Николя Барро

ТЫ НАЙДЕШЬ МЕНЯ НА КРАЮ СВЕТА

Иной посмотрит сто и тысячу раз, прежде чем впервые увидит.

Кристиан Моргенштерн

1

История моего первого любовного письма печальна.

Тогда мне было пятнадцать, и я едва не лишился рассудка, когда увидел Люсиль.

Это небесное создание появилось в школе незадолго до начала летних каникул. И теперь, много лет спустя, я помню, как она впервые предстала перед классом: легкое голубое платье, нежное личико сердечком в обрамлении длинных серебристых волос. До сих пор я чувствую ее неповторимое обаяние.

Она стояла прямая, неподвижная и словно пронизанная солнечным светом. Наша учительница мадам Дюбуа оглядела класс:

— Люсиль, можешь сесть рядом с Жаном Люком, там пока свободно.

Мои ладони сразу стали влажными. По классу пробежал шумок. На мгновение мадам Дюбуа показалась мне доброй сказочной феей. Я почувствовал, как на меня вдруг свалилось совершенно незаслуженное счастье. Такое редко случалось в моей жизни.

Люсиль бросила сумку на скамью рядом со мной, а я от всей души поблагодарил своего соседа по парте Этьена, так вовремя сломавшего руку.

— Жан Люк, добрый день.

Это были ее первые слова. Взгляд светло-голубых глаз показался мне легким, как облачко.

В пятнадцать лет я не знал, что на самом деле облака весят тысячи тонн. Да и как я мог подумать такое, глядя на сахарную вату в небе!

Тогда я многого еще не знал.

Я кивнул, усмехнулся и попытался взять себя в руки. Весь класс смотрел на нас затаив дыхание. Мальчишки пересмеивались. Кровь бросилась мне в лицо. Но Люсиль улыбалась, будто ничего не замечала, и я был благодарен ей за это. Новенькая как ни в чем не бывало опустилась на указанное место и достала тетрадки. А я, ошалевший от счастья, с готовностью подвинулся. Урок начался, и мне было ясно одно: самая красивая девочка в классе отныне сидит рядом. Когда она вставала, опираясь руками о стол, я мог видеть нежный пух у нее в подмышках, смущавшую белизну кожи и скрытую под голубым платьем грудь.

Несколько дней я ходил как пьяный. Наш маленький городок под названием Йер расположен на самом юге Франции. Не в силах совладать со своими чувствами, я подолгу гулял по берегу моря или запирался в комнате и включал музыку на всю громкость. И тогда мама барабанила в дверь и спрашивала, не свихнулся ли я.

Да, я свихнулся. Но это было самое прекрасное сумасшествие, какое только можно себе представить. Мир вокруг стал другим. Да и сам я словно родился заново. С наивностью и пафосом пятнадцатилетнего мальчишки я решил, что детство закончилось, и подолгу разглядывал себя в зеркале, пытаясь увидеть изменения.

Воображение лихорадочно работало. В уме проигрывались тысячи сцен, которые всегда заканчивались одинаково: поцелуем в вишневые губы Люсиль.

Я не мог дождаться утра и начала занятий и появлялся возле школы за четверть часа до того, как дворник открывал тяжелые железные ворота. Во мне теплилась надежда застать Люсиль в классе одну, хотя она не имела привычки приходить так рано.

Помню, как-то на уроке математики я семь раз нарочно ронял карандаш, чтобы, наклонившись за ним, как бы случайно коснуться ее ноги в легкой сандалии, которую она тут же отодвигала, чтобы не мешать поиску. Наконец мадам Дюбуа бросила на меня сердитый взгляд поверх очков и призвала быть внимательнее. Я только усмехнулся: что она понимала?

Через несколько недель я увидел Люсиль с двумя ее новыми подругами возле книжного магазина. В лучах послеполуденного летнего солнца девушки смеялись и покачивали прозрачными белыми пакетами. Потом, к моей величайшей радости, они распрощались, и Люсиль, оставшись одна, на некоторое время задержалась перед витриной. Я засунул руки в карманы и развязной походкой направился к ней.

— Люсиль, привет, — поздоровался я.

Она удивленно обернулась:

— Жан Люк, ты? Что ты здесь делаешь?

— Да так… — шаркнул я кроссовкой, — просто гуляю.

Уставившись на пакет в ее руке, я тут же придумал следующий вопрос:

— Книжку купила на каникулы?

Люсиль покачала головой, и ее волосы заструились, как тонкий серебристый шелк:

— Нет, бумагу для писем.

— Ага… — кивнул я, судорожно сжав кулаки в карманах брюк. — Любишь писать письма?

Люсиль пожала плечами:

— Да, иногда. У меня подруга в Париже.

Это прозвучало не без гордости.

— Здорово! — Я посмотрел на нее уважительно и скривил губы в смущенной улыбке.

Отсюда, из глубокой провинции, до Парижа было как до Луны. Мог ли я знать, что стану известным галеристом и буду гулять по кварталу Сен-Жермен с видом светского льва?

Люсиль взглянула на меня снизу вверх, и ее глаза засияли.

— Но еще сильнее я люблю их получать.

Мне показалось, что она сказала это с намеком.

Больше я ничего не слышал, потому что именно в этот момент родилась идея, ставшая началом моего падения.

Я напишу письмо! Любовное послание, какого еще не видел свет. И адресую его самой красивой девушке в мире.

— Жан Люк, эй, Жан Люк! — Она посмотрела на меня укоризненно и сделала обиженное лицо. — Ты слышишь меня?

Извинившись, я предложил ей поесть мороженого.

— Почему бы и нет? — ответила Люсиль.

Вскоре мы сидели за столиком небольшого уличного кафе.

Люсиль листала ламинированные страницы небогатого меню, пока не изучила его вдоль и поперек. Она остановилась на мороженом под названием «Секретный удар».

Странно, что у меня в голове засели все эти мелочи. Зачем память сохранила их? Или они все-таки имеют значение и оно еще откроется? Уже не помню, что тогда выбрал я.

«Секретный удар», с орехами и ванилью, обычно продавался в конических пластиковых стаканчиках, которые доставали из морозильных ящиков. И только в этом кафе его подавали в элегантных серебряных вазочках. Жизнь казалась мне прекрасной. Да и могло ли быть иначе в тот день, наполненный запахами розмарина и гелиотропа, когда Люсиль в белом платье длинной ложкой ковыряла передо мной свое мороженое!

Помню, как она визжала от восторга, наткнувшись на слой безе, а потом на спрятанный почти на дне креманки красный шарик жевательной резинки. Люсиль старательно выуживала его ложкой, но он каждый раз скатывался, и мы громко хохотали. Наконец она решительно запустила в креманку пальцы и с торжествующим возгласом отправила жвачку в рот.

Моему восхищению не было предела. Когда на губах Люсиль лопнул огромный красный пузырь, она призналась, что давно не ела такой вкуснятины.

А потом я провожал ее домой. И когда мы бок о бок бежали по пыльным улочкам квартала Ле Мимоза, я смотрел на нее почти как на свою девушку.

В последний день перед началом долгих летних каникул я с бьющимся сердцем сунул ей в сумку любовное послание.

Как и все пятнадцатилетние мальчики, я всерьез считал себя взрослым, и это убеждение лишний раз свидетельствовало о моей незрелости. Я тщательно выбирал поэтические сравнения, чтобы описать свои чувства, и в самых высокопарных выражениях уверял Люсиль в вечной любви. Смелыми штрихами я рисовал картины нашего фантастического будущего, но не забыл и о конкретных предложениях. Я пригласил Люсиль в первый день летних каникул отправиться на Йерские острова. И я многого ждал от этого романтического путешествия на лодке. Там, на безлюдном берегу острова Поркероль, я собирался подарить ей маленькое серебряное колечко, которое уже купил на карманные деньги, заблаговременно выклянченные у моей доброй матери. Там — наконец-то! — я надеялся получить долгожданный поцелуй, который должен был скрепить нашу любовь. На веки вечные!

«Теперь мое пылающее сердце в твоих руках. Я люблю тебя, Люсиль. Пожалуйста, ответь мне как можно скорее».

О том, как закончить письмо, я думал несколько часов. Снова и снова зачеркивал последнее предложение, пока наконец нетерпение не взяло верх над нерешительностью. Я не мог ждать ни секундой больше.

Сегодня я смеюсь, вспоминая обо всем этом. Смотрю на влюбленных юнцов свысока и в то же время немного им завидую. Жаль, что я изменился, как и все вокруг.

В далекий жаркий летний день, утро которого было таким многообещающим, а вечер столь трагическим, я просил Бога об одном: чтобы Люсиль ответила на переполнявшие меня чувства. Молитва имела чисто риторический характер: в глубине души я не сомневался в успехе. Ведь я оставался единственным мальчиком в классе, с которым она ела мороженое «Секретный удар».

Не знаю, что заставило меня в тот день околачиваться в Ле Мимозе, в окрестностях дома Люсиль. Быть может, все пошло бы иначе, прояви я больше терпения.

Только я собирался свернуть на тропинку, вдоль которой тянулась каменная стена, почти целиком заросшая кустами мимозы, как вдруг услышал смех и остановился. Я пригнулся, прислонившись спиной к шершавому камню, и увидел ее.

Люсиль загорала на одеяле под деревом. По обе стороны от нее лежали ее подруги. Все три над чем-то самозабвенно хохотали. Глядя на них, я подумал, какими глупыми иногда бывают девчонки, и снисходительно усмехнулся про себя. Но тут я заметил, что Люсиль что-то держит в руках. Это было письмо. Мое письмо!

Я застыл, скрытый цветочным каскадом. Вцепившись пальцами в нагретый солнцем камень, я отказывался воспринимать сцену, которая со всей жестокой очевидностью навсегда впечаталась в память. Но глаза не обманывали меня, а звонкий голос Люсиль, до сих пор отдающийся в ушах, словно осколок стекла, резал грудь.

— «Мое пылающее сердце в твоих руках», — читала она. — Как вам это, а? Чем не крик души?

Последовал новый взрыв хохота, а одна из девушек скатилась с одеяла, держась руками за живот, и завопила:

— Спасите! Ой, горю! Пожа-ар!

Не в силах пошевелиться, я уставился на Люсиль, которая так весело и бессердечно выдавала мою сокровенную тайну, уничтожая меня.

Внутри все пылало. Тем не менее я и не думал бежать. Меня охватило что-то вроде страсти к саморазрушению, и я решил дослушать все до конца.

Между тем подруги оправились от смеха, и та, которая кричала про пожар, вырвала листок из рук Люсиль.

— Боже, как он пишет! — запищала она. — Вы только послушайте, как напыщенно. Ты море, в котором я тону. Ты самая прекрасная роза в моем… розарии… О-ля-ля, что бы это значило?

Раздалось верещание и улюлюканье, а я залился краской.

Люсиль взяла у подруги письмо и сложила его вчетверо. Очевидно, разбор подошел к концу, и она повеселилась вдоволь.

— Кто знает, где он это списал, наш маленький принц поэтов, — рассудительно заметила она.

Внезапно мне захотелось выскочить из своего укрытия, броситься на нее, наорать, встряхнуть как следует и призвать к ответу. Однако гордость, точнее, ее остатки удерживали меня на месте.

— И что ты намерена делать? — спросила одна из девушек. — Поедешь с ним?

Люсиль на некоторое время словно задумалась, играя своими чудесными волосами, а я затаил дыхание в ожидании приговора.

— С кем, с Жа-аном Люком? — переспросила она, растягивая гласные. — Ты с ума сошла? Что я буду с ним делать? — И добавила, как будто мне было недостаточно всего остального: — Он же еще ребенок! Ты хочешь, чтобы я целовалась с ним? Бррррр… — Она даже содрогнулась от отвращения.

Тут девушка снова завопила, а Люсиль засмеялась.

«Неужели нельзя потише?» — подумалось мне.

Я словно рухнул в бездонную пропасть. Как Икар, который хотел коснуться солнца и обжегся. Моя боль была безмерна.

Не издав ни звука, я пошел прочь. Поковылял по тропинке, одуревший от запаха мимозы и подлости девочек. До сих пор мне отвратительны эти желтые цветы. Правда, в Париже они редкость даже в магазинах, поскольку не годятся для ваз.

Слова Люсиль эхом отдавались в голове. По щекам текли слезы, но я не замечал их. Я ускорил шаг, а потом побежал.

Как это там говорится? Любое сердце когда-нибудь разбивается. В первый раз это больней всего.

Так закончилась история моей первой любви. А серебряное колечко я в тот же день бросил в море. Швырнул его в порыве беспомощной ярости, изо всей силы оскорбленной души. И вода в тот погожий вечер — я помню точно — имела цвет глаз Люсиль.

В этот самый мрачный из дней моей жизни, когда все вокруг ликовало от счастья, я поклялся больше не писать любовных писем. Море было тому свидетелем, да, может, еще пара рыб, равнодушно внимавшая словам рассерженного молодого человека.

Через несколько дней мы с родителями уехали в Сент-Максим, к сестре матери. Там я и провел летние каникулы. А когда начались занятия, я снова сидел рядом с Этьеном, своим добрым приятелем, благополучно оправившимся от перелома.

Люсиль, прекрасная предательница, приветствовала меня с двусмысленной улыбкой на загорелом лице. Сказала, что поездка на Йерские острова, к сожалению, не стыковалась с ее планами. Потом плела что-то про свою парижскую подругу и все такое… При этом смотрела на меня невинными глазами.

— Все в прошлом, — только и ответил я. — Сам не знаю, что на меня тогда нашло…

Я развернулся, оставив ее в компании подруг. Теперь я был взрослым.

Никому не рассказывал я об этом происшествии, даже обеспокоенным родителям. В те ужасные дни, когда я часами напролет неподвижно лежал в постели, уставившись в потолок, они всячески утешали меня, не задавая лишних вопросов, за что я благодарен им по сей день.

— Все образуется, — повторяли родители. — Жизнь, знаешь, неровная дорога…

И вот настал день, когда — каким бы невероятным это ни казалось — боль отступила. Я стал веселым, как прежде.

С того лета у меня появилось двойственное отношение к искусству слова. Во всяком случае, к любовному признанию. Может, именно потому я и стал галеристом. Мой бизнес связан с живописью. Я люблю жизнь и красивых женщин и живу в мире и согласии со своим далматинцем по кличке Сезанн в одном из самых престижных районов Парижа. Лучше и быть не может!

Я долго не писал любовных посланий, уж поверьте. Держал свою клятву без малого двадцать лет, пока не произошла эта действительно невероятная история.

Все началось несколько недель назад с одного в высшей степени странного письма, которое как-то утром я обнаружил в почтовом ящике. Это было объяснение в любви, и оно перевернуло мою жизнь с ног на голову.

2

Я взглянул на часы. Еще час. Марион, как всегда, опаздывала.

Еще раз придирчиво оглядев стенд, я поправил гигантскую композицию «Величие красного» — сердце выставки, открывающейся в половине восьмого.

Жюльен устроился на белом диване с бокалом вина и закурил одиннадцатую сигарету. Я подсел к нему:

— Ну как, волнуешься?

Жюльен дернул правой ногой в клетчатой спортивной обуви.

— Шеф, ну а ты как думаешь? — Он сделал затяжку, после чего миловидное мальчишеское лицо заволокло клубами дыма. — Ведь это моя первая серьезная выставка.

Его непосредственность обезоруживала. В невзрачной белой майке и джинсах, с короткими светлыми волосами, он напоминал мне молодого Блинки Палермо.[1]

— Хорошим это не кончится. Предвижу много дерьма, — заметил я.

— Ты умеешь поднять дух, — засмеялся Жюльен.

Он затушил сигарету в тяжелой стеклянной пепельнице, что стояла на столике рядом с диваном, и вскочил. Некоторое время Жюльен носился по залу, словно тигр по клетке, и кружил вокруг стендов, разглядывая освещенные лампами картины большого формата.

— Ну что ж, неплохо, — поджав губы, наконец произнес он. Потом отошел на два шага назад. — Хотя места здесь маловато. Могло бы смотреться лучше. — Он театрально развел руками. — Искусству нужен простор!

Я глотнул красного вина и откинулся на спинку дивана:

— Хорошо, в следующий раз мы арендуем зал в Центре Помпиду.

Мне вспомнилось, как несколько месяцев назад Жюльен впервые появился в моей галерее. Это были последние выходные перед Рождеством. Париж стоял в торжественном серебряном убранстве. В музеях исчезли очереди, потому что все до одного вышли на охоту за подарками. И на моих дверях то и дело звонил колокольчик. Тогда я продал три довольно дорогие картины, причем даже не постоянным клиентам. Очевидно, предстоящие праздники пробудили в парижанах любовь к живописи.

Я уже собирался закрываться, когда за дверью «Южной галереи» — так я назвал свой маленький храм искусства на улице Сены — вдруг появился Жюльен.

Не сказать, чтобы я очень ему обрадовался. По правде говоря, ничто так не портит настроение галериста, как внезапно появившийся пачкун с папкой в руках. Каждый из них, за редким (редчайшим!) исключением, считает себя по меньшей мере вторым Люсьеном Фрейдом.[2] В общем, если бы не Сезанн, я вообще не стал бы разговаривать с этим молодым человеком в надвинутой на лоб шапке, на которого теперь возлагаю большие надежды.

Сезанн, как уже было сказано, — это моя собака, не в меру энергичный далматинец трех лет от роду. Нетрудно догадаться, что я назвал ее в честь любимого французского художника, пионера современного искусства. Я считаю Сезанна непревзойденным пейзажистом и был бы счастлив иметь в коллекции хотя бы одну из его работ, пусть самую незначительную.

Итак, я уже собирался выставить Жюльена за дверь, как вдруг из задней комнаты, скользя лапами по паркету, выскочил Сезанн. Он набросился на молодого человека и, радостно повизгивая, принялся лизать ему руки.

— Сезанн, назад! — закричал я.

Однако мой пес, как всегда впрочем, не слушался меня. К сожалению, он очень плохо воспитан.

Вероятно, именно смущение, вызванное бесцеремонным поведением собаки, и заставило меня принять незваного гостя.

— Я начинал в пригородах, с граффити, — усмехнулся он. — Это было здорово. Мы выходили ночью и распыляли краски. На автодорожных мостах, заброшенных фабриках, школах. Однажды даже обработали поезд. Но не волнуйтесь, с собой у меня только холсты.

«Милый мой, вот только тебя мне и не хватало», — подумал я, со вздохом открывая папку. Разобрал целую кучу его эскизов, набросков граффити и фотографий его работ. К моему сожалению, это было совсем не плохо.

— Ну и?.. — нетерпеливо поинтересовался он, почесывая Сезанну затылок. — Что скажете? В действительности все смотрится лучше, я работаю только с большими форматами.

Я кивнул, задержавшись на картине под названием «Земляничное сердце». На ней было изображено несколько вытянутое, похожее на ягоду сердце с едва заметным углублением посредине. Покоилось оно на темно-зеленой листве, и я насчитал в нем как минимум тридцать оттенков красного цвета. Мой друг Бруно, врач и известный ипохондрик, показывал как-то цифровое изображение собственного сердца, фильм, сделанный в диагностической клинике (его сердце абсолютно здорово!). В действительности этот орган мало похож на китчевые «сердечки» и правда напоминает скорее земляничную ягоду.

В работе юного художника было что-то органически ягодное. Я словно чувствовал биение земляничного пульса, мне даже захотелось надкусить изображение. Картина жила, и чем дольше я смотрел на нее, тем больше она мне нравилась.

— Вот это интересно, — постучал я пальцем по фотографии. — Хотелось бы видеть оригинал.

— О'кей, нет проблем, — ответил мой гость. — Всего лишь два на три метра, висит у меня в ателье. Заходите в любое время. Или принести ее? Опять-таки нет проблем. Могу прямо сегодня.

— Ради бога, нет! — засмеялся я. Его рвение меня тронуло. — Это акрил? — спросил я, возвращая наш разговор в деловое русло.

— Нет, масло. Я не люблю акрил. — Он снова взглянул на фото, и его лицо помрачнело. — Я написал ее, когда меня бросила подруга. — Неожиданно он ударил себя кулаком в грудь. — Такое горе!

— А… И.Н.П. — это вы? — Я показал на подпись, не обращая внимания на его признание.

— Совершенно верно, я. — Он протянул мне визитку.

Взглянув на нее, я поднял брови:

— Жюльен д'Овидео?

— Да, так меня зовут, — кивнул он. — Но я подписываюсь «И.Н.П.», так уж повелось со времен граффити. Это значит «Искусству нужен простор», — усмехнулся он. — Можно сказать, мой девиз.

В тот вечер я закрылся на час позже обычного, пообещав Жюльену продолжить наше знакомство в следующем году.

— Шеф, никто еще не делал мне лучшего подарка на Рождество, — сказал он, когда мы прощались.

Я пожал ему руку, и он запрыгнул на велосипед. А мы с Сезанном отправились прогуляться по улице Сены и чего-нибудь перекусить в кафе «Ла Палетт».

В начале января я навестил Жюльена д'Овидео в его скромном ателье на площади Бастилии. Посмотрел его работы и нашел их замечательными. На пробу я решил выставить у себя в галерее «Земляничное сердце» и захватил его с собой. А через две недели им уже любовалась Джейн Хэстман, американская коллекционерка из числа моих лучших клиентов, не в силах сдержать восторженных возгласов:

— It's amazing, darling! Just amazing![3] — Она трясла огненно-рыжими локонами, которые разлетались во все стороны, придавая ее облику особый драматизм. Потом отступила на несколько шагов и сощурила глаза. — Лучшая апология страстного искусства, — заметила она, тряся золотыми креольскими серьгами. — Великая вещь!

Что верно, то верно, картина действительно была значительного размера. Про себя я отметил, что Джейн Хэстман стала поклонницей крупного формата. Хотя, по-видимому, этот критерий не имел для нее определяющего значения. За последние годы она приобрела несколько довольно небольших работ из собрания Уоллеса.

— Кто этот И.Н.П.? — Джейн повернулась и выжидательно уставилась на меня. — Или я что-то пропустила? У вас еще что-нибудь его есть?

Я покачал головой. Как и все коллекционеры, она боялась отстать от жизни.

— У меня нет от вас секретов, дорогая Джейн. Это молодой парижский художник Жюльен д'Овидео. Он у меня совсем недавно, — объяснил я, про себя решив немедленно заключить с Жюльеном контракт. — «И.Н.П.» — аббревиатура его девиза: «Искусству нужен простор».

— А-а-а… — протянула она. — «Искусству нужен простор». Прекрасно, прекрасно! — Джейн понимающе кивнула. — А чувствам нужно пространство, так это следует понимать. Жюльен д'Овидео? Ну… в любом случае, Жан Люк, вы должны им заняться. Я чувствую, из этого выйдет толк. У меня чешется нос.

У Джейн Хэстман был большой нос, и когда он вступал в игру, относиться к этому следовало серьезно. Запах больших денег он чувствовал безошибочно.

— Сколько? — спросила она.

И я не стал скромничать. Американка купила «Земляничное сердце» в тот же день, выложив требуемую сумму в долларах.

Джейн себя не помнила от счастья. Я так и передал юному гению. Он обнял меня, оставив на моем голубом пуловере отпечатки испачканных краской рук. К сожалению, этот пуловер был моим любимым. Но кто знает, какая судьба его ждет? Сколько будет стоить через пару лет это «реди-мейд», запечатлевшее счастливейший момент в жизни живописца? В наше время, когда искусством может стать все, и даже «merda di artista» — баночки с экскрементами итальянских художников — идут на аукционе Сотбис в Милане по баснословной цене, я ничего не исключаю.

Так или иначе, в тот вечер мы с Жюльеном пропустили по стаканчику в его неотапливаемой студии, а через пару часов перешли на «ты» и вместе отправились в бар.

На следующий день юный гений появился в «Южной галерее» с больной головой, и мы принялись за подготовку выставки «Искусству нужен простор». Теперь до ее открытия оставалось уже не больше пятнадцати минут.

Но куда запропастилась Марион? С тех пор как у нее появился этот друг на мотоцикле, на нее ни в чем нельзя положиться. Марион училась на искусствоведа и проходила у меня практику. Иногда мне хотелось вышвырнуть ее вон, несмотря на надежды, которые она подавала. Марион постоянно жевала жвачку. Тем не менее порой в голову ей приходили нетривиальные идеи, и она умела обвести посетителей вокруг пальца. Я тоже не раз попадал под действие ее шарма.

Наконец снаружи послышался треск, а потом, цокая высокими каблуками, вошла Марион с раскрасневшимися щеками и в возмутительно коротком платье из черного бархата.

— Это я, — сказала она, поправляя широкий обруч на светлых волосах.

— Когда-нибудь я выгоню тебя отсюда, — пригрозил я. — Разве ты не должна была появиться здесь час назад?

Она улыбнулась, снимая белую нитку с моего пиджака.

— Ну, Жан Люк, подойди сюда, расслабься… Все идет по плану. — Она поцеловала меня в щеку и прошептала: — Не злись, но раньше действительно никак не получалось.

Марион сделала несколько ценных замечаний девушке из службы кейтеринга, поинтересовалась, чем мы здесь занимались, и принялась ощипывать огромный букет на столике у входа, пока не привела его в надлежащий, по ее мнению, вид.

Заметив на пороге первых посетителей, я повернулся к Жюльену:

— Время пришло. Пора открываться.

Девушка из службы кейтеринга разлила по бокалам шампанское. Я поправил свой шелковый шейный платок, который нравился мне гораздо больше, чем тесные галстуки. Именно благодаря этому аксессуару друзья прозвали меня Жаном Дюком.[4] Что ж, с таким прозвищем вполне можно жить.

Я оглянулся. Жюльен стоял у задней стены. Руки в карманах джинсов, на лоб надвинута неизменная шапка.

— Подойди сюда, — позвал его я. — В конце концов, это твой праздник.

Он поднял плечи и поплелся ко мне. Чистый Джеймс Дин.[5]

— И пожалуйста, сними эту шапку.

— Шеф, что ты имеешь против моего головного убора?

— Тебе ни к чему прятаться. Теперь ты не граффитист из пригорода и не играешь в футбол с дворовой командой.

— Эй, что я слышу? С каких это пор ты заговорил, как гребаный обыватель? В конце концов, Бойс[6] тоже…

— Бойс не был таким симпатичным, как ты, — перебил я Жюльена. — Сделай это ради меня. Просто из любви к своему старому шефу.

Жюльен неохотно снял шапку и швырнул ее за диван.

Я распахнул стеклянные двери и, глотнув майского воздуха, поприветствовал наших первых посетителей.

Через два часа я уже знал, что выставка удалась. В галерее толпился народ. Гости развлекались по полной: пили шампанское, развалившись на диванах, спорили об экспонатах или жевали бутерброды, аккуратно пропихивая кусочки в рот пальцами. Дружное семейство любителей искусства явилось в полном составе: несколько редакторов отделов культуры, старые клиенты, мелькали и новые лица.

В обоих залах галереи шум стоял оглушительный. «I told you, I was trouble…»[7] — пела на заднем плане Эми Уайнхаус. Дамы из «Фигаро» были без ума от Жюльена. Уже поступили первые запросы на «Величие красного» и «Час голубого» — еще одно монументальное полотно, на котором далеко не с первого взгляда проступали контуры обнаженного женского тела. И только Биттнер, влиятельный галерист из Дюссельдорфа и один из организаторов выставок «Арт Кёльн», как всегда, все критиковал.

Мы с ним давно знали друг друга. Каждый раз, когда он приезжал в Париж, я бронировал его любимый номер в гостинице «Дюк де Сен-Симон». Я часто отправлял туда иностранных клиентов, поэтому был в хороших отношениях с администрацией. Особенно с Луизой Конти, племянницей хозяина отеля. Семья самого владельца жила в Риме.

— Господин Кёрт Виттенер? — переспросила Луиза в трубку во время нашего последнего разговора на эту тему.

— Карл, — со вздохом поправил я. — А фамилия Биттнер, на «Бэ».

Луиза Конти, безупречно элегантная, несмотря на юный возраст, в неизменном темном костюме и черных очках «Шанель», имела одну простительную слабость: она часто путала или перевирала имена и фамилии своих постояльцев.

— А-а-а, понятно! — закричала она. — Месье Шарль Биттенер! Что же вы сразу не сказали? — В ее голосе прозвучал упрек, и я оставил свои возражения при себе. — Синяя комната? Одну минуточку… Да, можно устроить.

Я представил себе, как мадемуазель Конти за своим антикварным столом, с темно-зеленой авторучкой «Ваттерман» в руке и чернильными пятнами на пальцах (оставлять кляксы — отличительная особенность авторучек этой марки), вписывает имя Шарля Биттенера в регистрационную книгу, и улыбнулся.

К Биттнеру я относился неоднозначно. С одной стороны, я питал слабость к этому человеку. Он лет на десять старше меня, с темными, как у южанина, волосами до плеч. С другой — вечно боялся чем-нибудь ему не понравиться. Я восхищался его последовательностью, его безупречным чутьем, но порой ненавидел за невыносимое высокомерие. Кроме того, я завидовал ему. Биттнер был счастливым обладателем двух картин Феттинга[8] из серии «Желтый кеб» и одного полотна Ротко.[9]

Сейчас он стоял перед «Единственным в мире» — масштабным полотном в синих и зеленых тонах — с таким видом, будто только что проглотил лимон. Я слышал его рассуждения, обращенные к некой темноволосой даме:

— Я не знаю почему… но это плохо. Это просто плохо.

По-французски Карл Биттнер говорил довольно бегло. Его категоричность убивала меня.

Дама склонила голову набок.

— А мне кажется, в этом что-то есть, — задумчиво возразила она и глотнула шампанского. — Разве вы не чувствуете эту… гармонию? Это соприкосновение берега и моря… По-моему, очень убедительно.

Биттнер как будто заколебался.

— Но что в этом нового? — не сдавался он. — В чем смысл этого бегства в монументализм?

И тут я решил вмешаться:

— Такова прерогатива молодости. Все должно быть крупным и ярким. Рад вас видеть, Карл. Вы не скучаете, как вижу. — Я бросил взгляд на его собеседницу в кремовом костюме. Ее голубые глаза контрастировали с темными волосами — редкое сочетание. — Вы само очарование, — сказал я ей с легким поклоном.

— Жан Дюк! Жан Дюк, mon tres cher ami![10] — закричал кто-то на весь зал.

Ко мне направлялся Аристид Мерсье, профессор литературы из Сорбонны, как всегда безупречно элегантный в своем канареечном жилете.

Аристид был единственным из моих знакомых, кому действительно шел этот цвет. Он с восхищением посмотрел на мой шейный платок, а потом два раза поцеловал меня в щеку.

— Просто шик, это Этро? — спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа: — Сногсшибательная выставка, мой дорогой Дюк, просто супер!

Его речь всегда изобиловала превосходными степенями и восклицательными предложениями. Кроме того, Аристид до сих пор сожалел о моей неправильной — a son avis[11] — сексуальной ориентации. («С твоим-то вкусом — это никуда не годится!»)

— Рад тебя видеть, Аристид! — похлопал я его по плечу.

Я любил старого приятеля, пусть даже и не в том смысле, в каком ему хотелось бы. Аристид обладал превосходным чувством юмора, а легкость, с которой он в разговоре перескакивал с одного серьезного предмета на другой, каждый раз меня поражала. Как преподаватель он пользовался большой популярностью. Имел привычку приветствовать опоздавших рукопожатием coram publico[12] и утверждал, что с него довольно, если студент вынесет из его лекции хотя бы три предложения.

— Я вижу, вы уже знакомы? — Аристид с улыбкой положил руку на плечо темноволосой дамы, очевидно явившейся сюда с ним. — Это моя дорогая Шарлотта. Шарлотта, перед тобой хозяин этого дома, мой старый друг и любимый галерист Жан Люк Шампольон. — Он не упустил возможности назвать мое полное имя.

Темноволосая протянула мне ладонь. Ее рукопожатие оказалось крепким и теплым.

— Шампольон? — переспросила она, и я уже знал, что за этим последует: «Совсем как тот Шампольон — известный египтолог — Розеттский камень».

— Да, именно так, — подтвердил Аристид. — Они с Жаном Люком даже родня. Здорово, правда?

Аристид сиял. Биттнер скалился. Дама, которую звали Шарлотта, удивленно подняла брови.

Я махнул рукой:

— Седьмая вода на киселе, и то неточно.

Однако интерес Шарлотты к моей персоне не ослаб. Она весь вечер не отходила от меня, а после четвертого бокала шампанского призналась, что ее муж политик и ей с ним ужасно скучно.

Ближе к одиннадцати, когда последние гости разошлись, мы остались вчетвером: Биттнер, Жюльен, я и порядком опьяневшая Шарлотта.

— Ну и чем мы теперь займемся? — спросила она.

Воодушевление не покинуло ее, хотя язык уже заплетался.

Биттнер предложил отправиться в маленький и уютный бар отеля «Дюк де Сен-Симон» и опрокинуть рюмочку-другую на сон грядущий. Еще бы, ведь он там жил!

В такси он сел рядом с водителем, а я устроился сзади между Жюльеном и Шарлоттой. Когда мы ехали по ночному бульвару Сен-Симон, она нежно поглаживала мою ногу.

Собственно говоря, я ничего от нее не хотел, тем не менее ее прикосновение меня смутило. Я взглянул на Жюльена, но тот, еще не оправившись от эйфории сегодняшнего мероприятия, о чем-то разгоряченно спорил с Биттнером. Шарлотта заговорщицки мне улыбалась. Быть может, я допустил ошибку, улыбнувшись в ответ.

У регистрационной стойки нас приветствовал ночной портье, элегантный темнокожий тамилец.

Мы спустились в бар, расположенный в старом каменном погребе. На наше счастье, бармен все еще был там и протирал последние стаканы. Он ободряюще кивнул нам, и мы заняли столик в этом безлюдном склепе. На стенах висели работы старых мастеров и зеркала в золоченых рамах. Рядом с уютными зачехленными креслами стояли невысокие стеллажи с книгами. Каждый раз, попадая в этот старомодный уголок шумного Парижа, я проникался его очарованием.

Мы заказали еще шампанского и закурили сигариллы. Как единственные посетители, мы решили, что нам позволено все. Официант смотрел на наши вольности сквозь пальцы и даже незаметно поставил на стол пепельницу. Мы дурачились как могли, Жюльен одну за другой выдавал истории «времен граффити». Биттнер смеялся громче всех, как видно забыв про свою нелюбовь к монументализму.

