

Тут у меня возникло желание выпрыгнуть из самолета. Я увидел маниакальную ярость, отразившуюся на лице Озано. Шутки закончились. Губы женщины пренебрежительно кривились. Она жаждала скандала. Мечтала о нем. Ее муж повернулся к окну, изучая бездонное небо. Очевидно, он уже привык к таким сценам и не сомневался, что его жена обязательно возьмет верх. Он даже позволил себе удовлетворенно улыбнуться. А вот бедный пудель действительно плохо себя чувствовал. Жадно хватал воздух ртом, икал. Комнату отдыха наполнял дым, но не только от сигары Озано. Практически все курили сигареты, и у меня создалось впечатление, что после Озано хозяева пуделя намеревались обратиться с тем же требованием и к остальным.

Стюардессу парализовало: напуганная переменой в лице Озано, она не могла произнести ни слова. А вот женщина ничуть не испугалась. Наоборот, наслаждалась тем, что привела знаменитого писателя в ярость. Не вызывало сомнений, что ее никогда не били по физиономии, не вышибали ей зубы. Мысль о том, что такое может случиться, просто не приходила ей в голову. Вот она и наклонилась к Озано, приблизившись на расстояние вытянутой руки. Я чуть не закрыл глаза. Собственно, на мгновение закрыл, когда услышал ее хорошо поставленный голос: «Ваша сигара беспокоит мою собаку. Будьте так любезны, если вас это не затруднит, затушите ее».

Эти вроде бы вежливые слова она произнесла вызывающе оскорбительным тоном. Я понимал, что она ждет ответных аргументов: мол, собаке в комнате отдыха делать нечего, комната эта предназначена для курящих. Она отлично знала, что Озано затушил бы сигару, скажи она, что дым беспокоит ее саму. Но она хотела, чтобы он затушил сигару ради ее собачки. Она хотела схлестнуться со знаменитостью.

Озано, конечно же, за доли секунды разобрался во всех нюансах, сообразил, что к чему. Думаю, потому и потерял контроль над собой. Я увидел, как улыбка осветила его лицо, обаятельнейшая улыбка, но зеленые глаза вспыхнули огнем безумия.

Он не стал на нее кричать. Не дал в зубы. Бросил короткий взгляд на мужа, желая видеть его реакцию. Муж улыбался. Похоже, полностью одобрял поведение жены. Очень аккуратно Озано затушил сигару в пепельнице. Женщина с презрением наблюдала за ним. А потом Озано потянулся к пуделю. Женщина наверняка подумала, что он хочет погладить собачку, но я-то знал, что намерения у него другие. И точно, пальцы Озано скользнули на загривок пуделя.

Все произошло так быстро, что остановить Озано я не успел. Он поднял бедную животину с пола, вскочил на ноги и начал душить собаку обеими руками. Пудель хрипел, хвост его мотался из стороны в сторону, глаза вылезли из орбит. Женщина подпрыгнула, попыталась вцепиться ногтями в лицо Озано. Муж не шевельнулся. В этот момент самолет угодил в воздушную яму, нас всех тряхнуло. Озано, крепко выпивший, думающий только о том, как бы задушить пуделя, повалился в застеленный ковром проход между креслами. Его пальцы по-прежнему сжимали шею бедной собаки. Чтобы встать, ему пришлось отпустить пуделя. Женщина грозилась убить Озано. Стюардесса кричала от ужаса. Озано улыбнулся сидящим в креслах и направился к вопящей женщине. Она подумала, что он хочет извиниться за содеянное. Она не знала, что он решил задушить ее так же, как и пуделя. Потом до нее дошло… Она замолчала.

— Манда вонючая, сейчас ты свое получишь, — со спокойствием маньяка отчеканил Озано и бросился на нее. Он действительно обезумел. Ударил ее по лицу. Я вскочил, попытался удержать его. Но пальцы Озано уже сомкнулись на ее шее, и она закричала. Должно быть, на самолете находились сотрудники службы безопасности, потому что двое в штатском очень профессионально ухватили Озано за руки и завернули полы пиджака, превратив его в смирительную рубашку. Но он продолжал вырываться. Пассажиры в ужасе наблюдали за происходящим. Я попытался урезонить Озано, но слов он не слышал. На все лады клял женщину и ее мужа. Двое охранников тоже уговаривали Озано угомониться, но он продолжал рваться из их рук.

Наконец один, более крепкий, не выдержал. Ухватил Озано за волосы и дернул назад с такой силой, что едва не сломал ему шею. «Уймись, сукин сын, а не то сверну тебе голову». Озано затих.

Разгребать дерьмо пришлось мне. Капитан корабля хотел надеть на Озано смирительную рубашку, но я уговорил его этого не делать. Служба безопасности очистила комнату отдыха, и остаток пути мы с Озано провели в гордом одиночестве, не считая двух охранников у двери. Из самолета нас выпустили последними, так что женщину мы больше не увидели. Хватило и того, в каком виде она уходила из комнаты отдыха. С заплывшим глазом, кровоточащими губами-оладьями. Пудель остался жив. Муж нежно гладил его, а собачка прижималась к нему в поисках любви и защиты. Бедная собака. Бедный Озано. Эта сука оказалась крупным акционером авиакомпании, так что могла даже пригрозить, что он больше не будет летать на ее самолетах. Озано был счастлив. К животным он теплых чувств не питал. «Раз я могу их есть, то могу и убивать», — говорил он. Когда я указал, что он никогда не ел собачьего мяса, он пожал плечами: «Приготовь его как надо, и я съем».

Упустил Озано только одно. Женщина тоже была человеком. Да, она нарывалась на неприятности. Да, ей следовало дать по зубам. Но того, что сотворил с ней Озано, она не заслуживала. Она же ничего не могла с собой поделать, такой ее создали, думал я. Озано, которого я знал несколькими годами раньше, это бы понял. Нынешний не хотел понимать.

Глава 25

Сексуальный пудель не умер, в суд женщина подавать не стала. Разбитая физиономия ее особо не волновала, мужа, видать, тоже. Возможно, она даже получила удовольствие. Она прислала Озано дружелюбное письмо с намеком на то, что им неплохо бы встретиться. Озано ухмыльнулся и бросил письмо в корзинку для мусора.

— А почему бы не дать ей шанс? — спросил я. — Возможно, она интересный человек.

— Я не люблю бить женщин, — ответил Озано. — А эта сука хочет, чтобы я использовал ее как боксерскую грушу.

— Она могла бы стать второй Уэнди. — Я знал, что Уэнди зачаровала Озано, несмотря на то что они давно развелись и она постоянно создавала ему все новые проблемы.

— Господи! — выдохнул Озано. — Только этого мне и не хватает.

Но он улыбался. Понимал, о чем я. Должно быть, бить женщин ему все-таки нравилось. Но он хотел показать мне, что я не прав.

— Уэнди — моя единственная жена, которую я бил. И лишь потому, что она сама на это нарывалась. Все остальные жены трахались с моими лучшими друзьями, крали мои деньги, вышибали из меня алименты, распускали насчет меня сплетни, но я никогда их не бил, никогда не испытывал к ним неприязни. Я в добрых отношениях со всеми остальными женами. Но гребаная Уэнди — это что-то. Второй такой нет. Если б я не развелся с ней, я обязательно бы ее убил.

Однако история с удушением пуделя просочилась в литературные круги Нью-Йорка. Озано волновало, как это отразится на его шансах на получение Нобелевской премии. «Эти проклятые скандинавы любят собак», — озабоченно говорил он. Он активизировал борьбу за Нобелевскую премию, рассылая письма всем своим друзьям и коллегам по профессии. При этом продолжал публиковать статьи и рецензии по основным литературоведческим книгам плюс эссе по литературе, в которых я не находил ничего интересного. Частенько, заходя к нему в кабинет, я заставал Озано за работой над длинными желтыми листами бумаги. Ручкой он писал только свой великий роман. Все остальное печатал на машинке, двумя пальцами, барабаня по клавишам с невероятной быстротой. Словно строчил из пулемета. С пулеметной скоростью разъясняя, каким должен быть великий роман, почему Англия более не может внести существенного вклада в литературу, за исключением шпионской тематики, размазывая по стенке последние книги, а иногда и творчество в целом таких корифеев литературы, как Фолкнер, Майлер, Стайрон, Джонс, — короче, любого, кто мог бы составить конкуренцию в борьбе за Нобелевскую премию. Писал он блестяще, ярким языком, убеждая любого в собственной правоте. Публикуя эту дребедень, он расчищал себе путь к желанной цели. Проблема заключалась лишь в том, что из своих собственных произведений он мог похвалиться разве что двумя романами, опубликованными двадцать лет тому назад. Именно они создали Озано репутацию. От остального, что романов, что публицистики, проку не было.

По правде говоря, за последние десять лет он немало потерял и в успехе у читателей, и в репутации у профессионалов. Он опубликовал слишком много посредственных книг, нажил слишком много врагов. Даже если он кого-то и хвалил в своем книжном обозрении, то очень уж надменно и снисходительно, не забывая при этом и себя (в статье об Эйнштейне он написал про себя никак не меньше, чем про Эйнштейна), поэтому в стан его врагов переходили даже те, кого он гладил по шерстке. Его перу принадлежала фраза, вызвавшая всеобщее возмущение. Он написал, что разница между английской и французской литературой девятнадцатого века обусловлена только тем, что французские писатели трахались вволю, а английские — нет. Читатели обозрения кипели от ярости.

К этому необходимо прибавить и его скандальное поведение. Издателю обозрения стало известно о самолетном происшествии, слухи о нем попали в колонки светской хроники. На одной из лекций в калифорнийском колледже он познакомился с девятнадцатилетней студенткой литературного факультета с внешностью старлетки или капитана группы поддержки футбольной команды, не книжного червя. Озано привез ее в Нью-Йорк. Шесть месяцев водил с собой на все литературные тусовки. Ему уже было лет пятьдесят пять, он поседел, отрастил животик. В паре они смотрелись более чем странно. Особенно когда Озано напивался и ей приходилось тащить его домой. Плюс к этому он пил на работе. Плюс наставлял рога девятнадцатилетней красотке с сорокалетней писательницей, которая только что опубликовала бестселлер. Книга была не так уж и хороша, но Озано написал рецензию на целую страницу и назвал писательницу будущим американской литературы.

И еще у него была привычка, за которую я его ненавидел. Он давал цитату для публикации на первой или четвертой странице обложки любому из друзей, кто обращался к нему с такой просьбой. Поэтому на прилавке неоднократно появлялись средненькие, если не сказать хуже, романы, которые Озано оценивал, к примеру, как «лучший роман о Юге со времен стайроновского „Ложись в темноте“». Или «шокирующая книга, которая вызовет у вас отвращение». Такой фразой он подстраховывался. С одной стороны, вроде бы оказывал другу услугу, с другой — предупреждал читателя двусмысленностью цитаты.

* * *

Я, конечно, видел, что процесс идет. Думал, что Озано, возможно, сходит с ума. Только не знал от чего. Лицо у него опухло, кожа приобрела нездоровый оттенок, в зеленых глазах появился неестественный блеск. Что-то случилось и с походкой — вроде бы его постоянно заносило влево. Меня тревожило происходящее с ним. Я его любил, несмотря на то что мне не нравилась его проза, не нравилось яростное стремление заполучить Нобелевскую премию, не нравилось желание трахнуть каждую женщину, оказавшуюся поблизости. Он говорил со мной о романе, который я писал, подбадривал меня, давал дельные советы, пытался одолжить мне денег, хотя я знал, что он в долгах как в шелках и расходы у него огромные, учитывая пять бывших жен и восемь или девять детей. Меня поражал объем публикуемых им материалов. Каждый месяц он обязательно печатался в одном из журналов, а обычно в двух или трех. Каждый год на прилавках появлялась его публицистическая книга, всегда по горячей теме. Он редактировал книжное обозрение и каждую неделю выдавал по эссе на целую полосу. Его книги экранизировали. Он зарабатывал очень много, но у него никогда не было денег. Более того, долги росли как снежный ком. Он не только занимал деньги, но и брал авансы под ненаписанные книги. Я как-то сказал ему, что он роет яму, из которой никогда не выберется, но Озано только отмахнулся:

— В этой яме зарыт клад. Я почти завершил мой большой роман. Остался максимум год. А потом я вновь стану богатым. И полечу в Скандинавию за Нобелевской премией. Подумай о всех тех грудастых здоровенных блондинках, которых мы сможем оттрахать. — В поездку за Нобелевской премией он всегда брал меня.

А спорили мы с ним, когда он спрашивал, что я думаю по поводу его эссе о литературе. И я выводил его из себя, раз за разом указывая, что мое мнение ничего не значит, потому что я всего лишь ремесленник:

— Это ты настоящий писатель с воображением от бога. Ты интеллектуал, у тебя достаточно идей, чтобы проложить сто курсов для современной литературы. Я всего лишь «медвежатник». Прикладываю ухо к дверце и жду щелчков.

— Мне обрыдло слушать твои байки про «медвежатника»! — визжал Озано. — Ты просто уходишь от ответа. У тебя тоже есть идеи. Ты настоящий писатель. Но тебе нравится представлять себя магом, фокусником, делать вид, что ты контролируешь все то, что пишешь, то, как живешь. Ты считаешь, что можешь обойти все ловушки. В этом ты весь.

— У тебя ошибочное представление о магах, — указывал я. — Маг оперирует заклинаниями. Ничего больше.

— И ты думаешь, этого достаточно? — с грустной улыбкой спрашивал Озано.

— Для меня — да.

Озано кивал.

— Ты знаешь, когда-то я был великим магом. Ты читал мою первую книгу. Сплошная магия, так?

Я радовался тому, что могу с ним согласиться. Мне нравилась его первая книга.

— Чистая магия.

— Но этого оказалось недостаточно, — подчеркнул Озано. — Во всяком случае, для меня.

«Тем хуже для тебя», — подумал я. И он, похоже, прочитал мою мысль.

— Нет, ты подумал не о том. Просто повторить не получилось: то ли я не хотел этого делать, то ли не смог. После той книги я перестал быть магом. Я стал писателем.

Я пожал плечами без всякого к нему сочувствия. От Озано не укрылось и это.

— И вся моя жизнь пошла под откос, ты это видишь. Я завидую тебе. Все под контролем. Ты не пьешь, не куришь, не бегаешь за телками. Только пишешь, иногда играешь в карты или кости, добросовестно выполняешь обязанности отца и мужа. Ты очень скромный маг, Мерлин. Маг, который больше всего ценит спокойствие. Спокойная жизнь, спокойные книги. Ты изгнал элемент отчаянности из своей жизни.

Он злился на меня. Он думал, что добрался до сути. Он не знал, что из него так и прет дерьмо. И я не имел ничего против, его реакция говорила о том, что моя магия срабатывала. Если он видел во мне только это, я не имел ничего против. Он думал, что я держу жизнь под контролем, что я не страдаю или не разрешаю себе страдать, что я не испытываю тех приступов одиночества, которые гонят его к разным женщинам, спиртному, кокаиновым дорожкам. Он не понимал двух важных моментов. Во-первых, в действительности он сходил с ума, но думал, что страдает. Во-вторых, все люди страдали, мучились от одиночества и старались найти хоть какой-то выход. И вообще, не такое уж это большое дело. Более того, можно сказать, что и вся жизнь — не такое уж большое дело, так чего говорить про его гребаную литературу.

* * *

А потом, совершенно неожиданно, у меня возникли совершенно другие проблемы. Жена Арти, Пэм, позвонила мне на работу. Сказала, что хочет повидаться со мной по важному делу, причем без Арти. Могу я приехать немедленно? Я запаниковал. Признаюсь, я всегда тревожился из-за Арти. Он еще больше похудел, всегда выглядел очень усталым. Сказать, что случилось, по телефону она отказалась. Но успокоила меня хотя бы тем, что к болезням ее звонок отношения не имел. У нее и Арти, похоже, назревал личный конфликт, и ей требовался мой совет.

Я, конечно же, облегченно вздохнул. Внутренне. Вероятно, сложности возникли у нее, а не у Арти. Но я ушел с работы пораньше и поехал к ней на Лонг-Айленд. Арти жил на северном берегу, а я — на южном. Так что наши дома разделяло не такое уж большое расстояние. Я полагал, что смогу выслушать ее и вернуться домой к обеду, может, чуть задержусь. Так что Валери я звонить не стал.

* * *

Мне всегда нравилось приезжать к Арти. Его пятеро детей постоянно приглашали к себе друзей, так что в доме всегда было шумно. Пэм ничего не имела против. Она кормила их пирожками и пирожными, поила молоком. Одни дети смотрели телевизор, другие играли на лужайке. Я поздоровался с ними, они — со мной. Пэм увела меня на кухню, усадила у большого окна. Налила кофе. Долго смотрела на свои колени, потом вскинула на меня глаза:

— У Арти появилась любовница.

Пэм родила пятерых, но выглядела очень молодо и не могла пожаловаться на фигуру. А ее невинное личико завораживало. Чем-то она напоминала мадонну с полотен итальянских живописцев. Родилась она в маленьком городке Среднего Запада, где ее отец был президентом небольшого банка. В трех поколениях ее предков ни у кого не было больше двух детей, так что родители считали ее героиней-мученицей. Они не понимали, как их дочь могла родить аж пятерых. Я тоже не понимал. Однажды спросил Арти и услышал в ответ: «Это личико а-ля мадонна скрывает одну из самых сексуально озабоченных жен Лонг-Айленда. И меня это очень даже устраивает». Если бы так отозвался о своей жене кто-то другой, меня бы покоробило.

— Ты счастливчик.

— Да, — кивнул Арти. — Но я думаю, что она жалеет меня. Из-за детства, проведенного в приюте. И хочет, чтобы я никогда больше не испытывал одиночества. Что-то в этом роде.

— Значит, ты счастливчик вдвойне.

Теперь же, после того как Пэм выдвинула свое обвинение, во мне закипела злость. Я знал Арти. Я знал, что он не может обманывать жену. Не может подвергать опасности семью, которую создал, счастье, которым наслаждался.

Плечи Пэм поникли, на глаза навернулись слезы. Но она пристально всматривалась в мое лицо. Если бы Арти завел любовницу, он мог рассказать об этом только мне. И она надеялась, что взглядом или мимикой я выдам секрет.

— Это неправда, — твердо заявил я. — Женщины всегда бегали за Арти, и он это ненавидел. Более верного мужа просто нет. Ты знаешь, я бы не стал его покрывать. Я бы его не выдал, но покрывать бы не стал.

— Знаю, — кивнула Пэм. — Но трижды в неделю он приходит домой поздно. А вчера вечером я обнаружила помаду на его рубашке. И он звонит кому-то по телефону, после того как я ложусь спать. Он звонит тебе?

— Нет, — ответил я. Мне стало не по себе. Я по-прежнему не верил, что Арти мог закрутить роман на стороне, но теперь не оставалось ничего другого, как во всем разбираться.

— И он тратит деньги неизвестно на что. — Слезы уже катились по щекам Пэм.

— Сегодня он обедает дома? — спросил я.

Пэм кивнула. Я снял трубку, позвонил Валери и сказал, что обедать буду у Арти. Такое случалось, когда у меня вдруг возникало желание повидаться с братом, так что Валери не удивилась и не стала задавать вопросов. Положив трубку, я повернулся к Пэм:

— На меня еды хватит?

Она улыбнулась, кивнула:

— Конечно.

— Я встречу его на станции. До обеда мы все выясним. Гарантирую, мой брат невиновен.

— Хотелось бы верить. — В голосе Пэм слышалось некоторое сомнение, но слезы высохли.

На станции, ожидая поезд, я жалел Пэм и Арти. Но к моей жалости примешивалась толика самодовольства. Обычно Арти вытаскивал меня из беды, но наконец-то пришла моя очередь. Несмотря на улики — помада на рубашке, задержки, звонки глубокой ночью, — я знал, что в принципе Арти ни в чем не виновен. В худшем случае какая-то молодая девушка проявила невиданную настойчивость, а защита Арти с годами стала давать сбои. Но даже теперь я в это особо не верил. Я всегда завидовал Арти, знал, что женщины никогда не посмотрят на меня так, как смотрели на него. Теперь я испытывал удовлетворенность: уродливость иной раз приносила дивиденды.

Сойдя с поезда, Арти не удивился, увидев меня на платформе. Я и раньше приезжал неожиданно и встречал его на станции. Обычно его это радовало. Но сегодня в его глазах особой радости не читалось.

— Что это ты тут делаешь? — спросил он, обнимая меня с улыбкой на губах. Очень уж обаятельная у него была улыбка. Женщины от нее просто млели.

— Приехал, чтобы спасать тебя, — весело ответил я. — Пэм собрала на тебя компромат.

Арти рассмеялся.

— Господи, неужели опять? — Ревность Пэм всегда вызывала у него смех.

— Да, — кивнул я. — Ты поздно приходишь домой, кому-то звонишь глубокой ночью, и, наконец, классическая улика: помада на рубашке. — Я пребывал в прекрасном настроении: приятно встретить Арти, поболтать с ним, зная, что все это ерунда.

Но Арти внезапно опустился на одну из скамеек, что стояли на платформе. Усталость тяжелым грузом легла на его плечи, отразилась на лице. Я в некотором смущении стоял рядом.

Арти поднял на меня глаза. Во взгляде читалась жалость.

— Не волнуйся, — попытался успокоить его я. — Я все улажу.

Он выдавил из себя улыбку.

— Мерлин-маг. Тогда надевай свой гребаный колпак со звездами. Или хотя бы сядь. — Он достал сигарету. Я вновь подумал, что он слишком много курит. Сел. Начал лихорадочно соображать, как же залатать брешь, возникшую в его отношениях с Пэм. Знал я лишь одно: мне не хотелось лгать Пэм и не хотелось, чтобы ей лгал Арти.

— Я не наставляю рога Пэм. И это все, что я хочу тебе сказать.

Конечно же, я ему поверил. Он никогда мне не лгал.

— Хорошо, — кивнул я. — Но ты должен объяснить Пэм, что происходит, а не то она сойдет с ума. Она позвонила мне на работу.

— Если я скажу Пэм, мне придется говорить тебе. Слушать ты не захочешь.

— Так сразу скажи мне. Какая разница! Ты всегда говоришь мне все. К чему менять заведенный порядок?

Арти бросил окурок на бетон платформы.

— Хорошо. — Он положил руку мне на плечо, и мне вдруг стало страшно. В детстве он всегда так делал, чтобы утешить меня. — Только не прерывай.

— Как скажешь.

Меня бросило в жар: я понятия не имел, о чем сейчас пойдет речь.

— Последнюю пару лет я пытался разыскать нашу мать. Кто она, где, кто мы такие. Месяц тому назад я ее нашел.

Я встал. Отпрянул от скамейки. Арти последовал за мной. Вновь попытался обнять.

— Она пьяница. Она красит губы помадой. Очень хорошо выглядит. Но она одинока в этом мире. Говорит, что хочет увидеть тебя, говорит, что тогда она ничего не могла…

— Хватит, — оборвал я его. — Не надо больше ничего говорить. Ты можешь делать все, что хочешь, но я увижу ее скорее в аду, чем живой.

Я развернулся и направился к автомобилю. Сел за руль, Арти — рядом. Когда мы подъезжали к его дому, я уже совладал с нервами.

— Тебе лучше рассказать обо всем Пэм.

— Я расскажу, — согласился Арти.

Я остановил машину на подъездной дорожке.

— Пообедаешь с нами? — спросил Арти, открывая дверцу.

— Нет.

Я наблюдал, как он идет к дому в сопровождении детей, игравших на лужайке. Потом вырулил на шоссе и поехал домой. Очень медленно и осторожно. В ситуациях, когда люди начинали суетиться, я вел себя предельно осторожно. Выработал в себе эту привычку. Войдя в дом, по лицу Вэлли понял, что она в курсе. Дети уже спали, обед стоял на столе. Она погладила меня по голове, пока я ел. Села напротив, ожидая, когда я заговорю. Потом вспомнила: «Пэм просила позвонить ей».

Я позвонил. Пэм попыталась извиниться за то, что втянула меня в эту историю. Я сказал, что ничего страшного, тем более что все прояснилось. Пэм хохотнула: «Господи, я бы предпочла, чтобы он завел любовницу». Она вновь радовалась жизни. Наши роли переменились. Несколькими часами раньше я жалел ее, думая, что ее будущее в опасности, я стремился ей на помощь. Теперь жалеть следовало меня. Она чувствовала за собой вину. Я заверил ее, что все хорошо. А Пэм перешла к следующему интересующему ее вопросу:

— Мерлин, ты вот сказал, что не желаешь видеть свою мать. Ты серьезно?

— Арти мне поверил? — спросил я.

— Он говорит, что всегда знал об этом. И сказал бы тебе после тщательной подготовки. Только я нарушила его планы. Он злится на меня за то, что я поторопила события.

Я рассмеялся.

— Видишь, начиналось все плохо для тебя, а теперь дуется он. Его обидели. Все лучше, чем тебя.

— Конечно. Послушай, я очень сожалею, что все так вышло. Честное слово.

— Ко мне это не имеет никакого отношения, — ответил я. — Абсолютно никакого.

Мы попрощались, и я положил трубку.

Валери терпеливо ждала моего рассказа. Пэм, а может, и Арти проинструктировали ее, и она понимала, что торопить меня нельзя. Но думаю, она не могла осознать, что творилось в моей душе. И она, и Пэм были очень хорошими людьми, но понять этого не могли. Их родители не хотели, чтобы они выходили замуж за сирот. Я мог представить себе истории, которые рассказывали им. А если по нашей линии детям передадутся психические заболевания? А вдруг они родят от нас кретинов? А если в нас течет негритянская, еврейская или протестантская кровь? Что ж, теперь догадки уступили место фактам. Как я понимал, ни Пэм, ни Валери не остались в восторге от романтического порыва Арти, пожелавшего восстановить связь поколений.

— Ты хочешь пригласить ее сюда, чтобы она повидалась с внуками? — спросила Валери.

— Нет.

На лице Валери отразились тревога и недоумение. Я читал ее мысли: она боялась, что и ее дети могут вот так отказаться от нее.

— Она же твоя мать. И прожила тяжелую, полную несчастий жизнь.

— Ты знаешь значение слова «сирота»? — спросил я. — Давно не заглядывала в толковый словарь? Сирота — это ребенок, у которого умерли родители. Или от которого эти самые родители отказались. Какой вариант ты находишь предпочтительным?

— Понятно. — Валери помрачнела. Поднялась на второй этаж посмотреть, спят ли дети, затем прошла в спальню. Я услышал, как потекла вода в ванной. Я сидел внизу, читал, делал пометки и пошел наверх, лишь убедившись, что она давно спит.

История эта тянулась пару месяцев. А потом позвонил Арти и сказал, что наша мать вновь исчезла. Мы договорились встретиться в городе и за обедом все обсудить. В присутствии жен на столь щекотливую тему нам говорить не хотелось. Арти выглядел бодро. Сказал, что она оставила записку. Сказал, что она много пила, ходила по барам и снимала мужчин. Он заставил ее бросить пить, купил новую одежду, арендовал ей квартиру, давал деньги на жизнь. Она рассказала ему обо всем. В том, что она сдала нас в приют, ее вины действительно не было. Тут я его остановил. Об этом я слышать не хотел.

— Ты намерен вновь разыскать ее?

Арти ослепительно улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — Знаешь, даже теперь я создавал для нее массу проблем. Не нравилось ей мое присутствие. Когда я ее нашел, она вела себя так, как мне и хотелось, вероятно, из чувства вины. Но ей эта роль определенно не нравилась. Один раз она даже попыталась затащить меня в постель, ради развлечения. — Арти рассмеялся. — Я приглашал ее в гости, но она не соглашалась. Может, оно и к лучшему.

— Как восприняла это дело Пэм?

Арти рассмеялся.

— Господи, она ревновала меня даже к матери. Когда я сказал ей, что все закончилось, по ее лицу разлилось безмерное облегчение. А тебе я могу сказать следующее, братец. У тебя на лице не дрогнул ни один мускул.

— Потому что мне абсолютно без разницы, есть она или нет.

— Да, — кивнул Арти. — Я знаю. Тебе без разницы. Не думаю, что она бы тебе понравилась.

* * *

Шесть месяцев спустя Арти слег с инфарктом. Состояние у него было средней тяжести, но он несколько недель провел в больнице, а потом еще месяц долечивался дома. Я приезжал к нему в больницу каждый день, и он продолжал настаивать, что у него скорее приступ стенокардии, а не инфаркт. Я отправился в библиотеку и прочитал все, что смог, об инфарктах. Выяснил, что реагирует он на случившееся, как и большинство инфарктников, причем в некоторых случаях правота оказывается на их стороне. Но Пэм охватила паника. Когда Арти вернулся из больницы, она посадила его на строгую диету, выбросила из дома все сигареты и сама перестала курить, чтобы не провоцировать Арти. Отказ от курения дался ему нелегко, но он сумел перебороть дурную привычку. Должно быть, инфаркт крепко его напугал, потому что он начал заботиться о своем здоровье. Долго гулял, выполняя рекомендации врачей, не переедал, к сигаретам не прикасался. И еще через шесть месяцев выглядел, как никогда раньше. Мы с Пэм даже перестали панически переглядываться, когда он выходил из комнаты. «Слава богу, он бросил курить, — говорила Пэм. — Он же выкуривал по три пачки в день. Вот сердце и не выдержало».

Я кивал, но в это не верил. По моему разумению, его сердце не выдержало тех двух месяцев, которые он потратил на розыски матери.

* * *

Как только Арти окончательно поправился, неприятности начались у меня. Я потерял работу в книжном обозрении. Не по своей вине: Озано уволили, и я, как его правая рука, ушел вместе с ним.

Озано все было нипочем. Его положение не могли изменить ни ненависть влиятельнейших литераторов, политической интеллигенции, фанатиков культуры, либералов, консерваторов, феминисток, радикалов, ни скандальные любовные похождения, ни беззастенчивое использование должности для лоббирования Нобелевской премии. Даже публицистическая книга, в которой он защищал порнографию. Конечно, повода для того, чтобы уволить Озано, издателю искать бы не пришлось, но после того как Озано стал главным редактором, тираж книжного обозрения удвоился.

К тому времени я уже неплохо зарабатывал. Писал много статей за Озано. Я неплохо научился имитировать его стиль, он давал мне пятнадцатиминутную вводную по какой-либо конкретной теме, после чего написать статью не составляло труда. Озано пробегался по тексту, кое-где прикасался к нему пером мастера, а гонорар мы делили пополам. Половина гонорара Озано в два раза превышала ту сумму, которую мог бы получить за аналогичную статью я.

Но уволили нас не за это. Уволили нас из-за Уэнди. Вернее, уволили нас из-за Озано, но топор, чтобы обрубить сук, на котором мы сидели, дала ему Уэнди.

Озано провел в Голливуде четыре недели, оставив меня на хозяйстве. Он то ли обсуждал сценарий по одной из своих книг, то ли работал над ним, а мы посылали в Лос-Анджелес курьера с гранками. После того как Озано одобрял материалы, я ставил их в номер. Прилетев в Нью-Йорк, Озано устроил большую вечеринку для всех своих друзей, чтобы отпраздновать его победоносное возвращение домой: он подписал контракт на очень крупную сумму.

Гостей он пригласил в особняк своей последней жены в Ист-Сайде, в котором она жила с тремя детьми. Сам Озано обходился однокомнатной квартирой в Виллидж. Большего с его колоссальными расходами он позволить себе не мог, а для приема гостей квартирка явно не годилась.

Я пошел только потому, что Озано на этом настоял. Валери не пошла. Она не любила Озано и не любила вечеринки, за исключением семейных. С давних пор мы заключили с Валери молчаливое соглашение: если была возможность не участвовать в общественной жизни другого, мы ею пользовались. Я обычно ссылался на предельную занятость: роман, работа, статьи, заказанные периодическими изданиями. Она говорила, что не может оставить детей, а няням не доверяет. Нас обоих эта договоренность устраивала. Ей было легче, чем мне, потому что вся моя общественная жизнь ограничивалась Арти и книжным обозрением.

Так или иначе, но вечеринка Озано стала большим событием в литературной тусовке Нью-Йорка. Пришли редакторы «Нью-Йорк таймс бук ревью», литературные критики из большинства журналов, романисты, с которыми Озано сохранял дружеские отношения. Я сидел в углу, беседуя с последней экс-женой Озано, когда увидел вошедшую Уэнди и сразу подумал: «Господи, не миновать беды». Я знал, что ее не приглашали.

Озано тоже заметил Уэнди и направился к ней. Он уже крепко выпил, и я испугался, что он опять что-нибудь учудит, поэтому решил составить им компанию. На подходе услышал вопрос Озано:

— Какого хера тебе здесь надо?

Уэнди пришла в черных джинсах и свитере, с платком на голове. Волнистые пряди черных волос выползали из-под него, словно змеи, обрамляя тонкое смуглое лицо. Чем-то она напомнила мне Медею.

С ледяным спокойствием смотрела она на Озано. Потом долгим взглядом обвела литературную тусовку, за бортом которой она оказалась с подачи Озано.

— Мне надо сказать тебе что-то очень важное.

Озано допил шотландское. Мрачно усмехнулся.

— Говори и проваливай.

— Это плохие новости, — очень серьезным тоном произнесла Уэнди.

Озано загоготал.

— А чего еще от тебя ждать, как не плохих новостей?

Глаза Уэнди светились спокойной удовлетворенностью.

— Я должна поговорить с тобой наедине.

— Дерьмо! — выдохнул Озано. Но он знал Уэнди, знал, что публичный скандал несказанно порадует ее. Поэтому увел ее в кабинет на втором этаже. Потом я сообразил, что он не решился говорить с ней в одной из спален, боялся, что попытается трахнуть ее. Она по-прежнему его возбуждала, а в том, что нарвется на отказ, он не сомневался ни секунды. Но в кабинет ее вести не следовало. Это была его любимая комната, и бывшая жена ничего в ней не меняла. Даже теперь он частенько здесь работал. Ему нравилось время от времени отрываться от рукописи и через огромное окно наблюдать за уличной жизнью.

Я остался у лестницы. Интуиция подсказывала мне, что Озано может потребоваться помощь. Так что я первым услышал крик ужаса Уэнди и первым отреагировал на него. Взлетел по ступеням и пинком открыл дверь в кабинет. Увидел, как Озано надвинулся на Уэнди. Она отбивалась тоненькими ручками. Она пыталась вцепиться ногтями в лицо Озано. Ее обуял ужас, но я видел, что происходящее доставляет ей несказанное наслаждение. На правой щеке Озано протянулись две кровоточащие царапины. Прежде чем я успел остановить его, он ударил Уэнди в лицо. А потом, когда ее качнуло к нему, оторвал от пола, словно она стала невесомой, и с невероятной силой швырнул в большое окно. Зазвенело бьющееся стекло. Уэнди исчезла.

Не знаю, что напугало меня больше: миниатюрное тело Уэнди, вылетающее из окна, или безумное лицо Озано. Я выскочил из кабинета с криком: «Вызывайте „Скорую“!» — схватил в холле чье-то пальто и выбежал на улицу.

Уэнди лежала на тротуаре, словно насекомое с переломанными лапками. Когда я появился на крыльце, ей удалось подняться на четвереньки. Она напоминала паука, пытающегося ходить, но мгновением позже вновь распласталась на тротуаре.

Я присел рядом, накрыл ее пальто. Снял пиджак, подложил под голову. Что-то у нее болело, но кровь не текла изо рта и ушей, а пелена смерти, которую я не раз видел на войне, не застилала ей глаза. Я взял ее за руку, отметил, что она теплая. Уэнди открыла глаза.

— Все будет хорошо, — успокоил я ее. — «Скорая» уже выехала. Все будет хорошо.

Она улыбнулась. Очень красивая, и я понял, что находил в ней Озано.

— Теперь этот сукин сын никуда не денется, — сказала она. — Я его сделала.

* * *

В больнице выяснилось, что у нее перелом пальца на ноге и трещина в ключице. Сознание она не теряла, все рассказала копам, которые приехали за Озано. Я позвонил его адвокату. Он велел мне держать рот на замке и пообещал все уладить. Озано и Уэнди он знал гораздо дольше меня, так что сразу оценил ситуацию. Он попросил меня оставаться у телефона и ждать его звонка.

Вечеринка закончилась, как только копы допросили нескольких гостей, в том числе и меня. Я сказал, что видел лишь Уэнди, вылетающую из окна. Нет, Озано рядом с ней не было, заверил я копов. Вскоре они ушли. Бывшая жена Озано налила мне виски, села рядом. На ее лице играла легкая улыбка.

— Я всегда знала, что этим все и закончится, — сказала она.

Адвокат позвонил через три часа. Сообщил, что Озано выпустили под залог и он считает, что будет неплохо, если следующую пару дней с ним кто-нибудь поживет. Озано поедет в свою квартирку в Виллидж. Не смогу ли я составить ему компанию и помешать общению с прессой? Я согласился. Затем адвокат ввел меня в курс дела. Озано показал, что Уэнди набросилась на него, он ее оттолкнул, она потеряла равновесие, неудачно повернулась и выпала в окно. Именно эта версия случившегося ушла в газеты. Адвокат не сомневался, что убедит Уэнди придерживаться именно ее. Если Озано попадет в тюрьму, об алиментах ей придется забыть. Адвокат пообещал, что через час привезет Озано в Виллидж.

Я поймал такси и поехал в Виллидж. Посидел на крыльце у подъезда дома Озано, пока не подкатил лимузин адвоката. Озано вышел.

Выглядел он ужасно. Глаза вылезали из орбит, кожа стала белее мела. Мимо меня он прошествовал в подъезд. На лифте мы поднялись вместе. Он достал ключи, но руки у него так дрожали, что дверь мне пришлось открывать самому.

В маленькой квартирке-студии Озано рухнул на диван, который, раскладываясь, служил кроватью. Мне он не сказал ни слова. Лежал, закрыв лицо руками. От усталости, не от отчаяния. Я оглядывал студию и думал: Озано, один из самых знаменитых писателей современности, живет в такой дыре. Но потом вспомнил, как редко случалось ему тут бывать. Обычно он жил в своем доме в Хэмптонсе, или в Провиденстауне, или у какой-нибудь из богатых разведенок, которые души в нем не чаяли.

Я сел в пыльное кресло, скинув несколько книг на пол.

— Я сказал копам, что ничего не видел.

Озано сел, опустил руки. К моему полному изумлению, я увидел, что он улыбается во весь рот.

— Господи, тебе понравилось, как она летела по воздуху? Я всегда говорил, что она гребаная колдунья. Я не так сильно ее отшвырнул. Она летела сама.

Я пристально смотрел на него.

— Я думаю, у тебя едет крыша. Я думаю, тебе надо обратиться к врачу, — говорил я ледяным тоном. Я помнил, как выглядела лежащая на тротуаре Уэнди.

— Черт, да с ней все в порядке. И ты не спрашиваешь, почему? Или ты думаешь, что я выбрасываю из окна всех своих бывших жен?

— Оправдания этому не найти.

Озано все улыбался.

— Ты не знаешь Уэнди. Готов поспорить на двадцать баксов, когда я скажу, почему я это сделал, ты согласишься, что на моем месте поступил бы точно так же.

— Заметано. — Я прошел в ванную, смочил полотенце водой, принес ему. Он протер лицо и шею, удовлетворенно вздохнул. Холодная вода освежила кожу.

Озано наклонился вперед:

— Она напомнила мне, что последние два месяца писала мне письма, умоляя дать деньги на нашего ребенка. Разумеется, я не дал ей ни цента, она бы все потратила на себя. Потом сказала, что не хотела беспокоить меня, пока я был в Голливуде, но наш младший заболел спинальным менингитом, а так как у нее не было денег, она поместила его в бесплатную муниципальную больницу. Ты понимаешь, в «Беллеву». Можешь ты себе это представить? Не сообщила мне о его болезни, чтобы потом свалить всю вину на меня.

Я знал, что Озано без памяти любит всех своих детей. Эта сторона его характера меня всегда удивляла. Он посылал им подарки на день рождения, лето они обязательно проводили с ним. Время от времени он ходил с ними в театр, обедал, брал с собой на спортивные матчи. Меня удивило, что он совсем не тревожится из-за больного ребенка. Он прочитал мои мысли.

— У ребенка всего лишь высокая температура, вызванная респираторным заболеванием. Пока ты кудахтал над Уэнди, я позвонил в больницу. До прихода копов. Потом позвонил моему врачу, и он договорился о том, чтобы ребенка перевезли в частную клинику. Так что теперь все в порядке.

— Хочешь, чтобы я остался? — спросил я Озано.

Он покачал головой.

— Я должен проведать больного ребенка и позаботиться об остальных, пока их мать не выпишут из больницы.

Прежде чем уйти, я задал Озано еще один вопрос:

— Выбрасывая ее из окна, ты помнил, что до тротуара всего два этажа?

Он усмехнулся.

— Конечно. И потом я и представить себе не мог, что она улетит так далеко. Говорю тебе, она — ведьма.

На следующий день все нью-йоркские газеты сообщили об этом происшествии на первых полосах. С такой знаменитостью, как Озано, иначе и быть не могло. В тюрьму Озано не попал, потому что обвинений Уэнди выдвигать не стала. Сказала, что оступилась и вывалилась из окна. Но произошло это на следующий день, уже после того, как Озано пришлось написать заявление об уходе с поста главного редактора по собственному желанию. Такое же заявление написал и я. Один из обозревателей светской хроники, желая позабавить читателей, написал, что Озано, если ему присудят Нобелевскую премию, станет первым ее лауреатом, который выбросил жену из окна. Но все знали, что этот инцидент положил конец всем надеждам Озано. Такие неуравновешенные личности Нобелевские премии не получали. И Озано усугубил ситуацию, написав сатирическую статью о десяти лучших способах убийства жены.

Но в тот момент у нас были совсем другие заботы. Я лишился постоянного заработка и теперь мог рассчитывать только на гонорары от опубликованных материалов. Озано искал укромное местечко, где его не могла бы достать вездесущая пресса. Выход для Озано нашел я. Позвонил Калли и спросил, не сможет ли он на пару недель поселить Озано в «Ксанаду». Я знал, что там его точно никто не будет искать. Озано не возражал. В Вегасе он еще не бывал.

Глава 26

Как только Озано улетел в Вегас, я занялся своими проблемами. Искал работу, где только можно. Писал книжные рецензии для журнала «Тайм», для «Нью-Йорк таймс», кое-что подбрасывал мне и новый редактор, занявший место Озано. Но меня такая ситуация нервировала. Я не знал, сколько заработаю денег в тот или иной месяц. Вот я и решил ускорить работу над романом в надежде, что он принесет мне кучу денег. Следующие два года я прожил скучно. От двенадцати до пятнадцати часов в день проводил в своем кабинете. Ходил с женой в супермаркет. Возил детей на Джонс-Бич летом по воскресеньям, чтобы дать Валери отдохнуть. Иногда в полночь принимал таблетку дексамила, чтобы не уснуть и поработать до трех, а то и четырех часов утра.

За это время я несколько раз обедал с Эдди Лансером в Нью-Йорке. Эдди стал сценаристом в Голливуде. Тамошняя жизнь ему очень нравилась: доступные красивые женщины, легкие деньги, и он поклялся, что больше не напишет ни одного романа. По четырем его сценариям сняли кассовые фильмы, и теперь он был нарасхват. Он предложил мне работать с ним в паре, но я отказался. Не видел себя в кинобизнесе. Несмотря на забавные истории, которые рассказывал мне Эдди, я понял, что в Голливуде жизнь у сценариста тяжелая. Ты перестаешь быть творцом, превращаешься в толкователя чужих идей.

В эти два года с Озано я встречался где-то раз в месяц. Он провел в Вегасе неделю, а потом исчез. Калли позвонил и пожаловался, что Озано сбежал с его фавориткой, некой Чарли Браун. Калли не жаловался. Только изумлялся. Сказал, что девушка — писаная красавица, что под его чутким руководством она зарабатывала в Вегасе большие деньги и жила в свое удовольствие, но бросила все это ради толстого, пузатого старика-писателя, у которого, по мнению Калли, давно съехала крыша.

Я пообещал Калли, что куплю девушке билет до Вегаса, если увижу ее в Нью-Йорке с Озано.

— Ты только скажи ей, чтобы она связалась со мной, — ответил Калли. — Скажи, что я скучаю по ней, что люблю ее, скажи все, что хочешь. Мне она просто необходима. В Вегасе такие девушки дорого стоят.

— Будет сделано, — заверил его я. Но на наши встречи Озано всегда приходил один и не производил впечатления человека, который мог бы завоевать любовь юной, обладающей массой достоинств да еще и ослепительно красивой Чарли Браун, о которой так горевал Калли.

* * *

Когда слышишь об успехе кого-то из знакомых, пришедшей к нему славе, обычно возникает ощущение, что слава эта появляется ниоткуда, вспыхивает, как «сверхновая». А вот со мной это произошло на удивление буднично.

Два года я прожил отшельником, закончил роман, отослал издателю и забыл про него. Месяцем позже позвонил мой редактор и вызвал меня в Нью-Йорк, чтобы сообщить, что права на публикацию книги в карманном формате проданы другому издательству за полмиллиона долларов. Меня как громом поразило. Я даже не смог прореагировать должным образом. Все — мой редактор, агент, Озано, Калли — убеждали меня, что книга о похищении ребенка, главным героем которой является похититель, не может иметь успеха у американской публики. Я выразил свое удивление редактору, на что услышал: «Вы написали такой хороший роман, что эти соображения уже не столь важны».

Когда я вернулся домой и поделился новостью с Валери, она тоже особо не удивилась. Спокойно сказала: «Значит, мы сможем купить дом побольше. Дети растут, им здесь уже тесновато». И жизнь покатилась, как прежде, разве что Валери нашла дом в десяти минутах езды от родителей, куда мы и переехали.

К тому времени роман опубликовали. Он попал в списки бестселлеров по всей стране. Книга имела фантастический успех, который совершенно не отразился на моей жизни. Я быстро понял почему: у меня было очень мало друзей. Калли, Озано, Эдди Лансер, и все. Разумеется, Арти, который страшно гордился мною и хотел устроить в мою честь большой прием. Я сказал, что прием он может устраивать, но я на него не приду. Меня очень тронула рецензия Озано, которая появилась на первой странице одного из книжных обозрений. Он похвалил меня за то, что следовало, и указал на действительные слабости. Как обычно, в похвалах он где-то перебарщивал, потому что я был его другом. И, разумеется, не забыл упомянуть о себе и своем романе.

Я позвонил ему домой, но трубку никто не снял. Написал письмо и получил ответ. Мы пообедали в Нью-Йорке. Выглядел он скверно, но с ним была потрясающая блондинка, которая мало говорила, но ела больше меня и Озано, вместе взятых. Он представил ее, как Чарли Браун, и я понял, что это девушка Калли, но не стал передавать ей слова Калли. Зачем создавать Озано лишние трудности?

А потом произошел забавный инцидент, который навсегда остался в моей памяти. Я предложил Валери пробежаться по магазинам и купить все, что пожелает ее душа, пообещав, что займусь детьми. Она поехала в Нью-Йорк с подругой и вернулась с горой коробок.

Из одной из них она достала желтое платье.

— Оно стоит девяносто долларов. Только представь себе, девяносто долларов за маленькое летнее платье.

— Очень красивое, — похвалил я обновку.

Валери приложила платье к себе.

— Знаешь, я никак не могла решить, какое мне брать: желтое или голубое. Остановилась на желтом. Думаю, что в желтом я смотрюсь лучше, не правда ли?

Я рассмеялся.

— Дорогая, а тебе не пришла в голову мысль о том, что ты можешь купить оба?

Она изумленно уставилась на меня, потом тоже рассмеялась.

А я добавил:

— Ты можешь купить и желтое, и зеленое, и голубое, и красное.

Мы улыбнулись друг другу, впервые по-настоящему осознав, что вступили в новый этап нашей жизни. Но в целом успех не принес мне той удовлетворенности, на которую я рассчитывал. Как обычно, я исследовал вопрос по литературным источникам и установил, что мой случай достаточно типичен. Более того, многие люди, всю жизнь рвавшиеся на вершину и наконец добившиеся желаемого, отмечали свой успех прыжком из окна верхнего этажа небоскреба.

Дело было зимой, и я решил, что нам пора всей семьей поехать в отпуск. Из теплых краев я выбрал Пуэрто-Рико. Впервые в нашей семейной жизни мы могли себе это позволить. Раньше мои дети не ездили даже в летний лагерь.

Мы много купались, наслаждались погодой, странными улицами и необычными блюдами. В первый же вечер я повел Валери в казино, тогда как дети расселись в холле по большим креслам-качалкам и ждали нас. Валери каждые пятнадцать минут выбегала, чтобы посмотреть, все ли с ними в порядке, а потом увела их в наш люкс. Я же играл до четырех утра. После того как я разбогател, удача, естественно, не могла меня подвести, и я выиграл несколько тысяч долларов. Как ни странно, выигрыши в казино доставили мне больше удовольствия, чем успех моего романа и огромные деньги, которые я на нем заработал.

Когда мы вернулись домой, меня ждал еще один приятный сюрприз. Киностудия «Маломар филмз» предложила сто тысяч долларов за право экранизировать мой роман и еще пятьдесят тысяч плюс расходы, если я приеду в Голливуд и напишу сценарий.

Я обсудил предложение киностудии с Валери. Писать сценарий мне не хотелось. Я сказал Валери, что права продам, а сценарий писать не буду. Я думал, мое решение ее порадует, но она сказала:

— Я думаю, тебе следует поехать в Голливуд. Встречи с новыми людьми пойдут тебе на пользу. Знаешь, иногда меня тревожит твоя страсть к одиночеству.

— Мы можем поехать всей семьей.

— Нет, — покачала она головой. — Я тут счастлива и не хочу срывать детей из школы. И тем более не хочу, чтобы они выросли в Калифорнии.

Как и все жители Нью-Йорка, Валери воспринимала Калифорнию как некий оазис, населенный наркоманами, убийцами и безумными проповедниками, которые начинают стрелять по католикам, едва завидев их.

— Контракт рассчитан на шесть месяцев, — добавил я, — но я могу проработать там месяц, а потом бывать в Голливуде наездами.

— Вот и отлично, — кивнула Валери. — По правде говоря, нам нужно отдохнуть друг от друга.

Ее слова меня удивили.

— Мне от тебя отдыхать не надо.

— А мне надо. Когда мужчина работает дома, это напрягает. Спроси любую женщину. Я ничего не говорила раньше, потому что мы не могли снимать отдельную квартиру, но теперь, раз уж деньги есть, я бы хотела, чтобы ты работал вне дома. Сними студию, уезжай туда утром, возвращайся вечером. Я уверена, что и работаться тебе там будет лучше.

Не знаю почему, но ее слова оскорбили меня до глубины души. Мне нравилось работать дома, и я обиделся, узнав, что она не разделяет моих чувств. Наверное, именно эта обида, пусть детская, и заставила меня подписать контракт с киностудией. Если она не хочет, чтобы я сидел дома, пожалуйста, я уеду, и посмотрим, как ей это понравится. В то время я с удовольствием читал про Голливуд, но не хотел ехать туда даже на экскурсию.

Я понял, что переворачивается еще одна страница моей жизни. В своей рецензии Озано написал: «Все романисты, хорошие или плохие, — герои. Они сражаются в одиночку, они обладают верой святых. Они чаще терпят поражение, нежели побеждают, они не могут рассчитывать на милосердие мира негодяев. Их силы подтачивают (вот почему в большинстве романов можно найти слабые места) житейские проблемы, болезни детей, предательство друзей, измены жен. Они не обращают внимания на раны и продолжают сражаться, открывая в себе все новые источники энергии».

Мелодраматичность слога Озано мне не нравилась, но я чувствовал, что покидаю когорту героев. И плевать я хотел на то, что дело было, скорее всего, в типичной писательской сентиментальности.

КНИГА V

Глава 27

«Маломар филмз», дочерняя компания «Мозес Вартберг три-калчур студиоз», обладала полной независимостью и даже располагала собственной, пусть и небольшой, съемочной площадкой. Так что Бернарда Маломара никто и ни в чем не ограничивал при подготовке фильма по роману Джона Мерлина.

Маломар хотел только одного — снимать хорошие фильмы, но давалось ему это нелегко, потому что за спиной все-таки чувствовалась громада «Вартберг три-калчур студиоз». Он ненавидел Вартберга. Они постоянно враждовали, но Вартберг был интересным, достойным противником. Опять же, Маломар признавал, что в вопросах финансов и менеджмента Вартберг — гений. И прекрасно понимал, что без таких, как Вартберг, ни режиссерам, ни актерам не выжить.

Но Маломару, удобно устроившемуся в своем роскошном кабинете, примыкающем к съемочной площадке, приходилось иметь дело не только с Вартбергом. Были и другие кровососы. Как в шутку указывал Маломар, Вартберг — рак прямой кишки, тогда как Джек Холинэн — геморрой, от которого приходилось страдать каждый день, а потому раздражал он куда больше.

Джек Холинэн, вице-президент компании, ведал общественными связями и с увлечением играл роль гения пиара. Если он предлагал тебе сделать что-нибудь из ряда вон выходящее, а ты отказывался, он тут же с подкупающим энтузиазмом признавал твое право на отказ, радостно восклицая: «Как ты скажешь, так и будет! Я никогда, никогда не буду убеждать тебя делать то, чего тебе не хочется. Я только попросил». И это после того, как он битый час объяснял тебе, что гарантировать упоминание твоего нового фильма в «Таймс» можно только в одном случае: если ты спрыгнешь с Эмпайр стейт билдинг.

Но с боссами вроде вице-президента по связям с общественностью «Вартберг три-калчур интернейшнл студиоз» или со своим личным клиентом Уго Келлино Холинэн был куда как более откровенным, более человечным. Вот и теперь он не собирался ничего скрывать от Бернарда Маломара, у которого просто не было времени на пустопорожнюю болтовню.

— У нас проблемы. Я думаю, этот гребаный фильм станет самой большой бомбой после Нагасаки.

Маломар, самый молодой руководитель студии после Талберга, любил изображать туповатого гения.

— Я не знаю этого фильма, но я думаю, что ты порешь чушь. Я думаю, тебя тревожит Келлино. Я думаю, ты хочешь, чтобы мы потратили целое состояние на рекламу, потому что этот господин решил податься в режиссеры, а тебе хочется подстелить ему соломку.

Холинэн был личным пиарщиком Келлино, получая за это пятьдесят штук в год. Келлино, действительно прекрасного актера, отличало невероятно высокое самомнение. Но этой болезнью страдал не только он, а практически все ведущие актеры и актрисы, режиссеры и даже их помощники, которые мнили себя сценаристами. Завышенное самомнение в стране кино встречалось так же часто, как туберкулез — в шахтерском городке. Болезнь эта носила характер эпидемии, но далеко не всегда приводила к фатальному исходу.

Более того, благодаря своему эго многие люди даже становились интереснее. К примеру, тот же Келлино. Демонстрируемая им на экране энергия привела к тому, что он вошел в список пятидесяти самых знаменитых мужчин мира. Холинэн частенько говорил с восхищением в голосе: «Келлино может оттрахать и змею». Видоизменяя затертое клише для своего клиента.

Годом раньше Келлино настоял на том, что свой следующий фильм он будет ставить сам. Он относился к тем немногим звездам, которые могли добиться желаемого. Но ему определили жесткий бюджет, а вознаграждение завязали на кассовые сборы. «Маломар филмз» выделила два миллиона долларов и ни цента больше. На тот случай, если Келлино сойдет с катушек и будет делать по сотне дублей каждой сцены со своей последней подружкой на нем или своим последним дружком под ним. Все это он, впрочем, и проделывал без видимого ущерба для фильма. Потом он начал менять сценарий. Появились длинные монологи, когда камера фокусировалась на его трагическом лице, а он рассказывал историю своего тяжелого детства. Объяснял, почему он трахает на экране и девочек, и мальчиков, подводя зрителей к мысли, что, будь у него нормальное детство, он бы вообще не пускал в ход свой детородный орган. И, наконец, он оставил за собой право на монтаж фильма, то есть, согласно контракту, студия не могла прикасаться к окончательной версии. Маломар особо не волновался. Участие Келлино в фильме гарантировало возвращение двух миллионов. В этом сомнений быть не могло. А все остальное значения не имело. Кроме того, разрешив Келлино снимать фильм, он получил его согласие на участие в другом фильме, экранизации бестселлера Джона Мерлина, а Маломар нутром чуял, что эта картина принесет студии миллионы.

— Мы должны провести специальную рекламную кампанию. Мы должны потратиться. Фильм того стоит.

— Господи Иисусе! — вырвалось у Маломара. Обычно он сдерживал себя. Но он устал от Келлино, устал от Холинэна, устал от фильмов, которые ничего не значили. Устал от очаровательных женщин и обаятельных мужчин. Устал от калифорнийской погоды. Чтобы отвлечься, он принялся изучать Холинэна. Он давно точил зуб и на него, и на Келлино.

Одевался Холинэн великолепно. Шелковый костюм, шелковый галстук, итальянские туфли, часы от «Piaget». Оправу очков делали по спецзаказу, черную, с золотыми блестками. Лицом он напоминал сладкоголосых ирландских проповедников, которые по воскресеньям не слезали с телеэкрана. Просто не верилось, что у него черное сердце и он этим жутко гордится.

Несколько лет тому назад Келлино и Маломар крепко поссорились в ресторане. С криками, воплями, размахиванием рук. История эта обошла все колонки светской хроники. И Холинэн показал себя прекрасным пиарщиком, выставив Келлино героем, а Маломара — злодеем, стремящимся согнуть в бараний рог свободолюбивую кинозвезду. Холинэн, конечно же, был гением пиара. Но очень уж недальновидным. С тех пор Маломар заставлял его платить по счетам.

За последние пять лет как минимум раз в месяц в прессе появлялась статья о том, как Келлино помогает какому-нибудь несчастному. Девушке, страдающей лейкемией, может помочь только кровь донора, живущего в Сибири? На пятой странице всех газет появляется заметка о том, что Келлино отправил в Сибирь свой реактивный самолет. Черный попал в тюрьму за участие в марше протеста? Келлино платит залог. Коп-итальянец с семью детьми гибнет в схватке с боевиками «Черной пантеры» в Гарлеме? Келлино посылает вдове чек на десять тысяч долларов и назначает школьную стипендию всем семерым детям. Боевика «Черной пантеры» обвиняют в убийстве копа? Келлино посылает чек на десять тысяч долларов в фонд защиты. Когда знаменитый в прошлом киноактер заболел, Келлино оплатил его счет в больнице и дал ему небольшую роль в своем новом фильме, чтобы старичку хватило на жизнь. Другая знаменитость прошлого, с десятью миллионами на банковском счету, пылая ненавистью к своей профессии, в одном из интервью высмеял щедрость Келлино, потоптался на ней грязными сапогами, и даже великий Холинэн не сумел уговорить издателей не давать интервью хода.

Обладал Холинэн и другими талантами. Умел очаровывать юных старлеток, да так, что они выполняли любую его просьбу. Холинэн не скрывал, как ему удавалось этого добиваться. «Скажи любой актрисе, что она блестяще сыграла в том маленьком эпизоде. Повтори ей это трижды за один вечер, и она спустит с тебя штаны и вырвет член с корнем». Частенько он выполнял роль скаута Келлино, много раз пробовал девочку в постели, прежде чем допустить ее к своему клиенту. Очень нервные к Келлино не попадали. Но Холинэн не раз говорил: «Даже тех, кто не подходит Келлино, стоит попробовать».

— О большой рекламной кампании забудь, — с нескрываемой радостью отчеканил Маломар. — Это не тот фильм.

Холинэн задумчиво смотрел на него.

— А как насчет личных связей с наиболее влиятельными критиками? Кое-кто у тебя в долгу.

— Не тот случай, — сухо ответил Маломар. Он не собирался говорить о том, что хотел потребовать возвращения всех долгов годом позже. Но ту рекламную кампанию предстояло вести не Холинэну. В ней Маломар видел звездой себя, а не Келлино.

— Полагаю, мне придется самому заняться раскруткой фильма.

— Только помни, что выходит он под маркой «Маломар филмз», — устало заметил Маломар. — Все согласовывай со мной. Это понятно?

— Разумеется, — слово это Холинэн произнес с особой интонацией, показывая, что по-другому просто быть не могло.

— Джек, есть границы, переходить которые я не позволю. Кем бы ты ни был.

Холинэн ослепительно улыбнулся.

— Я никогда этого не забываю. Или случалось, что забывал? Послушай, у меня есть на примете роскошная телка из Бельгии. Я поселил ее в бунгало отеля «Беверли-Хиллз». Как насчет собеседования за завтраком?

— В другой раз, — ответил Маломар.

Он устал от женщин, которые слетались в Голливуд со всего света для того, чтобы их здесь трахнули. Он устал от идеальных лиц, от стройных фигур, от всех этих красавиц, с которыми его постоянно фотографировали на приемах, в ресторанах, на премьерах. Его, самого талантливого продюсера Голливуда, всегда сопровождали самые красивые женщины. И только близкие друзья знали, что трахаться он предпочитает с толстухами-мексиканками, которые работали в его особняке. Маломар всегда говорил, что расслабиться он мог, только откушав «киски», а у всех этих красоток с журнальных обложек между ног только волосы и кости, в то время как у мексиканок — мясо и соус. Конечно же, он кокетничал. Маломар, при всей своей элегантности, хотел показать, что эта самая элегантность у него не в чести.

В тот период своей жизни Маломар больше всего хотел сделать хороший фильм. А самые счастливые для него часы начинались в тот момент, когда он заходил в монтажную, чтобы чуть ли не до утра поработать над новым фильмом.

Когда Маломар уже собрался провожать Холинэна, секретарь шепнула ему, что автор романа и его агент, Доран Радд, ждут в приемной. Маломар попросил пригласить их в кабинет. Представил их Холинэну.

Холинэн оценивающе оглядел обоих. Радда он знал. Искренний, обаятельный — короче, мошенник. Типичный представитель своей профессии. Типичным показался ему и писатель. Наивный романист, который приезжает, чтобы работать над сценарием. Его завораживает Голливуд, об него вытирают ноги продюсеры, режиссеры и руководители студий, потом он влюбляется в старлетку, разводится с женой, с которой прожил двадцать лет, и женится на телке, которая перетрахалась с половиной Голливуда только для того, чтобы попасть на кинопробы. А потом негодует из-за того, что его говняный роман выглядит на экране еще более ущербным. Этот олух полностью вписывался в типаж. Тихий, застенчивый и одет, как деревенщина. Не модная деревенщина — некоторые продюсеры вроде Маломара и звезды начали появляться в заштопанных и потертых джинсах, пошитых знаменитыми модельерами, — а настоящая деревенщина. Да еще уродлив, как тот гребаный французский актер, по которому сходит с ума вся Европа. Что ж, он, Холинэн, начнет обламывать его прямо сейчас.

Холинэн крепко пожал писателю руку и сказал, что за всю жизнь не читал лучшей книги. Естественно, он не брал ее в руки.

У двери Холинэн обернулся и обратился к писателю:

— Послушайте, Келлино хотел бы сфотографироваться с вами сегодня. Подробности рекламной кампании мы обсудим с Маломаром позже. Как насчет трех часов? Я думаю, к тому времени вы уже освободитесь.

Мерлин согласился, Маломар поморщился. Он знал, что Келлино в городе нет, он загорает в Палм-Спрингс и вернется никак не раньше шести. Холинэн хотел промариновать писателя три часа, чтобы тот понял, за кем в Голливуде сила. Что ж, ему все равно придется через это пройти.

Маломар, Доран Радд и Мерлин долго говорили о сценарии. Маломар отметил, что Мерлину не чужда логика и он готов к конструктивному сотрудничеству, а не стремился, как часто случалось, вставлять палки в колеса. Он сказал агенту, что они готовы вложить в фильм миллион, хотя все понимали, потратить придется не меньше пяти. Когда они уходили, Маломара ждал сюрприз. Он сказал Мерлину, что тот может подождать Келлино в его библиотеке. Мерлин взглянул на часы.

— Уже десять минут четвертого. Я никого не жду больше десяти минут, даже своих детей, — и вышел из кабинета.

Маломар улыбнулся агенту:

— Писатели…

Тем же тоном он часто говорил: «Актеры». Или «Режиссеры» и «Продюсеры». «Актрисы» — никогда, потому что человеческие существа, в которых сочетались менструальный цикл и желание играть в кино, не могли быть нормальными людьми. А от психов, как известно, можно ожидать чего угодно.

Доран Радд пожал плечами.

— Он не ждет даже врачей. Мы оба должны были пройти диспансеризацию и пришли к десяти часам. Ты же знаешь, как работают врачи. Нам пришлось подождать несколько минут. Так он сказал регистратору: «Я пришел вовремя, почему доктора нет?» — и ушел.

— Господи, — вырвалось у Маломара.

Он почувствовал боль в груди. Прошел в ванную, проглотил таблетку от стенокардии, а потом прилег на диван, как рекомендовал ему врач. Наказав разбудить его по прибытии Холинэна и Келлино.

* * *

«„Каменная женщина“ — режиссерский дебют Келлино. Как актер он всегда безупречен, как режиссер — недостаточно компетентен, как философ — претенциозен и жалок. Это не означает, что „Каменная женщина“ — плохой фильм. Нельзя сказать, что он совсем скверный, просто неискренний.

Келлино доминирует на экране, мы всегда верим герою, которого он играет, но в этом фильме он играет человека, который не вызывает наших симпатий. Как мы можем симпатизировать мужчине, который ломает себе жизнь ради такой пустоголовой куклы, как Селина Дентон, какие нравятся мужчинам, ценящим в женщинах только большую грудь и круглый зад. Игра Селины Дентон, ее застывшее, безжизненное лицо, которое искажают лишь гримасы страсти, раздражает. Когда же режиссеры Голливуда поймут, что зрители хотят видеть на экране реальных женщин? Такая актриса, как Билли Страуд, с ее чарующей внешностью, интеллигентностью, по-настоящему красивым лицом (если отбросить стереотипы, к которым приучают американских мужчин рекламные ролики дезодорантов), могла бы спасти фильм, и просто удивительно, что Келлино с его умной, самобытной игрой не понял этого, когда подбирал актеров. Уж в этом-то вопросе его слово как исполнителя главной мужской роли, режиссера и сопродюсера могло оказаться решающим.

