Сакс Оливер

Глаз разума

Дэвиду Абрамсону

Предисловие

Я рос в семье врачей и с самого детства слышал разговоры на медицинские темы, что неудивительно: отец и старшие братья были врачами общей практики, а мать – хирургом. Застольные беседы неизбежно касались медицины, однако речь шла не просто о «случаях». Больной действительно мог представлять тот или иной клинический случай, но в устах родителей случаи превращались в биографии, рассказы о жизни, об ответной реакции на болезнь, травму, стресс или несчастье. Вероятно, это предопределило мою судьбу: я стал одновременно врачом и писателем.

Когда в 1981 году вышла моя книга «Человек, который принял жену за шляпу», ее удостоил весьма благожелательным отзывом один выдающийся невролог. Описания случаев, по мнению этого ученого, были восхитительны, но он считал, что я не был достаточно искренним и корректным в описаниях пациентов, ибо подходил к ним без предварительной концепции и без фундаментального понимания их заболевания. Неужели, удивлялся он, я действительно обращаюсь к научной литературе, только столкнувшись с неординарным случаем? Ученый предложил, чтобы я все же начинал с определенной научной неврологической темы, которую затем иллюстрировал тем или иным клиническим случаем.

Но дело в том, что я не ученый-невролог, и хотя, как и множество других практикующих врачей, обладаю довольно-таки обширными медицинскими познаниями, однако не отличаюсь глубиной понимания многих заболеваний. Особенно тех, которые считаются редкими и не слишком подробно рассматриваются в курсах медицинских учебных заведений. Сталкиваясь с непонятным случаем, мы всегда бросаемся читать научную литературу и ищем первоисточники, в которых данное заболевание было описано впервые. Поэтому мои рассказы почти всегда начинаются с самого факта встречи с больным – с письма, телефонного звонка или стука в дверь. Именно жалобы больных и их рассказы о заболевании побуждают великое множество врачей к дальнейшим изысканиям.

Как практикующий в домах престарелых врач-невролог, я за последние десятилетия наблюдал тысячи больных. Каждый из них чему-то меня научил, и я получаю истинное удовлетворение от наших встреч. В некоторых случаях эти встречи врача с необычными пациентами становятся регулярными и продолжаются десятилетиями. В историях болезни я стараюсь как можно точнее записывать, что случилось с больным, и заношу туда свои рассуждения по этому поводу. В некоторых случаях, с разрешения больных, я пишу короткое эссе на тему их заболевания.

После выхода в 1970 году книги «Мигрень», где я опубликовал истории болезней ряда моих пациентов, я начал получать множество писем от людей, стремившихся понять суть своих неврологических расстройств или просто желавших о них рассказать. Обширная переписка с ними существенно обогатила мой клинический опыт. Таким образом, часть описанных мной пациентов я наблюдал лично, другая часть – это люди, вступившие со мной в переписку после прочтения моих книг. Я очень благодарен всем им за то, что они согласились поделиться со мной своими переживаниями, ибо их опыт позволяет уточнить наши представления и показать, что скрывается за внешним здоровьем: сложную работу мозга, его поразительную способность к адаптации и победе над болезнью, не говоря уж о мужестве и силе духа, о способности достойно переносить такие страдания, о которых большинство из нас не имеет даже представления.

Многие мои коллеги, прежние и нынешние, щедро и не жалея времени, делились со мной своим опытом во время обсуждений плана настоящей книги и набросков отдельных глав. Всем им (включая и тех, кого я не смог упомянуть в предисловии) я приношу мою глубокую и искреннюю благодарность – в особенности Полу Бах-и-Рита, Джерому Брюнеру, Лайэму Берки, Джону Сисни, Дженнифер и Джону Клей, Бивилу Конвею, Антонио и Ханне Дамасио, Оррину Девински, Доминику Фитче, Эльханану Гольдбергу, Джейн Гудолл, Темпл Грандин, Ричарду Грегори, Чарльзу Гроссу, Биллу Хэйсу, Саймону Хейхоу, Дэвиду Хьюбелу, Эллен Излер из Еврейского института Брайля, Нариндеру Капуру, Кристофу Коху, Маргарет Ливингстон, Веду Мехта, Кену Накаяма, Йорел Кристине Неслунд, Альваро Паскуаль-Леоне, Дэйлу Пурвесу, В.С. Рамачандрану, Полу Романо, Израэлю Розенфельду, Терезе Руджеро, Леонарду Шенгольду, Шинсуке Шимоджо, Ральфу Зигелю, Конни Томайно, Бобу Вассерману и Жанетте Уилкенс.

Я не смог бы закончить эту книгу без моральной и финансовой поддержки со стороны ряда учреждений и частных лиц. В частности, очень многим я обязан Сьюзи и Дэвиду Сэнсбери, Колумбийскому университету, «Нью-Йоркскому книжному обозрению», «Нью-йоркеру», агентству Уайли, колонии Макдауэлла, центру «Блю-Маунтин» и фонду Альфреда П. Слоуна. Признателен я также сотрудникам издательств «Пикадор» и Альфреда А. Кнопфа в Великобритании, издательства «Винтаж-букс» и другим издательствам, публиковавшим мои книги.

Многие мои корреспонденты внесли неоценимый вклад в идейное содержание книги. В частности, это касается Джозефа Бенниша, Джоан К., Ларри Эйкстедта, Энн Ф., Стивена Фокса, Дж. Т. Фрейзера и Александра Линча.

Я благодарен Джону Беннетту из «Нью-йоркера» и Дэну Фрэнку из издательства «Кнопф» – превосходным редакторам, сделавшим мою книгу более «читабельной», а также Аллену Фербеку за его работу с иллюстрациями. Хэйли Войчик неоднократно перепечатывал черновики, делал необходимые изыскания и вообще постоянно оказывал неоценимую помощь, не говоря уже о том, что он расшифровал и перевел на человеческий язык почти 90 тысяч слов моего «меланомного дневника». В течение последних двадцати пяти лет моей неизменной музой была и остается Кэти Эдгар, которая одновременно является сотрудницей, другом, редактором и организатором. Она побуждает меня думать, писать и обдумывать материал с разных точек зрения, не позволяя мне отклоняться от темы.

Но более всего я обязан моим подопечным, пациентам и их семьям: Ларри Абрахаму, Сью Барри, Лестеру К., Говарду Энгелю, Клоду и Памеле Фрэнк, Арлин Гордон, Патрисии и Дане Ходжкин, Джону Халлу, Лилиан Каллир, Чарльзу Скрибнеру-младшему, Деннису Шульману, Сэбри Тенберкен и Золтану Тореи. Они не только разрешили мне описать их заболевания и переживания, но и комментировали черновые наброски, знакомили меня с интересными людьми, снабжали источниками информации и зачастую становились моими добрыми друзьями.

И наконец, я считаю своим непременным долгом выразить глубочайшую признательность моему лечащему врачу Дэвиду Абрамсону, которому я и посвящаю эту книгу.

О.В.С.

Нью-Йорк,

июнь 2010 года

Чтение с листа

В январе 1999 года я получил следующее письмо:

«Дорогой доктор Сакс!

Моя весьма необычная проблема, если выразить ее одной фразой и немедицинскими терминами, заключается в том, что я не могу читать. Я не могу читать ноты – я вообще разучилась читать. В кабинете окулиста я способна прочитать все буквы таблицы с первой до последней строчки, но у меня не получается читать слова, и та же проблема у меня с нотами. Я много лет боролась с этой проблемой, побывала у лучших врачей, но никто так и не сумел мне помочь. Я была бы очень рада и признательна, если бы Вы нашли время и осмотрели меня.

Искренне Ваша,

Лилиан Каллир».

Я позвонил миссис Каллир. Хотя обычно я отвечаю своим корреспондентам письменно. Мне показалось, что такая форма общения будет для нее более удобной. Несмотря на то что она, видимо, не испытывала трудностей с написанием букв, читать она не могла вовсе. Пообщавшись, мы с миссис Каллир договорились, что она приедет ко мне в неврологическую клинику.

При личной встрече миссис Каллир, – культурная, живая шестидесятисемилетняя женщина, говорившая с сильным пражским акцентом, – рассказала мне свою историю более детально. Она была известной пианисткой; и действительно, я слышал ее имя – она была блестящим интерпретатором Шопена и Моцарта. Свой первый концерт она дала в возрасте четырех лет, и Гари Граффман, знаменитый пианист, назвал ее «одним из самых одаренных от природы музыкантов, каких только знал».

Первые признаки расстройства, рассказала мне миссис Каллир, возникли у нее во время выступления в 1991 году. Она играла фортепьянные концерты Моцарта, и в последнюю минуту организаторы заменили девятнадцатый концерт на двадцать первый. Но, открыв партитуру двадцать первого концерта, она вдруг с удивлением обнаружила, что не способна прочитать ноты. Она ясно и отчетливо видела нотный стан, линии и отдельные ноты, но связать все это воедино, увидеть общий смысл она была не в состоянии! Поначалу она подумала, что у нее что-то не в порядке с глазами. Каллир сыграла концерт по памяти и забыла об этом происшествии, как о «мелкой неприятности».

Однако несколько месяцев спустя неприятность повторилась. Способность читать ноты то исчезала, то возвращалась. Если Каллир была больна или утомлена, она с превеликим трудом разбирала ноты, если же, напротив, была свежа и бодра, то чтение с листа не составляло для нее, как и прежде, никакого труда. Постепенно расстройство усугублялось, и, хотя Каллир продолжала преподавать, играть и записываться, она все больше и больше зависела от собственной памяти и могла играть только свой – пусть и очень обширный – репертуар. Пианистка потеряла способность заучивать новые пьесы с листа. «Когда-то я фантастически легко читала ноты с листа, – сказала она, – я легко могла сыграть с листа любой концерт Моцарта, а теперь не умею».

На концертах у нее стали случаться провалы памяти, однако Лилиан (как она попросила ее называть) была превосходным импровизатором и успешно восполняла возникшие пробелы. Когда Лилиан была спокойна, находясь среди друзей или студентов, игра ее была великолепной, как прежде. Так – по инерции, из страха или благодаря способности к адаптации – она довольно долго умудрялась справляться с возникшим дефектом, тем более что других расстройств зрительного восприятия и зрения у больной в то время не было. Хорошая память и изобретательность помогали Лилиан вести полноценную профессиональную жизнь.

В 1994 году, через три года после того, как у Лилиан возникли проблемы с чтением нот, у нее обнаружились трудности с чтением слов. Здесь тоже день не приходился на день – временами способность читать пропадала и возвращалась в течение минут. Сначала какое-то предложение текста могло казаться ей странным и нечитабельным, но затем вдруг все становилось на свои места, и она могла продолжать чтение. Способность писать, напротив, нисколько не пострадала, и Лилиан продолжала переписываться со своими многочисленными корреспондентами – бывшими студентами и коллегами, рассеянными по всему миру. Правда, она все больше и больше зависела теперь от своего мужа, который читал ей вслух полученные письма и даже перечитывал ее собственные письма.

Чистая алексия, не сопровождающаяся затруднениями в письме (alexia sine agraphia), встречается не так уж редко, хотя развивается она обычно внезапно – после инсульта или иного поражения головного мозга. Реже алексия развивается постепенно, как следствие таких дегенеративных заболеваний мозга, как болезнь Альцгеймера. Однако Лилиан была первой в моей практике больной, у которой алексия впервые проявлялась неспособностью читать ноты, то есть музыкальной алексией.

К 1995 году у Лилиан появились новые зрительные расстройства. Она заметила, что «упускает из виду» предметы, расположенные в поле зрения справа. После нескольких мелких дорожных происшествий ей пришлось отказаться от вождения автомобиля.

Иногда она задумывалась – не является ли ее расстройство скорее неврологической проблемой, нежели офтальмологической? «Каким образом получается, что на приеме у окулиста я вижу все буквы последней строчки, но не могу сложить эти буквы в слова?» Затем, в 1996 году, она стала допускать ошибки, приводившие ее в полное замешательство, – в частности перестала узнавать старых друзей. Все чаще ей на ум приходила написанная мной книга «Человек, который принял жену за шляпу» – о больном, который все отлично видел, но ничего не узнавал. Раньше Лилиан весело смеялась над этой книгой, но теперь стала задумываться, не страдает ли таким же недугом она сама.

Наконец, через пять лет после появления первых симптомов, ее направили в университетскую неврологическую клинику для полного обследования. Лилиан подвергли нейропсихологическому тестированию – на зрительное восприятие, память, беглость речи и т.д., – и выяснилось, что у больной сильнее всего пострадало распознавание рисунков: так, она назвала скрипку – банджо, перчатку – статуей, бритву – ручкой, а плоскогубцы – бананом. Ее попросили написать предложение, и она написала: «Это смехотворно». Временами у нее пропадала способность воспринимать предметы в правом поле зрения, а иногда возникали серьезные трудности с распознаванием лиц (эту способность определяли, предъявляя больной фотографии знаменитостей). Она могла читать, но только чрезвычайно медленно, буква за буквой. Лилиан, например, прочитывала «К», потом «О», потом «Т», а затем с трудом читала «кот», не воспринимая написанное слово как единое целое. Правда, если ей предъявляли слова слишком быстро для подробной расшифровки, она все же иногда правильно сортировала предметы по общим категориям, например, на одушевленные и неодушевленные (даже если не понимала их значения).

Вопреки этим тяжелым расстройствам зрительного восприятия ее слуховое восприятие, способность понимания и беглость речи остались совершенно нормальными. На МРТ[1] головного мозга патологии не обнаружили, но на ПЭТ[2] было выявлено небольшое нарушение обмена веществ в некоторых участках мозга при отсутствии заметных анатомических изменений. Было обнаружено, что у Лилиан снижена метаболическая активность в задних отделах головного мозга, в зрительной коре. Изменения эти были более выраженными слева. Отметив прогрессирующее нарушение восприятия, – сперва нотной грамоты, затем и зрительных образов, – лечащий врач предположил, что у Лилиан имеет место какое-то дегенеративное заболевание, ограниченное в настоящее время задними долями головного мозга. Вероятно, состояние больной будет постепенно ухудшаться, хотя и очень медленно.

Основное заболевание не поддается радикальному излечению, и невролог предложил больной придерживаться определенной лечебной тактики: например, «угадывать» слова, даже если она не может прочитать их обычным способом (ибо стало ясно, что больная обладает неким компенсаторным механизмом, позволяющим ей подсознательно угадывать слова). Больной также предложено было использовать зрительное исследование предметов, с тем чтобы сознательно фиксировать какие-то их особенности, а затем узнавать эти предметы по осознанно заученным признакам, несмотря на невозможность их «автоматического» распознавания.

Лилиан рассказала мне, что в течение трех лет, прошедших между неврологическим исследованием и ее визитом ко мне, она продолжала выступать, хотя и не так успешно и не так часто, как прежде. Репертуар ее сократился, так как она уже не могла читать ноты даже знакомых ей произведений. «Мне теперь нечем питать мою память. Питать зрительно», – сказала она. Кроме того, она отметила, что ее слуховая память, напротив, улучшилась, как и слуховая ориентация, и теперь она может заучивать и воспроизводить музыкальные пьесы на слух. Она не только может благодаря этому продолжать играть (иногда после единственного прослушивания), но и аранжировать произведение в уме. Тем не менее репертуар Лилиан сделался намного беднее, и она начала избегать публичных концертов. Теперь она предпочитает играть в неформальной обстановке и проводить мастер-классы фортепьянной игры.

Вручив мне заключение неврологического исследования 1996 года, она сказала:

– Все врачи говорят: «Задняя корковая атрофия в левом полушарии. Очень атипичная». Потом они виновато улыбаются и говорят, что ничего не могут сделать.

Осматривая Лилиан, я нашел, что у нее не было трудностей с определением цвета или формы, с восприятием движущихся предметов и глубины пространства. Однако в других отношениях поражения оказались весьма серьезными. Она перестала узнавать отдельные буквы и цифры (несмотря на то что без затруднений могла написать связное предложение). Зрительная агнозия зашла так далеко, что, когда я предъявил ей несколько рисунков, у больной возникли затруднения даже в распознавании рисунка как такового. Иногда она смотрела на подпись под рисунком или на белое поле, думая, что это и есть рисунок, о котором я ее расспрашивал. Об одной из фотографий она сказала: «Я вижу букву V, очень изящную, а здесь два маленьких кружочка, а вот тут – овал с белыми точками посередине. Я, правда, не знаю, что бы это могло быть». Когда я сказал, что это вертолет, Лилиан смущенно рассмеялась. (V – это ремень, с вертолета выгружали грузы для беженцев; два кружочка – это колеса, а овал – корпус вертолета.) Теперь Лилиан могла идентифицировать только отдельные фрагменты предметов, но была не способна к синтезу, к восприятию предмета как единого целого и начисто утратила способность интерпретировать изображения. При взгляде на фотографию человека Лилиан могла лишь сказать, что человек этот носит очки. Когда я спросил, ясно ли она видит, что здесь изображено, Лилиан ответила: «Изображение не смазано, просто я вижу какую-то кашу, состоящую из четких, резких, но совершенно непонятных форм и деталей».