Где-то около часа ночи бармен поинтересовался, хотим ли мы чего-нибудь еще.

— О да! — Шарлотта оживленно заболтала ногой в черной лакированной туфле. — Давайте возьмем чего-нибудь на посошок.

Жюльен с воодушевлением согласился, он тоже был готов гулять всю ночь. Биттнер сник за последние полчаса и сейчас зевал, прикрыв рот рукой. Я, признаться, тоже подустал, тем не менее решил не ударить в грязь лицом.

— Ваше желание для меня закон, мадам.

Собственно, мое согласие здесь мало что значило.

Уже в который раз за этот прекрасный вечер мы подняли бокалы за жизнь и любовь, после чего Шарлотта опрокинула свой прямо на брюки Биттнеру.

— Какие пустяки, мадам, — великодушно успокоил ее месье Шарль и отряхнул мокрую штанину, будто хотел смахнуть с нее налипшую нитку.

Через несколько минут он откланялся и отправился почивать в своей антикварной кровати.

— Спокойной ночи, увидимся! — кивнул он.

Я воспользовался этим сигналом и немедленно вызвал такси.

Первую машину Шарлотта уступила Жюльену, и я понял, что это неспроста. Когда же я попытался посадить ее во вторую, она принялась настаивать, чтобы мы поехали вместе: она высадит меня на улице Канетт (я там живу) и, вообще, домой ей не хочется.

— Но мадам, — слабо запротестовал я, когда она, вцепившись в меня, с женской решительностью потащила в машину, — уже поздно, ваш муж будет беспокоиться.

Но женщина только хихикала, устраиваясь на заднем сиденье.

— Улица Канетт, пожалуйста, — сказала она шоферу и хитро посмотрела на меня. — Ах, мой муж… Это моя забота. Или вас кто-то ждет?

Я молча покачал головой. С тех пор как я расстался с Корали (или она со мной?), никто, кроме Сезанна, меня не ждал, и в этом положении тоже, безусловно, были свои плюсы.

Мы ехали по притихшей улице Сен-Симон, мимо ресторана «Ферма Сен-Симон», где можно вкусно и дорого поесть, и уже сворачивали на все еще оживленный бульвар Сен-Симон, когда я снова почувствовал на ноге ее руку. Она нежно ущипнула меня и прошептала на ухо, что ее муж на конференции, а дети уже взрослые. Она спрашивала, чем была бы наша жизнь, если бы время от времени мы не баловались конфетками.

Сквозь алкогольный дурман до меня дошло, что конфетка — это я и что ночь еще далека от завершения.

3

На следующее утро я проснулся с чувством, будто меня били по голове молотком.

Как и всегда в таких случаях, один бокал накануне окапался лишним, и понял я это только сегодня.

Со стоном перевернувшись на бок, я нащупал будильник. Четверть одиннадцатого. И это плохо, даже очень плохо, потому что через час на Северный вокзал приезжает месье Тан, ценитель прекрасного из Китая, а я обещал его встретить.

Такова была моя первая мысль. Затем я подумал о Шарлотте. Повернув голову, я увидел лишь помятую простыню. Пораженный своим открытием, я сел.

Итак, Шарлотта ушла. Ее одежда, которую она вчера с пением разбросала по комнате, исчезла. Вздохнув, я снова опустился на подушку и закрыл глаза. Какую ночь я пережил, боже мой! Так мало спал и почти ничего не сделал. Нечасто со мной случалось такое.

На кухне меня встретил нетерпеливый и радостный Сезанн. Налив себе большой стакан воды, я принялся рыться в ящиках в поисках аспирина.

— Все в порядке, старина, сейчас пойдем гулять, — успокаивал я Сезанна.

Слово «гулять» он понимал, а потому лаял и вилял хвостом. Затем понюхал мои босые ноги и склонил голову набок.

«Однако дама исчезла», — подумал я, опуская в стакан три таблетки аспирина. Вспомнил, как мало у меня остается времени, и настроение испортилось окончательно.

В ванной я заметил прикрепленную к зеркалу записку.

Мой дорогой Жан Дюк, ты всегда заставляешь женщин ждать, пока они не заснут?

Несмотря ни на что, мне было с тобой хорошо, помни об этом.

До скорого,

Шарлотта.

Ниже виднелся едва заметный отпечаток губной помады.

Усмехнувшись, я выбросил записку в мусорную корзину. Действительно, этой ночью я был не на высоте.

За бритьем я вспоминал, как Шарлотта вошла следом за мной в квартиру и наткнулась на Сезанна, который с лаем бросился ей под ноги. Я хотел помочь ей встать, но она вцепилась в мою штанину, и я рухнул на ковер около нее.

— Не так резко, месье Шампольон, — засмеялась она, и ее лицо вдруг оказалось совсем рядом с моим.

Шарлотта обвила руками мою шею и поцеловала в губы. Ее рот раскрылся, и идея насчет конфетки внезапно показалась мне заманчивой. Я зарылся лицом в ее темные густые волосы, которые пахли чем-то индийским. Смеясь и шатаясь, мы добрались до спальни, оставив ее кремовый костюм валяться в коридоре.

Я щелкнул лампой, стоявшей на комоде «Вертико», и комната погрузилась в желтый свет. Повернулся к Шарлотте. Она лежала на кровати, призывно размахивая ногами, и пела: «Voulez-vouz coucher avec moi… ce soiiiir».[13] Потом в воздух полетели ее шелковые чулки. Один приземлился на полу, другой — на моей детской фотографии на мраморной каминной полке, прикрыв полупрозрачной вуалью лицо долговязого светловолосого мальчишки с голубыми глазами, который гордо улыбался в камеру, вцепившись в руль первого велосипеда.

Шарлотта осталась в нижнем белье каштанового цвета, по-видимому недостаточно ценимом ее супругом-политиком, и протянула ко мне руки.

— Давай же, мой Шампольончик, иди сюда, — промурлыкала она. — Иди сюда, мой сладкий, я покажу тебе Розеттский камень.

Ее «Шампольончик» прозвучало как «шампиньончик», но я воздержался от возражений. Вытянувшись на одеяле, Шарлотта погладила свои стройные бедра и озорно мне улыбнулась.

Мог ли я устоять против этого? Я всего лишь человек.

Если я и отвлекся от нее, то не по своей воле. Как раз когда я, склонившись над кроватью, собирался приступить к археологическим исследованиям ее тела, зазвонил мой мобильный. Сначала я его игнорировал, продолжая шептать любезности на ушко своей Нефертити и целовать ее в шею. Однако решившийся побеспокоить меня в ту ночь не сдавался, и звонок становился все настойчивее. В голове промелькнули страшные мысли об умирающих в приступе инсульта родственниках.

— Извини, я сейчас.

Вздохнув, я оставил протестующую Шарлотту, подошел к бордовому креслу, на которое небрежно бросил штаны и рубашку, и полез в карман за мобильником.

— Да, алло! — выдавил я из себя и затаил дыхание.

Мне ответил сдавленный женский голос:

— Жан Люк, Жан Люк, это ты? — Мою собеседницу душили слезы. — Что же ты не берешь трубку? О боже, Жан Люк! — Она разразилась рыданиями.

Бог мой, только не это! Солей! Я уже проклинал себя за то, что вовремя не взглянул на дисплей. Однако на этот раз ее голос звучал драматичнее, чем обычно. Быть может, дело было не в простом творческом кризисе, в который Солей впадала каждый раз, когда мы назначали дату ее выставки.

— Солей, дорогая, успокойся. Что случилось? — осторожно спросил я.

— Больше не могу, — ныла она. — У меня ничего не получается. Забудь о выставке, забудь обо всем. Я ненавижу свою посредственность и всю эту бездарную мазню…

Далее послышался звук, как будто кто-то наступил в ведро с краской, и я зажмурился. Представил себе Солей, ее высокую, стройную фигуру, большие темные глаза и блестящие волосы, подобно черному пламени обрамляющие нежное лицо цвета кофе с молоком. Она была единственной дочерью матери-шведки и отца, уроженца Карибских островов. О Солей, мое черное солнце!

— Солей, — произнес я.

Мой голос прозвучал как заклинание, я вложил в него все буддийское спокойствие, на которое был способен в этот момент. Вспомнив о Шарлотте, я оглянулся. Она сидела на кровати и слушала меня с большим интересом.

— Солей, все это глупости. Все будет хорошо, уверяю тебя. Ты… ты очень талантлива, правда. Ты уникальна. Я верю в тебя. — Я понизил голос. — Сейчас действительно не время. Почему бы тебе просто не лечь в постель? Завтра я заеду и…

— Солей? Кто такая Солей? — раздался голос Шарлотты из спальни. Солей громко вздохнула в трубку. — Это твоя жена?

— Солей, я тебя умоляю. Сейчас ночь, ты смотрела на часы? — продолжал я, не обращая внимания на вопросы. Потом я успокаивающе кивнул Шарлотте и прижал трубку к уху. — Поговорим утром, хорошо?

— Но почему шепотом? — возмутилась Солей и снова ударилась в слезы. — Все понятно, у тебя женщина. Разумеется, бабы важней всего. Только я ничто, и даже мой агент мной не интересуется. — (Агент — это я). — И знаешь, что я сейчас сделаю?

Ее вопрос был подобен запущенному часовому механизму. Нависла напряженная тишина, вот-вот готовая взорваться.

— Возьму черную краску… и замажу все картины.

— Нет! Подожди!

Я повернулся к Шарлотте, жестом объяснил ей, что ситуация важная, но я скоро освобожусь, и захлопнул дверь в спальню.

Мне потребовалось около часа, чтобы более-менее успокоить Солей. Из нашего разговора, во время которого я беспрерывно бродил по коридору, скрипя деревянными половицами, я понял, что на этот раз мы имеем дело не просто с творческим кризисом, какой время от времени переживает любой художник. Солей Шабон безнадежно влюбилась. В кого? Этого я так и не смог из нее выудить. Но страдания любви напрочь лишили ее творческой силы. Отныне мир представлялся ей черной могилой, она ведь была экспрессионистка.

В конце концов она устала говорить. Рыдания сменились всхлипываниями, я снова осторожно посоветовал ей лечь в постель, заверив, что все будет хорошо и что я всегда к ее услугам.

Когда в начале пятого я вернулся в спальню, с трудом передвигая онемевшие ноги, моя гостья лежала поперек кровати в позе Спящей Красавицы. Я бережно подвинул ее, освобождая себе место. «Спать», — пробормотала потревоженная Шарлотта, обняла подушку и свернулась калачиком.

О «Розеттском камне» теперь не могло быть и речи.

Я потушил свет и через несколько минут погрузился в сон без сновидений.

Таблетки начинали действовать. Я выпил эспрессо и, спускаясь с Сезанном по лестнице на прогулку, чувствовал себя уже вполне сносно.

Некоторые утверждают, что накануне серьезных потрясений судьба всегда посылает нам знак, который мы должны увидеть. «В то утро у меня было странное чувство…» — говорят они, вспоминая судьбоносный день. Или: «Когда картина упала со стены, я понял, что-то должно случиться».

Очевидно, у меня отсутствуют антенны, воспринимающие такие сигналы. Разумеется, здесь кстати было бы заметить, что тот четверг, перевернувший мою жизнь с ног на голову, начался как-то по-особенному. Однако, говоря по правде, я ничего такого не замечал.

Ни о чем не подозревал, открывая почтовый ящик в подъезде. Мое шестое чувство молчало, даже когда под кучей счетов обнаружился бледно-голубой конверт. «Для Дюка» — было выведено на нем изящным почерком. Помню, как я улыбнулся про себя, решив, что это исчезнувшая Шарлотта посылает таким образом прощальный привет. Мне как-то не пришло в голову, что повсюду таскать с собой в сумочке бумагу ручной выделки довольно странно даже для дамы ее круга.

Я уже хотел вскрыть конверт, как увидел мадам Вернье с хозяйственной сумкой.

— Доброе утро, месье Шампольон, привет, Сезанн, — сказала она. — Вы как будто не выспались? Поздно вернулись вчера?

Мадам Вернье была моей соседкой и жила одна в огромной квартире на первом этаже. Состоятельную и вот уже два года как разведенную, ее будто обходила стороной суета современной жизни. Сама она утверждала, что занята поисками второго мужа. Но и это дело, как видно, было неспешное.

Главное достоинство мадам Вернье — ее любовь к животным — объяснялось тем, что она располагала свободным временем. Поэтому, когда я куда-нибудь уезжал, она охотно брала на себя заботу о Сезанне. Однако самое ужасное состояло в том, что этого времени у нее было слишком много. Поэтому мадам Вернье всегда стремилась втянуть собеседника в продолжительный разговор, даже если он очень спешил.

В то утро она свалилась на меня как снег на голову. Я раздраженно смотрел в ее приветливое, выспавшееся лицо.

Она подошла просто так или уже успела заметить этот небесно-голубой конверт у меня в руках? Предупреждая вопросы о жарких бессонных ночах и бумажных письмах, я незаметно засунул почту в сумку.

— Если честно, то поздно, — признался я мадам Вернье и бросил взгляд на часы. — О боже, надо бежать, меня ждут! До скорого, мадам, поговорим в другой раз!

С этими словами я устремился к выходу, волоча за собой Сезанна, с интересом обнюхивавшего изящные туфли мадам Вернье, и нажал на дверную ручку.

— Приятного дня! — закричала она мне вслед. — Когда нужно будет взять Сезанна, только скажите. Вы знаете, у меня много свободного времени.

Я махнул ей рукой и побежал по направлению к Сене. В конце концов, я не имею права задерживаться, когда Сезанну нужно срочно справить нужду.

Через двадцать минут я сидел в такси на пути к Северному вокзалу. Мы уже миновали Пон-дю-Каруссель и проезжали стеклянную пирамиду, переливающуюся в лучах утреннего солнца, когда я вдруг вспомнил о письме Шарлотты.

Улыбнувшись, я достал его и вскрыл конверт. Настойчивая дама, ничего не скажешь. Но милая. В бумажных письмах в эпоху мейлов и эсэмэсок есть что-то старомодно-трогательное. Давно уже не получал я подобных посланий, если не считать открыток, которые присылали мне друзья из отпуска.

Откинувшись на сиденье, я пробежал глазами исписанный с обеих сторон листок. Вздрогнул и выпрямился так резко, что водитель с интересом уставился на меня в зеркальце заднего вида. Заметив письмо у меня в руках, он сделал свои выводы.

— Все в порядке, месье? — спросил он.

В его голосе слышалось искреннее сочувствие и знание человеческой природы. Таким тоном обычно разговаривают с пассажирами парижские таксисты, когда у них выдается удачный день.

Смутившись, я кивнул. Да, все в порядке. В руках я держал любовное послание. Вне всякого сомнения, оно предназначалось мне, хотя, судя по стилю, было написано веке в восемнадцатом. И уж точно не Шарлоттой.

Автор пожелал остаться неизвестным, и этот факт окончательно сбил меня с толку. Я понятия не имел, кто эта женщина, между тем как она хорошо меня знала.

Или я чего-то не заметил?

Мой дорогой месье Дюк!

Уже одно обращение чего стоило! Уж не вздумалось ли кому подшутить надо мной? Друзья называют меня Жаном Дюком, это общеизвестно. Но кто из них мог написать такое?

Я внимательно всматривался в синие чернильные строчки и разбирал букву за буквой, словно расшифровывал тайнопись. Впервые в жизни я понял, каким беспомощным чувствовал себя мой легендарный пращур, когда стоял у Розеттского камня.

Мой дорогой месье Дюк!

Я не знаю, с чего начать это письмо, вероятно самое важное в моей жизни. Я чувствую это инстинктом влюбленной женщины. Не знаю, как склонить Ваши прекрасные голубые глаза, которые уже столько мне о Вас рассказали, к тому, чтобы они воспринимали каждое мое слово как некую драгоценность.

Как мне проникнуть в Ваши мысли и чувства? Могу ли я питать дерзкую надежду, что эта золотая пыль моего сердца навечно уляжется на дне Вашей души? Чем я могу Вас растрогать? Тем ли, что с первого взгляда поняла, что Вы, любезный Дюк, и есть тот, самый мужчина, которого я искала всю жизнь? Вряд ли. Вы слышали такое сотни раз, и в этом нет ничего оригинального. К тому же я уверена, Вы знаете и из собственного богатого опыта, как быстро «любовь с первого взгляда» оборачивается порой тяжким разочарованием.

Есть ли у меня хоть одна новая мысль, хоть одно слово любви, никем еще не сказанное? Боюсь, что нет. Так или иначе, все повторяется. Любая вещь кажется банальной, если смотреть на нее снаружи. Тем не менее в мире все происходит впервые, и это понимаешь только через собственный опыт. Каждому, кого настигает это прекрасное чувство, кажется, будто он и есть первый в мире влюбленный. А потому, милостивый государь, я позволю себе еще одно клише, и Вы должны мне его простить.

Я никогда не забуду день, когда впервые Вас увидела. Ваш взгляд был подобен молнии и поразил меня как молния, с той только разницей, что не было грома. (Во всяком случае, его никто не слышал.)

Я не могла Вами налюбоваться. Меня очаровала Ваша непринужденная элегантность. Блестящие глаза выдавали в Вас живой ум. Ваша улыбка предназначалась только мне. Наконец, ни у одного мужчины до сих пор я не встречала таких красивых рук. О них — я краснею, вспоминая об этом, — я думала долгими бессонными ночами.

Но одно обстоятельство омрачало счастливейший момент моей жизни: подле Вас была прекрасная женщина. Она, подобно солнцу, затмевала всех остальных, и рядом с ней я чувствовала себя невзрачной серой мышкой. «Кто она? — думала я. — Ваша жена, любовница?»

С робостью и ревностью, мой дорогой Дюк, я наблюдала за Вами. Вскоре я выяснила, что Вы всегда появляетесь в обществе с красивыми дамами, и часто — простите мою прямоту — с разными…

— Свинья! Глупая свинья! — Машину тряхнуло, после чего она с визгом обогнула внезапно появившийся перед нами экскурсионный автобус.

На какой-то момент мне показалось, что таксист имел в виду меня. Я рассеянно кивнул.

— Вы видели когда-нибудь такого идиота? — Он хлопнул рукой по муфте сцепления и сделал недвусмысленный жест в сторону водителя автобуса. — Tu es le roi du inonde?[14] Кто ты такой, эй? — кричал он в окно.

Водитель автобуса виновато развел руками. Туристы удивленно смотрели на нас сверху вниз. Вероятно, у них в Лондоне такие разборки на дорогах не приняты. В свою очередь, я уставился на них как пришелец с другой планеты.

Вскоре, однако, я опустил голову и вернулся на ту планету, что непостижимым образом только что втянула меня в свою орбиту. Я продолжил чтение.

…я выяснила, что Вы всегда появляетесь в обществе с красивыми дамами, и часто — простите мою прямоту — с разными…

Я улыбнулся, перечитывая эту фразу. Тот, кто ее писал, обладал чувством юмора.

Почему-то тот факт, что Вы свободны, добавил мне мужества и заставил влюбиться в Вас еще чуточку больше.

Не помню, сколько часов прошло с тех пор. Может, тысячи, а может, один бесконечно долгий час. Даже если Ваше поведение в отношении дам свидетельствует о легкомыслии или о нерешительности, я вижу в Вас человека с сильными чувствами и сердцем, которое — я в этом уверена — способна воспламенить только настоящая женщина.

Позвольте же мне стать ею, и Вы не пожалеете!

Мысленно я снова и снова возвращаюсь к печальной истории, что свела нас вместе, и тем незабываемым моментам, когда наши руки соприкасались и я чувствовала на коже Ваше дыхание. Счастье находилось на расстоянии взмаха ресниц, я могла бы Вас поцеловать (что, вероятно, и сделала бы при других обстоятельствах). Вы были неподражаемо смущены и по-рыцарски галантны. Что греха таить, ведь и я виновата не меньше Вашего. (Хотя сейчас Вы, конечно, не понимаете, о чем я говорю.)

Вы вправе спросить меня, кто я такая. Этого я не открою. Пока, во всяком случае.

Ответьте же мне, Ловелас, и постарайтесь выяснить это сами. Не исключено, что Вас ждет любовное приключение и скоро Вы станете счастливейшим мужчиной, какого когда-либо знал Париж.

Но должна предупредить, дорогой Дюк, заполучить меня Вам будет непросто.

Итак, я вызываю Вас на самую нежную из всех дуэлей и с нетерпением жду Вашего ответа. (Я дам отрубить себе палец, если Вы откажетесь!)

С наилучшими пожеланиями,

Принчипесса.[15]

4

«Неподражаемое смущение» — вот слова, наиболее точно описывающие мое состояние после чтения письма.

Я ничего вокруг не замечал: ни таксиста, который, дважды повторив «приехали, месье», раздраженно ждал моей реакции; ни господина Тана, с чисто восточной невозмутимостью целых десять минут высматривавшего меня на платформе с китайским фонариком в руке. Не оценил я и замечательного обеда, которым мой гость потчевал меня в «Ле Белье», моем любимом ресторане на улице Изящных Искусств, с бархатными красными креслами, настоящей дворцовой обстановкой и блюдами, которые, при всей своей незамысловатости, каждый раз оказывались очень вкусными.

В тот день нам, как всегда, предложили «мясо», «рыбу»; «овощи» и «десерт». Один раз я даже выбрал на закуску обычное «яйцо» и нашел это блюдо довольно изысканным.

Мой китайский друг отдал должное простоте и убедительности ресторанного меню, затем рассказал о стремительно развивающемся рынке предметов искусства в Стране Улыбок и своем последнем приобретении в одном бельгийском аукционном доме. Месье Тан был, что называется, «коллекционером до мозга костей», и мне следовало многое намотать на ус. Однако вместо этого я рассеянно ковырял вилкой свои «овощи» и размышлял о том, почему не все в жизни так просто, как меню в ресторане «Ле Белье».

Снова и снова я возвращался мыслями к загадочному листку, который сейчас, сложенный вчетверо, лежал в кармане моего пиджака. Никогда еще я не получал такого послания, в равной степени провокационного и трогательного, повергшего меня, выражаясь языком Принчипессы, «в неописуемое смятение».

Кем же, черт возьми, была эта Принчипесса, обещавшая мне любовные приключения, наставлявшая меня, как маленького мальчишку, и «с наилучшими пожеланиями» ожидавшая от меня ответа? Когда месье Тан, с извинениями и поклонами, удалился в туалет, я не упустил возможности еще раз взглянуть на письмо в небесно-голубом конверте. Я снова погрузился в текст, ставший мне до того знакомым, будто я написал его сам.

Рядом что-то шаркнуло по полу, и я вздрогнул, как вор, застигнутый с поличным. Месье Тан подкрался бесшумно, как тигр, и выдвинул свое кресло. Я растерянно улыбнулся, снова сложил листок и засунул его в карман рубашки.

— О, простите, пожалуйста, — расстроился мой гость, заметив мое смущение. — Я не хотел вам мешать. Прошу вас, продолжайте.

— Нет-нет, — возразил я, улыбаясь как полоумный. — Это… моя мама написала… Семейный праздник…

Я чувствовал себя идиотом, но тут милосердный Боже послал мне официанта, который спросил, не желаем ли мы чего-нибудь еще.

Заказав десерт, которым оказалось мороженое крем-брюле, я заставил себя вернуться к беседе с предупредительным китайцем.

Пока я с восхищенным видом выслушивал его доклад о тюльпаномании в Голландии семнадцатого века (как мы вообще вышли на эту тему?), мысли крутились вокруг личности прекрасной незнакомки. Эту женщину я должен знать, а уж она меня знает наверняка. Но откуда?

Боюсь показаться нескромным, но в моей жизни было много женщин. Я флиртовал с ними и вел научные дискуссии, работал, смеялся, сидел с ними в кафе, а иногда и спал. Однако, как ни старался, не мог понять из письма, кем же была его своенравная отправительница. А в том, что у нее сложный характер, я уже нисколько не сомневался.

Внизу оборотной страницы я обнаружил электронный адрес: principessa@google-mail. com.

Час от часу все загадочнее. Меня уже начинала раздражать вся эта таинственность, когда, вспомнив текст письма, я снова поддался его очарованию.

— Месье Шампольон, где вы? — услышал я голос Тана. — Я только что спросил вас, как дела у Солей Шабон, а вы ответили мне: «Хмм… да, да…»

О боже, я должен наконец взять себя в руки!

— Да-да… проклятая головная боль… — ответил я, схватившись за лоб. — В такую погоду меня всегда клонит в сон.

На улице светило нежаркое майское солнце, и небо было на редкость ясным.

Тан удивленно поднял брови, однако воздержался от комментариев.

— Ну и как там Солей? — переспросил он. — Вы ведь должны знать эту юную художницу с Карибских островов.

Последнее напоминание свидетельствовало о его недоверии к моим коммуникативным способностям.

— Ах, Солей! — Я несколько вымученно улыбнулся и вспомнил, что сегодня (как, уже сегодня?) обещал заглянуть к своей темнокожей знакомой. — Солей переживает настоящий творческий взрыв. — Вспомнив бессонную ночь, я понял, что недалек от истины. — В июне у нее вторая выставка, вы будете?

Тан кивнул, улыбаясь, и я попросил счет.

В «Южной галерее», где нас встретили Марион и Сезанн, Тан настойчиво требовал показать ему новые картины, отпуская комментарии от «ошень карашо» до «проста сюпер». После утомительной беседы китаец, погрузив несколько проспектов в серебристый кейс на колесиках, отправился наконец в «Марронье», маленький уютный отель, расположенный неподалеку от моего дома на улице Жакоб и одинаково симпатичный как европейцам, так и азиатам.

Это был настоящий райский уголок! Тихое местечко в самом сердце квартала Сен-Жермен. Внутренний двор благоухал розами, а в центре журчал старинный фонтан. Вдобавок ко всему, романтически настроенные постояльцы могли в это время года с третьего этажа любоваться шпилем церкви аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Правда, при условии не очень высокого роста.

Номера украшали тканые обои и антикварная мебель. Однако сами комнатки были довольно тесными. Не для страдающих клаустрофобией и не для американцев со Среднего Запада, поскольку при росте свыше метра восьмидесяти комфортного отдыха посетителю никто гарантировать не мог.

Лично я далек от подобных проблем. Однако несколько лет назад я допустил ошибку, направив в этот отель Джейн Хэстман вместе с ее новым двухметровым супругом. До сих пор Боб, привыкший один занимать двуспальную кровать, с ужасом вспоминает свою «колыбельку Белоснежки в романтическом логове семи гномов».

Вздохнув, я устроился на белом диване и принялся почесывать Сезанну затылок. Минувшая бессонная ночь уже вовсю давала о себе знать. В последние несколько часов я почти не принимал участия в дискуссиях, какими бы оживленными и интересными они ни были. Десять минут назад за Марион заехал ее мотоциклист, и я впервые остался в тишине. Третий раз за сегодняшний день я извлек из кармана письмо Принчипессы и развернул его.

А потом я позвонил Бруно.

Три вещи необходимы мужчине, когда его жизнь заходит в тупик: бокал красного вина, добрый приятель и любимый кабак.

Я не стал ничего ему объяснять. Сообщил только, что надо выпить и что мне нужно кое о чем рассказать.

— Дай мне час, — ответил он.

Одна только мысль об этом крупном, уверенном в себе человеке в белом халате навевала на меня покой.

Бруно — врач, вот уже семь лет как влюбленный в свою жену Габриэль, и восторженный отец трехлетней дочери. На работе он вправляет сломанные носы и корректирует слишком большие, а также разглаживает испещренные морщинами лбы парижских дам инъекциями ботокса. В остальное время он страстный садовод, ипохондрик и специалист по теории заговоров. Он живет с семьей в доме с приусадебным участком, имеет хорошую практику на площади Сен-Сюльпис и так же мало интересуется современной живописью, как и литературой.

И еще он мой лучший друг.

— Спасибо, что откликнулся, — сказал я, открывая дверь спустя час.

— Рад тебя видеть. — Бруно похлопал меня по плечу и смерил профессиональным взглядом. — Мало спишь и, похоже, навеселе. — Таков был его диагноз.

Пока я надевал плащ, Бруно листал лежавший на журнальном столике каталог выставки Ротко.

— И что ты в этом находишь? — недоумевал он, качая головой. — Два красных прямоугольника — такое и я могу нарисовать.

— Бога ради, — усмехнулся я, подталкивая его по направлению к выходу, — занимайся лучше своими носами. В любом случае о картине имеет смысл судить, когда стоишь перед ней и чувствуешь, что с тобой что-то происходит. Сезанн, ко мне!

Я вышел на улицу, захлопнул дверь галереи и опустил железную решетку.

— Чушь! Что может со мной сделать красный прямоугольник? — презрительно фыркнул Бруно. — Я еще понимаю — импрессионисты, но вся эта современная пачкотня!.. Интересно, как ты вообще определяешь, что здесь искусство, а что нет?

Слово «искусство» он произнес с такой интонацией, будто заключил его в кавычки.

— По цене, — сухо ответил я. — Так, во всяком случае, говорит Джереми Деллер.[16]

— Кто этот Джереми Деллер? — спросил он.

— Ах, Бруно, забудь, пойдем лучше в «Ла Палетт». В жизни есть вещи поважней искусства.

Я прицепил поводок к ошейнику Сезанна. Пес посмотрел на меня с благодарностью, как будто решил, что последняя фраза относится к нему.

— Совершенно с тобой согласен.

Бруно снова похлопал меня по плечу, и мы направились сквозь сонный майский вечер в небольшое бистро в самом конце улицы Сены. Стены там завешаны картинами, завсегдатаи, какая бы погода ни стояла на улице, курят, собравшись за круглым столом, а дородный хозяин заигрывает с каждой более-менее симпатичной девчонкой, уверяя, что знал ее в прошлой жизни.

Я глубоко вздохнул. Хороший друг — это прекрасно, что бы там ни готовила нам судьба.

Однако час спустя я уже не думал ничего подобного. Мы расположились за столом из темного дерева, на котором стояла бутылка красного вина, и так разгоряченно спорили, что другие посетители с удивлением оглядывались на нас.

Собственно, мне всего лишь нужен был совет. Я рассказал другу о вчерашнем вечере и неудачной ночи с Шарлоттой, о звонке Солей и, конечно, о таинственном любовном письме, которое весь сегодняшний день не шло у меня из головы.

— Не имею ни малейшего представления, кто бы мог написать такое, — сказал я. — Должен ли я ей ответить, как ты думаешь?

Разумеется, я хотел услышать от него «да».

Вместо этого Бруно наморщил лоб и погрузился в рассуждения из области теории заговоров. Ему показалось в высшей степени подозрительным, что отправительница не хотела назвать себя. На анонимные письма не следует отвечать из принципиальных соображений, полагал он. Таким образом, его благословения на продолжение отношений с незнакомкой я не получил.

— Кто знает, какая психопатка может за этим стоять, — рассуждал он, наклонившись ко мне через стол. — Ты ведь помнишь тот фильм с Одри Тоту, где она играет сумасшедшую, положившую глаз на симпатичного женатого мужчину, у которого к тому же жена беременна. В конце концов бедняга оказался в инвалидном кресле, потому что эта ненормальная уронила ему на голову вазу, после того как он ее отверг.

Я в ужасе затряс головой. О таком повороте дела я еще не думал.

— Нет, я смотрел только «Амели», но там все заканчивается более-менее благополучно.

Бруно с довольным видом откинулся на спинку кресла.

— Друг мой, я знаю женщин и предупреждаю тебя: берегись!

— Я тоже немного знаю женщин, — возразил я.

— Но не таких. — Он перешел на шепот. — Я изо дня в день имею с ними дело в клинике, и уж поверь мне, у каждой свои причуды. Одна из них воображает себя Королевой ночи, другая — Принчипессой. Все они как огня боятся старости и считают себя слишком полными. А помнишь ту взбалмошную особу, которой я оперировал нос? Ту, что потом долго преследовала меня своими звонками, воображая, будто я в нее влюбился? — Бруно тревожно посмотрел мне в глаза. — Знаешь ли ты, как ведут себя женщины, одержимые какой-нибудь идеей? Только ответь — и она от тебя не отстанет.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь. Очевидно, эта женщина просто влюблена в меня. Что же в этом сумасшедшего? Кроме того, она ни к чему меня не принуждает, а всего лишь делает заманчивое предложение.

Тут я решительно глотнул вина и заказал салат «шевр». За время дискуссии я порядком проголодался.

— Заманчивое предложение… — повторил Бруно и хмыкнул. — Что ж, все может быть.

Я мысленно застонал.

И пока я ел салат, друг выложил еще одну теорию, которую мне пришлось проглотить вместе с горячим козьим сыром.

За всем этим может стоять какое-нибудь сомнительное брачное агентство или полулегальная компания, которая таким образом выходит на электронные адреса своих жертв, чтобы после пичкать их порнографией или рекламой от распространителей «Виагры».

— Ответишь этой особе, а потом тебя засыплют предложениями службы знакомств из Белоруссии. Ну а в худшем случае… — тут он сделал зловещую паузу, — какой-нибудь шутник занесет в твой компьютер вирус или попытается добраться до твоего банковского счета.

— Достаточно, — сердито оборвал его я, бросив на стол вилку и нож. — Иногда ты сам ведешь себя как ненормальный. Вместо того чтобы помочь разобраться в том, кто эта Принчипесса, ты несешь весь этот вздор. — Я немного помолчал. — Интернет-мафия, смешно! По-твоему, они разослали по домам тысячи рукописных писем? Подожди-ка… — Я полез в карман своего пиджака, который висел на спинке стула, и достал оттуда конверт. — Вот, полюбуйся! Здесь написано «Дюку». — Я смотрел на него торжествующе. — Так называют меня в нашем узком кругу. Наверняка она знает меня лично. А я не вожу знакомств с психопатами, за исключением, разве, своего лучшего друга.

Бруно ухмыльнулся. Потом протянул руку к голубому конверту, который лежал между нами, словно кусочек неба.

— Можно?

Я кивнул. Бруно пробежал глазами по строчкам и вдруг притих.

— О боже!

— Что?

— Ничего. Только думаю… это действительно самое прекрасное любовное письмо, которое я когда-либо видел в жизни. — Его лицо приняло мечтательное выражение. — Жаль, что оно адресовано не мне… Какой ты счастливец! — (Я согласно кивнул.) — Неужели нет никакого намека? — Некоторое время он смотрел на листок взглядом диагноста, а потом вдруг выпалил: — А ты уверен, что она имела в виду тебя?