Сценарий Хэмсома Уоттса — один из образчиков псевдолитературы, которые хорошо смотрятся на бумаге, но абсолютно бесполезны для фильма. От нас ждут сострадания к мужчине, с которым не происходит ничего трагического, мужчине, который в конце концов совершает самоубийство, потому что его актерский дебют оборачивается неудачей (у актеров такое случается), а пустоголовая, эгоистичная женщина пользуется своей красотой, чтобы предать его в самом банальном стиле, свойственном еще героиням Дюма-младшего.

Основная идея Келлино — мир можно спасти, в любой ситуации оставаясь на стороне добра, — конечно же, благородна, но несет в себе фашистскую сущность. Воинствующий либеральный герой превращается в фашиста-диктатора, как это произошло с Муссолини. Поведение женщин в фильме также насквозь пропитано фашизмом: они ничего не делают, кроме как манипулируют людьми посредством своих тел. Если они участвуют в политических движениях, то показаны губительницами людей, пытающихся создать лучший мир. Неужели Голливуд не может поверить, что между мужчиной и женщиной могут быть отношения, в которых секс не играет ни малейшей роли? Неужели он не может показать, что и женщина может обладать такими „мужскими“ достоинствами, как вера в человечество и его борьба за собственное благо? Неужели Голливуду не хватает воображения, чтобы понять, что женщинам может, просто может понравиться фильм, в котором их покажут реальными человеческими существами, а не бунтующими марионетками, рвущими веревочки, за которые их дергают мужчины?

Келлино нельзя назвать талантливым режиссером. Нельзя назвать даже компетентным. Он ставит камеру куда положено. Беда в том, что там она и застывает. И лишь игра Келлино спасает фильм от полного провала, на который обрекает его дурацкий сценарий. Подбор актерского состава просто отвратительный. Дурно не любить актера только за его внешний вид, но Джордж Фаулз их более склизкий, чем отведенная ему роль. А Селина Дентон слишком пуста даже для женщины-пустышки, которую она играет. Но дело, конечно же, не в артистах. Фашистская философия фильма, положенная в его основу концепция мужского шовинизма обрекли весь проект на неудачу еще до начала съемок».

— Гребаная сука. — В голосе Холинэна слышалась не злость, а недоумение и беспомощность. — Да чего она вообще хочет от фильма? И почему она все время талдычит о том, что Билли Страуд — красавица? За мои сорок лет в Голливуде я не видел более уродливой кинозвезды. Я этого не понимаю.

— Все эти гребаные критики будут плясать под ее дудку, — вздохнул Келлино. — О фильме можно забыть.

Маломар злился на них обоих. Кого волнует мнение Клары Форд? Фильм, в котором играет Уго Келлино, обязательно найдет своего зрителя и окупит вложенные в него деньги. Более того, студия даже останется с небольшой прибылью. А ничего другого от «Каменной женщины» он и не ждал. Зато теперь Келлино обязательно сыграет в куда более важном для студии фильме, который будет сниматься по роману Джона Мерлина. А Клара Форд понятия не имела о том, что «Каменную женщину» ставил не Келлино, а другой режиссер, который получал только деньги, а не строку в титрах.

Маломар давно уже тихо ненавидел Клару Форд. Писала она блестяще, с ее мнением считались, но она ничего не знала о том, как делается фильм. Вот она жаловалась насчет состава. Разве она не в курсе, что выбор главной героини зависел от того, кого трахал в тот момент Келлино, а выбор исполнителей других ролей — от того, кого трахал второй режиссер, ответственный за подбор актеров? Или ей неизвестно о «телефонном» праве, которым пользуются многие шишки кинобизнеса? На каждую эпизодическую роль есть тысяча претенденток, и ты можешь трахнуть половину из них только за приглашение на кинопробу. Все эти гребаные режиссеры создали себе целые гаремы! Статья Клары Форд Маломара не столько возмутила, сколько позабавила. Позабавила тем, что только Кларе Форд удавалось пронять обычно невозмутимого Холинэна.

Келлино злился по другому поводу:

— Какого черта она заявляет, что это фашистский фильм? Я всю жизнь был антифашистом!

— Не обращай внимания, — устало объяснил Маломар. — Слово «фашист» она использует так же часто, как мы — слово «сучка». За ним ничего не стоит.

Но Келлино уже завелся:

— Мне без разницы, что она думает о моей игре. Но я никому не позволю приравнять меня к фашистам и остаться безнаказанным.

Холинэн закружил по кабинету. Потянулся к коробке с сигарами «Монте-Кристо», лежащей на столе Маломара, но в последний момент передумал.

— Эта сука нас без ножа режет. И давно уже режет. Ты вот запретил пускать ее на просмотры, Маломар, но это не помогает.

Маломар пожал плечами:

— Я знал, что не поможет, но сделал это из желчности.

Келлино и Холинэн удивленно посмотрели на него. Они знали, что такое желчность, но не ожидали услышать это слово от Маломара. А тот как раз утром вычитал его в одном из сценариев.

— С этим фильмом поезд уже ушел, — продолжил Холинэн, — но с Кларой надо что-то делать. Мы же не закрываем лавочку. Будут новые фильмы.

— Ты личный пресс-агент Келлино, вот и делай, что сочтешь нужным, — ответил Маломар. — Клара — твоя забота.

Он надеялся закончить совещание быстро. Если бы пришел один Холинэн, он бы выставил его за дверь в две минуты. Но с Келлино такой номер не проходил. Со звезд полагалось сдувать пылинки, терпеливо целовать во все места и выказывать им безграничные любовь и почтение.

Маломар планировал провести остаток дня и вечер в монтажной. Заняться любимым делом. Он по праву считался одним из лучших специалистов. А кроме того, ему нравилось вырезать из фильма все головы старлеток. Узнать их не составляло труда. Ненужный крупный план симпатичной девушки, наблюдающей за развитием основных событий. Режиссер трахнул ее и таким образом расплачивался за полученное удовольствие. Маломар оставлял девушку только в двух случаях: или ему нравился режиссер, или кадр, хотя такое случалось раз на миллион, работал. Господи, сколько же их мечтало хоть на долю секунды мелькнуть на экране в надежде, что эта самая доля секунды станет трамплином к славе и богатству. Что их красота и талант не останутся незамеченными. Маломар устал от красивых женщин. Они доставляли массу хлопот, особенно умные. Сие не означало, что он не попадался на крючок. За его спиной остались три брака с актрисами. А теперь он искал девушку, которая ничего от него не хотела. Красоток он воспринимал точно так же, как адвокат — телефонные звонки. Чего от них можно ждать, кроме неприятностей.

— Позови одну из своих секретарш, — попросил Келлино.

Маломар нажал на кнопку звонка, и девушка возникла на пороге как по мановению волшебной палочки. Как ей и полагалось. Маломар держал четырех секретарш: две охраняли дверь в приемную, две — дверь в святая святых, кабинет. При любых обстоятельствах на звонок Маломара в дверях появлялась одна из них. Но три года тому назад произошло невозможное. Он нажал на кнопку звонка, а дверь осталась закрытой. У одной девушки случился нервный срыв, и один продюсер, работавший на студии по договору, увел ее в соседний кабинет, чтобы излечить поцелуем в «киску». Вторая унеслась в бухгалтерию за какими-то цифрами. Третья не вышла на работу по болезни. Четвертой приспичило отлить, и она решила рискнуть. Наверное, она справила нужду в рекордно короткое для женщины время, но все равно недостаточно быстро. В тот самый момент, когда Маломар жал на кнопку звонка, в приемной никого не оказалось. Маломар уволил всех четырех.

Келлино уже диктовал письмо Кларе Форд. Маломар восхищался его стилем. И прекрасно понимал расчет Келлино. Мысли о том, что у него нет ни единого шанса, Маломар оставил при себе.

— Дорогая мисс Форд, — диктовал Келлино. — Только мое восхищение вашими статьями побуждает меня написать это письмо и указать на некоторые моменты в вашей рецензии на мой новый фильм, с которыми я не могу согласиться. Только, пожалуйста, не подумайте, что я жалуюсь. Я слишком уважаю и ценю ваше мнение, чтобы тратить время и бумагу на пустые жалобы. Я только хочу заявить, что вина за неудачу, если этот фильм — неудача, лежит целиком на мне и обусловлена моей неопытностью. Я по-прежнему думаю, что сценарий написан прекрасный. Я думаю, что весь творческий коллектив работал с полной отдачей, четко выполняя все мои указания. Добавить к вышесказанному я могу лишь следующее: я остаюсь горячим поклонником вашего таланта и буду счастлив, если когда-нибудь мы сможем встретиться за ленчем и поговорить об этом фильме и искусстве в целом. Я чувствую, что мне придется многому научиться, прежде чем я вновь возьмусь за режиссуру, и где мне найти лучшего учителя, чем вы? Искренне ваш, Келлино.

— Не сработает, — разлепил губы Маломар.

— Как знать, — не согласился с ним Холинэн.

— У тебя один выход — уложить ее в постель и трахнуть так, чтобы у нее мозги полезли из ушей, — гнул свое Маломар. — Она слишком умна, чтобы клюнуть на такое письмо.

— Я действительно ею восхищаюсь, — ответил Келлино, — и хочу у нее учиться.

— Какая еще учеба? — Холинэн сорвался на крик: — Трахни ее. Господи! В этом наше спасение. Трахни так, чтобы мозги полезли из ушей!

Маломару они до смерти надоели.

— Только не в моем кабинете. Выметайтесь отсюда и дайте мне поработать.

Они ушли. Маломар даже не проводил их до дверей.

* * *

Наутро в своем кабинете в административном корпусе «Три-калчур студиоз» Холинэн предавался любимому занятию. Готовил пресс-релизы, в которых один из его клиентов будет выставлен как сам господь бог. Он просмотрел контракт Келлино, чтобы убедиться, что у него есть на это полное право, а потом написал:

ДУРАКИ УМИРАЮТ

«ТРИ-КАЛЧУР СТУДИОЗ» и «МАЛОМАР ФИЛМЗ»

ПРЕДСТАВЛЯЮТ

ПРОИЗВОДСТВО МАЛОМАРА — КЕЛЛИНО

В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ:

УГО КЕЛЛИНО

ФЭЙ МИДОУЗ

В ФИЛЬМЕ УГО КЕЛЛИНО

«ПОГОНЯ ЗА СЧАСТЬЕМ»

РЕЖИССЕР — БЕРНАРД МАЛОМАР

…В фильме также снимались… — Он написал несколько фамилий мелким почерком, показывая, что набирать их надо маленькими буквами. Затем добавил: «Исполнительные продюсеры Уго Келлино и Хаган Корд». И в самом низу, мельчайшими буквами: «Сценарий Джона Мерлина по роману Джона Мерлина». Откинулся на спинку стула, полюбовался достигнутым результатом. Вызвал секретаря, чтобы та все напечатала, попросил ее принести некрологическую папку Келлино.

Любил он ее просматривать. В ней лежали материалы, которые следовало пустить в дело в случае смерти Келлино. Он и Келлино больше месяца работали над ними в Палм-Спрингс. Нет, Келлино не собирался умирать, но хотел заблаговременно позаботиться о том, чтобы после его смерти люди узнали, каким великим он был человеком. В папке лежал длинный перечень тех, кому следовало позвонить, чтобы получить отклик на его смерть. А также подробный план телевизионной программы памяти, рассчитанной на два часа.

Они учли все. И последовательность появления кинозвезд, друзей Келлино, и отрывки из фильмов, и фрагменты двух церемоний вручения Келлино «Оскара» за лучшую мужскую роль. Имелись даже скетчи-воспоминания его лучших друзей.

Далее следовал список тех, кому Келлино помогал, чтобы некоторые из них могли рассказать забавные истории о том, как Келлино вытащил их из глубин отчаяния.

На отдельном листке отмечалось, к каким бывшим женам следовало обращаться за откликом на смерть великого артиста, а к каким — нет. Относительно одной имелось четкое указание: в день смерти Келлино отправить ее на сафари в Африку, чтобы пресса не смогла с ней связаться. Один из экс-президентов США уже прислал свой отклик.

В папке лежало недавнее письмо к Кларе Форд с просьбой внести свою лепту в некрологический цитатник. Ответ Клары показывать Келлино он не собирался. Перечитал его вновь: «Келлино — одаренный актер, который блестяще сыграл в некоторых фильмах, и очень жаль, что он ушел от нас слишком рано, не достигнув того величия, на которое мог рассчитывать с должной ролью и должной режиссурой».

Всякий раз, когда Холинэн перечитывал письмо, его рука тянулась к стакану. Он не знал, кто вызывал у него большую ненависть, Клара Форд или Джон Мерлин. Холинэн ненавидел заносчивых писателей, а Мерлин определенно принадлежал к их числу. Какого хрена этот сукин сын не мог подождать, чтобы сфотографироваться с Келлино? Мерлину он, конечно, рога пообломает, думал Холинэн, а вот до Форд ему, к сожалению, не добраться. Он пытался уволить ее, организовав письма разгневанных читателей, используя влияние «Три-калчур студиоз», но понял, что она ему не по зубам. Оставалось только надеяться, что Келлино повезет больше. Келлино уже встречался с ней. Вчера вечером они вместе обедали. Так что оставалось ждать его звонка, чтобы узнать, чем все закончилось.

Глава 28

В мои первые недели в Голливуде я начал думать о нем как о стране эмпидов.

Эмпиды — пауки. Самки — каннибалы. Во время полового акта у самки просыпается такой аппетит, что в момент экстаза самец остается без головы.

Но эволюция и тут нашла выход. Самец-эмпид научился приносить с собой крохотный кусочек еды, завернутый в паутину. Пока самка разбирается с паутиной, паук седлает ее, совокупляется и убегает в целости и сохранности.

Более продвинутый самец-эмпид сообразил, что паутиной можно обматывать крохотный камешек или чешуйку ржавчины. Тем самым одним эволюционным прыжком паук превратился в голливудского продюсера. Когда я поделился своими умозаключениями с Маломаром, он поморщился, мрачно глянул на меня, а потом рассмеялся:

— Пусть так, но разве ты не готов расстаться с головой только за то, что тебе дали перепихнуться?

Поначалу мне казалось, что все, с кем я встречался, ради успеха готовы перегрызть глотку кому угодно. Но потом меня все больше поражала увлеченность людей, занятых в создании фильмов. Им это действительно нравилось. Помощницам режиссера, секретарям, бухгалтерам, операторам, реквизиторам, сотрудникам технических служб, актерам и актрисам, режиссерам и даже продюсерам. Все они говорили: «Фильм, который я сделал». Все полагали себя творцами. Я заметил, что из всех, кто имеет отношение к созданию фильма, таких слов не произносили только сценаристы. Может, потому, что все остальные считали своим долгом переписать их сценарии. Каждый вносил свою лепту. Даже помощницы режиссера меняли строчку-другую. Жена актера, исполняющего главную роль, частенько переписывала весь текст. Наутро он приносил новый вариант и заявлял, что, по его разумению, он должен произносить именно эти, а не какие-либо другие слова. Естественно, текст этот подчеркивал его таланты, но никак не работал на фильм. Для сценариста все это оборачивалось дополнительными затратами нервной энергии. Все хотели занять его место.

Мне пришла в голову мысль о том, что создание фильма — одно из проявлений примитивизма в искусстве. И в этом притягательность кино. Используя фотографии, костюмы, музыку, простенький текст, люди, абсолютно лишенные таланта, могут создавать произведения искусства. Пусть это и преувеличение, но по меньшей мере они создавали нечто достаточно хорошее, чтобы ощутить собственную важность, самоценность.

Фильмы могут доставить удовольствие и вызвать эмоциональные переживания, но научить практически ничему не могут. В отличие от книг, они не способны раскрыть глубину характера персонажа. Они дают ощущения, но не позволяют понять жизнь. Фильм — это магия, заклинания которой могут превратить дурнушку в красавицу, а шалаш — во дворец. Для многих людей кино становится наркотиком, безвредным кокаином. Для других заменяет психотерапию. Приятно, знаете ли, видеть свое прошлое или будущее такими, как хотелось бы, такими, где ты проявляешь себя лишь с самой лучшей стороны.

Такое вот первое впечатление создалось у меня о киношном мире. Потом, когда этот мир зацепил и меня, я осознал, что судил о нем чересчур жестко, да еще с немалой долей снобизма.

Я, конечно, задумывался над тем, а почему процесс создания фильмов обретает столь огромную власть над участвующими в нем людьми? Маломар обожал делать фильмы. Все, кто работал над фильмом, стремились перетянуть одеяло на себя. Режиссеры, звезды, операторы, руководство студий.

Я понимал, что кино — важнейшее из искусств нашего времени, и ревновал. В кампусе каждого колледжа студенты, вместо того чтобы писать романы, снимали фильмы. И внезапно до меня дошло, что фильмы — это совсем даже не искусство, а некая форма терапии. Каждый хотел рассказать историю своей жизни, выразить свои эмоции, мысли. Но ведь и множество книг публиковалось по той же причине. Только магия не проступала так явственно в книгах, картинах, музыке. Кино вбирало в себя все виды искусства, кино разило наповал. Казалось невероятным, что, располагая таким мощным арсеналом, можно сделать плохой фильм. Ты мог быть последним говнюком, но при этом делать хорошие фильмы. Неудивительно, что среди киношников так пышно расцвел непотизм. Ты мог заказать сценарий племяннику, из любовницы сделать кинозвезду, сына назначить руководителем студии. Кино могло превратить в знаменитость любую посредственность. В литературе такой фокус не проходил.

Как вышло, что актер никогда не убивал режиссера или продюсера? Разумеется, за долгие годы разногласия возникали многократно, как финансовые, так и творческие. Как вышло, что режиссер никогда не убивал главу студии? Сценарист — режиссера? Должно быть, процесс создания фильма очищал людей от жажды насилия, оказывал на них терапевтическое воздействие.

Может, со временем создание фильмов станет наиболее эффективным способом лечения психически ненормальных людей? Господи, как тут не вспомнить профессионалов кино, у которых уже съехала или вот-вот поедет крыша. Актеров и актрис можно записывать в эту категорию скопом.

К этому, наверное, мы и идем. В будущем все будут сидеть дома и смотреть фильмы, которые сделали их друзья, чтобы не сойти с ума. Фильмы будут спасать человеческие жизни. Подумать только! И, наконец, каждый говнюк сможет стать творцом. Конечно, если люди, ныне занятые в кино, могут создавать хорошие фильмы, это сможет каждый. Здесь банкиры, производители готовой одежды, адвокаты и т. д. решают, какие делать фильмы. Они даже не обладают той степенью безумия, которая может помочь создать произведение искусства. Так будет ли разница, если фильмы станет делать кто угодно? Единственная проблема — снизить затраты. Отпадет потребность и в психиатрах, и в талантах. Каждый сможет стать творцом.

Все эти люди, недостойные любви, не понимающие, что надо прилагать определенные усилия, если хочешь, чтобы тебя любили, при всем их самолюбовании, инфантильности, самовлюбленности могли проецировать свой образ на экран. Вызывать любовь к своим теням. Не стремясь к ней в реальной жизни. Можно, конечно, сказать, что сие свойственно не только кино. Великий писатель в личной жизни далеко не всегда служит примером для подражания. Взять того же Озано. Но по крайней мере писатели должны обладать каким-то даром, каким-то талантом, благодаря которому чтение их книг приносило бы наслаждение, позволяло бы узнать что-то новое.

С фильмом этот дар, талант не требовался. Ты мог найти какого-нибудь богача, желающего поведать историю своей жизни, и без помощи великого режиссера, великого сценариста, великих актеров — список можно продолжить — благодаря одной лишь магии кино превратиться в героя. Великое будущее кино заключалось в том, что создавать его могли те, кого природа начисто лишила таланта. Разумеется, люди талантливые сделали бы все лучше, но сходило и так.

* * *

Маломар и я много времени проводили вместе, потому что плотно работали над сценарием. Иной раз засиживались допоздна в его доме. Мне он не нравился. Я считал, что он слишком велик для одного человека. Огромные заставленные мебелью комнаты, теннисный корт, плавательный бассейн, отдельный дом с кинозалом. Как-то вечером он предложил мне посмотреть новый фильм, но я ответил, что не большой поклонник кинематографа. Наверное, в моем голосе прозвучали нотки снобизма, потому что он определенно завелся.

— Знаешь, работа над сценарием шла бы гораздо лучше, если бы ты не испытывал такого презрения к кино.

Меня это задело. Во-первых, я полагал, что мне удается скрывать истинные чувства. Во-вторых, гордился своей работой, а он говорил, что до нужного результата еще далеко. А в-третьих, я проникся уважением к Маломару. Соединив в своем лице продюсера и режиссера, в нашей совместной работе он мог всякий раз прижимать меня к ногтю, но никогда этого не делал. А если предлагал внести в сценарий какое-то изменение, то всегда по делу. Если же его предложение мне не нравилось и я мог аргументированно доказать, что он не прав, он со мной соглашался. Короче, Маломар не вписывался в страну эмпидов, каким мне виделся Голливуд.

Поэтому, вместо того чтобы смотреть новый фильм или работать над сценарием, в тот вечер мы ссорились. Я высказал ему все, что думал о кинобизнесе и людях, которые им занимались. Маломар слушал внимательно, и по его лицу я видел, что злость медленно, но верно покидает его. Наконец он улыбнулся.

— Ты говоришь как женщина, которая больше не может затащить на себя мужика. Кино — новый вид искусства, ты боишься, что оно полностью вытеснит литературу. Ты просто завидуешь.

— Фильмы нельзя сравнивать с романами, — возразил я. — Фильмы никогда не заменят книг.

— Не в этом дело, — отмахнулся Маломар. — Люди хотят смотреть фильмы. И сегодня, и в будущем. А ты что-то лепечешь насчет эмпидов и продюсеров. Ты приехал сюда на несколько месяцев, а уже готов судить всех и каждого. Ты смотришь на нас свысока. Но бизнес есть бизнес в любой области человеческой деятельности. Везде перед тобой трясут болтающейся на веревке морковкой. Да, киношники сумасшедшие, да, они мошенничают, да, используют секс в виде бартера, но что из этого? Ты не хочешь видеть, что всем им, продюсерам и сценаристам, режиссерам и актерам, хлеб достается ой как нелегко. Они тратят многие годы на обучение своей профессии и работают, не разгибая спины. Они свято преданы своему делу, и, что бы ты там ни говорил, чтобы создать хороший фильм, нужен талант, а то и гениальность. Эти актеры и актрисы что гребаная пехота. Их убивают. И серьезную роль одним подмахиванием им не получить. Они должны доказать, что умеют играть, должны знать, как это делается. Согласен, и у нас есть идиоты и маньяки, которые могут загубить фильм с пятимиллионным бюджетом, отдав главную роль своему дружку или подружке. Но долго они не протягивают. Ты нападаешь на режиссеров и продюсеров. Режиссеров я могу даже не защищать. И так понятно, что работа у них собачья. Но у продюсеров тоже есть свои функции. Они — те же дрессировщики львов в зоопарке или цирке. Ты хоть представляешь себе, что нужно для того, чтобы сделать фильм? Сначала ты целуешь десять задниц членов финансового совета студии. Потом выполняешь роль отца и матери для этих гребаных звезд. И всячески ублажаешь всех членов съемочной группы, а не то они уроют тебя бесконечными затяжками времени. И при этом твоя обязанность — не дать им вцепиться в горло друг другу. Послушай, я ненавижу Мозеса Вартберга, но я признаю, что он — финансовый гений, и благодаря таким, как он, кинобизнес держится на плаву. Я уважаю его финансовые способности и в той же мере презираю его художественный вкус. Как продюсер и режиссер я все время с ним цапаюсь. И я думаю, даже ты сможешь признать, что пару моих фильмов можно назвать произведениями искусства. — Маломар помолчал. — Ты вот ни во что не ставишь продюсеров. А ведь именно они должны держать в руках все нити. И они их держат, по два года ублажая сотню маленьких деточек: финансистов, актеров, режиссера, сценариста. Меняют им ползунки, убирают кучи дерьма, которое так и валится из них. Может, поэтому со вкусом у них обычно не очень. Однако в большинстве своем в искусство они верят больше, чем в талант. Или в его фантазии. А чтобы продюсер не явился за своим «Оскаром» на торжественную церемонию вручения наград Академии, так такого просто быть не может.

— Это всего лишь эго, а не вера в искусство, — заметил я.

— Ты и твое гребаное искусство, — фыркнул Маломар. — Да, только один фильм из сотни чего-то стоит, но разве с книгами по-другому?

— У книг другая функция, — перешел я в оборону. — Фильмы показывают только форму, не содержание.

Маломар пожал плечами.

— Ты несешь чушь.

— Кино — не искусство. Это магические фокусы для детей. — Я и сам верил в это лишь наполовину.

Маломар вздохнул.

— Может, идею ты уловил правильно. В любой форме это магия, а не искусство. Финт, который заставляет людей забывать обо всем, даже о смерти.

Я с ним не согласился, но спорить не стал. Я знал, что Маломар никак не оправится после инфаркта, и не хотел говорить, что именно болезнь навела его на эту мысль. Сам-то я полагал, что искусство существует для того, чтобы человек понял, как надо жить.

Что ж, он меня не убедил, но после этого разговора предубежденности во мне поубавилось. И в одном он был абсолютно прав. Я завидовал киношникам. Работа такая легкая, оплата фантастическая, слава ослепляющая. Мне уже претила мысль о том, что придется возвращаться в кабинет и в одиночестве кропать романы. Так что под напускным презрением скрывалась банальная детская зависть. Я чувствовал, что никогда не стану частью этого действа: не тот талант, не тот темперамент. И всегда буду презирать этот мир.

Я прочитал о Голливуде все, что мог, и под Голливудом я подозревал всю киноиндустрию. Я слышал, как писатели, особенно Озано, возвращаясь на Восток, кляли на все лады студии, их руководителей и особенно продюсеров, полагая последних отъявленными мошенниками и даже преступниками. Так вот, в Голливуд я полетел в том настроении, с которым они из него возвращались.

Но я твердо верил, что смогу удержать ситуацию под контролем. Когда Доран привел меня на первую встречу с Маломаром и Холинэном, я оценил их правильно. С Холинэном мне сразу все стало ясно, а вот Маломар оказался далеко не так прост, как я ожидал. Доран, конечно, был шутом, но и он, и Маломар мне нравились. Холинэна я невзлюбил с первого взгляда. И когда он попросил меня сфотографироваться с Келлино, я чуть не послал его на хер. Когда же Келлино не появился в назначенный час, я ушел. Терпеть не могу кого-то ждать. Я не злился на них за то, что они опоздали. Так с чего им злиться на меня за то, что я их не дождался?

А что зачаровывало меня в Голливуде, так это различные представители семейства эмпидов.

Молодые парни, сделавшие себе вазэктомию, с коробками пленки под мышкой, сценариями и кокаином в своих однокомнатных квартирках, надеющиеся ставить фильмы, ищущие талантливых молодых девушек и парней, чтобы прочитать роль или потрахаться, коротая время. Далее следовали уже состоявшиеся продюсеры с кабинетом, секретаршей и сотней тысяч долларов на перспективный проект. Они звонили агентам и в агентства с просьбами присылать актрис и актеров на просмотры. Эти продюсеры имели на своем счету как минимум по одному фильму. Обычно низкобюджетному, не окупившему даже стоимости пленки, который прокатывался в самолетах и кинотеатрах для автомобилистов. Эти продюсеры платили калифорнийским еженедельникам за то, что они включали их творения в десятку лучших фильмов года. Или, ссылаясь на «Вэрайети»,[14] писали о том, что в Уганде фильм превзошел по кассовым сборам «Унесенных ветром». Сие означало, что «Унесенных ветром» никогда не показывали на экранах угандийских кинотеатров. У этих продюсеров на столе обычно стояли фотографии кинозвезд с надписью «С ЛЮБОВЬЮ». Свой рабочий день они посвящали собеседованиям с красавицами-актрисами, которые очень серьезно относились к своей работе и представить себе не могли, что для продюсеров это не самый худший вариант времяпрепровождения, тем более что при удаче они могли еще рассчитывать и на минет, от которого улучшалось пищеварение. Если актриса кому-то из них действительно западала в душу, ее приглашали на ленч в столовую студии и представляли тяжеловесам, проходящим мимо. Тяжеловесы проделывали то же самое в дни своей молодости, поэтому обычно не возражали против того, чтобы их задержали на секунду-другую. Но время на молоденькую актрису у них находилось только в том случае, если они видели в ней что-то особенное. Тогда она получала шанс на кинопробу.

Девушки и юноши знали правила, понимали, что честной игры ждать не приходится, но не оставляли надежды схватить удачу за хвост. Поэтому делали ставку на продюсера, режиссера, кинозвезду, но никогда, если хоть что-то соображали, на сценариста. Теперь-то до меня дошло, какие чувства испытывал в Голливуде Озано.

Но при этом я полностью осознавал, что это тоже элемент ловушки. Наряду с деньгами, роскошными кабинетами, лестью, напряженной атмосферой совещаний и ощущением причастности к такому важному делу, как создание фильма. В общем, на девушек я не смотрел. А если вдруг возникали плотские желания, я садился в самолет, летел в Вегас и стравливал давление за игорными столами. Калли всякий раз пытался прислать шлюху в мой номер. Я отказывался. Не из ханжества — искушение было сильным. Но играть мне нравилось больше, да еще и мучило чувство вины.

Я провел две недели в Голливуде, играя в теннис, обедая с Дораном и Маломаром, посещая вечеринки. Последние мне нравились. Однажды я встретил увядшую звезду, которую представлял себе в молодости, занимаясь онанизмом. Ей было за пятьдесят, но выглядела она — спасибо подтяжкам лица и салонам красоты — прекрасно. Разве что немного располнела да лицо стало чуть одутловатым от пристрастия к спиртному. На вечеринке она вновь напилась и пыталась с кем-нибудь трахнуться, не делая разницы между мужчинами и женщинами, но не смогла найти желающего. А ведь именно ее миллионы американцев мечтали увидеть в своей постели. Печальное дело, что тут скажешь. Но в целом вечеринки мне нравились. Знакомые лица актеров и актрис. Агенты, лучащиеся уверенностью в себе и в завтрашнем дне. Обаятельные продюсеры, напористые режиссеры. Должен признать, что единственной занудой на этих вечеринках был я.

А потом, мне нравился ласковый климат. Я любил бродить по обсаженным пальмами улицам Беверли-Хиллз, среди кинотеатров Уэствуда, в которые молоденькие студенты приглашали ослепительно красивых девиц. Я понимал, почему писатели тридцатых годов «продавались» Голливуду. Зачем корпеть пять лет над романом и заработать две штуки, если можно наслаждаться жизнью, получая те же деньги еженедельно?

Днем я работал в своем кабинете, обсуждал сценарий с Маломаром, ходил на ленч в столовую студии, заглядывал на съемочную площадку и наблюдал, как снимают фильм. Творческое напряжение актеров и актрис зачаровывало меня. А однажды просто потрясло. Молодая пара играла эпизод, в котором юноша убивал подружку, когда они занимались любовью. После съемки они упали друг другу в объятия и разрыдались, словно пережили настоящую трагедию. И в обнимку ушли со съемочной площадки.

Ленч в столовой студии всегда поднимал мне настроение. Я встречал людей, которых частенько видел на экране, и, казалось, все они читали мою книгу, во всяком случае, так они говорили. К моему удивлению, выяснилось, что актеры и актрисы очень немногословны. Зато они умели слушать. Продюсеры трещали без умолку. Режиссеры ели, погруженные в свои мысли, обычно в компании трех или четырех помощников. Свободнее всех вели себя техники. А вот сам процесс съемок нагонял на меня тоску. Грех было жаловаться на жизнь, но мне недоставало Нью-Йорка, общения с детьми, регулярных обедов с Озано. Иной раз я вечером летел в Вегас, проводил ночь в казино и ранним утром уже сидел в своем кабинете.

И однажды, уже после того, как я несколько раз проследовал маршрутом Лос-Анджелес — Нью-Йорк и обратно, Доран пригласил меня на вечеринку в арендуемый им дом в Малибу. Пообщаться в спокойной обстановке с кинокритиками, сценаристами, актерами, актрисами, режиссерами. Более важных дел у меня не нашлось, в Вегас лететь не хотелось, поэтому я пошел на вечеринку Дорана и впервые встретился там с Джанель.

Глава 29

Такие неформальные сборища частенько устраивались в домах Малибу, оборудованных теннисным кортом и большим бассейном с теплой водой. От океана дом отделяла узкая полоска песчаного пляжа. Гости приходили в повседневной одежде. Я заметил, что большинство мужчин бросали ключи от автомобиля на столик в холле. Когда я полюбопытствовал у Эдди Лансера почему, он ответил, что в Голливуде мужские брюки принято шить в обтяжку, поэтому засунуть что-либо в карман решительно невозможно.

Прогуливаясь по комнатам, я выхватывал обрывки интересных разговоров. Высокая, тощая, темноволосая, очень энергичная женщина увивалась вокруг симпатичного продюсера в яхтсменской кепочке. К ним подскочила низенькая пухленькая блондинка и прошипела: «Еще раз прикоснешься к моему мужу, получишь по манде». Продюсер, сильно заикаясь, успокоил супругу: «Н-не в-в-волн-нуй-й-ся, д-дор-рог-г-гая. Н-ни д-для ч-чег-го др-руг-гог-го он-на уж-же и н-не г-год-дит-тся».

Заглянув в спальню, я увидел парочку, устроившуюся на кровати, и услышал, как женщина голосом очень строгой учительницы командует: «Живо вставай!»

Мужчина, в котором я узнал нью-йоркского писателя, вещал: «Ух, этот кинобизнес! Если у тебя, скажем, репутация великого дантиста, тебе предложат заняться нейрохирургией». Еще один озлобленный писатель, подумал я.

Вышел на автостоянку у автомагистрали, проложенной вдоль побережья, и увидел Дорана и нескольких его приятелей, восхищающихся двухместным спортивным автомобилем «Статц Беакэт». Кто-то сказал, что эта модель стоит шестьдесят тысяч долларов. «За такие деньги он должен не только ездить, но и делать минет», — прокомментировал Доран. Все рассмеялись. «Как ты решился просто припарковать его? — спросил Доран у владельца автомобиля. — Это то же самое, что работать в ночную смену, женившись на Мэрилин Монро».

В принципе я пошел на эту вечеринку ради того, чтобы встретиться с Кларой Форд, которую полагал самым лучшим американским кинокритиком. Потрясающе умная женщина, виртуозно владеющая пером, она прочитывала множество книг, смотрела все фильмы, и в девяносто девяти случаях из ста ее мнение полностью совпадало с моим. Если она хвалила фильм, я точно знал, что я могу на него идти: возможно, он мне тоже понравится, но уж в любом случае я смогу высидеть в зале до окончания сеанса. Ее рецензии максимально приблизились к художественной прозе, но при этом она никогда не мнила себя писателем. Положение критика полностью ее устраивало.

Шансов поговорить с ней у меня было немного, но я особо и не переживал. Мне лишь хотелось увидеть ее вживую. Пришла она с Келлино, и он не отпускал ее от себя. А поскольку вокруг него мгновенно собиралась толпа, Клара Форд тоже оказалась в центре внимания. Так что я сидел в углу и наблюдал.

Лицо Клары, небольшого росточка миниатюрной женщины, светилось умом, так что в моих глазах она выглядела писаной красавицей. В ней каким-то образом уживались предельная жесткость и наивность. Она могла выставить других нью-йоркских кинокритиков последними дилетантами, очень аргументированно, словно окружной прокурор, располагающий неопровержимыми уликами. Она могла разнести в пух и прах парня, чьи юмористические колонки о киношных делах в воскресном приложении вызывали не смех, а раздражение. Она так врезала одному апологету авангардистского кино, что потом ему пришлось долго доказывать, что он не верблюд.

Я видел, что вечеринка ей нравится. И она понимала, что Келлино своими ухаживаниями дурит ей голову. А Келлино так лучился обаянием, что казалось, передо мной не реальная жизнь, а сцена из фильма. Келлино поигрывал ямочками на щеках, как мускулами, и Клара Форд, несмотря на ум и проницательность, уже начала таять.

— Вы думаете, Келлино позволит ей трахнуть себя на первом свидании? — внезапно раздался голос у моего плеча.

Принадлежал голос очень миловидной блондинке, уже далеко не девушке. Я предположил, что ей где-то под тридцать. Как и у Клары Форд, ум придавал особую красоту ее лицу.

Белоснежная кожа обтягивала высокие скулы, и я заметил, что кожа эта прекрасно обходится без макияжа. А ее большие карие глаза могли загораться радостью ребенка и становиться трагичными, как у героинь Дюма. Возможно, в момент нашей встречи такие сравнения не пришли мне в голову. Возможно, они появились позже. Тогда ее карие глаза озорно поблескивали. Похоже, ей нравилось пребывать на периферии, а не в центре событий. Чем-то она напоминала подростка, ужасно довольного тем, что его оставили в покое и теперь он может заняться интересующим его делом. Я представился и услышал в ответ, что ее зовут Джанель Ламберт.

Теперь я ее узнал. Видел в эпизодических ролях в нескольких фильмах, и она всегда играла очень хорошо. С полной самоотдачей. Не вызывало сомнений, что она восхищена Кларой Форд и, наверное, всякий раз раскрывала ее статью с надеждой, что критик напишет и про нее. Видать, не написала, потому что Джанель определенно дулась. Другая женщина сочла бы необходимым пройтись по Кларе, но Джанель все-таки не держала на нее зла.

Она знала, кто я такой, и произнесла по поводу моей книги положенные слова. Я, как обычно, сделал вид, что пропускаю комплименты мимо ушей. Мне нравилось, как она одета — скромно, но со вкусом, и никакой тебе высокой моды.

— Подойдем, — предложила она.

Я думал, что она хочет пообщаться с Келлино, но, когда мы смешались с толпой, понял, что ей очень хочется завязать разговор с Кларой. Джанель говорила что-то умное, но Форд не ответила взаимностью, возможно, потому, я, во всяком случае, так подумал, чтобы не привлекать лишнего внимания к такой красавице.

Внезапно Джанель повернулась и вышла из группы окруживших Келлино и Форд людей. Я последовал за ней. Я видел лишь ее спину, но у двери, догнав ее, обнаружил, что она плачет.

Как же ей шли слезы! На золотисто-коричневой радужке глаз проступили черные точки, а может, коричневые, более темного оттенка (потом я выяснил, что Джанель носила контактные линзы), и слезы оптически увеличивали глаза, добавляли золотистости. Я также понял, что глаза она немного подкрасила, потому что от слез потекла тушь.

— Вы прекрасны, когда плачете, — имитировал я Келлино в одной из сыгранных им ролей героя-любовника.

— Пошел ты на хер, Келлино, — ответила она.

Я ненавижу матерящихся женщин. Но только у нее слово «хер» звучало мелодично и дружелюбно. Наверное, сказался южный акцент.

Может, такое впечатление создалось у меня потому, что слово это вошло в ее лексикон в самое последнее время. Может, потому, что она улыбалась, давая мне понять, что обращается не к Келлино, а к его имитатору. Улыбалась она во весь рот.

— Не знаю, почему я такая глупая. Но я никогда не хожу на вечеринки. И на эту пришла лишь потому, что хотела повидаться с ней. Я от нее в восторге.

— Она хороший критик, — согласился я.

— И она такая умная. Однажды она так хорошо написала обо мне. Я думала, что я ей нравлюсь. А сегодня она меня в упор не видела. Уж не знаю почему.

— На то есть веские причины. Вы прекрасны, а она — нет. На этот вечер у нее есть определенные планы в отношении Келлино, и она не хочет, чтобы он отвлекался на вас.

— Это глупо. Я не люблю актеров.

— Но вы прекрасны, — настаивал я. — И ума вам не занимать. Она просто обязана вас ненавидеть.

Впервые она посмотрела на меня с неподдельным интересом. Мне-то она уже давно нравилась. За то, что красива. За то, что не ходит на вечеринки. За то, что не любит актеров, даже таких обаятельных красавцев, как Келлино, в безупречно сшитых костюмах, с тщательно уложенными волосами. И за то, что умна. Опять же, она могла плакать на людях только потому, что кинокритик не пожелала с ней общаться. Вот эта ранимость и побудила меня пригласить Джанель на обед и в кино. Я не знал, что Озано мог бы просветить меня на этот счет. Ранимая женщина может убить тебя в любой момент.

Пусть это покажется странным, но сексуального влечения к Джанель я не испытывал. Просто она мне чертовски понравилась. Несмотря на красоту и удивительно счастливую, пусть и с непросохшими слезами, улыбку, с первого взгляда на сексуальную женщину она не тянула. А может, сказалась моя неопытность в этом вопросе. Потому что позже, увидев ее, Озано безапелляционно заявил, что она излучает сексуальность, как раскаленная вольфрамовая нить — свет. Я передал Джанель слова Озано, и она сказала, что это, должно быть, случилось с ней после того, как она встретила меня, так как раньше она обходилась без секса. Когда я начал подтрунивать над ней, говоря, что такого быть не может, она радостно мне улыбнулась и спросила, доводилось ли мне слышать о вибраторах?

Забавно, но рассказ взрослой женщины о том, что она мастурбирует с вибратором, только усилил мое влечение к ней. Объяснение тут простое. Ее слова ясно давали понять, что она не распутница, хотя очень красива и живет там, где мужчины кидаются на женщин с той же быстротой, что кошка — на мышку, и в основном по той же причине.

* * *

Мы встретились с ней за две недели пять раз, прежде чем добрались до постели. Возможно, до того, как мы переспали, нам было даже и лучше.

Днем я шел на студию, работал над сценарием, потом пропускал с Маломаром стаканчик-другой, возвращался в отель «Беверли-Хиллз» и читал. Иногда шел в кино. В дни, когда встречался с Джанель, она приходила в мой люкс, а потом на ее автомобиле мы ехали в кино, в ресторан и возвращались в люкс. Немного выпивали, болтали, и где-то в час ночи она отправлялась домой. Мы были друзьями — не любовниками.

Она рассказала мне, почему развелась с мужем. Беременной, ей ужасно хотелось трахаться, а он к ней и близко не подходил. Когда родился ребенок, ей нравилось кормить его грудью. Нравилось, что молоко брызжет из груди, нравилось смотреть, с каким удовольствием сын сосет грудь. Она хотела, чтобы ее муж попробовал молоко, пососал грудь, почувствовал, как оно течет. Она думала, что это будут потрясающие ощущения. Он же в отвращении отпрянул. И перестал для нее существовать.

— Я никому об этом не говорила, — призналась она.

— Господи, да он просто чокнутый! — прокомментировал я.

Как-то вечером мы засиделись на диване. Обнимались, как дети, я уже стянул ей трусики пониже колен, когда она отпрянула и вскочила. К тому времени в предвкушении неизбежного я уже спустил штаны, но она, смеясь и чуть не плача, сказала: «Извини. Я интеллигентная женщина и, конечно, все понимаю. Но не могу». Тут мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Действительно, выглядели мы презабавно, с голыми ляжками и лобками. Она — с белыми трусиками пониже колен, я — с брюками и трусами, спущенными на лодыжки.

К тому времени я уже так свыкся с ней, что просто не мог на нее злиться. Да и отвергнутым я себя не чувствовал.

— Все нормально, — пробормотал я и вернул брюки на положенное им место.

Она натянула трусики, и мы вновь принялись обниматься на диване. Когда она уходила, я спросил, придет ли она завтра. Услышав ее «да», я уже знал, что она ляжет со мной в постель.

Вечером она пришла в мой люкс, поцеловала меня, застенчиво улыбнулась.

— Догадайся, что случилось? — При всей моей наивности я понимал, что такие слова, произнесенные потенциальной партнершей по постели, означают одно: скачки отменяются. Но особо не заволновался. — У меня начались месячные.

— Мне это не помешает, если, конечно, ты не возражаешь. — Я взял ее за руку и повел в спальню. Разделись мы в две секунды. На ней остались только трусики, под которыми я нащупал прокладку. — Сними немедленно, — приказал я. Она сняла. Мы поцеловались, обнялись.

В первую ночь любви у нас еще не было. Просто мы очень нравились друг другу. Поэтому в постели мы напоминали детей. Целовались и трахались, обнимались и разговаривали, ощущая тепло, идущее от наших тел. Мои пальцы исследовали ее шелковистую кожу, аккуратную попку, миниатюрные, но очень упругие груди с большими красными сосками. За час мы трахнулись дважды, чего со мной не случалось уже давно. Потом нам захотелось пить, и я пошел в гостиную, чтобы открыть приготовленную заранее бутылку шампанского. К моему возвращению в спальню она вновь надела трусики. Сидела на кровати, скрестив ноги, и мокрым полотенцем оттирала кровяные пятна на белоснежной простыне. Я стоял, наблюдая за ней, голый, с бокалами шампанского в руках, и впервые почувствовал прилив нежности, симптом пробуждающейся любви. Она подняла голову, улыбнулась, карие глаза поймали мой взгляд.

— Я не хочу, чтобы горничная все это увидела.

— Конечно, — кивнул я, — мы не хотим, чтобы она знала, чем мы тут занимались.

С очень серьезным видом она продолжила прерванное занятие, близоруко оглядывая простыню, чтобы убедиться, что она не пропустила какое-нибудь пятнышко. Потом бросила полотенце на пол, взяла у меня бокал с шампанским. Мы сидели рядом, пили шампанское и улыбались друг другу. Словно стали единой командой, которая только что прошла очень важную проверку. Но мы еще не любили друг друга. В постели мы остались довольны друг другом, но не испытали ничего сверхъестественного. Просто нам было хорошо. Когда она стала собираться домой, я попросил ее остаться на ночь. Она сказала, что не может, а я не стал задавать вопросов. Подумал, что, возможно, она живет с каким-то парнем, который разрешает ей задерживаться, но требует, чтобы спала она дома. Меня это нисколько не тревожило. Все потому, что тогда мы еще не любили друг друга.

Влюбились мы, следуя самой банальной традиции: во время ссоры.

До того у нас проблем практически не возникало. Разве что один раз я не смог завершить начатое. Нет, встать-то у меня все встало, но вот кончить я так и не смог. Джанель старалась изо всех сил, а потом начала кричать, что больше никакого секса, что она ненавидит секс и зачем мы вообще занялись этим делом. Она плакала от раздражения и злости на себя, потому что считала, что подвела меня. Я сумел ее успокоить. Объяснил, что ничего страшного не произошло. Просто я устал. У меня масса проблем, связанных с фильмом, бюджет которого зашкаливает за пять миллионов, плюс комплекс вины, неизбежный для американского мужчины средних лет, который никогда раньше не ходил налево. Я нежно обнял ее, прижал к себе, мы поболтали, а потом кончили одновременно, без всякого напряга. Получили пусть маленькое, но удовольствие.

Так все и шло, пока мне не пришлось улететь в Нью-Йорк по каким-то семейным делам. Мы договорились, что встретимся в мой первый же вечер по возвращении в Калифорнию. Я так торопился добраться до отеля во взятом напрокат автомобиле, что проскочил на красный свет, и в меня врезалась другая машина. Обошлось без травм, но в отель я приехал в легком шоке. А когда позвонил Джанель, уловил в ее голосе удивление. Она что-то там не поняла и думала, что я должен вернуться днем позже. Я озверел. Я чуть не погиб, так спешил на встречу с ней, а она начинает крутить динамо. Но сдержал свои чувства.

Объяснил, что завтра вечером у меня дела, и пообещал позвонить в конце недели, когда освобожусь. Она и не поняла, что я злюсь, так что мы немного поболтали, прежде чем попрощались. Я ей не позвонил. Зато пятью днями позже позвонила она.

— Сукин ты сын, — услышал я, сняв трубку. — Я думала, что нравлюсь тебе. К чему это демонстративное молчание? Какого черта ты не пришел ко мне и не сказал, что больше я тебе не нужна?

— Послушай, — ответил я, — ты сама все начала. Ты отлично знала, когда я должен вернуться. Но отменила наше свидание, потому что нашла себе более интересное занятие.

Ответ ее прозвучал очень спокойно, очень убедительно:

— Я неправильно тебя поняла или ты ошибся с числом.

— Ты чертова лгунья. — Я просто не мог поверить, что это инфантильная ярость кипит во мне. Я ей доверял. Я думал, она особенная. А она прокрутила древнейший женский трюк. До того как я женился, девушки не раз и не два кидали меня, предпочитая пойти на свидание с кем-то еще. И этих девушек я ценил не так уж и высоко.

Я решил, что на этом все закончилось и переживать тут не о чем. Но через два дня она позвонила вновь.

Мы поздоровались, после чего она повторила:

— Я думала, что нравлюсь тебе.

И тут я услышал, как говорю:

— Сладенькая, мне очень жаль, что все так вышло.

Не знаю, почему я сказал «сладенькая». Никогда не употреблял этого слова. Но она сразу размякла.

— Я хочу тебя видеть.

— Так приходи, — ответил я.

Она рассмеялась.

— Сейчас?

До часа ночи оставалось несколько минут.

— Конечно.

Вновь смех.

— Хорошо.

Она появилась через двадцать минут. Я уже приготовил бутылку шампанского. Мы поболтали, потом я спросил:

— Пора в постель?

Она согласно кивнула.

Почему так трудно описывать чистую, стопроцентную радость? В последний раз я чувствовал себя таким счастливым в далеком детстве, когда целый летний день играл с мячом. И я понял, что могу простить Джанель все, находясь с ней рядом, и ничего не прощу, если мы в разлуке.

Однажды я уже сказал Джанель, что люблю ее, но она велела мне больше не произносить таких слов, зная, что за ними ничего не стоит. Уверенности в том, что она не права, у меня не было, поэтому я согласился. И в ту ночь ничего такого ей не сказал. Зато сказала она, очень серьезно, когда мы проснулись где-то под утро и вновь ублажили друг друга:

— Я тебя люблю.

Господи Иисусе, до чего же действенный этот прием! Вроде бы тот, какой используют, чтобы заставить тебя купить новый сорт пенки для бритья или летать на самолетах определенной авиакомпании, но разит без промаха. После этих слов все переменилось. Даже половой акт стал каким-то особенным. Я перестал замечать других женщин. И одного взгляда на эту хватало, чтобы у меня все встало. Когда она встречала меня в аэропорту, я увлекал ее за автомобили, бесстыдно лапал и целовал, прежде чем мы отправлялись в отель.

Не мог ждать. Однажды, когда она, смеясь, попыталась вырваться, я рассказал ей о белых медведях. О том, что белый медведь может реагировать на запах только одной медведицы, и иной раз ему приходится пройти тысячу миль, чтобы спариться с ней. Поэтому в мире так мало белых медведей. Сначала она изумилась, потом поняла, что я ее разыгрываю, и ткнула мне кулаком в бок. Но я объяснил ей, что именно так она действует на меня. Что это не любовь, не ее красота, не ее ум, хотя я с детства мечтал найти в женщине такое сочетание. Дело не в этом. Не в любви, родственности душ и прочих романтических байках. Все гораздо проще: запах. Ее тело генерировало единственный и неповторимый запах, перед которым я не мог устоять. Другого объяснения не было и не могло быть.

И она меня поняла. Она знала, что я не пытаюсь продемонстрировать своеобразие. Просто все мое существо бунтует, не желая признавать, что я сдался ей со всеми потрохами, став жертвой романтической любви.

Она обняла меня, покивала:

— Хорошо, хорошо.

— Так что не мойся слишком часто.

Она вновь обняла меня.

— Хорошо.

Потому что ничего такого мне решительно не хотелось. Зачем? Я был счастлив в семейной жизни. В свое время я любил жену больше всех на свете, да и до того, как я изменил ей, она нравилась мне больше других женщин. Так что теперь я чувствовал вину и перед ней, и перед Джанель. А истории о любви всегда раздражали меня.

Что ж, люди устроены сложнее белых медведей. И нюанс моей сказочки, который я опустил, рассказывая ее Джанель, состоял в том, что белой медведице нет необходимости отыскивать одного-единственного медведя.

А потом, разумеется, я пошел по проторенному пути всех влюбленных. Начал задавать вопросы Джанель. Встречается ли она с продюсерами и звездами, чтобы получить роль? Числятся ли за ней другие романы? Были у нее другие любовники? Короче, обычная ли она шлюха, которая перетрахалась с миллионом мужиков, чтобы урвать свой кусочек пирога в киношном мире? Странные вещи начинают твориться с мужчиной, когда он влюбляется в женщину. Ничего такого не происходит, когда речь идет о другом мужчине, который тебе нравится. Тут ты доверяешь собственным суждениям, собственным чувствам. А вот с женщинами на первый план всегда выходит недоверие. Дерьмовое это дело — влюбиться.

И я бы не влюбился, если бы добыл на нее хоть какой-то компромат. Вот тебе и весь романтизм. Неудивительно, что так много женщин ненавидят нынче мужчин. Оправдать себя я могу лишь тем, что много лет прожил отшельником и не очень-то знал, как вести себя с женщинами. Но я не смог раскопать о ней ничего предосудительного. Она не ходила на вечеринки. Она не встречалась с кинозвездами. Собственно, для актрисы, которая снималась довольно часто, пусть и в маленьких ролях, о ней знали на удивление мало. Она не крутилась в киношных тусовках, не ходила по популярным ресторанам и клубам. Не упоминалась в колонках светской хроники. Короче, была очень правильной женщиной, мечтой отшельника. Она даже любила читать. Мог ли я желать большего?

Наводя справки, я, к своему удивлению, выяснил, что она и Доран Радд выросли в одном забытом богом городке штата Теннесси. Он сказал мне, что Джанель — самая добропорядочная женщина Голливуда. Так же посоветовал не терять времени, потому что затащить ее в постель не удастся. Меня это порадовало. На вопрос, что он о ней думает, Доран ответил, что Джанель — лучшая из всех женщин, с которыми сводила его жизнь. И только позже Джанель рассказала мне, что они были любовниками, жили вместе и именно Доран привез ее в Голливуд.

Она во всем стремилась проявлять независимость. Однажды я попытался заплатить за бензин, поскольку мы разъезжали на ее автомобиле. Она со смехом отказалась. Она не обращала внимания на мою одежду, и ей нравилось, что меня не особо волнуют ее наряды. Так что в кино мы ходили в джинсах и свитерах и частенько в них же отправлялись в модные рестораны. Имели на это полное право. Все у нас было замечательно. И секс доставлял несказанное наслаждение. Наши невинные любовные игры, которым мы предавались, прежде чем перейти к главному блюду, возбуждали сильнее, чем порнография.

Иногда мы говорили о том, чтобы купить ей эротическое белье, но дальше разговоров дело не пошло. Пару раз попытались воспользоваться зеркалами, чтобы полюбоваться нашими отражениями. Но с ее близорукостью она ничего не видела на расстоянии вытянутой руки, а надевать очки не позволяло тщеславие. Однажды мы вместе читали книгу об анальном сексе. Очень возбудились, и она согласилась. Постарались четко следовать инструкциям, но тут выяснилось, что у нас нет вазелина. Поэтому мы воспользовались ее кольдкремом. Мне, откровенно говоря, не понравилось, а ей просто было больно. Поэтому эксперимент мы прекратили, нас больше устраивал испытанный способ. Хихикая, как маленькие дети, мы вместе приняли ванну: в книге особо подчеркивалось, что после анального секса необходимо тщательно подмываться. В общем, мы сошлись во мнении, что никакие новшества нам не нужны. И так все было прекрасно. И мы жили счастливо и в полном согласии, пока не стали врагами.

В этот восхитительный период времени моя светловолосая Шахерезада рассказывала мне истории из своей жизни. Так что я жил не двумя, а тремя жизнями. Семейной в Нью-Йорке, с женой и детьми, с Джанель в Лос-Анджелесе и жизнью Джанель до нашей встречи. Ковром-самолетом служил мне «Боинг-747». Никогда раньше я не был таким счастливым. На киностудии у меня все спорилось. Я наконец-то прочувствовал, какая она, настоящая жизнь. И окружающие не могли на меня нарадоваться. Моя жена, Джанель, дети — все были счастливы. Арти, конечно, понятия не имел о том, что со мной происходит, но однажды, когда мы вместе обедали, внезапно сказал:

— Знаешь, впервые в жизни я за тебя больше не волнуюсь.

— И с каких же пор? — спросил я, думая, что его волнениям наступил конец, потому что моя книга стала бестселлером и я получил заказ от киношников.

— С этой самой секунды, — ответил Арчи.

Я сразу подобрался.

— А почему?

Арти обдумал вопрос.

— Ты никогда не был по-настоящему счастлив. Всегда хмурился. Ни с кем не дружил. Только читал книги и писал книги. Терпеть не мог вечеринок, кино, музыки, чего угодно. Даже семейные обеды были тебе в тягость. Господи, ты не любил компанию своих детей.

Это меня обидело. Потому что не соответствовало действительности. С детьми я возиться обожал. Но, может, со стороны все казалось иначе. У меня заныло под ложечкой. Если у Арти сложилось такое впечатление, тогда что думали про меня совершенно чужие люди? Меня охватило отчаяние.

— Это неправда.

Арти улыбнулся.

— Разумеется, нет. Но другие видели тебя именно таким. Валери говорит, что сейчас жить с тобой гораздо легче.

Вновь я почувствовал обиду. За все годы нашей совместной жизни моя жена ни на что не жаловалась, и я ничего не знал. Она никогда не упрекала меня. Но в этот момент я понял, что действительно ничем не радовал ее, если не считать первые годы после свадьбы.

— Что ж, зато теперь она счастлива.

Арти кивнул, а я подумал, до чего же все это глупо: мне пришлось изменить жене, чтобы осчастливить ее. Я вдруг осознал, что люблю Валери еще больше, чем раньше. Рассмеялся. Ситуация, когда всех все устраивало, причем не такая уж необычная, описанная во всех пособиях по семейной жизни. Дело в том, что, заняв классическую позицию неверного мужа, я, естественно, принялся читать соответствующую литературу.

— Валери не ворчит из-за того, что я много времени провожу в Калифорнии?

Арти пожал плечами.

— Я думаю, ей это нравится. Знаешь, я, конечно, к тебе привык, но твое постоянное присутствие действует на нервы.

В какой уж раз за этот вечер его слова неприятно удивили меня, но я никогда не злился на брата.

— Это хорошо. Потому что завтра я опять улетаю в Лос-Анджелес. Работа над сценарием не закончена.

Арти улыбнулся. Он прекрасно понимал мои чувства.

— Главное, что ты возвращаешься. Нам без тебя не жить. — Он не отличался сентиментальностью, но тут уловил мою обиду. Он все еще считал себя старшим братом.

— Да пошел ты! — отмахнулся я, но ко мне уже вернулось хорошее настроение.

В это верилось с трудом, но всего двадцать четыре часа спустя, за три тысячи миль от Нью-Йорка, я лежал в постели с Джанель и слушал историю ее жизни.

Она и Доран Радд дружили с давних пор, вместе выросли в городе Джонсон-Сити, штат Теннесси. Стали любовниками, перебрались в Калифорнию, где Джанель выбрала карьеру актрисы, а Доран Радд — агента.

Глава 30

Когда Джанель приехала в Калифорнию с Дораном Раддом, нерешенной у нее оставалась одна проблема. Ее сын. Трехлетний мальчик, слишком маленький для того, чтобы брать его с собой. И она оставила сына у бывшего мужа. В Калифорнии поселилась у Дорана. Он пообещал, что поможет ей, и действительно добыл несколько маленьких ролей или думал, что добыл. В общем-то, контакты завязывал он, а очарование и остроумие Джанель довершали дело. Все это время она сохраняла ему верность, тогда как он, несомненно, погуливал на стороне. Однажды попытался уговорить ее лечь в постель с ним и еще одним мужчиной. Она отказалась. Не из моральных принципов. Ей претило, что один мужчина использует ее для удовлетворения своего сладострастия, а уж мысль о том, что двое будут пировать над ее телом, вызывала отвращение. В то время, говорила Джанель, она была слишком неопытной, чтобы понять, что ей предоставляется уникальный шанс: понаблюдать, как трахаются двое мужчин. Если б она это сообразила, то, возможно, приняла бы другое решение, только для того, чтобы увидеть, как Дорана дерут в жопу, чего он, конечно же, заслуживал.

Она всегда верила, что на все перипетии ее жизни наибольшее влияние оказал калифорнийский климат. Люди здесь странные, не раз и не два говорила она Мерлину, рассказывая свою историю. И он видел, что ей нравилась их странность, несмотря на беды, которые они на нее навлекли.

Доран попытался пробиться в продюсеры, пытался сделать свой первый фильм. Купил ужасный сценарий у неизвестного автора только потому, что тот согласился не брать аванса и удовлетвориться долей прибыли. Убедил когда-то известного, но вышедшего в тираж режиссера взяться за постановку, а увядшего киногероя сыграть главную роль.

Разумеется, ни одна студия не соглашалась финансировать этот проект. Он мог показаться золотым дном только наивному. Доран начал искать деньги на стороне. И однажды привел домой потенциального инвестора, высокого, застенчивого, симпатичного мужчину лет тридцати пяти. С мягким, вкрадчивым голосом, интеллигентного, не употребляющего крепких выражений. Но при этом топ-менеджера солидной финансовой фирмы, заинтересованной в выгодном помещении капитала. Звали его Теодор Ливерман, и он влюбился в Джанель с первого взгляда.

Обедали они в «Чейзене». Доран оплатил счет и ушел рано, сославшись на встречу со сценаристом и режиссером. Они, сказал он, завершали работу над сценарием. Джанель получила от него четкие инструкции:

— Этот парень может вложить в фильм миллион долларов. Будь с ним мила. Помни, что тебе играть женскую роль второго плана.

Доран действовал в своей обычной манере. Обещал роль второго плана, чтобы заинтересовать Джанель. Начни она упираться, пообещал бы главную роль. Слова его ничего не значили. При необходимости он всегда мог отказаться от обещаний.

Джанель прекрасно понимала, чего хочет от нее Доран, но не собиралась выполнять его наказов. Однако Теодор Ливерман оказался очень приятным человеком. Не отпускал похабных шуточек насчет старлеток. Не пытался к ней приставать. Держался скромно. Но чувствовалось, что он сражен ее красотой и умом, и власть над мужчиной кружила Джанель голову. Когда он отвез ее к дому, в котором она и Доран снимали квартиру, Джанель пригласила его наверх пропустить по стаканчику. Вновь он проявил себя истинным джентльменом. Так что Джанель он понравился. Она вообще проявляла интерес к людям, в каждом находила что-то свое, необычное. Она также знала, со слов Дорана, что со временем Тед Ливерман унаследует двадцать миллионов долларов. При этом информация о том, что у него жена и двое детей, осталась за кадром. Ливерман сам ей сказал. Робко добавил:

— Мы разошлись, но официально не оформляем развод, потому что ее адвокаты требуют слишком большие деньги.

Джанель улыбнулась той ослепительной улыбкой, которая покоряла всех мужчин, кроме Дорана.

— Что значит — слишком большие деньги?

Теодор Ливерман поморщился.

— Миллион долларов. В принципе, сумма приемлемая. Но она хочет наличные, а адвокаты считают, что сейчас не время ликвидировать активы.

Джанель рассмеялась.

— Послушайте, у вас же двадцать миллионов. Какая разница?

Впервые Ливерман оживился:

— Вы не понимаете. Большинство людей не понимают. Действительно, я стою шестнадцать, а может, и восемнадцать миллионов, но с наличными у меня негусто. Видите ли, мне принадлежат недвижимость, акции и компании, но я должен постоянно вкладывать деньги. Поэтому мой ликвидный капитал очень маленький. У меня нет возможности тратить деньги так, как это делает Доран. И знаете, Лос-Анджелес — ужасно дорогой город.

Тут Джанель поняла, что встретила знакомый по литературе тип прижимистого миллионера. А поскольку он не отличался ни остроумием, ни обаянием, ни сексуальной притягательностью, то есть мог привлечь женщину разве что мягкостью характера и деньгами, с которыми — он ясно дал это понять — расставаться ему не хотелось, она выпроводила его после следующего стаканчика. Доран, вернувшись домой, конечно же, разозлился.

— Черт побери, — прорычал он, — ты упустила наш верный шанс.

Тогда она и решила покинуть его.

Подыскала себе маленькую квартирку в Голливуде неподалеку от студии «Парамаунт» и по собственной инициативе получила эпизодическую роль в фильме. Когда эпизод отсняли, почувствовала тоску по ребенку и Теннесси и на две недели вернулась в Джонсон-Сити. На более длительное пребывание в родном городе ее не хватило.

Она подумывала о том, чтобы взять сына с собой, но пришла к выводу, что пока это невозможно, поэтому ребенок вновь остался с отцом. Она уезжала со слезами на глазах, в твердой решимости заработать деньги и сделать карьеру, чтобы обеспечить сыну счастливое детство.

Ее красота потрясла бывшего мужа. В Голливуде она просто расцвела. Она сознательно разожгла его страсть и отшила, когда он попытался завалить ее на кровать. Ушел он в скверном настроении. Она же не испытывала к нему ничего, кроме презрения. Она любила его, а он изменил ей с другой женщиной, когда она забеременела. Он отказался вкусить молока из ее груди, когда ей хотелось, чтобы он разделил это лакомство с их ребенком.

— Минутку, — перебил ее Мерлин. — Расскажи об этом еще раз.

— О чем? — Она улыбалась. Мерлин ждал. — После рождения сына у меня была великолепная грудь. А льющееся из сосков молоко зачаровывало меня. Я хотела, чтобы он его попробовал. Я же тебе все рассказывала.