Глядя на рисунки в книге стандартных неврологических тестов, она сказала, например, о карандаше: «Это может быть очень много разных вещей. Например, скрипка… или ручка». Правда, дом она распознала сразу, однако, посмотрев затем на свисток, сказала: «Не имею ни малейшего представления, что это такое». Когда я показал ей изображение ножниц, Лилиан принялась пристально разглядывать белое поле под рисунком. Связана ли в случае Лилиан трудность распознавания рисунков с их схематичностью, двухмерностью или скудостью информации? Или все же неспособность эта связана с расстройством восприятия представлений как таковых? Может быть, лучше дело обстоит с реальными предметами?

Когда я спросил Лилиан, как она себя чувствует и как оценивает свое положение, она ответила: «Думаю, что большую часть времени я нормально справляюсь с ситуацией, однако понимаю, что лучше мне не становится. Состояние мое ухудшается, хотя и очень медленно. Я перестала ходить к неврологам. Они все время говорят одно и то же… И все же я очень жизнерадостный человек. Я ничего не рассказываю друзьям. Не хочу обременять их своими проблемами, что не сулит мне ничего хорошего. Это тупик… У меня неплохое чувство юмора, и я прячу свою болезнь под ореховой скорлупкой. Когда я начинаю об этом думать, то впадаю в подавленное состояние… Но впереди у меня еще много счастливых дней и лет».

После ухода Лилиан я обнаружил пропажу своей медицинской сумки – черной сумки, похожей, как оказалось, на одну из сумок, с которыми пришла ко мне Лилиан. Возвращаясь домой в такси, она обнаружила, что взяла с собой не ту сумку. Она поняла это, когда увидела, что из сумки торчит какой-то длинный предмет с красным кончиком (мой неврологический молоточек с красным кончиком). Предмет привлек ее внимание своей формой и цветом, и, вспомнив, что она видела его на моем столе, она осознала свою ошибку. Запыхавшись, она вернулась в клинику и сказала, извиняясь: «Я – женщина, которая приняла докторскую сумку за свой ридикюль».

Лилиан показала такие плохие результаты при тестировании зрительного восприятия, что я не мог понять, как же она ориентируется в обыденной жизни. Как, например, она узнает такси? Как она ходит в магазины, как покупает еду, как накрывает на стол? Она самостоятельно делала это и многое другое: вела активную общественную жизнь, путешествовала, ходила на концерты и преподавала – когда ее муж, тоже музыкант, уезжал на несколько недель в Европу. Наблюдая за ее нарушениями в искусственной, обедненной среде неврологической клиники, я не мог понять, как ей все это удается. Мне захотелось навестить ее дома, в привычной для нее обстановке.

В следующем месяце я встретился с Лилиан в ее доме – в уютной квартире в Верхнем Манхэттене, где они с мужем прожили больше сорока лет. Клод оказался очаровательным общительным человеком приблизительно того же возраста, что и его жена. Они познакомились за пятьдесят лет до описываемых событий, когда оба учились музыке в Тэнглвуде. С тех пор их творческая жизнь протекала в гармоничном тандеме, и они часто выступали вместе. В квартире царила на редкость приятная, культурная атмосфера: здесь стоял большой рояль, и комнаты были полны книг, фотографий дочери и других членов семьи, друзей. На стенах висели модернистские абстрактные картины, и повсюду, где только можно, разбросаны были сувениры из тех мест, где побывали супруги. Все здесь говорило об интересно прожитой жизни, но я мог себе представить, какой хаос, какая сумятица творились в душе человека, страдающего зрительной агнозией. Такова была моя первая мысль, когда я оказался здесь и вслед за Лилиан направился в комнату, лавируя между столами, заставленными разными безделушками. Однако сама хозяйка квартиры двигалась в этой тесноте на удивление легко, обходя всевозможные препятствия.

Так как ей с трудом давалось восприятие изображений, я принес с собой множество объемных предметов, рассчитывая, что она распознает их с большей легкостью. Начал я с только что купленных мной фруктов и овощей, и с этим заданием Лилиан справилась легко. Она немедленно узнала «восхитительный красный перец», рассмотрев его через всю комнату; узнала она и банан. Она засомневалась, был ли третий предмет яблоком или помидором, но затем правильно решила, что это яблоко. Когда я показал ей маленького игрушечного волка (я всегда ношу с собой множество всевозможных предметов для проверки способности к восприятию), она воскликнула: «Какое замечательное животное! Это слоненок?» Когда я попросил ее приглядеться повнимательнее, она сказала, что это, наверное, «собака».

Относительные успехи Лилиан в назывании объемных предметов, в противоположность их изображениям, еще раз заставили меня подумать, не страдает ли она специфической агнозией символических представлений. Распознавание представлений может потребовать обучения, понимания их условности, некой договоренности, которая необходима для распознавания собственно предметов. Так, говорят, что люди первобытных культур, никогда не видевшие фотографий, иногда не способны понять, что фотографии являются представлениями каких-то других предметов, а не самих себя. Если мозг создает сложную систему, специально приспособленную для распознавания зрительных представлений, то, значит, способность к такому распознаванию может нарушаться при расстройстве этой системы вследствие инсульта или иного заболевания, так же как может утрачиваться умение писать или любой другой усвоенный навык.

Затем я вслед за Лилиан прошел на кухню, где она сняла с плиты большой металлический чайник и налила кипящую воду в заварочный чайник. Лилиан свободно ориентировалась на кухне. Она знала, например, что все сковородки и кастрюли висели на крючках, вбитых в одну стену, а различные продукты лежали в отведенных для них определенных местах. Когда мы открыли холодильник и я спросил Лилиан, что в нем находится, она ответила: «Молоко и масло – на верхней полке, а здесь, если вас интересует, – прекрасная австрийская колбаса… сыры». В дверце холодильника она без труда узнала яйца и, когда я попросил ее, правильно их сосчитала, касаясь по очереди каждого яйца. Я сразу увидел, что их восемь – по четыре в двух рядах, но Лилиан, как мне показалось, была не в состоянии воспринять всю восьмерку сразу, весь «гештальт»[3], и поэтому ей пришлось считать яйца по одному. Что касается специй, призналась она, то с ними «полная беда». Все они находятся в одинаковых бутылочках с красными колпачками, а читать надписи на этикетках у Лилиан, естественно, не получается. «Я их нюхаю!.. Иногда мне приходится звать мужа на помощь». О микроволновой печи, которой Лилиан часто пользуется, она говорит: «Чисел я не разбираю, поэтому действую по наитию. Поварю, потом попробую и, если надо, поварю еще немного».

Несмотря на то что Лилиан едва ли способна идентифицировать находящиеся в кухне предметы, она организовала там свой труд так, что ошибки случаются весьма редко. Для этого Лилиан использует неформальную систему классификации, заменяющую ей непосредственное знание. Вещи классифицируются не по их назначению, а по цвету, размеру, форме, местоположению, контексту и ассоциациям. Словом, Лилиан ведет себя, как неграмотный человек, которому надо каким-то образом расположить книги в библиотеке. Каждая вещь имеет определенное место, и именно его запоминает Лилиан.

Видя, как Лилиан обозначает тип предметов, используя в качестве маркера прежде всего цвет, я стал думать, как она различает похожие по внешнему виду предметы – например, мясной и рыбный ножи, которые практически неотличимы по виду. Лилиан призналась, что действительно часто их путает. Я предложил ей систему искусственной маркировки: например, пометить рыбный нож зеленым кружочком, а мясной – красным. Тогда ей станет легче различать эти предметы. Лилиан ответила, что уже думала об этом, но потом решила не выставлять напоказ свои проблемы. Что подумают гости о цветной маркировке ножей, тарелок или, скажем, комнат в квартире? «Это будет похоже на психологическую лабораторию или на офис», – сказала она. Неестественность ситуации очень тревожила Лилиан, однако она согласилась, что если агнозия зайдет еще дальше, то, видимо, придется прибегнуть к такой маркировке предметов.

В некоторых случаях, когда цветная маркировка бессильна, как в случае с микроволновой печью, Лилиан приходилось пользоваться методом проб и ошибок. И если предмет вдруг оказывался на необычном для него месте, то у Лилиан возникали действительно серьезные проблемы. Это стало отчетливо ясно в конце моего визита. Мы втроем – Лилиан, Клод и я – сели за большой обеденный стол. Лилиан накрыла его, поставив перед нами тарелочки с ореховыми бисквитами и пирожными, а потом принесла из кухни чайник. Лилиан принимала активное участие в беседе, но одновременно следила за всеми перемещениями предметов по столу, чтобы (как я сообразил позднее) не «потерять» их. В конце разговора она встала, собрала посуду и отнесла на кухню, оставив бисквиты, которые, как она заметила, очень мне понравились. Оставшись одни, мы с Клодом продолжили беседу, поставив между нами тарелку с бисквитами.

Когда я уже укладывал свои вещи в сумку, собираясь уходить, Лилиан сказала: «Вы должны взять с собой бисквиты». Но тут, совершенно непостижимым образом, она не смогла их найти. Это расстроило Лилиан почти до слез. Бисквиты лежали в той же тарелке, тарелка стояла на столе, но Лилиан не могла ее найти, потому что тарелку сдвинули с прежнего места. Мало того, Лилиан не знала даже, куда надо смотреть. У нее отсутствовала стратегия поиска! Зато она страшно удивилась и даже испугалась, увидев на столе мой зонтик. Она не смогла определить этот предмет, заметив только, что на столе появилось нечто продолговатое и искривленное. Сначала она – полушутя, полусерьезно – решила, что это змея.

Под самый конец я попросил Лилиан сесть за рояль и что-нибудь сыграть. Она в нерешительности заколебалась. Было заметно, что от ее прежней уверенности не осталось и следа. Она великолепно начала играть одну из фуг Баха, но после нескольких нот прервала игру. Заметив на крышке рояля сборник мазурок Шопена, я попросил ее сыграть их. Лилиан закрыла глаза и сыграла две мазурки из опуса 50, не допустив ни одной ошибки. Играла она живо и с большим воодушевлением.

Потом она сказала мне, что ноты лежат на рояле «просто так», и добавила: «Меня сбивают с толку и очень расстраивают написанные ноты, я не могу видеть, как люди переворачивают страницы партитур, не могу смотреть на свои собственные руки и на клавиатуру». Если Лилиан играла с открытыми глазами, то часто ошибалась, особенно ее правая рука. Закрывая же глаза, она полагалась только на музыкальную память и безупречный слух.

Что я могу сказать о природе и течении странной болезни Лилиан? Со времени неврологического обследования, проведенного три года назад, болезнь заметно прогрессировала, и появились намеки – пока только намеки – на то, что расстройство перестало быть чисто зрительным. В частности, у Лилиан периодически возникали трудности с называнием предметов, даже если она их узнавала. В тех случаях, когда она не могла подобрать нужное слово, Лилиан говорила так: «эта штуковина».

Я назначил ей МРТ для сравнения, и исследование показало, что атрофия зрительных областей коры стала более выраженной в обоих полушариях. Были ли это признаки какого-то анатомического поражения? Я не мог ответить на этот вопрос, хотя и заподозрил, что атрофия и уменьшение объема мозговой ткани коснулись также и гиппокампа – отдела мозга, отвечающего за сохранение в памяти новой информации. Но в целом поражение пока ограничивалось затылочными долями и затылочно-височными областями. Кроме того, стало ясно, что прогрессирование заболевания происходит довольно медленно.

Когда я обсуждал результаты МРТ с Клодом, он настаивал на том, чтобы в разговоре с Лилиан я избегал некоторых терминов, в особенности упоминания о болезни Альцгеймера. «Это не болезнь Альцгеймера?» – с тревогой в голосе спросил меня Клод. Ясно, что именно эта перспектива мучила их более всего.

– Я не могу ответить с полной уверенностью, – сказал я. – Это не болезнь Альцгеймера в строгом понимании термина. Это нечто более редкое – и более доброкачественное.

Задняя кортикальная атрофия, ЗКА, была впервые досконально описана Фрэнком Бенсоном и его коллегами в 1988 году, хотя, конечно, это заболевание существует очень и очень давно. Статья Бенсона и соавторов привлекла к проблеме внимание специалистов, и после публикации появилось описание множества подобных случаев.

У больных с ЗКА сохраняются элементарные аспекты зрительного восприятия – острота зрения, способность распознавать движение, цвет. Но у таких больных наблюдается расстройство сложных зрительных функций – возникают трудности с чтением, распознаванием лиц и предметов, могут даже иметь место галлюцинации. Потеря способности к зрительной ориентации может доходить до того, что некоторые пациенты теряются в собственном районе, а иногда и в собственном доме. Бенсон назвал это «экологической агнозией». Затем появляются и другие нарушения – больные начинают путать «право» и «лево», испытывать трудности при письме и счете и даже перестают различать собственные пальцы. Эту тетраду симптомов иногда называют синдромом Герстмана. Порой больные с ЗКА сохраняют способность к различению цветов, но оказываются не в состоянии их назвать. Такое поражение зовется цветовой аномией. Несколько реже встречаются трудности в зрительном отыскании нужного предмета и в слежении за движущимися предметами.

Напротив, память, интеллект, способность к познанию и суждение о собственной личности сохраняются вплоть до поздних стадий болезни. Все такие больные, как пишет Бенсон, «могут четко представить историю своей жизни, ориентируются в текущих событиях и сознают собственное заболевание».

Несмотря на то что ЗКА, без сомнения, является дегенеративным поражением головного мозга, она сильно отличается по характеру от более распространенных форм болезни Альцгеймера, когда уже на ранних стадиях происходят грубые нарушения памяти и мышления, понимания и воспроизведения речи, и к этому часто присоединяются поведенческие и личностные расстройства. Кроме того, у подобных больных (надо думать, к счастью) исчезает критическое отношение к своему состоянию.

В случае Лилиан течение заболевания было относительно доброкачественным, так как даже спустя девять лет после появления первых симптомов она ориентировалась в собственном доме и ни разу не заблудилась в городе.

Вслед за Лилиан и я не могу удержаться от сравнения ее случая со случаем доктора П., описанного мной в книге «Человек, который принял жену за шляпу». Оба они были одаренными профессиональными музыкантами, у обоих развилась тяжелая зрительная агнозия – но при этом оба сохранили множество других своих способностей. Оба изобрели целый ряд способов решения собственных проблем. Они сохранили способность преподавать музыку, несмотря на тяжелую и очевидную инвалидность.

Способы, которыми Лилиан и доктор П. справлялись со своими проблемами, были различными, что явилось отражением разницы в тяжести симптоматики, а также разницы в характерах и уровне образования. Доктор П. был тяжело болен в тот момент, когда я увидел его впервые, причем заболевание стремительно прогрессировало в течение трех лет после появления первых признаков болезни. У П. были не только зрительные, но и тактильные расстройства. Он мог положить руку на голову жены и сказать, что это шляпа. П. часто проявлял легкомыслие и равнодушие, не всегда понимал, что он болен, и часто прибегал к конфабуляциям[4], чтобы компенсировать недостатки зрительного восприятия и неспособность идентифицировать увиденный предмет. Это резко отличает доктора П. от Лилиан, которая через девять лет после появления первых симптомов страдала практически только расстройствами зрительного восприятия, сохранила способность преподавать и путешествовать, а также очень отчетливо представляла себе суть своей болезни.

Лилиан сохранила способность идентифицировать предметы с помощью умозаключений и восприятия цвета, формы, текстуры и движения, не утратив интеллекта и памяти. Доктор П. был на это не способен. Он не мог, например, глядя на перчатку или взяв ее в руку, сказать, что это такое (несмотря на то что мог описать ее в абстрактных, совершенно абсурдных понятиях: «непрерывная искривленная поверхность с пятью выпячиваниями; видимо… если здесь подходит такое слово – это емкость какого-то рода»). Он справился с задачей, лишь почти случайно натянув перчатку на руку. П. практически целиком зависел от «делания», от действия, от потока. Пение, которое было для него самым естественным, самым устойчивым видом деятельности, позволяло ему в какой-то степени справляться с агнозией. У П. имелись песни на все случаи жизни: песня для одевания, песня для бритья, песня для любого другого действия. Музыка, как он осознал, помогала ему организовать повседневную деятельность, его обыденную жизнь[5]. Не то было у Лилиан. Ее музыкальность тоже сохранилась, но она не играла большой роли в обыденной жизни больной – музыка не помогала ей вырабатывать тактику борьбы с агнозией.

Несколько месяцев спустя, в июне 1999 года я снова посетил Лилиан и Клода в их квартире. Клод только что вернулся из гастрольной поездки в Европу, и, как мне стало ясно, Лилиан в течение нескольких недель свободно передвигалась в радиусе четырех кварталов от дома, ходила в свой любимый ресторан, делала покупки и гуляла. Когда я приехал, Лилиан была занята тем, что надписывала письма, которые собиралась отправить друзьям по всему миру. На столе были разложены конверты с адресами в Корее, Германии, Австралии и Бразилии. Алексия не сказалась на ее переписке, хотя адреса на конвертах были написаны хаотично и иногда не на месте. В квартире она ориентировалась хорошо, но как поведет она себя в магазине и в деловом, забитом людьми Нью-Йорке – пусть даже в хорошо знакомом ей районе?