— Бруно, я нашел его в своем почтовом ящике. На конверте мой адрес. Я не знаю другого Дюка, который бы жил в нашем доме.

— Но здесь написано: «Ответьте же мне, Ловелас». Ловелас — не Жан Люк!

— Да-да, — нетерпеливо замахал я руками. — Ловелас — это герой романа, не бери в голову.

Бруно настороженно поднял кустистые брови:

— И что делает этот Ловелас?

— Соблазняет женщин.

— Ах так!.. Ловелас… — Глаза Бруно заблестели. — То есть эта Принчипесса считает тебя соблазнителем женщин… Нет-нет… — Он решительно покачал головой, когда я попытался возразить. — Может, тебе стоит просмотреть свою записную книжку? Не найдется ли там какой-нибудь дамы, которая не получила от тебя того, что хотела? Ну, которой ты разбил сердце или не уделил достаточно внимания? — Он ухмылялся.

— Ничего нельзя исключать, — ответил я. — Я мог вообще никогда не иметь с ней связи.

— Или имел очень давно.

— Ладно, Бруно, мы здесь не в стране чудес…

— Нет, ты только послушай, — перебил он. — «Мысленно я снова и снова возвращаюсь к печальной истории, что свела нас вместе, и тем незабываемым моментам, когда наши руки соприкасались…» Что это за история, о которой она пишет? Она в чем-то перед тобой виновата, а ты вел себя по-рыцарски галантно, что она имеет в виду? — Он ободряюще посмотрел на меня. — Тебе это ни о чем не напоминает?

Я покачал головой. Ни о чем.

— А помнишь ту маленькую брюнетку, с которой я видел тебя пару месяцев назад? По-моему, в ней было что-то такое старомодное…

— Корали? — догадался я, вдруг представив себе Корали, с вечно взъерошенными короткими волосами, бледным лицом и огромными глазами, в которых застыл знак вопроса.

«Je te fais un bebe, non?»[17] — шептала она мне в постели.

— Да, пожалуй, — ответил я Бруно. — Она хотела немедленно переехать ко мне и завести ребенка.

— Ужасно! — с иронией заметил мой друг.

— Бруно, она хотела ребенка уже через три часа после нашего знакомства, — пояснил я. — Это было что-то вроде навязчивой идеи. Она очень мила, но ни о чем другом просто не могла говорить. И когда стало ясно, что я не планирую никакого ребенка, во всяком случае не так скоро, она ушла, затаив обиду в огромных глазах.

— После чего тебе сразу полегчало, — улыбнулся Бруно.

Я пожал плечами:

— Странно, но я действительно чувствовал себя не в своей тарелке. В Корали было что-то такое, что пробуждает в мужчинах угрызения совести. Этакая трепетная лань, за которую приходится выбирать даже в ресторане, поскольку сама она ни на что не может решиться.

— Тяжелый случай, — кивнул Бруно. — А тебе не кажется, что это она и есть?

— Нет, она не настолько изобретательна, — покачал я головой. — Собственно говоря, у нее вообще отсутствует чувство юмора.

— Жаль, — произнес Бруно, ставя на стол пустой бокал. — Тогда, боюсь, сегодня нам этой загадки не разрешить. Советую еще порыться в памяти. Надеюсь, разрывов с женщинами у тебя было не так много. — Он подмигнул мне и сделал знак официанту. — Ты можешь ответить ей и сам задать необходимые вопросы. Благословляю! Только держи меня в курсе, история интригующая.

Мы покинули «Ла Палетт» в половине двенадцатого. Моросил дождь, под ногами блестел мокрый асфальт. Я вслушивался в звук собственных шагов. Это была тихая ночь, совсем не похожая на предыдущую. «А что, если это все-таки Шарлотта?» — подумал я. Хотя вчерашнее вряд ли можно назвать «печальной историей». Если учесть, что ничего не произошло. Она всего лишь ушла неудовлетворенной. Нащупав в кармане конверт, я решил сравнить почерк письма с обнаруженной утром на зеркале запиской. Вот тогда и посмотрим, удалось ли мне сдвинуть с места Розеттский камень.

Когда я вошел во двор, у мадам Вернье еще горел свет и звучала негромкая музыка. Странно, ведь она всегда была рьяной сторонницей здорового сна до полуночи. Иначе, по ее словам, портится цвет лица. «Месье Шампольон, вам следует беречь себя», — заметила как-то соседка, встретив нас с Сезанном после длительной ночной прогулки.

Я медленно поднимался на четвертый этаж по стертым каменным ступеням. Рядом весело семенил Сезанн. Он, очевидно, отдохнул лучше меня. Я открыл тяжелую деревянную дверь и вошел в коридор. «Что за день?» — подумал я с наивностью человека, который готовится насладиться минуткой заслуженного покоя, не догадываясь о том, что сегодняшние волнения ничто по сравнению с завтрашними.

Некоторое время я сидел в кресле, с вытянутыми ногами и сигариллой. Только после этого, ни на что не надеясь, скорее так, для очистки совести, пошел взглянуть на бумажку, оставленную Шарлоттой на зеркале. Направляясь в ванную, я с довольным видом оглядел гостиную: красный диван с многочисленными подушками всевозможных расцветок; темно-коричневое английское кресло; полотна старых и современных мастеров, мирно уживающиеся на оштукатуренных стенах; серебряный кувшин со стаканами из «Вертико»; тяжелые шторы на французских окнах, открывающие выход на небольшой железный балкон, богато украшенный завитушками; столик в стиле Людовика XIV с маленьким круглым зеркальцем посредине; прекрасная копия роденовского «Поцелуя» на блестящем, словно отполированном антикварном шкафу, где я хранил литографии. Мое маленькое королевство, прибежище, созданное собственными руками, атмосфера которого наполняла меня новыми силами. Я удовлетворенно вздохнул.

Везде прибрано. Пожалуй, даже слишком.

Мне не сразу пришло в голову, что сегодня утром я оставил квартиру в совершенно другом состоянии. Потом я вспомнил, что вчера был четверг, день, когда Мария Тереза приходит убираться, и что в спешке я забыл оставить ей деньги. Но и это не все…

Я бросился в ванную. В нос ударил аромат зеленого яблока, и у меня закружилась голова. К сожалению, за все годы нашего знакомства мне так и не удалось уговорить Марию Терезу сменить средство для чистки унитазов. Я нагнулся и вытащил из-под раковины корзину для мусора. Пусто.

Опершись руками о раковину, я вглядывался в то место, где была приклеена записка, прежде чем я бездумно выбросил ее в корзину, откуда она благодаря прилежной домработнице попала на помойку. Я пытался убедить приятного, но бледного мужчину в зеркале, который, очевидно, плохо следит за цветом своего лица, в бесполезности задуманной графологической экспертизы. Однако он мне больше не верил.

Это обычное дело. Стоит только утратить вещь, которую рассчитывал всегда иметь при себе, как чувствуешь, что жить без нее не можешь. Едва кто-нибудь завладевает твоей сумкой, ботинками, картиной или лампой из венецианского стекла, в свете которой тебе так хорошо мечталось и думалось, как сразу осознаешь ее незаменимость.

Мне тут же показалось, что исчезнувшая записка и письмо — дело рук одного и того же человека, а именно Шарлотты. В самом деле, почему бы и нет, ведь ей со мной было хорошо?

Кто когда-нибудь что-нибудь искал в мусорном баке, знает, что даже трудоемкие раскопки сокровищ Тутанхамона не более чем романтическое приключение по сравнению с этим. Я доставал двумя пальцами пустые банки из-под консервированных помидоров, бутылки, гигиенические пакеты, мятые жестянки из-под чипсов, контейнеры с остатками паштета и курицы в винном соусе. Давно перестало моросить, и на небе взошла луна, погрузив окрестности в мягкий желтоватый свет, а я все еще был далек от радостного открытия, увенчавшего некогда усилия Генриха Шлимана.

Наконец и мой труд оказался вознагражден. После двадцатиминутного копания в мусорном баке я держал в руке клочок бумаги, который, несмотря на налипшие на него картофельные очистки, удивительно хорошо сохранился после всех выпавших на его долю приключений. Но стоило мне, не веря своему счастью, засунуть его в сумку, как на мою голову обрушился невесть откуда взявшийся тяжелый предмет.

Я рухнул как подкошенный. А когда очнулся, услышал над собой чьи-то плаксивые причитания. Надо мной склонилось привидение в белом, беспрерывно повторяющее: «О боже мой, месье Шампольон, какой ужас!»

Мне хватило нескольких секунд, чтобы узнать в нем мадам Вернье в ночной сорочке.

— Месье Шампольон? Жан Люк? Вам больно? — шепотом спрашивала она.

Я молча кивнул. На месте удара прощупывалась шишка.

— В чем дело, мадам Вернье? — беззвучно пролепетал я, в свою очередь уставившись на соседку в прозрачном кружевном одеянии и с распущенными волосами.

— О, Жан Люк!.. — всхлипывала она, взяв меня за руку.

Я про себя отметил, что по имени она назвала меня второй раз в жизни. Я бы, пожалуй, нисколько не удивился в тот момент, окажись она отправительницей загадочного письма. («О, Жан Люк, я давно уже люблю вас, я только ждала случая, когда Сезанн соединит нас…»)

— Простите меня. — Женщина в ночной сорочке была, похоже, порядком ошеломлена. — Я услышала шум во дворе, прямо под окном, выскользнула из подъезда и увидела мужчину, копающегося в мусорном баке. Я приняла вас за вора. Вам все еще больно?

Рядом с ней лежала миниатюрная резиновая гантель.

Я застонал.

Галерист, который роется на помойке! Она должна радоваться, что я еще хоть что-то соображаю, а не витаю в нирване.

— Все не так страшно, — успокоил я мадам Вернье, не отпускавшую мою руку.

— Что за кошмарный сон? — пролепетала она. — Вы могли напугать меня до смерти. — Вдруг сочувствие в ее глазах сменилось строгостью. — Но что вы делали на помойке в это время? Здесь есть чему удивляться… — Она взглянула на мусор, который я разбросал в пылу своих раскопок, и вдруг захихикала. — Вы ведь не из тех бродяг, что ищут себе в таких местах пропитание?

Я покачал головой. Было чертовски больно. Моя соседка оказалась на удивление сильной женщиной.

— Искал одну вещь, которую по неосторожности выбросил, — ответил я, решив, что мадам Вернье заслуживает хотя бы такого объяснения.

— И нашли?

Я кивнул. Часы показывали половину второго, когда мы покинули это ужасное место. Мадам Вернье, похожая на воздушное облачко, плыла впереди.

Сезанн, свернувшийся клубком на своем коврике, приветствовал меня сонным вилянием хвоста. Вероятно, он решил не придавать значения моему беспорядочному режиму. Пусть все идет как идет. Собачий буддизм. На секунду я даже позавидовал его простым представлениям о жизни. А потом расправил записку Шарлотты, положил рядом с ней письмо и склонился над столом.

Не нужно быть Шампольоном, чтобы понять, что эти послания писали разные люди. Почерк первого отличался большей угловатостью. Круглые буквы второго имели легкий наклон вправо, особенно заметный у «В», «С», «О» и «Р». Шарлотта определенно не Принчипесса.

Это открытие мгновенно успокоило меня. Я почувствовал сильную усталость, шум в голове и сразу же отказался от идеи в ту же ночь написать настоящей Принчипессе.

Чтобы дать ей достойный ответ, нужно набраться сил, душевных и физических. Ни тех ни других у меня не осталось.

Шатаясь, я побрел в спальню и по пути выбросил записку в мусорную корзину. Потом почистил зубы, отметив, что это самое большее, на что я сегодня способен. Так я тогда думал.

5

В лучшие дни в своей пижаме в бело-голубую полоску я походил на мужчину из рекламного ролика сигарет «Голуаз». Но сейчас, глубокой ночью, босиком ковыляя в спальню, я не имел ничего общего с этим подчеркнуто расслабленным типом, направляющимся со своей собакой на воскресную прогулку.

Я чувствовал себя столетним стариком и хотел одного: спать. И если бы передо мной появились самые прекрасные принцессы Земли, я устало отмахнулся бы от них рукой.

Когда я увидел в полумраке мерцающий красный огонек, то поначалу принял его за галлюцинацию — последствие черепно-мозговой травмы. Однако это оказался автоответчик, посылающий сигналы из другого конца коридора. Я механически нажал кнопку.

— У вас новое сообщение, — объявил женский голос.

И дальше заговорила другая женщина, от слов которой у меня по спине побежали мурашки.

— Жан Люк, Жан Люк, где ты? Сейчас почти час ночи, а я все никак не могу до тебя дозвониться. Твой мобильный тоже отключен. — Судя по голосу, она сильно нервничала. — Где ты пропадаешь ночью? Ты получил мое сообщение? Ты ведь собирался заглянуть ко мне, или я настолько тебе безразлична? — После небольшого перерыва она продолжила, уже практически в истерике: — Жан Люк, почему ты не подходишь к телефону? Я больше не могу рисовать, совсем не могу, ты понимаешь? — Наступила долгая пауза, а потом снова послышался трагический голос: — Кругом темнота. Мне холодно и одиноко.

От последних слов мне стало по-настоящему жутко. Чувствовалось, что она выпила не меньше четырех бокалов красного вина.

Я упал на деревянный стул рядом с телефоном и со стоном уронил лицо в ладони. Про Солей-то я совсем забыл!

«Моя дорогая Солей, — прошептал я в отчаянии, — пожалуйста, прости меня, но сейчас я не могу с тобой разговаривать. Просто не могу. На часах два пятнадцать, и утешать тебя свыше моих сил».

Шишка от удара мадам Вернье ныла адски. Хотелось как можно скорее упасть на постель и уронить больную голову на подушку. Но вот насколько подло будет с моей стороны бросить это разочаровавшееся в себе и в жизни существо на произвол судьбы?

— Я свинья, — пробормотал я. — Но одно из двух: или я немедленно лягу в постель, или прямо здесь упаду замертво.

Вздохнул, снял трубку и набрал номер Солей Шабон.

А спустя полчаса уже мчался в такси по направлению к Трокадеро.

Сколько раз я читал о том, как при определенных обстоятельствах у человека невесть откуда появляются недюжинные силы. И он пересекает пустыню Сахара, движимый одной лишь надеждой наткнуться на спасительный оазис. Или только на кофе три ночи подряд сидит за компьютером, чтобы вовремя сдать экзаменационную работу. Или на полчаса дольше, чем мог бы в обычном состоянии, висит, вцепившись в веревку, над трясиной, кишащей голодными крокодилами. По сути, человеческие возможности беспредельны. Я убедился в этом на собственном опыте, неожиданно ощутив прилив адреналина.

На набережной Орсе я бросил нервный взгляд в сторону Эйфелевой башни. Меня утешало, что по крайней мере в Париже я ориентируюсь достаточно хорошо, чтобы объяснить таксисту дорогу к рю Ожеро, маленькой улочке неподалеку от Марсова поля.

«Вы — говорить, я — ехать» — такая установка водителя, предположительно выходца из Центрального Судана, менее осведомленному пассажиру могла бы показаться возмутительной.

— Не могли бы вы ехать чуточку быстрее, — попросил я темнокожего таксиста, надвинувшего кепку почти на глаза. — Я действительно очень спешу.

Африканец, как видно, торопиться не привык. Он пробурчал что-то на своем родном языке, однако прибавил газу.

— Ситуация чрезвычайная, — объяснил я.

Кто знает, что там на самом деле, но после своего мрачного сообщения Солей не подавала никаких вестей. Я пять раз безуспешно пытался до нее дозвониться, а потом не выдержал. Вполне возможно, она просто легла спать и отключила телефон. Но в любом случае не хотелось быть виновником ее смерти. Меня мучила совесть, а ночь добавляла ситуации драматизма.

Водитель резко затормозил перед указанным домом. Я часто навещал Солей в ее ателье, где она и жила.

Недолго думая, я набрал на кодовом замке ворот нужную комбинацию цифр, прошел через двор, усаженный низкорослыми деревцами, и застыл перед дверью квартиры. Я звонил как сумасшедший, а потом принялся барабанить кулаком.

— Солей, Солей, открой! Я знаю, что ты здесь!

И тут я вспомнил, что такое со мной уже было. Два года назад я так же стоял и колотил в эту дверь. В тот раз Солей притворилась мертвой на целую неделю. Я оборвал телефон, требуя, чтобы она немедленно мне перезвонила. Мерз у ее квартиры, а она делала вид, что никого нет дома. И все это только потому, что Солей боялась признаться, что ее картины еще не готовы. Тогда, помнится, я даже подсунул ей под дверь клочок бумаги, на котором написал огромными буквами: «Удели мне пять минут, и все будет хорошо». Внизу нарисовал человечка. Крохотного Жана Люка, умоляющего впустить его.

Спустя пару мгновений дверь медленно открылась.

Что тут скажешь? Художники — люди со странностями. В дополнение к таланту им дается ранимая душа и чрезвычайно неустойчивое чувство собственной значимости, которое нуждается в постоянном утверждении. И галеристу, изо дня в день имеющему с ними дело, не остается ничего другого, как терпеть.

Итак, дверь медленно открылась, и я услышал робкое мяуканье. Я опустил глаза. На меня смотрели два зеленых огонька. Это была Луковка, котенок Солей. До сих пор я находил это имя странным. Хотя мне скорее стоило бы удивляться, если б кошку Солей звали Фуфу или Мими. Это было бы слишком нормально.

— Луковка, — удивился я и погладил котенка по полосатой спинке. — Откуда ты?

Луковка потерлась о мою ногу, а потом исчезла за дверью террасы, которая выходила на внутренний двор, прилегающий к квартире Солей. Я последовал за ней, просунулся в проход между забором и стеной дома и уставился на стеклянную дверь спальни.

Внутри было темно, жалюзи спущены до половины. В этой квартире кровать заменял гигантский матрас, который Солей расстилала прямо на полу. Однако сейчас, как я ни вглядывался, не мог разглядеть на нем очертаний ее тела.

— Солей? — Я осторожно постучал в стекло и нажал на дверную ручку.

Дверь поддалась, словно в ответ на «Сезам, откройся!», и я удивился беспечности хозяйки дома, которая, по-видимому, и в городе чувствовала себя, будто на лоне девственной природы Вест-Индии, где прошло ее детство.

Затаив дыхание, я вслушивался в мирную тишину погруженной во мрак комнаты.

— Солей, с тобой все в порядке? — робко спросил я.

Уловив едва заметный, но навязчивый запах терпентина, корицы и ванили, я почувствовал себя вторгшимся в восточный гарем.

Я осторожно направился к матрасу, что обычно лежал у задней стены комнаты. И там я увидел Солей, которая на белой простыне походила на фигурку из бронзы. Она оказалась абсолютно голой. В пробивающемся сквозь приоткрытую дверь свете было видно, как ее грудь ритмично поднимается и опускается.

В первый момент я почувствовал облегчение. А потом застыл, очарованный нереальностью представшей моим глазам картины. Я словно спал наяву.

Очнувшись, я поймал себя на том, что предаюсь созерцанию слишком долго. Что я, собственно, сделал? Пробрался в чужую квартиру и теперь любуюсь голой Солей, которая лежит на простыне, подобно античной богине. С ней все в порядке, а я веду себя как самый обыкновенный вуайерист.

Но лишь только я собрался отступить к выходу, как некий предмет, который я задел ботинком, с грохотом покатился по полу. Это оказалась пустая винная бутылка, и ее удар о стену в тишине комнаты был подобен иерихонской трубе.

Я вздрогнул. Бронзовая фигурка пришла в движение и уставилась в мою сторону.

— Кто здесь? — сонно спросила Солей.

— Это я, Жан Люк. Только хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

По крайней мере, я сказал правду.

Глаза Солей заблестели. Она как будто ничуть не удивилась, увидев своего агента ночью возле постели. Невинная как ребенок, она села. Ее маленькие груди цвета кофе с молоком слегка подрагивали, и я был вынужден закрыть глаза руками, чтобы не смотреть на них.

Наконец, собрав волю в кулак, я взглянул ей прямо в лицо и приветливо кивнул, как главврач во время утреннего обхода.

Солей растянула свой и без того большой рот в широкой улыбке, обнажив ряд белоснежных зубов.

— Ты пришел, — прошептала она, протягивая мне руку.

— Разумеется, — ответил я, делая шаг вперед. — Я волновался, ты напугала меня своим сообщением.

Я взял Солей за руку и хотел было обнять ее, как нуждающуюся в утешении подругу, однако при виде ее обнаженных плеч понял, что в сложившейся ситуации это будет выглядеть странно. На какое-то мгновение я застыл, склонившись над ней, а потом просто пожал и отпустил ее ладонь.

— Нужно было приехать к тебе раньше, — виновато прошептал я. — Загляну завтра после обеда, и мы обо всем поговорим. Обещаю.

Солей кивнула. Ее, очевидно, тронуло, что я среди ночи сорвался с места, чтобы выяснить, все ли у нее в порядке.

— Я знала, что ты меня не подведешь, — ответила она, потом пару раз шмыгнула носом, словно принюхиваясь. — Ах, Жан Люк, столько всего было! Я в полной растерянности…

Уж кому-кому, а мне она могла бы этого не объяснять.

— Все будет хорошо, — успокоил я ее, а потом продолжил, обращаясь в том числе и к самому себе: — Ну а теперь — спать.

Солей послушно легла, кутаясь в тонкое одеяло. Я погладил ее по голове и встал.

— Спасибо, Жан Люк, ты тоже иди досыпай, — пробормотала она.

Я улыбнулся и прошмыгнул на террасу. Было двадцать минут пятого. Поскольку в ту ночь я ни на секунду не сомкнул глаз, речь шла не о том, чтобы «идти досыпать», а о том, чтобы наконец просто уснуть. И от этого меня теперь ничто не могло удержать: ни попавший в беду друг, ни землетрясение, ни даже сама Принчипесса.

Несмотря на ночное приключение, через несколько часов я проснулся посвежевшим. Должен признать, в то утро я чувствовал себя гораздо лучше, чем в предыдущее. Быть может, успел приучить свой организм к недолгому сну. Привык же Наполеон за время своих походов довольствоваться пятью часами, так чем я хуже! В конце концов, это вопрос установки.

Когда я, напевая, принимал душ, мне казалось, что не делал этого целую вечность. «J'attendrais…»[18] — голосил я, выпутываясь из облепившей меня клеенчатой бирюзовой занавески с изящными белыми раковинами. Окруженный ею, я чувствовал себя, как в морской воде, и удивлялся своему хорошему настроению.

Сегодня суббота, и у меня масса свободного времени!

Для начала я позвонил Марион и велел ей сегодня открыть галерею без опоздания и ближе к полудню быть на рабочем месте. Потом попросил мадам Вернье взять к себе Сезанна. Взывая к ее совести, я объяснил, что сегодня у меня страшно болит голова. После этого я решил немедленно спуститься в булочную, купить свежий круассан, а лучше два, заварить кофе с сахаром покрепче, сесть за стол и потом… потом…

Именно перспектива общения с таинственной и, вне всякого сомнения, прекрасной незнакомкой, осыпавшей меня к тому же комплиментами, которым позавидовал мой лучший друг, стала в то утро причиной приподнятого настроения.

Спустя час, включив наконец свой белый ноутбук и впервые набрав в почте адрес Принчипессы, я задумался, с чего мне начать.

Что мне написать в поле «Тема»? Понятия, с помощью которых в наше время принято резюмировать содержание сообщения, как-то плохо вязались с письмом из восемнадцатого века. «Письмо, полученное мною в четверг»? Невозможно! «Ответ на Ваше письмо»? Слишком просто. «Для Принчипессы»? Ну а для кого же еще?

Снова и снова пробегал я глазами изящные чернильные строчки, пока наконец не нашел слово, которое показалось наиболее подходящим.

Тема: «Соблазнен».

Довольный, я откинулся на спинку кресла, глотнул кофе и погрузился в дальнейшие размышления. Как к ней обратиться? «Любезная дама»? Уж очень отдает старой девой. «Дорогая Принчипесса»? Бесцветно. «Любезнейшая Принчипесса»? Гм… Пожалуй, даже издевательски.

Только я остановился на «Прекрасной Принчипессе», как зазвонил телефон. Мысленно выругался и снял трубку.

— Да?

— Жан Люк?

Во всяком случае, это была не Солей.

— Марион, что стряслось?

— У тебя плохое настроение?

Что я ненавижу в женщинах, так это их привычку отвечать вопросом на вопрос.

— Хорошее, — коротко ответил я.

— Непохоже, — настаивала Марион. — Что случилось?

— Марион, — вздохнул я, — говори, что тебе надо. Я занят и сейчас мне нужно… собраться с мыслями.

— Ах, вот оно что. Так бы сразу и сказал.

Я закатил глаза.

— Так в чем дело?

— Звонила эта Конти из отеля. — Марион опять говорила, не вынув изо рта жвачку. — Там кто-то тебя спрашивал.

Что мне нравится в Марион, так это точность, с которой она передает мне информацию.

— И кто это был? Месье Биттнер?

В самом деле, он как будто хотел встретиться со мной на выходных, чтобы поговорить о Жюльене. Надо взять себя в руки. Я становлюсь забывчив.

— Нет, это был не твой немецкий друг. Женщина. «Une dame», — как сказала мадемуазель Конти.

— И? У нее есть имя? — раздраженно допытывался я.

— Нет. Да. Я не знаю… Не помню, чтобы мадемуазель Конти называла какое-нибудь имя.

Марион как будто задумалась, а я вздохнул. Ну конечно, мадемуазель Конти не назвала ее. Стоит ли работнику отеля обращать внимания на такие мелочи, как имена и фамилии?

«У меня хорошая память на лица, а вот с именами проблемы», — невозмутимо повторяла знакомая регистраторша в ответ на мои замечания каждый раз, когда она забывала или перевирала имена и фамилии клиентов.

— Лучше перезвони и спроси ее сам, — посоветовала Марион, вдруг убедившись в бесполезности своих размышлений.

Прежде чем она повесила трубку, на другом конце провода раздался оглушительный шум. Потом зазвенел дверной колокольчик, и я услышал радостный возглас Марион:

— Все, заканчиваем! Пока!

Я покачал головой и решил при случае заглянуть в гостиницу «Дюк де Сен-Симон», чтобы лично переговорить с мадемуазель Конти. А сейчас у меня было дело поважнее. Я отставил телефон в сторону и снова задумался.

Как ответить человеку, которого не знаешь и никогда не видел, который сделал о себе лишь пару бесполезных загадочных намеков, но вложил в письмо столько любви и написал так много хорошего, что с ним страсть как хочется познакомиться?

Уставившись в экран, на котором не было ничего, кроме слов «Прекрасная Принчипесса», я почувствовал себя писателем, что склонился над пресловутым чистым листом. Не то чтобы это был страх, однако с каждой минутой я все больше осознавал, какой осторожности от меня требует это дело. Принчипесса расставила самую настоящую ловушку. Очень соблазнительную, согласен.

От меня требовалось не только выяснить, кто эта смелая дама, но и выглядеть перед ней остроумным, милым, находчивым. Ни в коем случае нельзя скомпрометировать себя. Мне предложили, если можно так выразиться, сдать экзамен по сочинению личных писем.

После семи сигарет и трех чашек кофе, каждая из которых успела остыть, прежде чем я ее выпил, все было готово. Еще секунду я колебался в нерешительности, а потом кликнул на поле «Отправить». Должен признаться, редко когда я так волновался.

Итак, я ответил. Теперь мое письмо необратимо неслось к цели, преодолевая виртуальное пространство со скоростью света.

Приключение началось.

6

Тема: Соблазнен

Прекрасная Принчипесса!

Кто бы Вы ни были, пустившая золотую стрелу в мое сердце, — ибо говорить о «золотой пыли» в Вашем случае просто несерьезно, — итак, кто бы Вы ни были, должны знать, Ваше до глубины души потрясшее меня письмо возымело эффект, на который было рассчитано.

Тем не менее не советую Вам впредь так легкомысленно ставить на кон свои прекрасные пальцы, поскольку вполне может статься, что они Вам еще пригодятся. Не исключено, что для того, чтобы мне ответить, или для каких-либо иных целей, о коих я здесь умолчу из соображений приличия. (Помнится, Вы писали мне, как долгими бессонными ночами думали о моих красивых руках. Теперь мы квиты.)

И если я задержался с ответом на целых два дня, что само по себе, конечно же, непростительно, то по вполне понятной причине: мою до недавнего времени размеренную жизнь вдруг стало лихорадить, да так, что у меня не оставалось возможности даже перевести дух.

С того самого утра, как я обнаружил в почтовом ящике Ваш небесно-голубой конверт, со мной стали происходить странные события, которые перевернули мою жизнь с ног на голову (о сне и говорить нечего), и если я скажу, что сейчас переживаю первые за несколько дней минуты покоя, это не будет преувеличением, поверьте.

Ваше письмо в равной степени смутило и очаровало меня.

С четверга я ломаю голову над тем, кто же скрывается под именем Принчипессы. Знаю ли я эту женщину? И если да, то откуда и как давно? Мозг занят мучительными поисками разгадки, однако пока безрезультатно. И все потому, что в письме, полном туманных намеков и самых невероятных обещаний, Вы так и не открылись.

Что же мне с этим делать, Принчипесса? Скажите, кто Вы? Быть может, тем самым Вы превратите меня в счастливейшего мужчину не только Парижа, но и всего мира. Но счастья не создать одними словами, поэтому я готов приступить к делу, едва Вы мне это позволите.

Итак, Вы были готовы поцеловать меня, как только наши руки соприкоснулись. Боже мой, кто умеет так писать, уж точно целуется не хуже! Почему же в тот момент я ничего не видел? Или меня вдруг поразила слепота? Я бы мог уже тогда поцеловать Вас!

Должен заметить, что Ваш намек на мое отношение к прекрасному полу я нахожу не только нескромным, но и дерзким. Да, я из числа мужчин, которые восхищаются женщинами, и не вижу в этом ничего предосудительного. Тем не менее Вам удалось ускользнуть от моего внимания, и этого я простить себе не могу…

Любопытство сводит меня с ума, и в этом состоит Ваше наказание. Вы кое-что знаете обо мне, я о Вас почти ничего, за два дня мои мучения стали невыносимы.

Где мне искать Вас: в старых фотоальбомах или записных книжках? Куда мне направить внимание: в прошлое, будущее или, может, куда-то совсем в другую сторону?

Вы прикрываетесь остроумием, однако я чувствую в Вас любящую душу и поэтому прошу — нет, требую! — уступите желанию своего сердца (а заодно и моему) и дайте мне хоть какой-нибудь намек. За ним, если Вы того захотите, последует великолепный ужин в достойном месте, на который я Вас уже сейчас приглашаю.

Принчипесса! Вот уже два дня я не могу ни на чем сосредоточиться, и все потому, что Вы не выходите у меня из головы. Я пропускаю назначенные встречи, не слышу, когда ко мне обращаются, забываю поесть. Но ведь Вы именно этого и хотели, не так ли?

Вы заинтриговали меня, сбили с пути истинного, и теперь я хочу знать, куда Вы поведете меня дальше? Раньше я ни за что не поверил бы, что со мной такое возможно.

Ваш вызов тем самым принимается. Дюк уверенно владеет своей рапирой и не устрашится дуэли, какой бы нежной или жестокой она ни была.

Но должен предупредить Вас, дорогая Принчипесса: порой я проявляю настойчивость, и запросто отделаться от меня Вам не удастся.

Жду Вашего ответа уже сегодня и сгораю от нетерпения, которое Вы должны мне простить.

Ваш Дюк де Шампольон.

Удовлетворенный, я откинулся на спинку кресла. Мне показалось, я выбрал правильный тон. Вы ведь хотели поиграть в восемнадцатый век, любезная Принчипесса? Извольте. Дюк готов и на это, чтобы добраться до вас. Главный секрет соблазнения женщины состоит в том, что ей нельзя ни в чем отказывать прямо, уделять как можно больше внимания и добиваться, как королевы. Любая женщина в известной степени Принчипесса, насколько я их знаю. Она представляет собой маленькое чудо и имеет свои собственные капризы, которые мужчина должен великодушно принимать.

Я улыбнулся и отщипнул кусочек круассана, который Одиль, пухленькая дочь булочника, сегодня утром завернула мне в бумагу. Я чувствовал, что иду по правильному пути. В ответ на это письмо, в крайнем случае на следующее, Принчипесса должна открыться. Ни одна женщина не может так долго хранить тайну, пусть даже собственную. Я не отстану, пока она не сложит оружие.

Из этой игры я выйду победителем!

До чего же самонадеян я был! Как же я себя переоценивал! Если бы я мог заглянуть в будущее — что само по себе помогает лишь в редких случаях, — самодовольная улыбка вмиг исчезла бы с моего лица. Когда, вспоминая только что отправленное письмо, я уже размышлял о том, в какой ресторан лучше повести Принчипессу в случае, если она понравится мне не меньше, чем ее письмо, на экране появился сигнал о поступлении нового сообщения.

Принчипесса мне ответила!

Подтвердились ли мои ожидания?

Нет. С бьющимся сердцем я перечитывал материализовавшиеся на экране черные строчки.

Тема: В сердечном смятении

Мой дорогой сгорающий от нетерпения Дюк!

Только что получила Ваше чудесное письмо, которое заставило меня поволноваться. Сейчас я вынуждена отвлечься на другие неотложные дела и потому совершенно не располагаю временем. Тем не менее не могу оставить Вас наедине с Вашим любопытством, хотя и не собираюсь Вам открываться, чем, вероятно, рискую Вас разозлить.

Итак, терпение, мой Ловелас! Если Вы меня не разочаруете, то получите все, в том числе и мое имя. Я счастлива безмерно, что Вы ответили. Предвкушаю нашу словесную дуэль и уже после первого письма вижу в Вас достойного соперника.

Я поняла, что Вы человек со вкусом. То, что Вы восхищаетесь (и, вероятно, не только) красивыми женщинами, нисколько не задевает моего самолюбия, потому что я не намерена ни с кем Вас делить. Вы понимаете толк в картинах, это мне было известно. Однако Ваше красноречие удивило и очаровало меня.

Я должна знать о Вас больше, Вы тоже вправе получить ответы на свои вопросы. Но не будем торопиться. Тайна за тайну. Начнем осторожно, чтобы потом в лихорадочном нетерпении срывать с себя последние одежды, пока не предстанем друг перед другом в том виде, в каком нас создала природа, то есть обнаженными.