Она подала на развод и отказалась брать алименты.

Когда Джанель вернулась в свою квартирку в Голливуде, автоответчик сообщил, что за время ее отсутствия ей звонили Доран и Теодор Ливерман.

Первому она перезвонила Дорану, и он тут же примчался к ней. Удивился, узнав, что она была в Джонсон-Сити, но не задал ни одного вопроса об общих друзьях. Его интересовало только то, что он на текущий момент полагал самым важным.

— Слушай, этот Ливерман сходит по тебе с ума. Я не шучу. Без памяти влюбился в тебя. Если ты правильно проведешь свою партию, то сможешь выйти замуж за двадцать миллионов. Он пытался связаться с тобой, и я дал ему твой телефон. Позвони ему. У тебя есть шанс стать королевой.

— Он женат, — напомнила Джанель.

— Развод он получит в следующем месяце, — ответил Доран. — Я проверял. Он очень правильный и порядочный. А стоит ему попробовать тебя в постели, как он сам и его миллионы останутся с тобой навсегда.

Джанель прекрасно понимала, что заботит его не ее светлое будущее, а собственные интересы.

— Ты отвратителен.

Но Доран гнул свое:

— Перестань, сладенькая. Мы же разбежались. Но лучше тебя у меня никого не будет. Ты дашь сто очков вперед любой голливудской телке. Мне тебя недостает. Поверь мне, я понимаю, почему ты ушла. Но у меня нет сомнений, что при этом мы можем остаться друзьями. Я лишь стараюсь тебе помочь, тебе пора повзрослеть. Дай этому парню шанс — это все, о чем я прошу.

— Хорошо, я ему позвоню, — согласилась Джанель.

Деньги ее особо не волновали, в том смысле, что она не стремилась к богатству. Но теперь она задумалась о том, что могут сделать деньги. Она могла привезти сына, могла нанять слуг, которые заботились бы о нем, пока она будет работать. Она могла учиться актерскому мастерству у лучших преподавателей. Ей нравилось играть. Она уже поняла, что ничего другого ей в жизни не надо.

Об этом она не говорила даже Дорану, но он чувствовал, что с ней происходит. Она брала в библиотеке пьесы и книги по драматическому искусству и прочитывала их от корки до корки. Она записалась в маленький театральный кружок. Режиссер вел занятия с таким апломбом, что ее это ужасно забавляло. Когда же он сказал ей, что второго такого таланта, как она, ему видеть не доводилось, она чуть ли не влюбилась в него и, естественно, улеглась с ним в постель.

Прижимистый, но богатый, Теодор Ливерман держал в руках золотой ключик от многих дверей, поэтому она ему позвонила. И согласилась пообедать с ним в тот же вечер.

Ливерман держался с прежней застенчивостью, и Джанель взяла инициативу на себя. Разговорила его. Рассказал он не так уж и много. У него были сестры-близнецы, на несколько лет моложе, чем он. Обе погибли в авиакатастрофе. Для него эта трагедия обернулась нервным срывом. Теперь жена хотела получить развод, миллион долларов наличными и часть его собственности. Особых радостей в жизни он не знал: сначала учился, потом работал. Хорошо умел только одно — делать деньги. Он подготовил план финансирования фильма Дорана. Оставалось только выбрать удачный момент: инвесторы пугливы как рыбы. Он, Ливерман, тоже собирался вложить в проект немалую сумму.

Две или три недели они встречались каждый вечер, он был мил и застенчив, и Джанель начала проявлять нетерпение. После каждого свидания он присылал цветы. Подарил ей заколку от Тиффани, зажигалку от Гаччи, антикварное золотое кольцо от Роберто. И был безумно в нее влюблен. Она попыталась затащить его в постель и, к своему изумлению, особого интереса с его стороны не обнаружила. Смогла только дать понять, что согласна, и наконец он пригласил ее поехать с ним в Нью-Йорк и Пуэрто-Рико. Возможно, из чувства вины. С некоторыми мужчинами такое случается. Они могут изменять женам только за тысячи миль от дома. Во всяком случае, по первому разу. Она находила это забавным.

Первую остановку они сделали в Нью-Йорке, и он брал ее с собой на деловые встречи. Она видела, как он вел переговоры о покупке прав на экранизацию только что опубликованного романа и сценария, написанного знаменитым писателем. От его застенчивости не осталось и следа. Ливерман превратился в топ-менеджера, четко знающего, какая у него цель и как до нее добраться. А в первую ночь, когда они поднялись в их люкс в «Плаза», она узнала еще одну сторону Теодора Ливермана.

Он показал себя едва ли не полным импотентом. Поначалу она разозлилась на себя, чувствуя, что не проявила должного старания. Удвоила усилия и получила-таки желаемый результат. На вторую ночь у них получилось лучше. В Пуэрто-Рико — еще лучше. Но такого неловкого, ничего не умеющего любовника у нее никогда не было. Так что в Лос-Анджелес она вернулась с радостью. Он проводил ее до дверей квартиры и попросил стать его женой. Она ответила, что должна подумать.

Желания выходить за него замуж у Джанель не было, за что она получила нагоняй от Дорана:

— Должна подумать? Должна подумать?! У тебя определенно что-то с головой. Парень от тебя без ума. Ты выйдешь за него замуж. Проживешь с ним год. А потом уйдешь как минимум с миллионом, а он по-прежнему будет тебя любить. Ты сама будешь выбирать роли. Тебя будут воспринимать совсем по-другому. И потом, через него ты сможешь познакомиться с другими богачами. Возможно, они понравятся тебе больше, а кого-то ты и полюбишь. Ты сможешь кардинально изменить свою жизнь. Да, год тебе будет скучно, но страдать тебе не придется. Страдать тебя никто не просит.

Дорану казалось, что он большой умник. Что открывает Джанель глаза на реалии жизни, тогда как любая женщина знала обо всем этом и о многом другом с колыбели. Но Доран признавал, что Джанель тошнит от одной мысли о том, что она собирается предать другого человека. Да еще так расчетливо и хладнокровно. Что она слишком любит жить, чтобы отдать целый год беспросветной скуке. Поэтому Доран быстро ввернул, что ей, возможно, придется скучать этот год и без замужества. И к тому же она подарит Теодору год счастья.

— Знаешь, Джанель, даже если у тебя худший день в жизни, быть рядом с тобой лучше, чем со многими людьми в их лучший день, — и говорил он это совершенно искренне, что случалось с ним крайне редко. Пусть слова эти и лили воду на его мельницу.

Но решающим фактором оказались не уговоры Дорана, а не свойственная Теодору агрессивность. За двести тысяч долларов он купил прекрасный дом в Беверли-Хиллз, с бассейном, теннисным кортом, нанял двух слуг. Он знал, что Джанель обожает теннис. Играть она научилась уже в Калифорнии, у нее был короткий роман с инструктором, очень красивым блондином, который безмерно удивил ее, прислав счет за занятия. Потом другие женщины многое порассказали ей о калифорнийских мужчинах. О том, как в баре они позволяли женщине платить за то, что она пила, а потом приглашали на ночь. И утром не давали денег даже на такси. Инструктор прекрасно проявил себя и в постели, и на корте, значительно расширив познания Джанель в обеих сферах своей деятельности. Но он быстро ей наскучил, потому что одевался лучше, чем она. Да еще трахал не только ее подруг, но и друзей, а Джанель, при всей своей непредубежденности, полагала, что это уж чересчур.

С Ливерманом она никогда не играла в теннис. Однажды он как бы между прочим упомянул, что в средней школе выигрывал у Артура Эша, поэтому она решила, что он сильно превосходит ее по мастерству и, как все хорошие игроки, предпочитает не играть с начинающими. Но когда он убедил ее въехать в новый дом, они устроили теннис-пати.

В дом она влюбилась с первого взгляда. Роскошный особняк — других в Беверли-Хиллз не строили, — с комнатами для гостей, кабинетом, раздевалкой с душем у бассейна. Она и Теодор обсуждали, как они обставят комнаты, вместе ходили по магазинам. Но в постели он показал полную несостоятельность, так что Джанель перестала и пытаться. Он пообещал ей, что после развода в следующем месяце и их свадьбы все наладится. Джанель очень на это надеялась, ее переполняло чувство вины — все-таки она выходила замуж не по любви, а по расчету, и она решила хотя бы быть верной женой. Но отсутствие секса действовало ей на нервы. И в день теннис-пати у нее создалось ощущение, что старается она зря. Джанель почувствовала, что дело нечисто. Но в том, что слова у него не расходятся с делом, Теодор Ливерман сумел убедить не только саму Джанель, но и всех ее друзей и даже циничного Дорана, вот она и решила, что ей не дает покоя терзаемая чувством вины совесть.

В день теннис-пати Теодор наконец-то вышел на корт. Играл неплохо, но чувствовалось, что он любитель и никогда не смог бы побить Артура Эша. Это открытие потрясло Джанет. Она ведь не сомневалась в том, что Теодор не лжец. А в этом вопросе Джанель не считала себя наивной. Она всегда исходила из того, что любовники врут. Но Теодор никогда не набивал себе цену, никогда не хвастал, не упоминал о количестве своих денег или своей известности в финансовых кругах. Он вообще ни с кем, кроме Джанель, не разговаривал. Такая манера поведения встречалась в Калифорнии крайне редко, а ведь Теодор Ливерман прожил здесь всю жизнь. Но выход на корт показал Джанель, что в одном он лгал. И лгал блестяще. Ведь эту мимолетную фразу он более не повторял, не старался ее выпятить. Так что у Джанель не возникло никаких сомнений. Она вообще не сомневалась в его словах. Он, безусловно, ее любил. И доказывал это всеми возможными способами, кроме одного, самого главного, — в постели.

По завершении теннис-пати Теодор сказал, что ее маленького сына пора привезти из Теннесси и поселить в их доме. Если бы не ложь о победе над Артуром Эшем, она бы согласилась. Но тут сказала, что подумает. И правильно сделала, потому что на следующий день, когда Теодор уехал на работу, к ней пришла гостья.

Миссис Теодор Ливерман, до того пребывавшая в тени кулис. Симпатичная, миниатюрная, но испуганная и потрясенная красотой Джанель. Похоже, она просто не могла поверить, что ее мужу мог достаться такой бриллиант. Как только женщина представилась, Джанель почувствовала огромное облегчение и так тепло приветствовала миссис Ливерман, что та еще больше смутилась.

Но и миссис Ливерман удивила Джанель. Она совершенно не злилась.

— Вы знаете, мой муж такой нервный, такой чувствительный, — начала она. — Пожалуйста, не говорите, что я приходила к вам.

— Разумеется, — заверила ее Джанель. Ее душа пела. Сейчас жена потребует вернуть мужа, и она преподнесет его на блюдечке с голубой каемочкой.

— Я не знаю, где Тед берет все эти деньги. У него хорошее жалованье. Но нет никаких накоплений.

Джанель рассмеялась. Ответ она уже знала. Но все равно задала вопрос:

— А как насчет двадцати миллионов?

— О боже, о боже! — Миссис Ливерман закрыла лицо руками и разрыдалась.

— И в средней школе он не обыгрывал в теннис Артура Эша, — уверенно добавила Джанель.

— О боже, боже! — рыдала миссис Ливерман.

— И в следующем месяце вы не разводитесь, — добавила Джанель.

В ответ только громкие всхлипывания.

Джанель прошла в бар, плеснула в два стакана шотландского, заставила женщину выпить виски.

— Как вы все узнали? — спросила Джанель.

Миссис Ливерман открыла сумочку, словно хотела найти носовой платок и вытереть слезы. Но достала пачку конвертов. Со счетами. Джанель внимательно их просмотрела. И все поняла. Он выписал чек на двадцать пять тысяч долларов в качестве первого взноса за дом. В прилагаемом письме просил разрешения вселиться до полного расчета. Банк возвратил чек в связи с отсутствием денег на счету. И теперь строительная компания грозила упечь Ливермана в тюрьму. Возвратил банк и чек, выданный фирме, которая обслуживала теннис-пати.

— Ну и ну! — покачала головой Джанель.

— Он такой чувствительный, — вздохнула миссис Ливерман.

— Он болен, — уточнила Джанель.

Миссис Ливерман кивнула.

— Причина — гибель двух его сестер в авиакатастрофе? — участливо спросила Джанель.

Крик отчаяния сорвался с губ миссис Ливерман:

— Не было у него никаких сестер. Неужели вы не понимаете? Он патологический лжец. Он лжет обо всем. У него нет сестер, у него нет денег, он не разводится со мной, он использовал деньги фирмы, чтобы свозить вас в Пуэрто-Рико и оплатить расходы по дому.

— Так зачем он вам нужен? — искренне удивилась Джанель.

— Я его люблю, — ответила миссис Ливерман.

Джанель задумалась минуты на две, изредка поглядывая на миссис Ливерман. Ее муж — лжец, обманщик, завел любовницу, у него ничего не вставало. Вот и все, что она знала о Теодоре Ливермане, плюс тот маленький фактик, что он не тянул на теннисного профи. Так имело ли смысл становиться второй миссис Ливерман? Она похлопала женщину по плечу, налила ей второй стакан, попросила подождать пять минут.

Именно столько времени потребовалось ей, чтобы побросать вещи в два чемодана от Вуиттона, купленные ей Теодором, возможно, по чеку, не обеспеченному деньгами. Она спустилась вниз с чемоданами.

— Я ухожу. Можете подождать здесь своего мужа. Скажите ему, что я больше не хочу его видеть. И прошу извинить меня за ту боль, которую я вам причинила. Поверьте мне, он убедил меня в том, что уходит от вас. Что вам на это наплевать.

Миссис Ливерман кивнула.

Джанель уехала на новеньком синем «Мустанге», купленном ей Теодором, не сомневаясь, что в скором времени владелец автосалона потребует его вернуть. Она не знала, куда ей приткнуться. И внезапно вспомнила Элис Дисантис, режиссера и художника по костюмам, которая всегда так дружелюбно с ней говорила. Решила поехать к ней и спросить совета. А если Элис не будет дома, подумала Джанель, она поедет к Дорану. Она знала, что он не укажет ей на дверь.

* * *

Джанель нравился Мерлин-слушатель. История ему определенно нравилась. Он не смеялся, лишь улыбался, закрывая глаза, смакуя самые интересные моменты. И его вывод полностью совпал с ее собственными.

— Бедный Ливерман! — выдохнул он. — Бедный, бедный Ливерман!

— А как же я? — с насмешливой яростью вскричала Джанель, прильнула к его обнаженному телу, обняла за шею.

Мерлин открыл глаза, вновь улыбнулся.

— Расскажи мне другую историю.

Но вместо этого они занялись любовью. У нее была для него другая история, но Джанель полагала, что он для нее еще не созрел. Сначала должен был влюбиться в нее, как она влюбилась в него. Пока он не мог переварить новые истории. Особенно об Элис.

Глава 31

Я добрался до той вехи, которая встречается на пути всех влюбленных. Они до того обалдевают от счастья, что не могут поверить, что заслужили такую благодать. И начинают думать, а не видимость ли все это? Вот и мне ревность и подозрительность стали мешать наслаждаться любовью. Однажды она не смогла встретить мой самолет, потому что пробовалась на роль. Другой раз не стала оставаться на ночь, потому что ранним утром ей предстояло ехать на съемку. Несмотря на то что она ублажила меня во второй половине дня, чтобы я не скучал без нее, я решил, что она врет. Вот и теперь, ожидая, что она солжет, я сказал ей:

— Слушай, сегодня днем я встретился с Дораном за ленчем. Он говорит, что в свое время ты завела себе четырнадцатилетнего любовника.

Джанель изогнула бровь, улыбнулась той нежной, трепетной улыбкой, за которую я мог простить ей все.

— Да. Уж не помню, сколько лет тому назад.

Она наклонила голову, задумалась, словно вспоминая тот любовный роман. Я знал, что она с теплотой относится ко всем своим романам, даже к тем, что заканчивались скандалом. Она вновь посмотрела на меня.

— Тебе это мешает жить?

— Нет, — ответил я, но она знала, что мешает.

— Мне очень жаль. — Какие-то мгновения она смотрела на меня, потом отвернулась. Зато сунула руки мне под рубашку, погладила по спине. — Это совершенно невинная история.

Я ничего не ответил, только отстранился, потому что ее прикосновения заставляли меня забыть о всех ее прегрешениях, действительных и мнимых.

— Доран также сказал мне, что тебя судили за растление малолетних. Все-таки ему было только четырнадцать.

Я надеялся, что она солжет. В принципе, плевать я хотел на ее малолетнего любовника. Я не стал бы упрекать или винить ее, будь она алкоголичкой, проституткой, убийцей. Я хотел любить ее, и ничего больше. Она наблюдала за мной, словно придумывала, как доставить мне удовольствие.

— И что ты хочешь от меня услышать? — спросила она, встретившись со мной взглядом.

— Просто скажи правду.

— Что ж, меня судили. И оправдали. Судья снял с меня все обвинения.

У меня с плеч словно гора свалилась.

— Значит, ты этого не делала.

— Чего — этого? — уточнила она.

— Ты знаешь.

Вновь она улыбнулась. И в ее глазах читалась насмешка.

— Тебя интересует, трахалась ли я с четырнадцатилетним подростком? Да, трахалась.

Она ждала, что я уйду из комнаты. Я не двинулся с места. Насмешки в ее глазах прибавилось.

— Для своего возраста он был очень даже большой.

Меня это заинтересовало. Заинтересовало смелостью брошенного вызова.

— Это, конечно, многое меняет, — сухо ответствовал я.

Я пристально всматривался в нее, когда она рассмеялась. Мы злились друг на друга. Джанель потому, что я посмел осудить ее. Я уже собирался уйти, но меня остановили ее слова:

— Это любопытная история, тебе понравится.

Она сразу заметила, что я заглотнул наживку. Любопытные истории я обожал. Ночами, бывало, как зачарованный слушал ее рассказы о жизни, угадывая, что она оставляла за кадром или адаптировала для моих нежных мужских ушей, как адаптируют для ребенка какой-нибудь ужастик.

Как-то раз она сказала мне, что за это она больше всего любила меня. За неиссякаемый интерес к историям. И отказ высказывать свое мнение. Она могла видеть, как я обсасываю историю, думая о том, как бы я рассказал ее сам, где смог бы использовать. И я никогда не осуждал ее за содеянное в прошлом. Вот и теперь она знала, что за эту историю я ее тоже не осужу.

* * *

После развода у Джанель появился любовник, Доран Радд. Он работал диджеем на местной радиостанции. Высокий парень, чуть старше Джанель. Очень деятельный, обаятельный, веселый, он сумел устроить на радио и Джанель. Она объявляла прогноз погоды. Как ни странно, платили за это в Джонсон-Сити очень неплохо.

Доран хотел, чтобы его знал весь город. Ездил на огромном «Кадиллаке», покупал одежду в Нью-Йорке, клялся, что пробьется в люди. Театр завораживал его. Он ходил на все постановки заезжих театров, после спектакля посылал одной из актрис записку, приносил цветы, приглашал пообедать. Его удивляло, с какой легкостью они укладывались в его постель. Но потом он понял, как им одиноко. Невелика радость после великолепия сцены возвращаться в номер второразрядного отеля с гремящим допотопным холодильником. Он всегда рассказывал Джанель о своих похождениях. Они были больше друзьями, чем любовниками.

Однажды ему представился шанс. В городском концертном зале выступали отец и сын. Отец умел играть на рояле, но зарабатывал на жизнь разгрузкой вагонов в Нашвилле, пока не выяснилось, что его девятилетний сын может петь. Отец, которому до смерти надоело таскать тяжелые ящики, сразу смекнул, что сын поможет ему избавиться от опостылевшей работы.

Он понимал, что у сына хороший голос, но не мог оценить, насколько он хорош. Поэтому остановился на том, что научил мальчика церковным псалмам и стал ездить с ним по библейскому поясу.[15] Юный херувимчик, славящий Иисуса чистейшим сопрано, привлекал множество слушателей. Отцу такая жизнь очень даже нравилась. Уложив мальчика спать, он всегда мог провести час-другой, а то и всю ночь с симпатичной молодухой. Она доставляла ему куда больше удовольствия, чем состарившаяся жена, которая, естественно, ждала мужа и сына дома.

Но мать тоже мечтала о тех радостях жизни, которые мог принести ей голос сына. Обоих обуревала жадность. Чем-то они напоминали голодающего на необитаемом острове, которого внезапно спасли и пообещали обернуть явью все его мечты.

Поэтому, когда Доран прошел за кулисы, чтобы рассыпаться в комплиментах мальчугану и сделать родителям выгодное предложение, он встретил самый радушный прием. Доран сразу понял, что у него в руках золотая жила, а вскоре у него не осталось сомнений, что, кроме него, об этом никто не догадывается. Он заверил родителей, что не собирается брать процентов с выступлений мальчика на концертах. Он хотел лишь стать его менеджером и соглашался получать тридцать процентов с годового заработка в том случае, если он превысит двадцать пять тысяч долларов, которые полностью отходили им.

От такого предложения родители мальчика отказаться не могли. Если они будут получать двадцать пять тысяч долларов в год, такую невероятную сумму, чего волноваться о том, что Дорану достанутся тридцать процентов от остального? Да и как их мальчик Рори мог заработать столько денег? Они просто в это не поверили. Доран также сказал мистеру Горацио Баскомбу и миссис Эдит Баскомб, что все свои расходы он будет оплачивать из собственного кармана. Контракт подготовили и подписали.

Доран тут же развил бурную деятельность. Занял денег, чтобы выпустить альбом псалмов. Он тут же стал хитом. В первый же год Рори заработал более пятидесяти тысяч долларов. Доран переехал в Нашвилл и наладил контакты в музыкальном мире. Джанель он взял с собой и назначил административным помощником в свою новую музыкальную компанию. Во второй год заработки Рори превысили сто тысяч, главным образом благодаря синглу со старинной религиозной балладой, которую Джанель отрыла в пластинках Дорана. В творческом плане Доран был полный ноль. Сам он никогда бы не смог оценить балладу по достоинству.

Доран и Джанель жили вместе, но видела она его редко. Он ездил то в Голливуд на переговоры о съемке музыкального фильма, то в Нью-Йорк, чтобы заключить эксклюзивный контракт с одной из крупнейших звукозаписывающих компаний. Он не сомневался, что скоро они все станут миллионерами. А потом грянула катастрофа. Рори простудился и потерял голос. Доран отвез мальчика в Нью-Йорк к лучшему специалисту. Рори специалист вылечил, но мимоходом сказал Дорану: «Вы знаете, когда у него начнется пубертатный период, голос может измениться».

Об этом Доран как-то не думал. Может, потому, что Рори был крупным для своего возраста мальчиком. Может, из-за наивности Рори. Отец и мать, как два цербера, ограждали его от девочек. Он любил музыку и ничем, кроме нее, не интересовался. Доран пришел в ужас. Богатство уплывало у него из рук. Он-то строил грандиозные планы, которые могли принести ему миллионы. Теперь эти планы рушились у него на глазах. На кону стояли миллионы долларов. Миллионы!

Вот тут Дорана осенило. Он проконсультировался с врачами. И когда все сложилось, посвятил Джанель в свой план. Она пришла в ужас.

— Ты просто сукин сын. — Она чуть не плакала.

Доран не мог понять ее реакции.

— Послушай, католическая церковь проделывала это на протяжении веков.

— Они делали это ради Господа, — указала Джанель, — а не золотого альбома.

Доран покачал головой.

— Пожалуйста, не отвлекайся. Я должен убедить и мальчишку, и его отца с матерью. Тяжелый, между прочим, труд.

Джанель рассмеялась.

— Ты действительно псих. Я тебе помогать не буду, а если бы и стала, ты никого из них не убедишь.

Доран усмехнулся.

— Ключевая фигура — отец. Я думаю, что ты могла бы расположить его к себе. Подготовить к разговору со мной.

Джанель бросила в него тяжелую пепельницу. Разбила ему губу, отколола кусочек зуба. Доран не разозлился. Лишь покачал головой, удивляясь ее добропорядочности.

Джанель могла бы уйти от него, но ее одолело любопытство. Она хотела посмотреть, удастся ли Дорану добиться своего.

Доран, надо отметить, прекрасно разбирался в людях и пришел к правильному выводу, что прежде всего надо уговорить мистера Горацио Баскомба. А уж потом, с его помощью, жену и сына. Опять же, отец в этой ситуации лишался очень многого. Ни тебе поездок по стране, ни смазливых девочек, ни экзотических блюд. Только Нашвилл и старуха-жена. Так что потеря голоса Рори сильнее всего била по нему.

Доран хорошо подготовился к разговору. Сначала подсунул мистеру Баскомбу симпатичную певичку из ночного клуба. На следующий вечер угостил отменным обедом. И за сигарой рассказал, какой ему видится карьера Рори. Мюзикл на Бродвее, альбом с песнями, написанными для него знаменитыми братьями Дин. Потом главная роль в фильме, который мог превратить Рори во второго Элвиса Пресли. А родителям останется только считать денежки. Баскомб разве что не мурлыкал от удовольствия. Он уже видел себя миллионером. Вот тут Доран и нанес удар:

— Есть только одна загвоздка. Врачи говорят, что его голос может измениться. Он входит в пубертатный период.

Баскомб чуть занервничал:

— Его голос станет более низким. Может, оно и к лучшему.

Доран покачал головой:

— Суперзвездой его делает высокий чистый голос. Конечно, изменение может пойти на пользу. Но ему потребуется пять лет, чтобы натренировать голос и создать себе новый имидж. Причем нет гарантий, что он сумеет пробиться наверх. Это сейчас, с его нынешним голосом, я могу заключать любые контракты.

— Ну, может, голос и не изменится, — неуверенно заметил Баскомб.

— Может, и не изменится, — согласился Доран и перевел разговор на другую тему.

Двумя днями позже Баскомб пришел к ним домой. Джанель открыла ему дверь, налила ему виски. Он оглядел ее с ног до головы, но она его проигнорировала. И вышла из комнаты, как только он и Доран начали разговор.

Тем же вечером, после любовных утех, Джанель спросила Дорана:

— И как обстоят дела с твоим мерзким планом?

Доран улыбнулся. Он знал, что Джанель презирает его за то, что он собирался сделать, но она по-прежнему спала в его постели и ни в чем ему не отказывала. Как и Рори, Джанель не знала себе цены. Дорана это устраивало. Он любил платить минимум, получая по максимуму.

— Старый говнюк у меня на крючке, — ответил он. — Теперь займемся мамашей и мальчишкой.

Доран, полагавший себя величайшим коммивояжером к востоку от Скалистых гор, не сомневался, что именно его выдающиеся способности обеспечили нужный результат. Но в действительности ему просто повезло. Мистер Баскомб хорошо помнил о тяготах жизни, с которыми он сталкивался до того, как у сына прорезался голос. Он не хотел отказываться от золотой мечты и возвращаться к тяжелой работе. В общем, его резоны не отличались оригинальностью. И действительно, повезло Дорану только с матерью.

Миссис Баскомб, блиставшая красотой в маленьком южном городке, вышла замуж за мистера Баскомба, сраженная его умением играть на рояле и галантностью. С годами, по мере того как увядала ее красота, она становилась все более набожной. Отворачиваясь от уже нелюбимого мужа, она раскрывала объятия Иисусу. И божественный голос сына она стала воспринимать, как свой дар любви Спасителю. На этом и сыграл Доран. С миссис Баскомб он говорил в присутствии Джанель, понимая, что эта набожная дама может занервничать, обсуждая столь деликатный вопрос наедине с мужчиной.

Доран разливался соловьем. В грядущие годы, вещал он, миллионы людей во всем мире будут слышать, как ее сын Рори восславляет Иисуса. В католических странах, в мусульманских, в Израиле, в городах Африки. Ее сын станет самым влиятельным евангелистом со времен Лютера. Превзойдет Билли Грэхэма, превзойдет Орала Робертса — двух живущих на земле святых, миссис Баскомб. И ее сын будет спасен от самого низменного из грехов. Такова воля божья, двух мнений тут быть не могло.

Джанель наблюдала за ними. Виртуозность Дорана впечатляла. Ему потребовался час, чтобы окончательно перетащить мать на свою сторону.

— Миссис Баскомб, я знаю, что вы готовы на такую жертву ради Иисуса. Но главная проблема — ваш сын. Он еще мальчик, а вы лучше меня знаете, какие они упрямцы.

Миссис Баскомб мрачно усмехнулась.

— Да, я знаю, — коротко глянула она на Джанель. — Но мой Рори хороший мальчик. Он сделает все, что я скажу.

Доран облегченно выдохнул:

— Я знал, что могу рассчитывать на вас.

— Я делаю это ради Иисуса, — ответствовала миссис Баскомб. — Но я бы хотела, чтобы мы заключили новый контракт. Я хочу пятнадцать процентов из ваших тридцати и должность соменеджера. — Она помолчала. — Моему мужу незачем знать об этом.

Доран вздохнул.

— Чего только не сделаешь ради Иисуса. Надеюсь, вы сможете уговорить мальчика.

* * *

Миссис Баскомб смогла. Никто не узнал как. Всех все устраивало, за исключением Джанель. Она пришла в такой ужас, что отказалась спать с Дораном, и он уже подумывал о том, как избавиться от нее. Осталось решить еще одну проблему: найти хирурга, который отрежет яйца четырнадцатилетнему подростку. В этом и состоял главный элемент плана Дорана. То, что годилось для папы римского, вполне устраивало и его.

Карты спутала Джанель. Они все собрались в квартире Дорана. Доран как раз пытался уломать миссис Баскомб отказаться от пятнадцати процентов прибыли, поэтому не отреагировал, когда Джанель встала, взяла Рори за руку и повела в спальню.

Но миссис Баскомб забеспокоилась:

— Куда вы ведете моего мальчика?

Джанель ослепительно улыбнулась:

— Мы сейчас вернемся. Я хочу ему кое-что показать.

В спальне она заперла дверь. Подвела Рори к кровати, расстегнула ремень, сдернула брюки и трусы. Сунула одну его руку себе между ног, а голову — между уже обнаженных грудей.

Они управились за три минуты, а потом мальчик удивил Джанель. Надел брюки, забыв про трусы. Повернул ключ в замке, распахнул дверь, выбежал в гостиную. Первым ударом разбил Дорану губу и молотил кулаками, пока отец не оттащил его.

* * *

Джанель улыбнулась.

— Доран по-прежнему ненавидит меня, хотя прошло шесть лет. Я лишила его миллионов.

Заулыбался и я.

— А что произошло в суде?

Джанель пожала плечами.

— Мы попали к хорошему судье. Он побеседовал со мной и мальчиком, а потом снял с меня все обвинения. Предупредил Дорана и родителей, что их действия противоправны, и предложил всем держать язык за зубами.

Я обдумал ее слова.

— И что он сказал тебе?

Джанель вновь улыбнулась.

— Он сказал, что, будь он на тридцать лет моложе, он отдал бы все ради того, чтобы я стала его девушкой.

Я вздохнул.

— Складно у тебя все получается. А теперь я хочу услышать от тебя честный ответ. Клянешься?

— Клянусь.

Я выдержал театральную паузу, не сводя с нее глаз.

— Тебе понравилось трахать четырнадцатилетнего мальчишку?

— Более чем, — без запинки ответила Джанель.

— Понятно.

Задумавшись, я нахмурился. Джанель расхохоталась. Ей нравилось, когда я пытался смоделировать ее ощущения.

— Давай поглядим. Курчавые волосы, крепкое телосложение. Великолепная кожа, без единого прыщика. Длинные ресницы, девственность мальчика из церковного хора. Однако… — Я помолчал. — Скажи мне правду. Ты, конечно, возмущалась планами Дорана, но в глубине души знала, что это твой единственный шанс потрахаться с четырнадцатилетним пареньком. Иначе ничего бы не вышло, как бы тебе этого ни хотелось. Этот подросток с самого начала возбуждал тебя. А тут ты могла одним выстрелом убить двух зайцев. Спасти парня, трахнув его. Блестящий ход. Так?

— Нет, — обворожительно улыбаясь, ответила Джанель.

Я вновь вздохнул, рассмеялся.

— Ты такая лгунья, — но я знал, что проиграл. Она лишь хотела спасти мальчишку. А уж если при этом ей что-то и перепало, так по заслугам. На Юге все служат Иисусу — каждый по-своему.

И, господи, я еще сильнее влюбился в нее.

Глава 32

У Маломара выдался тяжелый день. Совещание с Мозесом Вартбергом и Джеффом Уэгоном затянулось. Маломар сражался за свой фильм, который хотел поставить по роману Мерлина. Вартберг и Уэгон возненавидели его, как только познакомились с первым вариантом сценария. И все время давили на Маломара. Хотели выхолостить сценарий, добавить действия, смазать характеры. Маломар был тверд, как скала.

— Это хороший сценарий. И не забывайте, что это первый вариант.

— Тебе нет нужды напоминать нам об этом, — ответил Вартберг. — Мы и так знаем. И соответственно оцениваем его.

— Вы знаете, что меня интересует ваше мнение, — холодно продолжил Маломар. — Но все, что вы говорили, представляется мне не имеющим отношения к делу.

Уэгон обаятельно улыбнулся.

— Маломар, ты же понимаешь, что мы в тебя верим. Поэтому и подписали с тобой контракт. Конечно же, ты осуществляешь полный контроль над фильмами, которые снимаются на твоей киностудии. Но мы разрешили тебе увеличить бюджет на миллион долларов. Это дает нам моральное право принять участие в разработке окончательной концепции фильма.

— Этот бюджет с самого начала был нереальным, и мы все это признавали, — напомнил Маломар.

— Ты помнишь, — подал голос Вартберг, — что во всех наших контрактах есть пункт, согласно которому при превышении бюджета ты начинаешь терять проценты от прибыли? Ты готов пойти на такой риск?

— Господи, — воскликнул Маломар, — я не верю, что вы вспомните об этом пункте, если фильм принесет кучу денег.

Вартберг хищно улыбнулся.

— Может, и не вспомним, но кто знает. Мы будем держать этот камень за пазухой, если ты будешь настаивать на своем варианте фильма.

Маломар пожал плечами.

— Я готов рискнуть. И если это все, что вы хотели мне сказать, позвольте откланяться. Мне пора в монтажную.

Маломар чувствовал, что выжат как лимон. Подумал о том, чтобы поехать домой и прилечь, но отказался от этой мысли: слишком много работы. Ему хотелось провести в монтажной как минимум пять часов. Вновь начало прихватывать сердце. Эти мерзавцы решили меня убить, вдруг дошло до него. Он понял, что после его инфаркта Вартберг и Уэгон заметно осмелели, спорили с ним куда напористее, решительнее требовали снижения расходов.

Он вздохнул. Сколько же ему приходится брать на себя! А этому гребаному Мерлину хватает совести честить продюсеров и Голливуд и утверждать, что творчества в их работе — ноль. Он вот рискует жизнью, защищая мерлиновскую концепцию фильма. У него возникло желание вызвать Мерлина на арену, чтобы тот сам сразился с Вартбергом и Уэгоном. Но он знал, что Мерлин просто встанет и уйдет. Мерлин не был таким фанатом кино, как Маломар. Не любил фильмы, не понимал, что такое фильм, какое воздействие он может оказать на человека.

К черту все это, решил Маломар. Он сделает фильм, как считает нужным, хороший фильм, Мерлин будет счастлив, а когда фильм принесет большую прибыль, студия будет счастлива. Если же они попытаются срезать его проценты из-за перерасхода средств, он всегда сможет снимать фильмы в другом месте.

Лимузин остановился, и Маломар, как обычно, почувствовал душевный подъем. Его переполняла радость творца, который с минуты на минуту приступит к созданию прекрасного.

В монтажной он проработал семь часов, и к дому лимузин подвез его за несколько минут до полуночи. Он так устал, что сразу улегся в постель. Боли в груди вернулись, начали отдавать в спину, но вскоре ушли. Он лежал неподвижно, пытаясь уснуть. Чувство удовлетворенности разливалось по его телу. Он хорошо поработал. Отбился от акул и смонтировал немалую часть фильма.

Маломар любил сидеть в монтажной с редакторами и режиссером. Любил сидеть в темноте и указывать, кто должен остаться, а кто — уйти. Как господь бог, он вдыхал в них некое подобие души. Если образ ему нравился, он добавлял ему красоты, указывая редактору, что нос должен быть не таким костистым, рот — не таким злым. Он мог особой подсветкой подчеркнуть красоту глаз героини, сделать ее движения более грациозными. «Хорошие» образы он никогда не отправлял в небытие, на пол.

И он пристально следил за злодеями. Того ли цвета у них галстук? Подчеркивает ли покрой костюма их злодейство? Не слишком ли много доверия вызывает их улыбка? Не слишком ли благородные у них лица? Если что-то ему не нравилось, тут же вносил нужные изменения. Но прежде всего он следил за тем, чтобы они не были скучны. Злодей просто обязан быть интересным человеком. Сидя в монтажной, Маломар зорко следил, чтобы кадры складывались в стройную картинку. Мир, который он создавал, подчинялся жесткой логике, и, заканчивая процесс его создания, он обычно оставался доволен своим творением.

Маломар создал сотни таких миров. Они навсегда запечатлелись в его сознании, как, должно быть, бесчисленные галактики запечатлелись в сознании творца. Однако, покидая темную монтажную, он сам попадал в мир, созданный богом, который, казалось, не признавал законов логики.

За последние годы Маломар перенес три микроинфаркта. От переутомления, говорил его личный врач. Но Маломар всегда чувствовал, что бог злится на него за монтажную. Уж он-то, Маломар, не должен лежать в постели с инфарктом. Кто будет присматривать за созданием новых миров? И он, как мог, заботился о своем здоровье. Придерживался предписанной диеты. Занимался физическими упражнениями. Пил мало. Совокуплялся регулярно, но без излишеств. К наркотикам не прикасался. Выглядел молодым, красивым, настоящим героем. И старался вести себя хорошо, насколько это возможно в мире, режиссером которого являлся бог. В монтажной Маломара такой персонаж, как Маломар, никогда бы не умер от инфаркта. Продюсер потребовал бы переписать сценарий. Он дал бы команду режиссеру и актерам спасти его. Такого человека нельзя отправлять в небытие.

Но Маломар не мог командовать болями в груди. Они ему не подчинялись. И часто глубокой ночью в огромном особняке кидал в рот таблетки. А потом лежал, скованный страхом. Если ему становилось совсем плохо, звонил своему врачу. Тот приезжал и проводил с ним остаток ночи, осматривал, успокаивал, держал за руку до рассвета. Доктор никогда ему не отказывал, потому что Маломар написал сценарий его жизни. Маломар знакомил его с красавицами-актрисами, и доктор становился их личным врачом, а иногда и любовником. Когда Маломар вел более активную сексуальную жизнь, до первого инфаркта, когда в его доме толкались старлетки и манекенщицы, доктор частенько с ним обедал, а потом они оба угощались женщинами, только и ждущими команды раздвинуть ноги.

И этой ночью, не в силах заснуть, Маломар позвонил врачу. Тот приехал, осмотрел Маломара, успокоил, сказав, что боли обязательно пройдут. Никакой опасности решительно нет. Ему надо спать. Врач принес воды, чтобы Маломар запил таблетки от стенокардии и транквилизаторы. Потом послушал сердце стетоскопом. Заверил, что оно целехонько, а не разваливается на куски, как казалось Маломару. И через несколько часов, когда его самочувствие заметно улучшилось, Маломар отпустил врача домой. А сам заснул.

Ему снился сон. Очень яркий сон. Он в помещении железнодорожной станции. Покупает билет. Невысокого роста коренастый мужчина отталкивает его в сторону и требует, чтобы билет продали ему. Невысокий мужчина с огромной головой карлика кричит на Маломара. Маломар отходит в сторону. Не мешает мужчине купить билет. Говорит: «Послушайте, если вы так спешите, покупайте билет. Я-то никуда не тороплюсь». Мужчина начинает расти, черты его лица изменяются, голова становится более пропорциональной. Внезапно он превращается в известного киноактера достаточно далекого прошлого. Он говорит Маломару: «Как вас зовут? Я что-нибудь для вас сделаю». Он благоволит к Маломару. Маломар это чувствует. А кассир в железнодорожной кассе с благоговением обслуживает киногероя.

Маломар проснулся в темноте огромной спальни. Поле зрения резко сузилось, он видел только полосу света в зазоре между дверным косяком и приоткрытой дверью в ванную. На мгновение подумал, что он в монтажной, потом вспомнил, что ему только что снился сон. И в то же мгновение сердце его галопом рванулось из тела. Резкие импульсы боли пронзили мозг. Он сел, мгновенно покрывшись потом. Сердце куда-то неслось, не разбирая дороги. Маломар откинулся на спину, его глаза закрылись, на экране, который был его жизнью, померк свет. До ушей Маломара донесся скрип целлулоида под сталью ножа, и он умер.

Глава 33

О смерти Маломара мне сообщил мой агент Доран Радд. Как и о большом совещании по фильму, назначенном в «Три-калчур студиоз» на следующий день. Мое присутствие было необходимо, и Радд собирался встретить меня у самолета.

Из аэропорта Кеннеди я позвонил Джанель, но пообщался только с автоответчиком, говорившим с французским акцентом. Я известил ее о своем неожиданном приезде и повесил трубку.

Смерть Маломара потрясла меня. За месяцы совместной работы я проникся к нему уважением. Он не предлагал ничего лишнего, зато сразу выхватывал это самое лишнее как в сценарии, так и в эпизодах фильма. Он учил меня, показывая фильмы, объясняя, почему та или иная сцена не срабатывает, указывая актеров, которые могли проявить свой талант даже в неудачной роли. Мы много спорили. Он говорил мне, что мой литературный снобизм — средство самозащиты, что я недостаточно внимательно смотрю фильмы. Он даже предлагал обучить меня режиссерскому мастерству, но я отказался. Он захотел узнать почему.

— Послушай, — ответил я, — даже стоя навытяжку, никого не трогая, человек является орудием судьбы. Этим мне ненавистна жизнь. А уж кинорежиссер самым непосредственным образом вмешивается в жизнь других людей. Подумай о тех актерах и актрисах, которым ты не даешь роль. О всех тех людях, которые должны выполнять твои указания. Деньгах, которые ты тратишь, судьбах, которыми ты распоряжаешься. Я всего лишь пишу книги, я никого не обижаю, только стараюсь помочь. Оставляя за людьми право принять мою помощь или отказаться от нее.

— Ты прав, — кивнул Маломар. — Тебе никогда не быть режиссером. Но я думаю, что ты порешь чушь. Никто не может быть таким пассивным.

Разумеется, он не грешил против истины. Просто я хотел контролировать личный мир, имеющий ко мне непосредственное отношение.

Но его смерть сильно огорчила меня. Я проникся к нему симпатией, хотя мы не так уж и хорошо знали друг друга. Тревожило меня и будущее фильма.

Доран Радд встретил меня в аэропорту. Сказал, что Джефф Уэгон будет продюсером фильма, а «Три-калчур» проглотила «Маломар студиоз». Он предупредил, что ситуация с фильмом сильно осложнилась. По пути много чего порассказал мне о «Три-калчур», Мозесе Вартберге, его жене Белле и Джеффе Уэгоне. Начал с того, что «Три-калчур» не самая влиятельная студия Голливуда, но вызывающая наибольшую ненависть остальных. В узких кругах ее называли «Три-валчур[16] студиоз». Вартберга полагали акулой, а трех вице-президентов — шакалами. Я не преминул сказать Дорану, что тут какая-то путаница: если Вартберг — акула, то каждый из ви-пи — рыба-лоцман. Я, конечно, шутил, но мой агент меня не слушал.

— Жаль, что ты без галстука, — вздохнул он.

Я взглянул на него. Кожаный пиджак, водолазка. Доран пожал плечами.

— Мозес Вартберг мог бы стать семитским Гитлером. Только действовал бы чуть иначе. Всех взрослых христиан отправил бы в газовые камеры, зато для их детей учредил бы колледжские стипендии.

Удобно устроившись на сиденье дорановского «Мерседеса», я едва слушал его болтовню. Он говорил, что предстоит большая драка. Что Уэгон сам будет продюсировать фильм, а Вартберг проявляет к нему особый интерес. Что своими придирками они сжили Маломара со света. Я полагал, что это типичные голливудские сплетни. Суть всего монолога Дорана укладывалась в одну фразу: судьба фильма решалась сегодня. И по пути из аэропорта до студии я попытался вспомнить все, что знал о Мозесе Вартберге и Джеффе Уэгоне.

* * *

Джефф Уэгон начинал на телевидении. Сначала делал не пойми что, потом каким-то образом стал продюсировать телефильмы. Сделал их штук сто. Искусством в них и не пахло. Его не жаловали ни критики, ни коллеги, ни актеры.

Типичный фильм Джеффа Уэгона ломился от постаревших звезд, которые соглашались работать за любые деньги. Талантливый человек сразу видел, что фильм этот никудышный. Режиссеров тоже подбирал Уэгон. Обычно брал тех, за кем тянулся шлейф неудач, чтобы без труда выкручивать им руки и заставлять выполнять все его указания. И пусть фильмы получались ужасные, они все окупались, а некоторые даже приносили прибыль, потому что в основе лежал хороший сценарий. Обычно фильм делался в расчете на определенную аудиторию, а уж за расходами Джефф следил, как разъяренный бульдог. Контракты он составлял так ловко, что в случае успеха фильма практически вся съемочная группа получала меньший процент прибыли. Впрочем, такое бывало крайне редко. Но Мозес Вартберг говорил, что Джефф Уэгон всегда выдает классные идеи. Не знал только, где тот эти идеи брал.

В молодые годы Джефф Уэгон перетрахал чуть ли не всех старлеток, стремившихся попасть на съемочную площадку «Три-калчур». Если они шли ему навстречу, он устраивал их в телефильмы на роль официантки или регистратора. При удачном раскладе они могли попасть в сериал, съемки которого затягивались на год. Начав продюсировать кинофильмы, он уже не мог делать такие подарки. При трехмиллионном бюджете партнершам по постели роли, даже маленькие, раздавать накладно. Поэтому он лишь приглашал их на кинопробы, обещал помочь, но твердых гарантий не давал. Разумеется, некоторых природа не обделила талантом, поэтому они успешно проходили кинопробы и получали роль. Кто-то со временем выбился в звезды. И все испытывали к нему чувство благодарности. В стране эмпидов Джефф Уэгон чувствовал себя как рыба в воде.

Но однажды из лесов Северного Орегона появилась дивная красавица восемнадцати лет. Все было при ней. Бесподобное лицо, стройная фигура, яростный темперамент, даже талант. Но камера отказывалась передать все это великолепие на экран. Ее красота не ложилась на пленку.

К тому же она была немного не в себе. Выросла в мире лесорубов и охотников. Могла освежевать лося и сразиться с гризли. С неохотой позволяла Джеффу Уэгону трахать ее раз в месяц, только уступив настойчивым уговорам агента. Но она приехала из тех мест, где люди держат слово, а потому ожидала, что Уэгон, как и обещал, даст ей роль. Когда этого не произошло, она улеглась в кровать Уэгона, прихватив с собой нож для свежевания лосиных туш, и в самый критический момент вонзила его в одно из яиц Уэгона.

В общем-то, все закончилось благополучно. От правого яйца она отхватила совсем ничего, и все сошлись на том, что таким большим яйцам, как у Уэгона, потеря маленького кусочка не повредит. Джефф Уэгон попытался замять инцидент, не предъявив девушке никаких обвинений. Но история выплыла наружу. Красавицу отправили обратно в Орегон, снабдив суммой, достаточной для покупки бревенчатого дома и охотничьего ружья. А Джефф Уэгон хорошо усвоил полученный урок. Перестал соблазнять старлеток и принялся за писателей, воруя у них идеи. Бизнес этот оказался куда более прибыльным и менее опасным. Писатели с ножом на него не бросались.

Соблазнял он их, угощая дорогими ленчами. Предлагая выгодную работу. К примеру, переписать сценарий, получив за это пару тысяч долларов. Потом переводил разговор на идеи для новых романов или сценариев. Внимательно их выслушивал. А потом перехватывал идеи, отдавая местным борзописцам, менял персонажи, но всегда оставлял основную линию. Ему доставляло удовольствие снимать с писателей сливки, ничего не давая взамен. А поскольку писатели редко осознавали материальную ценность той или иной идеи, они не протестовали. Не то что эти шлюхи, которые сначала ложились под него, а потом начинали требовать луну с неба.

Тревогу забили агенты и запретили своим клиентам-писателям ходить на ленч с Джеффом Уэгоном. Но, кроме признанных мастеров, хватало начинающих честолюбивых писателей, которые со всей страны съезжались в Голливуд, чтобы отхватить свой кусок пирога и стать богатыми и знаменитыми. Что же, Джефф Уэгон умел запудрить им мозги, приоткрыть дверь в мир радужных перспектив, а потом захлопнуть ее перед самым их носом.

Однажды, прилетев в Вегас, я сказал Калли, что его методы в обирании клиентов не слишком отличаются от методов Уэгона. Калли со мной не согласился.

— Послушай, я и Вегас нацеливаемся на твои денежки, это так. Но Голливуду нужен ты весь, с потрохами.

Он не знал, что «Три-калчур студиоз» только что приобрела одно из самых крупных казино Вегаса.

Мозес Вартберг был совсем другим человеком. В один из моих первых приездов в Голливуд меня привезли в «Три-калчур студиоз», чтобы я засвидетельствовал почтение президенту компании.

Наша встреча заняла не больше минуты. Я сразу понял, кто он такой. Было в нем что-то от акулы. В этом он ничем не отличался от больших военачальников, владельцев казино, очень красивых и очень богатых женщин и боссов мафии. От окружавшей его ауры могущества веяло ледяным холодом, полным отсутствием жалости и сострадания. Как и все эти люди, Мозес Вартберг сидел на игле наркотика власти. Власти, которой он давно уже добился и вовсю использовал ради собственного блага.

Вечером, когда я рассказал Джанель, что ездил в «Три-калчур студиоз» и встречался с Вартбергом, она небрежно бросила:

— Старина Мозес. Я знаю Мозеса. — И с вызовом посмотрела на меня. Конечно же, я клюнул.

— Понятно. Расскажи, как ты познакомилась с Мозесом.

Для этого Джанель пришлось вылезти из кровати.

— Я провела в городе почти два года, практически ничего не добилась, но однажды меня пригласили на вечеринку, где могли быть большие шишки. Мне, как старлетке, представлялся шанс завести нужные контакты. Таких, как я, на вечеринке собралось с десяток. Мы ходили среди гостей, надеясь, что кто-нибудь из влиятельных продюсеров обратит на нас внимание. Мне в тот вечер повезло. Ко мне подошел Мозес Вартберг, являя собой само обаяние. Я не могла понять, как люди могли рассказывать о нем всякие гадости. Помнится, подошла его жена, хотела его увести, но он не обратил на нее ни малейшего внимания. Продолжал говорить со мной, я же была в тот вечер в ударе, очаровывала его, как могла, и в результате получила приглашение следующим вечером пообедать с ним у него дома. Утром я позвонила моим подругам, чтобы поделиться с ними новостью. Они меня поздравили и в один голос сказали, что я должна ему дать. Я ответила, что, разумеется, не дам, в особенности при первом же свидании. Я полагала, что он проникнется ко мне уважением, если какое-то время я не подпущу его к себе.

— Это действенный метод, — заметил я.

— Я знаю, — кивнула Джанель. — С тобой он сработал, но тогда я просто не могла поступить иначе. Я не ложилась в одну кровать с мужчиной до того, как он начинал мне нравиться. Я не ложилась в одну кровать с мужчиной только потому, что он мог что-то для меня сделать. Я поделилась своими мыслями с моими подругами, и они все как одна заявили, что я чокнутая. Если ты действительно приглянулась Мозесу Вартбергу, сказали они, тебе откроется прямой путь в звезды. И весь день добродетель боролась во мне с необходимостью согрешить.

— Чем закончилась борьба?

Джанель картинно вскинула руки.

— В пять часов пополудни я приняла историческое решение. Убедила себя, что ради карьеры готова отдаться мужчине, к которому не питала никаких чувств. Я очень гордилась тем, что мне достало духа принять решение, какие обычно принимают мужчины. — На мгновение она вышла из роли. — Ради того чтобы добиться своей цели в бизнесе, они готовы на все, готовы снести любое унижение. Это тоже бизнес?

— Полагаю, что да.

— Тебе не приходилось этого делать?

— Нет.

— Ты никогда не делал ничего такого, чтобы способствовать публикации твоих книг, чтобы агент, или издатель, или рецензент более благосклонно отнеслись к твоей работе?

— Нет.

— Ты о себе высокого мнения, не так ли? — продолжила Джанет. — У меня и раньше были романы с женатиками, и я заметила, что все они хотят ходить в большой белой ковбойской шляпе.

— И что сие означает?

— Они хотят проявлять благородство по отношению и к женам, и к любовницам. Произвести наилучшее впечатление, чтобы ни первые, ни вторые не могли их ни в чем обвинить. Ты ведешь себя именно так.

Я на минуту задумался. Пожалуй, даже понял, о чем она толкует.

— Хорошо. И что из этого?

— Что из этого? — переспросила Джанель. — Ты говоришь мне, что любишь меня, но возвращаешься к своей жене. Женатик не должен говорить другой женщине, что любит ее, если только он не собирается уйти от жены.

— Это романтическая чушь, — ответствовал я.

В ее глазах сверкнула ярость.

— Если бы я пришла в твой дом и сказала твоей жене, что ты любишь меня, ты бы стал это отрицать?

Я рассмеялся. Рассмеялся искренне, от души. Приложил руку к груди.

— Повтори.

— Ты бы утверждал обратное?

— Будь уверена.

Она сверлила меня взглядом, а потом начала смеяться.

— С тобой я возвращалась в прошлое, но больше этого не будет.

И вновь я ее понял.

— Ладно. Так как прошла встреча с Вартбергом?

— Я долго отмокала в ванне с ароматическими маслами. Потом надушилась, надела лучший наряд и повезла себя на жертвенный алтарь. Мне открыли дверь, Мозес Вартберг встретил меня, мы посидели в гостиной, выпили, он расспрашивал о моей карьере. Мы проговорили часа полтора, и он очень тонко дал мне понять, что он многое сможет для меня сделать, если ночь пройдет так, как ему этого хочется. А у меня в голове почему-то вертелась мысль: этот сукин сын не собирается трахать меня, он даже не собирается меня накормить.

— Я тоже не кормлю тебя у себя, — заметил я.

Джанель долго смотрела на меня, прежде чем продолжить:

— А потом он сказал: «Обед подан наверху, в спальне. Вас не затруднит подняться на второй этаж?» На что я томным голосом красавицы-южанки ответила: «Нет. Признаться, я немного проголодалась». Вместе со мной он поднялся по лестнице, роскошной лестнице, как в кино, открыл дверь спальни. Потом закрыл ее за мной, оставшись снаружи, а я очутилась в спальне и увидела маленький столик, сервированный на двоих.

На ее лице отразилось недоумение юной наивной девушки.

— А Мозес?

— Говорю тебе, он остался за дверью. В коридоре.

— Он хотел, чтобы ты поела одна?

— Нет, — покачала головой Джанель. — Меня ждала миссис Белла Вартберг в тончайшей ночной рубашке.

— Господи Иисусе! — вырвалось у меня.

— Я же не знала, что мне придется трахаться с женщиной. Мне потребовалось восемь часов, чтобы уломать себя трахнуться с мужчиной, и вдруг выясняется, что речь идет о женщине. Я не была к этому готова.

Я признал, что такой поворот событий сюрприз и для меня.

— Я не знала, что и делать. Села за столик, миссис Вартберг положила на мою тарелку несколько сандвичей, налила чаю. А потом выпростала груди из-под ночной рубашки и спросила: «Тебе они нравятся, дорогая?»

«Очень милые», — ответила я.

Тут Джанель встретилась со мной взглядом и опустила голову.

— А дальше? — спросил я. — Что она сказала после того, как ты нашла ее груди очень милыми?

Глаза Джанель широко раскрылись.

— Белла Вартберг сказала мне: «Не хочешь ли пососать их, дорогая»? — С этими словами она плюхнулась на кровать рядом со мной.

Я выбежала из спальни. Кубарем скатилась по лестнице, стрелой вылетела из дома, и мне потребовалось два года, чтобы получить новую роль.

— В этом городе жестокие нравы.

— Не в этом дело. Если бы я проговорила с моими подругами еще восемь часов, я бы решилась и на это. Всего-то делов — собраться с духом.

Я улыбнулся Джанель.

— Действительно, какая, собственно, разница?

* * *

«Мерседес» мчался по автостраде, а я пытался слушать Дорана.

— Старина Мозес — опасный человек, — говорил Доран. — Остерегайся его.

И мысли мои переключились на Мозеса.

Мозес Вартберг принадлежал к самым влиятельным людям Голливуда. Его «Три-калчур студиоз» отличало более устойчивое финансовое положение и самые плохие фильмы. В стране творчества Мозес Вартберг создал машину для печатания денег. Творческой жилки в нем не было вовсе. В этом сходились все.

Вартберг, невысокий толстячок, не придающий никакого внимания внешнему лоску, говорил мало, не выказывал абсолютно никаких эмоций и отдавал только то, что удавалось у него выцарапать. Добровольно он не расстался бы и с прошлогодним снегом. Чтобы взять, приходилось пробиваться сквозь него и когорту адвокатов студии. Ко всем он относился одинаково, исключений не делал. Обсчитывал продюсеров, звезд, сценаристов и режиссеров. Не благодарил за отличную режиссуру, великолепную игру, прекрасный сценарий. Сколько раз он платил хорошие деньги за дерьмо? Так чего переплачивать человеку, который отработал свои деньги?

Вартберг говорил о фильмах, как генералы — о войне. Обожал поговорки типа: «Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц». Когда актер напоминал ему о том, как они любили друг друга, и вопрошал, почему же студия обжулила его, Вартберг с холодной усмешкой отвечал: «Услышав слово „любовь“, я сразу же проверяю, на месте ли мой бумажник».

Его не волновало, что о нем думают, он гордился тем, что его обвиняют в отсутствии приличий. Он не рвался в число тех, чье слово считалось дороже денег. Он верил в подписанные контракты, а не в рукопожатия. Он не считал зазорным украсть у своего ближнего идею, сценарий, проценты с прибыли. Когда его в этом упрекали (обычно актеры, продюсеры предпочитали держать язык за зубами), Вартберг коротко отвечал: «Я — киношник» — тем же тоном, каким Бодлер на аналогичный упрек мог ответить: «Я — поэт».

Он использовал адвокатов, как бандит — оружие, использовал обаяние, как проститутка — секс. Он использовал благотворительность, как греки — троянского коня: поддерживал дом Уилла Роджерса для престарелых актеров, Израиль, миллионы голодающих Индии, арабских беженцев из Палестины. А вот к индивидуумам милосердия не проявлял.

Кинокомпания «Три-калчур студиоз» была убыточной, когда Мозес Вартберг встал у ее руля. И прежде всего он ужесточил расходы. Стал строго следить за сроками окончания съемок. Экономил на чем только можно. Никогда не ставил на новые идеи, пока они не проходили обкатку на других студиях. Но главное, отказался от затратных проектов.

Если другие студии пускали пузыри, снимая десятимиллионные фильмы, то «Три-калчур студиоз» ограничивалась тремя миллионами. Более того, если бюджет фильма превышал два миллиона, Мозес Вартберг или один из трех его вице-президентов контролировал работу над фильмом все двадцать четыре часа в сутки. Он выкручивал руки продюсерам, режиссерам, актерам, требуя уложиться в бюджет. Продюсер, который с этим справлялся, становился героем в глазах Вартберга. А то, что кассовые сборы едва покрывали расходы, никакого значения не имело. Если же расходы превышали установленную сумму, пусть даже фильм приносил «Три-калчур студиоз» двадцать миллионов прибыли и славу, Вартберг вводил в действие пункт контракта, снижающий процент прибыли, полагающийся продюсеру. Конечно, продюсер подавал судебный иск, но Вартберг держал на зарплате двадцать адвокатов, которым требовалась судебная практика. Так что обычно договаривались полюбовно. Особенно если продюсер, актер или сценарист хотел и дальше сотрудничать с «Три-калчур».

* * *

Все соглашались с тем, что в организации работы Вартбергу не было равных. Его три вице-президента возглавляли автономные комплексы и конкурировали друг с другом, добиваясь его благорасположения и надеясь стать его преемником. Все трое жили в домах-дворцах, получали большие премии и в пределах своей компетенции пользовались абсолютной властью. Отменить их решение мог только Вартберг. Все трое рыли носом землю, выискивая таланты, сценарии, придумывая выгодные проекты. При этом четко зная, что бюджет должен быть скромным, талант — управляемым, а всякая искра оригинальности гасилась до того, как они решались явиться со своим новом детищем в кабинет президента компании, расположенный на верхнем этаже административного корпуса «Три-калчур студиоз».

В сексуальном плане у Вартберга была безупречная репутация. Он не баловался со старлетками. Не заставлял продюсера или режиссера брать на главную роль свою фаворитку. Частично в силу своей аскетичности, низкого сексуального потенциала. Где-то потому, что чувство собственного достоинства не позволяло ему опускаться так низко. Но главная причина заключалась в том, что он тридцать лет тому назад женился на однокласснице и ни разу об этом не пожалел.

Они встретились в средней школе Бронкса, поженились, еще не достигнув и двадцати лет, и с тех пор не расставались.

Белла Вартберг очаровала Мозеса убийственным сочетанием огромной груди и удивительной скромности. Она носила толстые, бесформенные свитера, платья на два размера больше, но с тем же успехом могла прятать кусок радиоактивного урана в темной пещере. Каждый знал, что находится под этими свитерами, и оттого грудь Беллы возбуждала еще сильнее. Когда Мозес стал продюсером, Белла даже не знала, что это за профессия. За два года она родила двоих детей, собиралась и дальше рожать по одному каждый год, но Мозес поставил крест на ее планах. К тому времени он с головой ушел в работу, отдаваясь ей целиком, без остатка, да и располневшее тело и обвисшие груди жены более не возбуждали его. Не хотелось ему иметь дело с типичной образцовой еврейской женушкой. Он нанял Белле служанку и забыл про нее. Но ценил жену, которая показала себя отменной прачкой и домоправительницей. Утром его всегда ждала белая накрахмаленная, безукоризненно выглаженная рубашка. Белла держала под контролем его костюмы и цветастые галстуки, вовремя отдавая их в химчистку, не слишком часто, чтобы они не износились раньше положенного срока, но и не допуская, чтобы они потеряли вид. Однажды она завела кошку, которая любила устраиваться на диване. Как-то раз Мозес сел на этот диван, а поднявшись, обнаружил на брючине кошачью шерсть. Схватил кошку и швырнул об стену. Устроил Белле настоящую истерику. На следующий день кошки в доме не было.

Но власть магически перетекает по сообщающимся сосудам. Когда Мозес возглавил «Три-калчур студиоз», волшебная палочка коснулась и Беллы. Выросшие или много лет прожившие в Калифорнии жены других топ-менеджеров взяли ее в оборот. Модный парикмахер привел в порядок ее голову. Специалисты оздоровительного центра, который посещал весь цвет шоу-бизнеса, трудились над ее фигурой. От двухсот фунтов ее дородного тела осталось не больше ста десяти. Однако груди все равно были чрезмерно большими. Но хирург без труда превратил их в два розовых бутона. А заодно убрал лишнее с бедер и зада. Модельеры студии подготовили новый гардероб, идеально подходивший ее новому телу и статусу. Посмотрев на себя в зеркало, Белла Вартберг увидела не толстомясую еврейскую принцессу, а изящную сорокалетнюю экс-дебютантку, переполненную энергией. И поверила, что она прекрасна. Поэтому, когда молодой актер прикинулся, что влюблен в нее, она без раздумий пришла к нему в объятия.

Белла ответила ему искренней, страстной любовью. Поспешила в его маленькую грязную квартирку, где впервые в жизни ее качественно оттрахали. Молодой актер не знал устали, был до мозга костей предан выбранной профессии и так сжился с ролью, что едва не поверил в собственную влюбленность. Он даже подарил Белле браслет от Гаччи, который она хранила у себя как свидетельство своей первой страстной влюбленности. А потом он попросил ее посодействовать в получении роли в одном из фильмов «Три-калчур студиоз». Но его ждало жестокое разочарование: Белла прямо заявила ему, что не имеет никакого отношения к делам мужа. Они поссорились, и актер исчез из ее жизни. Белла скучала по нему, скучала по грязной квартирке, по рок-музыке, но еще в молодости ее отличало здравомыслие, которого с годами только прибавилось. И впоследствии она стала выбирать любовников с тщательностью комика, выбирающего шляпу.

С годами она стала большим специалистом по актерам, отдавая предпочтение талантливым. С ними ей было интереснее. Талант зачастую сочетался с умом. И она способствовала их карьере. Но никогда не обращалась непосредственно к мужу, понимая, что это будет ошибкой. Мозес Вартберг восседал на вершине Олимпа и не мог тратить время на такую мелочовку. Нет, Белла шла к одному из вице-президентов. Расхваливала талант актера, которого случайно увидела в маленьком любительском театре, ставящем Ибсена, настаивала на том, что лично она с актером незнакома, но не сомневается, что он окажется полезен студии. Вице-президент записывал имя, и актер обычно получал маленькую роль. Конечно же, об этом стало известно. А у Беллы Вартберг разыгрался аппетит. Она трахалась с кем угодно и где угодно, поэтому, когда она входила в кабинет одного из вице-президентов, тот беседовал с ней исключительно в присутствии секретаря.

Все трое ви-пи полагали, что Белла Вартберг может помочь им укрепить свое положение, или просто чувствовали, что хорошие отношения с женой босса уж во всяком случае не помешают. Особенно преуспел в этом Джефф Уэгон. Иной раз даже знакомил ее со специально подобранным молодым человеком. Когда мужчины Белле приелись, она переключилась на дорогие магазины для женщин на Родео, приглашала красивых старлеток в закрытые рестораны, скрываясь за зловещего вида огромными солнцезащитными очками.