– Пойдемте на улицу, прогуляемся, – предложил я. Лилиан сразу же замурлыкала «Странника» любимого Шуберта. Затем принялась напевать фантазию на тему «Странника».

В лифте с Лилиан здоровались ее соседи. Я не понял, узнавала она их по лицам или же по голосам. Голоса она распознавала безошибочно, как и все прочие звуки. Здесь она проявляла повышенную внимательность – голоса играли большую роль в способности Лилиан ориентироваться в окружающем мире.

Лилиан без затруднений перешла улицу. Она не могла прочесть надписи «Стойте» и «Идите» на светофоре, но знала относительное расположение на нем этих сигналов и их цвета и знала также, что может идти, когда сигнал мигает. Она показала мне синагогу на углу, также другие учреждения она распознавала по формам и цвету. Например, свою любимую закусочную она узнала по черно-белой черепице.

Мы вошли в супермаркет и взяли тележку – Лилиан сразу же направилась в угол, где они стояли. Без затруднений Лилиан нашла отдел, где продавались фрукты и овощи. Она легко находила яблоки, груши, морковь, желтый перец и спаржу. Не смогла назвать лук-порей, но спросила: «Это не кузен репчатого лука?» Озадаченно посмотрела на киви и долго не могла понять, что это, до тех пор, пока я не дал ей плод в руки (это «что-то восхитительно мохнатое, как мышка»). Я указал на предмет, висевший над фруктами. «Что это?» – спросил я. Лилиан в сомнении наморщила лоб и прищурилась. «Что-то несъедобное? Это бумага?» Когда я дал ей потрогать этот предмет, она смущенно рассмеялась. «Это же прихватка для горячих кастрюль и сковородок, – сказала она. – Как я могла сморозить такую глупость?»

Когда мы перешли в следующую секцию, Лилиан громко объявила, подражая лифтеру супермаркета: «Приправы к салатам – налево, растительное масло – направо». Желая выбрать томатный соус из дюжины представленных на полке сортов, она сделала это, руководствуясь тем, что «на этикетке нарисован синий прямоугольник, а под ним желтый круг». «Цвет – это самое важное», – наставительно произнесла она. Цвет для Лилиан самый доступный признак идентификации предметов – по цвету она распознает все, если не улавливает других свойств. (По этой же причине, на случай если мы потеряемся в магазине, я оделся во все красное, чтобы Лилиан было легче меня найти, если мы вдруг разминемся.)

Но только цвета иногда оказывается недостаточно. Если Лилиан видит пластиковую коробку, то, как правило, не может понять, что внутри – арахисовое масло или мускусная дыня? Часто Лилиан выбирает самую простую тактику. Она берет с собой из дома пустую емкость и просит других покупателей помочь ей найти такую же на полке.

Когда мы выходили из магазина, она случайно въехала тележкой в стеллаж с корзинками, справа от выхода. Такие неприятности, когда они происходят, обычно и случаются справа, так как у Лилиан страдает восприятие правой половины поля зрения.

Несколько месяцев спустя я пригласил Лилиан на прием, но не в клинику, где она была в прошлый раз, а в мой кабинет. Она приехала очень быстро, проделав путь до Гринвич-Виллидж от Пенн-Стейшн. Накануне она была в Нью-Хейвене, где ее муж давал концерт, а утром проводил ее на поезд. «Я знаю Пенн-Стейшн как свои пять пальцев», – сказала Лилиан. Никаких проблем с поездкой у нее не возникло. Однако, оказавшись в городе, в людской толчее, она испытала все же некоторые трудности. Мне она призналась: «Бывали моменты, когда мне приходилось спрашивать дорогу». Когда я поинтересовался, как она себя чувствует, Лилиан ответила, что ее агнозия прогрессирует. «Когда мы с вами ходили в магазин, там было много вещей, которые я легко узнавала. Теперь, если я хочу что-то купить, мне приходится обращаться за помощью к покупателям». Все чаще ей приходится просить людей находить для нее определенные предметы, помогать подниматься по крутым лестницам на другие этажи или обходить препятствия. Она стала больше зависеть от осязания и слуха (например, чтобы удостовериться, что выбрано верное направление движения). Усилилась также зависимость от памяти, мышления, логики и здравого смысла, чтобы ориентироваться в мире, который – визуально – все больше и больше становится для нее совершенно непостижимым.

Правда, в моем кабинете она сразу узнала фотографию на обложке компакт-диска, где была изображена она сама за роялем, играющая Шопена. Улыбнувшись, Лилиан сказала: «Эта фотография кажется мне чем-то знакомой…»

Я спросил Лилиан, что она видит на стене моего кабинета. В ответ она развернула вращающееся кресло не к стене, а к окну и сказала, что видит дома. Тогда я сам развернул кресло так, чтобы она увидела стену. Мне приходилось осторожно вести ее шаг за шагом. «Вы видите светильники?» Да, она их видела – здесь и еще здесь. Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, что предмет, расположенный под светильниками, – это диван. Его цвет при этом она назвала без затруднений. К моему удивлению, она с ходу узнала узкий зеленый предмет, лежавший на диване, верно сказав, что это эспандер. Лилиан сказала мне, что точно такой же эспандер ей вручил ее физиотерапевт. Когда я спросил ее, что она видит на стене над диваном (там висела абстрактная картина, изображавшая разнообразные геометрические формы), Лилиан ответила, что видит что-то «желтое… и черное». Что это? – не отставал я. Наверное, это потолок, рискнула предположить Лилиан. Или вентилятор. Или часы. Подумав, она добавила: «Честно говоря, я не поняла, один это предмет или много». На самом деле, это был рисунок одного моего больного, художника, страдавшего цветовой слепотой. Было ясно, что Лилиан не поняла, что это картина, и, мало того, не сообразила, что это один предмет, и думала, что это какие-то элементы интерьера.

Такое открытие меня озадачило. Каким образом она могла не отличить картину от стены и в то же время сразу узнала свою крошечную фотографию на компакт-диске? Как она сумела с ходу распознать в узкой зеленой полоске на диване эспандер, оказавшись впервые в незнакомом помещении? Таких нестыковок у Лилиан было много и раньше.

Заметив на ее запястье часы, я поинтересовался, как она узнает время. Она ответила, что не может читать цифры, но ориентируется по положению стрелок. Из какого-то озорства я показал ей свои необычные часы, на которых цифры были заменены символами химических элементов (H, He, Li, Be и т.д.). Лилиан вообще не поняла, зачем я ей их показываю, так как не могла читать химические аббревиатуры так же, как и обычные цифры.

Мы вышли пройтись. Я надел яркую шляпу, чтобы помочь Лилиан сразу узнать меня в любой толпе. Предметы, выставленные в одной из витрин, ошеломили Лилиан, так же, впрочем, как и меня. Оказалось, это лавка художественных промыслов Тибета, хотя с равным успехом магазинчик мог быть и «марсианским» – настолько необычные и непонятные предметы были выставлены в витрине. Но, что любопытно, назначение следующего магазина Лилиан определила с первого взгляда и сказала мне, что уже проходила мимо него, идя ко мне. Это был часовой магазин, и в витрине были выставлены десятки часов самых разнообразных форм и размеров. Позже Лилиан призналась мне, что ее отец был страстным любителем часов.

Висячий замок на двери следующего магазина привел Лилиан в полное замешательство, хотя она решила, что это нечто «можно открыть… как люк гидранта». Однако стоило ей потрогать замок, как она сразу догадалась, что это такое.

Мы ненадолго остановились, чтобы выпить кофе, а затем я привел Лилиан к себе домой – я живу в соседнем квартале. Я хотел, чтобы она испробовала мой рояль 1894 года фирмы «Бехштейн». Войдя в квартиру, Лилиан тотчас узнала дедушкины часы в холле. (Доктор П., напротив, пытался поздороваться с ними за руку.)

Лилиан села за рояль и сыграла какую-то пьесу, которая удивила и озадачила меня, так как показалась мне знакомой, хотя я и не мог сказать, что это. Лилиан объяснила мне, что это квартет Гайдна, который она услышала по радио пару лет назад. Ей захотелось сыграть его самой, и она в течение ночи в голове переложила его для фортепьяно. Она и раньше, до того как у нее развилась алексия, аранжировала пьесы для рояля, но обычно делала это по нотным записям. Когда это стало невозможно, Лилиан обнаружила, что способна делать это на слух. После начала болезни она почувствовала, что ее музыкальная память, ее музыкальное воображение стали более сильными, более цепкими и одновременно более гибкими, что позволяло ей удерживать в памяти самую сложную музыку, аранжировать ее, а потом мысленно проигрывать. Раньше она этого делать не умела. Усиление музыкальной памяти и воображения было очень важно для Лилиан, так как позволило сохранить профессию, несмотря на зрительные расстройства, возникшие девять лет назад[6].

Очевидная растерянность Лилиан в моем кабинете и на узких улочках и в маленьких магазинчиках моего квартала заставила меня осознать, насколько зависима она от того, что было ей знакомо, от того, что она ранее крепко запомнила и усвоила. Мне стало понятно, насколько сильно она привязана к своей квартире и своему кварталу. Вероятно, если бы она часто посещала какое-то место, то постепенно привыкла бы к нему и стала лучше в нем ориентироваться, однако такое предприятие потребовало бы большого упорства и великой изобретательности, выработки новой системы категоризации и запоминания. После визита Лилиан в мой кабинет стало ясно, что в будущем ее лучше навещать в ее собственной квартире, где она чувствовала себя хозяйкой, где она все знала – где она была на своей территории. Любой выход на улицу, а тем более на незнакомую улицу, становился для нее сюрреалистическим зрительным вызовом, полным фантастических, а иногда и пугающих нарушений восприятия.

Следующее письмо от Лилиан я получил в августе 2001 года. Тон письма был озабоченным и огорченным. Лилиан выражала надежду, что я смогу навестить ее, и я пообещал, что приеду к ней в следующие выходные.

Она встретила меня в дверях, зная мои (врожденные) недостатки: дефекты зрительного восприятия и топографической ориентации, мою неспособность временами сразу отличить левое от правого, мои трудности ориентирования внутри зданий. Она встретила меня очень тепло, хотя в ее облике чувствовалась тревога, не покидавшая ее все время моего визита.

– Жизнь трудна, – сказала она, усадив меня на стул и дав мне в руки стакан минеральной воды. Она с большим трудом нашла минеральную воду в холодильнике. Не видя бутылки, которая оказалась «спрятанной» за кувшином с апельсиновым соком, она принялась ощупывать содержимое холодильника рукой, отыскивая на ощупь бутылку нужной формы. «Мне не становится лучше… С глазами совсем плохо». (Она, конечно же, знает, что глаза ее в полном порядке и что все дело в поражении зрительных отделов мозга, – да что говорить, она знала и чувствовала это раньше других, но ей удобнее объяснять свое заболевание плохим зрением.) Когда за два года до этого визита я ходил с ней в магазин, Лилиан узнавала практически все, что видела, или по крайней мере кодировала нужные ей вещи цветом и формой, и поэтому ей редко приходилось прибегать к посторонней помощи. В тот раз она еще безошибочно ориентировалась в своей кухне, ничего не теряла и все делала правильно. Сегодня же она «потеряла» минеральную воду и селедку в масле – она не только забыла, где находятся эти вещи, но и не узнала их, когда увидела. Я заметил, что на кухне стало меньше порядка, а порядок в подобной ситуации – залог успеха.

Усугубилась и аномия – трудность с называнием предметов, с подыскиванием нужных слов. Когда я показал Лилиан спички, она сразу их узнала, но не могла вспомнить слово «спички», сказав, что «это то, чем добывают огонь». Заменитель сахара она назвать тоже не сумела, но сказала: «Это лучше, чем сахар». Лилиан превосходно сознавала свои дефекты и знала тактику борьбы с ними. «Когда я не могу что-то назвать, я даю косвенное описание».

Она рассказала, что недавно проехалась с мужем по Коннектикуту, побывала на Онтарио и в Колорадо, но поехать сама – как еще несколько лет назад – уже не смогла бы. Она призналась, что способна пока что позаботиться о себе и в отсутствие Клода, но заметила: «Одной мне очень паршиво. Я не жалуюсь, я просто рассказываю».

Когда Лилиан вышла на кухню, я спросил Клода, как он относится ко всем этим проблемам. Он ответил, что проявляет сочувствие и понимание, но все же добавил: «Иногда я теряю терпение, когда думаю, что она преувеличивает некоторые свои слабости. Могу привести пример. Я часто прихожу в недоумение, а иногда и раздражаюсь оттого, что «слепота» Лилиан может быть избирательной. В прошлую пятницу она заметила, что картина на стене висит криво, тогда как она сместилась всего на несколько миллиметров! Иногда она рассуждает о выражении человеческих лиц на малюсеньких фотографиях. Взяв в руку ложку, она может спросить, что это такое, а пять минут спустя, глядя на вазу, заявить, что у нас дома точно такая же. Я не нахожу здесь закономерности, только нестыковки и противоречия. Как я могу относиться к тому, что она, взяв в руку чашку, спрашивает, что это? Иногда я ей не отвечаю. Подозреваю, это неправильно и может привести к беде. Но что мне делать, что мне говорить?!»

Вопрос и в самом деле весьма непростой. Всегда ли надо спешить с помощью, когда Лилиан сталкивается с трудностями восприятия? Непременно ли надо подсказывать вашему другу или пациенту, как зовут того или иного человека? И надо ли мне самому – при моем «топографическом идиотизме» – ждать чьей-то помощи или стоит попытаться самому отыскать верный путь? Как часто надо что-нибудь подсказывать любому из нас? Этот вопрос был особенно драматичен в случае Лилиан, ибо, несмотря на все ее усилия самостоятельно выходить из трудных ситуаций, ее зрительное расстройство с годами продолжало усугубляться, а иногда угрожало, как заметил Клод, вызвать у нее настоящую панику при потере ориентации. Я не сумел предложить Клоду никакого универсального правила и посоветовал, – больше из элементарного такта, – искать отдельное решение в каждой ситуации.

Кстати, я и сам был немало озадачен вариациями зрительного восприятия Лилиан. Вариабельность, вероятно, имела причиной снижение и нестабильность функции пораженного участка головного мозга – так же как и десять лет назад, когда обнаружились первые симптомы заболевания и Лилиан то теряла, то вновь обретала способность читать музыкальную грамоту. Кроме того, вариабельность симптоматики могла быть отражением флуктуаций мозгового кровотока. Но мне кажется, что колебания состояния Лилиан в наибольшей степени обусловлены снижением способности к компенсации дефектов привычными способами. По какой-то причине снизилась способность Лилиан пользоваться памятью и интеллектом для компенсации расстройства зрительного восприятия, и в результате для Лилиан все большую важность стало приобретать кодирование вещей, подыскивание для них легко распознаваемых признаков – прежде всего цвета, к которому Лилиан сохраняет нормальную и даже повышенную чувствительность.

Особенно заинтриговало меня сделанное Клодом упоминание о внезапно проснувшейся способности Лилиан характеризовать выражения лиц на маленьких фотографиях, несмотря на то что по большей части она теперь вообще не узнает людей. Мне думается, что это может быть проявлением той же подсознательной способности, которую Лилиан продемонстрировала во время углубленного неврологического тестирования, когда она сумела рассортировать слова по категориям «одушевленное» и «неодушевленное», несмотря на то что не способна была распознать предметы, обозначаемые этими словами. Такое бессознательное анализирование в определенной степени возможно, несмотря на агнозию, несмотря на корковые повреждения, потому что в этой ситуации Лилиан использует другие, остающиеся неповрежденными механизмы, работающие в зрительной системе головного мозга.

Чрезвычайно ценное сообщение «о музыкальной алексии с последующим выздоровлением», сделанное на основании собственного опыта, было опубликовано в 2006 году Йеном Макдональдом. Макдональд является одновременно неврологом и превосходным музыкантом-любителем, и его музыкальная алексия (сочетавшаяся с другими расстройствами, включая нарушения способности к счету, распознаванию лиц и топографической ориентации) была вызвана ишемическим инсультом, от которого он впоследствии полностью оправился[7]. Макдональд особо подчеркивал, что, несмотря на постепенное возвращение способности читать ноты в результате упорной тренировки, его музыкальная алексия в разные дни проявляла себя с разной интенсивностью.

Лечащие врачи Лилиан тоже поначалу решили, что она перенесла инсульт и что именно этим заболеванием была обусловлена вариабельность нарушений. Однако такая вариабельность типична для любого отдела нервной системы, если этот отдел поражен каким-то стойким заболеванием, независимо от его характера. У больных с люмбаго, вызванным ущемлением корешков спинного мозга, бывают как хорошие, так и плохие дни. То же самое касается больных с поражением зрения или слуха. У больных снижаются резервы организма, нет их избыточности, поэтому функция любой системы легко нарушается под влиянием сопутствующих факторов, таких, например, как утомление, стресс, прием лекарств или инфекция. Такие поврежденные системы склонны и к спонтанным флуктуациям, что было характерно для моих больных, описанных в «Пробуждениях».