Дорогой Дюк, нынче ночью Вы снились мне!

Вы стояли возле моей постели и ласкали меня… Я должна взять себя в руки, чтобы окончательно не потерять голову. Хотя боюсь, именно это со мной и произошло.

Слова Ваши вызвали у меня приятное смятение сердца, и я вдруг представила Вас столь отчетливо, что, казалось, остается протянуть руку, чтобы прикоснуться к Вам.

Могу ли я после этого на чем-нибудь сосредоточиться, как вы думаете? Теперь мне еще больше хочется прогуляться с Вами по берегу Сены, похожей на серебряную ленту в лучах утреннего майского солнца. Возле каждого моста мы останавливались бы и целовались. А Сезанн нетерпеливо бегал бы взад-вперед, поджидая нас. Насколько приятнее была бы наша жизнь, если бы мы занимались друг другом, а не делали то, что должны!

Ваша Принчипесса (в напрасной попытке сосредоточиться на работе).

Я улыбнулся и покачал головой. Эта женщина умела выманивать мужчин из логова. На этот раз я не стал долго думать. Пальцы будто сами собой забегали по клавиатуре. Я надеялся, что немедленный ответ застанет погрузившуюся в работу Принчипессу на месте.

Тема: Протест

Cara Inconcentrata![19]

(Мой итальянский оставляет желать лучшего, и я не уверен, что выразился правильно, однако звучит неплохо.)

Оставайтесь же в своем радостном «смятении сердца» и не отвлекайтесь на пустяки!

Всегда лучше пребывать в рассеянности. Тогда мы с Вами отправимся, по крайней мере, на воображаемую прогулку. Согласен, это гораздо приятнее, чем ежедневная рутина. Потому что после таких заманчивых писем все остальное в жизни кажется не стоящим внимания.

И все-таки я вынужден заявить Вам протест. Я категорически не согласен целоваться возле каждого моста, пересекающего нашу Сену. Не скупитесь на поцелуи, бросьте заниматься подсчетами! Во время этой весенней прогулки я хотел бы целовать Вас, когда мне захочется. Что и буду делать, если не встречу возражений с Вашей стороны. В том, что касается поцелуев, ни одна женщина еще на меня не жаловалась. Надеюсь, Вы не обиделись.

Если б я только знал, кого целовать!

Однако Вам, похоже, доставляет удовольствие мучить меня.

Не будьте такой жестокой!

Чем я виноват перед Вами — в первом письме Вы упомянули какую-то «печальную историю». Мне достаточно будет малейшего намека, чтобы исправить все и вернуть Вам покой.

Или Вы попросту боитесь иметь дело с опасным жиголо, за какого меня, очевидно, держите?

Ваш Дюк.

Я готов был дать не только палец, но и всю руку на отсечение, что последнюю фразу Принчипесса без комментариев не оставит.

И действительно, вскоре появилось новое письмо. На этот раз оно состояло всего из нескольких строчек. Сгорая от нетерпения, я открыл его. Трудно сказать, почему этот обмен любезностями доставлял мне такое удовольствие.

Тема: Загадка

Страх? Мой друг, Вы переоцениваете себя. Вы не настолько опасны. Один раз я уже устояла перед Вашими мастерскими поцелуями, на которые еще не жаловалась ни одна женщина. Просто быть одной из многих — не в правилах Принчипессы. И Вы должны зарубить себе это на носу, если желаете и дальше иметь со мной дело. Придумайте что-нибудь еще, если стремитесь уговорить меня. И поскольку Вы не хотите вернуть мне покой просто так, а я в нем очень сейчас нуждаюсь, загадаю Вам маленькую загадку. Можете считать ее «малейшим намеком», о котором Вы меня так просите.

Итак:

Вы видели меня и не видели.

Вы знаете меня и не знаете.

Большего я Вам не открою. Расшифровка тайнописи у Вас в крови, не так ли, месье Шампольон?

Принчипесса.

P.S. Возможно, Ваш итальянский и оставляет желать много лучшего, однако выразились Вы правильно.

Ах, Принчипесса, ах моя маленькая всезнайка! Она водит меня за нос, провоцирует и смеется надо мной! Когда я перечитывал фразу о том, что «расшифровка тайнописи у меня в крови», мне слышался ее смех, звонкий, как серебряный колокольчик.

Тем не менее она мне нравилась. Я поверил, что знаком с ней, хотя и не представлял, как она выглядит.

«Малейший намек», который великодушно сделал мой Сфинкс, конечно, ничем не помог. Или нет. Она все же известила меня — и пренебрежительный тон ее загадки ускользнуть никак не мог, — что я знаю и видел ее. Однако при этом не видел и не знаю.

Условиям ее задачи удовлетворяли многие из окружавших меня дам. В сущности, Принчипессой могла быть и Одиль, дочь булочника, с неизменной застенчивой улыбкой каждое утро продававшая мне круассаны. Юная дева — тихий омут. Кто знает, какие романтические страсти таились в ее груди? Я также не исключал, что имею дело с мадемуазель Конти. Разве я когда-нибудь задумывался над тем, какого зверя могут разбудить в администраторше отеля плохо воспитанные постояльцы. Мадам Вернье? Тут я вспомнил, что в письме упоминался Сезанн. Стоит ли мне пойти по этому следу? Пожалуй, одна Шарлотта на основании моей графологической экспертизы оставалась вне подозрений. Несмотря на то что лишь она называла меня «мой Шампольончик» и что-то говорила насчет Розеттского камня.

Я еще раз просмотрел письма Принчипессы. Вероятно, мой друг Бруно не ошибся, советуя искать ее среди женщин, которым я не уделил или не уделяю достаточно внимания.

Затем я убрал посуду из раковины, схватил куртку и направился в галерею.

Часы показывали половину двенадцатого, самое время заняться делом.

7

Стоял погожий субботний день, и на бульваре Сен-Жермен царило оживление. Местные жители спешили по делам, пробираясь сквозь толпы туристов. Последние то и дело останавливались поглазеть на витрины, прижавшись носом к стеклу. Влюбленные пары, взявшись за руки, гуляли по узким тротуарам. Сигналили автомобили, грохотали мотоциклы, за столиками кафе «Дё маго» посетители грелись на солнце, любуясь церковью аббатства Сен-Жермен. Люди приветствовали друг друга — поцелуй налево, поцелуй направо, — разговаривали, курили, смеялись, помешивали в чашках кофе с молоком или апельсиновый сок в стаканах. Париж пребывал в хорошем настроении и заражал им каждого.

Я бежал вниз по улице Сены, словно летел на крыльях. Жизнь казалась прекрасной и полной чудес. Из моей галереи вышли два элегантно одетых господина. Смеясь и оживленно жестикулируя, они исчезли в одном из переулков.

Я толкнул дверь. В первый момент мне показалось, что в зале никого нет, однако потом я увидел Марион и потерял дар речи.

На этот раз она действительно превзошла саму себя.

Моя ассистентка сидела на одном из четырех кожаных барных стульев, что стояли в задней части зала возле кофейного аппарата, и, напевая что-то себе под нос, обрабатывала пилочкой ногти. Ее длинные ноги едва прикрывала полоска бурой замши, не то юбка, не то широкий пояс, а просторная белая блуза больше подошла бы официантке пляжного бара на Гавайях, так много она позволяла увидеть.

— Марион! — закричал я.

— А, Жан Люк! — Обрадованная Марион уронила пилочку и соскользнула с табурета. — Хорошо, что ты пришел. Звонил Биттнер. Он спрашивал, встретишься ли ты с ним сегодня.

— Нет, Марион, это никуда не годится, — возмутился я.

— Так позвони и скажи ему об этом сам, — пожала плечами она.

— Я имею в виду твой костюм. — Я оглядел ее с неодобрительным видом. — Может, тебе лучше устроиться официанткой в бар? Что это за набедренная повязка, ты издеваешься?

Марион улыбнулась:

— Это купил мне Роки. — Она сделала полный оборот вокруг своей оси. — И она мне идет, согласись.

— Ты хороша, но не у меня в галерее. — Я вложил в свой голос всю строгость, на какую только был способен. — В таком костюме ты будешь смущать наших клиентов и отвлекать их от картин своим вырезом и трусами.

— Не преувеличивай, — возразила Марион. — Во-первых, нижнего белья, к сожалению, не видно. А во-вторых, отсюда только что вышли два очень любезных итальянца, которых нисколько не смутил мой наряд. — Тут она немного оттянула юбку. — Напротив, мы с ними мило поговорили, они купили большую картину Жюльена и в понедельник собираются ее забрать. — Она протянула мне визитную карточку. — Итальянцы понимают толк в женской красоте!

— Марион! — Я взял визитку и погрозил ей пальцем. Эта девушка за словом в карман не лезла, однако дело знала. — И все же прошу тебя так не одеваться. Рассчитывай впредь не на изысканных итальянцев, а на простого французского обывателя. Не советую больше попадаться мне на глаза в таком виде!

Она усмехнулась, ее зеленые глаза засверкали.

— Ну, не пугай меня так, мой тигр, хотя… — Марион посмотрела на меня так, будто видела впервые. — Может, это и не такая плохая идея… — Она задумалась, кокетливо приложив палец к губам, но тут же решительно покачала головой: — Нет, боюсь, Роки не согласится.

— Ты меня поняла, — кивнул я, делая знак, что разговор окончен.

— Все ясно, шеф, — отозвалась Марион и подмигнула мне.

Она наклонилась поправить пряжку на правой туфле, и моим глазам открылись ее маленькие ягодицы. Признаюсь, в этот момент я еле сдержался, чтобы не отшлепать ее, как моя ассистентка того заслуживала.

Когда же Марион снова выпрямилась, я велел ей приступать к выполнению своих обязанностей, не закрывать галерею раньше двух часов и еще раз позвонить в типографию, которая печатала приглашения на выставку Солей — последнюю в этом сезоне перед большими летними каникулами. Что-что, а торговаться Марион умела.

— Хорошо, — кивнула она, сняла трубку и поднесла ее к моему носу. — Не забудь про Биттнера.

— Ах да!

Я застал Карла в гостинице — он из тех людей, для которых день начинается не раньше одиннадцати часов. Мы договорились вместе перекусить в ресторане «Ферма Сен-Симон». Нужно было за ним заехать. Только положив трубку, я вспомнил, что не расспросил Луизу Конти о даме, которая мной интересовалась.

Была ли это одна из моих клиенток, не заставшая меня в галерее, или кто-то еще? Может, та самая загадочная женщина, что ни как не хотела открыться? Тут я представил себе привидение.

Марион махнула мне рукой через стекло, когда я уже стоял на улице. Я помахал в ответ. Сейчас от нее веяло надежностью и уютом, несмотря на жвачку во рту и все наши разногласия. Потому что, вспоминая всех своих женщин, исключая самые мимолетные и случайные связи, я был уверен в одном: Марион не Принчипесса. Марион — это просто Марион. И за одно это я был ей благодарен.

В гостиницу «Дюк де Сен-Симон» я вошел, погруженный в раздумья. Во всяком случае, я не был готов к тому, что увидел. И застыл как громом пораженный.

Карл Биттнер стоял на коленях перед регистрационным столом, точнее, перед мадемуазель Конти, которая, держа в руке черные очки, давилась от смеха.

— Надеюсь, я не помешал?

Я хотел, чтобы это прозвучало как шутка, однако сам уловил в своем голосе нотки раздражения. Что бы это значило? Неужели я ревновал сварливую регистраторшу к Биттнеру?

Не вставая, Карл повернул ко мне голову и улыбнулся:

— Ничего страшного, мой друг, мы всего лишь ищем авторучку мадемуазель Конти.

Я хотел было присоединиться к поиску, как вдруг понял, что его проказливое «мы» относится только к нему самому и мадемуазель Конти. Она же, смеясь, шарила глазами по полу, не обращая на меня никакого внимания. Что-то витало в воздухе, не знаю, что именно, но на какое-то мимолетное мгновение я вдруг почувствовал себя ребенком.

Извинившись перед Луизой, Биттнер засунул руку под ящики антикварного письменного стола. А я усмехнулся, потому что в этот момент разгадал его намерения. Что ж, неплохо! Этот парень умел выставить напоказ свой шарм.

Однако Луиза Конти, похоже, ни о чем не подозревала. Она восторженно взвизгнула, а потом заметила:

— Ну… что я могу иметь против мужчины у моих ног?

— Может, мне зайти позже? — робко спросил я.

— А… вот она! — воскликнул Биттнер, ничего не слыша. Потом вытащил «Ваттерман» мадемуазель Конти и, поднявшись с пола с грацией пантеры, вернул драгоценную канцелярскую принадлежность владелице. — Вуаля!

— Спасибо, месье Шарль.

Месье Шарль? Я посмотрел на мадемуазель Конти. Она действительно покраснела или мне привиделось?

— Всегда к вашим услугам. — Биттнер отвесил изящный поклон.

Тут мне показалось, что галантная сцена несколько затянулась, и я прокашлялся, чтобы снова напомнить о себе.

— Ну что, идем?

Биттнер кивнул, но тут зазвонил его мобильный. Он достал телефон из кармана брюк, сказал «да» и прикрыл трубку рукой.

— Жан Люк, простите, что задерживаю.

С этими словами Биттнер вышел во внутренний двор.

Сквозь белое зарешеченное окно, достающее почти до пола, я видел, как он разговаривал, сильно жестикулируя и нервно расхаживая взад-вперед.

Я повернулся к мадемуазель Конти. Она уже успокоилась и теперь, устроившись в кожаном кресле, как ни в чем не бывало листала толстую регистрационную книгу.

— Мадемуазель Конти!

— Да, месье Шампольон!

Она поправила черные очки и посмотрела на меня со строгой вежливостью монахини, у которой слишком мало времени. Должен признать, это звучало совсем иначе, чем только что сказанное «месье Шарль».

— Меня здесь кто-то спрашивал… Женщина.

Мадемуазель Конти подняла брови:

— Совершенно верно. Некая дама интересовалась вами сегодня утром. Но она сказала, что это не срочно, и собиралась перезвонить еще раз. — Она снова опустила глаза, словно давая этим понять, что разговор окончен.

— И как ее звали? — спросил я, начиная раздражаться.

Мадемуазель пожала плечами:

— Я не запомнила, по правде говоря. Она ведь собиралась перезвонить вам в галерею, а у меня как раз дел было невпроворот. — Она о чем-то задумалась, держа во рту кончик авторучки. — Как будто американка. Джун… Джун… как ее…

— Ее звали Джун? Может, меня спрашивала Джун Миллер?!

Я перегнулся через стол, наклонившись к Луизе. Разумеется, это все меняло!

— Мадемуазель Конти, пожалуйста, вспомните! Одну мою знакомую американку зовут Джейн Хэстман, а другую Джун Миллер. Так кто меня спрашивал, Джун или Джейн?

— Хм… — Мадемуазель Конти наморщила лоб, а потом застенчиво улыбнулась. — Джун, Джейн — звучит почти одинаково, вы не согласны?

— Ни в коем случае! — закричал я. — Разве что для того, у кого память как решето!

Улыбка вмиг исчезла с ее лица. Мадемуазель Конти нервно пригладила блестящие темные волосы, как всегда собранные на затылке в узел, словно желая убедиться, что он на месте. Мне стало немного жаль ее, и я прикусил нижнюю губу. Мне не следовало говорить про решето. Я уже хотел извиниться, как вдруг мадемуазель встала, решительно опершись тонкими руками о стол.

— Что ж, месье, — обиженно ответила она, — боюсь, больше я ничем не смогу помочь вам в этом в деле. Я бы, конечно, записала ее имя, если бы знала, что оно имеет для вас такое большое значение. — На некоторое время она замолчала, а потом сухо продолжила: — Во всяком случае, эта дама ни на чем подобном не настаивала и даже ничего не просила вам передать. Иначе я сразу сообщила бы вам о ее звонке. Может, я повела себя неправильно…

— Прошу вас, мадемуазель Конти, я не хотел вас обидеть, — вздохнул я. — Вы все сделали верно, и вашей вины здесь нет. — В смущении я гладил столешницу, обтянутую темно-зеленой кожей, и думал, что о загадочной «печальной истории» вполне могла написать Джун. — Тем не менее… — продолжил я, обращаясь к Луизе, и сделал паузу.

— Тем не менее?.. — настороженно переспросила она.

Я решил склонить Луизу на свою сторону.

— Тем не менее для меня важно знать уже сейчас, кто мне звонил, Джун или Джейн. Не буду утомлять вас подробностями своей жизни, но это помогло бы мне прояснить один запутанный вопрос, из-за которого я мучаюсь и не сплю ночами. — Я беспомощно развел руками и замолчал в ожидании ее ответа.

Однако Луиза Конти медлила, будто не решаясь принять мою мирную инициативу. Наконец она спросила:

— И я знаю этих дам?

— Ну конечно! — воскликнул я с облегчением. — Джейн жила в «Дюке», во всяком случае, останавливалась один раз, когда вы уже здесь работали. Джейн Хэстман — высокая американка с огненно-рыжими волосами и громким голосом. Моя протеже, помните?

— Она еще постоянно повторяет: «amazing, amazing…»[20] — кивнула Луиза Конти.

— Ну да, примерно так, — усмехнулся я.

— А Джун? Она тоже ваша протеже?

— Ну… в общем, нет, — ответил я.

Тут я вспомнил красавицу Джун и вздохнул.

— Она хоть раз ночевала в этом отеле?

— Не ночевала, но в отеле была. Меньше года назад, утром, в марте. Тогда еще лил страшный дождь… Такая молодая, энергичная англичанка с каштановыми волосами… — Я прокашлялся. — Вы точно присутствовали, и не думаю, что забыли ее. Она еще закатила здесь сцену… Разбитая посуда, помните?

Мадемуазель Конти покраснела уже второй раз за это утро.

— Ах, та… — только и ответила она, и я понял, что мадемуазель Конти не забыла Джун.

Из всех моих любовниц Джун Миллер отличилась, пожалуй, наибольшей ревнивостью. Не скажу, что у нее совсем не было на это оснований: тогда я дружил еще с одной женщиной. Хотя к тому моменту Элен уже влюбилась без памяти в одного гениального архитектора, и мы расстались друзьями. Однако по-прежнему время от времени мы общались, что в конце концов довело Джун до истерики.

— Черт возьми! Кто тебе эта женщина? Почему она не желает оставить тебя в покое?! — кричала расстроенная Джун, швыряя мой мобильный.

Ее каштановые локоны в беспорядке падали на голые плечи, болотного цвета глаза сверкали. В образе Фурии она была неотразима, что удается лишь немногим женщинам. Я взял Джун за руку и потащил в постель.

— Иди сюда, моя прекрасная дикая кошка, — шептал я ей на ухо. — Забудь про Элен, мы с ней друзья, не больше. К тому же у нее проблемы с этим архитектором…

— И что? При чем здесь ты? Да пусть обсуждает их со своей подругой! — не унималась Джун. — That's not okay![21] — Она с вызовом скрестила на груди руки.

Вспоминая тот день, я снова и снова прихожу к выводу, что она была не так уж неправа, однако доверие Элен льстило моему мужскому самолюбию.

Джун ревниво следила за каждым моим шагом, и ее зоркости мог бы позавидовать Аргус. Однажды она обнаружила в моем бумажнике счет из «Ла саббиа роса» — небольшого магазина нижнего белья, отличающегося изысканным ассортиментом и расположенного на улице Жакоб, совсем рядом с одним из крупнейших французских издательств.

Через две недели после нашего знакомства с Джун, когда жизнь моя проходила между спальней и галереей, я заметил как-то раз на витрине «Ла саббиа роса» шелковую ночную сорочку, маленькую, изящную тряпочку без рукавов, украшенную нежными весенними цветами. Сначала я захотел купить ее для Джун и попросил принести размер «М». Но потом вспомнил, что у Элен скоро день рождения. Незадолго до того я звонил ей и застал в расстроенных чувствах. И вот в качестве утешения и подарка я решил наконец преподнести такую сорочку и ей. Я хотел отблагодарить Элен за то время, когда мы были вместе.

Парижским продавщицам нижнего белья ничто человеческое не чуждо. Поэтому, когда я попросил сотрудницу магазина принести меньший размер, она сначала поняла меня неправильно и уже собиралась повесить «эмку» на место.

— Разумеется, вы сможете обменять товар, если он не подойдет, — заметила немолодая уже дама, вынужденная снять товар с манекена на витрине.

— Ах, нет, мадам, мне нужны обе, «М» и «S»… для двух дам, — пояснил я с идиотским смущением, достойным героя Вуди Аллена.

Продавщица улыбнулась.

— Все в порядке, месье, это нормально, — успокоила она меня.

Мадам положила каждую сорочку в отдельный пакет из шелковой бумаги и сообразила радующую взор упаковку.

— Как это мило с твоей стороны! — прошептала Элен, принимая подарок, и у нее на глазах выступили слезы.

Джун издала радостный крик, поцеловала меня в щеку и тут же сорвала с себя платье, чтобы примерить сказочную обнову. Помню, как она танцевала от счастья. Всего лишь три дня потребовалось для превращения весенней феи в одержимую ревностью Фурию.

В общем, в отличие от продавщицы, Джун не показалось нормальным, что я купил две одинаковые сорочки разных размеров. А то, что большая из них предназначалась ее предшественнице, привело ее в дикую ярость, в приступе которой она влепила мне пощечину. Сегодня и я признаю ошибкой эту идею с двумя сорочками. Несмотря на то что Джун тогда простила меня — она успокаивалась так же быстро, как и распалялась, — моя оплошность заложила основу для грандиозного скандала, который разразился несколько месяцев спустя в гостинице «Дюк де Сен-Симон».

Это был один из самых неприятных моментов моей жизни, о котором я очень не люблю вспоминать.

Несмотря на абсолютную мою невиновность, Джун тогда меня бросила.

Со стороны все выглядело не в мою пользу. После деловой встречи я пригласил Джейн Хэстман в отель. У нее случилась неприятность: поссорилась со своим другом, в итоге он спешно отбыл на родину. (Тот самый двухметровый ковбой со Среднего Запада, который не умещался в «колыбели Белоснежки», помните?) Джун же тогда уехала на пару дней в Довиль со своей лондонской подругой. И вот я спросил Джейн, не хочет ли она чего-нибудь выпить? Сделал это просто потому, что мне было жаль ее. Она кивнула и ответила: «Double», имея в виду двойной виски. После нескольких «Doubles» мы поднялись в номер Джун. Джейн Хэстман не из тех женщин, которые хнычут, когда у них что-то идет не так. Тем не менее она попросила меня задержаться, и я остался. Но не более того.

Я прилег рядом с ней на кровать, взял за руку и стал уверять, что все будет хорошо. Она уснула, и я уже собирался идти домой, когда вдруг почувствовал сильную усталость. В общем, в ту ночь мы с Джейн спали рядом, как брат и сестра.

На следующее утро, еще не успев открыть глаза, я услышал голос Джун:

— Salaud![22] — кричала она. — С меня довольно!

Нет, это был не кошмарный сон. В ногах двуспальной кровати стояла моя возлюбленная. Она побелела от гнева, и ее зеленые глаза метали молнии в сторону недоумевающей Джейн.

— Не могу поверить! — бушевала она.

Я открыл было рот, но она не дала мне вставить ни слова.

— Избавь меня от объяснений. Все кончено.

Я вскочил с кровати. Мне было что сказать в свое оправдание, но Джун не желала меня слушать.

— Джун, милая… — пробормотал я, а потом произнес фразу, обычную для мужчины, оказавшегося в подобной ситуации: — Все не так, как ты думаешь…

На этот раз это была чистая правда.

Джун что-то прокричала в гневе и направилась к открытой нараспашку двери.

Я бежал за ней до самой регистрационной стойки, отчаянно повторяя:

— Между нами ничего не было! Джейн — моя старая знакомая, и у нее вчера случилась неприятность.

— Неприятность?.. — отозвалась Джун зловещим шепотом, а потом заорала на весь отель: — У Джейн неприятность?! Бедняжка Джейн! Она тоже из числа подружек, которых ты утешаешь ночными сорочками?! И какой же размер у нее, «L»?!

Она вихрем пронеслась мимо стола. Из-за него за всей это сценой с каменным лицом наблюдала мадемуазель Конти.

— Джун, прошу тебя, успокойся…

Я попытался схватить ее за руку, однако поскользнулся и упал на каменный пол. Наверное, со стороны я выглядел очень смешно. В тот момент я расплачивался за все свои грехи и преступления.

Тем временем Джун дошла до финального акта шекспировской трагедии.

— Отвали! — буквально выплюнула она, прежде чем выскочить под дождь.

И это было последнее, что я слышал от Джун Миллер.

Ошеломленный, я вскочил на ноги и бросил взгляд на мадемуазель Конти, ставшую невольной свидетельницей моего позора. Я почувствовал, что покраснел, и от этого мне стало еще хуже. Луиза Конти сидела передо мной в своем безупречном костюме и с аккуратной прической. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она оставалась невозмутимой, ее не касались любовные сцены. И это равнодушие спровоцировало меня.

— Ну, чего вы уставились? — набросился я на бедную регистраторшу и с удовольствием заметил, как она вздрогнула.

Потом я направился к выходу, где простоял несколько минут, беспомощно глядя на дождь.

Джун действительно ушла.

На обратном пути я заметил, что мадемуазель Конти покинула свой пост. Отель будто вымер. Казалось, весь мир затаил дыхание.

Потом я услышал шаги на лестнице и обернулся. Луиза Конти выносила из погреба тарелки, когда на нее налетела Джейн. Вижу и сейчас, будто в замедленной съемке, как обрушилась и разлетелась на тысячи осколков фарфоровая башня.

Тогда в «Дюке» — и только там! — можно было приобрести посуду «Эжени», изготовленную на Лиможской фарфоровой мануфактуре специально для этого отеля. Многие из постояльцев с радостью покупали дорогие тарелки с будуарной росписью в бардовых и золотисто-желтых тонах.

Я смотрел на черепки под ногами, как Гамлет на бедного Йорика. Быть или не быть? Так завершилась бесславная сцена моего падения.

— Нет! — закричала мадемуазель Конти, в ужасе уставившись на гору осколков. — Это была дорогая посуда, — вздохнула она.

Присев на корточки, она принялась собирать мусор в кучу, беспрерывно причитая: «О боже мой, какое несчастье! Какая беда!»

— Осторожно, — предупредил я ее, очнувшись и присаживаясь с ней рядом. — Не пораньтесь, они острые.

На мгновение наши взгляды встретились, но что мы могли сказать друг другу?

— Это моя вина, — смущенно повторял я, разглядывая покрытый затейливой росписью черепок.

Снова и снова я прокручивал в уме недавнюю сцену, видел перед собой возмущенное лицо Джун. Ее слова эхом отдавались у меня в ушах, и мне вдруг захотелось куда-нибудь спрятаться от самого себя. Вместо этого я встал и попытался улыбнуться, что, конечно же, получилось плохо.

— Да… сегодня явно не мой день, — пробормотал я.

Луиза Конти тоже встала. Несколько секунд она молча смотрела на меня, выражение ее глаз было скрыто за темными очками. Вероятно, в тот момент она проклинала идиота, нарушившего покой ее отеля. Потом пригладила руками темно-синюю юбку.

— Мне жаль, что так получилось, — сказала она.

В ее словах слышалась искренность, хотя, скорее всего, она просто сумела быстро справиться со своими эмоциями.

— Нет-нет, — запротестовал я, размахивая руками. — Это мне очень жаль. Я оплачу разбитую посуду, не волнуйтесь. Все будет в порядке.

Чуть заметная улыбка тронула губы мадемуазель Конти. Наконец-то я хоть что-то сделал правильно.

В тот ненастный мартовский день ревнивая красавица Джун ушла не только из отеля «Дюк де Сен-Симон», но и из моей жизни. Все попытки вернуть ее, поначалу уверенно настойчивые, а потом безнадежно жалкие, терпели неудачу.

Мисс Джун окружила себя ледяным молчанием.

Через некоторое время я узнал, что она в Лондоне.

С тех пор прошел год — срок, достаточный не только для того, чтобы залечить раны, но и увидеть прошлое в совершенно другом свете. Все забывается, остается тоска по красоте, которая ушла навсегда. Так ли безвозвратно она потеряна? Быть может, Джун вернулась на то место, где так внезапно окончилась наша история? Что, если это она посылала загадочные письма, простив мне преступление, которого я не совершал? Что, если она снизошла наконец до понимания? Во всяком случае Принчипесса признавала и свою вину.

Я разглядывал обтянутую зеленой кожей столешницу и мечтательно улыбался. В следующем письме я решил задать Принчипессе пару интересующих меня вопросов.

— Эй, Жан Люк! Мы идем или вы планируете провести этот день у регистрационного стола в компании милой дамы?

Биттнер положил мне на плечо руку, возвращая к действительности. Бесконечные переговоры по телефону завершились, и к нему вернулось прежнее очарование.

— У милой дамы, к сожалению, совсем нет времени, — кокетливо ответила мадемуазель Конти.

Биттнер усмехнулся, пристально глядя на нее карими глазами.

— Жаль, жаль, значит, в другой раз?

— Все может быть.

— Ловлю на слове.

Что за мелодрама, боже мой!

Я закатил глаза и вымученно улыбнулся. Итак, на мою долю выпала роль «третьего лишнего». Сомнительное удовольствие! Сказать, что я чувствовал свою полную ненужность, было бы преуменьшением и упрощением. В тот момент мне хотелось просто вычеркнуть эту неблагодарную роль из всех сценариев и рукописей.

— Думаю, нам пора, ресторан закроется.

Я сам почувствовал, как грубо это прозвучало, однако мои слова возымели желаемый эффект. Биттнер проказливо подмигнул: «До вечера» — и повернулся к выходу, а я наконец получил возможность продолжить допрос мадемуазель Конти:

— Ну, так Джейн или Джун?

Она беспомощно пожала плечами:

— Я правда не могу сказать. Разговор получился совсем короткий. Но я уверена, что это был кто-то из них, либо Джейн, либо Джун.

Джун или Джейн в любом случае. Пятьдесят на пятьдесят, что Принчипесса у меня на крючке. Рыбка чувствует себя в полной безопасности, однако скоро я вытащу ее на сушу из морских глубин.

8

Вечером я допоздна гулял с Сезанном.

Мы бродили по песчаным дорожкам парка Тюильри под высокими деревьями, и я сам не заметил, как постепенно успокоился. Стемнело. Я вдыхал запах цветущих каштанов и любовался радостно семенившей впереди собакой. На мгновение я почувствовал себя персонажем картины какого-нибудь пейзажиста, такая тишина стояла кругом.

Внезапно Сезанн развернулся и, не в силах сдержать чувств, прыгнул на меня. Я благодарно рассмеялся. Мне нравится в собаках, что они умеют прощать и никогда не держат зла. В отличие от кошек и женщин.

С четверга я погрузился в свои дела и весь день провел в бегах. Только около шести вечера я позвонил в дверь соседской квартиры и сразу услышал радостный лай. Завидев меня, Сезанн был счастлив почти так же, как и мадам Вернье. Та заботливо осведомилась о моем самочувствии и поинтересовалась, что может для меня сделать. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она имеет в виду, после чего, потрогав свою шишку, я махнул рукой с великодушием супергероя.

В свете всего произошедшего с тех пор, как мадам Вернье столь неосторожно опустила мне на голову резиновую гантель, эта травма казалась мне не более чем незначительной неприятностью.

В кафе «Марли», расположенном рядом с Лувром, уже загорались огни, однако снаружи, на террасе, обращенной к парку, еще сидели посетители. Легкий ветерок трепал красное полотнище, висевшее вдоль стены из похожего на песчаник камня. На нем изогнутыми в виде китайских иероглифов буквами было написано название заведения.

Раньше я часто захаживал сюда. Особенно по вечерам, когда темнело и от освещенных скульптур во внутреннем дворе Лувра веяло каким-то волшебством.

Но магии нужна тишина, иначе она теряет силу. А в «Марли» обычно слишком громкая музыка и гости разговаривают на повышенных тонах. Ко всему прочему настораживало меню — странная мешанина из французской, итальянской, тайской и американской кухни. Возглавлял ее гамбургер, который я предпочел бы купить в одной из известных ресторанных сетей и по куда более демократичной цене, даже если там он изготовлен по традиционному рецепту, а не собран из химических элементов по технологии «молекулярной кухни». Что это, последствие глобализации? Или проверенный способ втереться в доверие к туристам со всего мира?

Но, как бы то ни было, Лувр есть Лувр. И здание кафе смотрится просто восхитительно. Редкий появившийся здесь прохожий не почувствует соблазна войти и занять столик.

Я взял Сезанна на поводок. Такси, направляющиеся на другой берег Сены, прыгали по булыжникам мимо Лувра, чтобы потом через освещенную арку выехать на мост Пон-дю-Каруссель. Я тоже выбрал этот путь. Сегодня я собирался лечь рано. Однако перед сном мне не терпелось заглянуть в почту и проверить, нет ли там привета от занятой Принчипессы.

С той самой минуты, как я взял на подозрение Джун, на душе у меня стало на удивление спокойно. Во всяком случае, никаких ночных акций больше не ожидалось, что само по себе было хорошим знаком.

После роскошного обеда с Биттнером, который, во-первых, собирался выпустить календарь с фотографиями работ Жюльена и, во-вторых, все уши прожужжал своей «малышкой с ресепшена», я поехал на метро до Марсова поля, чтобы заскочить к Солей Шабон. К моему удивлению, она отворила дверь с первого раза и встретила меня во всем своем блеске: в длинном красном халате до пят и с лучистой улыбкой на лице. Мы прошли на крохотную кухню, где Солей исполненными грации движениями приготовила нам чай, попутно объясняя, что кризис миновал и теперь она, как и раньше, встает с постели рано утром и сразу же принимается за работу.

— Бедняжка! — пожалела она меня. — Я тебя чуть с ума не свела. Но я действительно думала, что больше не могу.

Она разлила чай по чашкам и села на огромный серый диван, где уже устроилась Луковка.

— Моя сладкая Луковка, — повторяла Солей, гладя кошку тонкими смуглыми пальцами. Луковка мурлыкала. — Очень рада тебя видеть, — продолжала она, будто по-прежнему обращаясь к кошке. — Ты так хорошо меня поддерживаешь!