Благодаря тесным отношениям с Беллой Джефф Уэгон считался фаворитом в гонке за место Мозеса Вартберга при уходе последнего на заслуженный отдых. Но как отреагировал бы Мозес Вартберг, узнав, что его жена Белла стала Мессалиной Беверли-Хиллз? Обозреватели колонок светской хроники не упускали случая упомянуть про похождения Беллы. Вартберг не мог оставаться в неведении. Слишком широкую они получили огласку.

Как обычно, Мозес Вартберг удивил всех. Абсолютно не реагируя. Лишь изредка он мстил любовнику и никогда — жене.

Первый раз это произошло, когда молодой парень, звезда рок-н-ролла, громогласно сообщив о своей победе, назвал Беллу Вартберг «шизанутой старой мандой». В устах звезды рок-н-ролла эти слова прозвучали как высший комплимент, тогда как Мозес Вартберг воспринял их как оскорбление. За альбом музыкант получал в десять раз больше, чем за характерную роль в фильме. Но уж больно ему хотелось полюбоваться собой на экране, обратить в явь мечту каждого американца. В день просмотра он пришел в зал в сопровождении целой свиты других музыкантов и подружек. Там же присутствовали все звезды «Три-калчур студиоз». И, естественно, все кинокритики.

Звезда рок-н-ролла смотрел, смотрел и смотрел на экран. Ждал, ждал и ждал. Но себя он так и не увидел. Эпизод, в котором он принимал участие, остался на полу монтажной.

Свой переход из продюсеров в руководители киностудии Мозес Вартберг отметил блестящим маневром. За долгие годы работы он заметил, какую ярость вызывают у киномагнатов те внимание и восторженный прием, которыми во время вручения наград Академии наслаждаются актеры, сценаристы, режиссеры и продюсеры. Их выводил из себя тот факт, что они как бы оставались ни при чем, а все заслуги за созданный ими фильм отходили наемным работникам. В стародавние времена Мозес Вартберг одним из первых поддержал учреждение премии Талберга[17] и вручение ее вместе с «Оскарами». Его стараниями в Положение о премии внесли пункт о том, что вручалась она не ежегодно и получали ее только те продюсеры, которые многие годы демонстрировали высочайший уровень своих работ. Понятное дело, что получить премию Талберга можно было только один раз. В результате многие продюсеры, чьи картины так и не удостоились «Оскара», но обладавшие немалым весом и влиянием в кинобизнесе, получали свою долю известности за счет премии Талберга. Однако руководители киностудий по-прежнему оставались обделенными. И тогда Вартберг предложил учредить Гуманистическую премию, которая вручалась бы за выдающийся вклад в дело процветания киноиндустрии и человечества. Два года тому назад этой премией наградили и Мозеса Вартберга, который и принял ее на глазах ста миллионов американских телезрителей. Награду вручал японский режиссер. По той простой причине, что у любого известного американского режиссера при вручении премии лицо перекосило бы от злобы (во всяком случае, Доран, рассказывая о награждении, меня в этом заверил).

В тот вечер, когда Мозес Вартберг получил премию, двое сценаристов от ярости слегли с сердечным приступом. Актриса выбросила телевизор из своего люкса на четвертом этаже отеля «Беверли-Уилшир». Трое режиссеров вышли из Академии. Но Мозес Вартберг остался лауреатом Гуманистической премии. Как метко выразился один сценарист, с тем же успехом заключенные концентрационного лагеря могли отдать свои голоса Гитлеру при определении самого популярного политика.

Именно Вартберг придумал эффективный способ укрощения разгорающейся кинозвезды. Он убеждал молодого актера или актрису купить роскошный особняк в Беверли-Хиллз, а потом тем приходилось сниматься в паршивых фильмах, чтобы расплачиваться по кредиту. Вартберг первым из киномагнатов начал налаживать контакты с Вашингтоном. Политиков развлекали красавицы-старлетки, их поездки и отпуска оплачивались из секретных фондов. Вартберг знал, как обернуть закон себе на пользу. Как с его помощью воровать и обсчитывать. Так, во всяком случае, утверждал Доран. Мне же казалось, что Вартберг — обычный американский бизнесмен.

Наряду с хитростью Вартберга его связи в Вашингтоне также способствовали укреплению позиций «Три-калчур студиоз».

Его враги распускали о нем множество грязных слухов, которые опровергались аскетизмом Вартберга. Говорили, что каждый месяц он летает в Париж, чтобы поразвлечься с малолетними проститутками. Говорили, что он обожает смотреть, как сексом занимаются другие. Что через специальное окошко он наблюдает за происходящим в спальне жены, когда та кувыркается в кровати со своими любовниками. Ни один из слухов не соответствовал действительности.

Впрочем, относительно ума и сильного характера Вартберга двух мнений быть не могло. В отличие от других киномагнатов, он не рвался под свет юпитеров, на экраны телевизоров, на страницы газет. За исключением одного случая: когда он получил Гуманистическую премию.

* * *

Доран въехал на автостоянку «Три-калчур студиоз». Киностудия впечатления не производила. Обычные бетонные коробки, словно в какой-то промышленной зоне. Места на специальной стоянке для нас не нашлось, поэтому пришлось парковаться в платной зоне. Шлагбаум поднимался автоматически, после того как в щель бросали четвертак.

Я подумал, что произошло это случайно, из-за ошибки секретаря, но Доран разъяснил мне, что это один из стандартных приемов Мозеса Вартберга, направленных на то, чтобы поставить писателя на место. Ни со звездами, ни с режиссерами такого не допускалось. Я рассмеялся, сказал Дорану, что он параноик, но, пожалуй, во мне начало закипать раздражение.

В главном здании охранник, узнав наши фамилии, позвонил в секретариат, чтобы удостовериться, что нас ждут. В холле появилась секретарь, и вместе с ней мы поднялись на верхний этаж.

Должен признать, обаяние Джеффа Уэгона произвело на меня впечатление. Я знал, что ему нельзя доверять, что он мошенник, но казалось, что другим он просто и быть не может. Никто же не удивляется, находя на тропическом острове несъедобный экзотический фрукт. Мы сели перед его столом, мой агент и я, и Уэгон попросил секретаря ни с кем его не соединять. Чтобы потрафить нам. Но, должно быть, не произнес тайного словечка, потому что за время нашего разговора как минимум трижды брал трубку.

С Уэгоном мы провели полчаса. Он рассказывал забавные истории, в том числе и о девушке из Орегона, которая полоснула его по яйцам. «Если бы она лучше справилась с этим делом, — сказал Уэгон, — то в последующие годы сэкономила бы мне немало денег и освободила от многих забот».

Наконец на столе Уэгона зажужжал зуммер, и он повел меня и Дорана в роскошный конференц-зал, который при необходимости служил съемочной площадкой.

За длинным столом для заседаний, оживленно беседуя, сидели Уго Келлино, Холинэн и Мозес Вартберг. Чуть в отдалении устроился мужчина средних лет с поседевшими курчавыми волосами. Уэгон представил его как режиссера фильма. Звали мужчину Саймон Беллфорд. Фамилию я узнал. Двадцать лет тому назад он снял отличный фильм о войне. А потом подписал долгосрочный контракт с «Три-калчур студиоз» и в точности выполнял указания Джеффа Уэгона.

Молодого мужчину, сидевшего рядом с ним, представили как Фрэнка Ричетти. Заостренные черты хитрого лица, одежда в стиле хиппи. Джанель мне не раз про таких рассказывала. Всегда расписывала в черных тонах. Возможно, для того, чтобы подбодрить меня. Я ясно видел, что перед таким, как Фрэнк Ричетти, не может устоять ни одна девушка. Его назначили исполнительным продюсером фильма.

Мозес Вартберг не стал тратить время на светскую болтовню. Сразу взял быка за рога.

— Мне не нравится сценарий, который оставил нам Маломар. — Его голос переполняла властность. — Этот подход нам не годится. «Три-калчур студиоз» такие фильмы не снимает. Маломар был гений, он смог бы поставить фильм по такому сценарию. Равного ему у нас нет.

— Я в этом не уверен, мистер Вартберг, — проворковал Фрэнк Ричетти. — У нас есть отличные режиссеры, — и ослепительно улыбнулся Саймону Беллфорду.

Вартберг холодно глянул на него. Я понял, что больше мы голоса Ричетти не услышим. А Беллфорд покраснел и отвернулся.

— В этот фильм мы закладываем большие деньги, — продолжил Вартберг. — Мы должны подстраховать наши инвестиции. Но мы и не хотим, чтобы критики набросились на нас, обвиняя в том, что мы загубили шедевр Маломара. Мы должны использовать его репутацию на благо фильма. Холинэн выпустит пресс-релиз, который мы все подпишем. В пресс-релизе будет сказано, что фильм будет именно таким, каким он виделся Маломару. Это будет фильм Маломара, монумент его величию, его финальный вклад в американский кинематограф.

Вартберг помолчал, а Холинэн тем временем роздал копии пресс-релиза. Прелестный заголовок, отметил я, с красно-черным логотипом «Три-калчур студиоз».

— Мозес, старина, — небрежно заметил Келлино, — хотелось бы отметить, что Мерлин и Саймон вместе со мной будут работать над новым сценарием.

— Хорошо, отметим, — кивнул Ватберг. — Но, Уго, позволь напомнить тебе, что на этот раз в режиссуру ты лезть не будешь. Мы об этом договорились.

— Конечно, конечно, — покивал Келлино.

Джефф Уэгон улыбнулся, откинулся на спинку стула.

— Пресс-релиз — это наша официальная позиция, но, Мерлин, я должен сказать тебе, что Маломар тяжело болел, когда работал с тобой над сценарием. Он ужасный. Мы должны его переписать, у меня есть несколько идей. Так что работа предстоит большая. А пока мы должны успокоить прессу. Ты согласен, Джек? — спросил он Холинэна.

Холинэн кивнул.

А Келлино очень искренне обратился ко мне:

— Я надеюсь, мы вместе поработаем над этим сценарием, чтобы создать настоящее произведение искусства, как и замысливал его Маломар.

— Нет, — ответил я, — я этого делать не буду. Я работал над сценарием с Маломаром и думаю, что сценарий отличный. Поэтому я не могу согласиться ни с изменениями, ни с переписыванием сценария и не буду подписывать никаких пресс-релизов.

Холинэн тут же принялся за меня:

— Мы понимаем твои чувства. Вы очень слаженно работали с Маломаром. Я одобряю твои слова, восхищаюсь тобой. Такая преданность в Голливуде большая редкость, но помни, ты получаешь процент от кассовых сборов. В твоих интересах сделать удачный фильм. Если ты не друг этому фильму, если ты ему враг, ты вынимаешь деньги из собственного кармана.

Я не мог не рассмеяться.

— Я друг этому фильму. Поэтому и не хочу переписывать сценарий. А враги — это вы.

— Ну и хрен с ним! — вырвалось у Келлино. — Пусть уходит. Обойдемся без него.

Впервые я взглянул Келлино в глаза и вспомнил, как его описывал Озано. Как обычно, одет был Келлино с иголочки: пошитый по фигуре костюм, великолепная рубашка, коричневые туфли из тончайшей кожи. Выглядел он великолепно, и у меня в памяти всплыло итальянское слово cafone. Его значение я узнал от Озано. «Cafone, — объяснил он, — это крестьянин, который обрел богатство и славу и теперь пытается стать своим в высшем обществе. Он все делает правильно. Обучился хорошим манерам, поставил речь, одевается как джентльмен. Но каким бы красивым ни был его наряд, как бы он за ним ни следил, сколько бы ни чистил, на его ботинке обязательно останется маленький кусочек говна».

Глядя на Келлино, я дивился тому, до чего точно подпадает он под это описание.

— Разберись, — бросил Вартберг Уэгону и вышел из конференц-зала. Не царское это дело — пререкаться с каким-то писателем. Он согласился участвовать в совещании лишь из уважения к Келлино.

— Мерлин — неотъемлемая часть этого проекта, Уго, — оборвал затягивающуюся паузу Уэгон. — Я уверен, что он присоединится к нам, когда все обдумает. Доран, почему бы нам не встретиться вновь через несколько дней?

— Конечно, — кивнул Доран. — Я позвоню.

Мы поднялись. Я протянул свой экземпляр пресс-релиза Келлино.

— У вас что-то на ботинке. Вот этим можно вытереть.

Когда мы выезжали с автостоянки, Доран сказал, что волноваться не о чем, что через неделю все утрясется, что Вартберг и Уэгон пойдут на компромисс: они не могут допустить, чтобы я стал врагом фильма. И вновь напомнил о том, что мне полагаются проценты с прибыли от кассовых сборов.

Я ответил, что мне на это наплевать, и попросил прибавить скорости. Я знал, что Джанель ждет меня в отеле, и мне не терпелось как можно быстрее свидеться с ней. Прикоснуться к ее телу, поцеловать ее губы, лечь рядом, послушать ее истории.

Я радовался тому, что у меня появился предлог задержаться в Лос-Анджелесе на неделю, пробыть с ней шесть или семь ночей. А фильм я уже сбросил со счетов. Я знал, что без Маломара это будет обычный образчик серости, которыми потчевала зрителей «Три-калчур студиоз». Остановив «Мерседес» у отеля «Беверли-Хиллз», Доран коснулся моего плеча:

— Подожди минуту. Я должен тебе кое-что сказать.

— Валяй, — в моем голосе слышались нотки нетерпения.

— Я давно собирался сказать тебе об этом, но думал, что, возможно, это не мое дело.

— Господи, о чем, собственно, речь? Я спешу.

Доран грустно улыбнулся.

— Да, я знаю. Тебя ждет Джанель, так? Вот о Джанель я и хочу поговорить.

— Слушай, — ответил я, — я знаю о ней все, и мне без разницы, что она делала и с кем была.

Доран выдержал короткую паузу.

— Ты знаешь эту девушку, Элис, у которой она живет?

— Да, очень милая девушка.

— И лесбиянка.

Я уже понял, что за этим последует.

— Понятно. И что?

— Как и Джанель.

— Ты хочешь сказать, что она лесбиянка?

— Скорее бисексуалка. Ей нравятся и мужчины, и женщины.

Я обдумал его слова, улыбнулся:

— Ни в ком не найти совершенства.

Вылез из «Мерседеса», поднялся в свой люкс, где меня ждала Джанель, и мы занялись любовью, прежде чем пошли ужинать. На этот раз я не просил ее рассказать какую-нибудь историю. Не упомянул о том, что узнал от Дорана. Не было необходимости. Я догадался об этом гораздо раньше и смирился. Все лучше, чем она трахалась бы с другими мужчинами.

КНИГА VI

Глава 34

За эти годы Калли Кросс просчитал все карты в «башмаке», и теперь удача не покидала его. Он действительно стал «Ксанаду-два», получил право распоряжаться не просто «карандашом», но «золотым карандашом». Он мог предложить дорогому гостю не просто стандартный набор НПН: номер — питание — напитки, но и оплатить ему авиабилет из любой точки земного шара и первоклассных девочек. Мог уничтожить его расписки. Имел право дарить фишки для игры звездам эстрады, которых приглашал отель «Ксанаду».

За эти годы Гронвелт все более превращался из босса в отца. Их дружба со временем только крепла. Плечом к плечу они сражались с ордами мошенников, шулеров, пиратов, которые стремились добраться до кассы «Ксанаду». Продажные крупье и дилеры, поддельные чеки, кредитки, удостоверения личности — с чем только не приходилось им сталкиваться в этой каждодневной, ни на секунду не прекращающейся борьбе.

За эти годы Калли завоевал уважение Гронвелта умением привлекать в отель новых клиентов. Он организовал в «Ксанаду» мировой чемпионат по триктраку. Он удерживал клиента, оставляющего за столами по миллиону долларов в год, даря ему на каждое Рождество по «Роллс-Ройсу». Отель списывал эти расходы на рекламу, с которой не брались налоги. А клиент радовался, получая автомобиль стоимостью в шестьдесят тысяч долларов, за который, с учетом налогов, ему самому пришлось бы заплатить сто восемьдесят тысяч, двадцать процентов от его годового проигрыша. Но самый блестящий номер Калли провернул с Чарльзом Хемзи. И потом Гронвелт частенько хвалился хитростью своего протеже.

Гронвелт сомневался в правильности решения Калли выкупить расписки Хемзи в других казино Вегаса по десять центов за доллар, но возражать не стал. И действительно, Хемзи приезжал в Вегас по шесть раз в год и играл только в «Ксанаду». Один раз ему фантастически повезло за столом для игры в кости, и он выиграл семьдесят тысяч долларов. Ими оплатил часть расписок, так что казино все равно осталось в плюсе. Но во всем блеске Калли проявил себя позже.

Однажды Чарли Хемзи упомянул о том, что его сын женится и свадьбу отпразднуют в Израиле. Калли порадовался за своего друга и настоял на том, что отель «Ксанаду» оплатит все расходы. Пообещал, что гостей доставят в Израиль на принадлежащем отелю самолете (еще одна идея Калли, позволившая сэкономить на расходах на авиабилеты) и оплатят им проживание в отелях, а также свадебный стол, оркестр и все прочее. При одном условии — в Израиль гости должны отправиться из Лас-Вегаса. Они слетались со всей страны, кто-то мог прилететь раньше, кто-то позже, но Калли заверил Хемзи, что никаких проблем не будет: в отеле «Ксанаду» до отлета в Израиль каждому найдется бесплатный номер.

Калли подсчитал, что затраты отеля составят порядка двухсот тысяч долларов. Он убедил Гронвелта, что они обязательно окупятся, а если и нет, то Чарльз Хемзи и его сын до конца своих дней останутся клиентами «Ксанаду». Расходы не просто окупились, но принесли колоссальную прибыль. Около сотни гостей слетелись в Вегас, и, прежде чем подняться на борт самолета, вылетающего в Израиль, они оставили в кассе казино миллион долларов.

* * *

Сегодня Калли собирался представить Гронвелту еще более выгодный план, реализация которого могла убедить Гронвелта и его партнеров назначить Калли генеральным менеджером отеля «Ксанаду». Эта официальная должность уступала только посту президента. Он ждал Фуммиро. В последние два визита Фуммиро расплачивался исключительно расписками: у него возникли проблемы с наличностью. Калли знал причину и нашел решение возникшей проблемы. Но знал он и другое: инициатива должна исходить от Фуммиро, иначе японец отклонит сделанное ему предложение. Этому научила его Дейзи.

Наконец Фуммиро прилетел в Вегас, поиграл на кабинетном рояле, съел суп за завтраком. Женщины его не интересовали. Он сосредоточился на игре, за три дня проиграл все наличные и выписал расписки на триста тысяч долларов. А перед отъездом вызвал в свой люкс Калли. Чувствовалось, что японец немного нервничает. Ему не хотелось потерять лицо. Он опасался, что Калли может подумать, будто он не хочет платить карточные долги. Поэтому принялся объяснять Калли, что в Токио денег у него сколько хочешь, что миллион долларов для него пустяк, но ему крайне сложно вывезти наличные из Японии, конвертировать йены в американские доллары.

— Понимаете, мистер Кросс, — подвел он итог, — если бы вы смогли прилететь в Японию, я бы с удовольствием заплатил вам в йенах, а потом, я уверен, вы сможете найти способ переправить деньги в Америку.

Калли поспешил заверить Фуммиро в том, что он пользуется абсолютным доверием менеджеров отеля.

— Мистер Фуммиро, в спешке нет никакой необходимости, мы откроем вам любую кредитную линию. Миллион долларов может подождать до вашего следующего приезда в Вегас. Нет проблем. Мы всегда рады вас видеть. Пожалуйста, не тревожьтесь понапрасну. Я полностью к вашим услугам. Если вам чего-то хочется, только скажите. Мы почитаем за честь одалживать вам деньги.

Напряженность, читаемая в глазах Фуммиро, исчезла. Он окончательно убедился, что имеет дело не с каким-то варваром, но с американцем, который не меньше японцев понимает значение вежливости.

— Мистер Кросс, а почему бы вам действительно не побывать у меня в гостях? В Японии мы прекрасно проведем время. Я отвезу вас к гейшам, вас будут угощать лучшими блюдами, лучшими напитками, к вашим услугам будут лучшие женщины. Я смогу хоть как-то компенсировать гостеприимство, с которым вы всякий раз встречаете меня. Заодно я смогу отдать вам миллион долларов, который задолжал отелю.

Калли знал, что в Японии действуют строгие законы, запрещающие вывоз йен из страны. Фуммиро подталкивал его на преступление. Кивнул он после короткой паузы, не забывая постоянно улыбаться.

— Я хочу попросить вас еще об одной услуге. Я абсолютно доверяю вам, поэтому и обращаюсь с такой просьбой. Наше правительство очень строго контролирует вывоз йен. Я бы хотел вывезти из страны часть своих денег. Раз уж вы согласились забрать миллион, принадлежащий отелю «Ксанаду», я надеюсь, что вы не сочтете за труд взять один миллион для меня и положить на депозит в кассе вашего отеля. И я буду вам очень признателен, если из этого миллиона пятьдесят тысяч вы возьмете себе.

Калли едва сдерживал торжествующую улыбку: этот «башмак» он просчитал точно.

— Мистер Фуммиро, — в голосе его звучала искренность, — я бы сделал это из уважения к нашей дружбе. Но, разумеется, я должен переговорить с мистером Гронвелтом.

— Разумеется, — кивнул Фуммиро. — Я тоже с ним поговорю.

Вернувшись к себе, Калли позвонил Гронвелту, но секретарь сказала, что Гронвелт занят и запретил соединять его с кем бы то ни было. Он попросил передать боссу, что дело срочное, и остался в кабинете. Телефон зазвонил через три часа. Гронвелт попросил его зайти.

Гронвелт сильно изменился за последние годы. Кожа напрочь выцвела, став мертвенно-белой. Черты лица заострились. Он очень быстро превратился в глубокого старика, и Калли знал, что девушки все реже и реже заглядывали в его люкс. Гронвелт все больше и больше времени уделял книгам, а текучку практически полностью переложил на Калли. Но каждый вечер по-прежнему обходил казино, проверяя столы, наблюдая за дилерами, крупье, питбоссами. Он сохранил способность подпитывать ставшее хрупким тело мощной энергией человеческой жадности и азарта.

Гронвелт уже оделся к выходу, намереваясь спуститься в игорный зал. Он стоял перед пультом управления подачи чистого кислорода. Но время для этого еще не пришло. Кислород обычно подавался в предутренние часы, чтобы взбодрить уставших игроков, которых уже тянуло на боковую. Пульт этот лишь в прошлом году перенесли в его люкс.

Гронвелт заказал обед. Калли нервничал. Почему Гронвелт выжидал три часа? Состоялся ли у него разговор с Фуммиро? Понял, что состоялся. И почувствовал обиду. Они все решили без него.

— Полагаю, Фуммиро поделился своей идеей, — начал Калли. — Я предупредил его, что сначала должен проконсультироваться с тобой.

Гронвелт по-отечески улыбнулся ему:

— Калли, мой мальчик, ты просто чудо. Ты идеально все просчитал. У меня бы лучше не получилось. Дождался, пока японец сам придет к тебе. Я боялся, что ты проявишь нетерпение. Все-таки расписок набралось на крупную сумму.

— За это я должен благодарить Дейзи. Она сделала из меня японца.

Гронвелт нахмурился.

— Женщины опасны. Ни ты, ни я не можем позволить себе подпускать их слишком близко. В этом наша сила. Женщины могут убить тебя из-за пустяка. Мужчины более благоразумны и достойны доверия, — вздохнул он. — Ладно, насчет этого мне нет нужды волноваться за тебя. Ты никогда не забываешь про «пчелок». — Он вновь вздохнул, покачал головой и вернулся к главному: — Проблема в том, что мы так и не нашли безопасного способа вывоза денег из Японии. Расписок у нас на целое состояние, но я не дал бы за них и цента. Трудностей не перечесть. Первое — если японцы схватят тебя, ты проведешь годы за решеткой. Второе — получив деньги, ты превратишься в лакомую добычу для бандитов. У японской мафии отлично налажена разведка. Они сразу же узнают о том, что деньги уже у тебя. Два-три миллиона в йенах поместятся только в очень большом чемодане. В Японии весь багаж просвечивают. И как ты конвертируешь их в доллары, если вывезешь из Японии? Как вернешься в Соединенные Штаты и как, хотя я думаю, что могу гарантировать твою безопасность, избежишь местных бандитов? В этом отеле люди будут знать, что я посылаю тебя за деньгами. У меня есть партнеры, и я не уверен, что они будут держать рот на замке. В общем, есть вероятность того, что ты останешься без денег. Калли, ты должен понимать деликатность своего положения. Если ты потеряешь деньги, мы будем подозревать, что вина лежит на тебе. При условии, что тебя при этом не убьют.

— Я думал об этом, — ответил Калли. — Проверил кассу и выяснил, что другие японцы оставили у нас расписок чуть ли не на два миллиона долларов. Так что я смогу вывезти четыре миллиона.

Гронвелт рассмеялся.

— Для одной поездки риск слишком велик.

— Может, не за один раз, а за два или три. Поначалу надо проверить, существует ли такая возможность.

— Ты сильно подставляешься. И, насколько я понимаю, ничего с этого не имеешь. Если ты привозишь деньги, тебе из них ничего не достается. Если нет, теряешь все. Если ты по-прежнему хочешь ехать в Японию, получается, что я зря потратил на тебя все эти годы. Что тобой движет? Зачем так рисковать?

— Послушай, я сделаю все сам, без чьей-либо помощи, — ответил Калли. — Если не получится, всю вину возьму на себя. А вот если привезу четыре миллиона долларов, то хочу получить должность генерального менеджера этого отеля. Ты знаешь, что я твой человек. И никогда не пойду против тебя.

Гронвелт опять вздохнул.

— Слишком велик риск. Мне ужасно не хочется, чтобы ты на это шел.

— Значит, все согласовано? — Калли постарался изгнать из голоса торжествующие нотки. Ему не хотелось, чтобы Гронвелт почувствовал его нетерпение.

— Да, — кивнул Гронвелт. — Но возьмешь только два миллиона Фуммиро, деньги остальных не трогай. Если операция провалится, мы потеряем только два миллиона.

Калли рассмеялся.

— Мы потеряем только один, второй принадлежит Фуммиро. Помнишь?

На лице Гронвелта не появилось и тени улыбки.

— Они оба наши. Фуммиро все равно его проиграет. В этом и прелесть сделки.

Наутро Калли отвез Фуммиро в аэропорт на «Роллс-Ройсе» Гронвелта. На прощание подарил копилку времен итальянского Возрождения, наполненную золотыми монетами. Фуммиро аж лучился от радости.

— Когда вы приедете в Японию? — спросил он.

— Не раньше чем через две недели, но не позже чем через месяц, — ответил Калли. — Точного дня не знает даже мистер Гронвелт. Вы понимаете почему.

Фуммиро кивнул.

— Да, вы должны быть очень осторожны. Деньги я подготовлю.

Вернувшись в отель, Калли позвонил Мерлину в Нью-Йорк.

— Мерлин, старичок, как насчет того, чтобы составить мне компанию в поездке в Японию? Все расходы оплачиваются, в виде премии — гейша.

На том конце провода долго молчали, потом послышался голос Мерлина:

— Почему нет?

Глава 35

Идея слетать в Японию мне приглянулась. На следующей неделе меня все равно ждали в Лос-Анджелесе, так что полпути я, считай, пролетел. И я так часто ссорился с Джанель, что хотел на какое-то время с ней расстаться. Я знал, что мой отлет в Японию она воспримет как личное оскорбление, и меня это радовало.

Вэлли спросила, сколько времени я проведу в Японии, и я ответил, что неделю. Как всегда, она против моего отъезда не возражала. Собственно, она радовалась, видя, как за мной закрывалась дверь: мое присутствие в доме действовало ей на нервы. А так она проводила время, заезжая к родителям и другим родственникам, благо в автомобиль все дети вмещались.

Когда мой самолет приземлился в Лас-Вегасе, Калли встретил меня у трапа на «Роллс-Ройсе», чтобы мне не пришлось идти через здание аэровокзала. И в голове у меня звякнул звонок тревоги.

Давным-давно Калли объяснил мне, почему иной раз встречает своих гостей на летном поле. Делалось это для того, чтобы этот самый гость не попал под камеры наблюдения ФБР.

В центральном зале аэровокзала, в который вливались все коридоры, висели огромные часы. А за ними находилось специальное помещение для кинокамер, которые вели непрерывный мониторинг всех желающих попасть за игорные столы Вегаса. Каждую ночь дежурная бригада агентов ФБР просматривала пленки и выискивала тех, кто значился в розыске. Удачливые грабители банков, фальшивомонетчики, похитители детей, многие другие преступники очень удивлялись, когда их арестовывали до того, как они успевали потратить свои заработанные нечестным путем денежки.

Когда я спросил Калли, откуда ему это известно, он ответил, что бывший высокопоставленный чин ФБР возглавляет службу безопасности отеля. Так что ларчик открывался просто.

Заметил я и отсутствие водителя: Калли сам сел за руль «Роллса». Мы проехали к багажному отделению и посидели в автомобиле, пока на транспортере не появились мои чемоданы. Это время Калли использовал, чтобы проинструктировать меня.

Прежде всего предупредил, что Гронвелт не должен знать, что завтрашним утром мы улетаем в Японию. Так что я должен говорить, что приехал на уик-энд. Потом рассказал о двух миллионах долларов, которые мы должны вывезти из Японии, и о трудностях, с которыми мы можем столкнуться.

— Послушай, я не думаю, что есть хоть малейшая опасность, — голос его звучал очень искренне, — но ты, возможно, придерживаешься другого мнения. Если ты не захочешь лететь со мной, я пойму.

Но он также понимал, что и отказать ему я не смогу. За мной числился должок, даже два. Во-первых, он уберег меня от тюрьмы. Во-вторых, вернул тридцать тысяч долларов, отдал их наличными, главным образом двадцатками, и я положил их на сберегательный счет в вегасском банке. Если б меня спросили, откуда бабки, я бы ответил, что выиграл их в казино, а Калли и его люди подтвердили бы мои слова. Но такой необходимости не возникло. Скандал с Армейским резервом благополучно затух.

— Я всегда хотел повидать Японию, — ответил я. — А должность твоего телохранителя меня устраивает. Мне дадут пистолет?

Калли ужаснулся:

— Ты хочешь, чтобы нас убили? Черт, если кто-то пожелает отнять у нас деньги, мы их отдадим. Наша главная защита — секретность и быстрота. Я все продумал.

— Тогда зачем тебе понадобился я? — Что-то у Калли не складывалось, и меня это тревожило.

Калли вздохнул.

— Больно долго лететь в Японию. Мне нужна компания. В самолете сыграем в джин. А в Токио развлечемся. Кроме того, габариты у тебя внушительные, и ты отпугнешь от нас случайных грабителей.

— Хорошо, — кивнул я. Но чувствовал, что дело нечисто.

В тот вечер мы обедали с Гронвелтом. Выглядел он не очень, но рассказал массу занятных историй из первых дней Вегаса. О том, как сколотил состояние на не облагаемых налогом долларах до того, как федеральное правительство нагнало в Вегас армию тайных осведомителей и бухгалтеров.

— Деньги можно заработать только в тени, — говорил Гронвелт. Это был его основной тезис. — В этой стране богатеют только те, кто уходит от налогов. Тысячи магазинчиков и мелких предприятий показывают только часть прибыли. А крупные компании нанимают юристов, которые выискивают лазейки в законодательстве. Но таких возможностей для сокрытия денег, как в Вегасе, нет нигде. — Гронвелт удовлетворенно стряхнул пепел с гаванской сигары. — Поэтому Вегас так силен. Здесь разбогатеть легче, чем где бы то ни было. В этом наша сила.

— Мерлин остается только на ночь, — как бы между прочим вставил Калли. — Думаю, завтра утром я полечу с ним в Лос-Анджелес и пройдусь по антикварным магазинам. А заодно поговорю с некоторыми из наших голливудских клиентов насчет их расписок.

Гронвелт глубоко затянулся, выпустил струю ароматного дыма.

— Дельная мысль. Подарки у меня заканчиваются. — Он рассмеялся. — Знаете, где я почерпнул идею насчет подарков? Из книги об азартных играх, опубликованной в 1870 году. Образование — великое дело. — Он вздохнул и поднялся, показывая тем самым, что нам пора. Пожал мне руку, проводил до двери своего люкса. Когда мы выходили в коридор, пожелал Калли счастливого пути.

Мы постояли на террасе под лунным светом, глядя на Стрип, залитую неоновыми огнями.

— Он знает, что мы летим вдвоем, — сказал я Калли.

— Вполне возможно, — не стал спорить Калли. — Встречаемся за завтраком в восемь утра. Кто рано встает, тому бог дает.

* * *

Утром мы вылетели из Лас-Вегаса в Сан-Франциско. Калли взял с собой огромный чемодан из отличной коричневой кожи с медными накладками по углам и крепким замком. Чувствовалось, что чемодан не развалится, даже если сбросить его с крыши.

— Просто так его не откроешь, — заметил Калли. — И за ним легко приглядывать на багажных тележках.

Я никогда не видел таких чемоданов, о чем и сказал Калли.

Он самодовольно усмехнулся.

— Я нашел его в одном из антикварных магазинов Лос-Анджелеса.

Мы едва успели пересесть на «747» компании «Джапан эрлайнз», проведя в здании аэровокзала Сан-Франциско не больше пятнадцати минут. Калли все просчитал. В самолете играли в джин, и в Токио я прилетел, став богаче на шесть тысяч долларов. Калли, похоже, не огорчился. Хлопнул меня по плечу и воскликнул: «Отыграюсь на обратном пути!»

До отеля мы добрались на такси. Мне очень хотелось увидеть этот сказочный город Дальнего Востока. Но из окна такси он выглядел как более задымленный и запущенный Нью-Йорк. Люди — меньше ростом, здания — ниже, силуэты — уменьшенные копии нью-йоркских. Когда мы въехали в центр города, мне бросились в глаза белые, как у хирургов, маски, за которыми скрывали нижнюю половину лица многие пешеходы. Выглядело все это более чем странно. Калли объяснил мне, что в сильно загазованных городах эти маски достаточно эффективно защищают от заболеваний верхних дыхательных путей и легких.

На улицах деревянные дома, будто перенесенные из старых фильмов, мирно соседствовали с современными небоскребами и административными зданиями. Многочисленные пешеходы отдавали предпочтение в одежде западному стилю, но достаточно часто встречались женщины в традиционных кимоно.

Отель меня разочаровал. Современный, американского типа, с огромным холлом, застеленным шоколадно-коричневым ковром и уставленным большими кожаными креслами. В креслах, сжимая в руках брифкейсы, сидели маленькие японцы в деловых костюмах. Отель ничем не отличался от нью-йоркского «Хилтона».

— И это Восток? — спросил я Калли.

Калли нетерпеливо мотнул головой.

— Сейчас нам надо выспаться. Завтра днем я займусь своими делами, а вечером покажу тебе настоящий Токио. Ты отлично проведешь время. Не волнуйся.

Остановились мы в большом люксе с двумя спальнями. Когда распаковывали чемоданы, я заметил, что обитый медью монстр Калли практически пуст. Длительный полет сильно утомил нас, и, хотя токийские часы показывали только шесть вечера, мы улеглись спать.

Утром в дверь моей спальни постучали.

— Просыпайся, пора вставать, — послышался голос Калли.

За окном только занимался рассвет.

За завтраком, который мы заказали в люкс, меня ждало очередное разочарование. Я уже начал свыкаться с мыслью, что настоящей Японии мне не увидеть. Нам принесли яичницу с беконом, кофе, апельсиновый сок и даже английские булочки. Из восточного — только оладьи. Огромные и толстые, словно ломти хлеба, да еще какого-то странного желтого цвета. Я попробовал. По вкусу — рыба.

— Что это такое? — спросил я Калли.

— Это оладьи, — ответил он, — но поджаренные на рыбьем жире.

— Тогда я пас, — и отодвинул блюдо с оладьями.

Калли с аппетитом их съел.

— Всего-то надо к ним привыкнуть, — прокомментировал он.

— Какая у нас программа? — спросил я за кофе.

— День, похоже, выдался что надо. — Калли выглянул в окно. — Сейчас мы прогуляемся, и я тебе все расскажу.

Я понял, что здесь он говорить не хочет. Должно быть, боялся «жучков».

Мы вышли из отеля. Солнце только-только поднялось. Мы свернули на боковую улицу и внезапно перенеслись на Восток. Длинной чередой тянулись маленькие домики. Вдоль мостовой высились огромные кучи мусора.

Людей на улице было немного. Проехал на велосипеде мужчина в черном кимоно. Внезапно перед нами появились двое мужчин в брюках и рубашках цвета хаки и хирургических масках на лицах. Я подпрыгнул от неожиданности, Калли рассмеялся, а мужчины уже свернули за угол.

— Господи, от этих масок можно стать заикой.

— Привыкнешь, — успокоил меня Калли. — Теперь слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты все знал. Только так можно избежать ненужных ошибок.

И пока мы шагали мимо мусорных куч, Калли объяснил мне, что нам предстоит контрабандным путем вывезти из страны йены на общую сумму два миллиона американских долларов. Не забыл он упомянуть и о том, что вывоз за рубеж национальной валюты считается в Японии одним из тягчайших преступлений и сурово карается.

— Если меня поймают, то меня ждет большой срок. При условии, что Фуммиро не сможет вытащить меня из тюрьмы. Или сам не сядет вместе со мной.

— А как же я? — полюбопытствовал я. — Разве меня не поймают вместе с тобой?

— Ты известный писатель, — ответил Калли. — Японцы — большие ценители культуры. Тебя разве что выдворят из страны. Главное, держи язык за зубами.

— Значит, я здесь лишь для того, чтобы хорошо провести время. — Я прекрасно понимал, что он порет чушь, и хотел, чтобы он знал об этом. И тут мне в голову пришла еще одна мысль. — А как мы сможем протащить деньги через американскую таможню?

— На таможню мы придем уже без денег, — ответил Калли. — Сбросим их в Гонконге. Это свободная зона. Там таможню проходят лишь местные жители.

— Господи! — вырвалось у меня. — Теперь ты говоришь, что отсюда мы отправимся в Гонконг. А куда дальше? На Тибет?

— Да перестань. И не паникуй. Год назад я уже опробовал этот маршрут. Правда, с небольшой суммой. Чтобы убедиться в его надежности.

— Достань мне пистолет, — потребовал я. — У меня жена и трое детей. Я желаю защищать свою жизнь. — Я, конечно, шутил, хотя и понимал, что Калли втравил меня в историю.

Калли, однако, шутки не понял.

— С пистолетом никак нельзя. На всех авиалиниях и пассажиры, и ручная кладь жестко контролируются на наличие металла. Да практически весь багаж просвечивают. — Он помолчал. — Только китайцы багаж не трогают. Поэтому, если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, что надо делать.

— Я уже вижу себя в Гонконге в компании двух миллионов баксов. А вокруг миллион головорезов с большими такими ножами.

— Не волнуйся, — попытался успокоить меня Калли. — Ничего с нами не случится. Все пройдет как по писаному.

Я, конечно, рассмеялся, но тревога никуда не делась.

— А если что-то случится, что я должен сделать в Гонконге?

— Пойдешь в банк «Футаба» и спросишь вице-президента. Он возьмет деньги и обменяет их на гонконгские доллары. Даст тебе маленькую квитанцию и возьмет с тебя порядка двадцати штук. Потом поменяет гонконгские доллары на американские и возьмет с тебя еще пятьдесят штук. Американские доллары переведет в Швейцарию и выдаст тебе еще одну квитанцию. А через неделю в отель «Ксанаду» поступит перевод из швейцарского банка на два миллиона долларов минус комиссия. Видишь, как все просто?

Я обдумывал его слова, пока мы возвращались к отелю. И вновь вернулся к исходному вопросу:

— Тогда за каким чертом тебе понадобился я?

— Не задавай лишних вопросов и делай то, что тебе говорят, — отрезал Калли. — За тобой должок, так?

— Так, — кивнул я и перестал задавать вопросы.

В отеле Калли несколько раз кому-то позвонил. Все разговоры шли на японском. Потом сказал, что уходит.

— Я должен вернуться к пяти вечера, — предупредил он. — Может, чуть позже. Жди меня в этом люксе. Если вечером я не вернусь, утром улетай домой. Понятно?

— Понятно, — ответил я.

Попытался читать в спальне, потом мне послышались какие-то звуки в гостиной, и я перебрался с книгой туда. Заказал ленч в люкс, поев, позвонил в Штаты. К моему изумлению, соединили меня через несколько минут. Я-то думал, что ждать придется не меньше получаса.

Вэлли сразу взяла трубку, и по ее голосу я понял, что она рада меня слышать.

— Как загадочный Восток? — спросила она. — Хорошо проводишь время? Уже пообщался с гейшами?

— Пока нет, — ответил я. — Если что и видел, так кучи утреннего мусора на улицах Токио. А с тех пор жду Калли. У него какие-то дела. Зато я выиграл у него в джин шесть тысяч.

— Это хорошо. Значит, ты сможешь купить мне и детям знаменитые кимоно. Между прочим, вчера тебе звонил какой-то мужчина. Представился твоим другом из Вегаса. Сказал, что рассчитывал увидеть тебя там. Я объяснила, что ты в Токио.

У меня екнуло сердце.

— А своей фамилии он не назвал? — осторожно спросил я.

— Нет. Не забудь про подарки.

— Как можно?

Остаток дня я волновался. Позвонил в авиакомпанию и забронировал билет на утренний рейс. Внезапно у меня возникли сильные сомнения относительно благополучного возвращения Калли. Я заглянул в его спальню. Большой чемодан он забрал с собой.

Калли появился в люксе, когда начали сгущаться сумерки. Потирая руки, очень возбужденный и радостный.

— Все идет как положено. Волноваться не о чем. Этим вечером мы развлекаемся, завтра завершаем дела. Послезавтра будем в Гонконге.

— Я разговаривал с женой, — сообщил я. — Среди прочего она сказала, что какой-то мужчина звонил из Вегаса и интересовался, где я. Она ответила, что в Токио.

Калли разом помрачнел. Глубоко задумался. Потом пожал плечами.

— Скорее всего, Гронвелт. Хотел убедиться, что интуиция его не подвела. Только у него есть твой телефонный номер.

— Ты можешь доверять Гронвелту в таком деле? — спросил я. И тут же понял, что перегнул палку.

— Что ты несешь? — взвился Калли. — Этот человек был мне за отца. Черт, да я доверяю ему больше, чем кому бы то ни было, считая и тебя.

— Ясно, — кивнул я. — Тогда почему ты не сказал ему, что мы летим вдвоем? Почему начал вешать лапшу на уши насчет закупки антиквариата в Лос-Анджелесе?

— Потому что так он меня учил, — отрезал Калли. — Никогда не говори человеку то, что он не должен знать. Он будет мною гордиться, хотя и вывел меня на чистую воду. Я все сделал правильно. — Настроение у него заметно улучшилось. — Хватит болтать. Одевайся. Сегодня я покажу тебе Токио, и ты проведешь лучший вечер в своей жизни. — По какой-то причине я вспомнил Эли Хемзи.

* * *

Как и все, кто видел хоть один фильм о Востоке, я представлял себе, как проведу ночь в доме гейш, прекрасных, все знающих и умеющих женщин, которые готовы расшибиться в лепешку, чтобы доставить мужчине максимум удовольствия. Когда Калли сказал, что мы едем к гейшам, я сразу подумал о красивом, в восточных орнаментах дворце, какие видел в фильмах. Поэтому удивился, когда автомобиль остановился у маленького ресторана на одной из центральных улиц Токио. Выглядел он совсем как какая-нибудь китайская забегаловка на Манхэттене. Но метрдотель провел нас через переполненный зал к двери, которая вела в отдельный кабинет.

Кабинет, обставленный в японском стиле, мне понравился. Цветные фонарики свешивались с потолка. Длинный банкетный столик лишь на фут возвышался над полом. На нем стояли ярко раскрашенные тарелки, маленькие чашечки, лежали палочки из слоновой кости. За столом сидели четверо японцев, все в кимоно, в том числе и мистер Фуммиро. Он и Калли обменялись рукопожатием, остальные мужчины поклонились. Калли представил меня всем. Я видел Фуммиро в казино, но только издали.

Шесть гейш мелкими шажочками вошли в кабинет. В роскошных кимоно из парчи, расшитых экзотическими цветами. Сильно накрашенные. Они сели на подушечки у банкетного столика рядом с мужчинами.

Следуя указаниям Калли, я тоже устроился на одной из подушечек. Другие женщины внесли большие блюда с рыбой и овощами. Каждая гейша начала кормить своего мужчину. С помощью палочек из слоновой кости. Не забывая вытирать нам рот и лицо бесчисленными салфетками. Надушенными и влажными.

Моя гейша сидела ко мне вплотную, наши тела то и дело соприкасались, на ее лице то и дело вспыхивала обаятельная улыбка. Она кормила меня и не забывала наполнять чашку, как я догадался, знаменитым саке. Оно мне нравилось, рыба — не очень, но вскоре принесли мясо, порезанное на аккуратные кубики и залитое восхитительным соусом.

Я разглядел, что моей очаровательной гейше никак не меньше сорока лет. И хотя наши тела постоянно соприкасались, я не чувствовал ничего, кроме плотной парчи кимоно: телом она напоминала египетскую мумию.

После обеда гейши принялись нас развлекать. Одна сыграла на музыкальном инструменте, похожем на лютню. К тому времени я столько выпил, что незнакомая музыка звучала для моих ушей как завывание волынок. Вторая продекламировала что-то поэтическое. Мужчины аплодировали. Поднялась моя гейша. И вдруг начала крутить сальто.

Перепугала меня до смерти, пролетев в воздухе надо мной. Потом проделала то же самое над Фуммиро. Он ее поймал и попытался поцеловать. Видел я все очень смутно, потому что перепил. Но она ускользнула от его губ, легонько похлопала по щеке — видать, упрекала, и они оба рассмеялись.

Потом гейши организовали вечер игр. Одна меня просто потрясла. Апельсин насаживался на палочку, а потом мужчинам предлагалось кусать его, заложив руки за спину. С другой стороны апельсин кусала гейша. Апельсин болтался между мужчиной и женщиной, их лица то и дело соприкасались под хихиканье гейш.

Калли, стоя за моей спиной, прошептал: «Господи, сейчас начнем крутить бутылочку». Но я широко улыбнулся Фуммиро, который, похоже, наслаждался жизнью, что-то кричал гейшам, пытался их облапать. Одна игра сменяла другую, а я так напился, что нравились они мне никак не меньше, чем Фуммиро. В какой-то момент я повалился на подушки. Моя гейша положила мою голову себе на колени и вытерла мне лицо теплой надушенной салфеткой.

Очнулся я в автомобиле, рядом с Калли. Куда-то мы ехали по темным улицам, остановились у какого-то особняка на окраине. Калли подошел к двери, которая открылась словно по мановению волшебной палочки. Вот тут я увидел настоящий восточный дом. Всю обстановку комнаты составляли маты для сна. Стены из тонкого дерева легко раздвигались, словно двери.

Я рухнул на один из матов. Ужасно хотелось спать. Калли нагнулся ко мне.

— Ночь проведем здесь, — прошептал он. — Утром я тебя разбужу. Спи спокойно. О тебе позаботятся. — Над ним я увидел улыбающееся лицо Фуммиро, и в голове звякнул колокольчик тревоги. Я попытался приподняться, но Калли прижал меня к мату.

А потом послышался голос Фуммиро:

— Твоему приятелю нужна компания.

Вырываться из рук Калли не было ни желания, ни сил. Я слишком устал. Будь что будет, решил я. И заснул.

Сколько спал, не знаю. Проснулся от легкого скрипа раздвигаемой стены-двери. В тусклом свете фонарей увидел двух японских девушек в синем и желтом кимоно, которые вошли в комнату. Они принесли деревянное корыто, наполненное горячей водой. Раздели меня, омыли с головы до ног, потом начали делать массаж. Мой детородный орган отреагировал на их усилия, встав колом. Они захихикали, а одна даже похлопала по нему. Потом подняли корыто и удалились.

Я уже не спал, гадая, куда подевался Калли. Но вставать и разыскивать его в незнакомом доме определенно не хотелось. Тут вновь скрипнула раздвижная дверь. На этот раз в комнату вошла одна девушка, новенькая, и одного взгляда на нее мне хватило, чтобы понять, чем вызвано ее появление.

Длинное зеленое кимоно полностью скрывало тело. Я не отрывал глаз от прекрасного лица, обрамленного черными волосами. Она приблизилась, босые миниатюрные точеные ножки с накрашенными красным лаком ногтями застыли у моего мата.

Свет потускнел еще больше, а мгновением позже она избавилась от кимоно. На молочно-белой коже выделялись нежно-розовые соски. Девушка наклонилась надо мной. Черные волосы шелковистой волной прокатились по моему телу. А потом она принялась целовать меня. Я лежал на спине, отдавшись во власть этого теплого рта и чуть шершавого языка. Когда пытался приподняться, она руками останавливала меня. А закончив, легла рядом и прижала мою голову к своей груди. Где-то ночью я проснулся и взял инициативу в свои руки. Она сцепила ноги у меня на спине и так яростно прижалась ко мне, словно наши половые органы сошлись в смертельной схватке. Кончили мы одновременно, тонкий вскрик сорвался с ее губ, и мы оба скатились с мата. И заснули в объятиях друг друга.

Скрип раздвижной двери разбудил меня. Комнату заливал утренний свет. Девушка исчезла. А за дверью, в соседней комнате, Калли сидел на огромном чемодане. Я видел, что он улыбается.

— Поднимайся, Мерлин, — скомандовал он. — Нам пора лететь в Гонконг.

* * *

Чемодан был таким тяжелым, что нести его до машины пришлось мне: у Калли не хватило сил. На этот раз шофера нам не дали: за руль сел Калли. Когда мы приехали в аэропорт, он оставил машину у здания аэровокзала. Я вытащил из багажника чемодан. Калли шел впереди, показывая дорогу. После вчерашней пьянки меня шатало из стороны в сторону, и чемодан то и дело бил по ногам. На регистрационной стойке багажный талон прилепили к моему билету. Я решил, что никакого значения это не имеет, и ничего не сказал. Калли тоже не обратил на это ни малейшего внимания.

По галерее мы вышли на летное поле к самолету. Но по трапу подниматься не стали. Подождали, пока не привезли багаж. Огромный, обитый медью чемодан лежал поверх вещей других пассажиров. Как только он исчез в чреве самолета, мы прошли в салон.

Полет до Гонконга занял меньше четырех часов. Калли нервничал, а потому я выиграл у него в джин еще четыре тысячи долларов. За игрой задал ему несколько вопросов:

— Ты вроде бы говорил, что мы полетим завтра.

— Да, я думал, раньше не получится. Но Фуммиро очень быстро подготовил деньги.

Я не сомневался, что он врет.

— Гейши мне понравились.

Калли улыбнулся. Он смотрел на карты, но я видел: мыслями он совсем в другом месте.

— Гребаные школьницы-динамистки. Все эти гейши — говно, я предпочитаю вегасских девочек.

— Ну, не знаю. Забавно, знаешь ли. Но должен признать, ночное угощение понравилось мне гораздо больше.

Калли забыл про карты.

— Какое угощение?

Я рассказал ему о девушках, которые ублажали меня в доме на окраине. Калли заулыбался.

— Это все Фуммиро. Ты, однако, счастливчик. Я всю ночь носился, высунув язык. — Он помолчал. — Значит, ты все-таки не устоял перед шлюхами. Готов спорить, она у тебя первая, если не считать той телки в Лос-Анджелесе.

— Да, — признался я. — Ну и хрен с ним, все, что делается в трех тысячах миль от дома, не в счет.

— Ты иди в багажное отделение и дожидайся чемодана, — распорядился Калли после того, как самолет приземлился в Гонконге. — Я останусь у самолета, прослежу за разгрузкой. Не хочу, чтобы какой-нибудь воришка умыкнул чемодан.

Коридором я быстро прошел в багажное отделение. Аэровокзал гудел от огромного числа пассажиров. Лицами они отличались от японцев, но большинство составляли азиаты. Транспортер пришел в движение, и я сосредоточился на движущейся ленте. Прошло десять минут. Ни Калли, ни чемодана. Я огляделся. Слава богу, масок тут никто не носил. Они меня нервировали. Ничего подозрительного я не заметил.

Наконец показался поблескивающий медью монстр. Я схватил его, когда он величественно проплывал мимо. Вес определенно не уменьшился. Я проверил замки. Все в целости, никто не пытался их вскрыть. Заметил бирку на ручке. Прочитал на ней: «Джон Мерлин». А ниже — мой домашний адрес и номер паспорта. Теперь я точно знал, почему Калли попросил меня слетать с ним в Японию. Если бы развитие событий пошло по другому сценарию и кому-то из нас пришлось сесть в тюрьму, роль этого «счастливчика» он отвел мне.

Я уселся на чемодан, и минуты через три появился Калли. Ослепительно улыбнулся, увидев меня.

— Отлично. Такси уже ждет. Поехали в банк. — На этот раз ему хватило сил поднять чемодан и вынести его из здания аэровокзала.

Такси кружило по запруженным пешеходами и автомобилями улицам. Я ничего не сказал. Я был у Калли в долгу, но теперь отдал его полностью. Меня обижало, что он обманул и так крепко подставил меня, но Гронвелт, должно быть, только похвалил бы своего протеже. Помня о методе Гронвелта, я решил ничего Калли не говорить. Он наверняка предполагал, что я выведу его на чистую воду, и, конечно же, подготовился к моим возможным упрекам. Уж что-что, а оправдываться Калли умел.

Такси остановилось перед ветхим зданием на одной из главных улиц. Золотые буквы вывески сообщали, что в нем расположен «Международный банк „Футаба“». Дверь с двух сторон подпирали охранники с автоматами.

— Бандитов в этом Гонконге что грязи, — прокомментировал Калли, кивнув охранникам. Чемодан в банк он занес сам.

В холле Калли постучал в одну из дверей, которая тут же распахнулась. Маленький бородатый евразиец[18] просиял, увидев Калли. Калли пожал ему руку. Представил мне, но фамилии я не разобрал. Потом евразиец провел нас в большой зал, середину которого занимал длинный и широкий стол. Калли положил чемодан на стол, открыл замок, откинул крышку. Должен признать, зрелище произвело на меня впечатление. Пачки, пачки и пачки японских йен, черный шрифт на серо-голубом фоне.

Евразиец снял телефонную трубку, отдал короткий приказ. Через несколько минут в зал вбежали банковские клерки. Пятнадцать человек, все в одинаковых черных костюмах. Набросились на содержимое чемодана. Им потребовалось три часа, чтобы пересчитать деньги и проверить правильность своих подсчетов. Потом евразиец пригласил нас в свой кабинет. Заполнил внушительную пачку документов, подписал, поставил печати и протянул Калли. Тот внимательно просмотрел документы и убрал в карман. Мне он говорил о «маленькой» квитанции.

Наконец мы вышли на залитую солнцем улицу. Калли светился от счастья.

— Дело в шляпе! — воскликнул он. — Можно спокойно возвращаться.

Я покачал головой.

— Как ты мог пойти на такой риск? Это же безумие — таскать с собой такие бабки!

Калли улыбнулся.

— А каков, по-твоему, риск управлять лас-вегасским казино? У меня рискованная работа. А в данном случае теория вероятностей была на моей стороне.

Когда мы остановили такси, Калли попросил водителя отвезти нас в аэропорт.

— Пролететь полмира и даже не пообедать в Гонконге? — запротестовал я.

— Не будем испытывать удачу, — одернул меня Калли. — Кто-то может подумать, что деньги по-прежнему при нас. Чем быстрей мы вернемся в Штаты, тем лучше.

* * *

На обратном пути Калли постоянно везло, и он отыграл семь тысяч из тех десяти, что задолжал мне. Он бы полностью компенсировал свой проигрыш, но я отказался продолжить игру.

— Это нечестно, — возмутился он. — Ты должен дать мне шанс отыграться.

Я встретился с ним взглядом.

— Нет. Я хочу хоть в чем-то обхитрить тебя.

Эти слова Остудили его пыл, и остаток пути он дал мне поспать. В Лос-Анджелесе я составил ему компанию, пока он дожидался рейса на Вегас. Пока я спал, он, похоже, придумал новую стратегию защиты.

— Послушай, ты должен мне поверить. Если бы у тебя возникли проблемы, я, Гронвелт и Фуммиро вытащили бы тебя. Но я очень ценю твою помощь. Если б не ты, у меня ничего бы не вышло. Мне бы просто не хватило духу на такую авантюру.

Я рассмеялся.

— За тобой три штуки. Оставь их в кассе «Ксанаду», чтобы мне было на что сыграть в баккара.

— Конечно, — кивнул Калли. — Послушай, неужели ты можешь спать со шлюхами только в трех тысячах миль от дома? Так далеко не налетаешься, знаешь ли.

Мы рассмеялись, пожали друг другу руки, и он улетел. Он по-прежнему оставался моим другом, хотя я не мог полностью доверять ему. Я всегда знал об этом, но тем не менее принимал его дружбу. Так чего злиться, если такой уж он человек?

Выходя из галереи, я остановился у телефонов-автоматов. Подумал, что надо позвонить Джанель и сказать, что я в городе. О поездке в Японию я решил ей не говорить. Метод Гронвелта нравился мне все больше. И тут я вспомнил, что не привез подарков ни Валери, ни детям.

Глава 36

Что-то все-таки в этом есть: любить человека, который тебя уже не любит. Где-то ты становишься слепым и глухим. Или предпочитаешь делать вид, что ты слеп и глух. Прошел почти год, прежде чем я услышал едва заметный щелчок отсчитываемых Джанель секунд, хотя намеков и предупреждений и раньше хватало с лихвой.

Как-то раз мой самолет приземлился в Лос-Анджелесе на полчаса раньше. Джанель всегда встречала меня, но все привыкли к тому, что самолеты запаздывают, а не обгоняют график, поэтому ее, естественно, не было. Я вышел из здания аэровокзала, чтобы подождать ее на улице. Подсознательно думал, что на чем-то ее подловлю. На чем именно, конечно, не знал. Может, увижу с каким-то парнем, которого она подцепила со скуки, чтобы скоротать время. Может, с другим парнем, который как раз куда-то улетал. Я принадлежал к категории подозрительных любовников.

И я ее поймал, но совсем на другом. Увидел, как она выходит с автостоянки и идет к зданию аэровокзала. Очень медленно, с неохотой. В длинной серой юбке, белой блузе, с собранными в пучок волосами. В тот момент я просто жалел ее. Уж очень ей не хотелось идти. Чем-то она напоминала ребенка, которого родители тащат на какое-то мероприятие, где делать абсолютно нечего. На другой части континента я примчался в аэропорт за час до вылета. Здесь выбежал на улицу, чтобы поскорее встретить ее. Мне не терпелось ее увидеть. А вот она такого нетерпения не испытывала. Я как раз думал об этом, когда она подняла голову и увидела меня. Просияла, бросилась ко мне, обняла, поцеловала, и я разом забыл увиденное.

В тот мой приезд она репетировала в спектакле, до премьеры которого оставалось несколько недель. Поскольку я работал на студии, меня это вполне устраивало. Виделись мы по вечерам. Она звонила мне на студию, говорила, когда освободится. Я спросил у нее номер, чтобы при необходимости позвонить ей, но она ответила, что в театре телефона нет.

А как-то вечером репетиция закончилась поздно, и я прогулялся до театра. Когда мы уходили, какая-то девушка выбежала из дирекции и крикнула: «Джанель, мистер Эвартс просит тебя к телефону», — и увела ее.

Вернулась Джанель, порозовев от удовольствия, но, посмотрев на меня, тут же начала оправдываться: «Он позвонил в первый раз. Я понятия не имела, что меня могут подозвать к телефону».

Я услышал щелчок второй карты. Но мне так нравилась ее компания, ее тело, ее лицо. Я любил ее взгляд, ее улыбку. Глаза просто обожал. Они могли быть такими печальными и такими радостными. А рот полагал самым красивым в мире. Черт, я вел себя, как подросток. Я знал, что она меня обманывает, но это не имело никакого значения. Она, надо отметить, не любила и не умела лгать. Собственно, сама показывала мне, что лжет.

И пусть. И пусть. Да, я страдал, но плюсы все равно перекрывали минусы. Однако со временем наслаждений убавилось, а вот страданий стало куда как больше.

Я знал наверняка, что она спит с Элис. Однажды, когда Элис на неделю уехала на съемки, я пришел к Джанель, чтобы остаться на ночь в их квартире. Элис позвонила по межгороду, чтобы поболтать с Джанель. Разговор продолжался пару минут. Голос Джанель звучал очень сурово. Даже зло. А полчаса спустя, когда мы занялись любовью, телефон зазвонил вновь. Джанель протянула руку, сняла трубку с рычага и бросила под кровать.

Занимаясь любовью, она не желала прерываться, и мне в ней это нравилось. Иногда в отеле, если мы уже лежали в постели, она не разрешала мне отвечать на телефонный звонок или открывать дверь официанту, который приносил заказанную еду или напитки.

Неделей позже, в воскресное утро, я позвонил Джанель из отеля. Я знал, что спит она допоздна, поэтому набрал ее номер только в одиннадцать. Мне ответили короткие гудки. В течение часа я звонил каждые десять минут с одинаковым результатом, пока перед моим мысленным взором не возникли переплетенные тела Элис и Джанель и телефонная трубка, сброшенная под кровать. Когда мне удалось дозвониться, трубку взяла Элис. Голос ее звенел от счастья и удовлетворения. У меня пропали последние сомнения в том, что они любовницы.

В другой раз мы собирались поехать в Санта-Барбару, когда Джанель срочно вызвали к продюсеру на читку роли. Она сказала, что на это уйдет не больше получаса, поэтому я поехал с ней на студию. Продюсера она давно знала, и, входя в кабинет, он очень ласково, по-дружески, коснулся пальцами ее щеки, а она улыбнулась. Этот жест просчитывался без труда. В нем была нежность любовника, ставшего теперь добрым другом.

По дороге в Санта-Барбару я спросил, спала ли она с этим продюсером. Она повернулась ко мне и коротко ответила: «Да». Больше я вопросов не задавал.

Как-то вечером мы договорились пообедать, и я заехал за ней. Она одевалась, так что дверь открыла Элис. Мне она всегда нравилась, и я в принципе не возражал против такой любовницы Джанель. Элис всегда целовала меня в губы, и ей, похоже, нравилась моя компания. В общем, мы с ней прекрасно ладили. Но в ней чувствовался недостаток женственности. Очень худенькая, она носила облегающие, узкие рубашки, подчеркивающие неожиданную для такой конституции пышность груди. Элис налила мне стакан виски, поставила пластинку Эдит Пиаф, и мы сидели рядышком, дожидаясь, пока Джанель выйдет из ванной. Она поцеловала меня и тут же огорошила:

— Мерлин, мне очень жаль, я пыталась перехватить тебя в отеле. Сегодня вечером мне надо репетировать. Режиссер сейчас приедет за мной.

Вновь я услышал щелканье второй карты. Она ослепительно мне улыбалась, но уголки рта чуть дрожали, наводя меня на мысль, что она лжет. Она не сводила глаз с моего лица. Хотела, чтобы я ей поверил, но видела, что до этого далеко.

— Я постараюсь освободиться к одиннадцати.

— Хорошо.

Боковым зрением я видел, что Элис уставилась в свой стакан, не наблюдая за нами, стараясь не слышать нашего разговора.

И действительно, вскоре подъехал режиссер, молодой парень, но уже совершенно лысый, очень деловой. Во всяком случае, на выпивку времени у него не нашлось.

— Мы будем репетировать у меня, — сказал он Джанель. — Я хочу, чтобы к завтрашней костюмированной репетиции все было тип-топ. Мы с Эвартсом внесли кое-какие изменения в текст и сюжетную линию. — Он повернулся ко мне: — Извините, что испортили вам вечер, но это шоу-бизнес.

Хороший вроде бы парень, решил я. Холодно улыбнулся ему и Джанель.

— Ничего страшного. Репетируйте, сколько сочтете нужным.

Вот тут Джанель немного запаниковала.

— Как ты думаешь, до десяти мы закончим? — спросила она режиссера.

— Если постараемся, то возможно, — ответил он.

— Почему бы тебе не посидеть с Элис? — предложила Джанель. — Я вернусь к десяти, и мы еще успеем где-нибудь пообедать. Тебя это устроит?

— Конечно, — ответил я.

Они ушли, мы с Элис сидели и болтали. Она рассказала, что переделала всю квартиру, взяла меня за руку и повела по комнатам. Начали с кухни. Особые жалюзи, полки и буфеты, связанные общим рисунком, медные сковородки и кастрюли, свисающие с потолка.

— Красота! — воскликнул я. — Но я не могу представить себе, чтобы Джанель хозяйничала на кухне.

Элис рассмеялась.

— Нет, конечно. Домохозяйка — я.

За кухней последовали три спальни. Одна определенно предназначалась ребенку.

— Тут спит сын Джанель, когда приезжает к нам.

В главной спальне стояла огромная кровать. Мужского присутствия не чувствовалось, только женское. Куклы у стен, большие подушки на диване, телевизор в изножье кровати.

— И чья это спальня? — спросил я.

— Моя, — ответила Элис.

Мы прошли в третью спальню, в которой царил полный бардак. Скорее она выполняла роль кладовой. Правда, была и кровать, маленькая, застеленная пледом.

— А тут кто спит? — насмешливо спросил я.

— Джанель.

Я знал, что она лжет, что она и Джанель спят вместе в большой спальне. Мы вернулись в гостиную, сели в ожидании Джанель.

Звонок раздался в половине одиннадцатого.