Лилиан проявляла чрезвычайную изобретательность и невероятное упорство на протяжении одиннадцати или двенадцати лет с момента появления первых признаков заболевания. Она использовала все свои внутренние ресурсы: зрительные, музыкальные, эмоциональные, интеллектуальные. Семья, друзья, коллеги, студенты и просто добрые люди в супермаркете и на улице помогали ей справляться с недугом. Ее адаптация к агнозии оказалась просто поразительной, и это урок для других – как можно относительно нормально жить в ситуации прогрессирующих нарушений восприятия и когнитивных поражений. Но в своем искусстве, в музыке Лилиан не только сумела справляться с болезнью, но и победить ее. Это сразу становилось очевидно, когда она играла на фортепьяно, ибо это искусство требует тотальной цельности, интеграции чувствительности и работы мышц, разума и тела, памяти и фантазии, интеллекта и эмоций, требует полной самоотдачи и придает сил. К счастью, музыкальное дарование Лилиан осталось нетронуто болезнью.

Ее игра всегда придавала какую-то трансцендентность моим визитам. Игра оживляла Лилиан, возвращала ее искусству, напоминала ей, что она остается художником, мастером. Игра доказывала, что Лилиан по-прежнему способна получать и дарить радость, независимо от свалившихся на ее плечи трудностей.

Когда я навестил Лилиан и Клода в 2002 году, в квартире было тесно от надувных шаров. Лилиан объяснила: «Три дня назад у меня был день рождения». Выглядела она неважно, в облике ее появились хрупкость и неуверенность, хотя голос и душевная теплота остались неизменными. Она сказала, что ее зрительное восприятие еще более ухудшилось – и это было заметно, когда она ощупью искала стул, чтобы сесть. Она вела себя как «слепая» и пошла в противоположную сторону, заблудившись в собственной квартире. Теперь она не только не узнавала предметы, с которыми сталкивалась, но и вообще утратила способность к зрительной ориентации.

У нее еще получалось писать письма, но чтение, даже медленное и мучительное – буква за буквой, – стало теперь ей совершенно недоступным. Она очень любила, чтобы ей читали вслух, и Клод читал ей газеты и книги, а я пообещал прислать аудиокниги. Иногда она выходила на короткие прогулки по своему кварталу, опираясь на руку мужа. Чем тяжелее становилась болезнь, тем ближе друг другу были Лилиан и Клод.

Несмотря на все эти беды, Лилиан чувствовала, что слух ее оставался таким же острым, как прежде. Она продолжала понемногу преподавать, студенты музыкального колледжа ходили к ней домой. Правда, теперь сама она играла все реже.

Тем не менее, когда я упомянул квартет Гайдна, сыгранный ею на моем рояле, лицо Лилиан посветлело.

– Я была очарована этой пьесой, – сказала Лилиан, – потому что никогда прежде ее не слышала. Ее очень редко исполняют.

Лилиан снова принялась рассказывать, как, захваченная пьесой, она в течение ночи мысленно переложила ее для фортепьяно. Я попросил Лилиан еще раз сыграть мне этот квартет. Лилиан вначале отказывалась, но после долгих уговоров направилась к роялю, однако ошиблась и пошла в другую сторону. Клод нежно взял ее за руку и подвел к инструменту. Усевшись за клавиатуру, Лилиан сперва делала промахи, нажимая не те клавиши, отчего сильно встревожилась и растерялась.

– Где я? – воскликнула она с таким отчаянием, что у меня упало сердце. Но вскоре она все поняла и заиграла – как всегда, превосходно. Чудесные звуки парили в высоте, таяли и сливались, переходя друг в друга. Клод был удивлен и тронут.

– Она не садилась за рояль две или три недели, – шепнул он мне.

Играя, Лилиан смотрела вверх, тихо подпевая мелодии. Играла она с виртуозным артистизмом, с характерной для нее невероятной силой чувств, а музыка Гайдна, достигнув вершины, превратилась в неистовый вихрь музыкального конфликта. Когда квартет подошел к финалу и, отзвучав, растаяли последние аккорды, Лилиан тихо сказала:

– Я прощена.

Возвращение к жизни

Патриция Х. была блестяще одаренной энергичной женщиной: она «раскручивала» молодых художников, владела картинной галереей на Лонг-Айленде и сама была неплохим художником-любителем. Она воспитала троих детей и к шестидесяти годам продолжала вести активную и даже, как говорили ее дочери, «гламурную» жизнь – с поездками на концерты в Нью-Йорк и многолюдными вечеринками у себя дома. Она обожала готовить, и на такие вечеринки собиралось обычно человек двадцать. Муж Патриции также был весьма разносторонним человеком: радиокомментатор, хороший пианист, игравший иногда в ночных клубах, еще и политик. Оба супруга вели активную, общественно насыщенную жизнь.

В 1989 году муж Пэт неожиданно умер от инфаркта, а сама она за год до того перенесла операцию на открытом сердце – ей заменили поврежденный клапан и предписали постоянный прием антикоагулянтов. К своей болезни она отнеслась с философским спокойствием, но смерть мужа, как сказала мне одна из дочерей, ошеломила ее, она впала в депрессию, похудела. Однажды она упала в метро, потом попала в автомобильную аварию, а иногда являлась в манхэттенскую квартиру дочери словно потерянная. Пэт всегда отличалась неустойчивым настроением. Она могла несколько дней пребывать в совершенной депрессии и не подниматься с постели, но потом настроение ее резко менялось, она вскакивала и неслась в город, чтобы заняться массой дел. Теперь же пребывала в меланхолии постоянно.

Когда в январе 1991 года она два дня не подходила к телефону, встревоженные дочери позвонили соседу, который вызвал полицию. Дверь дома взломали и обнаружили Пэт лежащей без сознания. Врачи сказали дочерям, что их мать пробыла в коме не меньше двадцати часов. Пэт перенесла обширное кровоизлияние в мозг. В левом доминирующем полушарии образовалась большая гематома. Врачи считали, что она едва ли выживет.

Пэт провела в больнице неделю без видимых улучшений, и, решившись на крайнюю меру, ей удалили гематому. Результаты операции, предупредили дочерей, были непредсказуемы.

И в самом деле, положение больной после удаления гематомы оставалось крайне тяжелым. По выражению одной из дочерей, «Пэт смотрела в стену невидящим взглядом. Мы не понимали, осознает ли она, что с ней происходит». Неврологи заговорили о «хроническом вегетативном состоянии». Пэт превратилась в существо с сохраненными примитивными рефлексами, но лишенное связного сознания и ощущения собственной личности. Это крайне мучительное для окружающих состояние. Родственникам кажется, что больной вот-вот придет в себя, но на самом деле такие состояния могут длиться месяцами, а иногда и до конца жизни. В случае Пэт, однако, «растительное состояние» длилось всего две недели. Дочь Пэт Лари вспоминает: «Я держала в руке бутылку кока-колы, и ей захотелось попить – я вдруг увидела это по ее глазам. Я спросила: «Сделаешь глоточек?» И она в ответ кивнула. С этого момента все стало меняться к лучшему».

Теперь Пэт находилась в сознании, узнавала дочерей, сознавала свое состояние и понимала, где находится. У нее проснулся аппетит, появились желания, к ней вернулось ощущение собственной личности, но оставался правосторонний паралич, и, что еще важнее, Пэт утратила способность выражать свои мысли и чувства словами – она могла выражать их лишь взглядом, мимикой и жестами. Нарушилось также понимание речи. Короче говоря, у Пэт развилась афазия.

Этимологически слово «афазия» означает потерю речи, хотя на самом деле при афазии утрачивается не речь как таковая, а сам язык – способность к пониманию и коммуникации – частично или полностью. (Точно так же у глухих людей, пользующихся языком жестов, может вследствие инсульта или травмы возникнуть неспособность к употреблению и пониманию языка жестов – такая жестовая афазия во всех отношениях аналогична афазии говорящих людей.)

Существует множество различных видов афазии в зависимости от места поражения головного мозга, но все типы афазии в принципе подразделяют на два больших класса – моторную афазию и сенсорную афазию (в первом случае нарушается способность к воспроизведению речи, а во втором – способность к ее пониманию). При сочетании обоих этих видов афазии у больного говорят о «глобальной» афазии.

Афазия встречается не так уж редко. Установлено, что афазией на почве повреждения головного мозга страдает один человек из трехсот. Причиной может стать инсульт, черепно-мозговая травма, опухоль или дегенеративное заболевание мозга. Многие больные частично или даже полностью выздоравливают от афазии. (Есть, кроме того, преходящие формы афазии, когда приступ длится всего несколько минут. Как правило, такая афазия является следствием мигрени или эпилептического припадка.)

В своей самой легкой форме моторная афазия характеризуется трудностью в подыскании подходящих слов или же употреблением неподходящих слов, при отсутствии ошибок в построении фраз. Больше всего страдает способность правильного подбора существительных, включая имена собственные. В более тяжелых случаях моторной афазии больной теряет способность строить полные, грамматически законченные предложения, ограничиваясь короткими, скудными «телеграфными» высказываниями. Если же афазия совсем тяжелая, то больной производит впечатление немого, но иногда взрывается восклицаниями типа: «Черт!» или «Здорово!». Иногда больной как бы зацикливается на определенном слове или выражении, которые повторяет к месту и не к месту, к собственному своему удивлению и огорчению (на медицинском языке такое явление называется персеверацией). Я знал одну больную, которая после инсульта способна была произнести единственную фразу: «Спасибо, мама». Другая больная, пожилая итальянка, постоянно, в любых ситуациях повторяла: «Тутта ля верита, тутта ля верита».

Хьюлингс Джексон, первым занявшийся исследованием афазии в шестидесятых – семидесятых годах девятнадцатого века, считал, что у таких больных отсутствует так называемая пропозициональная речь. Якобы они одновременно утрачивают способность к внутренней речи и оттого не могут говорить или формировать высказывания хотя бы мысленно, про себя. Исходя из этого, Хьюлингс Джексон полагал, что при афазии отсутствует абстрактное мышление, и уподоблял больных афазией собакам.

В своей превосходной книге «Поражения мозга у врачей» Нариндер Капур цитирует множество высказываний больных, страдавших афазией. Одна из таких цитат принадлежит Скотту Моссу – психологу, который в возрасте сорока трех лет перенес инсульт, стал страдать афазией, а позже описал свои переживания, которые подтверждают идею Хьюлингса Джексона об утрате внутренней речи и способности к формированию абстрактных концепций.

«Проснувшись на следующее утро в больнице, я обнаружил, что у меня развилась тотальная (глобальная) афазия. Я очень смутно понимал, что говорят мне другие люди, и то если они говорили не очень быстро и о сугубо конкретных вещах. Я полностью утратил способность говорить, читать и писать. Мало того, в первые два месяца болезни я потерял способность говорить сам с собой, то есть способность мыслить. Я перестал видеть сны и первые восемь или девять недель пребывал в тотальном концептуальном вакууме. Я мог справляться только с непосредственными, конкретными, чувственными объектами. Я утратил, таким образом, интеллектуальный аспект моей самости – тот элемент, который исключительно важен для сохранения уникальной индивидуальности. Долгое время я воспринимал себя лишь наполовину человеком».

Мосс, страдавший как моторной, так и сенсорной афазией, потерял способность читать. Люди, страдающие только моторной афазией, могут сохранить способность читать и писать, при условии, что у них не парализована рука вследствие инсульта[8].

Другая цитата принадлежит Жаку Лорда, выдающемуся французскому физиологу начала девятнадцатого века. Лорда представил превосходное описание своей развившейся после инсульта афазии за шестьдесят с лишним лет до работ Хьюлингса Джексона. Его афазия сильно отличалась от афазии Мосса:

«В течение двадцати четырех часов я утратил власть почти над всеми известными мне словами, за исключением очень немногих. Но даже те слова, что остались в моем распоряжении, оказались совершенно бесполезны, ибо я был не в состоянии вспомнить, каким образом согласовать их и использовать для выражения мыслей… Я потерял также способность понимать высказывания других людей, ибо та же амнезия, которая мешала мне говорить, делала меня неспособным понимать звуки, которые произносились слишком быстро для того, чтобы я успевал понять их смысл… Внутренне я чувствовал себя, как обычно. Но та ментальная изоляция, о которой я говорю, моя скорбь, мое речевое расстройство и впечатление умственной отсталости, каковое я производил, привели многих к заключению, что мои умственные способности были сильно ослаблены… Мысленно я все время обдумывал свои незавершенные труды и исследования, которые любил. Мыслить я мог без всяких затруднений. Моя память в отношении фактов, принципов, догм и абстрактных идей оставалась такой же, как и тогда, когда я пользовался отменным здоровьем. Тогда я понял, что внутренняя работа ума может происходить без слов».

Таким образом, у некоторых больных, даже если они совершенно не способны говорить, может сохраняться высокоразвитый интеллект – способность логически мыслить, планировать действия, вспоминать и строить предположения[9].

Тем не менее в головах неспециалистов (и даже, к сожалению, в головах многих врачей) господствует мнение о том, что афазия – это необратимая катастрофа, вследствие которой заканчивается личная и общественная жизнь больного. Что-то в этом роде и было сказано дочерям Пэт Дане и Лари. Врачи сказали, что небольшое улучшение, конечно, возможно, но Пэт придется госпитализировать до конца ее дней. У нее не будет больше прежних вечеров, бесед и картинной галереи – то есть всего того, что составляло суть и смысл ее жизни. Отныне ей суждено влачить жалкое существование в интернате для инвалидов.

Потерявшие возможность контактировать с другими людьми больные афазией сталкиваются с серьезной опасностью, когда их помещают в подобные заведения. Конечно, там они получают какое-то лечение, но при этом лишаются крайне необходимого им социального измерения жизни. Они чувствуют себя изолированными и заброшенными. Хотя существует множество видов деятельности – настольные игры, походы за покупками, путешествия, театры, танцы или занятия спортом, – которые не требуют языка, и именно эти виды деятельности необходимо использовать для возвращения больных афазией в мир людей. В таких случаях часто используют скучный термин «социальная реабилитация», но мне кажется, куда лучше подошли бы слова Диккенса: «Возвращение к жизни».

Дочери Пэт были готовы сделать все, что было в их силах, чтобы вернуть мать в мир, насколько это возможно, вернуть ей полноту жизни. «Мы наняли сиделку, которая заново научила маму самостоятельно есть и вообще быть, – рассказывала Лари. – Мама часто злилась, даже дралась с сиделкой, но та не сдавалась. Дана и я никогда не забывали о ней. Часто мы перевозили ее на кресле-каталке в мою квартиру. Мы брали ее с собой в рестораны, приносили домой изысканные блюда, делали ей прически и маникюр. Мы не сдавались».

Из больницы неотложной помощи Пэт после операции была переведена в отделение реабилитации, а затем, через полгода, в больницу «Бет Абрахам» в Бронксе, где я с ней и познакомился.

Когда больница «Бет Абрахам» открылась в 1919 году, она называлась «Дом Авраама для неизлечимых больных». Это обескураживающее название поменяли только в шестидесятые годы. Изначально больница была предназначена для жертв эпидемии летаргического энцефалита (некоторые из первых пациентов были еще живы к тому моменту, когда я сорок лет спустя пришел туда на работу). Затем она расширилась, превратившись в пятисоткоечную клиническую больницу с реабилитационными отделениями, в которых получали лечение больные с самыми разнообразными хроническими заболеваниями: паркинсонизмом, деменцией, расстройствами речи, рассеянным склерозом, инсультами (а также больные с поражениями спинного мозга после огнестрельных ранений и дорожно-транспортных происшествий).

Посетители подобных заведений для хронических больных часто приходят в ужас от вида сотен «неизлечимых» больных, многие из которых парализованы, слепы или лишены дара речи. Первая мысль в таких случаях: стоит ли вообще жить в таком состоянии? И что за жизнь у этих людей?! Люди содрогаются при одной мысли о том, что их самих может поразить какой-то хронический недуг и они попадут в такое учреждение.

Но постепенно люди начинают видеть и другую сторону медали. Даже если у этих больных нет надежды на излечение или хотя бы частичное улучшение состояния, то все же многим из них можно помочь перестроить их жизнь – научить альтернативным способам осуществлять какие-то действия, научить пользоваться собственными силами, чтобы компенсировать и обходить физические и психические недостатки. (Все это зависит, конечно, от степени и типа неврологического расстройства, а также от жизненных ресурсов, которыми обладает больной.)

Если первое знакомство с подобным учреждением вызывает у посетителей неприятное чувство, то у помещенных туда пациентов первый контакт с ним может вызвать подлинный ужас, смешанный с безысходной тоской или яростью. (Иногда у больных новичков развивается настоящий «психоз поступления».) Когда вскоре после поступления Пэт в больницу «Бет Абрахам» в октябре 1991 года я пришел к ней в палату, она была зла, возбуждена и растерянна. Пэт еще не была знакома с персоналом и внутренним устройством этого учреждения и чувствовала только, что попала в жесткие, чуть ли не тюремные условия. Общаться она могла только жестами – весьма страстными и не всегда понятными – и явно была не способна к связной речи (хотя когда она злилась, то, по словам персонала, отчетливо произносила: «Черт!» и «Пошла вон!»). И хотя многим казалось, что Пэт понимает почти все из обращенной к ней речи, при обследовании выяснилось, что так она реагирует не на слова, а на интонации, выражение лица и жесты.