— Ты меня тоже, — ответил я. — На то мы и друзья.

Через несколько минут мы сидели на диване втроем: я, Солей и Луковка, и я спрашивал себя, чем любовь, собственно говоря, отличается от дружбы и какое значение имеет здесь секс?

— Значит, ты теперь в порядке? — спросил я Солей, не желая углубляться в подробности ее личной жизни.

Солей повернула ко мне лицо.

— Да, — ответила она и несколько раз кивнула. — Я в полном, полном порядке. — Она спрыгнула с дивана и улыбнулась. — Пойдем, я тебе кое-что покажу!

Она повела меня в ателье, мимо неубранной постели, возле которой я вчера стоял, как сомнамбула, и остановилась перед мольбертом:

— Ну, что скажешь?

Я затаил дыхание. Передо мной был потрет светлокожей женщины в бордовом платье. Она стояла в профиль на фоне темно-красного занавеса и внимательно смотрела на стену, увешанную множеством записок. В левой руке женщина держала бокал вина, который подносила к губам, пока еще сомкнутым. Правой рукой, обращенной к зрителю, женщина поправляла собранные на затылке волосы — локоны в стиле прерафаэлитов. В этом движении чувствовалось что-то детское, неуверенное. В остальном ее облик был исполнен решимости, как будто она собиралась сделать что-то важное или только что сделала. Великолепная картина!

— Солей, ты чудо! — воскликнул я. — Кто она?

— Женщина, которая чего-то хочет, но не знает, как это получить, — ответила Солей. — Как я.

Я кивнул. Мне вдруг вспомнилась Принчипесса, Джун и не только. Дама на картине как будто хотела мне что-то сказать. Но что?

Когда через полчаса Солей провожала меня к выходу, уверяя, что она рада предстоящей выставке и творческая сила к ней вернулась, я заметил на комоде предмет, который поначалу принял за высохший круассан. Я взял его, пошутив что-то насчет голодных художников, которым не на что купить хлеба, но тут заметил, что это был вылепленный из теста человечек, и из его туловища торчала игла.

— Что за черт? — удивился я.

— Хлебный человечек, — загадочно улыбнулась Солей.

— Хлебный человечек? — рассмеялся я.

— Да, вуду.

Сейчас в своем красном халате Солей напоминала мне африканскую жрицу.

Она осторожно взяла у меня фигурку и снова положила ее на комод.

— Ты знаешь, что мне было тяжело, очень тяжело… И вот я вспомнила заклинание с Хлебным человечком. Не смейся! Ты видишь? Я проткнула ему сердце иглой, чтобы влюбить в себя.

— Господи, Солей, да ты просто маленькая ведьма, я боюсь тебя! — засмеялся я. — Может, тебе стоит подыскать мужчину, который полюбит тебя без заклинаний? Оно же не сработает, тем более здесь, в Париже!

Ее темные глаза засверкали.

— Думаю, оно уже подействовало, — серьезно ответила Солей, наматывая на палец прядь черных волос.

Боже, до чего странной она иногда бывала!

— А, ну тогда все в порядке. Жду приглашения на свадьбу.

Я открыл дверь, качая головой. Хлебный человечек! Поверить, что проткнутый иголкой багет может воздействовать на человеческое сердце! До чего наивны бывают влюбленные!

Разумеется, у каждого свои ритуалы. Один посылает запросы в космос, другой выбирает приворотное зелье. Я скорее отношусь к скептикам.

И все-таки, возвращаясь домой в переполненном метро, я радовался тому, что это не я лежу у Солей на комоде с пронзенным сердцем. Кто знает, куда прекрасная жрица вуду захочет воткнуть свою иголку в следующий раз, если ее избранник воспротивится?

Так думал я о любви и слегка помешанной Солей, наивный, довольный и ничего не подозревающий о том, какими серебряными сетями уже оплела мое сердце коварная Цирцея.

От Принчипессы ничего не было.

Собственно, другого я и не ожидал, тем не менее слегка разочаровался. Кроме того, автоответчик передал мне приглашение Аристида на ужин в «теплой компании друзей». Меня не удивило, что он просил взять с собой Жюльена и Солей, если они того пожелают. Встречи по четвергам у Аристида обычно не затягивались и проходили в непринужденной обстановке. Компания собиралась самая пестрая. Когда прибывал очередной гость, ему просто давали нож, стакан вина и сажали за большой стол на кухне, где разгорались бурные дискуссии. Предметом шуток могло стать что угодно: от спаржи, картофеля или другого поданного на ужин продукта до «месье Блинг-блинга», как прозвали здесь Николя Саркози за его пристрастие к дорогим аксессуарам.

Вместе готовили, вместе ели. Аристид одну за другой выдавал рецензии на только что вышедшие книги и по ходу дела соображал свой знаменитый яблочный торт. Он тушил на сковородке резаные яблоки со сливочным маслом и сахаром, потом заворачивал готовую начинку в тесто и выпекал в духовке. Под конец такого вечера у гостей возникало приятное чувство, что они не только набили желудки, но и обогатились духовно.

Я намазал кусок багета паштетом фуа-гра, который нашел в холодильнике, и налил себе красного вина. Жизнь постепенно налаживалась.

Усаживаясь за ноутбук, я подумал о том, каково было бы сейчас возобновить отношения с Джун. Прекрасная идея! Я уже представлял себе горящие глаза дикой кошки и слышал ее голос: «Кто эта Солей? И что ты делал у нее в спальне? Я чувствую, у тебя с ней что-то есть…»

Я улыбнулся. В любовных отношениях ревность — вроде соли, и ее не должно быть слишком много. Однако, прежде чем предаваться фантазиям насчет возобновления старого знакомства, мне следовало убедиться, что Принчипесса — это Джун, решившая вернуться в мою жизнь и избравшая для этого столь необычный способ. Некоторое время я размышлял над тем, что ей написать, а потом выбрал тему, игравшую роль кодового слова.

Тема: Ла саббиа роса

Кончается день, полный самых неожиданных событий и воспоминаний, и Дюк снова возвращается к Вам, чтобы пожелать доброй ночи. Вашу маленькую загадку я так и не разгадал, однако нашел довольно неожиданный путь ее решения. Боюсь, теперь Вам не остается ничего другого, как раскрыть карты, потому что я напал на верный след.

Вы пишете, что хотели бы задать мне много вопросов. Я, со своей стороны, имею к Вам всего лишь три, однако уверен, что на каждый из них Вы должны ответить словом «да».

Итак:

Не ошибусь ли я, если замечу, что «печальная история», о которой Вы как-то упомянули, произошла в одном старомодном парижском отеле?

Не обманывает ли меня память, подсказывая, что в тот день Вы, несмотря на свое северное происхождение, проявили поистине южный темперамент, выразившийся в диком приступе ревности? (Здесь я вспоминаю, как прекрасны Вы в гневе, каким бы несправедливым он ни был.)

Хранится ли еще у Вас в комоде ночная сорочка из магазина «Ла саббиа роса»? Эта вещь связана для меня с одной досадной ошибкой, за которую я сейчас прошу у Вас прощения.

Другими словами: завтра воскресенье, и у меня выходной. А потому, если ты Джун, то доставишь мне ужасную радость, согласившись отобедать со мной в своем любимом ресторане «Маленькая стойка». Думаю, нам есть о чем поговорить.

Прошу тебя, скажи: «Да!»

Твой Жан Люк.

Внезапно я перешел с ней на «ты», испортил игру «Принчипесса — Дюк» и оставил восемнадцатый век ради двадцать первого. Теперь мое нетерпение было больше, чем простое любопытство.

Несколько минут я не спускал глаз с экрана, наивно полагая, что Принчипесса отреагирует немедленно. Естественно, я ничего не дождался. Ей требовалось время.

Поэтому я выключил компьютер. Сезанн в ответ на мое пожелание спокойной ночи пару раз лениво махнул хвостом, и я отправился в постель.

Мне снилась Джун. Она сидела в своем любимом ресторане «Маленькая стойка» на фоне светло-зеленой колонны в стиле модерн и за что-то поднимала бокал.

Однако через два часа я снова включил лампу на журнальном столике. О полноценном ночном отдыхе не могло быть и речи.

Не то чтобы меня что-то беспокоило или мешало спать. Просто за последние несколько дней привычный жизненный ритм нарушился. Я сделал сто пятьдесят три оборота вокруг своей оси в попытке найти удобное для сна положение. Пробуя метод самовнушения, я мирно посапывал в подушку и широко зевал. Даже проговорил слово «Чехословакия» задом наперед, как советовал делать в таких случаях герой старого фильма «Восьмая жена Синей бороды» в одной очень смешной сцене, но ничего не помогало.

Конечно, бессонные ночи бывали у меня и раньше. В лучшем случае мешали спать женщины. Однако скоро я наверстывал упущенное и просыпался полным новой энергии. Но бодрствовать в постели до утра одному — такого не пожелает себе ни один мужчина.

Я смертельно устал, но мозг продолжал работать. Какой-то гиперактивный нейромедиатор, передавая импульс от синапса к синапсу, будил в моем воображении все новые образы.

Это были женщины. Те, которых я знал и с которыми хотел бы завести знакомство. Они всплывали из темноты одна за другой и кружили у меня под носом. Даже Солей со своим Хлебным человечком.

Я встал. Раз уж все равно сон не идет, загляну в компьютер. Может, пришел ответ от Принчипессы. Но ящик оказался пуст. В начале второго ночи все нормальные люди спят.

Выглянул в коридор. Сезанн лежал в своей корзине, урча и вздрагивая задними лапами. Быть может, он гонял во сне кошку. Я пошел на кухню, налил стакан красного вина и сделал себе еще один бутерброд с фуа-гра. Еда успокаивает.

Кое-кто из моих друзей советует перекусить, когда не можешь заснуть. Аристид, например, встает каждую ночь, чтобы отрезать себе кусок козьего сыра, запас которого на этот случай всегда имеется у него в холодильнике. Я решил, что паштет фуа-гра ничуть не хуже. Дожевав багет и сделав последний глоток, я вернулся в постель. Наконец-то смогу уснуть спокойно!

Но через пять минут я снова поднялся. На этот раз причиной стал мой мочевой пузырь, угрожавший лопнуть. Для проблем с простатой я еще недостаточно стар. Однако бледного мужчину с пепельно-русыми волосами, который смотрел на меня из зеркала, никак нельзя было назвать молодым.

Итак, я снова вернулся в спальню. Все когда-нибудь закончится: и моя жизнь, и я сам, но и эта проклятая ночь тоже.

Я упал на кровать и решил попробовать новую тактику. Ну хорошо, пусть я так и не засну. Можно просто полежать с закрытыми глазами. Я слышал, что этот отдых не хуже. «Только не нервничать. Спокойствие, Жан Люк. Расслабься».

Расслабься, расслабься, расслабься… Я глубоко дышал животом.

В конце концов я погрузился в сон.

Я видел, как Солей в красном халате опустилась на колени перед моей кроватью. В руке она держала огромную иголку, которую собиралась вонзить мне в грудь.

— Никуда ты от меня не денешься, мой Хлебный человечек, — повторяла она.

Растрепанные черные кудри придавали ей сходство с горгоной Медузой.

Я выл, как граф Дракула в финальной сцене:

— Солей, только не это! Что ты делаешь?!

— Ну что, понял, кто такая Принчипесса? — шептала Солей, растягивая кроваво-красные губы в широкой улыбке. — Теперь-то я знаю, как заполучить тебя…

Она клацала крупными белыми зубами в каком-нибудь сантиметре от моей шеи, навалившись на меня всем своим телом, которое казалось тяжелым, как свинцовая глыба.

— Нет, Солей, нет!

Меня охватил ужас.

С нечеловеческим усилием я оттолкнул ее и сел, ощупывая грудь. Сердце билось как сумасшедшее, однако иголки не было. Слава богу!

Все еще не в себе, я шарил по столу в поисках выключателя лампы. Приснится же такое! Я поклялся никогда больше не есть жирного паштета среди ночи, что бы там ни говорил Аристид.

Было шесть утра. За окном щебетала какая-то птичка. Решив, что это жаворонок, а не соловей, я пошел в гостиную и сел за письменный стол. Затаив дыхание, словно отпирал дверь в сокровищницу, я включил ноутбук. Три новых письма. Одно — от Принчипессы.

Полный радостных предчувствий, я открыл его. Однако уже слово, написанное в поле «Тема», ошеломило меня. Я понял, что ничего хорошего оно не предвещает. В том смысле, что загадку Принчипессы я не разгадал. При этом до меня дошло, что корреспондентка допустила в письме ошибку, которая в дальнейшем может навести меня на верный след.

В теме стояло: «Гном».

Итак, в первый момент я почувствовал разочарование. Впоследствии я осознал, что и в хороших детективах сыщику приходится много плутать, прежде чем он выйдет на преступника. Но ведь я подошел к цели так близко! А теперь нужно все начинать сначала…

Итак, Джун придется вычеркнуть из списка подозреваемых. Уже после первого предложения это стало ясно как божий день.

Дорогой Дюк!

Рада, что Вы предприняли попытку разгадать тайну Принчипессы, однако, боюсь, она неудачна. И теперь я вынуждена не без удовольствия повторить Вам то, что некогда кричал гном королевской дочке: «Нет, нет, нет, меня зовут не так!»

Очень может быть, что я немного ревнива, — мужчины вроде Вас дают к этому повод, согласитесь, — и не исключено, что у меня есть симпатичное нижнее белье, купленное в магазине «Ла саббиа роса». Но Вы, дорогой шевалье, мне его не дарили. И никогда не видели на мне ночной сорочки, которая больше открывает, чем скрывает. К Вашему прискорбию, разумеется. Однако на этом мое сходство с упомянутой Вами особой заканчивается. Я не Джун. Поэтому пока будем держаться Принчипессы, ладно?

Я хорошо знаю маленькую, уютную «Стойку», хотя это и не мой любимый ресторан. Но на Вашу настойчивую просьбу — а она очень мне польстила, несмотря на то что адресовалась не мне, а той даме, за которую Вы меня ошибочно приняли, — я все же вынуждена ответить словом «нет».

Предложение отобедать вместе кажется преждевременным. И даже если бы оно не казалось таковым, я не могла бы его принять, поскольку завтра провожаю любимую подругу на поезд. Она отправляется в Ниццу. Накануне отъезда мы перекусим в «Голубом экспрессе», согласно доброй традиции.

Теперь о том, что касается нашего с Вами физического здоровья.

Я сегодня прекрасно выспалась, встала рано и только что — в чем Вы без труда можете убедиться — обнаружила в ящике Ваше письмо.

Засим желаю приятного воскресенья.

Ваша Принчипесса.

P.S. Надеюсь, Вы не слишком разочарованы тем, что я не Джун? Мне очень нравится наша переписка, и я хочу одного: чтобы она продолжалась и продолжалась.

Я еще раз перечитал постскриптум.

Был ли я разочарован? Разумеется. Однако, прислушиваясь к своим чувствам, я приходил к выводу, что удручен скорее тем, что допустил промах. Признаюсь, мне очень понравилось бы видеть Принчипессу поверженной, заставить ее капитулировать перед моей догадливостью. Меня злил ее тон, было не по себе оттого, что эта девушка обращается со мной так высокомерно. Почему бы ей не признаться во всем, в конце концов? Чего она хочет? Теперь и у меня возникло желание немного помучить ее, уцепившись за ее последний вопрос.

Тем не менее ее постскриптум меня тронул. В нем слышалась неуверенность, почти страх. Ведь она не написала просто: «Надеюсь, Вы не слишком разочарованы тем, что я не Джун». Или: «Надеюсь, Вы в состоянии пережить это разочарование». Ее вопрос прозвучал откровенно. И в нем не было той пренебрежительной иронии, которой принизаны все ее письма.

«…и я хочу одного: чтобы она продолжалась и продолжалась».

Такое признание невозможно оставить без ответа.

Я приготовился писать.

Тема: Разочарован

Разумеется, я разочарован.

Я ужасно разочарован тем, что вот уже второй раз Вы отвергаете мое приглашение в ресторан.

А когда я думаю о Вашем нижнем белье, то просто теряю над собой контроль. Более того, я с ума схожу от ревности при мысли о мужчине, который подарил Вам эту, с позволения сказать, одежду и видел Вас в ней.

В отличие от Вас, я провел бессонную ночь, и в этом есть и Ваша вина, милая дама.

В качестве вознаграждения за причиненные страдания я прошу Вас немедленно открыть мне название Вашего любимого ресторана, потому что в недалеком будущем мы с Вами туда отправимся, вот увидите.

Как бы Вы ни хотели продолжения нашей переписки, вечно она длиться не может. Я же, со своей стороны, желал бы, чтобы наши отношения стали чем-то большим, чем письма и намеки, загадки, красивые слова и фантазии. Много-много большим.

Засим мне не остается ничего другого, как мысленно проводить Вас на рандеву с подругой, пожелать приятного аппетита и ждать от Вас следующей весточки.

(Вы видите, я приучаю себя к терпению, даже если это мне дается нелегко.)

Берегите себя,

Ваш Дюк.

P.S. Вам не следует понапрасну беспокоиться о Джун. Вспомните гнома и королевскую дочь. Или Вы забыли конец этой сказки? Я надеюсь, Вы не лопнете от гнева, когда я разгадаю Ваше имя. Обещайте мне это!

Я отправлял ответ в приподнятом настроении: пока я его писал, у меня созрел план. Я решил понаблюдать за встречей Принчипессы с подругой не мысленно, а наяву. Сейчас отправлюсь на Лионский вокзал и буду ждать ее в «Голубом экспрессе». И если я, как она утверждает, немного знаком с ней, я узнаю ее. Другими словами, если в ресторане появится женщина, которую я видел раньше, в сопровождении другой, то я выясню, кто такая Принчипесса.

Гениально! Я даже захлопал в ладоши от радости. Любой инкогнито рано или поздно выдаст себя, надо лишь иметь терпение и не ослаблять внимания.

Когда мы с Сезанном уже бежали по бульвару Сен-Жермен в направлении метро, зазвонил мобильник. Приняв вызов, я услышал на заднем плане детское пение, а затем голос Бруно:

— Ну, как дела?

— Прекрасно, — ответил я. — Удалось немного поспать. Впервые за несколько ночей.

— Отлично, — порадовался за меня Бруно. — Ну а что с той загадочной незнакомкой?

— Ты не поверишь, что сейчас я как раз на пути в ресторан «Голубой экспресс».

— «Голубой экспресс»? Это заведение для туристов? Что ты там забыл?

— Хочу увидеть там загадочную незнакомку.

— Мои поздравления, друг, — присвистнул Бруно. — Быстро. Ну и кто она?

Я оттащил Сезанна от рекламного столба, на который он собирался помочиться.

— Ну… в общем, пока не знаю.

— О… — протянул Бруно. Он, казалось, немного смутился, но быстро взял себя в руки. — Так это… свидание вслепую?

— Не совсем. Я решил поиграть в Эркюля Пуаро.

Вкратце рассказывая Бруно о том, что произошло со дня нашей встречи в «Ла Палетт», я понял, что это были очень насыщенные событиями дни. Приключение возле мусорного бака и знакомство с гантелью мадам Вернье, ночная поездка к Солей и загадочная дама, которая спрашивала меня в отеле «Дюк де Сен-Симон», подозрения в отношении Джун и переписка с Принчипессой, Хлебный человечек и мой сон и, наконец, грандиозная идея встретить незнакомку на вокзале.

— Радуйся, что это не Джун, — сухо заметил Бруно. — Ничем хорошим это не кончилось бы. Только представь себе, скольких скандалов ты избежал.

— Да ладно, — возразил я. — Она уже успокоилась.

— Она как вулкан, — ответил Бруно. — Всегда готова взорваться.

— Бруно, — усмехнулся я, — Джун не такая страшная. Я захожу в метро. Созвонимся позже.

Я хотел завершить разговор, как вдруг Бруно опять что-то закричал в трубку.

— Что? — переспросил я уже на эскалаторе.

— Ставлю бутылку шампанского, что это та самая художница! — повторил он.

— Кто? Солей? Ни в коем случае! Она влюблена в какого-то придурка, который ее не стоит.

— А что, если этот придурок — ты?

— Что ты такое болтаешь? Солей для меня как сестра, — нетерпеливо объяснил я. — Кроме того, это не ее стиль. Солей не будет писать в такой старомодной манере! Она лепит хлебных человечков и занимается магией вуду.

— Ты зашел в ее спальню среди ночи, и на ней ничего не было. Однако она нисколько не смутилась, а на следующий день кризис прошел, и она сообщила тебе, что магия подействовала, — напомнил Бруно.

— Тебе опять мерещатся призраки, — подытожил я.

— Значит, пари? — Бруно не хотел сдаваться.

— Ну хорошо, если тебе так не терпится угостить меня шампанским.

Бруно засмеялся. Я тоже.

— Вот увидишь, — пообещал он.

9

Лионский вокзал — единственный в Париже, где на платформах растут настоящие пальмы. Они покрыты пылью и не очень высоки — сказывается недостаток солнца. Тем не менее они робкие предвестники юга. Потому что с Лионского вокзала поезда отправляются в южном направлении, к Средиземному морю. Кроме того, на первом этаже здания расположен прекраснейший в мире вокзальный ресторан — «Голубой экспресс».

Он назван в честь легендарного «Голубого экспресса», курсировавшего вплоть до шестидесятых годов двадцатого века между Парижем и Французской Ривьерой. Его огромные залы высотой двенадцать метров покрыты роскошными живописными картинами, отражающими разные этапы этого маршрута. Золоченые люстры, орнаменты, статуи и круглые арочные окна — все здесь пронизано духом той великой эпохи, когда мир казался бесконечным, а туристы назывались путешественниками и не спеша двигались к цели, любуясь сменяющими друг друга ландшафтами. Преодоление пространства требовало времени. Нынешняя победа над тем и другим мнима. Можно смотаться на выходные из одной столицы мира в другую, но тело и душа не сразу привыкают к внешним переменам.

Я заходил сюда нечасто. Разве с каким-нибудь с гостем, жаждавшим побывать в знаменитом «Голубом экспрессе». Тогда я приводил его и угощал своим любимым «Шатобриан с соусом беарнез» — блюдом, которое едва ли можно найти в парижских ресторанах эпохи постмодерна. Тем более что здесь его на удивление хорошо готовят.

Каждый раз, вступая под эти своды, я снова и снова поражался красоте и изяществу здешних интерьеров. Я любовался фресками с изображениями египетских пирамид, старого марсельского порта, римского театра в Араузионе или Монблана и с сожалением думал о времени роскошных вояжей, ни в какое сравнение не идущих с нашими отпускными турами.

Tempi passati![23] Большие круглые часы на задней стене показывали четверть двенадцатого. Я вошел в зал, оглушенный царившим в нем шумом.

Большая группа туристов расположилась в темно-коричневых кожаных креслах за накрытыми белыми скатертями столиками и поглощала блюда из обеденного меню. Это были добродушные, упитанные голландцы. Шумные и отчаянно размахивающие вилками, они являли собой контраст благородному спокойствию зала. Щелкали фотокамеры, кто-то опрокинул бокал вина, пьяные разговоры сопровождались громовым хохотом.

Как зачарованный глазел я на жующую, жестикулирующую, галдящую публику. Она казалась мне одной гигантской молекулой, атомы которой колебались вокруг фиксированных точек. В одежде преобладал общепризнанный туристский стиль: футболки без рукавов, шорты и спортивная обувь из гортекса на толстой подошве. В поездке нужно развлекаться, элегантность путешественнику ни к чему.

Сезанн повизгивал от радостного возбуждения. Он высунул язык, и я подтянул поводок, прежде чем он успел добраться до ноги какого-то голландца. Мой пес любит лизать человеческое тело.

Я шел из одного зала в другой по красной ковровой дорожке, протянувшейся через весь ресторан. Оглядывал столики справа и слева, высматривая в публике знакомое лицо. По-видимому, я пришел слишком рано. Ни один уважающий себя француз не обедает в двенадцать часов дня.

В дальней части ресторана шум поутих. Здесь еще оставались незанятые столики. Я повернул обратно и дошел до бара, прилегавшего к главному залу. Там я занял место и попросил мартини для себя и миску с водой для Сезанна. Я ждал появления Принчипессы.

За соседним столиком завтракали двое мужчин. Нервно глотнув из бокала, я почувствовал легкий голод, хотя по утрам мне обычно хватало чашки кофе.

Я пытался представить себе встречу с Принчипессой и продумывал, что ей скажу. Это оказалось сложно, поскольку я понятия не имел, как она выглядит.

Потом в голову вновь пришли слова Бруно. Я вспомнил, каким многозначительным взглядом провожала меня Солей и ее слова о том, что заклинание подействовало. Я прикусил нижнюю губу. Мысленно я снова и снова возвращался к сцене, которую наблюдал ночью в ее спальне, и мне становилось немного не по себе.

Разве Принчипесса не писала, что думала обо мне как-то ночью и видела стоящим у ее постели? Я откинулся на спинку кожаного кресла и уставился в пустоту. Что, если Бруно прав и сейчас передо мной предстанет Солей? Возможно ли такое? Я чувствовал, что теряю способность здраво соображать. Но кто бы она ни была: мадам Вернье или кассирша из продуктового отдела магазина «Моноприкс», даже если она и не бог весть что, — любой вариант был бы для меня сейчас предпочтительнее неопределенности. В конце концов, у каждой женщины свой шарм.

Я встал, кивнул Сезанну и, выложив на стол мелочь, снова отправился бродить по залам. Голландцы уже ушли. Теперь лишь несколько столиков оставались занятыми. Приглушенный шум в зале действовал скорее успокаивающе.

У входной двери, возле пульта с открытой регистрационной книгой, целое семейство ожидало указаний администратора.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

На меня вопросительно глядел официант, балансируя подносом в одной руке. На подносе стоял графин и два стакана.

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, я ищу даму, с которой мы договорились встретиться.

Потом отошел на несколько шагов, однако усердный служитель не отставал:

— Месье, вы зарезервировали столик?

Я снова покачал головой, всем своим видом выражая просьбу оставить меня в покое.

— Месье, вы не желаете сдать плащ в гардероб?

Я резко остановился, так что он налетел на меня. Графин потерял равновесие, и я почувствовал, что у меня намокла спина.

— О боже, месье, простите!

Мгновенно в руке официанта вместо подноса появилась салфетка, которой он принялся вытирать мой плащ.

— Слава богу, это всего лишь вода. Боже мой, боже мой… Как вы, месье? Может, вам будет лучше все-таки снять плащ?

Я повернулся, остановив на нем полный ненависти взгляд. Еще одно слово — и я свернул бы ему шею.

— Плащ останется при мне, — зарычал я, решительно вцепившись в рукав своего тренчкота. — Прошу простить, но у меня здесь дело!

Я сделал еще несколько шагов. Быстро оглянувшись, я с облегчением заметил, что официант наконец оставил меня в покое. Но теперь он смотрел на меня подозрительно. Быть может, он считал меня частным детективом, который выслеживает в ресторане чью-то неверную жену. По крайней мере, я от него оторвался.

На часах было пять минут второго. Где же эта чертова Принчипесса?

Снова и снова высматривал я в зале знакомое женское лицо. И вдруг застыл как вкопанный, не веря своим глазам.

За одним из столиков под часами сидели две женщины. Одна была почти девочка, в джинсах и с темно-русыми волосами, собранными на затылке в хвост, забавно болтающийся из стороны в сторону сейчас, когда она листала меню. В ушах второй, рослой, с огненно-рыжими кудрями, блестели креольские серьги.

Завидев меня, Джейн Хэстман приветливо помахала рукой.

Я редко молился. Разве в крайнем случае, когда грозила большая опасность, я обращался к Богу, который якобы может ее отвести, если его хорошенько об этом попросить.

И вот сейчас, при виде улыбающейся Джейн Хэстман, я снова вспомнил об Отце Небесном.

«Прошу Тебя, Господи, пусть это будет не Джейн, — мысленно сказал я. — Сделай так, чтобы эти письма написала не Джейн. Ведь это невозможно! Этого просто не может быть, потому что, если это так, тогда…»

Что «тогда»? Тогда рухнет прекрасный замок, воздвигнутый моей фантазией для Принчипессы, моей обольстительной Цирцеи, моей особенной женщины, самой остроумной и эротичной, к тому же влюбленной в меня по уши.

Тем не менее это Джейн появилась в «Голубом экспрессе» с подругой, которая годилась ей в дочери. Я не мог в это поверить! Мое сердце сжалось от разочарования, словно надувной мяч, из которого выпустили воздух.

— Жан Люк, Жан Люк! — кричала Джейн, сияя улыбкой. — Как дела?

Я сдержанно кивнул и направился к ее столику.

— Привет, Джейн. — Я почувствовал судороги в желудке и вымученно улыбнулся. — Какая неожиданность! Не знал, что вы в Париже.

— Да вот, решила приехать, — вновь улыбнулась Джейн. — Совершенно спонтанная идея, иначе обязательно позвонила бы вам. — Она встала и звонко чмокнула меня в щеку. — Друг, рада вас видеть!

Я содрогнулся, но она этого не заметила.

— Пожалуйста, присаживайтесь к нам. Вчера вечером я звонила в «Дюк де Сен-Симон» и спрашивала вас, потому что не застала в галерее. У меня сломался мобильник — все номера стерлись из памяти. Тем не менее мы с вами встретились. Вот что я называю телепатией! — Она весело взглянула на меня. — Что вы здесь делаете?

Мне показалось или она действительно подмигнула мне?

— Я… я… здесь кое-кого ищу…

— Прекращайте свои поиски, теперь вы наш. — Джейн рассмеялась своей шутке.

Так это была всего лишь шутка?

— Собственно, это Джанет, моя племянница. Она учится на искусствоведа, — представила Джейн свою спутницу. — Джанет, это Жан Люк, о котором я тебе столько рассказывала. Ты обязательно должна увидеть его галерею. Она просто великолепна! Тебе понравятся его картины.

Джанет с улыбкой протянула мне руку.

— Уверена, что ты права, — задорно ответила она. — Во всяком случае, галерист мне нравится.

Я смущенно улыбался, все еще пребывая в своих раздумьях.

— Джанет, не смущай Жана Люка, — заметила Джейн. — Моя племянница всегда такая прямолинейная! — Джейн снова повернулась ко мне.

— Ваша… племянница? — переспросил я как полоумный.

Джейн гордо кивнула:

— Да, моя племянница Джанет. В Европе она в первый раз. Мы приехали несколько дней назад и сняли восхитительные апартаменты в квартале Марэ. Сейчас я показываю ей достопримечательности Парижа.

— То есть вы не провожаете ее на поезд в Ниццу? — продолжал допытываться я.

Джейн уставилась на меня с изумлением.

— Нет же, Жан Люк! С чего вы взяли? — Она затрясла своими рыжими локонами. — Мы просто зашли сюда перекусить и полюбоваться интерьерами. Мы никуда не уезжаем!

— Что ж… это прекрасно! — воскликнул я с облегчением.

Наконец и я улыбнулся Джейн. Замечательной Джейн! Я всей душой любил ее!

— Великолепная идея!

Должно быть, я производил впечатление сумасшедшего. Потому что Джейн многозначительно взглянула на племянницу, как бы убеждая ее взглядом: «Все в порядке. Для него это нормально». Потом она протянула мне меню:

— Жан Люк, вы здоровы?

Я кивнул и поблагодарил Господа за то, что он меня услышал. Потом еще раз глубоко вздохнул, улыбнулся и оглядел своих спутниц.

Передо мной сидела Джейн. Всего лишь Джейн, и никто другой. И рядом с ней — ее племянница, а не подруга, которая к тому же никуда не собиралась уезжать. Порядок во Вселенной был восстановлен. Принчипесса оставалась загадкой, и я вдруг почувствовал, что голоден как волк.

— Почему бы вам с племянницей не прийти восьмого июня на открытие нашей выставки? — Я отрезал кусочек от стейка с перцем и подцепил на вилку несколько ломтиков картофеля фри.

— Да, Джейн, пойдем, конечно! — с воодушевлением закричала Джанет. — Мы ведь еще будем в Париже?

Джейн усмехнулась несдержанности племянницы.

— Думаю, это можно устроить. А чьи работы?

— Очень интересная художница, выросла в Вест-Индии. Солей Шабон. Пару лет назад она уже у меня выставлялась. Но на этот раз задумано нечто особенное: маленький вернисаж в апартаментах отеля «Дюк де Сен-Симон». Мы арендуем там помещение.

— Звучит заманчиво, — ответила Джейн. — Отель «Дюк» — великолепное место!

На мгновение наши взгляды встретились, и я вдруг подумал, что Джейн намекает на тот случай. Я снова представил себе разъяренную Джун у ее постели. Джейн улыбнулась и глотнула белого вина.

— Мне там всегда было уютно, — продолжала она. — Как будто перемещаешься в другое столетие. — Она повернулась к Джанет. — И тебе там тоже понравится.

В другое столетие… Пока тетя описывала племяннице отель, я размышлял о своем. Моя подруга по переписке так и не появилась здесь, или я ее пропустил. Я задумчиво посмотрел вниз, на вокзал. На третьем пути поезд ждал отправления. Последние пассажиры входили в вагоны с чемоданами. Вот мужчина обнял женщину, а потом помахал ей рукой — трогательный момент прощания.

Сколько таких щемящих душу сцен можно наблюдать на железнодорожном вокзале? В аэропорту все не так. Незадолго до сигнала отбытия я заметил возле одного из последних вагонов двух женщин с дорожными сумками. У одной были темные волосы до плеч. Ветер трепал ее легкое красное платье, обвивая его вокруг стройных ног. Вторая повернулась ко мне спиной. На ней был светлый костюм из мягкой ткани. Волосы серебристого цвета доставали почти до талии. Она повернулась к подруге. На секунду ее девичья фигура показалась мне пронизанной светом. Солнечные лучи будто запутались в ее волосах, и у меня перехватило дыхание.

Время остановилось. Нет, оно потекло назад. Туда, к голубому морю, через годы, месяцы, дни, в то ослепительное мгновение, когда пятнадцатилетний мальчик влюбился в самую красивую девочку в классе.

Я смотрел на платформу, мое сердце билось как сумасшедшее. Потом сцена распалась, и я тряхнул головой.

Перед подругами появился кондуктор, который помогал пожилому мужчине втащить багаж в вагон. Провожающие прильнули к окнам. Раздался прощальный свисток. Двери захлопнулись, и поезд тронулся с места.