— О боже! — Голос Джанель звучал так трагично, словно ей только-только сказали, что она неизлечимо больна. — Мы еще не закончили. Нам нужен час. Ты хочешь подождать?

Я рассмеялся.

— Конечно. Почему нет?

— Я перезвоню, — пообещала Джанель. — Как только пойму, что мы на финишной прямой. Хорошо?

— Хорошо.

Я прождал до полуночи. Элис предложила что-нибудь приготовить, но есть мне не хотелось. К тому времени я уже начал получать удовольствие. Забавно, знаете ли, когда из тебя делают круглого идиота.

Телефон зазвонил в полночь. Я предчувствовал, что она скажет, и не ошибся. Они не закончили, и она не знает, когда освободится.

Я не стал осуждать ее, лишь посочувствовал. Конечно же, она очень устанет. Конечно же, сегодня нам видеться уже незачем, и я позвоню ей завтра из дома.

— Дорогой, ты так мил, — услышал я в ответ. — Мне действительно жаль. Позвони мне завтра после полудня.

Я попрощался с Элис, она поцеловала меня, как любящая сестра, и спросила:

— Завтра ты позвонишь Джанель, не так ли?

— Конечно, — пообещал я. — Я позвоню ей из дома.

* * *

Утром я улетел в Нью-Йорк и из аэропорта Кеннеди позвонил Джанель. Она страшно обрадовалась, услышав мой голос:

— Я боялась, что ты не позвонишь.

— Я же обещал.

— Мы работали до трех утра, а костюмированная репетиция начнется в девять вечера. Я бы могла приехать в отель на пару часов, если ты хочешь меня видеть.

— Конечно, я хочу тебя видеть, — ответил я. — Но я в Нью-Йорке. Я же сказал тебе, что позвоню из дома.

Последовала долгая пауза.

— Понятно, — наконец донеслось до меня.

— Я позвоню тебе, когда вернусь в Лос-Анджелес. Хорошо?

Вновь долгая пауза.

— Ты был ко мне очень добр, но я больше не могу позволить тебе причинять мне боль.

И в трубке раздались гудки отбоя.

Но мы помирились, когда я прилетел в Калифорнию, и все началось сначала. Она хотела быть со мной абсолютно честной, хотела устранить всяческие недоразумения. Она клялась, что не спала ни с Эвартсом, ни с режиссером. Что всегда будет говорить мне только правду. Что никогда не солжет. И в доказательство своих намерений рассказала мне о себе и Элис. Интересную историю, которая, однако, ничего не доказала, во всяком случае, мне. И все же приятно узнавать правду.

Глава 37

Джанель прожила с Элис Дисантис два месяца, прежде чем поняла, что та в нее влюблена. Так много времени потребовалось только потому, что дни у них были плотно заняты: Джанель бегала по собеседованиям, читкам и кинопробам, которые устраивал ей агент, Элис как художник по костюмам трудилась на съемках крупнобюджетного фильма.

У каждой была своя спальня. Но по вечерам Элис приходила в комнату Джанель, чтобы поболтать перед сном. Обычно она готовила что-нибудь на ужин и наливала себе и Джанель по чашке горячего шоколада. Джанель рассказывала о том, как, кто и где к ней приставал в этот день, и они весело смеялись. Элис никогда не говорила Джанель, что приставания эти она провоцировала сама.

Выходя из квартиры, Элис надевала маску суровой, деловой женщины. В общении с Джанель демонстрировала мягкость и нежность. Перед тем как уйти в свою спальню, целовала ее, как старшая сестра. Джанель восхищалась ее интеллигентностью, ее художественным вкусом.

Съемки фильма закончились аккурат к приезду сына Джанель Ричарда: он проводил с матерью часть летних каникул. Обычно Джанель уделяла ему все свое время, показывала Лос-Анджелес, ходила с ним на детские спектакли, на каток, ездила в Диснейленд. Иногда даже на неделю снимала маленькую квартирку на побережье. И радовалась тому, что может целый месяц провести с сыном. Но в тот год, так уж вышло, она получила роль в телевизионном сериале. Месяц съемок обеспечивал ее деньгами на целый год. Она уже принялась за письмо бывшему мужу, в котором объясняла, почему не может этим летом принять у себя Ричарда, но ручка выпала у нее из пальцев, и она горько расплакалась, почувствовав, что окончательно теряет своего ребенка.

Спасла ее Элис. Пусть Ричард приезжает, сказала она. Пообещала, что побудет с ним. И даже приведет на съемочную площадку, чтобы он мог понаблюдать за работой матери. Короче, дневные заботы о мальчике она взяла на себя. С тем чтобы вечерами он был с матерью. Джанель и не знала, как ей отблагодарить подругу.

Ричард приехал, и они отлично провели время. Вечером, когда Джанель приходила со съемок, Элис и Ричард уже ждали ее, чтобы отправиться в город. Они ходили в кино, потом где-нибудь ужинали. Все были всем довольны. Джанель не могла не отметить, что она и Элис ладили с Ричардом гораздо лучше, чем она в паре с бывшим мужем. Получалась просто идеальная семья. Элис не ссорилась с ней, ни в чем не упрекала. Ричард не дулся, во всем их слушался. Возможно, для него стала явью мечта многих детей: место отца заняла вторая любящая мать. Он любил Элис, потому что она баловала его и не перебарщивала со строгостью. Она устроила его в теннисную школу и играла с ним на корте. Она играла с ним в «Крестословицу»[19] и учила танцевать. Проще говоря, Элис была идеальным отцом. Спортивная, с хорошей координацией, но без свойственной мужчинам резкости, грубости, властности. И Ричард, конечно же, привязался к ней. Помогал Элис накрывать на стол, когда Джанель приходила домой, с улыбкой наблюдал, как женщины прихорашиваются перед тем, как отправиться с ним в город. И он с удовольствием щеголял в белых брюках, темно-синем пиджаке, белой рубашке с жабо. В Калифорнии ему определенно нравилось.

В день отъезда Элис и Джанель вдвоем отвезли его в аэропорт, посадили в самолет и, наконец оставшись вдвоем, взялись за руки и облегченно вздохнули, как могла бы вздохнуть семейная пара, проводив гостя. От избытка чувств Джанель обняла Элис и поцеловала. Элис повернулась к ней и чуть затянула поцелуй, не желая расставаться с губами Джанель.

В квартире они, как обычно, выпили на ночь какао и разошлись по своим комнатам. Но Джанель не спалось. Она постучала в дверь Элис и вошла. К своему удивлению, обнаружила, что Элис в одном нижнем белье. Свою пышную грудь Элис оптически уменьшала очень тугим бюстгальтером. Они, разумеется, видели друг друга полуодетыми, но тут Элис сняла бюстгальтер, освободив грудь, и с легкой улыбкой посмотрела на Джанель.

При виде большой груди с набухшими сосками Джанель почувствовала прилив сексуального желания. Залилась краской. Она и представить себе не могла, что ее потянет на женщину. Особенно после инцидента с миссис Вартберг. И когда Элис легла и накрылась простыней, Джанель устроилась на краешке кровати, и они поговорили о том, как здорово им было втроем. Но внезапно Элис разрыдалась.

Джанель погладила ее по темным волосам.

— Элис, ну что ты, ну, перестань.

Но обе уже понимали, что играют роли в пьесе, которая позволит им сделать то, что обеим очень хотелось.

— У меня нет никого, кого я могла бы любить. У меня нет никого, кто мог бы любить меня.

Джанель как бы увидела эту сцену со стороны. Ирония судьбы: иной раз она точно так же вела себя с мужчинами. Но ее переполняла благодарность к Элис, которая целый месяц развлекала ее сына, да и огонь страсти, разожженный ее большой грудью, сулил куда больше наслаждений, чем ироническое подсмеивание. И она очень любила играть. А потому стянула с Элис покрывало, коснулась грудей, с интересом наблюдая, как набухают соски. Затем наклонила свою белокурую головку и ухватила один сосок губами. Она и представить себе не могла, что из этого выйдет.

Мощная волна умиротворенности накрыла ее с головой. Посасывая грудь Элис, она словно вернулась в детство, вновь стала ребенком. Грудь была такая теплая, такая вкусная. Она улеглась рядом с Элис, но отказывалась выпустить сосок изо рта, хотя руки Элис начали настойчиво подталкивать ее, намекая, что надо бы спуститься пониже. Наконец Элис сдалась. Джанель мурлыкала, посасывая грудь, а Элис поглаживала ее светлые волосы, прервавшись лишь для того, чтобы погасить лампу на прикроватном столике. Спальня погрузилась в темноту. Много позже со вздохом удовлетворения Джанель оторвалась от соска Элис и переместилась ниже, нырнув головой между ее ног. Так и заснула, доставив Элис несказанное наслаждение. А проснувшись, обнаружила, что лежит голая рядом с Элис. Они спали в объятиях друг друга, как два невинных младенца, в мире с жизнью и с собой.

* * *

Джанель несказанно удивило, что секс с женщиной приносил ей гораздо больше удовлетворения, чем с мужчинами. Элис она не любила, наоборот, Элис была в нее влюблена. Возможно, в этом и следовало искать причину столь полноценной удовлетворенности. Опять же, она вдруг осознала, что ей ужасно нравится сосать большую грудь. Раньше она об этом даже не думала. И с Элис она могла себе ни в чем не отказывать, была ее абсолютным господином и хозяином. Джанель это безмерно нравилось. Надоела ей роль красавицы с Юга.

Самое забавное в этом союзе, пожалуй, заключалось в том, что Джанель, нежная, тонкая, женственная, взяла на себя функции мужчины, сексуального агрессора. И женщиной в этой паре была скорее Элис при всей ее пусть смазанной, но мужеподобности. Именно Элис превратила их спальню (теперь они уже спали в одной постели) в очаровательный женский будуар с куклами, занавесочками, различными безделушками. А спальня Джанель, неприбранная, заброшенная, медленно, но верно превращалась в чулан для старых и ненужных вещей.

Роль мужчины пришлась Джанель по душе. Не только в сексе, но и в повседневной жизни. Она все разбрасывала, ничего не убирала, не занималась домашним хозяйством. Дома не следила за собой, в отличие от Элис, которая старалась всегда выглядеть привлекательной. Джанель усвоила даже мужские повадки, лапая Элис за промежность, когда та шла мимо на кухню, или тиская грудь. Она принуждала Элис заниматься любовью. И при этом испытывала большую страсть, чем в общении с мужчиной. И хотя им приходилось встречаться с мужчинами — такая работа, только Джанель нравилось делать это. Иногда она оставалась у любовника на ночь, чтобы, придя домой, найти Элис, потерявшую голову от ревности. Реакция эта пугала Джанель, и она даже подумывала о том, чтобы переехать в отдельную квартиру. Элис никогда не проводила ночь в другом месте. Даже если она задерживалась, Джанель нисколько не волновала мысль о том, что Элис сейчас может кувыркаться в постели с мужчиной. Она не видела в этом ничего зазорного. Для нее отношения с Элис и отношения их обеих с мужчинами не имели точек соприкосновения.

Постепенно стало понятно, что Джанель — свободная птичка. И может делать все, что ей заблагорассудится. Никому не подотчетна, никому ничем не обязана. Действительно, при ее красоте не представлялось возможным избежать внимания мужчин, с которыми ей приходилось иметь дело: актеров, агентов, продюсеров, режиссеров. Тем не менее за год, который они прожили вместе, Джанель потеряла интерес к сексу с мужчинами. Он ее не удовлетворял. Не в физическом смысле, а из-за перемены ролей. Она буквально ощущала или воображала, что ощущает, чувство глубокого удовлетворения, которое испытывали мужчины, укладывая ее в постель. Их распирало от самоуверенности. И они требовали слишком много внимания. Желали, чтобы она обслуживала их по полной программе, отдавая взамен по минимуму. И еще в одном Элис кардинально отличалась от мужчин. Джанель могла полностью ей доверять. Не опасаться, что Элис будет рассказывать о ней всякие гадости. Что изменит ей с мужчиной или женщиной. Что украдет у нее вещи или деньги или нарушит обещание. А многие встреченные ею мужчины не скупились на обещания, которые никогда не выполняли. Джанель была абсолютно счастлива с Элис, которая прилагала все силы к тому, чтобы счастье это длилось, длилось и длилось.

— Знаешь, я думаю, Ричард мог бы жить у нас постоянно, — как-то обронила Элис.

— Мне бы очень этого хотелось, — ответила Джанель. — Но у нас просто нет для него времени.

— Конечно же, есть, — возразила Элис. — Послушай, мы редко работаем одновременно. Он будет ходить в школу. А летом уезжать в лагерь. Если мы обе будем заняты, всегда можно нанять какую-нибудь женщину. Я думаю, ты будешь гораздо счастливее, если Ричард переедет сюда.

Предложение показалось Джанель заманчивым. Она, конечно, понимала, что их отношения станут еще более прочными, если Ричард поселится у них. Но не видела в этом ничего плохого. Снималась она практически постоянно, так что денег на жизнь хватало. Они могли позволить себе квартиру побольше.

— Хорошо, — кивнула она. — Я напишу Ричарду. Посмотрим, что он скажет по этому поводу.

Не написала. Она знала, что ее бывший муж будет возражать. И потом, ей не хотелось, чтобы Элис начала играть более важную роль в ее жизни.

Глава 38

Окончательно убедившись, что Джанель — бисексуалка, что Элис тоже спит с ней, я испытал безмерное облегчение. Почему нет? Две женщины, трахающиеся друг с другом, все равно что две женщины, которые вместе вяжут. Я сказал об этом Джанель, чтобы позлить ее. С другой стороны, такая ситуация полностью меня устраивала. Я оказался в положении любовника замужней женщины, муж которой, во-первых, все понимает, а во-вторых — женщина. Беспроигрышная комбинация.

Но в жизни все далеко не просто. Со временем я понял, что Джанель любит Элис никак не меньше, чем меня. Более того, до меня дошло, что Элис уж точно любит Джанель больше моего, во всяком случае, не так эгоистична и требовательна к ней. Потому что к тому времени я уже знал, в эмоциональной сфере наши отношения причиняли Джанель немало боли. Она попала в западню. Такой мужчина, как я, не мог решить ее проблем. Я лишь использовал ее для собственного удовольствия. Меня это, конечно, полностью устраивало. Я ожидал, что в моей жизни она будет на второстепенных ролях. В конце концов, у меня были жена и дети. А вот сам желал, чтобы в своей жизни она ставила меня впереди всего остального.

Любые взаимоотношения можно рассматривать как сделку. Так вот, в этой сделке я явно выторговал себя лучшие условия, чем она. Насчет этого двух мнений быть не могло.

И любовница-лесбиянка оказывается в такой ситуации очень даже кстати. В один из моих приездов Джанель заболела. Ей пришлось лечь в больницу на операцию: из яичников вырезали кисту. Она провела в палате десять дней. Конечно, я посылал цветы, много цветов, которые так любят женщины. Конечно, каждый вечер приходил на час. Но Элис выполняла все ее поручения, не отходила от нее чуть ли не круглые сутки. Когда я приходил, она всегда была в палате, но тут же оставляла нас одних. Может, знала, что Джанель хочется, чтобы во время нашего разговора мои руки ласкали ее голую грудь. Ее это успокаивало. Боже, да зачастую секс нужен для того, чтобы успокоиться, сбросить напряжение, совсем как горячая ванна, хороший обед, отменное вино. Если бы только секс не подавался в одном флаконе с любовью и прочими сложностями.

Но один раз Элис осталась в палате. Меня всегда удивляло, какое нежное у Элис лицо. Эти две женщины вообще частенько казались мне сестрами, такими мягкими, теплыми, женственными. Мне Элис очень нравилась. Почему нет? Она выполняла за меня всю грязную работу. Конечно, ее полагалось делать мне, но у меня хватало других забот. У меня была жена. Следующим утром я улетал в Нью-Йорк. Возможно, не будь Элис, я бы все сделал сам, но полной уверенности в этом у меня не было.

Я тайком пронес в палату бутылку шампанского, чтобы отпраздновать последний вечер, который мы проводили вместе. Но я не возражал против того, чтобы Элис составила нам компанию. Стаканы в палате нашлись. Элис открыла бутылку. Она все умела, эта Элис.

Джанель в ночной рубашке, отделанной кружевами, лежала на кровати. Я знал, что не красится она сознательно, потому что играла и здесь. Больной и страждущей положена бледность. Да только чувствовала она себя прекрасно, и переполнявшая ее энергия била через край. Глаза ее сверкали от удовольствия, когда она маленькими глоточками пила шампанское. Рядом с ней находились два человека, которых она любила больше всех остальных. Они не могли причинить ей боль, оскорбить ее чувства, не могли даже возразить, если бы она задела их чувства. Может, поэтому на глазах Элис она накрыла мою руку своей.

С тех пор как я узнал об их отношениях, я старался вести себя как любовник в присутствии Элис. И Элис ничем не выдавала свою сексуальную связь с Джанель. Наблюдая за ними, посторонний человек мог бы поклясться в том, что они сестры или подруги. Они держались очень естественно. Лишь иногда Джанель вдруг входила в роль мужа-хозяина и шпыняла Элис.

Тут Элис отодвинула стул к стене, подальше от кровати Джанель, подальше от нас, словно подтверждая наш официальный статус любовников. От ее великодушия у меня даже защемило сердце.

Наверное, я завидовал им обеим. Им было так хорошо друг с другом, что они могли позволить себе терпеть меня, мою привилегированную позицию штатного любовника. Джанель играла пальцами моей руки. И я вдруг понял, что своими действиями она не хочет уязвить Элис, но искренне старается доставить мне удовольствие. И я нежно ей улыбнулся, понимая, что скоро мы допьем шампанское, я уйду, потом улечу в Нью-Йорк, а они останутся вдвоем, и Джанель найдет способ загладить свою вину перед Элис. Причем Элис это знала. И понимала, что Джанель должна уделить внимание мне. Я устоял перед стремлением вырвать руку. Это было бы неблагодарно по отношению к Джанель, а мужчины всегда убеждали себя в том, что в неблагодарности женщины могут дать им сто очков вперед. Но я знал, что в данном случае моя благодарность «вымученная». Мне не терпелось уйти.

Наконец я смог откланяться. Поцеловал Джанель. Пообещал, что завтра позвоню. Мы обнялись, а Элис скромненько выскользнула за дверь. Когда я вышел из палаты, проводила меня до автомобиля. Как всегда, на прощание поцеловала в губы.

— Не волнуйся. Я останусь с ней на ночь. — Джанель говорила мне, что после операции Элис всю ночь просидела в кресле у ее кровати, так что я не удивился. Только и сказал: «Спасибо. Береги себя», — сел в автомобиль и уехал в аэропорт.

Самолет взлетел вскоре после полуночи. Я не мог уснуть. Думал об Элис и Джанель, уютно устроившихся на больничной кровати. Я радовался, что Джанель не одна. И еще радовался тому, что прилечу домой рано утром и смогу позавтракать с женой и детьми.

Глава 39

Я никогда не признавался Джанель в том, что ревность моя базировалась не столько на романтике, сколько на прагматизме. Я перечитал множество романтических историй, но ни в одной не сумел найти признания того, что женатый мужчина требует от любовницы верности из боязни подцепить триппер или чего похуже и наградить нехорошей болезнью жену.

Наверное, по той причине, что в романах женатик обычно лгал любовнице, заявляя, что больше не спит с женой. Выходило, что он мог дважды провиниться перед женой: не только изменить ей, но еще и нанести ущерб ее здоровью. Однажды я поделился своими соображениями с Джанель и заработал ее мрачный взгляд.

— А как насчет того, что ты подцепишь эту самую болезнь от жены и наградишь ею меня? Или, по твоему разумению, такое невозможно?

Мы не ссорились, но играли в ссору, то есть вели дуэль разумов, допускающую использование таких видов оружия, как юмор, чуть-чуть жестокости, но не грубость.

— Очень даже возможно, — ответил я. — Но вероятность этого гораздо меньше. Во-первых, моя жена — набожная католичка. Во-вторых, она добродетельна. — Я поднял руку, предупреждая протесты Джанель. — И, в-третьих, она старше, не так красива, и шансов найти любовника у нее гораздо меньше.

Джанель расслабилась. Нравилось ей, когда речь заходила о ее красоте. А я, улыбнувшись, продолжил:

— Но ты права. Если б моя жена заразила меня, а я — тебя, я бы не чувствовал за собой вины. Все было бы нормально. Мы просто получили бы по заслугам, потому что и ты, и я — преступники.

Джанель тут же взвилась:

— Я не могу поверить, что ты это сказал. Просто не могу поверить. Я, возможно, преступница, но ты всего лишь трус.

В другую ночь, в предрассветные часы, когда мы — такое случалось часто — не могли заснуть, хотя пару раз ублажили друг друга и выпили бутылку вина, я рассказал ей о своем детстве в сиротском приюте.

* * *

Ребенком я заменял магию книгами. В общей спальне, поздно ночью, страдая от одиночества, с помощью книг я убегал в другие, придуманные кем-то миры, а потом создавал свой, еще более фантастический. В десять, одиннадцать, двенадцать лет я больше всего любил романтические легенды о Роланде, Шарлемане, Диком Западе, но особенно — о короле Артуре, его Круглом столе и храбрых рыцарях Ланселоте и Галахаде. В моих фантазиях Арти превращался в короля Артура и имел на это полное право, потому что его отличали честность и чувство справедливости, свойственные королю. Я этими качествами похвалиться не мог. С детства я ставил на хитрость и умение заглянуть вперед, ни на миг не сомневался в том, что смогу управлять собственной жизнью с помощью магии. Вот я и полюбил мага короля Артура, Мерлина, который знал все о прошлом, настоящем и будущем, был мудр и бессмертен.

Именно тогда я научился буквально перемещаться из настоящего в будущее. И пользовался этим приемом всю жизнь. Ребенком в сиротском приюте я видел себя молодым человеком, окруженным умными, начитанными друзьями. Я переносил себя в роскошную квартиру и на диване в этой квартире занимался любовью со страстной красавицей.

Во время войны, стоя в дозоре или сопровождая тыловую колонну, я представлял себе, как в увольнительную приезжаю в Париж, ем лучшую еду, сплю с лучшими шлюхами. Под артиллерийским обстрелом я мог магически исчезнуть и оказаться в лесу, у мирно журчащего ручейка, с любимой книгой в руке.

Прием срабатывал, действительно срабатывал. Я магически исчезал. Более того, по прошествии многих лет, когда я вспоминал самые тяжелые времена в моей жизни, мне уже казалось, что на самом деле ничего этого и не было, что страдал я в фантазиях, а в реальности все было очень даже хорошо.

Я помню ужас и изумление, которые испытал, когда Мерлин сказал королю Артуру, что тому придется править без его помощи, потому что молодая волшебница, которую он обучил всем секретам магии, своими заклинаниями замурует его в пещере. Как и король Артур, я спрашивал: почему? Почему Мерлин обучил молодую девушку своей магии, предвидя, что станет пленником? Почему радовался тому, что проспит в пещере тысячу лет? Почему оставил своего короля, зная, какой его ждет трагический конец? Я не мог этого понять. Но, становясь старше, чувствовал, что мог бы поступить точно так же. У каждого великого героя — я это почерпнул из других книг — должна быть слабина, наверное, это и было моим слабым местом.

Я прочитал множество версий легенды о короле Артуре и в одной книге увидел иллюстрацию, на которой Мерлин был изображен мужчиной с длинной седой бородой и в коническом колпаке, украшенном звездами и знаками Зодиака. В мастерской сиротского приюта я сделал себе такой колпак и расхаживал в нем по территории. Мне он очень нравился. Но потом кто-то из мальчишек украл его у меня, больше я колпака не видел, а новый мастерить не стал. Я убедил себя, что колпак создавал вокруг меня магическое поле, превращал меня в героя, что ему я обязан всеми приключениями, выпавшими на мою долю, добрыми делами, счастьем. В принципе, я вполне обходился и без колпака. Фантазии сами сплетались вокруг меня в защитный кокон. Моя жизнь в сиротском приюте превратилась в сон. Я никогда там не был. В десять лет я действительно полагал себя Мерлином. Я стал магом, и никто и ничто не могло причинить мне вреда.

* * *

Джанель с улыбкой смотрела на меня.

— Ты и впрямь думаешь, что ты Мерлин?

— Есть такое, — не стал отрицать я.

Она вновь улыбнулась, но ничего не сказала. Мы выпили вина, и лишь потом она прервала затянувшуюся паузу:

— Знаешь, иногда мне хочется чего-то необычного, но я боюсь, если такие желания возникают у меня, когда ты рядом. Знаешь, как можно позабавиться? Один из нас связывает другого и начинает заниматься с ним любовью. Что скажешь? Позволь мне связать тебя, а потом заняться с тобой любовью. Я смогу делать с тобой все, что захочу. По-моему, это очень возбуждает.

Меня удивили ее слова. Мы уже пытались разнообразить традиционный секс, но ничего путного из этого не вышло. Одно я знал наверняка: никому не будет дозволено связать меня.

— Хорошо, — кивнул я. — Я готов тебя связать, но тебе не дамся.

— Это несправедливо, — покачала головой Джанель. — Несправедливо.

— А мне плевать, — отрезал я. — Никто и никогда не будет меня связывать. Откуда мне знать, что ты, связав меня, не будешь прижигать мне пятки или не ткнешь шпилькой в глаз? Потом ты будешь об этом жалеть, но мне твоя жалость уже не поможет.

— Да нет же, дурачок. Это будут символические путы. Я возьму шарф и обмотаю им твои руки. Ты сможешь освободиться в любой момент. Никакой угрозы твоей безопасности не будет. Ты же писатель, ты знаешь значение слова «символический».

— Нет.

Она откинулась на подушку, очень холодно посмотрела на меня.

— И ты думаешь, что ты — Мерлин. Ты полагал, что я посочувствую тебе. Бедняжка, как же ты страдал в сиротском приюте, представляя себя Мерлином. Да ты самый непробиваемый, толстокожий сукин сын, и я только что тебе это доказала. Ты никогда не позволишь женщине очаровать себя, или замуровать в пещере, или завязать руки шарфом. Ты не Мерлин, Мерлин.

Я, конечно, не ожидал таких слов, но ответ у меня уже был, ответ, который я, однако, не мог озвучить. Она не первая чаровница, с которой мне довелось встретиться. И хотя та была куда менее опытной, я же женился, не так ли?

* * *

На следующий день ко мне заглянул Доран, чтобы сказать, что переговоры насчет нового сценария займут какое-то время. Новый режиссер, Саймон Беллфорд, требует большего процента.

— Ты не хочешь уступить ему часть своей доли? — осторожно спросил Доран.

— Я вообще не хочу работать над этим фильмом, — резко ответил я. — Этот Саймон — пустышка, а его дружок Рикетти — мелкий жулик. Келлино — говнюк, но он хоть великий актер. А уж этот гребаный Уэгон стоит их всех, вместе взятых. Освободи меня от этого фильма.

— Твой процент от прибыли зависит от упоминания твоей фамилии в титрах, — мягко напомнил Доран. — Это записано в контракте. Если эти парни будут писать сценарий без тебя, твою фамилию из титров уберут. Тебе придется обращаться в арбитраж при Гильдии сценаристов. Студия заявит, что доля твоего творческого участия равна нулю, а потому тебе ничего не положено. Тебе придется доказывать, что ты не верблюд.

— Пусть попробуют, — усмехнулся я. — Они не смогут так сильно изменить сценарий.

— У меня есть идея. — Доран попытался зайти с другой стороны. — Эдди Лансер — твой хороший приятель. Я попрошу включить его в команду сценаристов. Он большой дипломат и сможет стать буфером между тобой и остальными. Что скажешь? Доверься мне хоть в этом.

— Хорошо. — Мой голос переполняло безразличие. Вся эта история порядком мне надоела.

— А чего ты так на них злишься? — спросил Доран, прежде чем уйти.

— Потому что им всем насрать на Маломара, — ответил я. — Потому что его смерть только порадовала их.

Я, конечно, покривил душой. Ненавидел я их потому, что они указывали мне, как и что надо писать.

* * *

Я вернулся в Нью-Йорк аккурат к показу по телевидению церемонии вручения «Оскаров». Мы с Валери смотрели эту церемонию каждый год. А нынешняя вызывала у меня особый интерес, потому что среди номинантов был короткий, получасовой фильм, который делала Джанель с несколькими своими подругами.

Моя жена принесла кофе и булочки, и мы удобно устроились перед телевизором.

— Ты думаешь, что когда-нибудь и ты получишь «Оскара»? — с улыбкой спросила она.

— Нет, — ответил я. — Мой фильм на «Оскара» не потянет.

Как обычно, прежде всего на церемонии разобрались с мелкой рыбешкой, чтобы расчистить дорогу для тяжеловесов. Творение Джанель получило приз по категории «Лучший короткометражный фильм», и весь экран заняло ее лицо. Светящееся от счастья. У нее хватило ума не затягивать благодарственную речь, которая не оставляла для меня сомнений в том, что ее терзает чувство вины. Она ограничилась лишь одной фразой: «Я хочу поблагодарить всех женщин, которые работали вместе со мной над этим фильмом, а особенно Элис Дисантис».

И мне сразу вспомнился день, когда я понял, что Элис любит Джанель больше, чем я.

* * *

Джанель на месяц сняла дом в Малибу, поэтому на уик-энды я покидал свой отель и проводил субботу и воскресенье в ее доме. В пятницу вечером мы гуляли по пляжу, потом сидели на крыльце под большущей луной — другой в Малибу не бывает — и наблюдали за маленькими пташками. Джанель называла их песочниками. Они крутились у самой кромки воды, буквально выпрыгивая из-под набегавших волн.

Закончили мы день страстными объятиями в спальне, из окон которой открывался прекрасный вид на Тихий океан. В субботу приехала Элис. Мы вместе позавтракали. А затем Элис достала из сумочки прямоугольный отрезок пленки и протянула Джанель. В дюйм шириной и в два длиной.

— Что это? — спросила Джанель.

— Титры с фамилией режиссера, — ответила Элис. — Я их вырезала.

— Почему?

— Потому что подумала, что тебе это будет приятно.

Я наблюдал за ними. Фильм я видел. Мне он понравился. Очень милая вещичка, сработанная Джанель, Элис и еще тремя женщинами. Феминистская акция. Джанель значилась в титрах звездой. Элис — режиссером. Еще две женщины — оператором и художником.

— В титрах должен быть режиссер, — резонно заметила Джанель. — Не может быть фильма без режиссера.

Тут я и внес свою лепту, подлив масла в огонь:

— Я думал, фильм ставила Элис.

Джанель зло глянула на меня:

— Она выполняла обязанности режиссера. Но множество режиссерских находок — мои, и я считала, что меня следует упомянуть в титрах.

— Господи, ты же звезда, — напомнил я. — Элис должна быть в титрах, потому что режиссером считалась она.

— Конечно, должна! — воскликнула Джанель. — Я ей это говорила. И не просила вырезать титры с ее фамилией из негатива. Она сделала это по собственной инициативе.

Я повернулся к Элис:

— И что ты думаешь по этому поводу?

На лице Элис не дрогнул ни один мускул.

— Джанель принимала в режиссуре самое активное участие. А упоминание в титрах для меня не такое уж большое дело. Пусть режиссером значится Джанель. Мне все равно.

Я видел, что Джанель разъярена. Ей определенно не нравился угол, в который ее загнали, но я чувствовал, что она не собиралась соглашаться с тем, чтобы все лавры режиссера достались Элис.

— Черт бы тебя побрал! — вырвалось у Джанель. — Не смей так на меня смотреть! Я достала деньги на этот фильм, я собрала творческую группу, мы все помогали писать сценарий. Без меня фильма просто бы не было.

— Понятно, — кивнул я. — Пусть тебя упомянут в титрах как продюсера. Почему так важно быть режиссером?

Ответила мне Элис:

— Мы собираемся заявить фильм для участия в конкурсе на награды Академии. В нашей категории специалисты запоминают только фамилию режиссера. В случае успеха все лавры достаются ему. Я думаю, Джанель права. — Она повернулась к ней: — Что мне написать в титрах?

— Как насчет того, чтобы упомянуть обе наши фамилии и твою поставить первой? Согласна?

— Конечно, если ты не возражаешь.

После ленча Элис засобиралась домой, хотя Джанель умоляла ее остаться. Они поцеловались, и я проводил Элис до автомобиля.

— Ты действительно не против? — спросил я.

— Конечно, — совершенно искренне ответила она. — У Джанель случилась истерика, когда после первого просмотра все подходили, чтобы поздравить меня. Так уж она устроена, а ее счастье для меня гораздо важнее всех этих премий и церемоний. Ты это понимаешь, не так ли?

Я улыбнулся, поцеловал ее в щеку.

— Нет. Я этого не понимаю.

Вернулся в дом, но Джанель не нашел. Понял, что она решила в одиночестве прогуляться по пляжу. И точно, час спустя увидел ее фигурку, медленно движущуюся по кромке воды к дому. Она сразу поднялась в спальню. Когда я зашел к ней, она лежала в кровати и плакала.

— Ты думаешь, что я сука, так? — спросила она.

— Нет.

— И ты думаешь, что Элис — ангел?

— Мне она нравится. — Я знал, что должен соблюдать предельную осторожность. Она боялась, что я поставлю Элис выше ее. — Ты просила ее вырезать титры?

— Нет. Она сделала это сама.

— Вот и ладушки. Тогда прими все как должное и перестань волноваться о том, кто вел себя более достойно и у кого более доброе сердце. Она хотела сделать это для тебя. Вот и соглашайся, не надо тебе с ней спорить. Ты знаешь, что тебе этого хочется.

Она вновь начала плакать, более того, забилась в истерике. Я принес ей немного супа, дал таблетку валиума, и она проснулась только в воскресенье утром.

Я же вторую половину дня читал. А потом чуть ли не до рассвета смотрел на пляж и океан.

Джанель проснулась около десяти часов. Малибу дарило нам очередной прекрасный день, но я сразу понял, что моя компания ее не устраивает, что она не жаждет провести со мной остаток дня. А чего ей хочется, так это позвонить Элис, чтобы та приехала и побыла с ней. Вот я и сказал, что мне позвонили со студии и поэтому я не смогу остаться до вечера. Как и положено красавице с Юга, она для вида погоревала, но я видел, как радостно блеснули ее глаза. Она хотела позвонить Элис и доказать ей свою любовь.

Джанель проводила меня до машины. В широкополой шляпе, которая защищала ее лицо от солнца. Шляпы с такими широченными полями не шли большинству женщин, но Джанель с ее идеальным лицом могла позволить себе что угодно. Сшитые на заказ джинсы облегали ее как вторая кожа. Я вспомнил, как однажды, когда мы голые лежали в постели, я сказал ей, что у нее фантастический зад, что требуется не одно поколение, чтобы вывести такой зад. Сказал для того, чтобы рассердить ее, она же была феминисткой, но, к моему изумлению, мои слова ее только порадовали. А я вспомнил, что она еще и сноб. И гордилась аристократическим происхождением.

На прощание она поцеловала меня. Печали в ее глазах и на розовом личике я не обнаружил. Я знал, что она и Элис прекрасно проведут день, тогда как мне придется грустить в отеле. Но я не роптал. Элис, в отличие от меня, заслужила свое счастье. Джанель как-то сказала, что она, Джанель, — практическое решение моих эмоциональных проблем. А вот я ее проблемы решить не мог.

Церемония продолжалась. Зал почтил память Маломара. Валери спросила меня о нем. Действительно ли он был таким хорошим человеком? Я ответил, что да. Когда наконец вручение «Оскаров» закончилось, Валери повернулась ко мне:

— Ты знаком с кем-нибудь из этих людей?

— Кое-кого знаю, — ответил я.

— Кого именно?

Я назвал Эдди Лансера, которому вручили «Оскара» за лучший сценарий, но не Джанель. Задался вопросом, уж не расставила ли мне Валери ловушку, чтобы посмотреть, упомяну ли я Джанель, и добавил, что знаю еще и блондинку, которая получила золоченую статуэтку в самом начале программы.

Валери посмотрела на меня, а потом отвернулась.

Глава 40

Неделей позже Доран вызвал меня в Калифорнию на очередной цикл совещаний. Он сказал, что «Три-калчур» согласилась подписать контракт с Эдди Лансером. Я, естественно, полетел в Лос-Анджелес, посидел на совещаниях, вновь сошелся с Джанель. На этот раз я испытывал определенный дискомфорт. Калифорния нравилась мне все меньше.

— Ты всегда расхваливаешь своего брата, — как-то сказала Джанель. — Чем же он так хорош?

— Наверное, тем, что был мне не только братом, но и отцом.

Я видел, что ей страшно интересно узнать, как мы вместе росли в сиротском приюте. Конечно, за этим стояла великая драма. Я видел, как ей вспоминаются фильмы, сказки, случаи из жизни. Два маленьких мальчика. Чистых и невинных. Чем не тема для очередной мультяшки Уолта Диснея?

— Итак, тебе хочется послушать историю о сиротах? — спросил я. — Какая тебе больше по душе, счастливая или правдивая? Тебя интересует правда или тебя интересует ложь?

Джанель сделала вид, что думает.

— Попробуй сперва рассказать правду.

И я рассказал ей о том, что все семейные пары, которые приходили в сиротский приют, хотели усыновить Арти, а вот меня — никогда. Так начал я эту историю.

— Бедняжка! — вырвалось у Джанель, но при этом она улыбалась, а ее рука скользила по моему бедру.

— Произошло это в воскресенье. Мне было семь лет, Арти — восемь. Нам предложили надеть парадную форму. Светло-синие пиджаки, белые накрахмаленные рубашки, темно-синий галстук и белые фланелевые брюки с белыми туфлями. Нас умыли, причесали и привели в кабинет главной воспитательницы, где нас уже ждала молодая семейная пара. Нас представили, мы пожали взрослым руки, продемонстрировали свои хорошие манеры, немного поговорили, чтобы познакомиться. Потом отправились на прогулку по приюту, мимо огромного сада, футбольного поля, школьных зданий. Прежде всего я запомнил красоту женщины. Влюбился в нее даже в свои семь лет. Я видел, что муж тоже ее любит, но от самой идеи усыновить ребенка, а то и двух, не в восторге. Тут же мне стало ясно, что женщина без ума от Арти, а вот я ей совсем не показался. И я не мог ее винить. Даже в восемь Арти был красавчиком. Люди находили нас похожими, но лицо Арти словно отлили первым, получив идеальный слиток, а мое — вторым, забыв предварительно почистить форму. Вот губы и получились толще, нос — больше. Арти отличала девичья тонкость черт, мои лицо и тело были тяжелее, грубее. Но до этого дня я никогда не завидовал красоте брата.

Вечером нам сказали, что семейная пара вернется в следующее воскресенье и примет решение, усыновлять ли нас обоих или кого-то одного. Нам также сказали, что люди эти очень богаты и усыновление даже одного из нас надо почитать за счастье.

Я помню, что старшая воспитательница очень душевно поговорила с нами. В который уж раз мы услышали, что злоба, зависть, ревность — нехорошие чувства, что нам должно проявлять по отношению друг к другу великодушие, свойственное, скорее всего, только святым, но отнюдь не детям. Мы же, как и положено детям, слушали, кивали да изредка говорили: «Да, мэм». Не понимая, о чем она толкует. Впрочем, даже в семь лет я чувствовал, что должно произойти: в следующее воскресенье мой брат уйдет с этой ослепительно красивой женщиной, а я останусь в приюте.

Арти даже в детстве была чужда самовлюбленность. Но в ту неделю первый и последний раз между нами выросла стена. Я ненавидел его в ту неделю. В понедельник после уроков, когда мы играли в футбол, я не взял его в свою команду. В спорте решающее слово принадлежало мне. Все годы, проведенные в приюте, я был лучшим спортсменом в своей возрастной группе и прирожденным лидером. Поэтому всегда ходил в капитанах и первым брал в свою команду Арти. В тот понедельник, единственный раз за все годы, я его в свою команду не взял. А когда началась игра, если мяч попадал к нему, старался ударить его побольнее. Даже через тридцать лет я помню боль и обиду, которые читались на его лице. В столовой я не садился с ним за один стол. По вечерам не разговаривал в общей спальне. В один из дней, когда игра закончилась, он шел через футбольное поле. Мяч был у меня, нас разделяли двадцать пять ярдов, но после моего удара мяч угодил ему в затылок и сшиб с ног. Откровенно говоря, я не ожидал, что попаду в него. Для семилетнего ребенка это был фантастический удар. Наверное, если б не дикая злость, ничего бы у меня не вышло. Я помню, как он поднялся, а я крикнул: «Эй, я не хотел!» Но он ничего не ответил и побрел прочь.

Он никак не реагировал на мои выходки. Я злился еще сильнее. Но, как бы я ни высмеивал или унижал его, он лишь вопросительно смотрел на меня. Никто из нас не мог понять, что происходит. Но я знал, как мне его пронять. Арти был очень бережлив. Мы получали пяти- и десятицентовики, выполняя в приюте мелкую работу, и Арти собирал их в стеклянную банку с завинчивающейся крышкой, которую прятал в шкафчике под одеждой. В пятницу я пожертвовал футболом, чтобы украсть банку. Унес ее в лесок, который рос на территории приюта, и закопал в землю. Не стал даже считать деньги. Но медные и серебряные монетки заполняли банку чуть ли не доверху. Арти обнаружил пропажу только наутро. Бросил на меня недоумевающий взгляд, но ничего не сказал. Теперь уже он избегал меня.

В воскресенье нам велели явиться в кабинет старшей воспитательницы в парадной форме. Я встал рано и еще до завтрака убежал в лес. Я знал, чем закончится этот день. Арти придет в кабинет, красивая женщина, в которую я влюбился, уведет его с собой, и я больше не увижу брата. Но по крайней мере, говорил я себе, у меня останутся его деньги. В лесу я улегся на землю, заснул и проспал весь день. Проснулся уже в сумерках и вернулся в приют. Меня привели в кабинет старшей воспитательницы, и я получил двадцать ударов деревянной указкой по ногам. Боли я даже не почувствовал.

А в спальне, к полному своему изумлению, увидел сидящего на своей кровати Арти. Я просто не мог в это поверить. Помнится, у меня из глаз брызнули слезы, когда Арти ударил меня и спросил:

— Где мои деньги? — И продолжал бить меня и пинать, требуя, чтобы я вернул ему деньги. Я только защищался, стараясь не ударить его, но потом схватил в охапку и отшвырнул. Набычившись, мы смотрели друг на друга.

— Я не брал твоих денег, — сказал я.

— Ты их украл! — взвизгнул Арти. — Я знаю, ты их украл!

— Нет, — покачал я головой. — Я их не брал.

Мы сверлили друг друга взглядом. В тот вечер больше не перемолвились ни словом. А утром, проснувшись, вновь стали друзьями. Словно этой жуткой недели и не было. Арти больше не спрашивал, где его деньги. А я так и не сказал ему, где я их закопал.

И лишь много лет спустя Арти рассказал мне, что произошло в то воскресенье. Увидев, что я убежал, он отказался надевать парадный костюм. Кричал, ругался, даже попытался ударить старшую воспитательницу. За это получил по ногам деревянной указкой. Когда семейная пара настояла на том, чтобы повидаться с ним, он плюнул в женщину и обозвал ее всеми грязными словами, которые только мог знать восьмилетний мальчик. Это была ужасная сцена, и его вновь отлупили деревянной указкой.

Когда я закончил рассказ, Джанель поднялась с кровати, чтобы налить себе стакан вина. Вернувшись, привалилась ко мне и проворковала:

— Я хочу встретиться с твоим братом Арти.

— Никогда, — отрезал я. — Все мои девушки, которых я с ним знакомил, влюблялись в него. Собственно, я женился на моей жене только потому, что только она устояла перед его чарами.

— А ты нашел стеклянную банку с деньгами?

— Нет. И не искал. Я хотел, чтобы она осталась там, где я ее зарыл, и стала подарком судьбы другому мальчишке, который будет жить в приюте после меня. Мне от нее проку не было.

Джанель допила вино и ревниво — а она ревновала меня ко всем — спросила:

— Ты его любишь, не так ли?

Но я не смог ответить на ее вопрос. Не мог обозначить словом «любовь» те чувства, которые я испытывал к брату или любому другому мужчине. А кроме того, это слово слишком уж часто слетало с губ Джанель. Я промолчал.

В другой вечер Джанель заявила, что женщины имеют право трахаться так же свободно, как и мужчины. Я вроде бы с ней согласился. Но нашел, чем ее укусить:

— Конечно, могут. Беда в том, что физиологическое строение организма им этого не позволяет.

Джанель, конечно же, завелась:

— Все это ерунда. Мы можем трахаться с той же легкостью, что и вы. И плевать на это не меньше вашего. Это вы, мужчины, подняли такую суету вокруг секса, придали ему такую серьезность и важность. Вы слишком ревнивы и смотрите на нас как на свою собственность.

Я очень надеялся, что она попадет в эту ловушку, и мои ожидания оправдались.

— Нет, я не об этом. Известно ли тебе, что для мужчины вероятность подцепить гонорею от женщины составляет от двадцати до пятидесяти процентов, тогда как для женщины эта вероятность — от пятидесяти до восьмидесяти процентов?

На ее лице отразилось детское изумление. Как и большинство людей, она никогда не задумывалась о венерических заболеваниях и механизме их распространения. Что же касается меня, я прочитал всю имеющуюся на сей предмет литературу, как только начал изменять жене. Пуще всего я боялся подцепить что-нибудь венерическое — гонорею или сифилис — и заразить Валери. Поэтому я так огорчался, когда Джанель рассказывала мне о своих романах.

— Ты все это выдумываешь, чтобы испугать меня, — не поверила мне Джанель. — Я тебя хорошо изучила. Если ты напускаешь на себя важность и изображаешь профессора, значит, все это выдумки.

— Нет, это правда, — возразил я. — У мужчины начинаются выделения в интервале от одного до десяти дней после заражения, тогда как женщины зачастую и не подозревают, что у них гонорея. У большинства женщин, от пятидесяти до восьмидесяти процентов, болезнь в течение нескольких недель, а то и месяцев никак не проявляет себя, разве что зелеными и желтыми выделениями. И еще от их половых органов пахнет грибами.

Джанель, хохоча, повалилась на кровать, вскинула вверх голые ноги.

— Теперь я точно знаю, что ты несешь чушь.

— Нет, это правда. Я не шучу. Но с тобой все в порядке. Грибами от тебя не пахнет. — Я надеялся, что шутка прикроет мою злость. — Женщина обычно узнает о том, что у нее гонорея, от своего партнера.

Джанель села.

— Спасибо тебе большое. Как я понимаю, ты собрался сообщить мне, что у тебя гонорея, а следовательно, больна и я?

— Нет, я совершенно здоров, — ответил я. — Но, если я подхвачу гонорею, я буду точно знать, что заразить меня могла только ты или моя жена.

Джанель саркастически усмехнулась:

— А твоя жена выше подозрений, так?

— Совершенно верно, — согласился я.

— Так вот, к твоему сведению, я каждый месяц бываю у гинеколога и прохожу полное обследование.

— Это ничего не значит, — покачал я головой. — Установить наличие или отсутствие болезни можно, только взяв мазок. А большинство гинекологов этого не делают. Мазок берут из шейки матки. Анализ этот сложный, и результатам не всегда можно верить.

Она уже слушала, раскрыв рот, поэтому я постарался ее не разочаровать.

— А если ты думаешь, что сможешь обмануть природу с помощью орального секса, то и здесь для женщины, делающей минет, вероятность подхватить что-нибудь венерическое больше, чем для мужчины, вылизывающего «киску».

Джанель вскочила с кровати. Смеясь, закричала:

— Несправедливо! Несправедливо!

Теперь смеялись мы оба.

— И гонорея — это еще цветочки. Куда страшнее сифилис. Если ты делаешь минет сифилитику, у тебя может выскочить милый такой шанкр во рту, на губах, даже на миндалинах. Он может повредить твоей актерской карьере. Если будешь искать шанкр, знай, что это тускло-красная точка, со временем превращающаяся в тускло-красную язву, которая не кровоточит. И вот что интересно. В промежутке от недели до пяти симптомы могут исчезнуть, а болезнь останется, и ты будешь заражать всех своих партнеров. Первичный сифилис может перейти во вторичный, у тебя появится красная сыпь на ладонях и ступнях. — Я поднял ее ногу, внимательно осмотрел. — Не волнуйся, пока сыпи нет.

Джанель жадно ловила каждое слово, хотя никак не могла понять, почему я читаю ей лекцию.

— А как насчет мужчин? Неужели вы выходите сухими из воды?

— Ну, у нас опухают лимфатические узлы в паху, поэтому про некоторых парней можно сказать, что у них две пары яиц. Бывает, что выпадают волосы. И в не такие уж далекие от нас времена сифилис называли «стрижкой». Но все не так уж плохо. Пенициллин излечивает эту болезнь. Могу лишь повториться, мужчины чуть ли не сразу узнают, что они больны, а женщины — нет, вот почему физиологически организм женщин не приспособлен для беспорядочных половых связей.

Какое-то время Джанель молчала.

— И тебя это завораживает? Сукин ты сын! — Она, похоже, начала понимать, к чему я клоню.

— Впадать в панику не надо. Даже если ты не знаешь, что у тебя сифилис, или, как случается с большинством женщин, у тебя нет никаких симптомов, пока кто-нибудь из мужчин по доброте душевной не предупредит тебя, в течение года ты не будешь заразной. Никому не будешь передавать болезнь. — Я улыбнулся. — Если только ты не беременна. Тогда твой ребенок родится с сифилисом.

Я видел, что мои слова ужаснули ее.

— А через год у двух третей зараженных болезнь исчезает бесследно. Им нечего опасаться. Они в порядке.

Я улыбнулся.

— А что с оставшейся третью? — подозрительно спросила Джанель.

— Им не позавидуешь. Сифилис бьет по сердцу, бьет по кровеносным сосудам. Он может затаиться на десять-двадцать лет, а потом вызвать безумие, превратить тебя в паралитика. Он действует на глаза, легкие, печень. Сама видишь, дорогая, случай тяжелый.

— Ты мне все это рассказываешь для того, чтобы я не встречалась с другими мужчинами. Ты пытаешься испугать меня точно так же, как в пятнадцать лет моя мать пугала меня возможной беременностью.

— Конечно, — кивнул я. — Но меня поддерживает наука. Я не касаюсь моральных аспектов. Ты можешь трахаться с кем хочешь. У меня нет на тебя никаких прав.

— Ну и умник же ты, — фыркнула Джанель. — Может, эта самая наука придумает какую-нибудь таблетку, вроде противозачаточной.

Я постарался добавить голосу искренности:

— Разумеется. Уже придумала. Если за час до полового контакта принять таблетку с пятьюстами миллиграммами пенициллина, о сифилисе можно не беспокоиться. Но иногда пенициллин не убивает сифилис, а лишь приглушает болезнь, и она в полной мере дает о себе знать только лет через десять, а то и двадцать. Если принять таблетку слишком рано или слишком поздно, спирохеты будут размножаться. Ты знаешь, какие они, спирохеты? Совсем как тараканы, расползаются по крови, проникают в ткани, в тканях нет достаточного количества крови для борьбы с ними. А со временем спирохеты становятся устойчивыми к пенициллину. Более того, пенициллин способствует их росту. Но есть и еще одно защитное средство, которым ты можешь воспользоваться. Вагинальный гель прогеназин. Он используется как противозачаточное средство, но ученые выяснили, что он уничтожает возбудителей венерических заболеваний, то есть у тебя есть возможность одним выстрелом убить двух зайцев. Кстати, мой друг Озано всегда принимает таблетки пенициллина, если чувствует, что девушка согласна.

Джанель пренебрежительно рассмеялась.

— Таблетки хороши для мужчин. Вы готовы трахать кого угодно. Но женщины никогда не знают заранее, тем более за час или два, будут они трахаться или нет.

— Что ж, — весело воскликнул я, — тогда позволь дать тебе дельный совет. Не трахайся с молодыми — от пятнадцати до двадцати пяти лет. В этой возрастной категории венерические болезни у мужчин встречаются в десять раз чаще, чем в любой другой. А еще, прежде чем подпускать к себе парня, погоняй ему шкурку.

— Это еще зачем?

— Если на кончике пениса появится желтоватая жидкость, значит, он заражен. У проституток это правило. — Произнося эти слова, я знал, что зашел слишком далеко. Она злобно глянула на меня, но я как ни в чем не бывало продолжил: — Еще одна опасность — герпес. В принципе это не венерическая болезнь и обычно передается необрезанными мужчинами. Но герпес может привести к раку шейки матки. Сама видишь, как все оборачивается. При половом акте ты можешь подцепить герпес, подцепить сифилис и долгое время ничего об этом не знать. Вот почему женщины не могут трахаться так же свободно, как и мужчины.

Джанель захлопала в ладоши.

— Браво, профессор! Думаю, что теперь я буду трахать только женщин.

— Не самая плохая идея, — ответил я.

Эти слова дались мне легко. К любовницам я ее не ревновал.

Глава 41

Месяц спустя, вновь прилетев в Лос-Анджелес, я позвонил Джанель, и мы решили вместе пообедать и пойти в кино. В ее голосе чувствовался легкий холодок, и я сразу насторожился и тем самым подготовился к сюрпризу, который она мне приготовила.

Элис открыла дверь, я поцеловал ее, спросил, как Джанель, и она закатила глаза, всем своим видом показывая, что у Джанель определенно поехала крыша. Крыша, конечно, у нее не поехала, но, выйдя из спальни, она меня сильно удивила. В таком наряде я ее никогда не видел.

Белая мягкая шляпа с красной лентой, сдвинутая на карие, с золотыми блестками глаза, идеально сшитый мужской костюм из белого шелка, белая шелковая рубашка, великолепный галстук в красно-синюю полоску и даже изящная нежно-кремовая тросточка от Гуччи, набалдашником которой она не преминула ткнуть меня в живот. Это был прямой вызов. Я знал, что она делает: выходит из тени и объявляет всему миру о своей бисексуальности.

— Как тебе это нравится? — полюбопытствовала она.

— Великолепно! — Такой роскошной лесбиянки видеть мне не доводилось. — Куда поедем обедать?

Она оперлась на трость, окинула меня холодным взглядом.

— Я думаю, пообедаем в «Скандии», а потом, впервые за время нашего знакомства, ты пригласишь меня в ночной клуб.

Никогда раньше мы не ходили в модные рестораны. И уж тем более в ночные клубы. Но я согласно кивнул. Мне представлялось, что я раскусил ее замысел. Она хотела, чтобы я публично признал, что люблю ее, несмотря на бисексуальность, она хотела проверить, выдержу ли я насмешки и шуточки насчет лесбиянок. Но я с этим давно примирился, а мнение остальных меня не интересовало.

Мы отлично провели вечер. В ресторане все только на нас и смотрели, и, должен признать, выглядела Джанель потрясающе. Чем-то она напоминала Марлен Дитрих, только в белокуром варианте и с поправкой на красавицу с Юга. Потому что, несмотря на мужской наряд, она так и лучилась женственностью. Но я знал, скажи я ей об этом, она бы меня возненавидела. Ибо этим выходом в свет пыталась наказать меня.

У меня же роль лесбиянки, которую она играла, вызывала восхищение, поскольку я знал, какая она женственная в постели. Наслаждался я происходящим и потому, что Джанель рассчитывала пробудить во мне злость и наблюдала за каждым моим движением. Я же определенно ничего не имел против. Моя реакция сначала разочаровала ее, а потом порадовала.

На поход в ночной клуб я наложил вето, но мы заглянули в «Поло лаундж», где, к полному удовольствию Джанель, нас смогли лицезреть многие и ее, и мои знакомые. За одним столиком я увидел Дорана, за другим Джеффа Уэгона. Оба мне подмигнули. Джанель радостно помахала им рукой, потом повернулась ко мне, чтобы сказать:

— Хорошее здесь место. И выпить можно, и повидаться с друзьями.

Я широко ей улыбнулся.

— Полностью с тобой согласен.

Домой я привез ее около полуночи. Тросточкой она похлопала меня по плечу.

— Ты держался отменно.

— Благодарю.

— Ты мне позвонишь?

— Обязательно.

Вечер действительно удался. Мне нравилось, что и метрдотель, и швейцар, и даже дежурный на стоянке получали двойные чаевые. И Джанель наконец-то показала всем свое истинное лицо.

* * *

А вскоре наступил тот период времени, когда я любил Джанель как личность. То есть я не просто хотел ее трахать. Или смотреть в карие глаза. Или целовать в алый рот. Я хотел все и сразу. В том числе не спать ночами и слушать ее истории, рассказывать ей о своей жизни, узнавать мельчайшие подробности ее жизни. Короче, пришло время, когда я понял, что главная и единственная ее цель — сделать меня счастливым. А моя задача — добавить немного счастья в ее жизнь и не злиться на нее, когда ей не удавалось осчастливить меня.

Я не говорю, что стал одним из тех парней, которые влюбляются в девушку и любовь эта лишает их счастья. Я никогда не понимал, как такое может быть. Я всегда верил, что в любой сделке должен иметь свою долю, будь то жизнь, литература, семья, любовь, даже отцовство.

Я не хочу сказать, что научился измерять количество счастья подарками, хотя мне и нравилось дарить их Джанель. Или подбадривать ее, когда она пребывала в миноре, то есть убирать препятствия с ее пути, чтобы она могла заниматься главным делом: дарить мне счастье.

И вот что интересно: после того как она «предала» меня, после того как мы стали пусть чуть-чуть, но ненавидеть друг друга, после того как мы подкопили друга на друга компромат, только тогда я полюбил ее как личность.

Джанель действительно была хорошим человеком. Иногда так и говорила: «Я хороший человек», — и не грешила против истины. Ее отличала абсолютная честность, если речь шла о чем-то важном. Да, она трахалась с другими мужчинами и с женщинами тоже, но ни от кого нельзя требовать невозможного. Ведь она по-прежнему любила те же книги, что и я, тех же людей, те же фильмы. Если она лгала мне, то лишь для того, чтобы не причинять мне боль. А говоря правду, руководствовалась частично тем, что хотела уязвить меня (я любил в ней и ее мстительность), но в основном — приходя в ужас от того, что мне будет гораздо хуже, если эту самую правду я узнаю от других.

И, разумеется, со временем я все больше понимал, что жизнь ее не зацикливается на мне. Что жизнь у нее куда более сложная. А у кого нет?

И в конце концов вся фальшь и иллюзии ушли из наших отношений. Мы стали настоящими друзьями. Я восхищался ее мужеством, стойкостью, с которой она сносила разочарования в профессиональной жизни, предательства — в личной. Я так хорошо ее понимал. И всегда брал ее сторону.

Но тогда почему нам уже не было так хорошо, как прежде? Почему секс потерял в остроте ощущений? Куда подевался тот экстаз, в который мы приводили друг друга?

Магия, магия, черная или белая. Волшебство и чары, ведьмы и алхимики. Неужели звезды действительно определяют нашу судьбу, а лунная кровь может оживить воск и глину? Неужели бесчисленные галактики правят нами? Или все дело в том, что нельзя быть счастливым, лишившись иллюзий?

Похоже, в любом романе наступает время, когда женщина начинает злиться из-за того, что ее возлюбленный слишком уж счастлив. Конечно, она знает, что это ее заслуга, ее работа. Но она делает вывод, что этому сукиному сыну все достается очень уж легко. Особенно если у мужчины есть семья, а у женщины — нет. И получается, что их связь решает все его проблемы, но отнюдь не ее.

И приходит час, когда одному из партнеров необходимо устроить ссору, а уж потом заниматься любовью. Джанель перешагнула эту черту. Обычно мне удавалось подавить ссору в зародыше, но иногда и у меня возникало желание пособачиться. Особенно если она напоминала мне, что я остаюсь женатым и не обещаю ей вечной любви.

В ее дом в Малибу мы приехали после кино. Глубокой ночью. Из спальни мы смотрели на океан с высвеченной на нем лунной дорожкой, которая напоминала длиннющую светловолосую косу.

— Пошли спать, — предложил я. Мне не терпелось заняться любовью. Мне всегда не терпелось заняться с ней любовью.

— О господи! — вырвалось у нее. — Тебе лишь бы трахаться.

— Нет, — возразил я, — я хочу заняться с тобой любовью. — Меня переполняла сентиментальность.

Джанель холодно оглядела меня, в ее карих глазах сверкнула злость.

— Послать бы тебя куда подальше с твоей гребаной наивностью. Ты прямо-таки прокаженный без колокольчика.

— Грэм Грин, — указал я.

— Да пошел ты, — но она рассмеялась.

Причина заключалась в том, что я никогда не лгал. А она хотела, чтобы я лгал. Хотела, чтобы я навешивал ей на уши всю ту лапшу, которую вешают женатики на уши женщин, которых трахают. Вроде: «Мы с женой собираемся развестись». Вроде: «Мы с женой давно уже не трахаемся». Вроде: «Мы с женой спим в разных спальнях». Вроде: «Я несчастлив с женой». Поскольку в моем случае ничего такого не было, я этих фраз и не произносил. Я любил жену, мы делили одну спальню, не чурались секса, были счастливы друг с другом. Я прекрасно жил в двух мирах и не собирался отказываться ни от одного из них. Вот мне за это и отливалось.

Если Джанель смеялась, значит, тучи рассеялись на какое-то время. Вот и теперь она пошла в ванную, пустила горячую воду. Мы всегда принимали ванну, прежде чем лечь в кровать. Она мыла меня, я — ее, мы дурачились, как подростки, потом выпрыгивали из ванны, вытирали друг друга большими махровыми полотенцами и ныряли под простыню, чтобы тут же найти друг друга.

Но в тот вечер, перед тем как лечь в кровать, она закурила. Опасный сигнал. Ей определенно хотелось поцапаться. Из ее сумочки выкатился пузырек с таблетками стимулятора, меня это зацепило, и во мне тоже начала закипать злость. Какая уж тут ночь любви! Таблетки стимулятора потянули за собой цепочку умозаключений. Зная, что у нее любовница, зная, что она спит с другими мужчинами, когда я нахожусь в Нью-Йорке, я уже не мог, как прежде, любить ее без памяти, и таблетки стимулятора натолкнули меня на мысль, что они нужны ей, чтобы трахаться со мной, потому что она затратила слишком много энергии на траханье с другими. В общем, о любви уже не думалось. Она это почувствовала.

— Я не знал, что ты читала Грэма Грина. Эта фраза насчет прокаженного без колокольчика. Видать, ты приберегала ее для меня.

Она щурилась сквозь сигаретный дым. Роскошные белокурые волосы обрамляли изумительной красоты лицо.

— Ты знаешь, это правда. Ты можешь вернуться домой и трахать свою жену, и это нормально. А во мне видишь шлюху, потому что у меня есть и другие любовники. Ты меня больше и не любишь.

— Я по-прежнему тебя люблю.

— Если и любишь, то не так сильно.

— Достаточно сильно для того, чтобы заниматься с тобой любовью, а не трахать тебя.

— А ты у нас ловкач. Наивный ловкач. Ты только что признал, что любишь меня меньше, но обставил все так, словно я хитростью выманила из тебя это признание. Но на самом деле ты хотел, чтобы я это знала. Почему? Почему женщины не могут иметь одних любовников и любить других мужчин? Ты всегда говоришь мне, что все еще любишь жену, но меня любишь больше. Что это разная любовь. Почему для меня это запретный плод? Почему это запретный плод для всех женщин? Почему мы не можем иметь сексуальную свободу и мужчин, которые будут по-прежнему нас любить?

— Потому что ты знаешь наверняка, что это твой ребенок, а мужчины — нет. — Я, конечно, пошутил. Во всяком случае, думал, что пошутил.

Она откинула простыню, вскочила.

— Я не могу поверить, что ты это сказал. Я не могу поверить, что вижу перед собой отъявленного мужчину-шовиниста.

— Я пошутил, — ответил я. — Честное слово. Но и ты должна реально смотреть на жизнь. Ты хочешь, чтобы я обожал тебя, чтобы любил тебя, чтобы боготворил тебя, словно Прекрасную Даму. Как в достославные времена. Но ты сама отвергла все эти ценности. Ты хочешь, чтобы я видел в тебе Святой Грааль, и при этом жить как свободная женщина. А это уже другая система ценностей. Я не могу любить тебя так, как ты того хочешь. Как я тебя любил.

Она заплакала.

— Я знаю. Господи, мы так любили друг друга! Знаешь, я трахалась с тобой, даже когда у меня голова раскалывалась от боли. Плевать я на это хотела, принимала таблетку перкодана, и все дела. И мне это нравилось. Нравилось. А сейчас секс далеко не так хорош, не правда ли? Теперь, когда мы честны друг с другом?

— Не так, — согласился я.

Она вновь обозлилась. Начала кричать, и голос ее напоминал кряканье утки.

Стало ясно, что ночь предстоит долгая. Я вздохнул, потянулся за сигаретой. Трудно, знаете ли, прикуривать, когда прямо перед тобой стоит обнаженная красавица, а ее надушенная «киска» маячит на уровне твоего рта. Но мне это удалось, и выглядело это настолько забавным, что Джанель, смеясь, повалилась на кровать.

— Ты права. Но тебе известны практические доводы, говорящие за то, что женщина должна хранить верность мужчине. Я говорил тебе, что женщина зачастую не знает о том, что у нее венерическое заболевание. И помни: чем с большим числом мужчин ты трахаешься, тем больше у тебя шансов получить рак шейки матки.

Джанель расхохоталась.

— Ты лжец.

— Как бы не так, — покачал я головой. — Все старые табу имеют под собой практическую основу.

— Вы мерзавцы. Все мужчины — мерзавцы-везунчики.

— Так уж устроено природой, — самодовольно ответил я. — А когда ты начинаешь кричать, голос у тебя становится, как у Дональда Дака.

Естественно, меня ударили подушкой, и я получил повод броситься на Джанель и подмять под себя, после чего мы и занялись привычным для постели делом.