Когда я осматривал и тестировал ее в первый раз, Пэт не могла выполнить ни устную, ни письменную мою просьбу коснуться своего носа. Она могла считать по порядку (один, два, три, четыре, пять…), но не могла назвать отдельно взятое число и не была способна считать в обратном порядке. Правая сторона ее тела оставалась полностью парализованной. Неврологический статус в истории болезни я квалифицировал как «тяжелый». «Опасаюсь, что восстановления речевой функции не произойдет, но определенно необходимо назначить интенсивную речевую терапию, а также физиотерапию и трудотерапию».

Пэт изо всех сил старалась заговорить и сильно расстраивалась, когда после титанических усилий из ее уст раздавалось либо неверное слово, либо невнятное бормотание. Всякий раз она торопилась исправить ошибку, но с каждой попыткой ее речь становилась все менее и менее разборчивой. Думаю, до нее постепенно стало доходить, что речевая функция, возможно, никогда не восстановится, и тогда больная прекратила попытки заговорить, спрятавшись за стеной молчания. Эта неспособность общаться и отказ от общения были для нее, как и для многих больных афазией, гораздо хуже, чем паралич половины тела. В первый год после инсульта я иногда видел ее, одиноко сидевшую в коридоре или в комнате отдыха больных, безмолвную, окруженную аурой молчания, с печальным и отчужденным от мира лицом.

Однако осмотрев Пэт спустя год, я обнаружил у нее признаки явного улучшения. Она научилась понимать других людей по их жестам и выражению лица, а также по произнесенным словам. Она научилась выражать свои мысли и чувства не словами, а красноречивыми жестами и мимикой. Например, потрясая в воздухе двумя билетами, она тем самым говорила, что пойдет в кино, но только в том случае, если вместе с ней пойдет ее подруга. Пэт стала менее агрессивной, более общительной и отчетливо понимала, что происходит вокруг нее.

Это были явные признаки улучшения способности общаться, но я сомневался в том, что причиной этого улучшения стало подлинное восстановление неврологических функций. Друзья и родственники больных афазией часто думают, что у близкого им человека происходит восстановление функций нервной системы, хотя на самом деле это не так, ибо у многих таких больных могут развиться замечательные компенсаторные реакции, заключающиеся в улучшении других, нелингвистических способностей и навыков. В частности, такие пациенты овладевают способностью понимать высказывания и намерения окружающих по выражению их лиц, по тональности голоса, по жестам, осанке и мелким телодвижениям, которые всегда сопутствуют вербальной речи.

Эти компенсаторные реакции могут обеспечивать больных афазией удивительными возможностями – они, в частности, безошибочно распознают актерство, лицемерие, ложь. Я описал эти способности в 1985 году[10], когда наблюдал, как группа больных афазией смотрит по телевизору предвыборную речь президента. А в 2000 году Нэнси Эткофф и ее коллеги-врачи из Массачусетской больницы опубликовали в журнале «Нейчур» статью, в которой писали, что люди, страдающие афазией, «значительно лучше распознают ложь в изъявлении эмоций, чем люди, не страдающие расстройствами речи». Этот навык, писали авторы, развивается не сразу, ибо он отсутствует у людей, у которых афазия развилась лишь несколько месяцев назад. Вероятно, все сказанное относится и к Пэт, которая вначале совершенно не улавливала эмоции и намерения других людей, но потом сделалась в этом непревзойденным специалистом. Если больные афазией могут достигать таких успехов в понимании невербальной коммуникации, то они, естественно, становятся специалистами и в умении таким же способом выражать собственные мысли. И Пэт начала успешно продвигаться по пути сознательного и произвольного (зачастую очень изобретательного) выражения своих мыслей и намерений мимикой.

Однако, несмотря на то что способность прибегать к жестикуляции и мимике, не имеющим грамматики и синтаксиса, при афазии сохраняется, для полноценного общения этого недостаточно. Жесты и мимика не способны передавать сколь-нибудь сложные смыслы и строить высказывания (в отличие от того языка жестов, которым пользуются глухонемые). Эта ограниченность коммуникативных возможностей часто приводила Пэт в ярость, но коренное изменение наступило после того, как специалист по патологии речи Джаннет Уилкинс обнаружила, что, хотя Пэт не в состоянии читать предложения, она может распознавать отдельные слова (и действительно, словарный запас Пэт был весьма велик). Джаннет обнаруживала этот феномен у других больных афазией, когда те начинали выздоравливать, и разработала для них специальный словарь – книгу слов, распределенных по категориям предметов, настроений и эмоций.

Джаннет обнаружила, что такой словарь часто приносит ощутимую пользу, когда больные общаются с ней наедине во время лечебных сеансов, но испытывают затруднения, общаясь с другими, – вероятно, пациентам мешают застенчивость, депрессия или недомогания, связанные с телесными недугами[11]. Правда, эти ограничения не касались Пэт, которая всю жизнь была очень открытым и общительным человеком. Она всегда держала книгу Уилкинс либо на коленях, либо на подлокотнике кресла-каталки, чтобы в случае необходимости быстро перелистать ее левой рукой и найти нужное слово. Потом она смело подъезжала к какому-нибудь человеку, раскрывала книгу, тыкала ее в нос собеседнику и указывала предмет, о котором хотела поговорить.

Жизнь Пэт стала намного богаче с «библией», как назвали ее дочери книгу Уилкинс. Вскоре Пэт уже могла вести оживленные беседы на все интересующие ее темы, причем диалог с ее стороны ограничивался мимикой и жестикуляцией левой рукой, так как правая по-прежнему оставалась парализованной. Тем не менее соединение мимики, жеста и слов из книги позволяло Пэт замечательно полно и точно выражать свои потребности и мысли.

Вскоре она сделалась заметной фигурой в больнице – несмотря на то что не могла общаться обычным образом. Ее палата превратилась в оживленную комнату для встреч и бесед, куда заглядывали проходившие и проезжавшие мимо больные. Пэт по сто раз на день разговаривала с дочерьми по телефону, хотя со стороны такие разговоры выглядели пассивными и односторонними. Она ждала простых вопросов, на которые отвечала «да» (это был звук поцелуя), «нет» и «хорошо», а также пользовалась восклицаниями и междометиями, выражавшими удивление и одобрение или неодобрение.

К 1996 году, через пять лет после перенесенного инсульта, сенсорная афазия у Пэт существенно уменьшилась. Она понемногу научилась понимать обращенную к ней речь, хотя сама говорить пока не могла. В ее распоряжении было несколько затверженных реплик, вроде «пожалуйста» или «хорошо», но она не могла назвать даже знакомые ей предметы, а тем более составить связное предложение. Она снова начала рисовать, пользуясь левой рукой, причем испытывала непреодолимое пристрастие к черно-белым изображениям. Невербальная система коммуникации оказалась у Пэт не затронутой болезнью. (Уже давно было замечено, что афазия не обязательно поражает музыкальные способности, зрительное восприятие и воображение, способность выполнять механическую работу. Николай Клессинджер и его коллеги из Шеффилдского университета показали, что умение считать и понимание математического синтаксиса сохраняются даже у тех страдающих афазией больных, которые абсолютно не способны к пониманию и порождению грамматически правильного языка.)

Часто говорят, что никакое дальнейшее улучшение состояния невозможно через год-полтора после перенесенного инсульта или черепно-мозговой травмы. Несмотря на то что в большинстве случаев это действительно так, я лично встречал исключения из этого правила, наблюдая некоторых больных. К тому же за последние десятилетия накопились данные, свидетельствующие о том, что мозг обладает куда большей способностью к восстановлению и регенерации, нежели думали раньше. Кроме того, мозг обладает и большей «пластичностью» – то есть способностью неповрежденных участков мозга брать на себя функции пораженных областей, если повреждение не было слишком обширным. Также на личностном уровне обнаружилась существенно большая приспособляемость: больные сами находят и изобретают новые способы той или иной деятельности, если обычные способы оказываются им недоступными. Даже через пять лет после инсульта я отмечал у Пэт продолжавшееся, хоть и ограниченное улучшение способности воспринимать и понимать чужую речь.

Тем не менее, несмотря на ее способность отрывисто произносить несколько слов и на возможность понимать некоторые разборчиво произнесенные или написанные слова, Пэт была все же лишена способности к организованной речи и не могла формировать высказывания – ни мысленно, ни вслух. Философ Витгенштейн различал два способа коммуникации: «говорение» и «демонстрацию». Говорение в смысле формирования связных высказываний (или «пропозиций») является утвердительным и требует тесного сопряжения логической и синтаксической структуры с содержанием утверждения. Демонстрация не обязательно является утвердительной и передает информацию непосредственно, несимволическим образом. Однако, как правило, как признавал и сам Витгенштейн, демонстрация не обладает ни грамматической, ни синтаксической структурой. (Через несколько лет после выхода в свет «Трактата» Витгенштейна его друг Пьеро Зраффа, щелкнув пальцами, спросил ученого: «Какова логическая структура этого жеста?» – и Витгенштейн не сумел ему ответить.)

Ноам Хомски изменил наши представления о языке, а Стивен Косслин изменил наши представления о собственном воображении, и там, где Витгенштейн пишет о «говорении» и «демонстрации», Косслин говорит о «дескриптивном» и «депиктивном» способе представления. Оба эти способа доступны здоровому мозгу и дополняют друг друга, так что человек может пользоваться то одним, то другим способом, а чаще ими обоими одновременно. Пэт практически утратила способность к высказываниям, к утверждениям, к описаниям, и было мало шансов, что эта способность у нее когда-нибудь восстановится. Но способность пользоваться депиктивным способом представления для передачи мысли, пощаженная инсультом, поразительно усилилась в ответ на утрату речевых способностей. Виртуозное умение выражать свои мысли и чувства с помощью мимики и жестов и безошибочно понимать мимику и жесты окружающих представляют две стороны – сенсорную и экспрессивную – депиктивных навыков Пэт.

В семье Пэт была младшей из семерых детей, и большая семья всегда играла центральную роль в ее жизни. Еще большее значение она приобрела, когда в 1993 году дочь Лари родила Пэт первую внучку, Алексу. «Алекса, – говорит Лари, – разве что не родилась в «Бет Абрахам». Девочка регулярно навещает бабушку, и Пэт всякий раз балует ее какой-нибудь новой игрушкой («Не могу понять, где она их достает», – недоумевает Лари). Пэт часто просит Алексу отнести печенье своей обездвиженной подруге, которая лежит в соседней палате. Алекса, ее брат Дин и сестричка Эва обожают Пэт и непременно звонят ей по телефону, когда не могут прийти. Лари считает, что дети находятся в активных, абсолютно нормальных отношениях с бабушкой, и вся семья очень ценит эти отношения.

Одна из страниц в тетрадке Пэт содержит список эмоциональных состояний (она выбрала их из списка слов, составленного логопедом Джаннет). Когда в 1998 году я спросил ее, какое настроение у нее превалирует, она указала на слово «счастлива». На той же странице были и другие прилагательные – «злобная», «испуганная», «усталая», «разбитая», – и в предыдущие годы она чаще всего предпочитала именно их.

Когда в 1999 году я спросил однажды Пэт, какое сегодня число, она, обидевшись на то, что я задаю такие элементарные вопросы, показала: «среда, 28 июля». Пользуясь своей «библией», она поведала мне, что за последние несколько месяцев побывала на полудюжине мюзиклов и дважды посещала картинные галереи, а вскоре собирается к Лари, на Лонг-Айленд, погостить и поплавать. «Поплавать?» – недоверчиво переспросил я. Да, подтвердила Пэт – несмотря на правосторонний парез, она до сих пор может плавать на боку. С помощью слов из той же книги она мне объяснила, что в юности была неплохой пловчихой на длинные дистанции. Пэт также поделилась со мной своей радостью по поводу того, что Лари через несколько месяцев усыновит ребенка. Во время этого посещения, восемь лет спустя после инсульта, я был впечатлен полнотой и богатством повседневной жизни Пэт, ее неутомимой любовью к жизни, невзирая на тяжелое поражение мозга, которое любой другой человек на ее месте мог бы посчитать концом всему.

В 2000 году Пэт показала мне как-то фотографии всех своих внуков. Накануне она побывала у дочерей в гостях по случаю Дня независимости, и они всей семьей смотрели по телевизору военно-морской парад и фейерверк. Она с большим удовольствием показала мне также художественную фотографию играющих в теннис сестер Вильямс. Теннис, заявила Пэт, один из ее любимых видов спорта, помимо лыж, верховой езды и плавания. Ей не терпелось показать мне свои ухоженные, наманикюренные ногти. Она была в широкополой шляпе и солнцезащитных очках, так как собиралась пойти позагорать во дворе больницы.

К 2002 году Пэт научилась отчетливо произносить несколько слов. Ей очень помогли в этом две песни: «С днем рожденья тебя» и «Велосипед для двоих», которые она пыталась петь вместе с Конни Томайно, музыкальным терапевтом «Бет Абрахам». Пэт уловила заложенные в музыке чувства и усвоила некоторые слова. Уже через несколько минут после прослушивания у Пэт «прорезался» голос, и она нараспев сумела произнести несколько слов. Она стала носить с собой портативный магнитофон с записями знакомых песен, чтобы пробудить и заставить работать утраченные речевые способности. Она продемонстрировала мне свои успехи, мелодично произнеся: «О, какое сегодня прекрасное утро!» и «Доброе утро, доктор Сакс!» – с сильным ударением на слово «утро».

Музыкальная терапия незаменима для некоторых больных с моторной (экспрессивной) афазией. Удостоверившись в том, что способны повторить вслух слова песен, эти больные начинают осознавать, что речевая функция не утрачена для них навсегда, что они могут добраться до залежей слов, затаившихся в каких-то закоулках сознания. Вопрос, правда, заключается в том, можно ли извлеченную из песни форму речи отделить от музыкального контекста и использовать для общения? Иногда это в какой-то степени достижимо с помощью переноса слов в своеобразный импровизированный речитатив[12]. Но душа Пэт не лежала к речитативам – она чувствовала, что ее подлинный дар проявляется в виртуозном владении, чтении и понимании языка мимики и жестов. В этой области она интуитивно достигла мастерства, граничащего с гениальностью.

Мимезис, сознательное и наглядное представление сцен, мыслей, намерений и так далее, является чисто человеческим изобретением и достижением, подобно языку и музыке. Обезьяны, которые способны подражать и передразнивать, тем не менее не способны создавать и разыгрывать миметические представления. (В книге «Происхождение современного разума» психолог Мерлин Дональд утверждает, что «миметическая» культура некогда была важнейшим этапом человеческой эволюции – промежуточным между «эпизодической» культурой обезьян и «теоретической» культурой современного человека.) Мимезис имеет более обширное и более элементарное представительство в нашем головном мозге, чем язык, и этим можно объяснить сохранение способности к мимезису у больных, утративших способность к членораздельной речи. Искусство мимезиса позволяет больным осуществлять богатое общение, в особенности если миметические способности достаточно развиты и сочетаются, как в случае Пэт, со специально разработанным словарем основных понятий.

Пэт всегда отличалась страстью к общению. («Это была женщина, способная говорить двадцать четыре часа в сутки», – по выражению ее дочери Даны.) Только энергия ярости и отчаяния в первые дни ее пребывания в больнице, вызванная утратой дара речи, и сильнейшая мотивация к успеху в общении по методу Джаннет в дальнейшем позволили ей сохранить рассудок и выжить.

Дочери Пэт не перестают поражаться ее стойкости. Дана вспоминает: «Почему у нее нет депрессии? Как она может так жить? – думала я сначала. Очень часто мать делала рукой жест, который, казалось, говорил: «Боже мой, что случилось? Что со мной? Почему я оказалась в этой комнате?!» Было впечатление, что невыносимый ужас инсульта снова и снова поражал ее». Но со временем Пэт поняла, что в общем-то ей повезло, несмотря на то что половина ее тела так и осталась парализованной. Ей повезло в том, что повреждение головного мозга, пусть и обширное, не лишило ее рассудка и не разрушило ядро личности. Повезло в том, что дочери, не жалея сил, боролись за спасение матери и возвращение к активной жизни, повезло, что они смогли обеспечить дополнительную помощь и оплатить услуги специалистов; а также что нашелся логопед, который разобрался в мельчайших деталях самочувствия своей пациентки и смог ее увлечь, снабдив важнейшим инструментом спасения – логопедической «библией», роль которой в ее реабилитации невозможно переоценить.

Пэт до сих пор остается очень активной и открытой миру. Ее дочь Дана утверждает, что мать осталась «жемчужиной» их семьи и, даже оказавшись в больнице, не утратила способности очаровывать людей. («Ведь она сумела очаровать даже вас, доктор Сакс», – сказала Дана.) Не говоря о том, что теперь она может рисовать левой рукой и благодарна небесам за то, что жива, за то, что способна многое делать сама. Именно поэтому так безоблачно ее настроение и так крепок моральный дух.