Дамы исчезли, как будто их и не было.

Однако я не сомневался, что только что видел Люсиль.

— Жан Люк, вы согласны со мной?.. Жан Люк, Жан Люк! Что там, привидение? — Джейн вопросительно смотрела на меня.

Сколько же я глядел в окно? Ах, все равно.

— Прошу прощения. — Я бросил салфетку на тарелку и быстро встал. — Вы позволите? Я мигом вернусь. Тут… увидел кое-кого на платформе… Я мигом!

Теперь мне и самому казалось, что я немного спятил.

Провожаемый изумленными взглядами Джейн и Джанет, я побежал к выходу. Сезанн, который все время терпеливо ждал под столом, вдруг вскочил и с лаем устремился за мной, путаясь под ногами.

Я подхватил волочившийся по полу поводок и выскочил на лестницу. У ее подножия мой пес на несколько секунд задержался возле карликовых пальм в терракотовых кадках, прикованных к плитам стальными цепями.

— За мной, Сезанн! — скомандовал я, нетерпеливо дергая поводок.

Четвероногий друг подпрыгнул и завизжал. Глупое животное запуталось в цепи, и теперь я мог дергать сколько угодно. Мне ничего не оставалось, как бросить его здесь.

— Сидеть, Сезанн, сидеть! — приказал я. — Ты слышишь?

Пес взвизгнул и улегся под пальму.

— Сейчас вернусь, сидеть! — повторял я, пробираясь сквозь толпу людей, которые волочили за собой чемоданы и, похоже, никуда особенно не торопились. Это я спешил. Я охотился за своей Принчипессой.

Выйдя к третьему пути, я огляделся. Женщины с серебристыми волосами, которая напомнила мне Люсиль, нигде не было. Я прошел вдоль всего перрона, смотрел направо, налево, на соседние платформы, пока наконец в расстроенных чувствах не повернул назад. Пожилая дама без вещей подняла на меня жалостливые голубые глаза.

— Вы опоздали, молодой человек, поезд на Ниццу уже ушел, — покачала она головой. — Я только что проводила свою дочь.

Я кивнул ей, сжав губы.

И в самом деле я опоздал и снова остался с пустыми руками и со всеми своими вопросами.

Неужели я действительно видел Люсиль? Возможно ли, чтобы девушка тридцать лет спустя влюбилась в одноклассника, которого презирала? Неужели под именем Принчипессы скрывалась Люсиль?

Легче поверить в лягушку, говорящую по-французски.

Однако факт оставался фактом: поезд до Ниццы отошел от третьего пути в обеденное время. Неоспоримым было и то, что ваш Эркюль Пуаро не намного продвинулся в расследовании дела Принчипессы. В этот момент от его внимания ускользнула молодая женщина в летнем платье, которая с улыбкой разглядывала его с другого конца платформы. Затем она скрылась в здании вокзала.

А потом еще исчез Сезанн!

Беспомощно опустив руки, стоял я возле пальмы, на которой висела пустая цепь. Напрасно я высматривал пса. «Неужели весь день мне суждено провести в бесплодных поисках?» — в отчаянии думал я.

— Сезанн! — кричал я, бегая по вокзалу. — Сезанн!

Что, если он убежал в город и уже попал под колеса автомобиля?

— Сезанн! Сезанн! Сезанн!

Я не обращал внимания на людей, с интересом наблюдающих за моими метаниями. Кое-кто даже посмеивался. Быть может, они принимали меня за восторженного почитателя великого художника.

— Ищите его в Музее Орсэ, — посоветовал мужчина, только что купивший в киоске бутылку водки.

На меня изумленно уставились две девушки в джинсах и с рюкзачками.

— Чего смотрите? Сезанн — это моя собака, — раздраженно объяснил им я.

Подняв глаза, я увидел, что Джанет и Джейн стоят у окна ресторана и стучат мне в стекло.

Через час я сидел в метро. У моих ног, кроткий как овечка, лежал Сезанн с прицепленным к ошейнику поводком. Сначала мой четвероногий друг странствовал по вокзалу, где, по свидетельству очевидцев, не осталось ни одной не помеченной им пальмы. Затем подошел к выходу, откуда принялся облаивать таксистов. Один из них привел дежурного полицейского, у которого потом мне и пришлось выкупать своего пса.

Увидев со своего наблюдательного пункта служителя закона в сопровождении далматинца, Джейн и Джанет немало удивились. А через несколько минут под окнами ресторана появился и я, в сильном волнении. Дамы принялись барабанить мне в окно, и я посмешил сначала к ним, а потом в участок.

— Это ваша собака? — строго спросил дежурный.

Завидев меня, Сезанн радостно завилял хвостом.

Я кивнул.

— Что ты здесь вытворял? — накинулся я на пса. — Я же велел тебе ждать!

— Нужно лучше следить за своей собакой, месье, — сказал полицейский. — Вы повели себя безответственно. В здании вокзала животных нельзя отпускать с поводка. Ваше счастье, что ничего серьезного не случилось.

Мне было нечего ему возразить, и я молча кивнул. Стоило ли объяснять стражу порядка, какие обстоятельства могут заставить человека оставить на минутку свою собаку без присмотра под пальмой? Думаю, нет. Ни слова не говоря, я расписался в квитанции, заплатил штраф и освободил Сезанна.

10

Выходя с Сезанном из метро на станции «Одеон», я размышлял о том, что пережил не лучшее и не худшее воскресенье в жизни. В целом, оснований для недовольства не было, несмотря на провал операции «Голубой экспресс», ведь теперь я точно знал, что Джейн Хэстман — не Принчипесса. (Раньше мне и в голову не могло прийти такое, но практика показала, что нет ничего невозможного.) Кроме того, я обнаружил двух женщин, ожидавших отправления поезда на Ниццу, одна из которых выглядела точь-в-точь как Люсиль тридцать лет спустя, и это наблюдение неожиданно расширило круг подозреваемых. В конце концов, Сезанн семенил рядом, здоровый и радостный, что можно было считать маленьким чудом, учитывая бешеное движение в окрестностях Лионского вокзала.

Итак, я был доволен, хотя и чувствовал легкую усталость, когда повернул с бульвара Сен-Жермен на Кур-дю-Коммерс-Сент-Андре.

В этой узенькой улочке, переполненной разными лавочками и кафе, царила оживленная суматоха, и я решил плыть по течению. Меня несло мимо великолепного сувенирного магазина, где продавали надувные шары из бумаги, пиратские корабли и часы с боем; потом мимо «Прокопа» — одного из старейших ресторанов в Париже и ювелирной лавки «Гарем», собравшей все лучшее из сокровищниц Востока. Стройная молодая женщина в изумрудной тунике и с высоко подвязанными пышными волосами зачарованно смотрела на витрину с украшениями. Когда рядом с ней остановилась влюбленная пара, девушка чуть отошла в сторону и вдруг повернулась ко мне.

— Здравствуйте, месье Шампольон, — кивнула она мне, смущенно улыбаясь.

Должен признать, события последних дней приучили меня ничему не удивляться. В том числе приветствию незнакомки, знающей откуда-то мою фамилию. Я чувствовал себя принцем из сказки, которому на каждом шагу попадаются красавицы. Некоторые из них загадывают ему загадки, а потом исчезают ни с того ни с сего.

Я внимательно посмотрел на девушку в зеленой тунике. Теперь ее лицо показалось мне знакомым, но все равно я не узнавал ее.

Случалось ли вам, скажем, встретить где-нибудь на пляже учительницу своего сына? То есть не в нормальной для нее обстановке классной комнаты, а на фоне неба и моря? И вот вы смотрите на нее и понимаете, что ее лицо вам знакомо, однако, вырванное из привычного контекста, оно не ассоциируется у вас ни с чем конкретным. Вот лучший пример того, как работает наш мозг.

Девушка заложила растрепавшуюся прядь волос за ухо и покраснела.

— Привет, Одиль, — сказал я.

Обмениваясь вежливыми фразами с застенчивой кондитершей из моего квартала, я уже не в первый раз за этот день подумал о том, что человеческий глаз — самый чувствительный прибор из когда-либо созданных природой — способен воспринимать только внешнюю сторону вещей. В основном он скользит по их поверхности, направляемый нашим субъективным восприятием, которое сильно ограничивает видение, приспосабливая его к созданной нами же действительности, состоящей из того, что мы уже знаем, и того, что мы ждем от будущего. Но случается, свет падает под другим углом, обнаруживая иллюзорность нашего мира. И тогда вечно обсыпанная мукой дочь булочника вдруг превращается в восточную красавицу, которая — собственно, почему бы и нет? — может оказаться и Принчипессой с тем же успехом, что и любая другая девушка из прошлого, и вам в голову не придет подозревать ее в чем-либо подобном. «Вы видите меня и не видите», — писала мне Принчипесса. Эти мудрые слова можно отнести к кому угодно.

Разве мы видим людей по-настоящему? И как легко мы упускаем из поля зрения самое важное, например того единственного человека, которого ищет каждый из нас.

— Эта туника вам очень к лицу, — сказал я Одиль на прощание.

Она улыбнулась и опустила глаза.

— Правда-правда, — подтвердил я, — вы похожи на восточную принцессу.

— Да ну… месье Шампольон… — Одиль покачала головой, и ее глаза заблестели. — Все равно спасибо. И приятного дня! До завтра!

Она отошла на несколько шагов, после чего подхватила под руку молодого человека, словно из-под земли выросшего у входа в магазин.

— До завтра, моя Царица Савская, — прошептал я, но она меня уже не слышала.

Я побрел дальше, пока не увидел за столиком уличного кафе богемного вида фигуру. Мой старый знакомый сидел в компании молодых людей под белым тентом. Они курили и о чем-то спорили.

Сезанн восторженно залаял и потянул поводок. Я тоже обрадовался, увидев Аристида, который, похоже, был здесь в своей стихии.

— Привет, Жан Люк! Какая приятная неожиданность! — воскликнул Аристид Мерсье. — Посиди с нами!

Улыбаясь, я приблизился к круглому столу, где стояло несколько пустых стаканов и чашек.

— Очень рад, но не хочу вам мешать, — ответил я.

— Ты нисколько нам не помешаешь. — Аристид вскочил и подвинул мне стул. — Пожалуйста, присоединяйся! Нашей скромной компании так недостает твоего блеска. Друзья! — Аристид патетически развел руками. — Это мой приятель Жан Люк Шампольон, по прозвищу Дюк.

В ответ раздались восторженные приветствия и рукоплескания.

Я опустился на стул и заказал кофе.

Пока Аристид распалялся перед студентами насчет «лучшего галериста квартала Сен-Жермен и его знаменитого предка», «человека изысканного вкуса и опа-а-аснейшего шарма» (в этом месте он мне подмигнул), в голову мне закралось странное подозрение.

Идея была столь абсурдна, что мне до сих пор за нее стыдно. Однако она пришла на ум в то воскресенье, когда все казалось возможным, а потому, с учетом состояния, в котором я пребывал, мне можно простить и это.

У меня развился странный род паранойи, так сказать, мания преследования наоборот. Я подозревал всех и каждого. На этот раз в центре моего внимания оказался старый приятель Аристид Мерсье.

«В самом деле, что, если это он водит меня за нос?» — подумал я. Его старомодные манеры, начитанность, исполненная иронического сожаления симпатия ко мне, пропащему, — разве не соответствовало все это наилучшим образом личности автора загадочных писем? До сих пор я исходил из того, что имею дело с женщиной. Но кто сказал, что это не очередная уловка?

Встревоженный чудовищной мыслью, я помешивал кофе, не сводя с Принца-Аристида глаз. Быть может, он объяснил мою сосредоточенность интересом к его блестящей лекции о «Цветах зла» Бодлера.

Внезапно небо потемнело, тучи заволокли солнце. Сильный порыв ветра поднял серое облачко над переполненной пепельницей, и студенты, один за другим, начали прощаться. Наконец мы с Аристидом остались одни, не считая Сезанна, всем своим весом навалившегося на мою ногу.

— Ну, дорогой Жан Люк, как жизнь? — спросил ничего не подозревающий Аристид.

Это случилось как раз в тот момент, когда моя мания достигла пика.

— Ну, жизнь у меня нынче пошла странная, — ответил я, пристально глядя на него. — Скажи, это ты пишешь мне под именем Принчипессы?

Аристид изменился в лице, как будто у него на глазах только что приземлился инопланетный корабль.

— Принчипессы? — переспросил он.

— Это ты отправляешь мне письма, которые начинаются словами «Дорогой Дюк» и заканчиваются фразой «Ваша Принчипесса»? пояснил я. — Предупреждаю тебя, Аристид, если это твоя очередная интеллектуальная шутка, то я не нахожу ее удачной.

— Мой бедный друг, ты, кажется, совсем запутался.

Аристид мгновенно вернул меня к реальности. Через минуту эти подозрения уже казались мне не более правдоподобными, чем контакты с внеземными цивилизациями.

— Ты здоров?

Кажется, сегодня этот вопрос мне уже задавали.

— И вправду не понимаю, о чем ты говоришь и в чем меня обвиняешь, — продолжал он. — Может, все-таки объяснишься?

Я взглянул на недоумевающего Аристида, и лицо мое залилось краской.

— Маленькое недоразумение. Забудь, пожалуйста.

— Нет! Нет! Нет! — замахал руками Аристид. — Теперь тебе от меня не отделаться. Выкладывай, что случилось? — Он строго посмотрел на меня. — Итак?..

Я поерзал на неудобном барном стуле.

— Ах, поверь мне, Аристид, это совсем не интересно…

Его глаза сузились.

— Тем не менее я хочу знать.

В этот момент зазвонил мой мобильник, и я вцепился в него, как в спасательный круг.

— Да? — закричал я в трубку.

— Ну?

Это оказался Бруно.

— Бруно, можно, я перезвоню тебе позже?

— Это Солей?

— Нет, это не Солей. По крайней мере, ее не было в «Голубом экспрессе».

— Кто тогда?

— Бруно, — в этот момент я чувствовал, как Аристид буквально сверлит меня своими пронзительными темными глазами, — я сейчас сижу в кафе с Аристидом…

— Как с Аристидом? — удивился Бруно. — Разве не с Принчипессой? — Приятель говорил все громче. Я был почти уверен, что Аристид слышал эти слова. — Но ты уже знаешь, кто она?

— Нет, Бруно, этого я не знаю, — оборвал его я. — Поговорим позже, ладно?

Я выключил телефон и положил его в карман.

— Так-так… — На губах Аристида появилась чуть заметная улыбка. — Наш Дюк, похоже, влюбился в… Принчипессу. Мои поздравления! — Он затушил сигарету и протянул мне пачку. — Мой дорогой Дюк, выкладывайте-ка все начистоту.

Я со вздохом взял сигарету. Аристид откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

— Во-первых, я не влюбился, — поправил его я. — А во-вторых, я понятия не имею, кто эта дама.

Ну а в-третьих, я рассказал Аристиду Мерсье все как есть.

— Какая необычная, романтическая история, — сказал он, когда я закончил.

Потом кивнул официанту и попросил бутылку красного вина для нас двоих. Он ни разу не перебил меня. Время от времени улыбался про себя, несколько раз задумчиво морщил лоб. Когда я в смущении поведал ему о своем последнем подозрении, уголки его рта задергались. Однако, как истинный джентльмен, Аристид избавил меня от своих язвительных комментариев.

Подошедший официант уверенным жестом откупорил бутылку «Мерло» и разлил вино в пузатые бокалы. Раздался чуть слышный булькающий звук, ставший достойным завершением этого насыщенного событиями дня. Аристид снова откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел мне в глаза.

— Знаешь, Жан Люк, ты можешь считать себя счастливчиком, — заметил он, вертя в руке бокал. — Не так часто в нашей скучной жизни случаются вещи, пробуждающие такие чувства.

— Сейчас я был бы не прочь и поскучать немного, — вздохнул я с притворным отчаянием.

— Неправда, мой друг, ты этого не хочешь, — возразил Аристид с улыбкой мудреца. — Тебя уже захватила эта игра. Иначе, что мешало тебе до сих пор прекратить переписку с загадочной Принчипессой? Тебя же никто не принуждает! Ты можешь остановить все в любой момент, однако не делаешь этого. Принчипесса или тот, кто скрывается за этим псевдонимом, уже сотворили с тобой нечто такое, чего не удавалось ни одной из твоих женщин. Она занимает твои мысли и вдохновляет фантазию. Конечно, все возможно… — Тут он задумался, а потом неожиданно закончил: — Да нет, не все… Могу тебя уверить: ты не успокоишься, пока не узнаешь, кто она такая. — Он поднял бокал. — За Принчипессу, кто бы она ни была!

— Кто бы она ни была, — эхом отозвался я.

Это прозвучало как заклинание.

— Но кто она и как мне это выяснить? — спросил я Аристида несколько секунд спустя.

Мой друг задумчиво покачал головой:

— Как говорила Жорж Санд, «разум ищет, сердце находит». Во всяком случае, эта Принчипесса начитанная женщина, если выбрала для маскировки стиль французской литературы восемнадцатого века. Может, покажешь мне ее письма при случае? Охотно поработаю твоим литературным консультантом, — улыбнулся он. — Там должен быть ключ к разгадке.

— Но зачем ей вообще понадобился этот маскарад? — нетерпеливо оборвал его я. — В конце концов, это смешно!

— Очевидно, у нее есть на это свои причины. И потом, тайна всегда интереснее голой правды, она интригует. Вспомни! Любая из твоих женщин хоть один раз да прибегала к мистификации. Ты смотрел на спящую Солей и думал: «Она ли это?» А в даме с серебристыми волосами на вокзале ты увидел девочку, в которую был влюблен много лет назад. И если завтра утром тебе улыбнется симпатичная официантка из «Дё маго», ты и на нее посмотришь другими глазами. Тайна приподнимает нас над обыденностью.

Как завороженный слушал я лекцию Аристида, которая очень точно описывала происходящее в тот момент со мной. Теоретические выкладки профессор тут же подтверждал конкретными примерами.

— Представь себе, что я достаю апельсин и предлагаю его тебе… А теперь вообрази, что я протягиваю тебе нечто завернутое в платок и говорю: «У меня для тебя сюрприз. Получишь, если угадаешь, что это». Какой из двух апельсинов ты съешь с большим удовольствием? — Аристид сделал риторическую паузу, а я задумался над его вопросом. — Если бы ты уже после первого письма узнал, что это симпатичная дочь пекаря или твоя соседка с первого этажа, интерес угас бы слишком быстро. Да и сама Люсиль стала бы для тебя тогда сфинксом без загадки. Пока в нас теплится огонек, пламя может разгореться в любой момент. Ты вступил в эту переписку и часами размышляешь над тем, что пишет тебе эта женщина. Она лишила тебя покоя. Эти письма нужны тебе, как ежедневная доза наркоману.

Я попытался было возразить, но Аристид не останавливался.

— Должен признать, — продолжал он, — эта Принчипесса мне нравится. Она умная женщина и смогла целиком и полностью завладеть твоим вниманием. Она даже воспитывает тебя немного, и все это — заметь! — исключительно силой слова. Это прекрасно! Отчасти напоминает затею Сирано де Бержерака.

— Ты имеешь в виду того сочинителя любовных писем с длинным носом, который никак не мог решиться предстать перед своей возлюбленной, потому что считал себя слишком уродливым для нее? — (Аристид кивнул.) — Ты читал их в оригинале? Невероятно! — Мне вдруг стало жарко, а потом по спине пробежал холодок. — Уж не хочешь ли ты сказать, что моя Принчипесса страшная как смерть и именно поэтому прячется за своими письмами? — забеспокоился я. — Должен признать, такое мне в голову еще не приходило.

Взглянув на мое испуганное лицо, Аристид рассмеялся:

— Успокойся! Я вовсе не думаю, что причина этой игры в прятки — ее жуткое уродство. Разве в твоем окружении есть некрасивые женщины? — Аристид хмыкнул. — И почему бы тебе прямо не спросить Принчипессу, какой у нее нос? Уверен, ее это не смутит.

Так мы сидели до половины девятого. Распили еще одну бутылку «Мерло», за которой со все нарастающим энтузиазмом обсуждали подробности дела мадам Принчипессы-Бержерак. Мы договорились поужинать в ближайший четверг, и Аристид пообещал мне свою помощь в качестве научного консультанта. Потом, сгорая от нетерпения, я поспешил на улицу Канетт. Идея насчет носа не шла у меня из головы.

— Предоставь событиям развиваться, все как-нибудь образуется, — сказал мне на прощание приятель, ободряюще похлопав по плечу. — Милый мой, как я хотел бы оказаться на твоем месте! — Он восторженно закатил глаза.

Хорошо ему было так рассуждать! А я, словно хомяк в колесе, бежал круг за кругом, ни на дюйм не приближаясь к цели. Я не знал покоя ни днем ни ночью и желал сейчас одного: ясности.

Кто же все-таки эта Принчипесса? Безобразная карга с длинным носом или Люсиль во всем блеске ее неземной красоты?

После двух бутылок красного вина я больше склонялся ко второй версии. В фильмах такое случалось сплошь и рядом. В конце концов, и я теперь не какой-то там глупый мальчишка. Я мужчина, кое-чего добившийся в жизни и, вне всякого сомнения, умеющий целоваться.

Решительно толкнув ворота, я прошел через темный двор, мимо мусорных баков, и оказался перед дверью своей квартиры. Мне есть чем удивить Люсиль, если только это она!

— Кто же такая эта Люсиль? — удивленно спросил Бруно. — Раньше о ней речи не было.

Я засыпал корм в миску Сезанна и уже направлялся к письменному столу, как вдруг в кармане что-то зажужжало. Это оказался мобильник, который я еще в кафе перевел в режим вибрации и забыл об этом. А теперь лучший друг жаждал со мной пообщаться.

Вкратце я рассказал ему, кто такая Люсиль, и изложил свою новую версию.

— Ни в коем случае! — категорически возразил Бруно. Я навострил уши. — Ты видел другую женщину со светлыми волосами, — безжалостно продолжал Бруно. — В Париже полно блондинок, даже не считая крашеных. Забудь о Люсиль, мой мальчик. Прошло тридцать лет. Тридцать! Ты хоть раз бывал на встречах с одноклассниками? Нет? — Он вздохнул в трубку. — Поверь, эта Люсиль сейчас толстая, как пышка, у нее пятеро детей и короткая стрижка.

— Но все возможно, — не сдавался я.

— Да, и еще это может быть принцесса Рапунцель, которая ждет тебя в башне желаний. Будь реалистом! Опиши-ка мне лучше другую женщину, темноволосую.

— Я не обратил на нее внимания, — раздраженно ответил я.

Лучистый образ Люсиль отдалялся от меня все больше.

— И зря! — Голос Бруно звучал решительно. — Что там с Солей? Может, это и была твоя художница?

— Нет! — закричал я. — Что ты носишься с этой Солей? Она выше ростом и волосы у нее пышнее.

— Уверен? Ты ведь говорил, что они стояли довольно далеко от тебя. Готов спорить, что твоя незнакомка — Солей.

Я застонал. Бруно никак не хотел расставаться со своей идеей фикс. Что все это значит, в конце концов?

— Черт возьми, Бруно, ты сведешь меня с ума! О чем, собственно, идет речь? О нашем пари? — Я старался держать себя в руках. — Я подарю тебе шампанское. Сколько ты хочешь? Бутылку? Две? Три? Сотню? Это не Солей — и все! Ее я узнал бы обязательно. Это просто смешно!

Сам не знаю, с чего я так разбушевался.

— А-а-а… — протянул Бруно. — Ну, тогда продолжай мечтать о своей белокурой фее. Знаешь что? Честно говоря, меня эта история абсолютно не волнует, но мне кажется, ты просто не хочешь, чтобы это оказалась Солей. Между тем это единственный правдоподобный вариант.

Больше Бруно ничего не сказал. Он завершил разговор.

За стол я сел в плохом настроении. Ну вот, теперь с Бруно поссорился. И все из-за женщины, которую никогда не видел. Быть может, из-за отвратительной длинноносой ведьмы!

Я был до предела взвинчен и страшно устал. Не было никакого желания продолжать дурацкую игру. Больше всего на свете мне хотелось сейчас разорвать эту эфемерную связь и отправить Принчипессу куда-нибудь в пустыню. Кем бы она ни была: Люсиль, Солей или мадемуазель Нет-Меня-Зовут-Не-Так.

Если человеку что-то от меня надо, ему следует обратиться ко мне открыто, а не прятаться за какими-то сомнительными письмами. Можно просто позвонить и сказать: «Алло, это я». Ну а там посмотрим…

Вот в каком состоянии я включил ноутбук, чтобы написать Принчипессе послание соответствующего содержания.

Тема: Последнее письмо

«Конец», — прошептал я таким тоном, каким приказывал Сезанну: «Место!»

Однако признаюсь, сердце оказалось куда менее послушным. Вместо того чтобы успокоиться, оно заколотилось как сумасшедшее.

Как видно, почувствовало, что его хозяин только что получил уведомление о поступлении нового письма. Бросив все, я открыл его, как будто от этого зависела моя жизнь.

Теперь больше всего на свете я хотел бы снова и снова получать такие сообщения. Ни о каком «последнем письме» Жана Люка Шампольона не могло быть и речи.

Тема: Во плоти!

Мой дорогой Дюк!

После столь приятного, сколь и напряженного дня я наконец снова вернулась в свои покои.

День, проведенный в компании подруги, можно назвать приятным. Однако она перепутала час отправления поезда, в связи с чем проводы получились напряженными. Мы так торопились, что не успели перекусить.

Засим перехожу к вопросу, волнующему меня с полудня.

Могла ли я видеть Вас сегодня на Лионском вокзале, мой друг, или это была очередная греза? Мне показалось, что это Вы появились на платформе в расстроенных чувствах незадолго до того, как я посадила подругу на поезд до Ниццы. Другими словами, уж не шпионите ли Вы за мной, дорогой Дюк? Безусловно, я совершила ошибку, поделившись с Вами своими планами на воскресенье. Вы воспользовались доверием дамы, стыдитесь!

Я все поняла и впредь обязуюсь быть осторожнее, поскольку Вы, мой Дюк, не гнушаетесь охотиться за мной, как последний папарацци. Вы упорно не желаете понять, что я всего лишь выбираю момент нашей встречи, удобный для нас обоих. Доверяйте мне, прошу Вас.

Ведь я жду так долго и давно уже не желаю ничего другого, как заключить Вас в объятия. Но Вы постоянно заняты другими делами (чтобы не сказать — дамами), а потому должны написать мне еще пару писем, прежде чем получите всю меня целиком.

Ваше приглашение в мой любимый ресторан я принимаю с радостью. Надеюсь в недалеком будущем встретиться с Вами за изысканным и легким обедом с бутылкой бархатистого красного вина, а там посмотрим, куда заведет нас тот вечер… Смею Вас уверить, намного дальше, чем мы можем предположить в самых дерзких фантазиях.

Охотно открою название моего любимого ресторана. Это «Ле Белье» — тихий уголок на улице Изящных Искусств. Он находится в отеле, который одно время называли «Павильоном любви» (как точно!), в нем удобные бархатные кресла и диваны бордового цвета и все располагает к галантным приключениям.

И когда мы с Вами устроимся там друг подле друга и почувствуем, как соприкоснулись наши колени, а руки сами собой начали нежную игру под столом, я не стану сдерживать даже самых непристойных своих желаний, уверяю Вас.

Тем не менее спешу предупредить, что Вам не следует дни напролет околачиваться возле «Ле Белье», лелея дерзкую надежду на встречу со мной. Обещаю, что в этот уютный храм любви я войду только вместе с Вами или не войду вообще.

Кроме того, Вам не стоит опасаться, что я лопну от злости, как тот гном, когда Вы в первый раз назовете меня по имени. Вы будете шокированы, когда узнаете, кто такая Принчипесса. Сердце мое трепещет при мысли о том, как я поцелую Вас, со всей нежностью, на какую способна. На самом деле, если что в тот момент и разойдется по швам, так это мое платье в Ваших нетерпеливых руках.

Засим желаю доброй ночи, дорогой Дюк!

Сейчас полнолуние, и мне снова приснитесь Вы. Надеюсь, Вы уже смирились с тем, что не смогли выследить меня на вокзале?

Ваша Принчипесса.

Мне часто приходилось читать о том, что женщины больше реагируют на слова, в то время как мужчины — на зрительные образы. Быть может, в общем и целом это и верно, однако по прочтении этого письма я стал живым примером обратного. Я таращился в экран, на буквы, что вызывали в голове странные картины. Меня охватило волнение вперемешку с растерянностью, будто девушку, которую только что раздели. Магия слова овладела мною, и мне хотелось прижать к груди свою маленькую электронную машинку и гладить ее, точно зверька.

От гнева не осталось и следа, а пальцы сами заскользили по клавиатуре. Я должен был ответить немедленно, застать ее у компьютера, пока она не легла в постель. Вопреки предположению Бруно, я видел перед собой женщину с длинными светлыми волосами, в которые мне так хотелось сейчас погрузить лицо.

Внезапно комнату наполнил аромат мимозы и гелиотропа. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался свет той же полной луны, что не давала спать Принчипессе.

Тема: Всю целиком

Прекрасная Принчипесса!

Мне нравятся фантазии страдающих бессонницей женщин. Нет ничего восхитительнее картин, которые внушает нам ночное небо.

Позвольте же здесь кстати заметить: самый лучший сон еще впереди. Признаюсь, никак не могу дождаться того мгновения, когда назову Вас по имени и смогу шептать Вам его на ушко снова и снова, пока Вы не капитулируете и не станете наконец моей вся целиком. Мне доставило бы огромное удовольствие отобедать в удобный для Вас день в Вашем любимом храме любви. Там я намерен соблазнять Вас самым безжалостным образом. За бокалом ли бархатистого красного вина, на мягких ли подушках grand lit[24] — это единственное, что Вам останется выбрать.

С большой радостью замечу, что ресторан «Ле Белье» и мой любимый тоже. Совсем недавно я обедал там с одним китайским коллекционером и думал тогда только о Вас. В тот день я получил Ваше первое письмо, которое хочется перечитывать вновь и вновь. Ваше любовное послание — могу ли я так его назвать? — находилось тогда при мне, и я считаю это добрым знаком, хотя никогда не отличался суеверностью. Вот как Вы меня изменили!

Раньше я и представить себе не мог, что буду шпионить за женщиной, словно какой-нибудь ревнивый супруг. Признаюсь, это меня Вы видели на Лионском вокзале. Да, я выслеживал Вас. Позор на мою голову!

Умоляю, простите! Мне так хотелось Вас увидеть! В конце концов, ведь у меня ничего не получилось.

Вместо этого мне удалось на несколько мгновений вернуться в прошлое. Кроме того, я поспорил с лучшим другом и убедился в несовершенстве такого инструмента, как человеческий глаз.

Дорогая Принчипесса! Я до сих пор пребываю в этом странном состоянии и не знаю, стоит ли доверять своим органам чувств. Тем не менее, прекрасная незнакомка, я убедился в том, что Вы были на Лионском вокзале в то же время, что и я. Вы находились совсем рядом, во плоти, как Вы сами выразились, чему я чрезвычайно рад, потому что иногда мне казалось, будто Вас не существует в действительности.

Я буду доверять Вам, ждать Вас и с удовольствием напишу еще несколько писем, в надежде, что они порадуют Вас. Готов ответить на все Ваши вопросы и охотно подчиниться всем требованиям, даже если мне непонятен их смысл. И все-таки, дорогая Принчипесса, я всего лишь человек.

А потому сегодня в голову закралось одно сомнение. Оно не касается ни Вашей прекрасной души, ни вдохновенного и вдохновляющего духа. Одним словом, я не знаю, какой должен Вас представлять.

Высокая Вы или не очень? Полноватая или миниатюрная? Какие у Вас волосы — темные, светлые или рыжие? Какого цвета глаза будут с нежностью смотреть на меня: небесно-голубые, зеленые, как вода венецианской лагуны, или, может, похожие на два блестящих каштана?

Прошу простить мою настойчивость. Если Вы действительно знаете меня — а в этом я уже нисколько не сомневаюсь, — то Вам известно, что мне нравятся самые разные женщины. Однако мой друг, профессор литературы, которого я не совсем добровольно посвятил во все подробности наших с Вами отношений, заметил, что Ваша история напоминает ему о Сирано де Бержераке. Другими словами, я опасаюсь, что Вы избегаете дневного света по той же причине, что и герой Ростана.

Я могу представить Вас только красавицей!

Так подтвердите же, и как можно скорее, мадам Бержерак, что размер вашего носа не превышает допустимого в нормальном человеческом обществе. Устраните это последнее препятствие на пути нашего счастья.

С надеждой и трепетом,

Ваш неисправимый Дюк.

Опасаясь передумать, я быстро отправил письмо. Теперь-то моя платоническая подруга раскроет карты! Ни одна женщина не в состоянии вынести подозрения в уродстве.

Тем не менее спать я лег в сильном волнении. Я уставился в потолок, который нависал надо мной много ниже ночного неба, навевающего такие восхитительные фантазии.

Что делать, если Принчипесса окажется не прекрасной блондинкой, а отвратительной Царевной-лягушкой?

Целоваться с ней, несмотря ни на что?

11

Трудно поверить, но в эту ночь я впервые за несколько суток уснул спокойно. Мне ничего не снилось, и даже леденящие душу видения женщин с огромными носами на время оставили меня.

Когда же я проснулся, с улицы доносился приглушенный шум парижского утра. Сквозь сизо-голубые шелковые шторы пробивался дерзкий солнечный лучик. Некоторое время я провалялся в постели, блаженствуя, как хорошо выспавшийся человек.

Сегодня я решил не спускаться к Одиль за круассанами, а позавтракать в зимнем саду кондитерской «Ладюре». В это время там обычно тихо и малолюдно. Можно устроиться с газеткой в каком-нибудь оазисе с пальмами и фресками в нежно-зеленых и бледно-фиолетовых тонах. Длинные очереди японок за разноцветными макаронами в небесно-голубых и розовых коробках появятся чуть позже.

Я оделся, немного прибрался в квартире, открыл для Сезанна банку собачьих консервов и подумал о том, что сегодня надо будет прикупить кое-что из продуктов.

Все это время я то и дело бросал взгляд в сторону стола, где лежал закрытый ноутбук. Что, если Принчипесса уже ответила? Я смотрел на белую машинку, как кошка на мышь, всячески оттягивая приятный момент заочного свидания, пока наконец не выдержал и не включил ее. Через минуту я разочарованно глядел на экран: от Принчипессы ничего не было, хотя часы показывали уже половину девятого.