Потом, когда мы курили одну сигарету на двоих, она вернулась к прерванному спору:

— Но ты знаешь, что я права. Мужчинам слишком хорошо живется. Женщины имеют полное право иметь столько сексуальных партнеров, сколько пожелает их душа. Ответь мне, только серьезно. Разве не так?

— Так. — Серьезностью я уже не уступал ей. И говорил то, что думал. Рассудком я понимал ее правоту.

Она прижалась ко мне.

— Вот почему я тебя люблю. Ты действительно понимаешь. При всем своем отвратительном мужском шовинизме. Когда придет революция, я постараюсь спасти твою жизнь. Скажу всем, что ты был хорошим мужчиной, что тебя просто сбили с толку.

— Премного тебе благодарен.

Она затушила окурок, выключила свет.

— Ты действительно не любишь меня меньше из-за того, что я сплю с другими, так?

— Так.

— Ты знаешь, что люблю я только тебя.

— Да.

— И не считаешь меня шлюхой за то, что я сплю с кем-то еще?

— Нет, — ответил я. — Давай спать.

Потянулся к ней, но она отпрянула.

— Тогда почему ты не бросаешь свою жену и не женишься на мне? Говори правду.

— Потому что умный телок двух маток сосет.

— Мерзавец! — И пальцем она ткнула меня в яйца.

Больно, однако.

— Господи! Только потому, что я безумно влюблен в тебя, только потому, что говорить с тобой мне интереснее, чем с кем бы то ни было, только потому, что мне жутко нравится с тобой трахаться, у тебя возникли мысли, что я могу бросить жену и уйти к тебе?

Она не знала, серьезно я говорю или нет. Решила, что шучу. И погорячилась:

— Очень даже серьезные. Честно скажу: я хочу это знать. Почему ты остаешься с женой? Приведи хоть один веский довод.

Прежде чем ответить, я свернулся в клубок:

— Потому что она не шлюха.

Как-то утром я отвез Джанель на студию «Парамаунт», где ей дали роль в эпизоде одного из фильмов.

Мы приехали рано, а потому погуляли по очень реальному макету маленького городка. Там был даже ложный горизонт — перемещающаяся вверх-вниз полоса металла. А фасады домов ничем не отличались от настоящих. Я даже открыл дверь книжного магазина, ожидая увидеть столы и полки с выставленными на продажу книгами. Но за дверью меня встретили трава и песок. Джанель весело рассмеялась, и мы продолжили экскурсию.

В другом фасаде на окне стояли бутылочки и медицинские препараты девятнадцатого столетия. Снова я открыл дверь, чтобы увидеть те же траву и песок. Мы зашагали дальше. Я открывал все новые и новые двери. Джанель больше не смеялась, лишь улыбка играла на ее губах. Наконец мы подошли к ресторану с навесом над частью тротуара. Под навесом мужчина в комбинезоне подметал пол. Вот этот дворник и обманул меня. По какой-то причине я решил, что мы покинули съемочную площадку и ресторан настоящий. В витрине я увидел меню и спросил дворника, открылся ли ресторан. Дворник с лицом старика-актера прищурился, потом широко мне улыбнулся и подмигнул.

— Вы серьезно? — спросил он.

Я подошел к двери ресторана, открыл ее и остолбенел. Действительно изумился, увидев все те же траву и песок. Закрыл дверь и повернулся к дворнику. Он просто корчился от смеха, словно сам устроил мне эту ловушку. Словно он был господом богом, которому я задал вопрос: «Жизнь — это серьезно?» — на что он и ответил: «Вы серьезно?»

Когда мы направлялись к площадке, на которой снималась Джанель, она спросила меня:

— Это же макет. Как ты мог так купиться?

— Я не купился.

— Но ты Ожидал, что они настоящие. Я наблюдала за тобой, когда ты открывал двери. А уж ресторан точно провел тебя. — Она игриво ткнула меня в бок локтем. — Тебя нельзя отпускать одного. Ты такой глупый.

Мне пришлось согласиться. Потому что мне хотелось верить, что за этими дверями что-то есть. Потому что я не мог смириться с самым очевидным фактом: за рисованными фасадами — пустота. Потому что я полагал себя магом и, открывая двери, ожидал, что за ними окажутся реальные комнаты, реальные люди. Даже ресторан. Потому что перед тем, как открыть в него дверь, перед моим мысленным взором возникли столики, накрытые красными скатертями, бутылки вина из темного стекла и молчаливые люди, ожидающие, пока метрдотель посадит их. И я действительно изумился, не обнаружив за дверью ни столов, ни бутылок, ни людей.

Я понимал, что открывать двери меня заставлял некий сдвиг в голове, однако радовался тому, что поддался искушению. Я не имел ничего против того, что и Джанель, и этот дворник-актер смеялись надо мной. Господи, я просто хотел все знать наверняка. Если бы я не открыл эти двери, я бы до конца своих дней гадал: а что за ними скрывается?

Глава 42

Озано прилетел в Лос-Анджелес на переговоры о продаже прав на экранизацию какой-то своей книги и пригласил меня на обед. Я взял с собой Джанель, потому что ей ужасно хотелось встретиться с ним. После обеда, когда мы пили кофе, Джанель попыталась завести разговор о моей жене. Я, конечно же, не пошел ей навстречу.

— Ты никогда об этом не говоришь, не так ли?

Я промолчал. Она не отставала. Раскраснелась от вина, чувствовала себя неловко в присутствии Озано. Злилась.

— Никогда не говоришь о своей жене, потому что думаешь, что это бесчестно.

Я молчал.

— Ты по-прежнему о себе высокого мнения, не так ли? — Злость Джанель уже перешла в холодную ярость.

Озано, улыбаясь, счел нужным вмешаться и сгладить острые углы. Роль знаменитого умницы-писателя удавалась ему без труда.

— Он никогда не говорит и о том, что был сиротой. В действительности все взрослые — сироты. Мы теряем родителей, как только вырастаем.

Джанель тут же переключилась. Она говорила мне, что восхищена умом Озано и его книгами.

— Я думаю, это блестящая мысль. И это правда.

— Это чушь, — возразил я. — Если вы оба собираетесь использовать язык как средство общения, слова, которые вы произносите, должны соответствовать их значению. Сирота — это ребенок, который растет без родителей, а очень часто и без родственников. Взрослый — не сирота. Он — гребаный говнюк, которому больше не нужны отец и мать, потому что от них одни только хлопоты.

Возникшую паузу прервал Озано:

— Ты, конечно, прав, но при этом тебе очень уж не хочется делить со всеми свой особый статус.

— Да, возможно, — признал я и повернулся к Джанель: — Ты и твои подруги обращаетесь друг к другу «сестра». Сестры — это дети женского пола, рожденные от одних родителей. Обычно у них одни и те же травмирующие воспоминания детства. В памяти сохраняются, естественно, и воспоминания друг о друге. То есть сестра может быть хорошая или плохая. А когда ты называешь подругу «сестрой», это чушь собачья.

— Я снова развожусь, — сменил тему Озано. — Опять алименты. Но больше я точно не женюсь. Деньги на алименты у меня закончились.

Я рассмеялся.

— Да кто тебе поверит! Ты последний оплот института семьи.

Тут мы рассмеялись все, и я сказал, что не хочу идти в кино. Очень устал.

— Так пойдем в «Пипс», — предложила Джанель. — Выпьем чего-нибудь и поиграем в триктрак. Научим Озано.

— Почему бы вам не пойти вдвоем? — холодно спросил я. — А я вернусь в отель и высплюсь.

Озано наблюдал за мной с грустной улыбкой. Ничего не сказал. А Джанель сверлила меня взглядом, словно требовала, чтобы я повторил только что сказанное. Я не заставил ее ждать.

— Послушайте, я не шучу. Вы оба мои лучшие друзья, но я действительно ужасно хочу спать. Озано, будь джентльменом и займи мое место, — произносил я все это без тени улыбки. Мое лицо напоминало каменную маску.

Озано сразу же догадался, что я к нему ревную.

— Как скажешь, Мерлин. — Плевать он хотел на мои чувства. Он думал, что я веду себя как мудак. И я знал, что он поедет с Джанель в «Пипс», потом отвезет ее домой и трахнет, даже не вспомнив про меня. По его разумению, меня это абсолютно не касалось.

Джанель покачала головой:

— Не говори глупостей. Я еду домой на своей машине, а вы двое делайте что хотите.

Я, конечно, читал ее мысли. Эти две шовинистские свиньи пытаются ее поделить. Она также знала, что, уйдя с Озано, даст мне повод никогда с ней больше не видеться. И я, наверное, знал, что делаю. Действительно искал повод возненавидеть ее и, если бы она поехала в «Пипс» с Озано, возненавидел бы ее и порвал с ней.

В итоге Джанель поехала в отель со мной. Но я чувствовал ее холодность, хотя наши тела и дышали жаром. А чуть позже она отодвинулась, и, уже засыпая, я услышал, как она встала с кровати. Сонно пробормотал: «Джанель, Джанель».

Глава 43

Я — хороший человек. Мне без разницы, кто что думает, я — хороший человек. Всю мою жизнь мужчины, которых я действительно любила, унижали меня, и унижали именно за то, что, по их словам, любили во мне. Но они не желали смириться с тем, что меня могут интересовать другие люди, не только они. Вот это все и портило. Сначала они влюблялись в меня, потом хотели, чтобы я превратилась в кого-то еще. Даже человек, которого я любила больше всех, этот сукин сын, Мерлин. Он был хуже остальных. Но и самым лучшим. Он меня понимал. Второй такой мужчина мне не встретился, и я действительно любила его, а он действительно любил меня. И он старался как мог. И я старалась как могла. Но нам так и не удалось одолеть мужской шовинизм. Если меня интересовал другой мужчина, ему становилось дурно. Я видела по его лицу, что ему дурно. Конечно, и я не терпела, если у него завязывался интересный разговор с другой женщиной. Что тут такого? Но он был умнее меня. Маскировался. В моем присутствии он не обращал ни малейшего внимания на других женщин, даже когда они липли к нему. Мне на это ума не хватало, а может, я полагала, что все это фальшь. И его отношение к другим женщинам тоже фальшь. Но срабатывало. Заставляло меня еще сильнее его любить. А вот моя честность приводила к тому, что он любил меня меньше.

Я любила его, потому что он был чертовски умен. Во всем, кроме женщин. Тут оставалось только дивиться его тупости. Может, дело не в тупости, а в том, что он жил в мире иллюзий. Он как-то говорил мне об этом, сказал, что я должна быть лучшей актрисой, чтобы создавать лучшую иллюзию своей любви к нему. Я это понимала и старалась. Но чем больше я любила его, тем хуже у меня получалось с иллюзией. Я хотела, чтобы он любил именно меня, какая я есть. Может, никто не может любить человека таким, какой он есть… никто не может любить правду. И, однако, я не могу жить, не пытаясь быть собой. Конечно, я лгу, если это важно, но потом, если мне кажется, что наступил подходящий момент, я всегда признаюсь во лжи. И это все портит.

Я всегда рассказываю о том, как мой отец сбежал, когда я была маленькой девочкой. А напившись, говорю незнакомцам о том, что в пятнадцать лет пыталась покончить с собой, но никогда не называю причины. Истинной причины. Пусть думают, что виноват сбежавший отец, может, так оно и было. Я знаю, что я не ангел. Если мужчина, который мне нравится, угощает меня роскошным обедом и прилагает все силы, чтобы понравиться мне еще больше, я ложусь с ним в постель, пусть и люблю кого-то еще. Почему это считается ужасным? Мужчины постоянно это проделывают. Им можно. Но мужчина, которого я любила больше всех на свете, когда я ему об этом рассказала, подумал, что я дешевая шлюха. Он не мог понять, что все это ничего не значащая ерунда. Что мне просто захотелось потрахаться. Для любого мужчины это обычное дело.

Я никогда не обманывала мужчину в главном. Никогда не прибегала к трюкам, на которые горазды многие из моих подруг. Я никогда до такого не опускалась, никогда не говорила мужчине, что люблю его, если не любила, во всяком случае, вначале. Случалось, что потом говорила, после того как я переставала его любить, а он все любил, и мне не хотелось причинять ему боль. Но после этого уже не могла изображать любовь, и мужчины это понимали, охладевали ко мне, и мы окончательно разбегались. И я никогда не могла ненавидеть мужчину, которого когда-то любила, какие бы гадости он ни делал мне после нашего разрыва. Это мужчины мстят женщинам, которых больше не любят, во всяком случае, большинство мужчин, мне — так точно. Может, потому, что они по-прежнему любят меня, а я их потом любить не могу или могу чуть-чуть, что ничего не значит. Это большая разница: любить кого-то без памяти и совсем немного.

Почему мужчины всегда сомневаются в том, что ты их любишь? Почему мужчины всегда сомневаются в том, что ты им верна? Почему мужчины всегда уходят от тебя? О боже, почему все это так болезненно? Я не могу их больше любить. Мне надоела вся эта боль, а они такие говнюки. Такие мерзавцы. Они обижают тебя походя, как дети, но детей можно простить, что с них взять? Хотя и они, и мужчины могут довести до слез. Но с меня хватит и детей, и мужчин.

Любовники так жестоки. Больше любви, больше жестокости. Я не про казанов, не про донжуанов, не про «бабников», как называют их остальные мужчины. Эти подонки не в счет. Я про мужчин, которые действительно любят тебя. Или ты их действительно любишь, и они говорят, что любят, и я знаю, что это правда. И я знаю, что они причинят мне больше боли, чем любые другие на этом свете. Я хочу сказать: «Не говори, что любишь меня». Я хочу сказать: «Я тебя не люблю».

Однажды, когда Мерлин сказал, что любит меня, мне захотелось заплакать, потому что я искренне любила его и знала, каким жестоким он станет позже, когда мы действительно узнаем друг друга, когда все иллюзии уйдут, когда моя любовь выйдет на пик, а он будет любить меня куда меньше.

Я хочу жить в мире, где мужчины никогда не будут любить женщин так, как любят их сейчас. Я хочу жить в мире, где я никогда не полюблю мужчину так, как люблю сейчас. Я хочу жить в мире, где любовь никогда не меняется.

Господи, позволь мне жить в грезах. Когда я умру, отправь меня в рай лжи, где тебя не выводят на чистую воду, где тебе все прощают, где возлюбленный будет любить тебя вечно или не любить вовсе. Даруй мне таких нежных обманщиков, которые никогда не причинят мне боль истинной любовью, позволь мне обманывать их от всей души. И пусть никогда не раскроется наша ложь, пусть нам всегда и все будет прощаться. Вот тогда мы сможем верить друг другу. Пусть нас разлучают войны и катастрофы, голод и безумие, но не время. Убереги меня от доброты, не позволь впасть в грех наивности. Позволь мне быть свободной.

Однажды я сказала ему, что трахнулась со своим парикмахером. Видели бы вы его лицо. Отразившееся на нем ледяное презрение. Таковы мужчины. Они трахают секретарш, и это нормально. Но они ни во что не ставят женщину, которая трахается со своим парикмахером. А ведь это куда более логично. С парикмахером устанавливается непосредственный контакт. Он прикасается к тебе руками, а у некоторых удивительно нежные, чувственные руки. И парикмахеры понимают женщин. Со своим я трахнулась только раз. Он всегда говорил, как хорош он в постели, и однажды мне ужасно хотелось потрахаться, вот я и кивнула. Он приехал в тот же вечер. А когда трахал меня, наблюдал, я это видела, как нарастает мое сексуальное возбуждение. Для него это было очень важно. Умел он работать и руками, и языком, знал, какие слова и когда надо произнести. Признаю, трахался он хорошо. Но с холодной головой. И когда я кончила, у меня возникло ощущение, что сейчас он даст мне зеркало, чтобы я увидела, как хорошо он уложил мои волосы на затылке. Когда он спросил, понравилось ли мне, я ответила, что более чем. Он сказал, что надо бы со временем повторить, и я ответила: само собой. Но он больше мне ничего не предлагал, хотя я и ответила бы отказом. Значит, я тоже не произвела на него впечатления.

Но что в этом плохого? Почему мужчины, слыша подобную историю, начинают держать женщину за шлюху? Они, значит, имеют право перепихнуться, сукины дети, а женщина — нет. Это же ничего не значит. И нисколько не умаляет моего достоинства. Да, я трахнулась с ничтожеством. А сколько мужчин, даже лучшие из них, трахаются не пойми с кем и далеко не единожды?

Я должна бороться, чтобы не впасть в грех наивности. Когда мужчина любит меня, я хочу быть ему верной и до конца жизни ни с кем больше не трахаться. Я хочу делать для него все, но я знаю, что такая идиллия долго не продлится. Они начинают смотреть на меня свысока и этим заставляют любить их все меньше. Самыми разными способами.

Любовь моей жизни, этот сукин сын, я действительно любила его, а он действительно любил меня. Но я ненавидела его любовь. Я была для него святилищем, куда он убегал, когда его доставал окружающий мир. Он всегда говорил, что чувствует себя в полной безопасности, оставаясь наедине со мной в номере отеля. Менялись стены, менялись кровати, диваны, ковры, неизменными оставались только наши обнаженные тела. Впрочем, нет. Однажды я удивила его. Сделала операцию. Мне всегда хотелось иметь большие груди, красивые, круглые, стоячие, вот я и отправилась к хирургам. Ему понравилось. Я сказала, что сделала это только для него, пусть это и была не вся правда. Я воспользовалась силиконом для того, чтобы меньше стесняться, пробуясь на роль, в которой приходится частично обнажаться. Продюсеры иногда смотрят на твою грудь. Я сделала это и для Элис. Но я сказала ему, что единственная причина — он, и мерзавец в это поверил. И оценил мои груди по достоинству. Мне всегда нравилось, как он меня любит. В наших отношениях это играло немаловажную роль. Он действительно любил меня, мое тело и всегда говорил, что тело это особенное, поэтому в конце концов я поверила, что он не сможет заниматься любовью с кем-либо, кроме меня. Я впала в грех наивности.

Но возможно ли, чтобы что-то длилось вечность? Конечно же, нет. Так не бывает. Всему когда-то приходит конец. Мне вот нравятся женские груди, и что в этом неестественного? Мне нравится сосать грудь другой женщины, и почему мужчины находят это отвратительным? Им это доставляет удовольствие, почему они считают, что женщины сделаны из другого теста? Мы все когда-то были детьми. Младенцами.

Не потому ли женщины так много плачут? Страдают от того, что не могут вновь стать младенцами? Мужчины-то могут. Это правда. Отцы могут вновь стать младенцами. Матери — нет.

Он всегда говорил, что со мной чувствует себя в полной безопасности. И я знала, о чем он. Когда мы оставались вдвоем, я видела, как напряжение уходило с его лица. Глаза становились мягче. А когда мы ложились в постель, теплые и голые, когда я обнимала его и искренне любила, он буквально мурлыкал, как котенок. И я знала, что он, пусть и на короткое время, абсолютно счастлив. И то, что я делаю, — чистая магия. И такой, как я, во всем мире нет. Я не просто шлюха, которую надо трахать. Я не просто собеседница, с которой приятно поговорить. Я настоящая волшебница, волшебница любви, добрая волшебница, и меня это безумно радовало. В такие моменты мы могли умереть счастливыми в прямом смысле этого слова. Мы могли без страха взглянуть в лицо смерти. Но только на короткое время. Нет постоянства в этом мире. Да и мы сами сознательно сокращали отпущенные нам мгновения блаженства, приближали конец нашего счастья, теперь я это понимаю. И однажды он просто сказал: «Я больше не чувствую себя в безопасности», — и больше я его не любила.

Я не Молли Блум. Этот сукин сын Джойс. Когда она говорила: «Да, да, да», ее муж отвечал: «Нет, нет, нет». Я не буду трахаться с мужчиной, который говорит: «Нет». Никогда больше.

* * *

Мерлин спал. Джанель вылезла из кровати, пододвинула кресло к окну. Закурила. Она слышала, как за спиной Мерлин мечется в беспокойном сне. Он что-то пробормотал, но она даже не повернула головы. Пошел он на хер! Вместе со всеми остальными мужчинами.

* * *

Джанель в боксерских перчатках, тускло-красных, с белыми шнурками. Она застыла передо мной в классической боксерской стойке: левая рука прикрывает корпус, правая изготовлена к удару. На ней длинные белые трусы и черные тапочки. Лицо ее сурово. Губы плотно сжаты, подбородок касается плеча. Выглядит она угрожающе. Но я зачарован ее голой грудью, кремово-белой, с круглыми красными сосками, набухшими от адреналина, источник которого не любовь, а желание сразиться.

Я ей улыбаюсь. Но не вижу ответной улыбки. Ее левая выстреливает, чиркает мне по губам. «Ах, Джанель!» — вырывается у меня. И я получаю еще два тычка левой. Меня пронзает боль, я чувствую, как кровь выплескивается в рот. Джанель подается назад. Я поднимаю руки, на них тоже красные перчатки. Я подтягиваю трусы. В этот момент Джанель бьет меня правой. Я буквально вижу зеленые и синие звезды. Она отскакивает, я вижу, как подпрыгивают груди, танцующие красные соски завораживают меня.

Я загоняю ее в угол. Она уходит в глухую защиту, красные перчатки защищают голову. Я пытаюсь ударить левой в ее круглый животик, но пупок, который я столько раз вылизывал, останавливает мою руку. Мы входим в клинч. «Джанель, прекрати, — шепчу я. — Я же люблю тебя, сладенькая». Она вновь отпрыгивает и бьет меня. Словно кошка когтями, расцарапывает мне бровь, течет кровь, заливает глаза. Я слепну, слышу свой голос: «О боже!»

Смахнув с глаз кровь, вижу, что она стоит в центре ринга и ждет меня. Светлые волосы схвачены на затылке заколкой из горного хрусталя. Ее блеск гипнотизирует меня. Она бьет меня дважды, красные перчатки жалят как осы. Но теперь она открылась, и я могу ударить ее классическое лицо. Но руки отказываются мне подчиниться. Я понимаю, что спасти меня может только клинч. Она старается держать дистанцию, но я хватаю ее за талию, а когда она пытается вырваться, разворачиваю к себе спиной. Я вижу ее спину и круглые полные ягодицы, к которым обожал прижиматься, когда мы лежали в кровати. Чувствую острую боль в сердце, задаюсь вопросом: а почему она дерется со мной? Шепчу ей на ухо: «Ляг на живот». Она резко поворачивается ко мне лицом. Бьет правой. Я не успеваю защититься и медленно валюсь на пол. Перед глазами все плывет. Потрясенный ударом, поднимаюсь на одно колено и слышу, как ее нежный голосок, который всегда помогал мне кончить, отсчитывает секунды. Я покачиваюсь на одном колене и смотрю на нее.

Она улыбается, и я слышу финальное: «Десять, десять, десять!» Торжествующая улыбка растягивает ее рот до ушей, она вскидывает руки, подпрыгивает от радости. Я слышу рев миллионов женщин, зашедшихся от восторга. Другая женщина, тяжеловес, обнимает Джанель. На ней толстый свитер с воротником под горло и надписью «ЧЕМПИОН» поверх огромных грудей. Я плачу.

Джанель подходит ко мне, помогает встать. «Это был честный поединок, — говорит она. — Я побила тебя в честном бою». «Нет, нет и нет», — сквозь слезы отвечаю я.

Тут я проснулся и потянулся к ней. Но в кровати рядом со мной ее не было. Я встал, голый прошел в гостиную. В темноте увидел огонек ее сигареты. Она сидела на стуле, наблюдая, как над городом загорается заря.

Я подошел, коснулся ладонями ее лица. Никакой крови, никаких ссадин. Ее бархатная рука накрыла мою, как только та легла на обнаженную грудь.

— Мне без разницы, что ты говоришь, — сказал я. — Я люблю тебя, что бы это ни значило.

Она мне не ответила.

А несколько минут спустя поднялась и повела меня к кровати. Мы занялись любовью, а потом заснули в объятиях друг друга. Уже в полусне я прошептал: «Господи, ты чуть меня не убила».

Джанель рассмеялась.

Глава 44

Что-то вырвало меня из глубокого сна. Сквозь жалюзи на окне номера отеля я видел розовый свет калифорнийской зари. Наконец понял, что звонит телефон. Полежал еще несколько секунд. Увидел белокурую головку Джанель, едва виднеющуюся из-под простыни. Она откатилась далеко от меня. Телефон все звонил. Меня охватила паника. В Лос-Анджелесе еще раннее утро, следовательно, звонят из Нью-Йорка. Жена! Валери звонила лишь в случае чрезвычайных обстоятельств, значит, что-то случилось с кем-то из детей. Чувство вины сокрушило меня: дома беда, а я в постели с Джанель. Оставалось надеяться, что она не проснется, когда я возьму трубку.

— Это ты, Мерлин? — спросили на другом конце провода.

Женский голос, но я его не узнал. Не Валери.

— Да, кто это?

Звонила жена Арти, Пэм. Ее голос так дрожал, что изменился до неузнаваемости.

— Этим утром у Арти был сердечный приступ.

Как только она произнесла эти слова, я успокоился. С ним уже такое случалось, и я не видел особых поводов для волнений.

— Я вылечу первым же рейсом. Он в больнице?

Ее голос я услышал после долгой паузы:

— Мерлин, его сердце не выдержало.

Я не понимал, что она говорит. Просто не понимал. Все еще не испытывал ни изумления, ни ужаса. Потом спросил:

— Ты хочешь сказать, что он умер?

— Да, — ответила она.

Я сумел сохранить ровность голоса:

— Самолет вылетает в девять утра. В пять я буду в Нью-Йорке и сразу приеду к тебе. Ты хочешь, чтобы я позвонил Валери?

— Да, пожалуйста.

Я не сказал, что очень сожалею. Я ничего не сказал, кроме:

— Все будет хорошо. Я прилечу вечером. Ты хочешь, чтобы я позвонил твоим родителям?

— Да, пожалуйста.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, я в порядке. Пожалуйста, возвращайся. — И она положила трубку.

Джанель уже сидела на кровати и смотрела на меня. Я снова взялся за телефон, набрал номер Валери. Поставил в известность о случившемся. Попросил встретить меня в аэропорту. Она хотела поговорить, но я ответил, что мне надо собрать вещи и успеть на самолет. Что сейчас у меня нет времени, так что поговорим в Нью-Йорке. Потом позвонил родителям Пэм. К счастью, трубку взял ее отец. Выслушав меня, сказал, что он и его жена вылетят в Нью-Йорк первым же самолетом, и пообещал позвонить дочери.

Я положил трубку. Джанель изучающе смотрела на меня. Она все поняла, но ничего не говорила. Я же забарабанил кулаком по кровати, повторяя: «Нет, нет, нет, нет!» Я и не знал, что кричу. Потом начал плакать, все тело свело от непереносимой боли. Чувствуя, что теряю сознание, я схватил одну из бутылок виски, что стояли на комоде, и присосался к ней. Сколько выпил, не помню, да и из последующего помнил только, как Джанель одевала меня, выводила из отеля и сажала в самолет. Я превратился в зомби. Лишь гораздо позже, когда я вернулся в Лос-Анджелес, она рассказала мне, что ей пришлось уложить меня в ванну, чтобы я чуть протрезвел и пришел в себя, после чего она одела меня, заказала билет, довела до самолета и передала на руки стюардессам. Полет напрочь вылетел из моей памяти, но внезапно я оказался в Нью-Йорке. Валери встретила меня, и я уже был в норме.

Мы сразу поехали к Арти. Организацию похорон я взял на себя. Арти и его жена решили, что его похоронят по католическому обычаю на католическом кладбище. Я съездил в местную церковь, договорился о погребальной службе. Я делал все, что полагалось делать в подобных ситуациях, и был в норме. Я не хотел, чтобы он долго лежал в морге, так что похоронили Арти на следующий день. Вместе со всеми я проводил его в последний путь и понял, что никогда уже не буду таким, как прежде. Что переменилась и моя жизнь, и окружающий меня мир: моя магия ушла из них вместе с Арти.

* * *

Почему смерть брата так подействовала на меня? Он был обычный, я бы даже сказал, заурядный человек. Разве что честный до мозга костей. И в этом я никого не мог поставить с ним рядом.

Иногда он рассказывал мне о борьбе с коррупцией и административным давлением, которую ему приходилось вести на работе, когда его просили смягчить выводы об опасности того или иного препарата. Он никогда не прогибался. Но его истории никогда не вызывали отторжения, в отличие от рассказов многих других людей, которые хвастались тем, что отказались продаться. Наверное, потому, что в его голосе не слышалось негодования, лишь холодная рассудительность. Его нисколько не возмущало, что богатые люди пытались кого-либо подкупить ради получения большей прибыли. И его совершенно не удивляло то обстоятельство, что он не брал предлагаемых ему взяток. Он ясно давал понять, что борется за правое дело отнюдь не из чувства долга.

И он не обольщался насчет результатов своей борьбы. Те, кто очень этого хотел, могли его обойти. Он рассказывал о том, как другие химики-аналитики Администрации делали повторные исследования и выдавали положительные заключения. Но мой брат на это не шел. И всегда смеялся, рассказывая эти истории. Он знал, что вокруг него коррумпированный мир. Он знал, что его собственная честность не стоит и ломаного цента. Он не оценивал ее деньгами.

Он просто отказывался расстаться с ней. Как человек отказывается расстаться с глазом или ногой. Будь он Адамом, отказался бы расстаться с ребром. Так я, во всяком случае, думаю. И таким он был во всем. Я знал, что он никогда не изменял жене, хотя едва ли кто из женщин смог бы устоять перед его красотой. В мужчинах и женщинах он ценил ум, но и этим, в отличие от многих, женщины не могли его соблазнить. Он никогда не брал взаймы. Не просил милосердия к себе. И не судил других. Он редко говорил, всегда слушал, потому что ему это нравилось. И от жизни требовал самый минимум.

Эта самая запредельная честность проявлялась в нем с самого детства. Он не жульничал в спортивных играх, никогда и ничего не крал, не дурил голову девушкам. Не хвалился и не врал. Я завидовал его чистоте тогда и завидую сейчас.

И он умер. Завершил свой трагичный, обреченный на поражение путь, но я завидовал ему. Впервые я осознал сущность утешения, которое находили люди в религии, те люди, которые верили в праведность бога. Меня могла бы утешить мысль о том, что мой брат не отказался бы от награды за свою праведность. Но я знал, что все это досужие вымыслы. Я-то жил. И знал, что должен жить дальше, чтобы стать богатым и знаменитым, чтобы наслаждаться плотскими радостями на этом свете, чтобы прославиться, в отличие от человека, которого так скромно предали земле.

* * *

Пепел, пепел, пепел. Я плакал, как никогда в жизни, как не оплакивал отца или мать, ушедшую возлюбленную или очередное поражение в жизни. Во всяком случае, мне достало совести, чтобы испытывать душевную боль от смерти брата.

Скажите мне кто-нибудь, почему так происходит? Я не мог смотреть на мертвое лицо моего брата. Почему не я лежал в этом гробу, почему не мою душу волокли черти в ад? Лицо моего брата никогда не было таким сильным, таким цельным, таким умиротворенным, спокойным, и неважно, что оно посерело, словно его присыпали гранитной пылью. А потом подошли пятеро его детей, одетых в черное, преклонили колени перед его гробом для прощальной молитвы. Я почувствовал, как разрывается сердце, слезы хлынули помимо моей воли. Я вышел из церкви.

Но душевная боль не могла длиться вечно. На свежем воздухе я окончательно убедился в том, что жив. Что завтра буду обедать, а в недалеком будущем рядом со мной окажется любимая женщина, что я напишу рассказ и смогу прогуляться по берегу океана. Только те, кого мы любим, могут принести нам смерть, и именно их мы должны остерегаться больше всего. Наши враги не в силах навлечь на нас беду. И сила добродетельности моего брата заключалась в том, что он не боялся ни своих врагов, ни тех, кого любил. Это и принесло ему смерть. Добродетель сама по себе награда, и дураки те, кто умирает. Но прошли недели, и я услышал другие истории. О том, как его жена тяжело заболела — случилось это в первые годы после свадьбы — и он, плача, пришел к ее родителям, чтобы одолжить деньги на лечение. О том, как перед самой смертью, когда его свалил инфаркт, он не позволил жене сделать ему искусственное дыхание. Отмахнулся, когда она наклонилась над ним. Что означал его предсмертный жест? Что жизнь стала слишком тяжела для него, что груз добродетели окончательно придавил его к земле? Я вновь вспомнил Джордана. Он тоже был добродетельным человеком?

В надгробном слове над самоубийцами обычно клеймят мир и винят его в их смерти. Но возможно, что те, кто решил добровольно уйти из жизни, верили, что ничьей вины в этом нет, что некоторые особи должны умирать? И осознавали это куда более ясно, чем их скорбящие близкие и друзья?

Но такие рассуждения слишком опасны. Я подавил и горе, и логику и отгородился моими грехами как щитом. С тем чтобы грешить, беречься и жить во веки вечные.

КНИГА VII

Глава 45

Неделей позже я позвонил Джанель, чтобы поблагодарить за помощь. Но мне ответил голос автоответчика, с французским акцентом, который предложил мне оставить сообщение после звукового сигнала.

Когда я заговорил, меня перебил ее настоящий голос.

— От кого ты прячешься? — спросил я.

Джанель засмеялась.

— Если бы ты слышал свой голос. Такой мрачный…

Рассмеялся и я.

— Я прячусь от твоего друга Озано. Он не перестает мне звонить.

У меня заныло под ложечкой. Я не очень-то удивился. Но я так любил Озано, и он знал о моих чувствах к Джанель. Меня мутило при мысли о том, что он мог так поступить со мной. А потом мне стало на все наплевать. Никакого значения это уже не имело.

— Может, он хотел узнать, где я.

— Нет, — ответила Джанель. — Посадив тебя на самолет, я позвонила ему и обо всем рассказала. Он очень тревожился из-за тебя, но я заверила его, что ты в порядке. Так?

— Так.

Она не стала задавать вопросов насчет того, чем я занимался в Нью-Йорке. За это я ее любил. Она понимала, что говорить об этом у меня нет ни малейшего желания. И я знал, что она не рассказала Озано о том, что произошло в то утро, когда мне сообщили о смерти Арти, как я полностью потерял контроль над собой.

Я попытался изобразить хладнокровие.

— А почему ты прячешься от него? Тебе же понравилась его компания, когда мы вместе обедали. Я думал, ты с удовольствием ухватишься за возможность вновь встретиться с ним.

Последовала пауза, а по изменению ее голоса я понял, что она разозлилась. Уж очень спокойным стал ее голос. Слова она словно чеканила. Они напоминали стрелы, которые она посылала, раз за разом натягивая лук.

— Это правда, и когда он позвонил в первый раз, я обрадовалась, и мы отправились обедать. Он такой весельчак.

— А потом ты улеглась с ним в постель? — Остатки ревности заставили меня задать этот вопрос, хотя на честный ответ я не рассчитывал.

Вновь пауза, и я буквально услышал, как зазвенела тетива, отправив в полет очередную стрелу.

— Да.

Мы долго молчали. Мне стало муторно, но у нас были свои правила. Мы больше не упрекали друг друга, только мстили.

Автоматически я спросил:

— Ну и как?

Ответила она веселым голосом, словно говорили мы о каком-то фильме:

— Забавно. Знаешь, он устроил такое шоу, подбираясь к «киске», что мое самомнение заметно возросло. — Очередная пауза, звон тетивы, и обида, смешавшаяся в голосе с воинственностью: — Ты не имеешь права злиться. Ты не имеешь права злиться на меня за то, чем я занимаюсь с другими людьми. Мы с этим уже определились.

— Ты права, — ответил я. — Я не злюсь.

И я не злился. Просто в этот момент перестал ее любить. Я столько раз говорил Озано, что люблю Джанель. А Джанель знала о моем отношении к Озано. Они оба предали меня. Другого слова я найти не мог. К Озано, правда, пусть это и покажется странным, претензий у меня не было. Только к ней.

— Ты злишься. — Она говорила со мной, как с неразумным ребенком.

— Нет, я не злюсь. — Она мстила мне за то, что я не ушел от своей жены. Она мстила мне за многое другое, но, если бы я не спросил, переспала ли она с Озано, она бы мне ничего не сказала. Она не была такой жестокой. Но и не желала больше мне лгать. Однажды она сказала мне об этом и с тех пор не отступалась от своих слов. То, чем она занималась с другими людьми, меня не касалось.

— Я рада, что ты позвонил, — продолжила она. — Мне тебя недостает. А насчет Озано не сердись. Больше я с ним не увижусь.

— Почему? — спросил я. — Что тебя останавливает?

— О, черт! Он, конечно, очень забавный, но у него не встает. Черт, я же обещала себе, что не скажу тебе об этом. — И она рассмеялась.

Тут нормальному ревнивому любовнику следовало бы порадоваться тому, что его лучший друг — импотент. Но с моих губ сорвались совсем другие слова:

— Может, это твоя вина. В Нью-Йорке женщины бегают за ним табуном.

— Знаешь, я старалась изо всех сил, — радостно сообщила она. — Могла бы оживить мертвого. — И вновь до меня донесся серебристый смех.

Теперь, как ей того и хотелось, я представлял себе, как она обхаживает Озано, целует и сосет его крючок, щекоча тело белокурыми волосами. Меня чуть не вырвало.

Я вздохнул.

— Ты ударила слишком сильно. Я закругляюсь. Слушай, еще раз спасибо, что позаботилась обо мне. Я просто не могу поверить, что ты уложила меня в ванну.

— Не зря же я хожу в тренажерный зал. — Джанель хихикнула. — Я очень сильная, знаешь ли. — Голос ее изменился. — Мне очень жаль, что Арти больше нет. Я бы очень хотела полететь с тобой в Нью-Йорк и помочь тебе с похоронами.

— Я бы тоже этого хотел. — На самом деле меня радовало, что в Нью-Йорк она полететь со мной никак не могла. Я стыдился того, что она видела, как я сломался. И чувствовал, что теперь ее отношение ко мне переменилось.

— Я тебя люблю, — донеслось из трубки.

Я не ответил.

— А ты по-прежнему любишь меня?

Теперь пришла моя очередь прищучить ее:

— Ты же знаешь, ничего такого мне говорить не дозволено.

Она молчала.

— Ты сама сказала мне, что женатый мужчина может говорить женщине о любви только в том случае, когда собирается уйти от жены. Более того, он может говорить об этом, лишь фактически уйдя от нее.

В трубку зло задышали.

— Пошел ты на хер. — И она бросила трубку.

Я бы ей перезвонил, но знал, что услышу голос автоответчика: «Мадемуазель Ламберт нет дома. Пожалуйста, назовите ваше имя и оставьте сообщение после звукового сигнала». Вот мысленно я и послал ее туда же. Но знал, что до окончательного разрыва дело еще не дошло.

Глава 46

Джанель и представить себе не могла, что я испытал, когда она рассказала мне о том, что трахнулась с Озано. Я же знал, что он пытался затащить в постель любую женщину, за исключением отъявленных уродин. И то, что Джанель клюнула на его уловки, стала для него легкой добычей, принизило ее в моих глазах. Показало, что она такая же одноночка, как и большинство женщин. И я понимал, что Озано теперь презирает меня. А как еще можно относиться к мужчине, который страстно влюблен в женщину, готовую после вкусного обеда улечься в постель с первым встречным?

В общем, сердце у меня, конечно, не разбилось, но в депрессию Джанель меня вогнала. Я хотел сказать ей об этом, но потом решил, что это будет глас вопиющего в пустыне. Да, она поймет, что выглядит в моих глазах дешевкой. Но я знал, что дело закончится очередной ссорой. Почему она не может ложиться в постель, если ей того хочется? Разве мужчины не стремятся трахать всех подряд? И пусть Озано руководили только плотские желания. Он обаятельный, интеллигентный, талантливый, симпатичный, и ему хотелось ее трахнуть. Так почему же ей не трахнуть его? И какое мне до этого дело? А свое мужское эго я могу засунуть известно куда, вот и весь разговор. Разумеется, я мог бы рассказать ей секрет Озано, но это была бы лишь жалкая месть.

Однако она загнала меня в депрессию. Справедливо это или нет, но теперь она нравилась мне гораздо меньше.

И в мой следующий приезд в Калифорнию я Джанель не позвонил. Мы уже находились на ближних подступах к открытой вражде — классической стадии подобных романов. Как обычно, на сей предмет я перечитал всю имеющуюся литературу и стал ведущим экспертом по финалам любовных отношений. Мы уже говорили друг другу: «Прощай», — но изредка продолжали встречаться, чтобы смягчить удар окончательного расставания. Вот я и не звонил ей, зная, что в действительности все уже закончено, а может, хотел, чтобы закончилось.

Тем временем Эдди Лансер и Доран Радд уговорили меня вновь включиться в работу над сценарием. Никакого удовольствия я не получал. Лучшие дни Саймона Беллфорда остались в далеком прошлом. Он, конечно, старался, но уже ничего не мог и до смерти боялся Джеффа Уэгона. Ассистент Саймона, Ричетти, на самом деле его «шестерка», и тот пытался давать нам советы. Наконец, услышав от него на редкость дерьмовое предложение, я сказал Саймону и Уэгону:

— Уберите его отсюда.

Возникла неловкая пауза. Я-то решение уже принял. Собрался встать и уйти, и они, должно быть, это почувствовали, потому что Джефф Уэгон меня опередил.

— Фрэнк, — обратился он к Ричетти, — почему бы тебе не подождать Саймона в моем кабинете?

Ричетти поднялся и вышел за дверь.

— Простите, что сорвался, — сказал я. — Но мне хочется знать, нужен нам этот гребаный сценарий или нет?

— Нужен, — коротко ответил Уэгон. — Так что займемся делом.

На четвертый день, после работы на студии, я решил пойти в кино. Позвонил на регистрационную стойку, чтобы мне вызвали такси, попросил водителя отвезти меня к «Уэствуду». Как обычно, в кассу стояла длинная очередь, и я пристроился в хвост. Я взял с собой книгу, чтобы скоротать время в очереди, а после кино намеревался пообедать в ресторане по соседству, вновь вызвать такси и добраться до отеля.

Очередь на какое-то время застыла. Молодежь со знанием дела говорила о кино. Симпатичные девушки и не менее симпатичные юноши с бородками и длинными волосами а-ля Христос.

Я уселся на бордюрный камень, благо очередь не двигалась, и углубился в книгу. Никто не обращал на меня никакого внимания. В Голливуде чтение на улице не считалось проявлением эксцентричности. Я так увлекся, что далеко не сразу услышал настойчивые автомобильные гудки. Наконец поднял голову. В шаге от меня застыл фантастически красивый «Фантом Роллс-Ройс», за рулем которого сидела ослепительная Джанель.

— Мерлин, что ты тут делаешь? — спросила она.

Я поднялся.

— Привет, Джанель, — небрежно поздоровался, увидел мужчину на пассажирском сиденье. Молодого, красивого, в прекрасно сшитом сером костюме и сером шелковом галстуке. Он, похоже, не возражал против короткой остановки: дама имела полное право поговорить с заинтересовавшим ее пешеходом.

Джанель представила нас. Упомянула, что «Роллс» принадлежит молодому человеку. Я, конечно, принялся восхищаться его автомобилем, а он в ответ сообщил, что в восторге от моей книги и с нетерпением ждет выхода фильма. Джанель сказала, что молодой человек — топ-менеджер одной студии. Она хотела показать мне, что не просто раскатывает с каким-то богачом на «Роллс-Ройсе», что у нее деловая прогулка.

— А как ты сюда попал? Только не говори, что сел за руль.

— Нет. Приехал на такси.

— А почему ты стоишь в очереди?

Я отвел глаза в сторону и сказал, что при мне нет красавицы-подруги с членской карточкой Академии, которая могла бы купить билет без очереди.

Она знала, что я шучу. Когда мы ходили с ней в кино, она всегда норовила использовать свою членскую карточку, лишь бы не стоять в очереди.

— Ты бы ею не воспользовался, даже если бы она у тебя была. — Она повернулась к своему дружку: — Он у нас глуповат, — сказала она, но в ее голосе слышались нотки гордости. Она любила меня за то, что я, в отличие от нее, никогда не стремился воспользоваться положенными привилегиями.

Я видел, что Джанель жалеет меня. Как же, я приехал к кинотеатру на такси, один, теперь вот стою в очереди за билетом. Она рисовала себе романтический сценарий. Я — ее прежний, пребывающий в забвении муж, который смотрит в окно и вдруг видит ее, свою бывшую жену, со счастливыми детьми и новым спутником жизни. На ее карие, с золотыми блестками глаза навернулись слезы.

Я знал, что выигрыш будет за мной. А вот симпатичный парень на пассажирском сиденье «Роллса» понятия не имел, что эту партию ему суждено проиграть. Но для этого мне предстояло потрудиться. Я начал задавать вопросы о его работе, и он запел как соловей. Я изобразил крайний интерес, он нес и нес обычную голливудскую чушь, и я, конечно, видел, что Джанель нервничает и злится. Она-то знала, что он пустышка, но не хотела, чтобы это стало известно мне. А потом я снова стал восхищаться автомобилем, и вот тут парень вошел в раж. Через пять минут я знал о «Роллс-Ройсе» куда больше, чем мне хотелось. Но я продолжал восхищаться чудом английской техники и повторил слово в слово шутку Дорана, которую уже не раз слышала Джанель. Сначала спросил, сколько стоит машина, а потом с милой улыбкой сказал:

— За такие деньги она должна и минет делать.

Джанель эту шутку ненавидела.

А парень смеялся, смеялся и смеялся.

— Никогда не слышал ничего более смешного.

Кровь бросилась в лицо Джанель. Она посмотрела на меня, но тут я увидел, что очередь вновь двинулась и мне пора занимать свое место. Я сказал парню, что рад был с ним познакомиться, заверил Джанель, что новая встреча с ней доставила мне безмерное удовольствие.

Два с половиной часа спустя, выйдя из кинотеатра, я увидел припаркованный у тротуара «Мерседес» Джанель. Сел на переднее сиденье.

— Привет, Джанель. Как тебе удалось избавиться от него?

— Сукин ты сын, — процедила она.

Я рассмеялся, наклонился к ней, она меня поцеловала, и мы поехали в мой отель, где и провели ночь.

В ту ночь она очень любила меня. Но один раз спросила:

— Ты знал, что я приеду за тобой?

— Да, — без запинки ответил я.

— Мерзавец.

Ночь мне запомнилась, но утром все выглядело так, будто ничего особенного и не произошло. Мы попрощались.

Она спросила, надолго ли я приехал. Я ответил, что через три дня возвращаюсь в Нью-Йорк.

— Ты мне позвонишь? — поинтересовалась Джанель.

Я ответил, что времени у меня в обрез.

— Я же говорю не о встрече, а о телефонном звонке.

— Позвоню, — пообещал я.

Позвонил, но ее не было дома. Автоответчик, все с тем же французским акцентом, предложил мне оставить сообщение. Я оставил, а потом улетел в Нью-Йорк.

* * *

В последний раз я встретился с Джанель совершенно случайно. Я сидел в своем люксе в отеле «Беверли-Хиллз», у меня оставался час до обеда с друзьями, вот я и не смог устоять перед желанием позвонить ей. Она согласилась увидеться со мной в баре «Ла Дольче Вита», который находился в пяти минутах ходьбы от моего отеля. Я пошел туда сразу и опередил ее на несколько минут. Мы посидели в баре, выпили, поболтали, как случайные знакомые. Она развернулась на стуле к бармену, чтобы тот дал ей прикурить, и туфелькой легонько задела мою штанину, даже не испачкала, но сказала:

— Извини.

По какой-то причине это слово занозой вонзилось мне в сердце, и когда, прикурив, она посмотрела на меня, я не выдержал:

— Не делай этого.

В ее глазах стояли слезы.

В литературе об окончательном разрыве уделяется достаточно внимания последним мгновениям нежности, последним искоркам затухающего костра любви, последнему вздоху перед смертью. Тогда я об этом не думал.

Взявшись за руки, мы вышли из бара и направились в мой люкс. Я позвонил друзьям и отменил встречу. Мы с Джанель пообедали в моем люксе. Я, как всегда, лег на диван, она уселась рядом. Смотрела сверху вниз на мое лицо, чтобы по выражению глаз сразу уловить, когда я ей лгу. Я же любовался ее красотой.

Какое-то время мы молчали, а потом, заглядывая мне в глаза, она спросила:

— Ты еще любишь меня?

— Нет, — ответил я, — но без тебя мне очень плохо.

Заговорила она после долгой паузы:

— Я серьезно, правда, серьезно. Ты еще любишь меня?

— Конечно, — с той же серьезностью ответил я, но тоном дал ей понять, что любовь моя не имеет никакого значения, что нашим отношениям уже не быть такими, как прежде, что она потеряла свою власть надо мной, и я увидел, что она все поняла.

— Почему ты так говоришь? Ты не можешь простить мне наших ссор?

— Я могу простить тебе все, — ответил я, — кроме Озано.

— Но это же ничего не значило. Я просто легла с ним в постель, и на этом все закончилось. Это же мимолетный эпизод.

— Неважно. Этого я тебе никогда не прощу.

Она обдумала мои слова, поднялась с дивана, чтобы налить себе стакан вина, выпила несколько глотков, а потом мы отправились в спальню. И я подумал: а не может ли глупый романтизм любовных историй служить основой для научного факта? Вполне возможно, что среди многих миллионов клеток организма человеческого существа, которое встречается с человеческим существом противоположного пола, есть непарные клетки, которые находят себе пару среди клеток другого существа. И это никак не связано с социальным положением, богатством или умом, никак не связано с добродетелью и грехом. Это естественная реакция клеток организма. Как легко бы тогда многое объяснялось!

Мы занимались любовью, когда Джанель вдруг села, отодвинулась от меня.

— Мне надо домой.

Она не собиралась наказывать меня, я видел, что ей просто невыносимо мое общество. Тело ее сжалось, груди опали, лицо перекосило, как от боли, и она смотрела мне в глаза, не пытаясь извиниться, не пытаясь умаслить мое оскорбленное эго. Просто повторила:

— Мне надо домой.

Я не решился прикоснуться к ней, не решился отговорить. Встал и начал одеваться.

— Хорошо. Я понимаю. Я провожу тебя до машины.

— Нет. — Она уже одевалась. — Провожать меня не обязательно.

Я видел, что ей хочется как можно скорее избавиться от меня. Я открыл дверь люкса. Обошлись без прощального поцелуя. Она попыталась улыбнуться, прежде чем отвернулась от меня, но губы ей не подчинились.

Я закрыл и запер дверь, лег в кровать. Несмотря на то что мы не довели дело до конца, сексуального возбуждения я не испытывал. Отвращение, которое она испытывала ко мне, убило всякое желание, но вот мое эго обиды не чувствовало. Наоборот, меня охватило безмерное облегчение. Заснул я мгновенно. И спал без всяких сновидений, как никогда крепко.

Глава 47

Калли, окончательно решив избавиться от Гронвелта, не считал себя предателем. О Гронвелте позаботятся, он получит огромные деньги за свою долю в казино, люкс останется в его полном распоряжении. Все будет, как раньше, только Гронвелта лишат реальной власти. Конечно, «карандаш» ему оставят. Он по-прежнему сможет приглашать друзей, чтобы те воспользовались услугами казино «Ксанаду». Гости Гронвелта не приносили убытков.

Калли полагал, что он никогда не пошел бы на такое, если бы не инсульт Гронвелта. С тех пор отлаженный механизм отеля «Ксанаду» начал давать сбои. Гронвелту просто не хватало сил для быстрой реакции и принятия правильных решений.

Но все же Калли чувствовал себя виноватым. Он помнил годы, проведенные рядом с Гронвелтом. Гронвелт всячески способствовал его подъему в управленческой структуре «Ксанаду». Калли любил слушать истории Гронвелта, сопровождать его по игорному залу. Это было счастливое время. Он даже предоставил Гронвелту возможность первому вкусить прелестей Кэрол, очаровательной Чарли Браун. На мгновение задумался: а где сейчас Чарли Браун, почему убежала с Озано? И тут же вспомнил, как он ее встретил.

Калли всегда нравилось сопровождать Гронвелта в его ночных обходах игорного зала, которые тот устраивал после обеда с друзьями и уединения с девушкой в своем люксе. Отдав должное наслаждениям плоти, Гронвелт совершал прогулку по своей империи. Искал предателей, как засланных, так и своих, пытавшихся лишить его казино положенной прибыли.

Калли шел чуть сзади, наблюдая, как у Гронвелта с каждым шагом прибавляется сил, как распрямляется его спина, розовеют щеки, словно он подпитывался энергией, черпая ее от игроков.

Однажды вечером в секции для игры в кости Гронвелт услышал, как игрок спросил у одного из крупье, который час. Крупье взглянул на часы и ответил:

— Не знаю, часы остановились.

Гронвелт мгновенно подобрался, пристально посмотрел на крупье. Часы у него были с большим черным циферблатом.

— Позвольте взглянуть на ваши часы.

На лице крупье отразилось недоумение, потом он вытянул руку. Ловкие пальцы Гронвелта мгновенно расстегнули ремешок. Он улыбнулся крупье:

— Часы полежат в моем кабинете. Через час вы подниметесь за ними или уволитесь из казино. Если подниметесь, я перед вами извинюсь. И в качестве компенсации вы получите пятьсот долларов. — И Гронвелт вышел из секции с часами в руке.

В кабинете Гронвелт показал Калли, как устроены часы. Полый корпус вмещал фишку, которая попадала туда через специальную щель. Достав из ящика маленькую отвертку, Гронвелт в считаные минуты вскрыл часы. Внутри лежала черная стодолларовая фишка.

— Интересно, — промурлыкал Гронвелт, — он один пользовался этими часами или сдавал в аренду коллегам? Неплохая идея, но прибыль уж очень мала. Сколько он мог украсть за смену? Триста-четыреста долларов. — Гронвелт покачал головой. — Если бы и остальные довольствовались такой суммой, я бы мог не беспокоиться.

Калли спустился в казино. Питбосс сказал ему, что крупье уволился и уже покинул отель.

В тот же вечер Калли встретил Чарли Браун. Увидел ее у рулеточного колеса. Прекрасную стройную блондинку с лицом ангела. Он даже подумал, а не слишком ли она молода для азартных игр? Одевалась она неплохо, сексуально, но без особого шика. Калли догадался, что приехала она не из Лос-Анджелеса или Нью-Йорка, а откуда-нибудь со Среднего Запада.

Калли поглядывал на нее, пока она играла в рулетку, последовал за ней к столику для блэкджека. Постоял рядом, убедился, что с тонкостями игры она незнакома, завел разговор, стал объяснять, когда и на что надо ставить. С его помощью игра у нее пошла на лад, горка фишек перед ней стала быстро расти. На Калли она уже смотрела как на родного. Когда он спросил, одна ли она в городе, девушка ответила, что приехала с подругой.

Калли дал ей свою визитную карточку, на которой значилась его должность: «Вице-президент, отель „Ксанаду“».

— Если вам что-нибудь понадобится, позвоните мне. Хотите посмотреть сегодня наше шоу и пообедать? Я угощаю.

— Одна или с подругой? — не замедлила спросить девушка.

— С подругой, — ответил Калли. Что-то чиркнул на визитке, прежде чем отдать ее девушке. — Покажите ее метрдотелю перед шоу. Если вам понадобится что-то еще, позвоните, — и отошел.

Конечно же, после шоу ему позвонили. Он снял трубку и услышал голос девушки:

— Это Кэрол.

— Я и так узнал ваш голос, Кэрол. Вы играли в блэкджек.

— Да. Я звоню, чтобы поблагодарить вас. Мы прекрасно провели время.

— Я рад. Если снова приедете в город, обязательно мне позвоните. Буду счастлив, если смогу чем-нибудь вам помочь. Если вы не сможете забронировать номер, сразу звоните мне, я все устрою.

— Спасибо. — В голосе Кэрол слышалось легкое разочарование.

— Одну минуту. Когда вы уезжаете из Вегаса?

— Завтра утром.

— Тогда позвольте мне угостить вас и вашу подругу прощальным коктейлем. Доставьте мне такое удовольствие.

— С радостью.

— Отлично. Встретимся у стола для игры в баккара.

Подруга Кэрол оказалось брюнеткой с роскошной грудью. Одевалась она более консервативно, чем Кэрол. Калли не стал форсировать события. Купил им по коктейлю в баре казино, узнал, что они из Солт-Лейк-Сити, пока еще нигде не работали, но надеялись стать манекенщицами.

— Может, я смогу вам помочь? — улыбнулся им Калли. — У меня есть друзья в модельном бизнесе в Лос-Анджелесе. Возможно, у них найдется работа для двух таких красавиц. Почему бы вам не позвонить мне в середине следующей недели? Я уверен, что у меня будут для вас хорошие новости. Устроим вас здесь или в Лос-Анджелесе.

С тем они и отбыли.

На следующей неделе, когда ему позвонила Кэрол, он дал ей телефон модельного агентства в Лос-Анджелесе, где у него работал приятель, и пообещал, что там ей обязательно найдется дело. Кэрол сказала, что приедет в Вегас на следующий уик-энд.

— Почему бы вам не остановиться в нашем отеле? — спросил Калли. — Я вас приглашаю. Все за счет заведения.

Кэрол с радостью согласилась.

Уик-энд прошел, как и предполагал Калли. Ему позвонили, как только Кэрол зарегистрировалась в отеле. Он проследил за тем, чтобы в номер прислали цветы и фрукты, потом позвонил Кэрол и спросил, не пообедает ли она с ним. Понятное дело, она не возражала. После обеда они пошли посмотреть шоу на Стрип, поиграли в других казино. Он объяснил, что в «Ксанаду» играть не может, так как его фамилия значилась в лицензии. Он дал ей сто долларов — сыграть в рулетку и блэкджек. Она разве что не визжала от удовольствия. Калли пристально следил за ней и отметил, что она не пыталась спрятать в сумочку фишки. Сие означало, что девушка она честная. Для нее, естественно, не осталось незамеченным почтение, с которым встречали Калли метрдотель и питбоссы разных казино. Так что Кэрол уяснила для себя, что в Вегасе он большой человек. По возвращении в «Ксанаду» Калли спросил:

— Хочешь взглянуть на люкс вице-президента?

Ее лицо осветила наивная улыбка, и она ответила:

— Конечно.

Когда они поднялись в люкс, как и полагалось, Кэрол поахала от восторга, а потом распласталась на диване, картинно демонстрируя крайнюю усталость.

— Уф! Вегас — это тебе не Солт-Лейк-Сити.

— А тебе не хотелось бы здесь жить? — спросил Калли. — В Вегасе такая красивая девушка сможет отлично проводить время. Я бы познакомился тебя с лучшими людьми города.

— Правда?

— Конечно. Кто откажется от знакомства с такой красавицей?

— Ну, не так уж я и красива, — заскромничала Кэрол.

— Очень даже красива, — возразил Калли. — И ты это знаешь.

К тому времени он уже сидел рядом с ней на диване. Положил руку ей на живот, наклонился. Поцеловал в губы. Очень нежные, теплые и сладкие. Рука с живота переместилась под юбку. Не встретив ни малейшего сопротивления. Она ответила на поцелуй. А Калли, держа в голове стоимость обивки дивана, предложил:

— Пойдем в спальню.

— Хорошо, — согласилась Кэрол.

Держась за руки, они прошли в спальню. Калли ее раздел. Такое красивое тело ему доводилось видеть считаные разы. Молочно-белая кожа. Золотистый лобок. Высокая, упругая грудь. И никакой застенчивости. Когда Калли разделся, она пробежалась руками по его животу и бедрам, уткнулась носом в пупок. Он чуть надавил на ее голову, и она сделала то, чего ей и хотелось. Несколько мгновений Калли ей не мешал, а потом увлек к кровати.

Они занялись любовью, а потом она прижалась лицом к его шее, обняла и удовлетворенно вздохнула. Пока они отдыхали, Калли оценивал ее достоинства. Конечно, красива и может взять в рот, но до высшего пилотажа ей еще далеко. Надо учиться и учиться. И все же такие красотки встречались крайне редко, невинное личико в сочетании со сладострастным телом очень даже возбуждало. В одежде она выглядела худенькой. Без одежды удивляла классической пышностью форм. Не девственница, конечно, но очень уж неопытна, совершенно не затасканная. Вот тут Калли осенило. Он может использовать эту девушку как орудие. Средство борьбы за власть и могущество. Да, в Вегасе сотни красоток. Но они или слишком тупы, или слишком жадны, или у них не было хороших наставников. Он мог превратить Кэрол в нечто особенное. Не в шлюху. Сам он никогда не будет сутенером. Никогда не возьмет с нее ни цента. Но с его помощью Кэрол станет мечтой каждого игрока, приезжающего в Вегас. Сначала, однако, ему предстояло влюбиться в Кэрол и разжечь в ней ответную любовь. К делу они могли перейти лишь после того, как догорели бы последние угольки костра любви.

* * *

Кэрол уже не вернулась в Солт-Лейк-Сити. Она стала любовницей Калли и не вылезала из его люкса, хотя он и снял ей квартиру в доме неподалеку от отеля. По настоянию Калли она брала уроки тенниса и танцев. Одна из самых стильных актрис варьете отеля «Ксанаду» научила ее искусству макияжа и объяснила, что и когда следует надевать. Он устроил ее на работу в лос-анджелесское модельное агентство и притворился, что ревнует ее. Задавал вопросы о том, как она проводила ночи в Лос-Анджелесе, если ей приходилось ночевать там, и какие у нее отношения с фотографами агентства.

Кэрол задабривала его поцелуями и говорила: «Сладенький, теперь я могу заниматься любовью только с тобой».

Ему представлялось, что голос ее звучал искренне. Он мог бы приглядывать за ней, но не видел в этом особого смысла. Роман длился три месяца, но как-то вечером, когда она, как обычно, сидела в его люксе, Калли сказал:

— Гронвелт сегодня очень уж мрачен. Получил дурные известия. Я пытался уговорить его выпить с нами, но он не желает выходить из своего люкса.

Кэрол многократно видела Гронвелта в казино, а один раз обедала с ним и Калли. Конечно же, Гронвелт ее очаровал.

— Как грустно.

Калли улыбнулся.

— Я знаю, что настроение у него улучшается, когда он видит тебя. Очень уж ты красивая. А такого лица, как у тебя, просто ни у кого нет. Мужчины обожают невинные лица. — И он не грешил против истины. С огромными, широко посаженными глазами и крохотными веснушками, рассыпанными по коже, она напоминала вкусную карамельку. Да еще волосы цвета спелой пшеницы, взъерошенные, как у ребенка.

— Ты выглядишь прямо-таки как девочка из комиксов, — продолжил Калли. — «Чарли Браун». — И с того момента иначе ее в Вегасе и не звали.

— Я всегда нравилась зрелым мужчинам. — Чарли Браун улыбнулась. — Некоторые друзья отца подкатывались ко мне.

— Естественно, подкатывались, — пожал плечами Калли. — А как ты реагировала?

— Во всяком случае, никогда не злилась. Мне это льстило, и я ничего не говорила отцу. Они же были очень милы. Всегда дарили подарки и не делали ничего плохого.

— У меня идея. Я сейчас позвоню Гронвелту и скажу, что ты составишь ему компанию. Мне все равно надо спуститься в казино. А ты точно сможешь подбодрить его. Не возражаешь? — Он улыбнулся, но лицо Чарли Браун осталось серьезным.

— Нет.

Калли отечески поцеловал ее.

— Ты понимаешь, о чем я, не так ли?

— Я понимаю, о чем ты. — И на мгновение, глядя на это ангельское личико, Калли почувствовал острый укол вины. Но Чарли Браун ослепительно улыбнулась: — Я не против. Он мне нравится. Но ты уверен, что он захочет меня?

У Калли на этот счет сомнений не было.

— Не волнуйся, сладенькая. Иди к нему, а я пока позвоню. Он будет тебя ждать, а ты держись естественно. Он будет от тебя без ума. Поверь мне, — и потянулся к телефону.

Он позвонил Гронвелту и уловил нотки приятного удивления в его голосе:

— Если ты уверен, что она хочет прийти, бога ради. Она очаровательная девушка.

Положив трубку, Калли повернулся к Чарли Браун:

— Пошли, сладенькая. Я отведу тебя.

Они направились к люксу Гронвелта. Калли представил ее как Чарли Браун, и по выражению лица Гронвелта понял, что тот от псевдонима в восторге. Калли наполнил стаканы, они посидели, поболтали. Потом Калли сослался на дела и вышел, оставив их одних.

В ту ночь он Чарли Браун уже не увидел: она провела ее с Гронвелтом.

— Все в порядке? — спросил он Гронвелта на следующий день.

— Очаровательная, очаровательная девушка, — ответил Гронвелт. — Просто прелесть. Я попытался дать ей денег, но она не взяла.

— Ты же знаешь, она еще слишком молода. Для нее это внове. Но ты остался доволен?

— Более чем.

— Если захочешь увидеть ее вновь, только скажи.

— О нет, — покачал головой Гронвелт. — Для меня она слишком молода. Мне как-то не по себе с такими малышками, особенно если они не берут денег. Слушай, а почему бы тебе не купить ей подарок от меня в нашем ювелирном магазине?

Вернувшись в кабинет, Калли позвонил Чарли Браун в ее квартиру.

— Хорошо провела время?

— Отлично, — ответила Чарли Браун. — Он показал себя настоящим джентльменом.

Тут Калли заволновался.

— Что значит — показал себя джентльменом? У вас ничего не было?

— Да было. Было, — ответила Чарли Браун. — Он такой молодец. Никогда бы не подумала, что в его возрасте можно быть таким молодцом. Я готова подбодрить его в любое время.