О том же, по сути, говорит и Лари. «Похоже, что все негативное в ее душе было смыто болезнью, – сказала она мне. – Мать стала более чуткой, она как никогда понимает теперь свою жизнь и жизнь окружающих. Она видит, что о ней заботятся, и это сделало ее саму добрее и заботливее по отношению к другим больным, состояние которых, быть может, не такое тяжелое, как у нее, но они менее «приспособлены», менее «счастливы», менее «удачливы». Она не считает уже себя жертвой, – говорит в заключение Лари. – Она всем сердцем чувствует, что Бог благословил ее».

Однажды в ноябре, прохладным субботним вечером, я присоединился к Пэт и Дане, чтобы заняться любимым делом Пэт – походом по магазинам на Аллертон-авеню по соседству с больницей. Когда мы пришли в палату Пэт, уставленную комнатными растениями, увешанную фотографиями, картинами, афишами и театральными программами, она уже дожидалась нас в своем любимом пальто.

Мы шли с ней сквозь субботнюю сутолоку по Аллертон-авеню, и я с удивлением увидел, что владельцы половины магазинов знают Пэт. Они кричали: «Привет, Пэт!», когда она катилась мимо их лавок. Пэт приветливо помахала рукой молодой женщине у входа в лавку здорового питания, где обычно покупала себе морковный сок, и женщина поприветствовала ее радостным возгласом. Она помахала рукой кореянке из химчистки, послав и получив в ответ воздушный поцелуй. Пэт сумела объяснить нам, что сестра приемщицы из химчистки работала прежде в магазине овощей и фруктов. Мы вошли в обувной магазин. Намерения Пэт были весьма прозрачны: она хотела купить на зиму сапоги на меху. Дана поинтересовалась: «На молнии или на липучке?» Пэт не стала ничего объяснять, а просто подкатилась к витрине с образцами и ткнула пальцем в приглянувшиеся ей сапоги. Дана воскликнула: «Но они же на шнурках!» Пэт улыбнулась и пожала плечами, всем своим видом говоря: «Ну и что? Мне их кто-нибудь завяжет». Пэт не лишена тщеславия и хочет, чтобы сапоги были одновременно элегантными и теплыми. («Вот еще, на липучках!» – говорило выражение ее лица.) Дана спросила: «Какой тебе размер? Девятый?» Нет, жестом ответила Пэт, согнув один палец и растопырив восемь, – восемь с половиной.

Задержались мы и в супермаркете, где она постоянно что-нибудь покупает для себя и своих знакомых по больнице. Пэт превосходно ориентировалась в лабиринте супермаркета и быстро выбрала два спелых манго для себя, большую связку бананов (большую часть которых она собиралась раздать), несколько маленьких пончиков и уже на кассе – три пакета сладостей, знаками объяснив нам, что это конфеты для детей одной из санитарок ее отделения.

Когда мы, нагруженные покупками, двинулись дальше, Дана спросила меня, где я был утром, и я ответил, что присутствовал на собрании Общества любителей папоротников в нью-йоркском Ботаническом саду, добавив, что я страстный любитель растений. Услышав это, Пэт сделала широкий жест и указала на себя, имея в виду вот что: «Вы – и я. Мы оба любители растений».

– Она совсем не изменилась после инсульта, – сказала Дана. – Сохранила все свои пристрастия и привязанности… Правда, теперь, – она улыбнулась, – сама стала нашей головной болью!

Пэт рассмеялась, полностью согласившись с дочерью.

Потом мы посидели в кафе. Пэт не испытывала никаких трудностей с чтением меню, показав, что предпочитает французскую жареную картошку с пшеничными тостами. После еды Пэт тщательно накрасила губы. («Какое щегольство!» – восхищенно воскликнула дочь.) Дана поинтересовалась у меня, можно ли взять маму в круиз. Я вспомнил громадные круизные лайнеры, ходившие на остров Кюрасао, и заинтригованная Пэт начала рыться в своей книге, чтобы спросить, отправляются ли эти корабли из Нью-Йорка. Я попытался изобразить круизный лайнер в блокноте, но Пэт, смеясь, отобрала у меня карандаш и левой рукой сделала это намного лучше, чем я.

Человек букв

В январе 2002 года я получил письмо от Говарда Энгеля, канадского писателя, автора детективного сериала о Бенни Купермене. В письме Энгель рассказал о своей странной проблеме. Несколько месяцев назад, писал Говард, он проснулся однажды утром в прекрасном настроении и, одевшись и приготовив завтрак, вышел на крыльцо, чтобы взять утреннюю газету. Однако лежавшая на ступенях газета неожиданно претерпела сверхъестественную метаморфозу.

«Номер «Глоб энд мэйл» от 31 июля 2001 года выглядел привычно – фотографии, крупные и мелкие заголовки, – вся разница состояла в том, что я был не в состоянии их прочесть. Я мог бы поклясться, что текст был набран теми двадцатью шестью буквами латинского алфавита, с которыми я родился и вырос, но стоило мне к ним присмотреться, как они начинали выглядеть то как кириллица, то как корейский алфавит. Может быть, это сербскохорватская версия газеты, предназначенная на экспорт? Или я стал жертвой глупой шутки? У меня имеются друзья, способные на такие розыгрыши. Я принялся раздумывать, как мне отнестись к их дурацкой выходке. Потом решил испробовать другой способ. Я раскрыл газету и попытался прочесть рекламу и комиксы, но не смог и этого.

По идее меня должно было окатить страхом и паникой, словно пресловутым ушатом холодной воды, но вместо этого меня поразило какое-то странное бесчувствие: “Если это не чья-то глупая шутка – значит, у меня просто инсульт”».

Заодно Энгель вспомнил описанный мной случай «Художника, страдавшего дальтонизмом»[13], о котором читал несколько лет назад. Энгель вспомнил, в частности, как мой пациент мистер Л., получивший черепно-мозговую травму, оказался не в состоянии прочитать полицейский протокол об аварии. Он видел текст, набранный разными шрифтами, но не мог его разобрать, буквы были похожи на греческие или еврейские. Кроме того, Энгель вспомнил, что у мистера Л. алексия продолжалась пять дней, а затем исчезла.

Говард не успокоился и продолжал проверять себя, продолжая листать страницы и надеясь, что буквы вот-вот вернут себе свои привычные очертания и смысл. Потом он направился в библиотеку, видимо, решив, что «книги поведут себя лучше, чем газета», – тем более что он без труда определил по настенным часам, который был час. Но книги тоже оказались ему не по зубам, тем более что некоторые из них были на французском и немецком языках. Все они были теперь набраны каким-то «восточным» алфавитом.

Энгель разбудил сына, они вызвали такси и поехали в больницу. По дороге Говард думал, что видит «знакомые ориентиры в незнакомых местах». Он не мог прочитать названия улиц, по которым они проезжали, и даже не сумел прочесть вывеску «Неотложная помощь» на дверях приемного отделения, хотя узнал изображение машины «скорой помощи» на этой самой вывеске. Говарда подвергли массированному исследованию и подтвердили его догадку. Действительно, сказали ему, у него инсульт, поразивший небольшой участок зрительного отдела головного мозга слева. Во время сбора анамнеза при поступлении в больницу Говард, как он потом вспоминал, путался в некоторых деталях: «Я не мог указать степень родства со своим собственным сыном, я забыл, как меня зовут, не помнил ни свой возраст, ни адрес – как и десятки других вещей».

Всю следующую неделю Говард провел в неврологическом отделении больницы «Маунт Синай» в Торонто. За это время выяснилось, что у него имеются и другие зрительные расстройства наряду с потерей способности к чтению: в правом верхнем квадранте[14] поля зрения появилась большая скотома[15], у него возникли трудности в распознавании цветов, лиц и самых обычных предметов обихода. Энгель заметил, что эти расстройства то появлялись, то снова пропадали:

«Такие знакомые предметы, как яблоки и апельсины, вдруг принимали странный вид и становились мне незнакомыми, словно какие-нибудь экзотические азиатские фрукты вроде нефелиума. Я страшно удивлялся, не понимая, что именно держу сейчас в руке: апельсин, грейпфрут, помидор или яблоко? Мне пришлось научиться узнавать их по запаху или с помощью осязания».

Он стал часто забывать такие вещи, которые раньше прекрасно знал, – например, кто у нас премьер-министр или кто написал «Гамлета». Чтобы не попадать в неловкое положение, он стал избегать разговоров.

Он был безмерно удивлен, когда одна из медсестер заявила ему, что, даже потеряв способность читать, он может писать. По-медицински, сказала она, это называется «алексия без аграфии». Говард ей не поверил – как такое может быть, если чтение и письмо идут рука об руку? Как можно, утратив одну из этих способностей, сохранить другую?[16] Сестра предложила Говарду расписаться. Он поколебался, но, начав, понял, что письмо продолжается как бы само собой – плавно и без ошибок. К своей подписи он даже добавил пару предложений. Акт письма дался ему легко и просто – он писал без усилий, так же автоматически, как ходил или говорил. Медсестра без труда прочитала написанное Говардом, но сам он не смог прочесть ни единого слова. Перед его глазами снова оказалась та же «сербскохорватская абракадабра», какую он видел в газете.

Мы часто думаем, что чтение – это плавный и нераздельный процесс. Читая, мы понимаем смысл и замечаем красоту языка, не сознавая, как много процессов обеспечивают саму возможность такого слитного и плавного восприятия письменной речи. Надо столкнуться с таким расстройством, как у Говарда Энгеля, чтобы понять, что в действительности чтение зависит от целой иерархии или каскада процессов, который может нарушиться в любом звене.

В 1890 году немецкий невролог Генрих Лиссауэр ввел термин «психическая слепота», чтобы описать больных, которые после инсультов становились неспособными зрительно распознавать знакомые прежде предметы[17]. Больные с этим расстройством, со зрительной агнозией, могут иметь превосходную остроту зрения, правильно воспринимать цвета, не страдать дефектами полей зрения и так далее, но те же люди оказываются совершенно неспособными узнать или понять, что они видят перед собой.

Алексия – это специфическая форма зрительной агнозии, неспособность к распознаванию письменного языка. В 1861 году французский невролог Поль Брока описал центр «двигательных образов слов», как он его назвал, а несколько лет спустя его германский коллега Карл Вернике идентифицировал центр «слуховых образов» слов. После этого неврологи девятнадцатого века совершенно логично предположили, что должен существовать также центр «зрительных образов» слов. При повреждении этой гипотетической области, естественно, должна развиться неспособность читать – «слепота на слова»[18].

В конце 1887 года офтальмолог Эдмунд Ландольт попросил своего коллегу, французского невролога Жана Жюля Дежерина, проконсультировать интеллигентного, образованного больного, который внезапно потерял способность читать. Ландольт набросал краткий, но яркий и выразительный портрет этого больного, и Дежерин позднее включил большой фрагмент из его описания в свою научную статью.

В октябре того года этот больной, отошедший от дел коммерсант Оскар К., вдруг обнаружил, что разучился читать. В течение нескольких предыдущих дней его беспокоило онемение в правой ноге, но он не обратил на него особого внимания. Невзирая на то что чтение сделалось для него недоступным, месье К. без труда узнавал окружавших его людей и знакомые предметы. Решив, однако, что у него что-то не в порядке с глазами, он отправился к Ландольту на консультацию.

«Когда я попросил больного назвать буквы в строках таблицы, он оказался неспособным прочесть ни единой буквы. Тем не менее пациент утверждал, что прекрасно их видит. Инстинктивно он чертит изображение букв в воздухе, но не способен назвать ни одной из них. Когда я попросил его нарисовать на бумаге то, что он видит, месье К. принялся с огромным трудом копировать буквы – линию за линией, словно выполняя технический чертеж. Он внимательно проверял каждый штрих, чтобы удостовериться, что рисунок точен и соответствует оригиналу. Усилия оказались напрасными, он так и не смог назвать буквы. Букву А он сравнивает с мольбертом, букву Z со змеей, а букву Р с пряжкой. Эта неспособность к чтению страшно пугает больного. Он думает, что «сошел с ума», так как прекрасно понимает, что знаки, которые он не может прочесть, являются обычными буквами»[19].

Подобно Говарду Энгелю, месье К. оказался не способен прочесть даже заголовки давно знакомой и любимой им газеты, хотя и понимал, что держит в руках утренний выпуск «Матэн». При этом, как Говард, месье К. полностью сохранил способность к письму.

«Несмотря на то что чтение ему недоступно, пациент легко и без ошибок пишет под диктовку. Но если приостановить диктовку на середине фразы, а затем продолжить, пациент путается и не в состоянии вернуться к написанному. Сделав ошибку, он бессилен ее обнаружить, поскольку не может читать даже отдельные буквы. Он узнает букву, только обводя рукой ее контур. Похоже, что именно мышечное движение помогает ему вспомнить название буквы…

Больной может складывать числа, так как с относительной легкостью читает цифры. Однако считает он медленно. Это потому, что не способен воспринять и прочесть все число сразу. Так, если ему показывают число 112, он говорит: “1, 1 и еще 2”, – и только записав эти цифры подряд, он отвечает: “Сто двенадцать”»[20].

У месье К. были и другие зрительные расстройства – предметы представлялись ему более тусклыми и смазанными в правой половине поля зрения и, кроме того, были бесцветными. Эти проблемы наряду с особенностями алексии Оскара К. подсказали Ландольту, что основное заболевание локализовано не в глазах, а в мозге, что и побудило его направить больного к Дежерину.

Дежерин так заинтересовался заболеванием месье К., что стал наблюдать его дважды в неделю в своей парижской клинике. В фундаментальной статье, напечатанной в 1892 году, Дежерин кратко подытожил обнаруженные неврологические данные, а затем более щедрыми мазками обрисовал общую картину жизни больного.

«К. проводит свои дни в дальних прогулках вместе с женой. Он не испытывает никаких затруднений при ходьбе, и он каждый день совершает прогулку от бульвара Монмартра до Триумфальной арки и обратно. Он прекрасно понимает, что происходит вокруг, останавливается у магазинов, рассматривает картины, выставленные в витринах галерей. Афиши и вывески магазинов остаются для него бессмысленным скоплением букв. Часто это приводит его в отчаяние, так как за четыре года своего заболевания он так и не смирился с мыслью о том, что не может читать, хотя и сохранил способность писать. Несмотря на упорные упражнения и неимоверные усилия, предпринятые больным, он так и не смог заново усвоить буквы и заново научиться читать ноты».

Но и без нот Оскар К., великолепный певец, продолжал разучивать новые песни на слух и каждый день музицировать с женой. Он продолжал получать удовольствие от игры в карты и совершенствоваться в ней. «Он очень хороший карточный игрок, хорошо рассчитывает тактику, загодя продумывает ходы и по большей части выигрывает партии», – пишет Дежерин, не объясняя, правда, каким образом месье К. различал карты. Можно предположить, помогали ему в этом картинки – эмблемы масти, портреты старших карт и узоры младших, – ровно так же, как Говарду Энгелю подсказкой послужило изображение машины «скорой помощи» на дверях приемного отделения больницы.

Когда Оскар К. умер от второго инсульта, Дежерин сам выполнил вскрытие и нашел в его мозгу два очага поражения: старое, разрушившее часть левой затылочной доли и вызвавшее, по мнению врача, алексию месье К., и более обширное новое поражение, вероятно, и послужившее причиной смерти[21].

Делать однозначные выводы на основании патологоанатомического исследования головного мозга всегда трудно. Даже обнаружив поврежденные области, трудно проследить их многочисленные связи с другими областями мозга и сказать, какие из них играют ведущую, а какие подчиненную роль. Дежерин понимал это лучше других. Тем не менее он посчитал, что в отношении специфического неврологического симптома – алексии – он обнаружил причину заболевания: необратимое повреждение в той доле мозга, которую он назвал «зрительным центром распознавания письма».

Открытие Дежерином области, играющей решающую роль в чтении, было подтверждено в течение следующего столетия сообщениями об аналогичных результатах при вскрытии больных алексией, независимо от ее этиологии.

К восьмидесятым годам внедрение в клиническую практику компьютерной томографии и магнитно-резонансной томографии сделало возможным прижизненную визуализацию головного мозга с быстротой и точностью, невозможными при патологоанатомическом исследовании (где масса вторичных изменений затемняет результат). Используя эти методики, Антонио и Ханна Дамасио, а позднее и другие исследователи, смогли подтвердить данные Дежерина и соотнести симптомы больных алексией с повреждениями вполне определенных областей головного мозга.

С развитием методов функциональной визуализации мозга стало возможным регистрировать его активность в режиме реального времени на фоне различной деятельности, выполняемой испытуемыми. Уже первые исследования методом позитронной эмиссионной томографии, выполненные в 1988 году Стивеном Петерсоном и Маркусом Райхле, позволили выявить и начать изучение тех областей мозга, которые активируются при чтении, при произнесении слов, вслух или про себя, и при связывании слов в предложения. «Впервые в истории, – писал Станислас Дехэйн в книге «Чтение в мозгу», – в живом мозгу были сфотографированы области, отвечающие за язык и речь».