Я не знал, что и думать. Может, дама еще спит? Или она так и не прочитала мой ответ со вчерашнего вечера? То, что я дни и ночи напролет бодрствую возле своего компьютера, не дает мне права требовать того же от других. А вдруг мадам Бержерак обиделась на меня за то, что я усомнился в ее красоте? Что, если я совершил ошибку и обошелся с ней слишком бесцеремонно?

Тревога росла с каждой минутой. Вдруг Принчипесса отстранилась от меня и никогда больше не напишет? Я попробовал удаленный гипноз. «Подойди же к столу, напиши мне…» — шепотом умолял я, напрасно ожидая сообщения о поступлении нового письма.

Вместо этого в гостиную с призывным лаем вбежал Сезанн. В зубах он держал поводок. Я засмеялся. Жизнь больше, чем Принчипесса, и сейчас она говорит мне «доброе утро».

— Все в порядке, Сезанн, иду.

С этими словами я не торопясь и не без сожаления выключил волшебную машинку.

Наша длительная прогулка с Сезанном завершилась завтраком в «Ладюре». После этого я свернул на улицу Сены, чтобы наконец начать рабочий день. В тот момент я и не подозревал, какой сюрприз ожидает меня в галерее.

Часы показывали только без четверти десять, а решетка на окне уже была поднята. Марион редко появлялась здесь раньше меня. Я вошел, положил связку ключей на невысокий шкафчик у входа и снял куртку.

— Марион? Ты уже пришла? — позвал я.

За эспрессо-баром мелькнула светлая шевелюра моей ассистентки. Сегодня Марион примеряла на себя образ трудного подростка: узкие джинсы и короткая футболка, в вырезе которой блестели тонкие серебряные цепочки. Волосы она живописно подобрала, закрепив на затылке огромной перламутровой заколкой.

— Кто рано встает, тому Бог подает, — усмехнулась девушка и широко зевнула. — Прости. Если честно, я сегодня очень плохо спала и поэтому решила встать пораньше. Полнолуние! — Марион взяла с табуретки что-то похожее на продолговатый рекламный буклет и направилась ко мне. — Вот что я нашла сегодня утром у двери.

Вопросительно глядя мне в глаза, она протягивала нежно-голубой конверт, взглянув на который я так и обмер.

Обычно письма нам бросают в почтовую щель, и они падают прямо на пол по другую сторону двери. Но на этом конверте не было ни адреса, ни марок, ни штемпеля. На нем стояло одно слово, выведенное уже знакомым мне почерком: «Дюку».

— Что там может быть?

— Ничего интересного для не в меру любопытных девочек.

Я вырвал письмо у Марион из рук и отвернулся.

— Как? У тебя есть тайная поклонница? Покажи-ка! — Марион смеясь потянулась за конвертом. — Я хочу знать, что пишут Дюку.

— Марион, успокойся. — Я схватил ее за запястье, спрятал письмо во внутренний карман пиджака и хлопнул по нему ладонью. — Вот так! Это касается только меня!

— О-ля-ля! Уж не влюбился ли наш месье Шампольон? — захихикала девушка.

Мне было все равно.

Я заперся в ванной. С чего это вдруг Принчипесса решила прибегнуть к бумажному посланию? Я потрогал его пальцами и вдруг обнаружил нечто более плотное, чем просто лист бумаги. Снимок? Ну конечно, она прислала мне фото. Через пару секунд я увижу женщину, которая вот уже несколько дней будоражит мою фантазию.

Дрожащими руками я разорвал конверт и…

— Проклятье!

Мне ничего не оставалось, как рассмеяться.

Принчипесса прислала мне открытку с изображением юной девушки, почти девочки, которая лежала в довольно откровенной позе на кровати, напоминающей шезлонг. Девочка подперла рукой голову и повернулась к зрителю голой спиной. Судя по всему, художник изобразил ее отдыхающей после любовных игр.

Обнаженная смотрела прямо перед собой. Был виден ее тонкий профиль, светлые волосы собраны на затылке. Мне бросился в глаза ее нос, самый изящный, какой только можно себе представить.

Я узнал картину художника восемнадцатого века Франсуа Буше «Луиза О'Мерфи» — портрет любовницы Людовика XV. Помню, как сам стоял перед этим полотном в Музее Рихарда Вальрафа в Кёльне. Более обворожительной и бесстыдной, в самом глубоком смысле этого слова, женской натуры в живописи, пожалуй, нет.

На оборотной стороне открытки Принчипесса написала несколько слов.

«А такой нос не помешает Вам целоваться? Если нет, жду вас… в недалеком будущем».

— Ведьма! — восхищенно прошептал я. — Ты еще об этом пожалеешь!

Но тут Марион забарабанила в дверь ванной:

— Жан Люк, Жан Люк, открой! Тебя к телефону!

Я засунул открытку в карман и открыл дверь. Марион, подмигнув, протянула мне трубку.

— Тебя, мой Дюк, — улыбнулась она. — Очевидно, сегодня твой день.

Я усмехнулся и взял телефон.

Это оказалась радостная Солей Шабон, которая звонила мне из обувного магазина где-то в квартале Сен-Жермен и предлагала встретиться в «Мэзон де Шин», чтобы пообедать и поговорить о выставке. Разумеется, я согласился.

Вечером я с урчащим от голода желудком стоял в очереди продуктового отдела магазина «Моноприкс». «Мэзон де Шин» — скромный и элегантный ресторан на площади Сен-Сюльпис, настоящий дальневосточный храм тишины, где попивают зеленый чай из миниатюрных чашек и отлавливают деревянными палочками крохотные кусочки в фарфоровых мисках, — явно не то заведение, где может насытиться нормальный европейский мужчина. Я не без интереса наблюдал за Солей Шабон, старательно выуживающей весенние роллы и разноцветные листики салата.

— Уф, ну вот я и наелась, — выдохнула она.

Я не мог сказать о себе того же. Однако еда — не самое интересное в жизни.

Солей сообщила, что хотела бы выставить пятнадцать работ вместо десяти запланированных. Она не собиралась сдерживать своих творческих порывов и уже написала одну картину из пяти дополнительных. Солей пребывала в прекрасном настроении, а в такие периоды она бывала забавна.

Мы много говорили и смеялись, а когда под конец нашей веселой встречи я поинтересовался, как поживает Хлебный человечек, Солей меня снова ошарашила.

— Ах, это… — Она пренебрежительно махнула рукой. — Белый слабак! Он не использовал свой шанс.

Солей многозначительно посмотрела на меня и тряхнула черными кудрями. А я невольно поежился, подумав о том, что теория Бруно, быть может, не так уж и фантастична.

— Он был со мной вечером в субботу, — продолжала Солей, загадочно улыбаясь. — Но потом, когда, так сказать… наступил час близости… магия вдруг перестала действовать. — Солей развела руками. — Просто катастрофа!

— И что с Хлебным человечком? — улыбнулся я, почувствовав облегчение.

Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что Бруно проспорил мне шампанское.

— Отправился в плавание по водам парижской канализации.

На прощание мы обнялись. А потом я провожал взглядом ее высокую фигуру, пока она не скрылась в одном из переулков за церковью Сен-Сюльпис.

Все было, как в детской песенке про десять негритят. Кто-нибудь да останется.

Втащив пакеты с покупками в квартиру, я немедленно поджарил себе говяжий стейк, который по-братски разделил с Сезанном. Потом позвонил Аристиду, чтобы сообщить ему, как Принчипесса отреагировала на вопрос касательно ее носа.

— Прекрасно! — воскликнул Аристид. — Cette dame est trop intelligent pour toi! Эта дама слишком умна для тебя.

Потом я решил позвонить Бруно и объяснить ему, почему Солей не та женщина, которую мы ищем.

— Жаль. — Судя по голосу, он расстроился. — Но кто же тогда?

И я принялся взахлеб рассказывать ему о картине Буше, Сирано де Бержераке и истории с носом.

— Ну и что? — перебил меня Бруно. — Что тебя так восхищает? Ты все равно не знаешь, кто она. Или эта обнаженная похожа на кого-нибудь из твоих знакомых?

В сотый раз смотрел я на открытку, которая лежала на столе рядом с включенным ноутбуком. Я налил красного вина и сделал глоток. Есть ли в моем окружении женщина, похожая на модель Франсуа Буше? Почему Принчипесса выбрала именно эту картину? Конечно, важен сам сюжет, которым она провоцирует меня. Однако нет ли здесь еще какого-нибудь скрытого намека? Подсказки, что должна навести на след?

Снова и снова разглядывал я озорницу с открытки, за чьим изображением пряталась Принчипесса, и, признаюсь, меньше всего сейчас занимала меня форма ее носа.

Я опять наполнил бокал и сел писать Принчипессе письмо, какого она заслуживала.

Тема: Голая правда

Моя прелестница!

Должен признаться. Вы меня ошарашили.

Какой дерзкий ход! Как Вы только осмелились послать мне эту репродукцию? Что Вы себе позволяете?

У меня чуть глаза из орбит не вылезли, когда сегодня утром я вскрыл Ваше письмо. Это же неслыханно! Теперь я точно знаю, что Вы просто смеетесь надо мной. Вы дразните голодного куском колбасы. И кстати, неужели Вы полагаете, что хоть на секунду сможете задержать мое внимание на Вашем носе, после того как столь бесстыдным образом подсунули мне самое соблазнительное тело из всех, какие когда-либо видел мир? Но в ответ на Ваш вопрос, который на самом деле, конечно, всего лишь чистой воды провокация, скажу следующее: нет, такой нос мне не помешает ни в коей мере!

И независимо от того, похожи Вы на модель Буше или нет, я теперь абсолютно уверен в том, что Вы мне понравитесь. Женщина, которая выбрала и решилась послать мне эту картину, не может быть отвратительна, как жаба. Итак, ловлю Вас на слове!

И теперь, поскольку вопрос о носе мы разрешили к нашему обоюдному удовлетворению, мне остается надеяться, что скоро, совсем скоро Вы примете меня в своих покоях, чтобы явить мне правду, какой бы она ни была.

Или Вы все-таки боитесь?

Я, со своей стороны, не в силах дождаться того момента, когда смогу наконец прильнуть к Вам, шептать в ухо непристойности, гладить по спине, ощупывая каждый участок тела, к которому Вы позволите мне прикоснуться.

И вот тогда-то, прекрасная Принчипесса, Вы заплатите мне за то, что я ни о чем другом, кроме Вас, не могу думать.

Но Вы ведь сами того хотели, не так ли?

Ведь Вы сами стремились завладеть моими мыслями?

Принчипесса! У меня впереди долгая ночь, которую я проведу в постели один, не имея возможности до Вас дотронуться. А потому позвольте мне прикоснуться к Вам хотя бы словом. Придите в мои объятия, ответьте мне!

Ваш тоскующий у монитора

Дюк.

Отправив письмо, я развалился в кресле. Признаюсь, я сам удивился, как складно удалось выразиться, да еще и в таком взвинченном состоянии. Разгоряченный вином, я чувствовал себя почти знаменитым Сирано, сочиняющим одно за другим любовные послания своей падкой на лесть Роксанне. Быть может, мои излияния и уступали его творениям в плане литературных достоинств, однако уж точно не в страстности.

Если бы кто-нибудь несколько дней назад сказал мне, что я так увлекусь перепиской с совершенно незнакомым человеком, я бы рассмеялся ему в лицо.

Поначалу это была игра, которая просто забавляла. Но чем дальше, тем больше — каким бы безумием это ни казалось — мои писания отрывались от поставленной мной цели и обретали свою, независимую от меня жизнь. Я вдруг осознал, что они словно наполнились собственными чувствами.

С беспокойством я открыл стеклянную дверцу книжного шкафа. Там, в самом низу, хранились старые фотоальбомы. Я достал их, уселся в кресло и принялся листать пожелтевшие картонные страницы — надеялся обнаружить там школьную фотографию, на которой была бы Люсиль. Через два года после того злосчастного лета она переехала с родителями в другой город, и больше я о ней ничего не слышал. В задумчивости я захлопнул альбом. Или меня и вправду настигло прошлое? Вернулся бы я сейчас к Люсиль, имея такую возможность? И к какой Люсиль, нынешней или тогдашней? Бруно прав, люди меняются, и наша память не слишком хороший советчик в таких вопросах.

Вино настроило меня на философский лад.

Думаю, тогда я и решил смирить свой пыл и подчиниться судьбе. Конечно, меня очень интересовала та женщина, и я ничего не желал больше, как узнать, кто она и как выглядит. Но только сейчас, когда я беспокойно мерил шагами гостиную, перебирая в памяти события прошлого, мне пришло в голову, что для меня она — прежде всего автор тех писем. Именно та, кто мне пишет, волнует и заставляет тосковать, кем бы незнакомка ни оказалась в действительности.

Прошел час с тех пор, как я отправил ей ответ. С того момента, без преувеличения, я тридцать пять раз заглянул в почтовый ящик.

Тридцать шестой оказался удачным: Принчипесса ответила.

Тема: Я иду

Мой дорогой Дюк!

Мне не остается ничего другого, как немедленно ответить Вам, тоскующему по мне у монитора.

Я не меньше Вашего рада, что вопрос с носом разрешился. Если же у Вас остались еще какие-либо сомнения, спешу развеять и их. Итак, я не уродливая жаба. Вы могли бы и сами давно это заметить. Однако есть вещи, которые видны лишь со второго взгляда, потому что он иногда проникает глубже первого.

Я рада, что мой «дерзкий ход» оказался удачным. И, как Вы правильно заметили, я не случайно выбрала мисс О'Мерфи своей заместительницей. Теперь-то я знаю, что способна ублажить не только ваш слух, но и зрение. Кроме того, мой сюжет разбудил Вашу эротическую фантазию, что бы Вы там ни ворчали насчет кусочка колбасы.

Отвечая на Ваш вопрос, скажу, что я совсем не боюсь. Ни мести, которой Вы мне угрожаете, ни исполнения тех сладких обещаний, на которые спровоцировала Вас картина Буше.

Я никак не могу дождаться как того, так и другого.

И вот я спешу к вам, мой дорогой Дюк. Ваше желание для меня закон, и эта ночь принадлежит только нам. Продолжайте же меня гладить, лаская все дозволенные и недозволенные места, а когда мне будет угодно, я просто возьму Вашу руку и положу ее между своих бедер.

Спите спокойно, Принчипесса.

Не помню, в какую часть тела кровь хлынула в первую очередь, когда я дочитал это письмо. Оттолкнувшись обеими руками от письменного стола, я откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Невероятно! В этом послании бесстыдства было больше, чем в обнаженной натуре Буше или любого другого художника. Я схватил бокал и залпом осушил его. Ни о каком сне теперь не могло быть и речи. Но и Принчипессе не знать покоя этой ночью, которая «принадлежит только нам».

Мой ответ будет похлеще. Я стану ее пылающей тенью и позабочусь о том, чтобы она до рассвета ворочалась в постели без сна.

Пальцы забегали по клавиатуре. Я писал, не поднимая глаз, пока наконец не нажал последнюю клавишу. Отправив ответ, я злорадно усмехнулся.

Тема: Рука… рука…

Carissima![25]

Не знаю, следует ли мне наказать Вас за возмутительный конец Вашего последнего письма. Я вне себя! «…я просто возьму Вашу руку и положу ее между своих бедер». Такие вещи не должны проходить безнаказанно, Вы обязаны дать своему любовному сопернику возможность парировать удар. И вот мое наказание: рука, которой Вы так умело управляли, еще покажет Вам, что такое страсть. Это я обещаю.

Сейчас Вы не имеете ни малейшего понятия, на что она способна. Она исторгнет из Вашей груди вздохи, какие никогда не вырывались из нее до сих пор. Она еще научит Вас поцелуям. И когда Вы станете кричать… О нет! Я не доверю ее Вам.

Не стану ни утолять Вашей жажды, ни внимать Вашим мольбам. Я готовлю для Вас только самые сладкие муки. И лишь по прошествии долгого-долгого времени (какого именно — решать мне), после Вашей полной капитуляции, рука, которую Вы называете своей, сделает то, чего Вы так желаете.

И Вам спокойного сна, Ваш Дюк.

12

Оглядываясь назад, я до сих пор не могу понять, как пережил те две недели. Я готовился к выставке, назначенной на начало июня, и между делом отправил Принчипессе целых двести двадцать три письма. В отношении себя, по крайней мере, точно могу сказать, что в те ночи, полные самых нежных, волнующих и провокационных слов и грез, спал я плохо. Почтовый ящик стал для меня чем-то вроде тюрьмы, стены которой я покидал очень неохотно, так как боялся пропустить письмо от Принчипессы. И так я бегал туда-сюда, словно Меркурий, крылатый вестник богов. Я шел в галерею поработать, но если Марион не оказывалось на месте, я, в своей блаженной рассеянности, забывал о назначенных встречах. Потом из типографии привезли пригласительные билеты. Получились они на редкость удачными. Мы напечатали на них картину с женщиной, которая чего-то хочет, но не знает, как это получить. Восторгам Солей не было предела.

Я часто навещал ее, чтобы полюбоваться новыми работами, которые она создавала в основном ночью, и помочь советом по мере своих возможностей. Я показал Джейн Хэстман и ее восторженной племяннице, называвшей меня не иначе как Жаном Люком, выставку современного искусства в Гранд-паласе. Несколько раз заходил и в отель «Дюк де Сен-Симон», чтобы обсудить с мадемуазель Конти подробности нашего мероприятия. День ото дня она становилась все приветливее и уже чесала Сезанну затылок и ставила ему миску с водой, обсуждая со мной по ходу дела, где какие картины должны висеть. А когда я сообщил ей, что «месье Шарль» тоже приедет и ему понадобится «его комната», она одарила меня лучезарной улыбкой.

Я бегал по парижским улицам, мурлыкая под нос: «Smile and the world smiles at you»,[26] хотя спал в те дни уж точно меньше, чем генерал Бонапарт в свои лучшие годы.

Как-то раз в «Ла Палетт» я повстречал Бруно. Он простил мою несдержанность во время нашего последнего телефонного разговора и настаивал на том, чтобы отдать долг. При этом ему было жаль, что прекрасной незнакомкой оказалась не Солей. По его мнению, мы составили бы с ней отличную пару.

Обсуждение других версий мы продолжили за бутылкой «Вдовы Клико». Однако вскоре мне снова захотелось засесть за свою волшебную машинку, чтобы окунуться в общение с Принчипессой, и я заерзал на стуле. Несколько дней подряд я так и бегал между галереей и улицей Канетт, то и дело проверяя почту, а Марион озабоченно качала вслед головой, уперев руки в тонкую талию.

— Ты похудел, Жан Люк, съешь чего-нибудь, — говорил мне Аристид во время званого ужина и, подмигнув, подкладывал на тарелку третий кусок своего фирменного яблочного торта. — Силы тебе еще понадобятся.

Гости засмеялись, сами не зная почему. За столом, как и всегда у Аристида, царила непринужденная атмосфера. Тем не менее я слегка удивился, когда Солей Шабон и Жюльен д'Овидео еще во время десерта обменялись телефонными номерами и многозначительно посмотрели друг другу в глаза. Мне снова вспомнился Хлебный человечек и, признаться, стало несколько не по себе, когда молодые люди, весело болтая, рука об руку спускались по лестнице в прихожую.

Потом я помогал Аристиду убирать посуду, и мы вернулись к обсуждению волнующей меня темы. Не без некоторого трепета я передал своему литературно образованному другу письма Принчипессы, впрочем, особенно пикантные я все-таки утаил. Наша с ней переписка давно уже вышла за рамки всех приличий, даже когда касалась посторонних вещей, интересных, забавных и порой ничуть не менее интимных. Однако я так и не смог обнаружить ни малейшего намека, касающегося личности моей корреспондентки.

В одну из таких бессонных ночей речь зашла о первой любви, и я, собравшись с силами, во всех подробностях изложил ей историю с Люсиль, о которой знали даже не все близкие друзья. «Если Принчипесса — это все-таки Люсиль, — мысль, которая все еще дремала где-то в углу моего возбужденного мозга, хотя с некоторых пор я воздерживался высказывать ее вслух при Бруно, потому что не хотел с ним спорить, — она, по крайней мере, будет знать, чем все тогда закончилось», — думал я. Кем бы ни была Принчипесса на самом деле, она отнеслась к этому моему письму сочувственно.

«Еще ни одно признание в любви не было написано зря, дорогой Дюк, в том числе и Ваше, — ответила она мне. — Уверена, что и Вашей бессердечной подружке сегодня та история видится иначе. Очевидно, это было первое письмо такого рода в ее жизни. Будьте уверены, она хранит его до сих пор, независимо от того, замужем она сейчас или нет. Время от времени она достает его из шкатулки, как величайшую драгоценность, и вспоминает о мальчике, с которым ела самое вкусное мороженое в своей жизни».

Это письмо я тоже утаил от Аристида, несмотря на то что оно не содержало интимных признаний. Слова незнакомки, которые я уже знал наизусть, глубоко тронули меня и странным образом примирили с предательством, пережитым много лет назад на окутанной запахом мимозы пыльной тропинке.

Аристид обещал посмотреть письма и немедленно сообщить, если обнаружит что-нибудь достойное внимания. Кроме того, он собирался прийти на открытие выставки. Мы поздно расстались, и я, прихватив Сезанна, поспешил домой, навстречу следующему заочному свиданию.

Мадам Вернье уехала на две недели в свой летний дом в Провансе, поэтому верный Сезанн следовал за мной повсюду. Именно ему приходилось больше всех слышать о Принчипессе, пока я изо дня в день, из ночи в ночь сочинял письма. При этом проговаривал отдельные фразы, балансируя между эйфорией и нервозностью, и брал ее распечатанные послания в постель, чтобы снова и снова восхищаться изящными формулировками.

Так проходило время, и я затрудняюсь определить, летело ли оно стремительно или совсем наоборот. Вернее будет сказать, я жил тогда вне времени, заранее предвкушая то последнее ее письмо, с которым связывал большие надежды.

И вот наступило восьмое июня. В тот погожий, солнечный день я чуть было не потерял свою Принчипессу. Утром, раздергивая в приподнятом настроении шторы в спальне и глядя в безоблачное небо, я никак не мог предвидеть, какая катастрофа разразится вечером на открытии выставки. В кульминационный момент этого вполне удавшегося мероприятия, центром которого стала Солей Шабон в длинном до пят алом платье, я целовал в губы молодую женщину, понятия не имея о том, что отелю «Дюк де Сен-Симон» в ближайшее время суждено снова стать местом любовной драмы. На этот раз отчасти по моей вине.

Поначалу все шло как обычно. В том смысле, что обстановка, как всегда, была напряженной. Гости с бокалами в руках, казалось, едва сдерживали язвительные замечания, по залу с важными лицами шныряли журналисты. Неожиданностью стало поведение героини дня, которая в последний момент перед открытием не то от отчаяния, не то от волнения вдруг закатила истерику.

Так бывает, к примеру, с хирургом, который после тяжелой операции ищет забвения в объятиях медсестры, и напряжение уходит, высвобождается такая энергия, что человек начинает творить бог знает что.

Я прибыл в отель уже к полудню, чтобы закончить все приготовления. Там мне пришлось успокаивать до предела взвинченную Солей: она в последние минуты хотела убрать из экспозиции кое-какие полотна.

— Дерьмо, — бурчала она, глядя на картину, которая ей не очень нравилась. — Полное дерьмо.

Еще в холле мне навстречу выскочила встревоженная мадемуазель Конти, которую я узнал не сразу. Воздушное платье в стиле ампир из темно-синего шифона обвивалось вокруг ее обнаженных ног. Они, вне всяких сомнений, привлекли бы внимание Сезанна, не оставь я его с мадам Вернье, которая к тому времени уже успела вернуться домой. В ушах мадемуазель Конти дрожали сапфировые слезки. Обутая в серебристо-серые балетки, она неслась мне навстречу, подобно легкому грозовому облачку.

— Месье Шампольон, месье Шампольон! — кричала она. — Мадемуазель Шабон сошла с ума!

Я вошел в зал, где находилась большая часть экспонатов.

— Солей, возьми себя в руки, — твердо сказал я, отстраняя ее от злосчастной картины. — Что ты здесь вытворяешь? Работы великолепны как никогда.

Она опустила руки и некоторое время смотрела на меня, как Камилла Клодель[27] незадолго до транспортировки в психиатрическую лечебницу. Потом недоверчиво улыбнулась. Через четверть часа она успокоилась настолько, что позволила усадить себя на диван и взяла бокал красного вина.

Заметное улучшение настроения, однако, наступило лишь после появления в салоне Жюльена д'Овидео. Нужно было видеть, как моя художница на глазах превращалась из расстроенной девочки в гордую королеву, одаривающую своих подданных благосклонной улыбкой.

Несмотря на этот маленький инцидент, вечер прошел не худшим образом. Появились все: важные люди и милые люди, а также неприметные завсегдатаи выставочных мероприятий, rats d'exposition,[28] одержимые, которых можно видеть на любом вернисаже, независимо от того, приглашены они или нет.

Салон казался переполненным смеющимися и болтающими, в пух и прах разодетыми людьми. Во внутреннем дворе, освещенном огромными свечами в садовых подсвечниках, где Марион накрыла столы для коктейля, оживленно дискутировали курильщики, стряхивая пепел с сигарет.

Я осторожно протискивался сквозь толпу.

Месье Тан, страстный коллекционер из Страны Улыбок, не отходил от Солей, похожей на огромный красный цветок. Вместе с ней он шел от картины к картине, пока ее не взяли в оборот журналисты. Хлопнув меня по плечу, Аристид прошептал на ухо, что все супер. Бруно с коктейлем в руке остановился перед полотном под названием «Северная Атлантика», как видно преодолев на некоторое время неприязнь к современному искусству.

Внезапно гул в зале перекрыли восклицания Джейн Хэстман («Очаровательно! Прекрасно! Великолепно!»), а ее племянница Джанет, приветствуя, крепко обняла меня. В облегающем шелковом платье бутылочного цвета с перекрещивающимися на спине лямочками, оттенок которых подчеркивал золотисто-коричневый загар, она выглядела, без преувеличения, сногсшибательно. С высоко подобранными волосами, она казалась намного старше, чем при первой нашей встрече в «Голубом экспрессе». Когда я протянул ей бокал шампанского, ее глаза заблестели.

Даже Биттнер, мой вечно недовольный друг из Германии, не высказал ни единого критического замечания по поводу картин. Он прошествовал через холл, широко улыбаясь, и остановился у регистрационной стойки, чтобы сделать пару комплиментов мадемуазель Конти.

— Луиза, а знаете ли вы, что цвет ваших глаз похож на цвет камней в ваших сережках? Точь-в-точь два сапфира. Не так ли, Жан Люк?

Я оглянулся и, когда мадемуазель Конти, неохотно уступая настойчивости поклонника, сняла темные очки, вынужден был признать его правоту. На какое-то мгновение она остановила на мне взгляд глаз цвета ночного неба. Потом снова надела очки и улыбнулась Карлу Биттнеру, который протягивал ей бокал красного вина.

— Вы преувеличиваете, Шарль, но спасибо, — ответила она и взяла бокал.

Мне тоже захотелось сказать ей что-нибудь хорошее.

— За даму с сапфировыми глазами, предотвратившую самое страшное! — Я провозгласил тост и подмигнул Луизе. — И большое спасибо вам за поддержку! Это замечательно!

— Да, — кивнул Биттнер, как будто мои слова относились и к нему.

С расслабленным видом он перегнулся через стол, так что мог бы сейчас коснуться платья мадемуазель Конти.

— У этого места действительно особая атмосфера, — продолжал Биттнер. — Достойный фон для работ Солей Шабон, которые на редкость замечательны. — Он одобрительно кивнул мне. — В высшей степени!

Больше Карл Биттнер не сказал мне ни слова, сосредоточив все внимание на даме, которую уже вогнал в краску.

— Что это за духи, гелиотроп?

Я оставил влюбленных наедине, а сам пошел слоняться по залу. Выпил вина здесь, там, а потом вышел во двор, к тому времени уже опустевший.

Встав за один из столиков для коктейля, я посмотрел на небо. Оно походило на раскинувшийся над городом темно-синий свод. На нем уже загорались звезды, что в Париже редкость.

Довольный, я закурил сигарету, выпустив струйку дыма в сгущающиеся сумерки. В этот момент я, как никогда, чувствовал вокруг себя атмосферу всеобщей любви и признания. Жизнь казалась прекрасной. Вино ударило в голову. Письмо, которое написала в тот день «преданная мне» и «немало тоскующая» Принчипесса, было переполнено самыми невероятными обещаниями, что помимо моей воли повергло меня в состояние восторженного ожидания.

— Не найдется ли и для меня сигаретки?

Передо мной возникла стройная женщина в платье бутылочного цвета. Это была Джанет. На ее плече лежала выбившаяся из прически прядь, в свете фонаря отливавшая бронзой.

— Конечно-конечно…

Я поднес ей пачку, а потом зажег спичку. На какой-то момент пламя вырвало из полумрака лицо девушки, находившееся от меня совсем близко. Она схватила меня за запястье, наклонилась, чтобы прикурить, сделала затяжку, и потом… все случилось.

Не отпуская моей руки, Джанет задула спичку и, не говоря ни слова, привлекла меня к себе.

Сначала я был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться, а когда почувствовал в своем рту язык Джанет, было поздно. Как пьяный, провалился я в поцелуй красивой американки. Наступил момент освобождения той скопившейся во мне страсти, которую я испытывал по отношению к совершенно другой женщине. Шатаясь, я отступил на шаг. Хлопнула дверь, во дворе послышались голоса, и мы вышли на свет.

— Извините, — пробормотал я.

Гости шумели и смеялись.

— Вам не за что просить прощения, это моя вина, — улыбнулась Джанет.

Она выглядела очень соблазнительно. Но я думал о Принчипессе, а Джанет не могла ею быть. Потому что еще до знакомства с дерзкой племянницей Джейн Хэстман в «Голубом экспрессе» я уже успел обменяться несколькими письмами с загадочной незнакомкой, которую якобы «знал, но не знал».

Уже в тот момент внутренний голос предупреждал меня о грядущих неприятностях. Я тряхнул головой.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил я ее.

Между тем вечер подходил к концу, и большинство гостей уже разошлись. Возле регистрационной стойки Аристид Мерсье надевал плащ.

— Чудесно, мой друг! — воскликнул он, завидев меня. — Quelle gloire enorme![29] Что за вечер!

Я с ним согласился. Спускаясь в гардероб за верхней одеждой, я краешком глаза заметил, как мой ученый друг, прощаясь с Луизой Конти, заинтересовался лежавшей на ее столе книгой.

— Барбе д'Оревильи? — удивился он. — Что за изысканное чтение! «Красный занавес»… Гм… Когда-то я проводил семинар на эту тему.

Они еще о чем-то говорили. Я надел плащ и сунул в карман пачку сигарет.

Мне вдруг вспомнилась счастливая Солей, четверть часа назад скрывшаяся с Жюльеном д'Овидео в направлении улицы Сен-Симон. Потом я подумал о Джанет и о том, что ловкая американка не обиделась на мое спешное отступление. Наконец мне стало любопытно, ответила ли Принчипесса на последнее письмо, которое я отослал ей сегодня утром второпях, перед тем как отправиться в отель «Дюк де Сен-Симон».

И тут я заметил у себя в кармане какую-то бумажку. Поначалу я принял ее за старый ресторанный чек и хотел было выбросить в мусорную корзину, однако что-то подсказало мне, что я держу в руках свой смертный приговор. Я развернул записку и уставился в нее с недоумением. Кто сунул в карман моего плаща это гневное послание?

Мой дорогой Дюк, если я еще раз застану Вас с этой обворожительной американкой, наша переписка прекратится раз и навсегда. Я видела достаточно.

Ваша возмущенная Принчипесса.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Итак, Принчипесса видела, как я целовал Джанет. Она схватила меня за руку почти на месте преступления, не приняв во внимание, какой неожиданностью стала для меня самого атака американки.

Другими словами, Принчипесса была здесь, на выставке, в этом отеле.

Выругавшись, я снова опустил записку в карман. Черт возьми! Спустя минуту я уже был возле регистрационного стола, за которым Аристид читал лекцию послушно внимающей ему из кресла Луизе Конти.

— Мадемуазель Конти! — закричал я сорвавшимся голосом. — Вы не видели, чтобы кто-нибудь из гостей возился с моим плащом?

Две пары глаз удивленно уставились на меня.

Аристид замолчал.

— Что значит «возился с вашим плащом»? — переспросила Луиза Конти, медленно проговаривая слова, как будто обращалась к больному. — Что-то не в порядке?

— Подходил ли кто-нибудь к моему плащу, да или нет? — набросился я на несчастную женщину, хлопнув себя по карману.

— Откуда мне знать? — пожала она плечами. — В конце концов, я не гардеробщица.

Аристид успокаивающе поднял руку:

— Жан Люк, тише. Что вы так разволновались, в самом деле?

— Вспомните, мадемуазель, прошу вас, — запричитал я, не обращая внимания на своего друга.

Меня шатало от выпитого алкоголя и сильного волнения, и я вцепился в стол, совсем еще недавно бывший свидетелем невинного флирта месье Биттнера и мадемуазель Конти. Теперь атмосфера изменилась. Казалось, в холле задул ледяной ветер.

— Но вы все время находились здесь, — повысив голос, настаивал я. — Вы должны были заметить, как кто-то возился в карманах моего плаща. Мне сунули кое-что в карман.

Глаза мадемуазель Конти сверкнули за стеклами очков, как два черных бриллианта.

— Прошу вас, месье, успокойтесь, вы пьяны, — холодно сказала она. — Я ничего не видела. — Она недовольно тряхнула головой, и серьги в ее ушах угрожающе закачались. — Как понять — «мне сунули кое-что в карман»? Может, что-нибудь пропало?

Я сердито посмотрел на нее.

Итак, Принчипесса снова улизнула. При этом она страшно обиделась. Что же теперь будет?

Я был смущен и рассержен одновременно. Злился на самого себя, но обрушил бессильный гнев на Луизу Конти, которую, похоже, совершенно не интересовала моя история.

— Нет, ничего не пропало. Я еще осознаю разницу между «вытащить» и «засунуть», хотя действительно выпил многовато. Мадемуазель Конти, я ищу не вора, понимаете?