Калли договорился встретиться с ней за обедом и положил трубку. Откинулся на спинку стула, глубоко задумался. Он-то надеялся, что Гронвелт влюбится в нее и она станет его орудием против Гронвелта. Но Гронвелт, конечно же, это просчитал. Через женщин Калли подобраться к Гронвелту не мог. У него их было слишком много. И слишком часто он убеждался в их продажности. Он знал, что есть добродетель, а потому не мог влюбиться. И, уж конечно, страсть не могла заманить его в ловушку любви. «С женщинами на теорию вероятностей уповать не стоит, — говорил ему Гронвелт. — С ними можно проиграть все и разом».

Вот Калли и подумал, что Чарли поможет ему найти подход если не к Гронвелту, то к другим городским шишкам. Поначалу неудачу с Гронвелтом он списал на неопытность Чарли. Все-таки молоденькая, не профессионал в любви. Но за прошедшее время он многому ее научил и уже не мог утверждать, что она ничего не умеет. Ну да ладно, решил он. С Гронвелтом не выгорело, хотя это был идеальный вариант, но на нем свет клином не сошелся. И в последующие месяцы Калли «раскручивал» Чарли. Уик-энды она проводила с крупнейшими игроками. Калли учил ее не брать с них денег и не требовал, чтобы она в первый же вечер укладывалась с ними в постель. Приводил ей свои резоны: «Ты контактируешь только с большими шишками. Мужчинами, которые должны влюбиться в тебя, тратить на тебя много денег, делать тебе дорогие подарки. Но они не станут этого делать, если подумают, что, трахнув тебя, смогут отделаться парой сотней баксов. Они не должны видеть в тебе шлюху. Так что иной раз и не стоит отдаваться им при первом же свидании. Пусть поухаживают за тобой, как в старые добрые времена. А если уж ты им отдаешься, обставь все так, чтобы они могли отнести эту победу за счет собственной неотразимости».

Он не удивлялся тому, что Чарли соглашалась на все. Еще в первую ночь он отметил мазохизм Чарли, свойственный многим красивым женщинам. С этим ему приходилось сталкиваться и раньше. Недостаток самоуважения, желание услужить всякому, кто, по их разумению, заботился о них. Собственно, на этой особенности женского характера и строилось благополучие сутенеров. Но Калли сутенером никогда не был и старался ради блага Чарли. Правда, не забывая и о себе.

У Чарли Браун обнаружилось и еще одно положительное качество. Ее отличал отменный аппетит. И она просто поразила Калли, когда в первый раз дала себе волю. Съела стейк с вареным картофелем, лобстера с жареным картофелем, кусок торта, мороженое, а потом доела то, что оставалось на тарелке Калли. Мужчины обожали женщин, которые любили поесть. Приглашали Чарли на обед и с восторгом наблюдали, как она сметает еду со стола. Чарли никогда не жаловалась на аппетит и при этом совершенно не полнела.

У нее появился автомобиль, лошади для верховой езды. Она купила дом, в котором сдавала квартиру, и давала Калли деньги, чтобы он положил их в банк. Калли открыл для нее специальный накопительный счет. Ее налоговую декларацию готовил его консультант по налогам. Он устроил Чарли на работу в казино, чтобы у нее был легальный источник доходов. С ее заработков он не брал себе ни цента. За несколько лет она перетрахала всех менеджеров казино и нескольких владельцев отелей. Она трахалась с богатыми игроками из Техаса, Нью-Йорка, Калифорнии. Калли подумывал над тем, чтобы подложить ее Фуммиро, посоветовался с Гронвелтом, но тот, не объясняя причин, возразил: «Нет, Фуммиро обойдется».

Калли спросил, почему, на что Гронвелт ответил: «В этой девушке чувствуется какая-то ненадежность. Не рискуй самыми крупными игроками». Калли не стал оспаривать его мнение.

Но самого большого успеха Калли добился, подложив Чарли судье Бранки, возглавлявшему в Лас-Вегасе отделение Федерального суда. Встречи организовывал Калли. Чарли ждала в одном из номеров отеля. Судья заходил в офис Калли, выходил через черный ход и прямиком направлялся в номер. Виделись они раз в неделю. А когда Калли начал просить судью об услугах, оба знали, что деваться тому некуда.

Тот же трюк Калли провернул с членом Комиссии по играм. Чарли и здесь оказалась на высоте. Ее невинное личико, ее великолепное тело били без промаха. Судья Бранки брал ее в отпуск, когда отправлялся половить рыбку. Некоторые банкиры брали ее в деловые поездки, чтобы трахать в свободное от работы время. Когда они занимались делами, она ходила по магазинам, когда их обуревала страсть, они трахали ее. Чарли не требовала ухаживаний и брала деньги только на покупки. Умела она заставить их поверить, что она в них по уши влюблена, что они лучше всех и в жизни, и в постели. При этом она ничего от них не требовала. Один звонок, ей или Калли, и она была к их услугам.

За Чарли числился только один недостаток — не любила она наводить дома порядок. К тому времени ее подруга Сара уже перебралась к ней из Солт-Лейк-Сити, и Калли, после тренировочного цикла, пристроил и ее. Иногда он приходил к ним в квартиру, и его просто возмущал царивший там бардак. Однажды утром, заглянув на кухню, он вытряхнул их обеих из кровати, заставил перемыть и отчистить все кастрюли, сковороды и раковину и повесить новые занавески. Они надулись, но все сделали, зато потом, когда он пригласил их на обед, так развеселились, что ночь провели втроем в его люксе.

Чарли Браун была девушкой мечты Вегаса, но внезапно, когда Калли особенно нуждался в ее услугах, сбежала с Озано. Калли так и не смог понять ее мотивов. Вернувшись, она вроде бы стала прежней Чарли Браун, но Калли знал: позови ее Озано, она тут же покинет Вегас.

* * *

Долгое время Калли был верным и надежным помощником Гронвелта. Пока не начал думать о том, чтобы занять его место.

Росток предательства взошел в голове Калли, когда ему предложили купить десять процентов акций отеля «Ксанаду» и казино.

Его вызвали в люкс Гронвелта, где он впервые встретился с Джонни Сантадио, мужчиной лет сорока, в строгом, но элегантном английском костюме. В нем сразу чувствовалась военная выправка. И действительно, Джонни четыре года проучился в Вест-Пойнте. Его отец, один из боссов нью-йоркской мафии, использовал свои политические связи, чтобы устроить сына в военную академию.

Отец и сын были патриотами. До того момента, когда отцу пришлось уйти в подполье, чтобы избежать вызова в комиссию Конгресса. Однако ФБР заставило его покинуть убежище, взяв в заложники сына и пригрозив, что у того будут серьезные неприятности. Старший Сантадио дал показания в комиссии Конгресса, но Джонни ушел из Вест-Пойнта.

Джонни Сантадио никогда ни в чем не обвиняли и уж тем более не признавали виновным. Его даже не арестовывали. Но Комиссия по играм штата Невада отказалась выдать ему лицензию и разрешить стать совладельцем отеля «Ксанаду» только потому, что его отец считался одним из главарей мафии.

На Калли Джонни Сантадио произвел самое благоприятное впечатление. Выдержанный, с прекрасным английским, он мог бы сойти за выпускника Лиги плюща[20] и отпрыска родовитой американской семьи. Даже внешне он ничем не напоминал итальянца.

— Не хотел бы ты купить акции этого отеля? — спросил Гронвелт, как только Калли занял указанное ему кресло. В кабинете они были втроем.

— С удовольствием, — ответил Калли. — Расписку готов написать прямо сейчас.

Джонни Сантадио улыбнулся. И его улыбка Калли понравилась, интеллигентная, даже мягкая.

— Судя по тому, что говорил о тебе Гронвелт, ты такой славный парень, что я готов дать деньги на твои акции.

Калли все понял. Ему предлагалась роль номинального владельца.

— Я не возражаю.

— Комиссия по играм выдаст тебе лицензию? За тобой не числится никаких грешков?

— Безусловно, выдаст. Если только у них нет закона, запрещающего трахать телок.

На этот раз Сантадио улыбаться не стал. Просто подождал, пока Калли договорит.

— Я одолжу тебе деньги на эти акции. Ты напишешь на них долговую расписку. В расписке будет указано, что получены они тобой под шесть процентов годовых, и ты будешь их выплачивать. Но, поверь мне на слово, ты ничего не потеряешь, выплачивая этот процент. Ты это понимаешь?

— Да, — кивнул Калли.

— Мы проводим совершенно законную операцию, Калли, — заговорил Гронвелт, — и я хочу, чтобы ты это четко уяснил. Но очень важно, чтобы никто не знал о том, что твоя долговая расписка находится у мистера Сантадио. Только за это Комиссия по играм может отказаться внести твою фамилию в нашу лицензию.

— Я понимаю, — кивнул Калли. — А если со мной что-то случится? Если меня собьет автомобиль или я упаду на землю вместе с самолетом? Как тогда мистер Сантадио получит свои акции?

Гронвелт улыбнулся, похлопал его по плечу.

— Ты для меня что родной сын, не так ли?

— Конечно, — искренне ответил Калли. Причем говорил, что думал. И Сантадио, похоже, одобрил его искренность.

— Тогда ты напишешь завещание и оставишь мне свои акции. Если с тобой что-нибудь случится, Сантадио будет знать, к кому прийти за акциями. Тебя это устроит, Джонни?

Джонни Сантадио кивнул, потом повернулся к Калли:

— Как по-твоему, есть ли у меня возможность получить лицензию? Может Комиссия по играм пропустить меня, закрыв глаза на отца?

Калли понял, что Гронвелт рассказал Сантадио о члене Комиссии по играм, который прочно сидел у него на крючке.

— Это сложное дело, — ответил он, — которое потребует и времени, и денег.

— Сколько времени?

— Пару лет. Вы хотите, чтобы вашу фамилию внесли в лицензию?

— Совершенно верно.

— Когда Комиссия по играм будет «прокручивать» вас, она не найдет ничего компрометирующего?

— Нет, за исключением того, что я сын своего отца. И множество слухов и донесений в архивах ФБР и нью-йоркской полиции. Но никаких доказательств.

— Чтобы отказать вам, Комиссии по играм достаточно и этого.

— Знаю. Поэтому мне и нужна твоя помощь.

— Я попытаюсь.

— Вот и отлично, — подал голос Гронвелт. — Калли, ты можешь пойти к моему адвокату и составить завещание. Один экземпляр пусть пришлет мне. А я и мистер Сантадио позаботимся обо всем остальном.

Сантадио пожал Калли руку, и последний вышел из кабинета.

* * *

Прошел уже год после того, как Гронвелт перенес инсульт. Когда он находился в больнице, Сантадио приехал в Вегас и встретился с Калли. Тот заверил Сантадио, что Гронвелт обязательно поправится, а сам он продолжает работать с Комиссией по играм.

— Ты знаешь, твои десять процентов — не единственный мой интерес в казино, — сказал ему Сантадио. — У меня есть друзья, которым также принадлежит часть акций «Ксанаду». И сейчас нас волнует, сможет ли Гронвелт управлять отелем после инсульта. Я хочу, чтобы ты все правильно понял. Я очень уважаю Гронвелта. Если он сможет и дальше управлять отелем, отлично. А если не сможет, если механизм начнет давать сбои, я хочу, чтобы ты дал мне знать.

В этот момент Калли пришлось выбирать: до конца оставаться с Гронвелтом или попытаться самому определить свое будущее. Он решил руководствоваться интуицией.

— Хорошо, — кивнул он. — Я забочусь не только о ваших интересах или моих, но и о мистере Гронвелте.

Сантадио улыбнулся.

— Гронвелт — великий человек. Я хочу, чтобы мы сделали для него все, что в наших силах. Это естественно. Но никому из нас не будет пользы, если отель вылетит в трубу.

— Да, конечно, — согласился Калли. — Я буду держать вас в курсе.

* * *

Из больницы Гронвелт вышел вроде бы в полном здравии, и Калли вновь, как и прежде, согласовывал с ним все свои действия. Но по прошествии шести месяцев он уже ясно видел, что Гронвелту не хватает сил для эффективного руководства отелем и казино, о чем и доложил Джонни Сантадио.

Сантадио прилетел в Вегас, в присутствии Калли встретился с Гронвелтом и прямо спросил, не хочет ли тот продать свои акции и передать управление в другие руки.

Гронвелт — после болезни он еще больше высох — сидел в кресле и спокойно поглядывал на Калли и Сантадио.

— Твоя позиция мне понятна, — ответил он Сантадио. — Но я думаю, что в самое ближайшее время я начну справляться с работой в полном объеме. Вот что я тебе скажу. Если через шесть месяцев дела не пойдут лучше, я приму твое предложение, и, естественно, мои акции в первую очередь будут предложены тебе. Тебя это устроит, Джонни?

— Конечно, — кивнул Сантадио. — Ты знаешь, я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было, и я восхищаюсь твоими способностями. Если ты говоришь, что сможешь за шесть месяцев все наладить, я тебе верю. Если ты говоришь, что через шесть месяцев отойдешь от дел, увидев, что ничего не получается, я тебе верю. Решение остается за тобой.

После совещания, когда Калли повез Сантадио в аэропорт, он услышал от гостя следующее:

— Держи ухо востро. Сообщай, что к чему. Если дела пойдут хуже, так долго мы ждать не сможем.

И Калли пришлось выдержать паузу, потому что в последующие шесть месяцев у Гронвелта значительно прибавилось сил. Но в отчетах, которые Калли посылал Сантадио, места для этого не нашлось. И по прошествии года он порекомендовал Сантадио отправить Гронвелта на покой.

* * *

А потом племянника Сантадио, питбосса одного из казино на Стрип, обвинили в неуплате налогов, и федеральное Большое жюри передало дело в суд. Джонни Сантадио прилетел в Вегас, чтобы переговорить с Гронвелтом. Очевидно, о том, как помочь племяннику, но начал Сантадио с другой темы.

— До назначенного тобой срока осталось примерно три месяца, — напомнил он Гронвелту. — Ты еще не пришел к определенному решению насчет продажи мне своих акций?

Гронвелт взглянул на Калли, который отметил в лице босса грусть и усталость. Потом повернулся к Сантадио:

— А что думаешь ты?

— Меня больше беспокоит твое здоровье, чем отель. По моему разумению, тебе уже тяжело тянуть этот воз.

— Возможно, ты прав. Позволь мне все обдумать. На следующей неделе я должен пойти к своему врачу, и возможно, результаты обследования покажут, что надо уходить, хочу я этого или нет. Но как твой племянник? — переменил он тему. — Можем мы чем-нибудь помочь?

Впервые Калли увидел злого Сантадио.

— Так глупо! Глупо, а главное, зря! Мне в принципе наплевать, сядет он в тюрьму или нет, но обвинительный приговор — еще одно пятно на моем имени. Все будут думать, что за ним стою я или, во всяком случае, имею к этому отношение. Мне нужна помощь, но никаких идей у меня нет.

На лице Гронвелта отразилось сочувствие.

— Не так уж все безнадежно. У Калли есть подходы к судье, который будет вести этот процесс. Что скажешь, Калли? Судья Бранки у тебя в кармане?

Калли мгновенно все просчитал. Оценил, что из этого можно выжать. Дело для судьи трудное. Он попытается ускользнуть, но Калли при необходимости мог надавить на судью. Конечно, это опасно, но результаты могут оказаться весьма весомыми. Если он поможет Сантадио в таком сложном деле, то Сантадио наверняка поставит его во главе отеля, когда Гронвелт продаст свои акции. Свобода племянника укрепит его позиции. Он получит пост президента «Ксанаду».

Калли пристально посмотрел на Сантадио.

— Дело трудное. Будет стоить денег. Но, если вы действительно этого хотите, мистер Сантадио, я могу обещать, что в тюрьму ваш племянник не попадет.

— Ты хочешь сказать, что его оправдают? — уточнил Сантадио.

— Нет, этого я обещать не могу. Может, до приговора дело и не дойдет. Но я гарантирую, что в случае обвинительного приговора он получит условный срок. И велика вероятность того, что судья так поведет процесс и настроит присяжных, что ваш племянник соскочит с крючка.

— Это было бы отлично. — Сантадио крепко пожал Калли руку. — Сделай это для меня и тогда можешь просить о чем угодно.

И внезапно Гронвелт оказался между ними, положил свою руку сверху, словно благословляя их рукопожатие.

— Вот и отлично. Значит, все проблемы решены. А теперь пойдемте обедать и отпразднуем это дело.

* * *

Неделей позже Гронвелт вызвал Калли в свой кабинет.

— Я получил результаты обследования. Доктор советует мне отойти от дел. Но прежде чем уйти, я хочу прокрутить один финт. Я попросил банк перевести миллион долларов на мой расходный счет и теперь собираюсь сыграть в других казино. Мне бы хотелось, чтобы ты побыл со мной, пока я проиграюсь или удвою свой миллион.

Глаза Калли вылезли из орбит.

— Вы собираетесь опровергнуть теорию вероятностей?

— Мне хочется тряхнуть стариной. В молодости я был классным игроком. Если кто-нибудь и может поспорить с теорией вероятностей, так это я. А если у меня не получится, значит, никому это не под силу. Мы отлично развлечемся, а я могу позволить себе расстаться с миллионом баксов.

Калли не верил своим ушам. Все годы, которые он знал Гронвелта, тот свято верил в теорию вероятностей. Калли вспомнился один черный период в истории «Ксанаду», когда столы для игры в кости три месяца подряд теряли деньги. Игроки богатели на глазах. Калли не сомневался, что дело нечисто. Уволил весь персонал секции. Гронвелт отдал кости на исследование в научную лабораторию. Ничего не помогало. Калли и менеджер казино пришли к выводу, что кто-то придумал некий прибор, контролирующий полет костей. Другого объяснения не было. Только Гронвелт сохранял спокойствие.

— Не волнуйся. Теория вероятностей сработает.

И действительно, три месяца спустя кости покатились в другую сторону. Три месяца каждый вечер столы приносили прибыль. И к концу года доходы даже превысили убытки. Гронвелт по этому поводу выпил с Калли шампанского и сказал:

— Можно потерять веру во все: религию и бога, женщин и любовь, добро и зло, войну и мир. Но теория вероятностей останется незыблемой.

И на следующей неделе, пока Гронвелт играл, эта фраза не выходила из головы Калли. А играл Гронвелт блестяще, Калли еще не доводилось видеть такого блестящего игрока. Ловил удачу на лету. Интуитивно чувствовал, когда надо ставить на Игрока, а когда переключаться на Банкомета. За столиком для блэкджека играл по пять баксов, когда дилеру шла карта, и ставил по максимуму, когда удача отворачивалась от него.

К середине недели Гронвелт выиграл пятьсот тысяч. К концу недели — шестьсот. И продолжал играть. Калли не отходил от него ни на шаг. Они вместе обедали, а потом играли до полуночи. Гронвелт говорил, что играть можно, только будучи в хорошей форме. То есть не перенапрягаясь, отсыпаясь каждую ночь, не переедая, не злоупотребляя женщинами.

К середине второй недели Гронвелт, несмотря на все свое мастерство, начал сдавать позиции. Теория вероятностей дробила его в пыль. К концу второй недели он расстался со своим миллионом. Поставив последние фишки и проиграв, он посмотрел на Калли и улыбнулся. Вроде бы радовался, но Калли расценил это как дурной знак.

— Только так и можно жить. С верой в теорию вероятностей. Все остальное — ерунда. Всегда помни об этом. В любых делах прежде всего опирайся на нее.

Глава 48

В свой последний приезд в Калифорнию, завершая работу над сценарием фильма, я столкнулся с Озано в баре отеля «Беверли-Хиллз». Меня так поразил его внешний вид, что поначалу я не заметил Чарли Браун. Озано прибавил как минимум тридцать фунтов, огромный живот буквально вываливался из-под старого пиджака. Лицо его раздулось, его покрывали белые жировые бляшки. Зеленые глаза, когда-то такие яркие, заметно обесцветились, стали чуть ли не серыми. А когда он шел ко мне, я заметил, что его еще сильнее заносит в сторону.

Мы выпили в «Поло лаундж». Как обычно, Чарли Браун притягивала взгляды всех мужчин. И не только красотой и невинным личиком. Такого добра в Беверли-Хиллз хватало. В ее одежде, походке, взгляде, которым она окидывала «Поло лаундж», читалась доступность. Так что на мужчин она действовала как зажженная лампа на мотыльков.

— Я выгляжу ужасно, не так ли? — спросил Озано.

— Бывало и хуже, — ответил я.

— Это точно, — вздохнул Озано. — Это ты ешь сколько влезет и не прибавляешь ни унции.

— Тут я Чарли не конкурент. — Я улыбнулся ей, она — мне.

— Мы улетаем во второй половине дня, — сообщил Озано. — Эдди Лансер думал, что сможет договориться о сценарии, но ничего не вышло, так что делать мне здесь больше нечего. Думаю, сяду я на диету, войду в норму и закончу роман.

— А как продвигается роман? — полюбопытствовал я.

— Отлично. Я перевалил за две тысячи страниц, осталось каких-то пятьсот.

Я не знал, что ему на это сказать. К тому времени он уже давно не сдавал в срок ни журнальные статьи, ни публицистические книги. Роман оставался его последней надеждой.

— Тебе надо сконцентрироваться на этих пяти сотнях страниц и добить эту чертову книгу. Тогда ты решишь все проблемы.

— Да, ты прав, — кивнул Озано. — Но торопить свое перо я не могу. Даже издатель не приветствует спешку. Ты же понимаешь, на кону стоит Нобелевская премия.

Я взглянул на Чарли, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели на нее слова Озано, но тут до меня дошло, что она и слыхом не слыхивала о Нобелевской премии.

— С издателем тебе повезло. Не каждый будет ждать книгу десять лет.

Озано рассмеялся.

— Да, это лучшее издательство Америки. Дали мне сто штук, не увидев ни страницы. Вот где ценят талант. Это тебе не гребаные киношники.

— Через неделю я возвращаюсь в Нью-Йорк, — добавил я. — Я тебе позвоню, и мы где-нибудь пообедаем. Какой твой новый номер?

— Он у меня не изменился.

— Я звонил, но никто не отвечал.

— Да, я был в Мексике, работал над книгой. Ел одну фасоль да пирожки. Поэтому так раздобрел. Чарли была со мной, но не прибавила ни унции, хотя ела в десять раз больше, чем я. — Он похлопал девушку по руке. — Чарли Браун, если ты умрешь раньше меня, я отдам твое тело врачам, чтобы они разрезали его и выяснили, почему ты совершенно не толстеешь.

Девушка нежно улыбнулась ему.

— Я, между прочим, голодна.

Я, конечно, заказал ленч. Себе — салат, Озано — омлет, Чарли Браун ограничилась гамбургером с жареным картофелем, стейком с овощами, салатом, тремя шариками мороженого и яблочным пирогом на десерт. Озано и я наслаждались, глядя, как люди таращатся на Чарли Браун. Они просто не верили тому, что видели. Двое мужчин в соседней кабинке громко комментировали аппетит Чарли Браун, надеясь втянуть нас в разговор и таким образом получить возможность поговорить с Чарли. Но и Озано, и Чарли их проигнорировали.

Я расплатился по чеку, а уходя, еще раз пообещал Озано, что позвоню ему, как только прилечу в Нью-Йорк.

— Вот и отлично, — ответил Озано. — Я согласился выступить на конгрессе феминисток, он пройдет в следующем месяце, и хотел бы, чтобы ты оказал мне моральную поддержку, Мерлин. Как насчет того, чтобы нам пообедать в тот вечер, а потом вместе отправиться на конгресс?

Я замялся. Всякие многолюдные сборища я не любил в принципе, а Озано отличался тем, что вечно впутывался в какие-то истории. И вызволять его в очередной раз мне не хотелось. Но все-таки я согласился.

Ранее ни один из нас не упомянул Джанель, но я не смог удержаться и спросил Озано:

— Ты не виделся с Джанель?

— Нет, — ответил он. — Мы давно не встречались.

Озано пристально посмотрел на меня. На мгновение его глаза вновь позеленели. Губы искривила грустная улыбка.

— Не следовало тебе отпускать такую женщину. Они встречаются раз в жизни. Точно так же, как за всю жизнь можно написать одну большую книгу.

Я пожал плечами, мы вновь обменялись прощальным рукопожатием. Я поцеловал Чарли Браун в щеку и отбыл.

Вторую половину дня я провел на совещании в «Три-калчур студиоз» с Джеффом Уэгоном, Эдди Лансером и режиссером Саймоном Беллфордом. Я всегда думал, что голливудские истории о том, как сценарист чуть ли не с кулаками набрасывается на продюсера и режиссера, при всей их забавности чистая выдумка. Но на том совещании я понял, что такое вполне возможно. Собственно, Джефф Уэгон и его режиссер приказывали нам писать их историю, а не отталкиваться от моего романа. Я в основном молчал, за нас обоих отдувался Эдди, но наконец и он не выдержал, бросив Уэгону:

— Слушай, я не говорю, что я умнее, чем ты, но, уж позволь сказать, я удачливее. И у меня четыре хита подряд. Почему бы тебе не прислушаться к моему мнению?

Мне казалось, что это чертовски убедительный аргумент, но на лице Уэгона и его режиссера отразилось недоумение. Они не понимали, о чем толкует Эдди, и я понял, что переубедить их невозможно. Эдди, похоже, пришел к такому же выводу.

— Мне очень жаль, парни, но, если вы будете стоять на своем, я буду вынужден уйти.

— Хорошо, — кивнул Джефф. — А ты, Мерлин?

— Я не вижу смысла писать под вашу диктовку, — ответил я. — Не думаю, что у меня получится.

— Это справедливо. Мне очень жаль. А теперь скажите, нет ли такого сценариста, который мог бы работать с нами над этим фильмом и при этом консультироваться с вами, поскольку основную работу вы уже сделали? Кого вы могли бы порекомендовать?

У меня тут же мелькнула мысль, что я мог бы подрядить на это дело Озано. Я знал, что он отчаянно нуждается в деньгах и что, согласись я консультироваться с Озано, он получил бы этот заказ. Но потом представил себе, как Озано на таком вот совещании выслушивает указания подонков вроде Джеффа Уэгона и режиссера. Озано оставался одним из величайших писателей Америки, и мне не хотелось, чтобы эти говнюки сначала унизили, а потом уволили бы его. Поэтому я промолчал.

И только вечером, перед тем как заснуть, я вдруг осознал, что не упомянул Озано, чтобы наказать его за связь с Джанель.

Наутро мне позвонил Эдди Лансер. Он только что встретился со своим агентом, тот сказал, что «Три-калчур студиоз» и Джефф Уэгон предлагают добавить к его гонорару еще пятьдесят тысяч долларов, если он продолжит работу над сценарием. Эдди спросил, что я думаю по этому поводу.

Я заверил Эдди, что меня устроит любое его решение, но сам я больше не буду иметь к этому никакого касательства. Эдди попытался меня переубедить:

— Я скажу им, что не вернусь, если они не возьмут тебя и не накинут тебе двадцать пять тысяч. Я уверен, что они никуда не денутся.

Вновь я подумал о том, чтобы помочь Озано, но у меня просто не повернулся язык.

— Мой агент сказал мне, — продолжил Эдди, — что студия, если я не вернусь, наймет других сценаристов, а потом попытается поставить в титрах их фамилии. Если нас не будет в титрах, мы потеряем наши проценты с прибыли как в кинопрокате, так и в телевизионном прокате, если телекомпании купят этот фильм. Не исключено, что фильм будет кассовым, так что речь может идти о больших деньгах. Но я не вернусь, если ты считаешь, что мы должны держаться вместе и постараться сохранить наш вариант.

— Насчет процентов мне наплевать, так же как и насчет упоминания в титрах, — ответил я. — И чего мне держаться этого сценария? Ты же знаешь, что это мусор. От моей книги в нем ничего не осталось. Но ты можешь с ними работать. Мне без разницы. Я серьезно.

— Хорошо, — ответил Эдди. — И я постараюсь защитить твои права. Я позвоню тебе, когда буду в Нью-Йорке, и мы пообедаем вместе.

— Отлично. Удачи тебе с Джеффом Уэгоном.

— Да, она мне не помешает.

Утро я провел в моем кабинете в «Три-калчур студиоз», собирая вещи, потом прошелся по магазинам. Я не хотел лететь в Нью-Йорк на одном самолете с Озано и Чарли Браун. Подумал о том, чтобы позвонить Джанель, но отказался от этой идеи.

* * *

Месяц спустя Джефф Уэгон позвонил мне в Нью-Йорк. Сказал, что, по мнению Саймона Беллфорда, Фрэнка Ричетти должны включить в состав сценаристов вместе со мной и Лансером.

— Эдди Лансер работает над сценарием? — спросил я.

— Да.

— Хорошо. Удачи вам.

— Спасибо, — ответил Уэгон. — Буду держать тебя в курсе. Увидимся на церемонии вручения «Оскаров». — И в трубке раздались гудки отбоя.

Я рассмеялся. Они превращали фильм в кусок дерьма, а у Уэгона хватало наглости говорить об «Оскарах». Орегонской красотке следовало отхватить у него больший кусок яйца. Известие о том, что Эдди Лансер продолжил работу над фильмом, меня покоробило. Да, он был прирожденным сценаристом, но при этом он был и романистом от бога, а я знал, что он уже никогда не сядет за новую книгу.

Странно, конечно, что я все еще чувствовал обиду, поскольку, несмотря на все мои старания, сценарий становился все хуже и хуже, и я сам хотел уйти. Наверное, подсознательно я надеялся, что смогу вновь увидеться с Джанель, если вернусь в Калифорнию и продолжу работу над сценарием. Мы уже несколько месяцев не виделись и не разговаривали. Когда я позвонил ей в последний раз, мы немного поболтали, а потом она сказала:

— Я рада, что ты мне позвонил, — и замолчала, ожидая ответа.

— Я тоже, — после паузы выдавил я из себя.

Она рассмеялась.

— Я тоже, я тоже, — скопировала она мои интонации. — Ладно, неважно все это. — Опять серебристый смех. — Позвони, когда прилетишь в следующий раз.

— Хорошо, — пообещал я, зная, что не позвоню.

После звонка Уэгона прошел месяц, и мне позвонил Эдди Лансер. В ярости.

— Мерлин, они меняют сценарий, чтобы вычеркнуть тебя из титров. Этот Фрэнк Ричетти заново переписывает диалоги, выражая то же самое другими словами. Они меняют последовательность эпизодов, чтобы сцены выглядели иначе, и я слышал, как Уэгон, Беллфорд и Ричетти говорили о том, что вычеркнут тебя из титров и лишат процентов с прибыли. Эти мерзавцы словно и не замечали моего присутствия.

— Не волнуйся, — ответил я. — Я написал роман, и я написал исходный сценарий и зарегистрировал его в Гильдии сценаристов. Им придется как минимум указать в титрах, что я участвовал в подготовке сценария, и свои проценты я получу.

— Ну, не знаю, — в голосе Эдди слышалось сомнение. — Я просто предупреждаю тебя о том, что они собираются сделать. Надеюсь, ты сможешь найти действенные способы защиты.

— Спасибо. А как ты? Как работается над сценарием?

— Этот гребаный Фрэнк Ричетти не может связать и двух слов, и я не знаю, кто у нас больший мудак, Уэгон или Беллфорд. Возможно, этот фильм станет худшим из всех когда-либо снятых. Бедный Маломар, должно быть, переворачивается в могиле.

— Да, бедный Маломар, — повторил я. — А он всегда говорил мне, как велик Голливуд, какие там работают творческие и искренние люди. Такая жалость, что он умер.

— Это точно, — вздохнул Эдди. — Слушай, как только прилетишь в Калифорнию, позвони мне, и мы пойдем пообедать.

— Не думаю, что я когда-нибудь прилечу в Калифорнию, — ответил я. — Будешь в Нью-Йорке, звони.

— Обязательно позвоню, — пообещал мне Лансер.

* * *

Годом позже фильм появился на экранах. В титрах сценаристами значились Эдди Лансер и Саймон Беллфорд. Я подал протест в арбитраж при Гильдии сценаристов, но проиграл. Ричетти и Беллфорд хорошо переработали сценарий, так что я остался без процентов с прибыли. Но особо горевать по этому поводу мне не пришлось. Фильм провалился с треском. Худшее, однако, заключалось в другом: в Голливуде, по словам Дорана Радда, сложилось мнение, что виной тому — мой роман. И на данный момент мои услуги никому не требовались. Надо отметить, меня это только радовало.

* * *

Одну из самых разгромных рецензий на фильм написала Клара Форд. Она разнесла фильм в пух и прах, от А до Я. Даже игру Келлино. И я понял, что Келлино так и не удалось приручить Клару. А вот Холинэн сумел отыграться на мне. Распространил через одно информационное агентство заметку под заголовком: «РОМАН МЕРЛИНА ПРОВАЛИЛСЯ КАК ФИЛЬМ». Читая эти слова, я восхищенно качал головой.

Глава 49

Вскоре после выхода фильма я вместе с Озано и Чарли Браун попал в Карнеги-холл, где проходила конференция Национальной организации за освобождение женщин. В списке ораторов Озано был единственным мужчиной.

Перед этим мы пообедали в «Жемчужине», где Чарли Браун потрясла официантов, съев утку по-пекински, тарелку крабов, фаршированных свининой, устриц в черном фасолевом соусе, огромную рыбу, а потом подчистила то, что не доели я и Озано. И при этом даже не стерла помаду.

Когда мы вышли из такси перед зданием Карнеги-холла, я попытался уговорить Озано идти одному, с тем чтобы мы с Чарли Браун последовали за ним и женщины подумали бы, что она со мной. Выглядела Чарли как классическая шлюха, один вид которой мог бы вывести из себя радикально настроенных активисток женского движения. Но Озано, как обычно, заупрямился. Он желал, чтобы все знали, что Чарли Браун — его женщина. И когда мы входили в Карнеги-холл, я следовал за ними. Как обычно, изучал собравшихся. Одно обстоятельство поразило меня больше всего: вокруг были одни женщины. Мне случалось бывать в окружении исключительно мужчин: в армии, в сиротском приюте, на спортивных аренах. В последнем случае попадались считаные женщины. Но чтобы вокруг были одни женщины? Я словно перенесся в чужую страну.

Озано приветствовала группа женщин и повела его на сцену. Чарли Браун и я сели в первом ряду. Мне бы, конечно, хотелось сидеть в заднем, чтобы при необходимости быстренько скрыться. Я так волновался, что практически не слышал первые речи, и внезапно Озано подвели к кафедре и представили залу. Озано постоял в ожидании аплодисментов, которых, однако, не последовало.

Многих женщин оскорбили его пропитанные мужским шовинизмом статьи, которые он неоднократно публиковал в журналах. Некоторые видели в нем одного из выдающихся писателей современности и завидовали ему. А его истинные поклонницы аплодировать не решились, опасаясь, что его выступление не понравится участницам конференции.

Озано постоял в тишине, потом небрежно оперся о кафедру и медленно, чеканя каждое слово, произнес:

— Я с вами либо борюсь, либо вас трахаю.

Зал ответил недовольным гулом, свистом, шипением. Озано попытался продолжить. Я-то знал, что он начал с этих слов лишь для того, чтобы сразу завоевать внимание аудитории. В своей речи он собирался поддержать феминисток. Но произнести ее не сумел. Гул, свист и крики многократно усиливались, как только он пытался заговорить. Озано элегантно поклонился и спустился со сцены в зал. Мы поднялись и последовали за ним к выходу. Гул и свист сменились овацией. Женщины показывали Озано, что одобряют его действия. Не желали они его видеть.

Озано не пригласил меня к себе. Ему хотелось побыть с Чарли Браун. Но следующим утром он мне позвонил, чтобы попросить об услуге.

— Слушай, я собираюсь поехать в университет Дьюка[21] в Северную Каролину и пройти курс лечения в их клинике. Ты же знаешь об их рисовой диете. Вроде бы они добиваются потрясающих результатов в снижении веса да еще лечат и другие болезни. Мне давно пора похудеть, и врачи думают, что, возможно, у меня атеросклероз и все артерии сильно сужены. Рис как раз в этом помогает. Есть только одна проблема. Чарли хочет поехать со мной. Можешь себе представить, как бедная девочка два месяца ест один рис? Вот я и запретил ей ехать. Но я должен взять свой автомобиль, и я хочу, чтобы ты отвез меня туда. Мы сможем провести там несколько дней, может, и развлечемся.

Я думал с минуту, прежде чем согласился. Отъезд назначили на следующую неделю. Я сказал Валери, что уеду на три-четыре дня. Отвезу Озано на автомобиле, подожду, пока он устроится, и прилечу обратно.

— А почему он не может сесть за руль сам? — спросила Валери.

— Он действительно неважно выглядит, — ответил я. — Не думаю, что он вообще может сесть за руль. Не говоря уже о том, чтобы провести за ним восемь часов.

Валери мои объяснения вполне устроили, а вот у меня сомнения остались. Почему Озано не захотел посадить за руль Чарли? Он мог с тем же успехом отправить ее в Нью-Йорк через два-три дня. А довод, что он не хотел кормить девочку рисом, меня не убедил. Потом я подумал, что он, возможно, устал от Чарли и таким способом избавлялся от нее. За Чарли я не волновался. У нее хватало друзей, которые с радостью позаботились бы о ней.

В общем, я отвез Озано в клинику университета Дьюка на его «Кадиллаке», купленном четыре года тому назад. Озано был в отличной форме. Даже выглядел чуть получше.

— Нравится мне эта часть страны! — воскликнул он, когда мы въехали в южные штаты. — Нравится, как здесь занимаются бизнесом. В каждом маленьком городке семейные магазинчики, где покупатели одновременно и друзья. Все нормально зарабатывают, все довольны жизнью, все верят в бога. Задумываясь о своей жизни, я иной раз жалею о том, что стал писателем, а не религиозным лидером. Может, добился бы большего.

Я молчал. И слушал. Мы оба знали, что Озано не мог быть никем другим, кроме как писателем, и сейчас он фантазировал на свободную тему.

— Да, я собрал бы толпу горцев и назвал бы их «Говнодавы за Иисуса». Мне нравится их трепетное отношение к религии и, следовательно, радость и гордость за свою повседневную жизнь. Они что мартышки в питомнике. Никак не связывают действие с его последствиями. Но то же самое можно сказать о любой религии. Взять, к примеру, этих гребаных ортодоксов в Израиле. Они требуют, чтобы по святым дням не ходили ни автобусы, ни поезда. А эти гребаные католики в Италии вместе с их гребаным папой?.. Хотелось бы мне править в Ватикане. Я бы исходил из принципа: «Каждый священник — вор». Это было бы нашим девизом и нашей целью. Беда католической церкви в том, что честных священников в ней наперечет, а остальные все изгадили.

Следующие пятьдесят миль он говорил о религии. Потом переключился на литературу, взялся за политиков, а к концу поездки добрался до феминисток:

— Знаешь, самое забавное в том, что я полностью на их стороне. Я всегда думал, что женщина при любом раскладе остается в минусе и, конечно же, так продолжаться не может, но эти суки не дали мне сказать ни слова. В этом главная беда женщин. У них напрочь отсутствует чувство юмора. Неужели они не понимали, что я шутил, что это была затравка, а потом я собирался сказать им много теплых слов?

— А почему бы тебе не опубликовать свою речь, чтобы они об этом узнали? — предложил я. — «Эсквайр» наверняка ее возьмет.

— Безусловно, — согласился со мной Озано. — Знаешь, пока буду проходить курс лечения, может, и подредактирую ее, чтобы она хорошо смотрелась на бумаге.

* * *

В итоге в Медицинском центре университета Дьюка я провел с Озано целую неделю. И за эту неделю увидел больше толстяков — я говорю о людях с весом за двести пятьдесят и даже за триста фунтов, — чем за всю свою жизнь. После той недели я уже с подозрением смотрел на любую девушку в широком плаще, потому что в клинике каждая девушка, переступившая за двести фунтов, скрывала свои истинные габариты под мексиканским одеялом или плащом французского жандарма. Отчего они напоминали надвигающегося на тебя переевшего Супермена или Зорро.

В Медицинском центре университета Дьюка к проблеме похудания подходили очень серьезно. Ставилась задача компенсировать урон, который долгие годы наносил организму избыточный вес. И каждый новый пациент прежде всего сдавал разные анализы и проходил обследования, включая рентген. Так что я оставался с Озано и следил за тем, чтобы он посещал только те рестораны, в которых готовили рекомендованные диетологами блюда из риса.

И впервые в жизни понял, какой же я счастливчик. Сколько бы я ни ел, мне не удавалось поправиться даже на фунт. В эту неделю я увидел незабываемые зрелища. Трех трехсотфунтовых девушек, прыгающих на батуте. Пятисотфунтового мужчину, которого пришлось везти на железнодорожную станцию, чтобы взвесить на грузовых весах. Я не мог смотреть на него без боли в сердце. В сумерках он очень напоминал слона, медленно бредущего на кладбище, где — он это знал — ему предстояло умереть.

Озано снял люкс в отеле «Холидей инн», неподалеку от Медицинского центра университета Дьюка. Многие пациенты центра останавливались в этом отеле, вместе гуляли, играли в карты, даже завязывали романы. А уж сплетен было не перечесть. Один юноша весом в двести пятьдесят фунтов на уик-энд увез свою трехсотфунтовую подружку в Новый Орлеан. К сожалению, в ресторанах Нового Орлеана так вкусно готовили, что они не вылезали из них все два дня и вернулись, набрав еще по десять фунтов. Среди пациентов Медицинского центра обжорство считалось куда более страшным грехом, чем прелюбодеяние.

Как-то вечером мы с Озано услышали дикие крики. Подбежав к окну, я увидел мужчину, который катался по траве, схватившись руками за живот. Узнал в нем пациента Медицинского центра, которому удалось похудеть до двухсот фунтов. Через несколько минут его увезли на машине «Скорой помощи». На следующий день мы узнали, что произошло. Пациент опустошил в отеле все автоматы, торгующие шоколадными батончиками. На траве, по которой он катался, подобрали сто шестнадцать оберток. Никто особо не удивлялся. Парню промыли желудок, и он продолжил курс лечения.

— Ты тут отлично проведешь время, — сказал я Озано. — Масса материала.

— Нет, — покачал тот головой. — Трагедии можно писать только о худых. Толстяки для этого не подходят. Кто будет сопереживать тремстам фунтам жира? Это, конечно, трагедия, но в искусстве с ней делать нечего.

Я собирался улететь вечером следующего дня, потому что днем Озано должен был получить результаты последних анализов. Держался он хорошо. Не нарушал рисовую диету и в основном пребывал в хорошем расположении духа благодаря моей компании. Когда Озано отправился в Медицинский центр за анализами, я начал паковать чемоданы.

Вернулся он только через четыре часа. Лицо сияло, зеленые глаза блестели, вернув свой цвет.

— Все в порядке? — спросил я.

— Будь уверен, — ответил Озано.

Честно говоря, в тот момент я ему не поверил. Слишком уж радостным, слишком счастливым он выглядел.

— Все отлично, не может быть лучше. Ты можешь улетать, и, должен сказать, ты настоящий друг. Никто другой не смог бы изо дня в день есть рис и смотреть на трехсотфунтовых телок, трясущих своими телесами. Если ты когда и согрешил против меня, я тебя прощаю. — На мгновение глаза его стали серьезными, а лицо очень добрым. — Я тебя прощаю. Помни это, потому что ты великий грешник, и я хочу, чтобы ты об этом знал.

А потом он вдруг обнял меня. Такое за все время нашего достаточно долгого знакомства случалось считаные разы. Он терпеть не мог, чтобы к нему прикасался кто-либо, кроме женщин, и ненавидел сентиментальность. Меня это удивило, а насчет своих грехов я задумываться не стал. Он был очень умен, гораздо умнее многих, если не всех, моих знакомых и, конечно, понял, по какой причине я не предложил его кандидатуру Джеффу Уэгону из «Три-калчур студиоз». Он мне это прощал, и я ничего не имел против. Он был действительно великим человеком. Да только я сам еще не мог себя простить.

В тот вечер я покинул университет Дьюка и улетел в Нью-Йорк. А через неделю мне позвонила Чарли Браун. Впервые я услышал по телефону ее голос, нежный, детский, невинный.

— Мерлин, ты должен мне помочь.

— Что случилось? — спросил я.

— Озано умирает, он в больнице. Пожалуйста, пожалуйста, приезжай.

Глава 50

Чарли уже привезла Озано в больницу Святого Винсента, поэтому мы договорились встретиться там. Приехав, я нашел Озано в отдельной палате, и Чарли сидела на кровати, чтобы Озано мог положить руку ей на колено. Ее рука покоилась на голом животе Озано. А разодранная в клочья больничная куртка валялась на полу. Должно быть, рвать куртку ему понравилось, потому что он полусидел, привалившись спиной к подушкам, и радостно улыбался. Мне показалось, что он и выглядит не так уж плохо. Более того, даже немного похудел.

Быстрым взглядом я окинул палату. Ни аппарата искусственного дыхания, ни капельниц, ни постоянно дежурящей медсестры. А шагая по коридору, я понял, что Озано поместили не в отделение интенсивной терапии. И даже удивился безмерности облегчения, которое испытал. Чарли, конечно же, ошиблась, и Озано не собирался умирать.

— Привет, Мерлин, — холодно приветствовал меня Озано. — Ты, должно быть, настоящий маг. Как ты узнал, что я здесь? Вроде бы это секрет.

Я не стал ходить кругами.

— Мне сказала Чарли Браун. — Возможно, Озано и запретил ей раскрывать рот, но врать не хотелось.

В ответ на хмурый взгляд Озано Чарли улыбнулась.

— Я же объяснил тебе: только ты и я или только я. На твой выбор. Никого больше.

— Я знаю, что тебе хотелось увидеть Мерлина, — рассеянно ответила Чарли.

Озано вздохнул.

— Ладно. Ты здесь торчишь целый день, Чарли. Почему бы тебе не пойти в кино, или с кем-нибудь трахнуться, или съесть шоколадное мороженое? Короче, у тебя ночь отдыха. Увидимся утром.

— Хорошо. — Чарли поднялась с кровати. Встала рядом с Озано, и он, скорее не похотливо, а как бы напоминая себе, что это такое, сунул руку ей под юбку и погладил по бедру. Она же наклонилась и поцеловала его.

После ухода Чарли Озано вновь вздохнул.

— Мерлин, поверь мне, в моих книгах, статьях, лекциях дерьма выше крыши. Но сейчас я скажу тебе правду. Манда — вот с чего все начинается и где заканчивается. Манда — это единственное, ради чего можно жить. Все остальное — фальшь, ложь и вообще дерьмо.

Я сел на стул у кровати.

— А как насчет власти? Ты всегда любил и власть, и деньги.

— Ты забыл творчество.

— Хорошо, — согласился я. — Добавим творчество. Как насчет денег, власти и творчества?

— Ничего не имею против. Никогда от них не отказывался. Пользы от них больше, чем вреда. Но необходимости нет. Они — шоколадная глазурь на торте.

Вот тут мне вспомнилась моя первая встреча с Озано, и я подумал, что уже тогда узнал о нем всю правду, хотя он бы от нее открещивался. И вот теперь он озвучивал мои тогдашние мысли, а я гадал, неужели Озано любил всех своих женщин? Он же однозначно заявлял, что, уходя, сожалеет не о деньгах, власти и творческих успехах.

— Ты выглядишь лучше, чем при нашей последней встрече. Так почему ты в больнице? Чарли Браун сказала мне, что на этот раз у тебя действительно серьезные проблемы. Но на умирающего ты не похож.

— Правда? — Чувствовалось, что мои слова пролились для него бальзамом. — Но ты знаешь, анализы, которые мне сделали в клинике для толстяков, не показали ничего хорошего. Я скажу тебе главное. Пенициллин, который я принимал всякий раз, перед тем как трахнуться, меня подвел. У меня был сифилис, но таблетки лишь смазывали картину болезни, а дозы, которые я принимал, не позволяли избавиться от нее. А может, эти гребаные спирохеты выработали устойчивость к пенициллину. Должно быть, сифилис я подцепил лет пятнадцать тому назад. И все это время спирохеты жрали мой мозг, кости, сердце. И теперь врачи дают мне от шести месяцев до года. А потом меня ждет полный паралич, если раньше не откажет сердце.

Его слова потрясли меня. Я просто не мог в это поверить. Он выглядел таким радостным. Зеленые глаза так ярко блестели.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего, — подтвердил Озано. — Но страшного ничего нет. Я отдохну здесь пару недель. Они исколют мне всю задницу, а потом у меня будет два-три нормальных месяца, и вот тут ты сможешь мне помочь.

Я не знал, что сказать. Я не знал, верить ему или нет. Давно уже я не видел его таким здоровым.

— Хорошо.

— Пока будешь навещать меня в больнице, потом — у меня дома. Я не хочу превращаться в растение, поэтому уйду, как только пойму, что пора. И хочу, чтобы в тот день ты составил мне компанию. Ты и Чарли Браун. А потом ты позаботишься о всех формальностях. — Озано пристально смотрел на меня. — Ты не обязан этого делать.

Теперь я ему верил.

— Конечно, сделаю. Я у тебя в долгу. Яд достанешь?

— Достану. Об этом можешь не беспокоиться.

Я переговорил с лечащим врачом Озано, и он сказал мне, что Озано еще долго не покинет больничную палату. Может, вообще из нее не выйдет. Я облегченно вздохнул.

* * *

Я не сказал Валери о том, что случилось, не сказал, что Озано умирает. Два дня спустя вновь поехал к Озано в больницу. Он просил меня принести китайский обед, так что в больницу я пришел с большим пакетом из плотной бумаги, набитым контейнерами с едой. В коридоре я услышал вопли и крики, доносившиеся из палаты Озано. Меня это не удивило. Я поставил пакет на пол у стены и побежал по коридору.

В палате увидел врача, двух медсестер и старшую медсестру. Они все кричали на Озано. Чарли Браун наблюдала за происходящим из угла. В глазах у нее стояли слезы. Озано сидел на кровати в чем мать родила и орал:

— Принесите мне одежду! Ноги моей здесь больше не будет!

— Я не буду нести за вас никакой ответственности, если вы уйдете из больницы! Никакой ответственности!

Озано расхохотался.

— Какая, к черту, ответственность! Принесите мне одежду, и все дела.

Старшая медсестра, женщина чрезвычайно грозного вида, сердито фыркнула:

— Мне без разницы, знаменитость вы или нет. Я не позволю устраивать из этой больницы бордель!

Озано повернулся к ней:

— Пошла на хер! Пошла на хер из моей палаты! — Он встал, и тут я понял, что он действительно серьезно болен. Его сразу повело в сторону. Одна из сестер мгновенно подскочила, чтобы поддержать его, помочь, но Озано устоял на ногах, выпрямился. Заметил меня: — Мерлин, помоги мне выбраться отсюда.

Меня, надо отметить, удивило их негодование. Конечно же, им и раньше случалось заставать пациентов трахающимися. Я взглянул на Чарли Браун. Под короткой обтягивающей юбкой у нее определенно ничего не было. Она напоминала девочку-проститутку. Контраст с раздувшимся, гниющим изнутри телом Озано был очень уж разительным. Зрелище оскорбляло их эстетические чувства, а не моральные принципы.

Врач и медсестры повернулись ко мне.

— Я его выписываю. Под мою ответственность.

Врач начал было протестовать, потом повернулся к старшей медсестре:

— Принесите ему одежду. — Он сделал Озано укол. — Так вы легче перенесете дорогу.

В остальном проблем не возникло. Я расплатился по счету, подписал соответствующие бумаги, заказал по телефону лимузин с шофером, и мы отвезли Озано домой. Мы с Чарли уложили его в постель, он немного поспал, а потом позвал меня и рассказал, что произошло в больнице. Он попросил Чарли раздеться и лечь к нему в кровать, потому что очень плохо себя почувствовал и решил, что умирает.

Озано чуть отвернул голову.

— Знаешь, это самое ужасное в современной жизни. Умирать мы должны в полном одиночестве. Если ты в больнице и вокруг вся семья, никому и в голову не придет лечь в постель к умирающему. И дома, если ты умираешь, жена никогда не ляжет рядом с тобой. — Тут Озано посмотрел на меня и улыбнулся. — Такая уж у меня мечта. Я хочу, чтобы Чарли лежала со мной в постели, когда я умру, в тот самый момент, чтобы, уходя из этого мира, я мог чувствовать ее теплое тело и твердо знать, что жизнь у меня была не самая плохая и мне грех жаловаться даже на ее последние минуты. Символично, не так ли? Достойная смерть для романиста, да и критикам будет о чем написать…

— Но как ты узнаешь, что этот момент настал? — спросил я.

— Я думаю, уже пора, — ответил Озано. — Я думаю, тянуть смысла нет.

Вот тут меня охватил ужас.

— Почему бы не подождать хотя бы день? Может, завтра тебе полегчает. У тебя еще есть время. Шесть месяцев — не такой уж маленький срок.

— Тебя не воротит от моих намерений? Морального неприятия нет?

Я покачал головой.

— Я только не пойму, к чему такая спешка?

Озано задумчиво посмотрел на меня.

— Это не спешка. Я получил знак свыше, когда сегодня едва не упал, поднявшись с кровати. Слушай, я назвал тебя исполнителем литературной части моего завещания, все решения принимать будешь ты. Денег у меня не осталось, только авторские права, которые отойдут бывшим женам и, наверное, детям. Мои книги по-прежнему продаются, так что о них можно не беспокоиться. Я пытался что-то оставить Чарли Браун, но она не разрешила и, думаю, возможно, была права.

— Проститутка с сердцем из золота, — такие фразы крайне редко слетали с моих губ. — Как в книге.

Озано закрыл глаза.

— Знаешь, Мерлин, среди прочего я очень люблю тебя и за то, что ты никогда не произносил слово «проститутка». Может, я тебе это уже говорил, но вряд ли.

— Ты хочешь кому-нибудь позвонить? — спросил я. — С кем-нибудь встретиться? Может, выпить?

— Нет, — ответил Озано. — Хватит с меня этого дерьма. У меня семь жен, девять детей, две тысячи друзей и миллионы поклонников. Никто из них ничем не может помочь, и я никого не хочу видеть. — Он усмехнулся. — И поверь мне, я прожил счастливую жизнь. — Он покачал головой. — Люди, которых ты любишь больше всего, тебя и подводят.

Я присел у кровати, мы несколько часов говорили о книгах, которые прочитали. Он рассказал мне о женщинах, с которыми спал, попытался вернуться в прошлое, вспомнить девушку, которая заразила его. Не получилось.

— Могу сказать только одно: все они были красавицами. Все стоили того, чтобы их трахнуть. В общем, чего сейчас об этом говорить? Несчастный случай, ничего больше. — Озано протянул руку, я ее пожал, задержал в своей. — Скажи Чарли, чтобы пришла, а сам подожди. — Я уже открывал дверь, когда он крикнул вслед: — Эй, послушай! Одним творчеством сыт не будешь. Выбей это на моем гребаном надгробном камне.

Я долго ждал в гостиной. Иногда до меня доносились какие-то звуки, однажды я вроде бы услышал плач, потом все стихло. Я прошел на кухню, сварил кофе, поставил на стол две чашки. Вернулся в гостиную, подождал еще. Никто не кричал, не звал на помощь, не вопил от горя. Наконец я услышал нежный голосок Чарли. Она меня позвала.

Я вошел в спальню. На прикроватном столике стояла золотая коробочка от Тиффани, в которой он держал таблетки пенициллина. Открытая и пустая. Горел свет. Озано лежал в кровати, уставившись в потолок. Его глаза блестели и после смерти. Чарли прижималась к нему всем телом, златокудрая головка покоилась на его груди. Их наготу она прикрыла простыней.

— Тебе надо одеться, — сказал я.

Она приподнялась на локте, поцеловала Озано в губы. Долго смотрела в его мертвые глаза.

— Тебе надо одеться и уйти, — продолжил я. — Будет много шума, и, я думаю, Озано хотел, чтобы я уберег тебя от всего этого.

Я вышел в гостиную. Подождал. В душе потекла вода, пятнадцать минут спустя появилась Чарли.

— Ни о чем не волнуйся. Я обо всем позабочусь, — заверил я ее. Она подошла ко мне, мы обнялись. Впервые я ощутил ее тело и понял, почему Озано так долго любил ее. Пахло от нее удивительной свежестью и чистотой.

— Он хотел видеть только тебя, — прошептала Чарли. — Тебя и меня. Ты позвонишь мне после похорон?

Я пообещал позвонить, и она ушла, оставив меня наедине с Озано.

* * *

Я дождался утра, а потом позвонил в полицию и сказал, что обнаружил Озано мертвым. И он, похоже, покончил с собой. Возникла у меня мысль скрыть самоубийство, спрятать золотую коробочку. Но Озано не поблагодарил бы меня, даже если бы мне удалось договориться и с полицией, и с прессой. Плевать он на это хотел. Поэтому я лишь напомнил им об известности Озано, с тем чтобы они как можно быстрее прислали труповозку. Потом я позвонил адвокатам Озано, чтобы те сообщили печальную новость женам и детям. Я позвонил издателям Озано, зная, что они захотят выпустить пресс-релиз, выразить соболезнования в «Нью-Йорк таймс» и подписаться под некрологом. Мне хотелось, чтобы Озано получил причитающиеся ему почести.

Полиция и окружной прокурор допрашивали меня с пристрастием, словно видели во мне потенциального убийцу. Но все обернулось как нельзя лучше. Издатели получили от Озано письмо, в котором тот сообщил, что не сможет закончить роман, поскольку намерен покончить с собой.

Похороны состоялись в Хэмптонсе. Пышные похороны. Озано предали земле в присутствии семи жен, девяти детей, литературных критиков из «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк ревью оф букс», «Комментери», «Харперс» и «Нью-Йоркера». Целая группа друзей Озано приехала из Нью-Йорка на автобусе. Загрузились в него в баре «Элейн», взяв с собой бочонок пива. В автобусе был маленький бар. Так что на кладбище они прибыли в сильном подпитии. Озано был бы счастлив.

В последующие недели об Озано написали сотни тысяч слов. Его назвали первой культовой фигурой итальянского происхождения в истории страны. Озано этого бы не понял. Он никогда не считал себя италоамериканцем. Понравилось бы ему другое. Каждый критик счел необходимым отметить, что, доживи Озано до публикации романа, над которым работал, он наверняка получил бы за него Нобелевскую премию.

* * *

Через неделю после похорон Озано мне позвонил его издатель и пригласил на ленч. Я согласился.

«Аркана паблишинг хауз» по праву считалось одним из лучших и уж точно самым литературным издательством страны. Среди его авторов значилось полдюжины лауреатов Нобелевской премии и десятки — Пулитцеровской и Национальной книжной. Издательство больше интересовали литературные достоинства книги, а не ее шансы попасть в список бестселлеров. Главный редактор Генри Сталз мог легко сойти за декана Оксфорда. Он сразу перешел к делу:

— Мистер Мерлин, я в восторге от ваших романов. Надеюсь, что со временем вы войдете в список наших авторов.

— Я ознакомился с литературным архивом Озано, — ответил я. — Как того требовало завещание.

— Отлично, — кивнул мистер Стайлз. — Возможно, вы этого не знаете, но мы выплатили мистеру Озано аванс в размере ста тысяч долларов за роман, над которым он работал. Так что право первой публикации остается за нами. Я просто хотел убедиться, что вы это понимаете.

— Конечно, — кивнул я. — И я знаю, что Озано хотел опубликовать свой новый роман у вас. Ему нравилось, как вы издаете его книги.

На губах мистера Стайлза заиграла благодарная улыбка. Он откинулся на спинку стула.

— Значит, никаких проблем нет? Как я понимаю, вы просмотрели его архив и нашли рукопись.

— Проблема как раз есть. Рукописи я не нашел. Романа нет, только пятьсот страниц заметок.

На лице Стайлза отразился ужас, и я без труда прочитал его мысли: гребаные писатели, сто тысяч псу под хвост, прошло столько лет, и какие-то паршивые заметки! Но он взял себя в руки.

— Вы хотите сказать, ни одной страницы рукописи?

— Да.

Я лгал, но знать он этого не мог. Шесть страниц Озано написал.

— Что ж, обычно мы этого не делаем, но у других издательств этот прием в ходу. Мы знаем, что вы помогали мистеру Озано писать статьи за его подписью, что вы отлично имитируете его стиль. Так почему бы вам за шесть месяцев не написать книгу мистера Озано и не опубликовать ее под его фамилией? Мы могли бы заработать приличные деньги. Вы понимаете, на эту книгу мы не можем заключить контракт, зато мы могли бы предложить вам очень выгодные условия по вашим будущим книгам.

Тут он меня, конечно, удивил. Самое респектабельное издательство Америки намеревалось провернуть трюк, достойный Голливуда или какого-нибудь вегасского казино. Но почему, собственно, я этому удивлялся? Речь ведь шла о все том же презренном металле.

— Нет, — ответил я. — И как литературный исполнитель завещания, я имею полное право запретить писать книгу по его заметкам. Если вы захотите опубликовать заметки, я соглашусь.

— Подумайте о нашем предложении, — гнул свое мистер Стайлз. — Мы об этом еще поговорим. Я очень рад, что познакомился с вами. — Он печально покачал головой. — Озано был гением. Такая жалость!

Я так и не сказал мистеру Стайлзу о первых шести страницах романа, написанных Озано. К ним он прикрепил адресованную мне записку:

«МЕРЛИН!

Это шесть страниц моей книги. Я оставляю их тебе. Посмотри, что можно из них сделать. На заметки не обращай внимания. Это полная чушь.

Озано».

Я прочитал эти шесть страниц и решил оставить их у себя. Вернувшись домой после встречи со Стайлзом, прочитал их вновь, очень медленно, слово за словом.

«Послушай меня. Я расскажу тебе правду о жизни мужчины. Я расскажу тебе правду о его любви к женщинам. О том, что он не может их ненавидеть. Ты уже думаешь, что меня занесло не туда. Останься со мной. Не пожалеешь… ведь я маг, волшебник.

Ты веришь в то, что мужчина может искренне любить женщину и постоянно предавать ее? Я не про бренную плоть — предавать и душой. Да, это нелегко, но для мужчин это обычное дело.

Ты хочешь знать, как женщины могут любить мужчин, закармливать их своей любовью, с тем чтобы отравить душу и тело и в конце концов уничтожить? Как страстная любовь сменяется у них абсолютным безразличием? Как при этом они кружат мужчинам голову? Невозможно? Для них это пара пустяков.

Но не убегай. Это не любовная история.

Благодаря мне ты почувствуешь трогательную красоту ребенка, животную страсть юноши, суицидальный настрой девушки. А потом (это самое трудное) я покажу тебе, как время заставляет мужчину и женщину пройти полный круг, полностью перемениться душой и телом.

И, разумеется, в моем повествовании найдется место ИСТИННОЙ ЛЮБВИ. Не уходи! Она существует или будет существовать благодаря мне. На то я и волшебник. Стоит ли она той цены, которую за нее просят? И как насчет сексуальной верности? Речь об этом? Это и есть любовь? Может, это извращение — совокупляться только с одним человеком? А если из этого ничего не выходит, получаешь ли ты какие-то блага за то, что пытался? Могут к этому стремиться оба? Разумеется, нет, тогда все было бы очень просто. И однако…

Жизнь — это комический театр, и нет ничего забавнее любви, шествующей сквозь время. Но истинный маг может заставить своих зрителей смеяться и плакать одновременно. Смерть — это другое дело. Со смертью мне не до фокусов. Тут я бессилен.

Со смертью я всегда настороже. Она не подкрадется ко мне. Я сразу замечу ее, хоть она и обожает приходить незаметно. В виде бородавки, которая вдруг начинает увеличиваться в размерах. В виде черной волосатой родинки, которая прорастает в кости. В виде лихорадочного румянца. А потом внезапно рядом возникает улыбающийся череп, захватывая жертву врасплох. Со мной у нее ничего не выйдет. Я жду ее. Я принял необходимые меры предосторожности.

В сравнении со смертью любовь — детский лепет, хотя мужчины больше верят в любовь, чем в смерть. Женщины — это другое дело. Они не воспринимают любовь серьезно и никогда не воспринимали.

Но, опять же, не уходи. Опять же, это не любовная история. Забудь о любви. Я покажу тебе, что есть власть над людьми. Сначала речь пойдет о бедном писателе. Тонко чувствующем ритмы жизни. Талантливом. Может, даже гении. Я покажу, на какие жертвы идет он ради искусства. И как потом он же станет хитрым и коварным преступником. Ах, какую радость испытывает творческий человек, превращаясь в преступника! Ему более нет нужды скрывать свою сущность. Нет нужды оглядываться на честь. Да, он сукин сын. Да, он строит и реализует зловещие планы. Да, он открыто воюет с обществом, не прячась за ширму искусства. Какое облегчение! Какое удовольствие! Просто блаженство. А как потом он снова становится честным человеком?.. Потому что быть преступником — нечеловечески тяжело.

Но только так можно принять общество, какое оно есть, и простить себе подобных. Никто не становится преступником, если только отчаянно не нуждается в деньгах.

Ты узнаешь об одном из самых великих триумфов в истории литературы. Увидишь изнутри жизнь гигантов нашей культуры. Особенно одного безумного мерзавца. Мир высшего света. Итак, нас ждут мир бедного гения, пробивающегося к славе, преступный мир, мир высших литературных сфер. Все эти миры щедро сдобрены сексом, в них бродят идеи, которые раньше не приходили тебе в голову, и, возможно, часть из них ты найдешь интересными. И, наконец, мы попадем в Голливуд, где нашего героя ждут награды, деньги, слава, прекрасные женщины. И… не уходи… не уходи… ты узнаешь, как все это обратится в прах.

Этого недостаточно? Ты обо всем этом слышал? Но помни, я — волшебник. Я могу оживить этих людей. Я могу показать их истинные мысли и чувства. Ты будешь оплакивать их, всех и каждого, это я тебе обещаю. А может, смеяться над ними. Во всяком случае, тебя ждет много интересного. И ты кое-что узнаешь о жизни. Хотя вряд ли это пойдет тебе на пользу.