Психолог и невролог Дехэйн специализировался на изучении процессов, отвечающих за зрительное восприятие, в особенности процессов, ответственных за распознавание и представление букв, слов, цифр и чисел. Используя функциональную МРТ, метод более быстрый и обладающий большей разрешающей способностью, чем ПЭТ, он и его коллеги сосредоточили свои усилия на исследовании той области человеческого мозга, которая работает со зрительной формой слова или, более неформально, с «буквенной кассой мозга».

Работы Дехэйна (в соавторстве с Лораном Коэном и другими) показали, как область восприятия визуальной формы слова может в течение доли секунды активироваться предъявлением написанного слова и как эта первоначальная, чисто зрительная активация затем распространяется на другие участки головного мозга – в височную и лобную доли.

Чтение, конечно же, не заканчивается распознаванием зрительной формы слова – наоборот, процесс чтения с этого только начинается. Записанное слово передает не только свое звучание, но и смысл, а область зрительной формы слова имеет многочисленные связи со слуховыми и речевыми областями, а также с областями интеллектуальными и двигательными, и с участками, обслуживающими память и эмоции[22]. Область зрительной формы слова является узловой точкой в сложной мозговой сети сопряженных связей – сети, которая существует, как представляется, только в коре головного мозга человека.

Будучи плодовитым писателем и страстным читателем, привыкшим каждое утро читать газеты и прочитывать несколько книг в неделю, Говард Энгель плохо представлял себе, как ему жить с алексией, тем более что никаких признаков улучшения не наблюдалось. Жизнь любого больного алексией очень трудна в мире, полном дорожных указателей, всевозможных билетов, этикеток и прочей печатной информации – от надписей на продуктах питания до инструкций по пользованию бытовой техникой. Но положение Говарда было еще хуже, можно сказать, оно было просто плачевным, ибо вся его жизнь и его самоидентификация (не говоря уже о способе заработка на хлеб насущный) зависели от способности читать и писать.

Умения писать без умения читать может быть вполне достаточно для написания коротких писем и записок размером не более одной-двух страниц. Но для Говарда, как он сам говорил, его положение было приблизительно таким, как если бы, ампутировав ногу, ему великодушно оставили бы зачем-то носок и ботинок. Как мог он вернуться к прежней своей профессии – сочинению изощренных детективных повествований, как мог он делать правку и редактировать собственные тексты (что приходится делать любому писателю) при полной неспособности читать? Конечно, можно было привлечь помощников, которые читали бы ему вслух, можно было бы воспользоваться компьютерной программой, которая сканировала бы написанное и трансформировала в звукозапись. Это означало бы радикальный переход от чтения и письма к прослушиванию устной речи. Но желательно ли это и, главное, возможно ли?

Точно такой же вопрос со всей остротой встал перед другим литератором, которого я консультировал за десять лет до Говарда. Чарльз Скрибнер-младший тоже был «человеком букв», являясь президентом издательского дома, основанного его прадедом в сороковых годах девятнадцатого века. Когда Скрибнеру перевалило за шестьдесят, у него развилась алексия, предположительно на почве дегенеративного процесса в зрительных областях головного мозга. Это была тяжелая проблема для человека, в свое время издававшего сочинения Хемингуэя и других выдающихся писателей, человека, вся жизнь которого была связана с чтением и письмом.

Будучи книгоиздателем, Скрибнер не слишком одобрял аудиокниги, которые незадолго до того стали доступны широкой аудитории, но теперь он решил коренным образом перестроить свою жизнь, переключившись на прослушивание книг. К его удивлению, это оказалось не так трудно, как он ожидал. Он даже стал получать немалое удовольствие от такого прослушивания.

«Мне бы никогда не пришло в голову, что в один прекрасный день эти говорящие книги станут существенной частью моей интеллектуальной жизни и заодно занимательным развлечением. К настоящему времени я, должно быть, «прочитал» сотни таких книг. С детства я так и не научился читать быстро, но зато очень хорошо запоминал прочитанное. Парадоксально, но факт: теперь, когда я прослушиваю книги, скорость чтения для меня возросла, а уровень запоминания остался прежним. Могу честно признаться, что для меня обнаружение иного способа чтения стало настоящим открытием – волшебным «Сезам, откройся!» – и помогло по-прежнему наслаждаться литературой»[23].

Так же как и Говард, Скрибнер сохранил способность писать, но невозможность читать написанное так огорчила его, что он решил не писать сам, а диктовать, чего раньше никогда не делал. По счастью, и этот опыт оказался удачным – удачным настолько, что Скрибнер смог написать более восьмидесяти газетных колонок и две книги мемуаров о своей книгоиздательской жизни. «Возможно, – писал он, – это еще один случай той инвалидности, что позволяет отточить мастерство». Никто, за исключением ближайших друзей и членов семьи, не знал и не догадывался об этом радикальном изменении в профессиональной жизни Скрибнера.

Можно было бы ожидать, что и Говард тоже перейдет к слуховому и устному образу существования в профессии, но он решил действовать иначе.

Через неделю после поступления в лечебницу «Маунт Синай» Говарда перевели в реабилитационное отделение, где он провел почти три месяца, разбираясь с тем, что он теперь мог, а чего не мог делать. Когда он не пытался читать, то легко забывал о своей алексии.

«Небо по-прежнему оставалось синим, солнце знакомо светило в окна больницы, мир не изменился. Алексия давала о себе знать только тогда, когда я пытался, как прежде, зарыться носом в книгу. Я снова видел шрифт, и он, увы, напоминал мне, что с чтением у меня большие проблемы. Так родилось искушение полностью отказаться от чтения».

Но очень скоро он понял, что ни как писатель, ни как читатель не способен с этим примириться. Аудиокниги, твердо решил Говард, не для него. Он по-прежнему был не в состоянии различать даже отдельные буквы, но был преисполнен решимости научиться читать заново.

Через два месяца после инсульта и госпитализации Говард продолжал страдать, помимо всего прочего, от неузнавания мест, в которых находился. Он легко мог заблудиться в больнице – и это происходило с ним по три-четыре раза в день. Он был не в состоянии найти свою палату до тех пор, пока не научился наконец узнавать свой этаж – «по потолочному светильнику, расположенному прямо напротив лифта». Говард продолжал страдать также предметной агнозией. Даже вернувшись домой, как вспоминал он впоследствии, «я продолжал обнаруживать банки с тунцом в посудомоечной машине, а стаканчики с карандашами в холодильнике».

Но в том, что касалось чтения, произошло явное улучшение: «Слова уже не выглядели написанными буквами незнакомого алфавита. И сами буквы выглядели как привычные английские, а не как сербскохорватские, как мне это казалось сразу после инсульта».

Существует две формы алексии: тяжелая, при которой больной теряет способность распознавать даже отдельные буквы, и более легкая форма, при которой больные могут распознавать буквы, но только по отдельности – не в составе слов, а по очереди, одну за другой. У Говарда, насколько можно судить, болезнь перешла в эту более легкую форму – возможно, благодаря восстановлению поврежденных инсультом тканей или благодаря использованию (а возможно, и созданию) мозгом новых нейронных связей[24].

Пользуясь этим неврологическим улучшением, Говард с помощью врача начал заново овладевать навыком чтения. Он медленно и с большим трудом принялся расшифровывать слова – букву за буквой, заставляя себя угадывать названия улиц и магазинов, а также газетные заголовки. «Знакомые слова, – говорил он, – включая мое собственное имя, представлялись мне незнакомыми блоками печатных букв, и мне приходилось медленно произносить слова – звук за звуком. Но каждый раз любое слово, которое я пытался прочесть, казалось мне совершенно незнакомым». Тем не менее Говард проявил настойчивость. «Даже несмотря на то что чтение было медленным и давалось мне с огромным трудом, доводя меня до отчаяния, я чувствовал себя читателем. Случившийся со мной удар, поразивший мой мозг, не смог сделать меня другим. Чтение было частью меня самого. Я не мог прекратить читать, как не смог бы остановить биение своего сердца. Одна мысль о том, что я буду отрезан от Шекспира и компании, вызывала у меня тошнотворную слабость. Моя жизнь базировалась на чтении всего, что только попадалось мне на глаза».

В результате упорных занятий чтение давалось Говарду все легче и легче, хотя порой ему требовалось несколько секунд, чтобы распознать одно-единственное слово. «Слова разной длины, – подметил он, – такие как «кот», «стол» или «гиппопотам», обрабатываются у меня в голове с разной скоростью. Каждая дополнительная буква добавляет лишний фунт к весу, который я хочу взять». Сканирование страницы – то есть чтение в привычном смысле этого слова – было по-прежнему недоступно для него, и «весь процесс, – писал он, – изматывал меня до предела». Однако иногда, всматриваясь в слово, Говард вдруг узнавал сразу пару букв (например, bi в середине фамилии своего редактора), тогда как предшествующие и последующие буквы оставались неразличимыми. Говард тогда подумал, что такое «раскалывание» на слоги и было тем способом, каким он учился читать в детстве. Похоже, мы все учимся читать именно так – до того как приобретаем способность воспринимать слова, а затем и целые предложения как некое единое целое. (Пары, а возможно, и кластеры букв особенно важны в построении и прочтении слов. Учится ли читать ребенок или больной, утративший эту способность в результате инсульта, должен произойти необходимый скачок от восприятия одной отдельной буквы к восприятию пары букв и так далее. Дехэйн и его коллеги полагают, что в нашем мозгу существуют для этого особые «биграмные» нейроны.)

«Я могу заставить себя видеть отдельные группы букв, как знакомые слова, – писал мне Говард, – но это происходит только после того, как я долго и пристально смотрю на страницу».

Овладение беглым чтением – трудная и многоступенчатая задача. Большинству детей требуется для этого несколько лет и помощь родителей и школы (хотя некоторые одаренные дети могут научиться беглому чтению самостоятельно и в достаточно раннем возрасте). В некотором смысле Говард и провалился на уровень ребенка, впервые приступающего к изучению азбуки. Но при его читательском опыте он сумел обойти многие связанные с обучением трудности, поскольку владел огромным словарным запасом и обладал грамматическим чутьем, что нередко помогало ему угадывать слова или даже целые предложения по едва заметным признакам.

На каком бы языке ни читал человек, у него активируется одна и та же область коры в нижней части височной доли – область зрительной формы слов. При этом практически нет никакой разницы, использует ли данный язык алфавит – как греческий или английский, или идеограммы – как китайский[25]. Это было подтверждено патологоанатомическими исследованиями поражений мозга и результатами исследований с помощью методов функциональной визуализации. Эта идея подкрепляется также «позитивными расстройствами» – избыточной функцией или повышенной активностью интересующей нас области. В этом смысле противоположностью алексии являются лексические или текстовые галлюцинации и фантомные буквы. Люди с расстройствами, локализованными в зрительных путях – на любом участке от сетчатки до зрительной коры, – могут страдать зрительными галлюцинациями, а Доминик Ффитч и его коллеги установили, что почти четверть этих больных видят в своих галлюцинациях «текст, отдельные буквы, цифры или музыкальные ноты». Такие лексические галлюцинации, как установили Ффитч и его соавторы, связаны с заметной активацией левой затылочно-височной области, в частности области распознавания зрительной формы слов – той самой области, поражение которой вызывает алексию.

Таким образом, исследуем ли мы больного с алексией, больного с лексическими галлюцинациями или здорового человека, читающего текст на любом языке, мы неизбежно приходим к одному и тому же выводу: у каждого грамотного человека в доминирующем – языковом полушарии – существует нейронная система, способная потенциально отвечать за распознавание букв и слов (а возможно, и других форм нотации – например, математической или музыкальной).

В связи с этим возникает сложная проблема: зачем в мозг каждого человеческого существа встроен механизм чтения, если письменность является сравнительно недавним культурным изобретением?

Общение с помощью устной речи – и следовательно, его нейронная основа – имеет все признаки развития в результате постепенного процесса естественного отбора. Изменение анатомии головного мозга у доисторического человека прослеживается в некоторых деталях по слепкам полости черепа и по другим костным остаткам, так же как и изменения голосового аппарата. Ясно, что членораздельная речь возникла у человека сотни тысяч лет назад. Но такой анатомический подход неприменим к истории чтения, ибо письменность возникла немногим более пяти тысяч лет назад, а это слишком малый срок для проявления действия естественного отбора. Несмотря на то что область восприятия зрительной формы слова целевым образом настроена на восприятие начертания слов и букв, нет никаких оснований считать, что эта область развилась специально для этой цели.

Эту проблему можно было бы назвать проблемой Уоллеса, ибо Альфред Рассел Уоллес (который открыл естественный отбор независимо от Дарвина) первым задумался над парадоксальностью многих потенциальных способностей человеческого мозга – лексических, математических и т.д., – способностей мало или совсем не нужных в первобытном или доисторическом обществе. В то время как естественным отбором можно объяснить появление непосредственно востребованных способностей, полагал Уоллес, отбором невозможно объяснить существование потенциальных способностей, которые смогут проявиться только в развитых культурах в далеком будущем – через сотни тысяч лет.

Будучи не в силах объяснить эту особенность человека каким-либо естественным процессом, Уоллес был вынужден обратиться к первопричине всего сущего. Творец, считал Уоллес, вложил эти дремлющие способности в свое творение. С точки зрения Уоллеса, самый наглядный пример Божественного дара – это уникальная новая способность, терпеливо ждущая условий для своей реализации, иначе говоря, появления достаточно развитой культуры[26].

Дарвин, что вполне понятно, пришел в ужас от такой идеи и написал Уоллесу: «Надеюсь, вы все же не убили наповал наше с вами общее дитя?» Дарвин в отличие от Уоллеса придерживался более реакционного взгляда на процесс естественного отбора и приспособления, считая, что биологические структуры способны найти себе применение весьма отличное от того, ради которого они первоначально возникли. (Стивен Джей Гоулд и Элизабет Врба назвали такой процесс экзаптацией – в противоположность прямой адаптации[27].)

Так каким же образом возникла и развилась область распознавания зрительной формы слова в мозгу человека? Существует ли эта зона у неграмотных людей? Имеются ли аналоги этой области в мозгу приматов?

Мы постоянно сталкиваемся с миром образов и звуков, а также со стимулами и символами других модальностей, и наше выживание зависит от способности быстро и точно их оценивать. Придание смысла окружающему нас миру должно быть основано на какой-то системе, на быстром, точном и надежном способе анализа окружающей нас среды. Рассматривание объектов, их визуальная идентификация кажутся нам врожденными и мгновенными, хотя на самом деле эти действия представляют собой результат длительного развития восприятия, требующего целой иерархии функций. Любой объект мы видим не просто в виде предмета как данность, – мы видим его форму, фактуру, контуры и границы, которые по-разному предстают и воспринимаются нами при различной освещенности, в разных контекстах, в движении (объекта или наблюдателя) и временной перспективе. Из этого сложнейшего визуального хаоса мы должны вычленить инварианты, которые позволят нам сделать выводы или создать гипотезы относительно категориальной принадлежности объекта. С точки зрения экономии средств было бы наивностью допустить, что в нашем мозгу существуют представительства или маркеры для миллиардов окружающих нас предметов. Для их идентификации мозгу необходимо включить комбинаторные способности. Необходим ограниченный набор или словарь форм, которые можно сочетать друг с другом бесчисленным количеством способов. Точно так же двадцать шесть букв латинского алфавита можно использовать для написания стольких слов и предложений, сколько способен допустить данный язык, в соответствии с определенными правилами и ограничениями.

Некоторые объекты человек начинает распознавать при рождении или вскоре после него – например, лица. Но за исключением этих немногих предметов человеку приходится познавать окружающий мир с помощью обучения – через опыт и деятельность: рассмотрение, прикосновение, обращение с предметом, отыскание соответствий между осязательными, визуальными и прочими свойствами предметов. Зрительное распознавание объектов зависит от работы миллионов нейронов в нижневисочной коре, а нейронные функции в этой области отличаются большой пластичностью, выраженной морфологической реактивностью на воздействие опыта и обучения. Нижневисочные нейроны существуют для зрительного распознавания вообще, но могут быть использованы и для других целей – в частности для чтения.

Такое смещение функции нейронов облегчается тем обстоятельством, что все системы письма обладают топологическими признаками, общими с признаками окружающей человека среды, которые могут быть декодированы нашим мозгом. Марк Чангизи, Шинсуке Шимодзу и их коллеги исследовали более ста древних и современных видов письменности, включая алфавитные системы и китайские идеограммы, и проанализировали их с помощью компьютера. Исследование показало, что все эти системы, несмотря на геометрическое разнообразие, имеют определенное топологическое сходство. (Оно может отсутствовать у таких искусственных систем письма, как стенография, которая была создана для ускорения записи, а не для облегчения распознавания символов.) Чангизи и его соавторы нашли сходные топологические инварианты в целом ряде природных объектов, и это привело их к гипотезе о том, что формы букв были «выбраны так, чтобы они были похожи на сочетания контуров, характерных для природных предметов, и, таким образом, буквы оказались подходящими объектами для работы механизмов распознавания образов».