Аристид затаив дыхание наблюдал за нашей словесной перепалкой.

— Не вора? — Мадемуазель Конти подняла брови. — Тогда кого же?

— Женщину, чудесную женщину! — Я почти плакал от отчаяния.

— Ну, месье Шампольон, это-то для вас не проблема, — заулыбалась Луиза Конти.

Готов поклясться, она провоцировала меня этой улыбкой. Хотя Аристид и утверждал позже, что мне это показалось.

— В мире полно прекрасных женщин, — продолжала она играть на моих нервах. — Только хватайте!

Я издал булькающий звук. Еще немного — и я бы набросился на очаровательную ведьму, столь безжалостно бередившую мои раны.

Но тут я почувствовал на плече руку Аристида.

— Пойдем, друг, — твердо сказал он и кивнул мадемуазель Конти. — Будет лучше, если я отведу тебя домой.

13

Следующие три дня я провел в ужасном состоянии.

Произошло то, чего я больше всего боялся.

Головная боль, с которой я проснулся, была не самой страшной мукой. И мне значительно полегчало после того, как, уступая настойчивой просьбе Аристида, я попросил прощения у мадемуазель Конти за свое возмутительное вчерашнее поведение. Надо сказать, дама с регистрационной стойки приняла извинения довольно сдержанно. Самым скверным для меня стало внезапное молчание Принчипессы, наполнявшее душу все возрастающим паническим ужасом.

Не помню, сколько раз на дню я срывался с работы и мчался домой, в надежде обнаружить в ящике письмо. Ни с того ни с сего просыпался среди ночи и спешил в гостиную, будучи абсолютно уверен, что именно в этот момент она мне ответила. А через пять минут возвращался в расстроенных чувствах, снова ложился в постель и уже не мог заснуть. Это было ужасно. Принчипесса отстранилась от меня. Только сейчас мне стало ясно, насколько я привык к ее письмам, к этому ежедневному, почти ежечасному обмену мыслями и чувствами, придававшему моей жизни красок и окрылявшему фантазию. Мне не хватало ее колкостей и признаний, ее щедрых обещаний и словесных эротических баталий, которые каждый из нас вел с переменным успехом. Недоставало воздушных поцелуев и историй моей Шахерезады, соблазнительных картин, что она рисовала, ее вечного «не-будьте-так-нетерпеливы-дорогой-Дюк».

Признаюсь, поначалу я недооценивал грозящей мне опасности. Знал, что Принчипесса обижена, но чувствовал себя в силах умилостивить ее красивыми словами.

Разумеется, я ответил на ее гневную записку. Уже на следующее утро я сел за компьютер и сочинил рассерженной даме остроумное послание, в котором объяснил, что у нее нет никаких оснований для ревности, а прекрасная американка нисколько меня не интересует, и между нами ничего не было. Все это лишь маленькое недоразумение, не более, — «вы должны мне поверить!» Отправляя это письмо, я улыбался. К вечеру же настроение бесповоротно испортилось.

Когда я понял, что реакции не последует, то отставил шутки в сторону и заговорил с ней в другом тоне. Объяснив случившееся чрезмерным употреблением алкоголя и сильным нервным напряжением, я умолял ее не быть такой жестокой и явить свое великодушие, в котором я уже имел возможность убедиться. Мне снова полегчало.

Но и этот мой мейл остался без ответа. Принчипесса упрямилась. Я был близок к нервному срыву и зол.

В своем третьем послании я высказал ей все, что думаю: что нечего делать из мухи слона и что она ведет себя как ребенок. Просто смешно, какая драма разыгралась из-за пустяка! Если она так хочет дуться — пожалуйста, я не буду ей мешать! А у меня есть дела поинтересней, чем бегать за ней и вымаливать прощение.

После этого письма мое настроение на некоторое время значительно улучшилось. Гордый своей прямотой и смелостью, я отправился с Сезанном в парк Тюильри, где в этот час гуляло много влюбленных пар. Однако по возвращении я не обнаружил ее ответа в ящике. Осознав всю наивность своей попытки вразумить Принчипессу, я вновь погрузился в тоску.

Объясняясь в четвертый раз, я написал ей, что она винит не того человека. Это не я приставал к американке с поцелуями, но она ко мне. (Прощай, Казанова!) И это истинная правда, даже если со стороны все казалось наоборот. Тем не менее я, конечно же, понимаю ее недовольство и приношу свои извинения.

В пятый раз сообщал ей, что, целуя другую женщину, вовсе не имел намерения с ней шутить или дразнить ее, но она действительно слишком долго меня морила. Я называл себя раскаявшимся грешником и уверял, что раз и навсегда усвоил ее урок. «Прошу Вас, ответьте мне, напишите, чем я смогу заслужить Ваше прощение. Ваш несчастный Дюк».

Но Принчипесса молчала, и я, признаюсь, совсем отчаялся.

Я позвонил Бруно.

— Что ж, приятель, — вздохнул он, выслушав меня. — Похоже, ты облажался. И потерял свою даму… Хотя… — Он задумался.

— Что — хотя? — нетерпеливо подстегнул я его.

— Ты ведь совсем не знаешь ее, — продолжил Бруно. — Очень может быть, что так будет даже лучше.

Я застонал.

— Нет, Бруно. Это ужасно! Позвони мне, как только тебе придет в голову что-нибудь стоящее, ладно?

Бруно обещал подумать.

Марион сказала, что я плохо выгляжу. («Жан Люк, уж не заболел ли ты?») Солей смотрела на меня с сочувствием и как-то спросила, не слепить ли и для меня Хлебного человечка? Мадам Вернье, когда однажды утром я настойчиво пытался открыть своим ключом ее почтовый ящик, заметила, что я, вероятно, слишком много работаю, и предложила свою помощь с Сезанном, если мне вдруг понадобится уехать на несколько дней.

И даже мадемуазель Конти в ответ на мое смущенное приветствие поинтересовалась, все ли у меня в порядке, когда я зашел к ней в отель, чтобы забронировать номер для месье Тана.

— Нет, — ответил я. — Ничего не в порядке. — Тут я пожал плечами и криво улыбнулся. — Извините.

Горе совершенно лишило меня самообладания.

Как-то вечером — это случилось на пятый день после роковой размолвки — в театре «Старая голубятня» я столкнулся с Аристидом и вдоволь поплакался ему в жилетку.

— Что же мне теперь делать, как быть? — повторял я, словно треснутая пластинка.

— Бедный Жан Люк, ты по уши влюбился в эту женщину, — уверенно сказал Аристид, и на этот раз я не стал ему перечить. — Делай что делаешь, — посоветовал он. — Повтори свои извинения тысячу раз, если сотни будет недостаточно. Убеди ее в том, как она важна для тебя. У женщины, писавшей такие письма, не может быть каменного сердца.

Итак, вечером я снова засел за белую машинку, которую уже начинал ненавидеть, и задумался, что должен еще сказать, чтобы склонить Принчипессу к ответу. Сезанн подошел ко мне и положил на колени голову. Он чувствовал, что хозяину плохо, и смотрел в глаза со всей своей собачьей преданностью.

— Ах, Сезанн, — вздохнул я, — может, ты за меня ей напишешь?

Пес сочувственно вильнул хвостом. Уверен, он выполнил бы мою просьбу, назови я его в свое время Бержераком. А теперь мне предстояло выкручиваться самому.

Я долго глядел на пустой экран, а потом сходу выдал весь текст.

Тема: Капитуляция

Дорогая Принчипесса!

Вы до сих пор не простили меня, и я уже не знаю, что мне делать. Своим молчанием Вы ранили мое сердце и нарушили душевное равновесие. Если Вы и пострадали от моего необдуманного поведения, то знайте, я пострадал в сотни и тысячи раз больше от Вашей жестокости.

Искренне раскаиваюсь и приношу извинения за то, что позволил себе эту слабость. Целуя другую женщину, я думал только о Вас, как бы глупо это ни звучало. Не буду напрасно утомлять своими мольбами, но я просто не могу поверить, что наше маленькое чудо закончится вот так. Этого не может и не должно произойти.

Я никого не хочу, кроме Вас!

Еще несколько дней назад я был более-менее респектабельным галеристом. Сегодня я несчастный, целиком зависящий от Вашей воли, для которого ничего, кроме Вас, в мире не существует.

Кто бы мог подумать такое обо мне раньше?

Должен признаться, мне не хватает Ваших писем гораздо больше, чем я мог бы выразить это словами. А Вам? Вы совсем не скучаете по мне? Неужели забыли, о чем мы с Вами мечтали, или все это больше не имеет для Вас никакого значения?

Принчипесса, я тоскую! Я снова хочу быть рядом с Вами.

И по-прежнему питаю интерес к Вашей персоне. Но это не любопытство вуайериста, служащее только удовлетворению похоти. Оно не ограничивается страстью разгадывания загадок. Я хочу любить и узнавать Вас, как никого до сих пор!

Должен ли я довольствоваться малым, имея дело с такой непостижимой, неисчерпаемой, невероятной личностью, как Вы?

Не волнуйтесь, я никогда не смогу до конца разгадать Вас. Вы навсегда останетесь для меня тайной, равно как и та власть, которую Вы имеете надо мной и с помощью которой можете делать со мной что угодно.

Ни один человек до сих пор еще не был мне так близок, как Вы!

И я заверяю Вас, совсем как Сирано де Бержерак, в котором все больше чувствую родственную душу, даже если мой нос и не так велик: меня гложет любовь и отчаяние. И если мне не суждено увидеть Вас в ближайшем будущем, могильным червям останется лишь слабая надежда на скромную поживу.

Засим расписываюсь в своей полной капитуляции, сегодня, тринадцатого июня, в пятницу, за час до восхода солнца.

Я люблю Вас!

Люблю тебя, кем бы ты ни была!

Жан Люк.

Уже занималось утро, когда я дрожащей рукой кликнул на «Отправить». Признаюсь, последние фразы дались мне особенно нелегко. И вовсе не потому, что я сомневался в их правдивости. Просто мне вдруг пришло в голову, что раньше я не писал Принчипессе о любви, и вообще, употребляю это слово в письме впервые за долгие годы. Да, об этом давно уже знает Аристид. И ни для кого их тех, кто меня видит, это не секрет. Однако сам я никогда в этом не признавался даже самому себе.

Я знал, что, если снова не дождусь ответа, наша прекраснейшая история закончится. Тогда мне не останется ничего другого, как выбросить свой белый ноутбук в Сену, а самому уйти в тибетский монастырь.

Однако не раньше, чем выпью чашку крепкого кофе.

Мне действительно полегчало от нескольких глотков горячего, сладкого варева. Тем не менее проснувшимся я себя так и не почувствовал. Я был выжат, словно половая тряпка Марии-Терезы после генеральной уборки. В таком состоянии я подполз к компьютеру и упал в кресло.

И тут мою сонливость как рукой сняло, и я почувствовал в теле такую силу, что мог бы играючи выкорчевать все деревья в Люксембургском саду.

Принчипесса ответила!

Еще никогда я не набрасывался на письмо с такой поспешностью. Сердце остановилось, когда я увидел слова, написанные в поле «Тема». Потом я облегченно рассмеялся, после чего мои нервы натянулись, как тетива.

Я снова и снова пробегал глазами ее послание, десятый, пятнадцатый раз и никак не мог от него оторваться. Будто солнце, озарившее комнату среди ночи. И действительно, когда я в очередной раз дочитал письмо, стол был залит солнечным светом.

Тема: Мое последнее письмо Дюку

Мой дорогой Дюк!

Нет, я не допущу, чтобы могильным червям на одном из парижских кладбищ не перепало вдоволь Ваших останков и чтобы они голодали! Эти маленькие земляные зверьки должны получить свое, а Вы, дорогой Дюк, сойти в могилу счастливым и не исхудавшим. Только пусть это произойдет через много-много лет, потому что ни сейчас, ни в обозримом будущем я не смогу смириться с Вашим отсутствием.

Ах, Дюк! Я все шучу, а между тем мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

Должна признаться, ваше последнее письмо на некоторое время лишило меня дара речи. Никогда в жизни мне еще не приходилось получать ничего подобного. Ваши слова пронизывали меня насквозь, будто потоки тепла, и все мое тело, до мельчайшего капилляра, пело от радости.

Вы не могли сделать мне лучшего подарка. Здесь я имею в виду не безоговорочную капитуляцию милого Дюка, который умеет так ловко орудовать своей рапирой, а Ваше раненное любовью сердце.

Его-то я и принимаю с радостью.

И вот теперь, когда я наконец услышала от Вас слова, отворившие двери в самые заветные закутки моего сердца, вынуждена сообщить, что это мое письмо станет для Вас последним.

Наша игра закончена, Принчипесса и Дюк складывают маскарадные костюмы в сундук, чтобы, взявшись за руки и поцеловавшись во плоти, пуститься в совместное странствие по реальной жизни, какова бы она ни была.

Итак, я говорю Вам: «Прощайте, мой Дюк», и шепотом добавляю: «Здравствуй, Жан Люк, любимый!»

Ну а теперь слушай! Тебе осталось разгадать одну маленькую загадку, прежде чем ты увидишь свою Принчипессу, которая уничтожит этот почтовый ящик сразу после того, как отправит последнее письмо.

Ты найдешь меня на краю света… Потому что край света не всегда находится на краю света. Приходи туда через три дня, шестнадцатого июня, в синий час.

Я буду там.

Засим посылаю тебе тысячу прощальных поцелуев,

Твоя Принчипесса.

14

Время — странная штука.

Оно управляет нашей жизнью более чем какое-либо другое измерение. В конце концов, все упирается в него: в то время, которого нам не хватает, которое у нас есть и которое нам еще остается. В наше реальное время: один день, десять месяцев, пять лет. Есть еще наше внутреннее время, эта своенравная сестра реального. Она способна увеличить час ожидания в тридцать пять раз, а день, отпущенный нам на какое-нибудь важное дело, сократить до восьми минут.

Наше внутреннее время то убегает от нас, то плетется за нами следом. Однако в жизни бывают ситуации, когда мы действительно становимся его повелителями. Это те редкие часы и секунды, когда мы с ним совпадаем, когда находимся внутри его и именно поэтому совершенно его не ощущаем. Мы просто останавливаем его неумолчные шестеренки и наслаждаемся жизнью на холостом ходу.

Речь идет о моментах любви.

Не помню, как долго я сидел перед раскрытым письмом Принчипессы, а потом пустился в пляс, как Алексис Зорбас, периодически оглашая комнату коротким, как победный клич, «да!».

Радостный Сезанн с лаем кружил у моих ног. Вероятно, у него были свои причины для эйфории. Таким образом, мы прогромыхали с ним вниз по лестнице, пересекли подъезд перед носом у мадам Вернье, от изумления чуть не лишившейся дара речи, потом понеслись через парк и остановились только в галерее, едва не столкнувшись с Марион.

— Боже мой, Жан Люк, как ты изменился! — воскликнула она. — Стал просто другим человеком!

Да, я и сам чувствовал себя в тот момент любимцем богов, которому все удается. Я быстро разгадал последнюю загадку Принчипессы, и у меня еще оставались в запасе целые выходные для продолжения расследования.

Если край света не всегда находится на краю света, как утверждает Принчипесса, следовательно, он в Париже. Судя по всему, это кафе или ресторан, который мне еще предстоит найти. Более легкой задачи для потомка знаменитого Жана Франсуа Шампольона трудно себе представить.

Так я думал тогда, и это было моим последним заблуждением.

Быть может, пять дней без Принчипессы тянулись для меня слишком долго, только я глазом не успел моргнуть, как пролетел отпущенный моей возлюбленной срок. И когда в понедельник утром я понял, что до сих пор не знаю, где именно сегодня в «синий час», то есть ранним вечером, будет она ждать, меня вдруг охватил ужас. Я уже был готов расспрашивать об этом прохожих на улице, но вовремя взял себя в руки.

Я обшарил все, что можно. Наконец достал из шкафчика в прихожей телефонную книгу, но даже там ничего не нашел. Позвонил в справочную и поругался с резковатой дамой на другом конце провода: мне показалось, она недостаточно старательно ищет. Я запустил своего маленького умного белого помощника и ввел волшебное слово в поисковик. В результате получил триста шестьдесят две тысячи ссылок, среди которых чего только не было, и турагентство, и гей-бар, но только не то, что мне нужно.

Потом позвонил Бруно, который очень за меня порадовался, однако в ответ на мой вопрос не мог выдать ничего лучше блестящей идеи, что «речь, должно быть, идет о каком-то баре, а синий час — время коктейля». В общем, я так никуда и не продвинулся.

Марион показалось, что «На краю света» — танцевальный клуб где-то в квартале Марэ. Жюльену д'Овидео — название граффити-джема в Больё. А Солей решила, что это местность где-то в Занзибаре, и снова спросила насчет Хлебного человечка.

Аристид, на которого я возлагал последнюю надежду, как сквозь землю провалился. Я не мог дозвониться ему ни домой, ни на мобильный.

Решение задачи пришло неожиданно.

Днем того рокового понедельника я встретился в отеле «Дюк де Сен-Симон» с Жюльеном и Солей, чтобы снять картины после выставки. На поиски «края света» оставалось всего шесть часов. Моя нервозность возрастала с каждой минутой.

В холле за регистрационной стойкой, как всегда, сидела мадемуазель Конти, и я обратился к ней, уже ни на что не надеясь.

— «На краю света», что бы это могло быть, как вы думаете?

Я предвидел ее ответ, но ошибся.

— Небольшой книжный магазин совсем недалеко отсюда, — неожиданно сказала Луиза.

Я посмотрел на нее, как на добрую фею из сказки, и недоверчиво улыбнулся.

— Вы уверены? — взволнованно переспросил я.

— Ну разумеется, — усмехнулась она. — Несколько дней назад я заказала там книгу. Можем сходить туда вместе, если вы здесь закончили.

— Спасибо! — закричал я.

В этот момент я был готов обнять мою маленькую спасительницу в темно-синем костюме. Кто бы мог подумать, что край света так близко? Всего лишь несколько шагов отделяло меня от счастья.

— Я ухожу из отеля, — сообщила мадемуазель Конти, когда мы шли по улице Сен-Симон.

— О! — Я взглянул на нее с изумлением. — И почему же?

— Это была временная работа, — улыбнулась Луиза. — После летних каникул возвращаюсь на учебу в Сорбонну. Французская литература.

— О! — снова воскликнул я.

Раньше мне не приходило в голову, что мадемуазель Конти работает в отеле временно. Впрочем, она никогда особенно и не занимала моих мыслей. С чего бы? Но учеба в Сорбонне — это впечатляет. Я вспомнил ее оживленный разговор с Аристидом в день открытия выставки. Нет, об этом лучше не вспоминать.

— Вы проглотили язык?

Мадемуазель Конти выглядела довольной. Глаза за темными очками блестели. Она казалась оживленней, чем обычно. Быть может, это было связано с возвращением к любимому делу. Вероятно, рано или поздно у каждого из нас появляется повод для радости.

— Нет-нет, — сказал я, отвечая на ее вопрос. — Это замечательно! Просто немного неожиданно. Мне будет не хватать вас.

Я еще раз посмотрел на нее и вдруг осознал, что сказал правду. Будет странно видеть за регистрационной стойкой отеля «Дюк де Сен-Симон» другую женщину, пусть даже ту, которая не путает фамилии постояльцев, отличает «Джейн» от «Джун», использует шариковую ручку вместо вечно протекающего «Ваттермана» и, вообще, лучше знает дело. Все-таки нам с Луизой в этом году пришлось кое-что пережить вместе! Я усмехнулся и, опасаясь впасть в сентиментальность, к чему так располагала сложившаяся ситуация, быстро добавил:

— И месье Биттнер очень расстроится.

Пройдя еще несколько шагов, я беспокойно взглянул на часы. Пять тридцать, время еще оставалось.

Всю вторую половину дня мы упаковывали и укладывали картины. Приветливый тамилец, обычно дежуривший ночью и сегодня явившийся на работу пораньше, помогал нам. Всего лишь четверть часа назад от дверей отеля отъехал груженный полотнами фургон, за рулем которого сидел Жюльен.

— Удачи! — шепнула мне на ухо довольная Солей, усаживаясь рядом с водителем.

Она махала мне из окна, пока машина не повернула на бульвар Сен-Жермен. Растроганный до щекотки в животе, я провожал влюбленных глазами.

Теперь я и сам был на пути к «краю света» и к своей прекрасной незнакомке, и с каждым шагом сердце мое билось все сильнее.

Я радовался, что мадемуазель Конти шла рядом. Постукивание ее каблуков наполняло душу покоем, придавало уверенности и помогало преодолевать этот не слишком долгий путь. Луиза сообщила, что заказала в магазине книгу о поездах, железных дорогах и о путешествии по Транссибирской магистрали, в которое до сих пор еще можно отправиться. Я кивал ей из вежливости, в то время как мысли были заняты совершенно другим. Мне вдруг вспомнилась блондинка на платформе Лионского вокзала, потом перед глазами снова промелькнули строчки из последнего письма Принчипессы и послышался проговаривающий их женский голос. А затем все это смешалось с восторженным рассказом мадемуазель Конти о путешествии из Парижа в Стамбул.

Я украдкой взглянул на часы. Прошло три минуты.

— Далеко еще? — спросил я мадемуазель Конти.

— Нет, мы почти пришли, — ответила она, тряхнув головой.

Я невольно вздохнул, и моя спутница еще раз тряхнула головой, теперь уже задорно улыбаясь.

— Что с вами сегодня? — спросила она. — Не помню, чтобы вы когда-нибудь так нервничали. Книжный магазин открыт до семи часов.

Тут я не выдержал и решил облегчить душу признанием.

— Ах, мадемуазель Конти, — сказал я, — видите ли… я иду туда не за книгой…

Я пришел в ужас от собственных слов и с ходу поведал всю историю, проникшись сочувственным взглядом молодой женщины в синем костюме. Я сильно нервничал, поэтому говорил без остановки. Через пять минут, когда мы стояли на пороге магазина «На краю света», Луиза Конти была моей лучшей подругой.

— Боже мой, как интересно! — прошептала она, толкая дверь. — Надеюсь, вы найдете здесь того, кого ищете.

Мадемуазель Конти заговорщицки мне улыбнулась и пошла забирать книгу.

Я глубоко вздохнул и огляделся.

«На краю света» не был похож на обычный книжный магазин. Здесь витал дух заколдованного места. Мне сразу бросилась в глаза статуя Давида в человеческий рост, копия работы Микеланджело, установленной на площади Синьории во Флоренции. В углах стояли маленькие кресла и диванчики, где можно было выпить чаю и кофе, — разумеется, все продукты fair trade.[30] На стенах висело множество книжных полок из темного дерева, особенно ценные тома хранились в старомодных книжных шкафах со стеклянными дверцами. А в промежутках между полками на стенах висели ностальгические картины с видами дальних стран. На столах разложены чудесные иллюстрированные тома, каких не найти в торговых сетях.

Однако больше всего меня изумил запах, который я почувствовал сразу, переступив порог: аромат юга.

Я пробежал взглядом по полкам, выбрал маленькую книжечку — путевые заметки одного англичанина девятнадцатого века, совершившего путешествие по Нилу, и сделал вид, что углубился в чтение. На самом деле я держал ухо востро и наблюдал за публикой в зале.

Здесь было много людей, однако я не заметил никого, кто годился бы на роль Принчипессы. Я ждал, поминутно поглядывая на часы. Очарование этого места действовало на меня вопреки моей воле и беспокойству. Продавщица, пожилая женщина с высоко поднятыми седыми волосами, обслуживавшая возле старого кассового аппарата студентов в джинсах и пуловерах, ласково улыбнулась мне. «Не волнуйтесь, ждите», — говорил ее взгляд.

Я прошел вглубь салона.

Моим изумленным глазам предстал зимний сад. В одном из его углов стояла старинная повозка с обитыми красным шелком скамьями, в которой сидела молодая рыжеволосая женщина и читала. К ней прильнула девочка с огромным белым бантом в распущенных волосах. Обе они, очевидно мать и дочь, были достойны кисти Ренуара. Но я их не знал.

Напротив оказался большой белый диван со множеством подушек, над которым была натянута москитная сетка, образующая нечто вроде палатки. Рядом стояла пальма. Однако не Лоуренс Аравийский устроился в этом углу с книгой в руках. Это была Луиза Конти.

Она вопросительно взглянула на меня, и я чуть заметно пожал плечами. Потом я снова вернулся в торговый зал. Вот зазвонил колокольчик, и я выжидательно уставился на дверь. Однако это оказался всего лишь студент, покидавший магазин со стопкой книг под мышкой.

— Обращайтесь, если потребуется моя помощь, — сказала мне доброжелательная продавщица, когда на часах уже было без пятнадцати семь.

Понимаю, я выглядел странно, снова и снова просматривая книжные полки с выражением отчаяния на лице. Периодически я возвращался в зимний сад, чтобы перекинуться несколькими словами с Луизой Конти, которую попросил никуда не уходить.

Наконец, когда рыжеволосая мать с ренуаровской девочкой направились к кассе, а в зале, кроме нас, остался еще один пожилой господин с тростью, я подсел к Луизе и сделал вид, что меня заинтересовала ее покупка. Это была книга о легендарных железнодорожных путешествиях харизматичного журналиста Патрика Пуавра д'Арвора, которого я хорошо знал по его телепередачам.

Издание с прекрасными иллюстрациями и рисунками из старых путевых дневников привело бы меня в восторг, попадись мне на глаза в любой другой момент жизни. Но тогда я лишь сидел, болтая ногой, рядом с мадемуазель Конти, время от времени поднимавшей на меня округлившиеся от изумления глаза, и чувствовал почти физически, как уходит за минутой минута.

На сердце было тревожно.

Вот попрощался и пожилой господин с тростью, и колокольчик на двери зазвенел в последний раз. Часы пробили семь, а Принчипесса все еще не появлялась.

Я сглотнул.

— Да, — сказала Луиза Конти и посмотрела на меня грустными глазами. — По-видимому, время вышло…

Я сделал попытку улыбнуться, но она получилась настолько жалкой, что мадемуазель сочувственно схватила мою руку.

— Ах, Жан Люк, — только и сказала она, поглаживая пальцами тыльную сторону моей ладони.

Я посмотрел на маленькую белую руку, пытавшуюся меня утешить. Тоненькая чернильная струйка на среднем пальце правой руки растрогала меня почти до слез.

— Может, она все-таки придет? — шепнула Луиза Конти.

Я сжал губы и покачал головой. Потом встал и попытался встряхнуться.

— Послушайте, — обратился я к мадемуазель Конти, — что вы делаете сегодня вечером?

Ужин с Луизой стал бы не худшим утешением.

Мадемуазель задумалась.

— Вообще-то, у меня назначена встреча, — ответила она, и ее лицо приняло мечтательное выражение.

«Ну конечно, — подумал я. — Хеппи-энд предусмотрен здесь для каждого, кроме меня». Мне вспомнился Карл Биттнер, поднимающийся с пола с грацией пантеры, и я засмеялся. Вышло горько.

— Тогда мне остается пожелать, чтобы хотя бы ваш друг пришел на свидание вовремя, — попытался пошутить я.

Луиза Конти улыбалась.

Я опустил глаза, а потом снова взглянул на нее. Она медленно сняла очки. Ее сапфировые глаза мерцали передо мной, как два озера. Я посмотрел на ее прямой нос, светлую, прозрачную кожу с отдельными крохотными веснушками, изящно изогнутый вишневый рот и тут же узнал ее.

Все вокруг меня закружилось, сердце забилось в бешеном темпе.

Картины накладывались одна на другую: ее испачканные чернилами пальцы, роковое столкновение в коридоре и разбитый фарфор. «Счастье находилось на расстоянии взмаха ресниц», «вы знаете меня и, не знаете», «а такой нос не помешает вам целоваться?»…

Луиза О'Мерфи. Луиза, Луиза…

Луиза, которая стояла на Лионском вокзале в развевающемся красном платье. Луиза, которая всегда все видела из-за своего регистрационного стола. Луиза, которая засунула гневную записку в карман моего плаща, а потом изводила меня своей несообразительностью. Луиза, которая писала мне такие чудесные письма и знала, где находится край света.

— Боже мой, Луиза… — прошептал я.

Я обхватил ее лицо своими ладонями.

— Так это тебя я здесь жду?

Я сразу же утонул в бездонных глазах Луизы Конти, захотел коснуться ее нежного рта и теперь ждал только едва заметного кивка. Когда же я привлек ее к себе и наши губы встретились, в голове неожиданно промелькнула глупая мысль: «Смешно. Всю жизнь мечтал о блондинке, а получил брюнетку».

Больше я уже ни о чем не думал.

Этот самый прекрасный в моей жизни поцелуй, который я ждал как никакой другой и к которому так долго готовился, никак не хотел заканчиваться. Он был само совершенство. Дюк наконец-то нашел свою Принчипессу, и для двоих влюбленных, укрывшихся москитной сеткой где-то в конце улицы Бак, время остановилось.

Так мы и остались бы в книжном магазине, если бы не звонок Аристида. Продавщица выключила бы свет, заперла двери, а мы бы ничего и не заметили.

Однако из-за Аристида нам с Принчипессой пришлось ненадолго расстаться, и я полез за мобильником.

— Je tiens l'affaire! Je tiens l'affaire![31] — кричал мой приятель, и до меня не сразу дошло, что он слово в слово повторяет фразу, которую произнес мой предок, когда прочитал надпись на Розеттском камне. — В первом письме Принчипессы я нашел предложение, взятое из одной новеллы Барбе д'Оревильи. Она называется «Красный занавес». И знаешь, у кого на столе я видел эту книгу? Ни за что не догадаешься… — Аристид сделал театральную паузу, а я поправил волосы Луизы Конти, разметавшиеся в очаровательном беспорядке. Она издала чуть слышный стон, когда я, не в силах больше сдерживаться, коснулся губами ее рта, и это был единственный звук, который я в тот момент слышал. — Это мадемуазель Конти!

Аристид прокричал эту новость так громко, что Луиза тоже расслышала ее.

Я отпустил Луизу Конти, и некоторое время мы смотрели друг на друга, улыбаясь как заговорщики.

— Знаю, Аристид, знаю, — ответил я в трубку.

Послесловие

Персонажи и события этого романа вымышлены.

Однако сама история вполне правдоподобна, поэтому не исключено, что она покажется знакомой тому или иному читателю. Нечто подобное могло бы произойти и с ним, ведь за счастьем не обязательно отправляться на край света.

Тем не менее замечу, что кафе, рестораны, бары и отели, где происходит действие, существуют в действительности.

«Дюк де Сен-Симон» сменил владельца. Насколько я знаю, там никогда не проводились выставки современного искусства и, к сожалению, не продавалась красивая посуда марки «Эжени». Однако, заказав завтрак в номер, там можно порой увидеть то интересную сливочницу, то изумительную кофейную чашку на серебряном подносе.

Магазин «На краю света» на самом деле называется «Край света», и книг там нет. Зато на любой вкус сокровищ, собранных в самых разных уголках Земли. В этом чудесном месте на улице Бак вы найдете старинную мебель, скульптуру, фарфоровых ангелочков и антикварные клетки для птиц, громоздящиеся в живописном беспорядке.

А если пройти в зимний сад, можно увидеть пальму, достающую почти до стеклянного потолка, через который просвечивает небо, и белый диван под легкой москитной сеткой, натянутой над ним наподобие палатки.

Откуда я все это знаю?

Очень просто: я сидел на этом диване вместе с Принчипессой моего сердца.

И был счастлив.

Благодарности

С писателями все не менее сложно, чем с художниками. Они тоже частенько изводят окружающих резкими перепадами настроения, впадая то в эйфорию (какой же замечательный роман я написал!), то в уныние (эта вещь — дрянь от начала и до конца!). Я хочу поблагодарить свою семью и друзей за то, что они терпели меня все то время, на которое я действительно выпал из реальной жизни, и склоняюсь перед их великодушием!

Что бы я делал без вашей тактичности, внимания и поддержки?

Отдельное спасибо немецкому издателю, вдохновившему меня на написание этой книги во время памятной беседы в моем любимом кафе. Если бы не он, история Дюка и Принчипессы так и пылилась бы в потаенном уголке моего секретера, что было бы более чем обидно.

Примечания

1

Блинки Палермо (настоящее имя Петер Хайстеркампф, 1943–1977) — немецкий художник. — Здесь и далее прим. перев.

2

Люсьен Фрейд (1922–2011) — британский художник немецко-еврейского происхождения. Мастер психологического портрета.

3

Это восхитительно, дорогой! Это просто восхитительно! (англ.)

4

Дюк (фр. Due) — герцог.

5

Джеймс Дин (1931–1955) — американский киноактер.

6

Йозеф Бойс (1921–1986) — немецкий художник.

7

«Я скажу тебе, я была бедой…» (англ.)

8

Райнер Феттинг (р. 1949) — немецкий живописец и скульптор.

9

Марк Ротко (1903–1970) — американский художник, уроженец Витебской губернии.

10

Мой дорогой друг! (фр.)

11

По его мнению (фр.).

12

Публично (лат.).

13

«Хотели бы вы переспать со мною сегодня вечером?» (фр.)

14

Ты король вселенной? (фр.)

15

Principessa (ит.) — принцесса.

16

Джереми Деллер (р. 1966) — современный британский художник.

17

«Я рожу тебе малыша, правда?» (фр.)

18

«Ждал бы я…» (фр.)

19

Милая рассеянная (ит.).

20

Искаж. англ. «amazing» — удивительно.

21

Это непорядок! (англ.)

22

Ублюдок! (фр.)

23

О прошлое! (ит.)

24

Двуспальная кровать (фр.).

25

Дражайшая! (ит.)

26

«Улыбнитесь, и мир улыбнется вам» (англ.) — строчка из песни Луи Армстронга.

27

Камилла Клодель (1864–1943) — французская художница и скульптор.

28

Выставочные крысы (фр.).

29

Невероятный успех! (фр.)

30

Справедливая торговля (англ.) — организованное общественное движение, отстаивающее справедливые стандарты международной торговли, в частности с развивающимися странами.

31

Я сделал это! (фр.) — фраза, которую произнес Жан Франсуа Шампольон после того, как нашел ключ к расшифровке надписи на Розеттском камне.

Content

Николя Барро
ТЫ НАЙДЕШЬ МЕНЯ НА КРАЮ СВЕТА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Послесловие

Благодарности

Примечания