Да, я знаю, о чем ты думаешь. Этот хитрец старается заставить меня перевернуть страницу. Но подожди, это лишь история, которую я хочу тебе рассказать. Что в этом плохого? Даже если я отношусь к ней серьезно, от тебя того же не требуется. Но уж время-то ты проведешь с толком.

Я хочу рассказать тебе историю, других целей я не преследую. Я не жажду успеха, славы или денег. Это просто, большинство мужчин, большинство женщин тоже их не жаждут. Более того, я не жажду и любви. В молодости некоторые женщины говорили, что любят меня за мои длинные ресницы. Я не спорил. Потом место ресниц заняло остроумие. Влиятельность и деньги. Талант. Наконец, мудрость. Ладно, я согласен на все. Пугает меня только одна женщина, которая любит меня таким, какой я есть. Но я знаю, что мне с ней делать. Я заготовил яды, кинжалы и сундуки в темных пещерах, чтобы спрятать в одном из них ее голову. Нельзя оставлять ее в живых. Прежде всего потому, что она верна мне, никогда не лжет и всегда ставит меня впереди всего остального.

Немалую часть этой книги занимает любовь, но это не любовная история. Эта книга о войне. Давней войне между мужчинами, которые считают себя близкими друзьями. Великой „новой“ войне между мужчинами и женщинами. Хотя нет, эта война стара как мир, но теперь она ведется в открытую. Феминистки думают, что они придумали что-то новое, но на самом деле они реорганизовали свои войска, превратили партизанские отряды в регулярную армию. Эти сладкие женщины всегда нападали на мужчин: у колыбелек, на кухне, в спальне. И на могилах детей, где не слышна просьба о пощаде.

Да, конечно, ты думаешь, что я затаил на женщин зло. Но я никогда не питал к ним ненависти. И все равно они выглядят у меня лучше мужчин, ты все увидишь сам. Однако, по правде говоря, несчастным я чувствовал себя только благодаря женщинам, причем с самого детства. Большинство мужчин могут подписаться под моими словами. И с этим ничего не поделаешь.

Какую я нарисовал картину! Я знаю, знаю, вроде бы устоять невозможно. Но будь осторожен. Рассказчик я не простой. Я принял меры предосторожности. У меня в рукаве заготовлено несколько сюрпризов.

Но достаточно. Позволь мне приступить к делу. Позволь мне начать и позволь закончить…»

Это и был весь великий роман Озано, книга, которая принесла бы ему Нобелевскую премию, увековечила бы его имя в истории литературы. Я жалел о том, что он не написал ее.

То, что он был великим мошенником, о чем ясно говорили эти шесть страниц, значения не имело. Это была лишь одна из сторон его гениальности. Он хотел поделиться своими внутренними мирами с окружающим миром, вот и все. И его последняя шутка состояла в том, что он отдал эти шесть страниц мне. Шутка, потому что мы были очень уж разными писателями. Его отличала щедрость. Меня, как я в тот момент понял, нет.

Я никогда не был в восторге от его работы. И не уверен, что действительно любил его самого. Но я любил в нем писателя. Вот я и решил, может, для удачи, может, для того, чтобы придать себе сил, может, чтобы смошенничать, использовать эти страницы как свои. Я бы изменил только одну строчку. «Смерть всегда удивляла меня. Заставала врасплох».

Глава 51

У меня нет прошлого. Этого никак не могла понять Джанель. Я начался с самого себя. У меня не было бабушек и дедушек, родителей, дядьев и теть, друзей семьи или кузенов. Не было детских воспоминаний об одном ни с чем не сравнимом доме, об одной особенной кухне. Не было родного города или деревни. Моя история началась с меня и моего брата Артура. А Валери, дети, семья, квартиры, дом, где мы жили, где я был мужем и отцом, стали моим реальным миром и моим спасением. Но я мог более не думать о Джанель. Я не видел ее больше двух лет, а со смерти Озано прошло уже три года.

Кого я не мог забыть, так это Арти. Слезы наворачивались у меня на глаза при одном упоминании его имени, но он был единственным, чья смерть заставила меня заплакать.

Последние два года я просидел в своем кабинете, читал, писал, исполнял роль идеального отца и мужа. Иногда обедал с друзьями, но мне нравилось думать, что наконец-то я стал серьезным писателем. Что все мои приключения остались в прошлом. Короче, молился о том, чтобы жизнь более не преподносила мне никаких сюрпризов. В безопасности и уюте своего кабинета, окруженный магическими книгами Остин, Диккенса, Достоевского, Джойса, Хемингуэя, Драйзера и, а как же, Озано, я чувствовал облегчение животного, которое, избежав множества ловушек, добралось-таки до своего логова.

Подо мной находился дом, который теперь стал моей историей. Я знал, что моя жена сейчас на кухне, готовит воскресный обед. А дети — в гостиной, смотрят телевизор или играют в карты. И осознание того, что они есть, помогало мне сносить тоску кабинета.

Я вновь перечитал все книги Озано. С самого начала он был великим писателем. Я пытался проанализировать неудачу его дальнейшей жизни, неспособность завершить свой великий роман. Он начал, изумленный чудесами окружающего его мира и живущих в нем людей. Он закончил, рассказывая всему миру, какой он чудесный и удивительный. Его главной заботой стало создание легенды собственной жизни. Он писал для мира, а не для себя. В каждой строчке требовал внимания к Озано, а не к его творчеству. Он хотел, чтобы все знали, какой он умный, даже гениальный. Он прилагал все силы к тому, чтобы характеры, которые он создавал, не позаимствовали у него даже толику его гениальности. Он напоминал чревовещателя, ревнующего к смеху, который вызывают создаваемые им звуки. Он попусту растратил себя. И все-таки я думал о нем как о великом человеке. Его жажда жизни, его блестящий ум не могли не вызывать восхищения. А общение с ним доставляло радость.

И как я мог говорить, что он был неудачником, если его достижения многократно превосходили мои? Я помнил, какое испытал изумление, когда, проглядев его бумаги, так и не смог обнаружить следов работы над великим романом. Я просто не мог заставить себя поверить, что он великий мошенник, что все эти годы он лишь создавал видимость, будто пишет роман, что от него остались никому не нужные записки. Но теперь я осознал, что на первых книгах он сгорел дотла. А все остальное обратил в шутку. Которая забавляла его и приносила много денег.

Он написал прекрасную прозу, выдвинул идеи, которыми руководствовалось современное ему поколение, но ему нравилась роль негодяя. Я прочитал все его заметки. На длинных желтых листах. Прекрасные заметки. Но ни о чем.

Архив Озано заставил меня задуматься о себе. О том, что я написал смертные книги, которым не суждено остаться в вечности. Менее удачливый, чем Озано, я пытался жить без иллюзий и риска. Я не обладал его любовью к жизни и его верой в жизнь. Я вспомнил, как Озано говорил о том, что жизнь всегда пыталась надуть его. Может, поэтому он жил так отчаянно, так яростно противостоял всем ударам и унижениям.

Давным-давно Джордан нажал на курок пистолета, приставленного к голове. Озано прожил полнокровную жизнь и ушел, когда другого выхода просто не было. А я, я пытался исчезнуть, надев магический колпак. Я подумал еще об одной фразе Озано: «Жизнь всегда путается под ногами». И я знал, о чем он. Мир для писателя — один из тех бледных призраков, которые с возрастом становятся все бледнее и бледнее. Может, по этой причине Озано и перестал писать.

За окнами моего кабинета валил снег. Белизна покрыла серые голые ветки деревьев, коричневую землю и зеленую траву лужайки. Будь я сентиментален, наверное, я бы без труда разглядел в падающих снежинках улыбающиеся лица Арти и Озано. Но я отказывался их увидеть. Я не испытывал ни ностальгии, ни жалости к себе. Я мог прожить без них. Их смерть не подорвала мою веру в себя, хотя, возможно, они на это и надеялись.

Нет, в своем кабинете я чувствовал себя в полной безопасности. Тепло и уютно. Завывающий ветер, бросающий снежинки в окно, не мог добраться до меня. Я не собирался покидать мое надежное убежище, во всяком случае, этой зимой.

Дороги покрыл лед, мою машину могло занести, я мог погибнуть в аварии. Простудные заболевания могли привести к воспалению мозга. А сколько бесчисленных опасностей, помимо смерти, таилось за стенами моего дома. И я знал, что шпионы смерти могут проникнуть в мой дом и даже в мой мозг. И строил против них оборонительные редуты.

На стенах моего кабинета я развесил графики. Графики моей работы, моего спасения, моей брони. Я готовил материалы к роману о Римской империи, чтобы укрыться в прошлом. Я готовил материалы к роману о двадцать пятом столетии, на случай, если у меня возникнет желание сбежать в будущее. Сотни книг лежали вокруг, чтобы загрузить мозги чтением.

Я пододвинул большое мягкое кресло к окну, чтобы с удобствами наблюдать за падающим снегом. Зазвенел звонок, кнопка которого находилась в кухне. Обед готов. Моя семья ждала меня — жена и дети. Что будет с ними после моего ухода? Я наблюдал за падающим снегом. Если не буран, то точно метель. Звонок не умолкал. Будь я живым, я бы встал и спустился вниз, в ярко освещенную столовую, чтобы отменно отобедать. Я смотрел на снег. Звонок звенел.

Я сверился с графиком работы. Я написал первую главу романа о Римской империи и десять страниц заметок для романа о двадцать пятом столетии. В эту минуту я решил, что буду писать о будущем.

Вновь раздалась долгая и настойчивая трель звонка. Я запер дверь кабинета и спустился вниз, в столовую, и, войдя, облегченно вздохнул.

Все на месте. Дети, которые уже выросли и скоро разъедутся. Валери, такая красивая, в домашнем платье и фартуке, с собранными на затылке в узел каштановыми волосами. Она раскраснелась, может, от жара плиты, а может, от предвкушения встречи со своим любовником? Возможно ли такое? Мне этого знать не дано. Но в любом случае от жизни стоит отгораживаться.

Я сел во главе стола. Пошутил с детьми. Поел. Улыбнулся Валери и похвалил приготовленные ею блюда. Я знал, что после обеда я вернусь в свой кабинет, чтобы работать и жить.

Озано, Маломар, Арти, Джордан, мне вас недостает. Но вы не сможете сломать меня. А вот мои самые близкие, собравшиеся за этим столом, смогут — вот о чем мне надо тревожиться.

* * *

Во время обеда позвонил Калли. Попросил встретить его в аэропорту на следующий день. В Нью-Йорк он собрался по делам. Прошло больше года с тех пор, как я говорил с ним в последний раз, и по голосу я понял, что у него неприятности.

* * *

В аэропорт я приехал заранее, купил несколько журналов и проглядывал их за кофе с сандвичем. Как только объявили о приземлении самолета, пошел в багажное отделение, где всегда ждал его. Как обычно, прошло двадцать минут, прежде чем на транспортере появились первые чемоданы. К тому времени большинство пассажиров уже стояли у транспортера, но Калли я среди них не заметил. Толпа начала редеть и наконец разошлась.

Я позвонил домой и спросил Валери, не было ли звонка от Калли. Она ответила, что нет. Я позвонил в службу информации авиакомпании «Ти-даблью-эй»[22] и спросил, прилетел ли Калли Кросс в Нью-Йорк. Мне ответили, что билет он забронировал, но не выкупил. Я позвонил в отель «Ксанаду», где меня связали с секретарем Калли. Она сказала, что, по ее информации, Калли улетел в Нью-Йорк. Она точно знала, что в Вегасе Калли нет и он должен вернуться лишь через несколько дней. Я не обеспокоился. Решил, что у Калли неожиданно возникли какие-то дела. По делам отеля он часто мотался и по стране, и по миру. Я решил, что в последний момент ему пришлось изменить свои планы, и нисколько не сомневался, что в самое ближайшее время он со мной свяжется. Но все-таки проскользнула мыслишка о том, что раньше он никогда меня не подводил и не заставлял понапрасну ехать в аэропорт и ждать его там. Однако прошла чуть ли не неделя, прежде чем я, не получив от него весточки и не найдя его, позвонил Гронвелту.

Гронвелт обрадовался моему звонку. Голос его принадлежал не больному старику, а крепкому, здоровому мужчине средних лет. Рассказав, почему я беспокою его, я спросил, не знает ли он, где Калли. «Это не телефонный разговор, — ответил Гронвелт. — Но почему бы вам не прилететь в Вегас на пару дней? Вы будете моим гостем, и я постараюсь вас успокоить».

Глава 52

Как только Калли пригласили подняться в кабинет Гронвелта, он позвонил Мерлину.

Калли знал, зачем он понадобился Гронвелту, и понимал, что пора готовить пути отхода. По телефону он сказал Мерлину, что завтра утром прилетит в Нью-Йорк, и попросил его встретить. Добавил, что дело важное и ему понадобится помощь.

Войдя в кабинет, Калли попытался «прочитать» лицо Гронвелта, но смог лишь отметить, сколь сильно изменилось это лицо за те годы, которые он проработал в «Ксанаду». После инсульта белки глаз покрылись красными прожилками, сосудики того же цвета проступили на щеках и даже на лбу. Холодные синие глаза словно припорошило инеем. Гронвелт никогда не мог похвастаться высоким ростом или шириной плеч, а в последние годы вообще ссохся. При всем этом Калли по-прежнему боялся его.

Как обычно, по просьбе Гронвелта Калли наполнил два стакана шотландским виски.

— Джонни Сантадио прилетает завтра, — напомнил Гронвелт. — Он хочет получить четкий ответ на один вопрос. Внесет ли Комиссия по играм его фамилию в лицензию казино или нет?

— Ответ тебе известен, — пробормотал Калли.

— Я думаю, что да, — кивнул Гронвелт. — Но я знаю, что ты обещал Джонни решить эту проблему. Сказал, что у тебя все схвачено. Это все, что я знаю.

— Лицензию он не получит. У меня ничего не вышло.

Гронвелт кивнул.

— Для человека с таким прошлым, как у Джонни, получить лицензию очень сложно. А как насчет ста штук?

— Лежат в кассе, — ответил Калли. — Он может забрать их в любое удобное для него время.

— Хорошо, — похвалил его Гронвелт. — Хорошо. Джонни будет доволен.

Они оба откинулись на спинки кресел, маленькими глотками пили шотландское виски, готовясь перейти к главной проблеме.

— Мы оба знаем, почему Джонни вдруг решил приехать в Вегас. Ты обещал договориться с судьей Бранки, обещал, что его племянник за неуплату налогов отделается условным сроком. Но вчера его племяннику вкатили пять лет. Надеюсь, у тебя есть ответ на этот вопрос.

— Нет у меня ответа, — покачал головой Калли. — Я заплатил судье Бранки сорок штук, полученных от мистера Сантадио. Это все, что я мог сделать. Впервые судья Бранки меня подвел. Может, я смогу вернуть деньги. Не знаю. Я пытался с ним связаться, но он, судя по всему, прячется от меня.

— Ты знаешь, что по многим вопросам, касающимся отеля, слово Джонни решающее, и если он скажет, что ты должен уйти, мне придется подчиниться. Тебе известно, что теперь я уже не обладаю прежним влиянием. Мне пришлось отдать немалую часть своих акций. Теперь я всего лишь мальчик на побегушках, ширма. Я не смогу тебе помочь.

Калли рассмеялся.

— Слушай, насчет увольнения я не беспокоился. Я боялся, что меня убьют.

— О, нет, нет. Все не столь серьезно. — Гронвелт по-отечески, как сыну, улыбнулся Калли. — Или ты действительно думаешь, что дело может зайти так далеко?

Впервые Калли чуть расслабился и большим глотком ополовинил стакан.

— Если меня просто уволят, я готов.

Гронвелт хлопнул его по плечу.

— Не настраивайся на худшее. Джонни знает, как хорошо ты поработал на отель за два последних года, прошедшие после моего инсульта. Ты добился великолепных результатов. Прибыль увеличилась на миллионы долларов. И это главное. Не только для меня, но и для таких, как Джонни. Да, без ошибок не обошлось. Да, они злятся, не могу этого не признать, особенно насчет племянника, которого упекли в тюрьму. Ты же сказал, что волноваться не о чем. Что судья Бранки у тебя в кармане. Они не могут понять, как ты мог такое сказать и не сдержать слова.

Калли пожал плечами.

— Я сам ничего не понимаю. Последние пять лет Бранки выполнял все мои просьбы, особенно после того, как я подложил ему эту блондиночку Чарли.

Гронвелт рассмеялся.

— Да, я помню ее. Очаровательная девочка. С добрым сердцем.

— Да, — кивнул Калли. — Судья был от нее без ума. Он брал ее с собой, когда уезжал порыбачить в Мексику. Говорил, что в ее компании лучше отдыхается. Отличная девочка.

Калли никогда не посвящал Гронвелта в подробности, которые сообщала ему Чарли. Не рассказывал о том, как Чарли частенько приходила в комнату судьи, тот объявлял перерыв, удалялся к себе, Чарли делала ему качественный отсос, после чего судья продолжал слушание дела. Не рассказывал о том, как однажды на яхте она уговорила шестидесятилетнего судью вылизать ей «киску». После этого судья помчался к буфету, схватил бутылку виски и прополоскал рот, чтобы убить всех микробов. Старик делал это впервые в жизни. Но Чарли Браун сказала, что, оторвавшись от «киски», он напоминал мальчишку, наевшегося мороженого. Калли улыбнулся, вспоминая рассказы Чарли, но голос Гронвелта вернул его в настоящее.

— Я думаю, у тебя есть способ все уладить. Не буду отрицать, Сантадио сейчас зол. Весь кипит, но, кажется, я смогу его успокоить. Мы должны задобрить его, и такая возможность у нас есть. В Японии нас ждут три миллиона. Доля Джонни — миллион баксов. Если ты привезешь их, как уже было, я полагаю, что за миллион долларов Сантадио тебя простит. Только помни: сейчас это еще опаснее.

Калли удивился и насторожился одновременно.

— Сантадио будет знать о моей поездке? — спросил он.

В случае утвердительного ответа он бы сразу же отказался, но услышал совсем другое.

— Это моя идея. — Гронвелт смотрел ему прямо в глаза. — И я думаю, что никто не должен об этом знать. Во второй половине дня отправляйся в Лос-Анджелес, там возьми билет до Токио, и ты окажешься в Японии до того, как Сантадио приедет сюда. Я ему скажу, что тебя в городе нет. А пока ты будешь в дороге, я договорюсь о том, чтобы для тебя подготовили деньги. С незнакомцами дело тебе иметь не придется. Будем действовать через нашего доброго друга Фуммиро.

Упоминание Фуммиро рассеяло последние подозрения Калли.

— Хорошо. Я согласен. Единственная загвоздка в том, что я собирался в Нью-Йорк, чтобы повидаться с Мерлином, и он будет ждать меня в аэропорту. Так что я должен ему позвонить.

— Нет, — возразил Гронвелт. — Ты же не знаешь, кто может прослушивать твой телефон и к кому попадет эта информация. Позволь мне об этом позаботиться. Я дам ему знать, что встречать тебя не нужно. Даже не отменяй бронь. Собьешь ищеек со следа. Я скажу Джонни, что ты улетел в Нью-Йорк. Лучшего прикрытия не найти. Лады?

— Лады, — кивнул Калли.

Гронвелт пожал ему руку, хлопнул по плечу.

— Обернись как можно быстрее. Если привезешь деньги, я гарантирую, что Джонни Сантадио не будет держать на тебя зла. Все твои волнения останутся в прошлом.

* * *

Перед отлетом в Японию Калли позвонил двум женщинам. Обе подрабатывали проституцией. Одну, жену питбосса из соседнего казино, звали Кристин Лессо. Ее номер Калли набрал первым.

— Кристин, как насчет того, чтобы покувыркаться?

— С удовольствием. Сколько ты сбросишь с моего долга?

Обычно Калли удваивал сумму, то есть сбрасывал двести долларов. Но он летел в Японию, и кто знает, что там его ждет.

— Пять сотен.

На том конце провода ахнули.

— Господи, представляю себе, что это будут за кувырки. С кем мне предстоит сразиться на ринге? С гориллой?

— Не волнуйся. Жаловаться тебе еще не приходилось, так?

— Когда? — спросила Кристин.

— Приходи пораньше. Завтра утром мне улетать. Не возражаешь?

— Нет. Как я понимаю, обедом меня кормить не будут?

— Нет. У меня слишком много дел. Нет времени.

Положив трубку, Калли выдвинул ящик стола и достал стопку белых листков. Расписки Кристин на три тысячи долларов.

Калли не переставал удивляться женщинам. Красотке Кристин минуло двадцать восемь. К игорным столам ее тянуло как муху на мед. Два года тому назад ее долги достигли двадцати тысяч. Она позвонила Калли, договорилась о встрече. Сказала, что готова отработать эти двадцать тысяч своим телом. При условии, что клиентов ей будет подбирать лично Калли, в строжайшем секрете.

Калли попытался отговорить ее:

— Если твой муж узнает, он тебя убьет.

— Он убьет меня, если узнает о моих долгах. Так в чем разница? А кроме того, ты понимаешь, что играть я не перестану. Вот я и подумала, что некоторые из парней, под которых ты меня подложишь, позволят мне сделать ставку или по крайней мере поставят деньги и за меня.

Калли согласился. А кроме того, устроил ее секретарем в отдел, занимающийся снабжением отеля «Ксанаду» продуктами питания и напитками. Кристин ему нравилась, и по меньшей мере раз в неделю они проводили несколько часов в его люксе.

Калли взял расписку на пятьсот долларов и порвал ее. Потом, подчиняясь внезапному порыву, порвал все расписки Кристин и бросил их в корзинку для мусора. Решил, что разберется с этим, вернувшись из Японии. А если с ним что-то случится, он хотел, чтобы Кристин могла начать жизнь с чистого листа.

Приведя в порядок рабочий стол, Калли спустился в свой люкс, заказал ледяного шампанского и позвонил Чарли Браун.

Затем принял душ и надел пижаму. Очень красивую, из белого шелка, с красным кантом и его инициалами на нагрудном кармане.

Чарли Браун пришла первой, и он налил ей шампанского. Потом появилась Кристин. Они посидели, поболтали, выпили целую бутылку, прежде чем Калли повел их в спальню.

Женщины немного стеснялись друг друга, хотя и виделись в городе. Калли предложил им раздеться и сам скинул пижаму.

Втроем они забрались в кровать, опять поболтали. Калли шутил, целовал обеих, играл их грудью. А потом, обняв каждую за шею, сдвинул их лица. Они знали, чего от них ждут. Поцеловались.

Калли приподнял более легкую Чарли Браун, проскользнул под ней, чтобы женщины оказались рядом. Почувствовал резкий прилив желания.

— Вперед, — скомандовал он. — Вам это понравится. Вы знаете, что понравится.

Он сунул руку между ног Чарли, оставил ее там. Одновременно наклонился к Кристин и поцеловал ее в губы. А потом подтолкнул Чарли к Кристин.

Им потребовалось какое-то время, чтобы начать. Они словно не знали, как это делается. Такое случалось всегда. Калли отодвинулся от них, устроившись в изножье кровати. И с наслаждением наблюдал, как две женщины занимаются любовью. При всем его циничном отношении и к женщинам, и к любви он полагал, что ничего более прекрасного увидеть ему не дано. Роскошные тела, прекрасные лица и страсть, которую с ним они никогда не проявляли. Таким зрелищем он мог бы любоваться до скончания века.

Калли слез с кровати, удобно устроился в большом кресле. Женщины все более входили в раж. Их тела переплелись, губы прижались к «дырочкам» друг друга, наконец обе выгнулись в сладострастном оргазме и в изнеможении застыли.

Калли вернулся в кровать, лег между ними, нежно поцеловал каждую.

— Ничего не делайте. Давайте немного поспим.

* * *

Он задремал, а когда проснулся, обе женщины, уже одевшись, щебетали в гостиной.

Он достал из бумажника пять сотенных, пять «пчелок», и протянул Чарли Браун.

Она поцеловала его и отбыла, оставив наедине с Кристин.

Калли сел на диван, обнял Кристин за плечи, нежно поцеловал.

— Я разорвал твои расписки. О них можешь не волноваться, и я прикажу в кассе выдать тебе фишек на пятьсот долларов, чтобы ты могла немного поиграть.

Кристин рассмеялась.

— Калли, я не могу в это поверить. Ты просто меня озолотил.

— Ерунда. Два года ты вела себя паинькой. Я хочу снять тебя с крючка.

Кристин прижалась к нему, а потом спросила:

— Калли, а почему ты называешь это «покувыркаться»? Я имею в виду — когда я занимаюсь этим с женщиной?

Калли рассмеялся.

— А разве вы не кувыркаетесь? Мне кажется, это слово достаточно точно отражает ваши телодвижения.

— Ты не презираешь меня за это, не так ли?

— Наоборот. Для меня это самое прекрасное зрелище на свете.

Кристин ушла, но Калли не смог заснуть. Спустился в казино. Увидел Кристин за столиком для блэкджека. Перед ней высилась горка стодолларовых фишек.

Она помахала ему рукой. Ослепительно улыбнулась.

— Калли, у меня счастливый вечер. Я выиграла двенадцать штук. — Она взяла пирамидку фишек, вложила в руку Калли. — Я хочу, чтобы ты их взял.

Калли сосчитал фишки. Десять. Тысяча долларов. Рассмеялся.

— Хорошо. Я придержу их у себя. Когда-нибудь тебе понадобятся деньги на игру.

В кабинете он бросил фишки в ящик стола. Вновь подумал о том, чтобы позвонить Мерлину, но решил, что не стоит.

Оглядел кабинет. Вроде бы никаких дел, но его не покидало ощущение, будто он что-то забыл. Словно просчитывал «башмак» и упустил какие-то важные карты. Но поезд уже ушел. Через несколько часов он будет в Лос-Анджелесе, где его ждал рейс в Токио.

* * *

В аэропорту Калли взял такси, которое и доставило его в офис Фуммиро. Как обычно, многие пешеходы закрывали лица хирургическими масками, защищая легкие от сильно загрязненного воздуха. Даже строительные рабочие в ярко-красных комбинезонах и белых касках носили маски. По какой-то причине маски эти наводили Калли на неприятные мысли. Но причину он знал: вся эта поездка была ему не по душе. Фуммиро встретил его крепким рукопожатием и широкой улыбкой.

— Очень рад вас видеть, мистер Кросс. Мы позаботимся о том, чтобы вы хорошо провели время в нашей стране. Только скажите моему помощнику, что вам нужно.

В кабинете Фуммиро они могли говорить свободно.

— Чемодан я оставил в номере отеля, и мне хотелось бы знать, когда я смогу привезти его сюда.

— В понедельник, — ответил Фуммиро. — На уик-энд ничего сделать нельзя. Но завтра вечером я устраиваю прием у себя дома и надеюсь, что вы будете моим гостем.

— Премного вам благодарен, но я хотел бы отдохнуть. Я неважно себя чувствую, а путешествие было долгим.

— Да, я понимаю, — покивал Фуммиро. — У меня есть идея. В Йогаваре есть отличная сельская гостиница. Ехать туда час. Я пришлю за вами свой лимузин. Это одно из самых прекрасных мест в Японии. Там тихо и Покойно. Девушки сделают вам массаж, и я позабочусь о том, чтобы вас встретили там и другие девушки. Еда превосходная. Разумеется, японская. Многие известные в Японии люди приезжают туда на уик-энд со своими любовницами. Лишних глаз там нет. Вы отлично отдохнете, а в понедельник приедете ко мне другим человеком. Деньги уже будут вас ждать.

Калли обдумал его слова. Пока нет денег, ему ничего не грозит, а идея расслабиться в сельской гостинице ему приглянулась.

— Буду вам очень признателен. Когда вы пришлете за мной лимузин?

— В пятницу вечером всюду жуткие пробки, — ответил Фуммиро. — Поезжайте завтра утром. Сегодня выспитесь в отеле, потом проведете два дня на природе, а в понедельник встретимся здесь.

Выказывая гостю особое уважение, Фуммиро проводил Калли до лифта.

* * *

Дорога до Йогавары заняла больше часа. Но, добравшись туда, Калли похвалил себя за то, что согласился на эту поездку. Здание гостиницы, построенное в японском стиле, отлично вписывалось в окружающий ландшафт.

Понравились Калли и отведенные ему комнаты. Слуги появлялись и исчезали, словно призраки. Других гостей он не заметил.

В одной из комнат стояла огромная ванна из красного дерева. Тут же имелся полный набор бритв, кремов для бритья, лосьонов и женской косметики. На все случаи жизни.

Две юные девушки наполнили ванну водой и обмыли его тело, прежде чем опустить в горячую ароматную воду. В ванне он мог чуть ли не плавать. И не доставал до дна. Он чувствовал, как снимается напряжение, как усталость уходит из тела. Наконец девушки помогли ему вылезти из ванны и отвели в другую комнату. Уложили на мат и начали массировать каждый палец, каждую мышцу. Такой качественный массаж ему еще никогда не делали.

Под голову Калли подложили футабу — маленькую жесткую квадратную подушку. И он тут же уснул. Проснулся чуть ли не на закате солнца и отправился в прогулку по окрестностям.

Гостиница стояла на холме, с которого открывался вид на зеленую долину. За долиной голубела бескрайняя гладь океана. Он обошел пруд с водяными лилиями, тропинка петляла между клумб с яркими экзотическими цветами. Цветы радовали глаз, свежий воздух пьянил. От недавней тревоги не осталось и следа. Конечно же, все будет хорошо. Он получит деньги у Фуммиро, привезет их в Гонконг, положит на счет в банке, Сантадио простит его, и он сможет вернуться в Вегас. Все образуется. Он станет президентом отеля «Ксанаду» и будет заботиться о Гронвелте, как сын — о престарелом отце.

Он вдруг пожалел о том, что не сможет до конца своих дней остаться в этом прекрасном месте, чтобы в полной мере насладиться тишиной и покоем. Ему вдруг почудилось, что он перенесся на пять столетий в прошлое. Калли никогда не хотелось быть самураем, но теперь он где-то им завидовал.

Начали сгущаться сумерки, по поверхности пруда забарабанили крошечные капельки дождя. Калли вернулся в свои апартаменты.

Нравился ему японский стиль жизни. Никакой мебели. Одни маты. Раздвижные двери-стены, при необходимости отгораживающие спальню. Все логично, все рационально.

Издалека донесся перезвон серебряных колокольцев. Через несколько минут двери раскрылись, и в комнату вошли две молодые девушки с огромным овальным блюдом длиной не меньше пяти футов. Блюдо вполне могло послужить столом. На нем разнообразные кушанья из рыбы, устрицы, крабы. Такого количества еды вполне хватило бы на пять человек.

Девушки поставили блюдо на низкий столик, устроили Калли на подушках. Сели по обе стороны и принялись кормить его.

Еще одна девушка принесла поднос с саке и стаканами. Она наливала водку и подносила стакан к губам Калли, чтобы он мог выпить.

Калли млел от восторга. После обеда он постоял у окна, любуясь долиной и океаном. Он слышал, как за его спиной девушки наводят порядок. По легкому шуршанию раздвижных дверей понял, что вновь остался один.

Мысли его перенеслись в недалекое будущее. В понедельник утром он получит деньги от Фуммиро, полетит на самолете в Гонконг, там доберется до банка. Попытался предугадать, какая ему может грозить опасность. Подумал о Гронвелте. Гронвелт мог предать его, или Сантадио, или даже Фуммиро. Почему предал его судья Бранки? Мог Гронвелт все это подстроить? И тут ему вспомнился один обед с Фуммиро и Гронвелтом. Чем-то им мешало его присутствие. Может, за этим что-то стояло? Не просчитанная им карта в «башмаке»? Но Гронвелт — больной старик, а длинная рука Сантадио не дотянется до Дальнего Востока. И Фуммиро — давний друг.

Да, удача всегда могла отвернуться от него. Да, он знал, что идет на риск. Но по крайней мере в его распоряжении был еще один чудесный день в Йогаваре, и не стоило его портить мыслями о грустном.

Вновь за его спиной раздвинулись двери. Две миниатюрные девушки повели Калли к ванне из красного дерева.

Опять обмыли его. Опять опустили в ароматную воду.

Потом помогли вылезти, уложили на мат, подсунули под голову футабу. Сделали массаж. На этот раз Калли почувствовал прилив плотского желания. Потянулся к одной из девушек, но она мимикой и движениями рук показала, что это не по их части. Что она пришлет другую девушку.

Вот тут Калли поднял два пальца, чтобы показать, что хочет двух девушек. Массажистки захихикали, и он задался вопросом: а не любят ли японки покувыркаться?

Он наблюдал, как они вышли из комнаты, сдвинули двери. Давно уже он не испытывал такой расслабленности. Даже задремал. Наконец услышал, как раздвинулись двери. Ага, идут, подумал он. Приподнял голову, чтобы посмотреть, какие они, в чем одеты, и, к своему полному изумлению, увидел приближающихся к нему двух мужчин, лица которых скрывали хирургические маски.

На мгновение он подумал, что массажистки его не поняли. Решили, что ему потребовались массажисты-мужчины. Но тут до него дошло, что в сельской местности маски никто не носил. Осознав, что означает появление незваных гостей, Калли закричал: «У меня нет денег! У меня нет денег!» Попытался встать, но мужчины уже нависли над ним.

Боли он не почувствовал. Словно нырнул в ароматную воду, наполнявшую ванну из красного дерева. Его глаза вылезли из орбит. И он вытянулся на мате с футабой под головой.

Мужчины завернули его тело в полотенца и молча вынесли из комнаты.

* * *

На другой стороне океана Гронвелт в своем люксе наклонился над пультом управления, чтобы включить насос, подающий в игорный зал казино чистый кислород.

КНИГА VIII

Глава 53

Я прилетел в Вегас поздним вечером, и Гронвелт попросил меня пообедать с ним в его люксе. Мы выпили, официанты принесли стол с заказанным нами обедом. Я отметил, какие крошечные у Гронвелта порции. Он заметно постарел, сдал. Калли говорил, что он перенес инсульт, но, как мне представлялось, полностью оправился от него. Разве что двигался чуть замедленно и отвечал мне после небольшой паузы.

Я искоса глянул на пульт управления, которым пользовался Гронвелт, подавая в казино чистый кислород.

— Калли рассказал вам об этом? — поинтересовался Гронвелт. — Этого делать не следовало.

— Очень уж любопытная информация, грех не поделиться с другом, — ответил я. — А потом, он знал, что я никому ничего не расскажу.

Гронвелт улыбнулся.

— Поверите вы мне или нет, но я считаю, что делаю доброе дело. Дарю немножко надежды проигравшим. У них появляется возможность сделать последнюю ставку на свежую голову, а уж потом отправляться спать. Я жалею проигравших. Заснуть им ой как нелегко. А выигрывающим кислород не нужен. Им и так хорошо. Против них я, кстати, ничего не имею. Теория вероятностей на моей стороне, им ее не победить. И действует она как в игре, так и в жизни. Рассчитывать можно только на нее, а об удаче лучше забыть. Эта магия может и подвести.

Я согласно кивнул. Когда мы поели и выпили бренди, Гронвелт коснулся главной для меня темы:

— Я не хочу, чтобы вы волновались из-за Калли, поэтому расскажу о том, что с ним произошло. Помните ту поездку за деньгами в Токио и Гонконг? Так вот, по каким-то только ему ведомым причинам Калли решил предпринять вторую попытку. Я говорил ему, что делать этого не стоит. Предупреждал, что теория вероятностей работает против него, поскольку в первый раз все прошло очень уж гладко. Но Калли решил поехать.

— Он не мог поехать без вашей команды.

— Да. Я от этой поездки только выгадывал.

— Так что с ним случилось?

— Мы не знаем, — ответил Гронвелт. — Он уложил деньги в свой уникальный чемодан и исчез. Фуммиро думает, что он в Бразилии или Коста-Рике и живет как король. Но мы с вами знаем Калли лучше, чем он. Он может жить только в Вегасе.

— Так что, по-вашему, случилось с Калли? — повторил я.

Гронвелт улыбнулся.

— Помните, как писал Йетс? «Много солдат и матросов лежит вдали от родимых небес». Вот что случилось с Калли. Я думаю, он сейчас в Японии на дне пруда неподалеку от какого-нибудь домика гейш. И такой исход ему ужасно противен. Он-то хотел умереть в Вегасе.

— Вы что-нибудь предприняли? — спросил я. — Попытались поставить в известность полицию или японские власти?

— Нет, — ответил Гронвелт. — Это невозможно, и я думаю, вам тоже не стоит это делать.

— Конечно же, я последую вашему совету, — ответил я. — Может, Калли и объявится в самое ближайшее время. Войдет с деньгами в ваше казино как ни в чем ни бывало.

— Этому не бывать. Пожалуйста, не лелейте таких надежд. Я буду огорчен, если внушил вам тщетную надежду. Просто примите случившееся как данность. Думайте о нем как о еще одном игроке, которого теория вероятностей стерла в порошок. — Гронвелт помолчал, прежде чем добавить: — На этот раз он неправильно просчитал «башмак», — и улыбнулся.

Я все понял. Гронвелт говорил мне, что отправил Калли в поездку, из которой не возвращаются. И, глядя на старика, я видел, что сделал он это не из жестокости, не из желания отомстить, что доводы у него наверняка были серьезные. И смерть Калли служила интересам дела, которому он отдал всю жизнь.

— Во времени я вас не ограничиваю, — сказал мне Гронвелт, пожимая на прощание руку. — Живите сколько пожелаете. Люкс в полном вашем распоряжении.

— Спасибо, — поблагодарил его я. — Но я, скорее всего, улечу завтра.

— А вечером будете играть? — спросил Гронвелт.

— Пожалуй. Но немного.

— Что ж, удачи вам.

Проводив меня до двери, Гронвелт сунул мне в руку пирамидку из десяти черных стодолларовых фишек.

— Их нашли в столе Калли. Я уверен, он хотел бы, чтобы вы поставили их перед тем, как уйти из казино. Может, это счастливые деньги. — Он помолчал. — Жаль, что так вышло. Мне недостает Калли.

— Мне тоже, — ответил я, переступая порог.

Глава 54

В гостиной я уселся в удобное кресло. Играть не хотелось, идти в кино не было сил. Я сосчитал черные фишки — неожиданное наследство, доставшееся от Калли. Десять штук, одна тысяча долларов. Я подумал, что Калли был бы счастлив, если б я положил их в чемодан и увез из Вегаса. Решил, что мне это по силам.

Случившееся с Калли меня не удивило. Он был не из тех, кто мог примириться с неизбежным торжеством теории вероятностей. Прирожденный игрок, в глубине души он всегда верил в обратное. Конечно же, Гронвелту он был не чета. Гронвелт с его «железными» шансами мог сокрушить любого.

Уснуть мне не удалось. Позвонить Валери я не мог: в Нью-Йорке часы показывали час ночи. Я взял вегасскую газету, которую купил в аэропорту. Просматривая ее, увидел рекламу последнего фильма Джанель. У нее была женская роль второго плана, но сыграла она так здорово, что ее уже номинировали на «Оскара». В Нью-Йорке премьера состоялась месяц тому назад, я собирался посмотреть этот фильм и решил не откладывать на завтра то, что мог сделать сегодня. Хотя не виделся с Джанель с той ночи, когда она ушла из моего люкса в отеле «Беверли-Хиллз».

* * *

Фильм мне понравился. Я наблюдал Джанель на экране и видел, что она не играла, а жила. Потому что поведение ее не отличалось от реальной жизни. То же самое она проделывала и со мной. На экране на ее лице отражались те же нежность, любовь, страсть, которые я лицезрел в нашей кровати. И, не отрывая глаз от экрана, я задавал себе вопрос: а где же реальность? Если она испытывала эти чувства со мной, как она могла столь точно имитировать их на съемочной площадке? В какой-то момент, после того как ее бросил возлюбленный, на лице Джанель явственно проступило то самое страдание (оно всегда рвало мне сердце), которое я видел в те моменты, когда ей казалось, что я к ней жесток и несправедлив. Меня поражало, сколь четко игра Джанель выражала тайные страсти, бушующие в ее душе. Играла ли она со мной, репетируя будущую роль, или ее игра выплеснулась из боли, которую мы разделили на двоих? Но я вновь едва не влюбился в Джанель и искренне порадовался тому, что для нее все хорошо закончилось. Что она добилась успеха, получила от жизни все, что хотела (или думала, что хотела). Хэппи-энд, думал я, бедный, отвергнутый любовник, наблюдающий издалека за удачей своей возлюбленной, и все жалели бы меня, будь я героем, потому что я так тонко все чувствовал и теперь страдал, в одиночестве кропая книги, тогда как она блистала в сверкающем мире кино. Мне бы хотелось, чтобы все так и было. Я обещал Джанель, что никогда не изображу ее потерпевшей поражение или вызывающей жалость, если она таки станет героиней моей книги. Как-то вечером мы досмотрели «Историю любви», и она пришла в ярость:

— Гребаные писатели, в конце девушки у вас всегда умирают. И знаешь почему? Потому что это самый легкий способ избавиться от них. Они вам надоедают, а вы не хотите показаться злодеями. Поэтому вы их убиваете, оплакиваете и предстаете перед всеми героями. Вы просто паршивые лицемеры. Вы всегда хотите бортануть женщин. — Она повернулась ко мне, ее огромные карие, с золотыми блестками глаза почернели от гнева. — Не смей меня убивать, сукин ты сын!

— Обещаю, — ответил я. — Но ты сама говоришь, что не доживешь до сорока. Что сгоришь как свеча.

Она действительно так говорила. И не раз. Нравилось ей окружать себя драматическим ореолом.

Я вышел из кинотеатра и отправился в долгий путь к «Ксанаду». Кинотеатр находился на противоположном конце Стрип, так что я оставлял за спиной отель за отелем, переливающиеся ярким неоновым многоцветьем, держа курс на темные невадские горы, в которые упиралась огненная змея Стрип. Думал я о Джанель. Я обещал, что, если и напишу о нас, она не потерпит поражения в схватке с жизнью, не вызовет у читателей жалости, они не будут лить слезы над ее несчастной судьбой. Она просила меня об этом, и я обещал, ради смеха.

Но все обернулось по-другому. Джанель отказалась остаться в глубинах моего сознания, в компании Арти, Маломара, Озано. Моя магия больше не срабатывала.

Потому что, когда я увидел Джанель на экране и вновь влюбился в нее, такую живую, такую страстную, она уже умерла.

* * *

Джанель красилась, готовясь к празднованию Нового года. Она наклонилась к зеркалу, тщательно накладывая тени на веки. За ее спиной царил кавардак. Одежда на стульях и диванах, обувь на полу, грязные тарелки и чашки на кофейном столике, разобранная постель. Она решила, что встретит Джоэля у двери и в квартиру не пустит. Мужчина с «Роллс-Ройсом», как всегда называл его Мерлин. Временами, не очень часто, она спала с Джоэлем и знала, что уляжется с ним и сегодня. Все-таки Новый год. Поэтому она уже помылась, надушилась, воспользовалась вагинальным деодорантом. Одним словом, подготовилась. Она подумала о Мерлине, задалась вопросом, позвонит ли он ей сегодня. Он не звонил уже два года, но мог позвонить сегодня или завтра. Она знала, что вечером он звонить не станет. Подумала, а не позвонить ли самой, но решила, что он запаникует, трусишка. Он так оберегал свою семейную жизнь. Это величественное сооружение, которое он строил долгие годы и теперь использовал как костыль. Но она не считала, что ей его недостает. Он презирал себя за то, что позволил себе влюбиться, она это знала, тогда как она вспоминала случившееся с радостью. И плевать хотела на то, что они нанесли друг другу жестокие раны. Она давно простила его. А вот он — знала она и это — не простил, пребывая в полной уверенности, что потерял какую-то часть самого себя. Джанель же точно знала, что это неправда. Ни он, ни она ничего не потеряли.

Она перестала краситься. Вдруг почувствовала усталость, разболелась голова. Вернулась ненадолго отступившая депрессия, на Новый год иначе и не бывало: миновал еще один год, она стала старше на один год, а Джанель панически боялась старости. Она подумала о том, чтобы позвонить Элис, которая проводила рождественские каникулы с родителями в Сан-Франциско. Элис пришла бы в ужас, увидев весь этот беспорядок, но Джанель знала, что она прибралась бы, ни в чем не укоряя ее. Она улыбнулась, вспомнив слова Мерлина о том, что она эксплуатирует любовниц точно так же, как деспоты-мужья — своих жен. Теперь она признавала, что толика правды в этом есть. Из ящика комода она достала рубиновые сережки, которые подарил ей Мерлин, вставила в мочки. Сережки очень ей шли. Джанель улыбнулась собственному отражению.

Звякнул звонок. Джанель подошла к двери, открыла ее. Впустила Джоэля в квартиру. Плевать она хотела на то, что он увидит этот бардак. Головная боль не отпускала. Джанель приняла таблетку перкодана. Как обычно, Джоэль показал себя истинным джентльменом. Открыл ей дверцу автомобиля, дождался, пока она сядет, закрыл дверцу, только потом обошел «Роллс-Ройс» и сел за руль. Джанель подумала о Мерлине. Тот всегда забывал об этом, а если и вспоминал, то очень смущался. Пока она не сказала ему, что ей совсем не трудно самой открыть дверцу.

* * *

Эта новогодняя вечеринка ничем не отличалась от других. Много музыки, много шума, много людей. На автостоянке слуги в красных ливреях едва успевали парковать «Мерседесы», «Роллс-Ройсы», «Бентли», «Порше». Джанель знала многих гостей. Весело флиртовала, заявляя, что приняла твердое решение как минимум месяц, начиная с первого января, вести целомудренную жизнь.

С приближением полуночи депрессия так усилилась, что это заметил Джоэль. Увлек ее в одну из спален и дал нюхнуть кокаина. Настроение Джанель стремительно улучшилось. А там ударили куранты, все начали целоваться и обниматься. Но внезапно ее сразила головная боль. Ничего подобного раньше с ней не случалось, голова буквально раскалывалась, и Джанель поняла, что пора ехать домой. Нашла Джоэля, сказала, что плохо себя чувствует. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что она говорит правду.

— Просто болит голова. Все будет хорошо. Но сейчас отвези меня домой.

Джоэль отвез, хотел подняться к ней. Она понимала, что он хочет остаться, в надежде, что головная боль пройдет и он сможет провести в ее постели завтрашний день. Но она действительно ужасно себя чувствовала. Поэтому поцеловала его, сказав:

— Пожалуйста, не поднимайся ко мне. Сожалею, что приходится тебя разочаровать, но мне сейчас ни до чего. Извини.

Джоэль ей поверил, тем более что говорила она правду.

— Может, вызвать врача? — спросил он.

— Нет. Я приму таблетки, и все образуется.

И с облегчением вздохнула, когда их разделила дверь подъезда.

Дома первым делом прошла в ванную, приняла таблетку перкодана, намочила полотенце, обвязала им голову как тюрбаном. И уже выходила в спальню, когда ее с огромной силой ударило в основание черепа. На мгновение Джанель подумала, что в ванной затаился грабитель, который и ударил ее, потом решила, что стукнулась головой о какой-то выступ. Но тут второй удар бросил ее на колени. Теперь она знала, что с ней происходит что-то ужасное. Ей удалось доползти до телефона у кровати, разобрать номер «Скорой помощи» на красной наклейке. Элис приклеила ее к телефонному аппарату, когда у них в последний раз гостил Ричард, на всякий случай. Она набрала номер, услышала женский голос.

— Мне плохо. Я не знаю, что со мной, но мне плохо, — прошептала Джанель, продиктовала свои имя, фамилию, адрес, и трубка выпала у нее из руки. Она сумела взобраться на кровать, и ей сразу полегчало. Она даже пожалела, что потревожила врачей из-за такого пустяка, как головная боль. Но очередной удар сотряс все тело. Поле зрения сузилось, комната исчезла. И все-таки Джанель не могла поверить, что все это происходит с ней. Вспомнила, что Джоэль дал ей немного кокаина, что наркотик лежит в ее сумочке, поплелась в гостиную, чтобы высыпать белый порошок в унитаз, но посреди комнаты ее сразил новый ужасный удар. Сфинктер разжался, и Джанель поняла, что обмочилась. Стянула трусики, вытерла пол, забросила их под диван. Вспомнила про сережки. Ей не хотелось, чтобы их кто-нибудь украл. С невероятными усилиями ей удалось вытащить их из мочек, она добралась до кухни, забросила сережки на буфет, где их никто не стал бы искать.

Она еще была в сознании, когда приехали врачи, чувствовала, как ее осматривают, видела, как один из них раскрыл сумочку и нашел кокаин. Они подумали, что она приняла слишком большую дозу.

— Вы сегодня принимали наркотики? — спросил один из врачей.

— Нет, — прошептала она.

— Да перестаньте, мы же пытаемся спасти вам жизнь.

И эта фраза в тот момент спасла Джанель. Она вошла в некую роль.

— О, пожалуйста, — произнесла она эти слова с такой интонацией, будто спасение ее жизни — далеко не самая главная из ее забот.

Она оставалась в сознании по пути в больницу, она оставалась в сознании, когда ее укладывали в кровать в отдельной палате, только происходило все это не с ней. Происходило все это с героиней, которую она играла, а потому не имело отношения к реальности. Она могла в любой момент выйти из роли. Она была в полной безопасности. Но тут на нее обрушился еще один страшный удар, и Джанель провалилась в черноту.

* * *

Второго января мне позвонила Элис. Я удивился, услышав ее голос. Собственно, не узнал, пока она не назвала свое имя. И сразу подумал о том, что Джанель требуется помощь.

— Мерлин, я подумала, что ты должен об этом знать. Пусть это было давно, но я подумала, что должна сказать тебе о том, что произошло.

Элис в нерешительности замолчала, но я ничего не ответил, и она продолжила:

— У меня очень плохие новости. Джанель в больнице. У нее кровоизлияние в мозг.

Я не мог осознать ее слов, а может, мой разум отказывался их понимать. До меня лишь дошло, что Джанель больна.

— Как она? Ей совсем плохо?

Вновь пауза.

— Ее жизнь поддерживается искусственно. Приборы не регистрируют мозговой деятельности.

Я сохранял ледяное спокойствие, должно быть, по-прежнему не мог сложить два и два.

— Ты говоришь мне, что она умрет? Ты говоришь мне об этом?

— Нет, я тебе этого не говорю. Может, она выздоровеет, может, им удастся поддерживать ее жизнь. Родственники приезжают сегодня, и они будут принимать решение. Ты хочешь прилететь? Остановишься у меня.

— Нет, — ответил я. — Я не могу. — Я действительно не мог. — Ты сможешь позвонить мне завтра и рассказать, что происходит? Я прилечу, если могу помочь, но только для этого.

Последовала долгая, долгая пауза.

— Мерлин, — голос Элис дрогнул, — я сидела рядом с ней, она лежит такая красивая, будто ничего с ней и не случилось. Я держала ее за руку, рука теплая. Она выглядит так, словно спит. Но врачи говорят, что от ее мозга ничего не осталось. Мерлин, они могут ошибаться? Она сможет поправиться?

На мгновение я убедил себя, что это ошибка, что Джанель, конечно же, поправится. Калли как-то сказал, что человек может внушить себе что угодно, вот это со мной и произошло.

— Элис, врачи иной раз ошибаются, может, ей станет лучше. Не теряй надежды.

— Хорошо. — Она уже плакала. — Мерлин, это ужасно. Она лежит на кровати, словно Спящая красавица из сказки, и я думаю, что кто-то произнесет нужное заклинание, и все будет хорошо. Я гоню от себя мысли о том, что придется жить без нее. Я не могу оставить ее в таком состоянии. Она бы не хотела так жить. Если они не выдернут штепсель, это сделаю я. Я не хочу, чтобы она осталась растением.

Вот мне и представился шанс стать героем. Принцесса спит волшебным сном, и только Мерлин-маг знает, как расколдовать ее. Но я не стал предлагать свою помощь в вытаскивании штепселя из розетки.

— Подожди немного. Посмотрим, что будет. Позвони мне, хорошо?

— Хорошо, — эхом отозвалась Элис. — Я подумала, что ты должен об этом знать. Я подумала, что ты захочешь приехать.

— Я уже давно не видел ее, не говорил с ней, — ответил я. И вспомнил вопрос Джанель: «Ты сможешь отказаться от меня?» — и свои слова сквозь смех: «Как нечего делать».

— Она любила тебя как никакого другого мужчину.

Но она не сказала «как никого», отметил я. Она оставила женщин за скобками.

— Может, она поправится. Позвонишь мне?

— Да. — Сейчас голос Элис звучал спокойнее. Она поняла, что приехать я отказываюсь, и мое решение вызывало у нее недоумение. — Я позвоню, если будут какие-то изменения. — И она положила трубку.

А я рассмеялся. Не знаю почему, просто рассмеялся. Я не мог поверить в случившееся, решил, что это Какой-то трюк Джанель. Некая фантазия, которую ей захотелось воплотить в жизнь. Одно я знал точно: не хотел я смотреть на ее пустое лицо, красоту, за которой не стоял разум. Потому что одного взгляда хватило бы, чтобы обратить меня в камень. Я не ощущал горя или чувства потери. Я надежно отгородился от таких неприятностей. Меня они не пронимали. Остаток дня я ходил по дому, качая головой. Изредка посмеивался, в какой-то момент увидел в зеркале отражение своего лица, искаженного ухмылкой. Ухмылкой человека, который вдруг узнал, что его тайное желание стало явью.

Элис позвонила на следующий день.

— С ней все в порядке. — На мгновение я принял ее слова за чистую монету, решил, что Джанель стало лучше, что первый диагноз оказался ошибочным. Но Элис продолжила: — Мы вытащили штепсель. Отключили машины, и она умерла.

Мы долго молчали, прежде чем она спросила:

— Ты прилетишь на похороны? Мемориальная служба пройдет в театре. Съедутся все ее друзья. Потом будет вечеринка с шампанским, и все будут говорить о том, какой она была. Ты прилетишь?

— Нет, — ответил я. — Если ты не возражаешь, я приеду через пару недель, чтобы повидаться с тобой. А сейчас — нет.

Вновь пауза, она словно пыталась взять под контроль закипевшую в ней злость.

— Джанель однажды сказала, что тебе можно доверять. Я доверяю. Приезжай когда захочешь. Я увижусь с тобой.

* * *

Отель «Ксанаду» возвышался передо мной, сияя тысячами огней. Я прошел мимо, вспоминая счастливые дни, месяцы, годы, проведенные с Джанель. После ее смерти я думал о ней каждый день. Иногда просыпался утром, думая о ней, вспоминая, как она выглядела, как могла быть одновременно нежной и яростной.

Эти первые мгновения бодрствования я буквально верил, что она жива. Представлял себе, как пройдет наша новая встреча. Мне требовалось пять или десять минут, чтобы вспомнить, что ее уже нет. С Арти и Озано такого не бывало. Собственно, теперь и вспоминал я о них крайне редко. Может, она была мне более дорога? Но, если так, отчего я так нервно смеялся после звонка Элис? И почему в тот же день, чуть позже, меня три или четыре раза вновь разбирал смех? Теперь я, возможно, знал причину: своей смертью она разозлила меня. Если бы она продолжала жить, со временем я бы тихо-мирно забыл ее. Но она схитрила, чтобы преследовать меня всю жизнь.

Встретившись с Элис через несколько недель после похорон Джанель, я узнал, что кровоизлияние в мозг стало следствием врожденного дефекта сосудов, о котором Джанель, должно быть, знала.

Я вспоминал, как злился, когда она опаздывала или забывала день нашей встречи. Я не сомневался, что это фрейдистские отговорки, свидетельство того, что подсознательно она отвергает меня. Но Элис сказала, что такое с Джанель случалось часто. И забывчивость ее перед смертью резко усилилась. Конечно же, это было связано с растущей аневризмой. Я вспомнил последнюю ночь, когда она спросила, люблю ли я ее, а я ответил, что нет. Подумал о том, что, задай она сейчас тот же вопрос, ответ был бы другим. Я бы сказал ей, что она может говорить и делать все, что пожелает. Что я ни в чем не буду чинить ей препон. Что приму ее такой, какой ей хочется быть. Что буду счастлив лишь тем, что вижу ее, слышу ее голос, ее смех. «И это будет для тебя важно?» — буквально услышал я ее вопрос, в голосе звучали довольные нотки, но и слышалась злость. Она хотела, чтобы никого важнее, чем она, у меня не было. Не только у меня, у любого ее знакомого, у всего мира. Она жаждала всеобщей любви. Я помнил, какая горечь звучала в ее голосе, когда мы лежали в постели и она упрекала меня за мужской эгоизм. «Ты хочешь, чтобы я была только с тобой? Не этого ли мужчины хотят от женщин? За собой-то вы оставляете полную свободу. Для тебя это был бы идеальный вариант». И вот тут меня осенило: в моих воспоминаниях не было место нашим любовным утехам.

Я знал, что она часто снилась мне по ночам, но никогда не мог вспомнить эти сны. Лишь просыпался в полной уверенности, что она жива.

Я дошагал до конца Стрип, уперся в невадские горы, повернулся, чтобы взглянуть на сверкающую неоновую полосу — сердце Вегаса. Подумал, что эту ночь проведу за игрой, ранним утром улечу в Нью-Йорк, а завтрашний день проведу в кругу семьи, с книгами, дожидающимися в моем кабинете. В построенной мною крепости.

Я вошел в казино «Ксанаду», изрядно продрогнув от холодного воздуха. Две чернокожие шлюхи прошли рука об руку: одна — цвета темного шоколада, вторая — светло-коричневая. Белые шлюхи в сапогах и коротеньких шортах сверкали перламутрово-белыми бедрами, но их лица цветом кожи напоминали лики призраков. За столиками для блэкджека выстроились дилеры, поджидающие клиентов.

Я направился к секции для игры в баккара. Когда подходил к воротцам, крупье, ведущий игру, заметив меня, поднял руку, останавливая Банкомета, приготовившегося сдавать карты. Улыбнулся, узнав, понял, что я не спешу занять место за столиком и, не опуская руки, скомандовал: «Карту для Игрока». Оба инспектора, бледные Иеговы, наклонились вперед.

Я огляделся. Почувствовал прилив свежего воздуха и понял, что старикан Гронвелт нажал магические кнопки на своем пульте, чтобы взбодрить уставших игроков. И не он ли нажимал другие кнопки, после чего и Калли, и другие покидали этот мир?

Стоя в центре казино, я выискивал взглядом счастливый столик, чтобы включиться в игру.

Глава 55

«Я страдаю, но все равно не живу. Я — икс в неопределенном уравнении. Я — будто призрак в этой жизни без начала и конца».

Эти слова я прочитал в сиротском приюте в пятнадцать или шестнадцать лет. Их, я думаю, написали, чтобы выразить бесконечное отчаяние человечества, чтобы вселить ужас в сердце каждого, чтобы убедить всех поверить в бога. Но давным-давно, в юности, когда я их прочитал, они стали для меня лучом света. Они успокоили меня, пребывание в призраках меня не пугало. Икс и неопределенное уравнение представлялись мне магическим щитом. И теперь, упорно продолжая жить, миновав все опасности, пройдя через все страдания, я более не мог воспользоваться испытанным приемом — перенести себя в другое время. Моя нынешняя жизнь уже не причиняла мне мучений, так что будущее не могло меня спасти. Меня окружали бессчетные столы, за которыми правили случай и удача, и я более не питал никаких иллюзий. Я уже знал наверняка: сколь тщательно ни продумывал бы я свои планы, как бы ни исхитрялся, выиграть я не мог независимо от того, творил бы я добро или зло.

Наконец-то я смирился с тем, что никакой я не маг. Но что с того? Я по-прежнему жил, а такого я не мог сказать ни о моем брате Арти, ни о Джанель или Озано. Ни о Калли, Маломаре, бедном Джордане. Теперь я понимал Джордана. Ларчик открывался просто. Жизнь оказалась ему не по плечу. В отличие от меня. Только дураки умирают.

Был ли я монстром, если не горевал, если хотел жить и жить? Если мог расстаться с моим единственным братом, единственным моим началом, а потом с Озано, Джанель, Калли и не скорбеть о них, а всплакнуть только об одном? Если меня утешал мир, который я построил для себя?

Как мы смеялись над доисторическим человеком за его тревоги и страхи перед неведомыми силами природы, а теперь мы сами в ужасе от страхов и комплексов, которые бушуют в наших головах. И за нашу чувствительность мы принимаем лишь более высокую ступень примитивного страха, который испытывал бедный неразумный зверь. Мы страдаем зря. И наша собственная жажда смерти — единственная истинная трагедия человека.

* * *

Мерлин, Мерлин. Конечно, минула тысяча лет, ты наконец-то проснулся в своей пещере и надел украшенный звездами колпак, чтобы выйти в странный новый мир. Бедняга, что же хорошего в твоей магии, если ты проспал тысячу лет, а волшебница, заколдовавшая тебя, давно сошла в могилу вместе с нашими Артурами?

Или у тебя в рукаве осталось еще одно магическое заклинание, которое может сработать? Шансы на это крайне малы, но разве это препятствие для заядлого игрока? Пирамидка черных фишек по-прежнему при мне, и меня тянет на приключения.

Я страдаю, но я живу. Это правда, где-то я призрак в этой жизни, но я знаю свое начало и знаю свой конец. Это правда, что я — икс в неопределенном уравнении, тот самый икс, который приводит в ужас человечество в его странствии сквозь миллион галактик. А может, икс — это скала, на которой я стою.

Примечания

1

Питбосс — менеджер секции, в которой стоят столы для какой-то азартной игры, в данном случае столы для баккара.

2

Билль о солдатских правах — закон, принятый в 1944 г., предусматривал финансирование медицинского обслуживания и образования ветеранов.

3

Таммани-холл — прозвище штаб-квартиры демократической партии штата Нью-Йорк в конце XIX — первой половине XX века. Связано с названием благотворительного зала общества Таммани, в котором с 1789 года проходили собрания партии.

4

Администрация по контролю за продуктами питания и лекарствами — подразделение в структуре Министерства здравоохранения и социальных служб, в задачи которого входит контроль за чистотой и безопасностью продуктов питания, лекарственных препаратов и косметических средств, поступающих на рынок, и за соблюдением законодательства и стандартов в этой области. Известно строгостью контроля: принимает жесткие меры наказания за продажу некачественной и вредной для здоровья продукции. Создано в 1906 году.

5

Феды — прозвище сотрудников ФБР.

6

Metier — ремесло (фр.).

7

Большое жюри — расширенная коллегия присяжных (от 12 до 23 человек), решающая вопрос о предании обвиняемого суду и предъявлении ему официального обвинения. Согласно Пятой поправке к Конституции США, в делах федеральной юрисдикции ни одно лицо не должно привлекаться к ответственности за преступление, караемое смертью, либо за иное позорящее преступление иначе как по представлению или обвинительному заключению Большого жюри. После предъявления обвинения Большое жюри распускается. В самом судебном процессе участвует Малое жюри.

8

Octoberfest — народные гуляния в Мюнхене (нем.). Правильно — Oktoberfest. — Прим. верстальщика.

9

Götterdämmerung — сумерки богов (нем.).

10

Печенье с сюрпризом — традиционный китайский десерт.

11

«Эсквайр» — ежемесячный литературно-политическим журнал для мужчин. Основан в 1963 году, достиг успеха, затрагивая проблемы, интересующие сильный пол. В шестидесятые годы уделял основное внимание литературе. В этот период его тираж превышал миллион экземпляров. Считается предшественником «Плейбоя».

12

Джордж Элиот — литературный псевдоним английской писательницы Мэри Джордж Эванс (1819–1880).

13

Национальная книжная премия — ежегодная премия, присуждаемая с 1950 года американскими издателями двум лучшим книгам прошедшего года: одна премия за лучшее художественное произведение, другая — за публицистическое или документальное произведение.

14

«Вэрайети» — еженедельная газета, посвященная театру, кино, телевидению и радио, в этих областях является одним из самых авторитетных периодических изданий. Основана в 1905 году.

15

Библейский пояс — территория на Юге и Среднем Западе США с преобладанием приверженцев протестантского фундаментализма. Библия до сих пор настольная книга во многих фермерских семьях.

16

Если culture по-английски культура, то vulture — стервятник.

17

Талберг, Ирвинг Грант (1899–1936) — кинопромышленник, продюсер. С 1919 года работал в Голливуде. Вошел в историю как прекрасный организатор кинопромышленности. В 1937 году Американская академия кинематографических наук и искусств (через год после своего основания) учредила премию Талберга за выдающийся вклад в развитие кинопромышленности.

18

Евразиец — потомок смешанного брака представителей народов Европы и Азии (особенно европейцев и индийцев).

19

«Крестословица» — настольная игра в слова. Состоит в том, чтобы фишки с нанесенными на них буквами алфавита расставить в виде слов на разграфленной доске. Игрок набирает очки в зависимости от количества и «стоимости» использованных им букв. Изобретена в 30-е годы, запатентована в 1948 году. В 1972 году в США создана Национальная ассоциация любителей игры, ныне насчитывающая больше 15 тысяч членов. Вторая по популярности настольная игра после «Монополии». В России имеется аналог — игра «Эрудит».

20

Лига плюща — группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США (в том числе Гарвардский, Йельский, Принстонский университеты), известных высоким уровнем обучения и научных исследований. Название связано с тем, что по английской традиции стены университетов — членов Лиги — увиты плющом.

21

Университет Дьюка — частный университет в г. Дареме, штат Северная Каролина. Основан в 1924 году при получении Колледжем Троицы средств братьев-филантропов Дьюков. Медицинский центр — один из лучших в США.

22

«Ти-даблью-эй» — «Транс Уорлд эрлайнс», авиакомпания, обслуживающая 50 городов США и связывающая США с большим числом стран Европы и Дальнего Востока. Основана в начале 1930-х годов.

Content

Марио Пьюзо
Дураки умирают

КНИГА I

Глава 01

КНИГА II

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

КНИГА III

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

КНИГА IV

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

КНИГА V

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

КНИГА VI

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

КНИГА VII

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

КНИГА VIII

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Примечания