Письменность как культурный инструмент была разработана так, чтобы можно было использовать предпочтения нижневисочных нейронов при анализировании определенных природных форм. «Форма букв, – пишет Дехэйн, – не является произвольным культурным выбором. Мозг ограничивает рисунок символов письменности так строго и эффективно, что не остается места для безответственного фантазирования. Наш мозг, как и мозг высших приматов, воспринимает весьма ограниченный набор письменных форм»[28].

Это готовое и элегантное, на мой взгляд, решение проблемы Уоллеса. В самом деле, теперь становится ясно, что такой проблемы просто нет. Происхождение письма и чтения не может быть понято как прямое эволюционное приспособление. Происхождение этих культурных феноменов обеспечивается поразительной пластичностью человеческого мозга и тем, что даже за малый срок человеческой жизни основанный на опыте отбор становится таким же мощным фактором изменений, как и отбор естественный. Для Дарвина естественный отбор не отменял индивидуальное культурное развитие, в сотни тысяч раз превышающее по скорости развитие путем естественного отбора, – напротив, он подготовил почву для этого. Мы знаем грамоту не благодаря божественному вмешательству, а благодаря культурному изобретению и культурному отбору, обеспеченному блистательным и творческим применением существовавших и ранее свойств нейронов центральной нервной системы.

Область восприятия зрительной формы слов является ключевой для распознавания букв и слов, но в чтение вовлечены и другие, более высокоорганизованные структуры головного мозга. Эти структуры, например, позволили Говарду правильно угадывать слова, исходя из контекста. Даже сейчас, девять лет спустя после инсульта, он по-прежнему не способен распознавать слова целиком, по их виду, – но его писательское воображение восполняет пробелы.

Когда Говард находился в реабилитационном отделении, один из врачей предложил ему вести «книгу памяти» – для того чтобы напоминать самому себе о назначенных встречах, а также чтобы записывать мысли. Говард, который всю сознательную жизнь вел дневник, пришел в восторг от этой идеи. Такая книга памяти могла оказать неоценимую помощь не только в стабилизации его неустойчивой словесной памяти, но и в стимуляции его самосознания как писателя.

«Я знал, что не могу больше рассчитывать на «липкий пластырь» памяти. Я мог запнуться и не договорить фразы, оттого что забыл нужное слово, хотя твердо был уверен, что только что его помнил. Я научился записывать разные важные вещи в книгу памяти немедленно, не откладывая на потом. Памятная книга дала мне возможность снова почувствовать себя стоящим у кормила собственной жизни. Я не расставался с ней: это был одновременно мой дневник, ежедневник и рабочий блокнот. Больницы зачастую делают людей пассивными – моя книга памяти вернула мне важную часть самого себя».

Ведение книги памяти помогало и даже вынуждало Говарда каждый день что-то писать – не просто разборчиво писать слова и предложения, но и в каком-то смысле творить. Дневник больничной жизни, с ее рутиной, характерами, конфликтами и пр., начал пробуждать его писательское честолюбие и воображение.

Иногда, особенно в случае трудных слов или имен собственных, Говард испытывал неуверенность. Он не видел эти слова мысленным взором, не мог вообразить их и еще менее мог прочесть их, когда его просили это сделать. Лишившись возможности вообразить написанные слова, Говард изобрел или воспользовался другим способом не очень сильно отклоняться от орфографии: перед написанием слова чертил его рукой в воздухе, и эта простейшая моторика очень помогала ему.

Великий французский невролог Жан-Мартен Шарко в прочитанной в 1883 году лекции, говоря о слепоте на слова, описал больного, который, подобно Говарду, страдал алексией без аграфии. Написав на доске название больницы, которое больной только что написал самостоятельно, он просит больного прочитать написанное. «Больной сначала оказывается не в состоянии это сделать, но не оставляет попыток – мы видим, что, стараясь выполнить задание, он обводит правым указательным пальцем одну из букв, после чего с трудом произносит: «Сальпетриер»». Далее Шарко предлагает больному прочитать название улицы. Больной обводит пальцем очертания букв, составляющих слово, и говорит: «Это Рю д'Абукир. Там живет мой друг».

Способность пациента Шарко к чтению резко возрастала, когда он мог обвести контуры букв пальцем. Скорость чтения в течение трех недель выросла у него в шесть раз. Сам больной говорил так: «Написанный от руки текст читать легче, чем текст печатный, потому что рукописные буквы мне легче мысленно обвести рукой. Воспроизвести написание печатных букв намного труднее». (Шарко делает примечание: «Ему удобнее читать печатный текст, если он при этом держит в пальцах ручку».) Заканчивая лекцию, Шарко подчеркнул: «Короче говоря, можно сказать, что читать у него получается только тогда, когда он может писать».

Говард все чаще полубессознательно при чтении совершает движения рукой, повторяя очертания слов и предложений, которые пытается прочитать. Мало того – его язык во рту тоже двигается, пробуя перевести буквы в звуки. Благодаря такой технике он стал читать заметно быстрее, хотя теперь у него уходит не меньше месяца на прочтение книги, которую раньше он мог бы «проглотить» за один вечер. Таким образом, поменяв модальность и воспользовавшись сенсорно-моторной алхимией мозга, Говард заменил чтение своеобразным письмом. Фактически он «читает, как пишет, движениями языка»[29].

Спустя три месяца после инсульта Говард смог наконец вернуться из реабилитационного отделения домой, где не сразу и далеко не все узнал.

«Дом выглядел одновременно чужим и знакомым. Это было похоже на фильм, наспех смонтированный из кадров реального дома и его комнат. Особенно непривычно выглядел мой кабинет. Я глядел на свой компьютер, испытывая странное чувство. Помещение, в котором я написал несколько книг, было похоже на музейную диораму. Особенно странно выглядели надписи на стикерах, приклеенных мной в разных местах».

Он был не уверен, сможет ли когда-нибудь снова сесть за компьютер – за свой главный инструмент, показавшийся ему сейчас чем-то инопланетным. Однако с помощью сына, испытав свои компьютерные навыки, Говард вскоре понял, к своему вящему удивлению, что они восстанавливаются. Хотя компьютерные навыки – это одно, а литературное творчество – нечто совсем другое. Чтение, в том числе и чтение собственных каракулей, оставалось мучительнейшим занятием. Более того, как позже писал сам Говард:

«На протяжении нескольких месяцев я был совершенно отрезан от мира. Многие вещи я не способен был удержать в голове. С чего это я вообразил, что могу сесть за свой старый письменный стол и начать все сначала? Похоже, я не смогу больше писать художественную прозу. Я выключил компьютер, встал и пошел прогуляться».

Тем не менее Говард продолжал тренироваться – то есть писать каждый день, пусть даже только в своей книге памяти. Вначале, как писал он:

«У меня и в мыслях не было написать книгу. Это превышало теперь не только мои способности, но и возможности воображения. Тем не менее какая-то часть моего мозга этого не знала и принялась разрабатывать сюжет. Образы сами собой рождались в моей голове. Сюжет и его повороты стали сами складываться в моем воображении. Лежа на больничной койке, я тяжко трудился, прикидывая сюжет, героев, характеры и положения для книги, которую уже писал, сам еще того не зная».

Он решил написать – если получится – новый роман, руководствуясь неустаревающим советом матери: «Пиши о том, что знаешь…»

«Теперь я хорошо знал свою болезнь. Я знал больничный режим и распорядок дня, знал окружавших меня там людей. Я мог начать писать книгу, где рассказывалось, каково это – оказаться отрезанным от привычного хода вещей, каково это – целыми днями лежать на койке и общаться только с другими больными, медсестрами и врачами, которые по своему усмотрению направляют твою жизнь».

Новая книга была посвящена давнему альтер-эго Энгеля, детективу Бенни Купермену, но теперь это был преображенный Купермен. Великий детектив в один прекрасный день очнулся на больничной койке, пораженный не только алексией, но и амнезией. Однако способность к логическому мышлению оказалась нетронутой, что позволило сыщику связать разрозненные факты, чтобы понять, как это он попал в больницу и что происходило с ним в течение тех дней, которые он не помнил.

Говард вошел во вкус и по многу часов в день писал новый роман на компьютере. В течение нескольких недель благодаря воображению и творческому азарту он сумел написать первый черновой вариант романа. Тогда возникла другая проблема: как отредактировать написанный материал при расстройстве оперативной памяти, при полной неспособности читать? Говард испробовал множество возможностей своего процессора, – расстановку абзацев, набор разных сюжетных кусков разными шрифтами, – но в конце концов, сдавшись, попросил своего редактора прочитать ему вслух написанный текст. Он хотел запечатлеть структуру романа в памяти, чтобы иметь возможность мысленно реорганизовать материал. На это ушло несколько месяцев, но способность запоминать текст и мысленно его править (как и способность Лилиан Каллир по памяти аранжировать для фортепьяно оркестровые пьесы) в ходе работы значительно возросла.

Новый роман Говарда Энгеля «Книга памяти» был опубликован в 2005 году. В 2007 году Говард издает еще один роман о Бенни Купермене, а затем свои воспоминания «Человек, разучившийся читать». Говард Энгель и сегодня страдает алексией, но вопреки всему нашел способ остаться человеком букв. То, что он оказался способным на этот подвиг, зиждилось на многих вещах: на самоотверженности и квалификации врачей реабилитационного отделения, на его решимости вновь научиться читать, но главное – на поражающей воображение пластичности человеческого мозга.

«Проблема осталась, она не исчезла, – пишет Говард, – но я сделался умнее и научился с ней справляться».

Слепота на лица

Наше лицо обращено к миру с момента нашего появления на свет до момента смерти. На нашем лице отпечатываются наш возраст и наш пол. Лицо выражает наши эмоции – явные и инстинктивные, о которых писал Дарвин, и скрытые и подавленные, о которых писал Фрейд, – и даже наши мысли и намерения. Мы можем восхищаться руками, ногами, грудью, ягодицами, но только лицо мы называем «прекрасным» не только в смысле эстетическом, но также нравственном и интеллектуальном. Лицо – самый достоверный паспорт нашей личности. У каждого из нас лицо несет на себе отпечаток опыта и характера – не зря говорят, что к сорока годам человек имеет то лицо, которого он заслуживает.

В возрасте двух с половиной месяцев младенец начинает отвечать улыбкой на улыбку. «Когда ребенок улыбается, – пишет Эверетт Эллинвуд, – это обычно вызывает у взрослого потребность взаимодействия: потребность улыбнуться, заговорить, взять дитя на руки – другими словами, начать процесс общения… Взаимопонимание в отношениях матери и ребенка возможно только благодаря непрерывному «диалогу лиц». Лицо, считают психоаналитики, является первым объектом, приобретающим визуальный смысл и значимость. Но выделяет ли наша нервная система лица в особую категорию?

У меня, сколько я себя помню, всегда были трудности с распознаванием лиц. Я не слишком сильно задумывался об этом, когда был ребенком, но став подростком и попав в новую школу, я впервые столкнулся с тем, что эта неспособность часто приводит к недоразумениям. Моя неспособность узнавать одноклассников по внешнему виду обычно трактовалась ими как нежелание, что вызывало недоумение и обиду. До них не доходило (да и с какой стати?), что я страдаю нарушением восприятия. Близких людей я обычно узнавал без проблем, особенно ближайших друзей – Эрика Корна и Джонатана Миллера. Но я узнавал их только благодаря тому, что легко запомнил их бросающиеся в глаза отличительные черты: у Эрика – густые брови и массивные очки с толстыми линзами, а Джонатан – длинный и неуклюжий, с копной рыжих волос. Джонатан в отличие от меня очень четко подмечал осанку, походку, жесты, выражения лиц – и уже никогда их не забывал. Через десять лет после окончания школы, когда мы рассматривали школьные фотографии, он без труда узнавал сотни людей, в то время как я не узнавал никого.

Впрочем, проблемы у меня были не только с лицами. Если я отправлялся на прогулку или катался на велосипеде, то мне приходилось держаться хорошо знакомого маршрута, и если я от него хоть немного отклонялся, то рисковал безнадежно заблудиться. Моя душа жаждала приключений, мне хотелось видеть новые, неизведанные места, но я мог на это решиться, только гуляя или катаясь с другом.

Теперь, в возрасте семидесяти шести лет, несмотря на непрекращающиеся попытки как-то компенсировать этот недостаток, я по-прежнему испытываю трудности с идентификацией лиц или местности. Обычно я совершенно теряюсь, если вижу людей вне привычного контекста, даже если я встречал какого-то человека всего пять минут назад. Такое случилось однажды утром после моего визита к психиатру (я ходил к нему на прием дважды в неделю в течение нескольких лет как раз в связи с этой проблемой). Через несколько минут после того, как я покинул его кабинет, со мной в вестибюле здания поздоровался неброско одетый мужчина. Я не понял, откуда этот незнакомец меня знает, и мое недоумение продолжалось до тех пор, пока швейцар не назвал его по имени, – естественно, этот человек оказался моим психоаналитиком. (Моя неспособность к распознаванию лиц стала темой нашего с ним следующего сеанса – думаю, что он не согласился со мной в том, что это неврологическая, а не психиатрическая проблема.)

Несколько месяцев спустя ко мне в гости приехал мой племянник Джонатан Сакс. Мы вышли на прогулку, – я в то время жил на Маунт-Вернон в Нью-Йорке, – но тут начался дождь. «Лучше нам вернуться», – сказал Джонатан, но я оказался не в состоянии найти ни свой дом, ни свою улицу. После двухчасовых блужданий, промокнув до нитки, мы вдруг услышали, как кто-то громко окликает меня по имени. Это оказался мой домохозяин – он сказал, что видел, как мы два или три раза прошли мимо дома, видимо, не узнавая его.

В те годы я ходил на работу в больницу на Аллертон-авеню в Бронксе из Маунт-Вернона по Бостон-Пост-роуд. Несмотря на то что я проделывал этот путь дважды в день в течение восьми лет, дорога так и осталась мне незнакомой. Я не узнавал зданий по обе стороны улицы, я часто сворачивал не в те переулки и сознавал это, только увидев один из двух безошибочных ориентиров: с одной стороны это была Аллертон-авеню с большим дорожным указателем, а с другой – Бронк-Ривер-Паркуэй, нависавший над Бостон-Порт-роуд.

Со своей помощницей Кейт я проработал шесть лет до того, как мы с ней однажды назначили встречу с нашим издателем. Я приехал и, войдя в приемную, назвал секретарю свое имя. Я не заметил, что Кейт уже пришла и сидит на стуле здесь же. Я видел, что дожидается приема еще какая-то молодая женщина, но не узнал ее. Улыбаясь, она через пять минут сказала:

– Привет, Оливер. Мне было просто интересно, сколько тебе потребуется времени, чтобы меня узнать.

Праздничные вечера, даже мои собственные дни рождения, – для меня настоящее испытание. (Дошло до того, что Кейт просила моих гостей надевать на одежду карточки с именами.) Меня неоднократно обвиняли в «рассеянности», и, без сомнения, это так и есть. Но я считаю, что по большей части то, что называют моей «застенчивостью», «затворничеством», «неспособностью к общению», «эксцентричностью» и даже «синдромом Аспергера», является на самом деле следствием моих трудностей с распознаванием лиц.

Проблемы с узнаванием лиц распространяются не только на моих близких и любимых людей, но даже и на меня самого. Так, однажды я уже собрался было извиниться перед высоким седобородым человеком, с которым едва не столкнулся, и только в последний момент сообразил, что это мое отражение в большом зеркале. Противоположный случай произошел однажды в ресторане. Я сидел за столиком на веранде и, глядя в оконное стекло, как в зеркало, принялся расчесывать бороду. И был немало поражен, увидев, что мое отражение, вместо того чтобы причесывать бороду, удивленно на меня смотрит. Оказалось, это был седобородый человек, сидевший в зале. Наверное, он не мог понять, почему я прихорашиваюсь, глядя ему в глаза.

Кейт обычно заранее предупреждает людей о моей маленькой проблеме. Она говорит посетителям: «Не спрашивайте его, помнит ли он вас, потому что он ответит, что нет. Представьтесь по имени и скажите, кто вы». (Мне же она говорит: «Не говорите просто “нет”. Скажите: “Прошу прощения, но я с большим трудом узнаю людей. Я могу не узнать даже собственную мать”»[30].)

В 1988 году я познакомился с Франко Маньяни, «художником, рисующим по памяти», и в течение следующих двух лет я целые недели проводил в его обществе, расспрашивая художника о его картинах, о его жизни, и даже ездил с ним в Италию, в деревню, где он родился и вырос. Когда я наконец написал о нем статью для «Нью-йоркера», Роберт Готлиб, главный редактор журнала, прочел статью и сказал: «Хорошая статья, просто очаровательная, но как он выглядит? Вы не могли бы добавить описание его внешности?» Я довольно неуклюже, но, как мне показалось, убедительно отпарировал: «Кому интересно, как он выглядит? Самое главное – это его творчество».

– Но это будет интересно нашим читателям, – сказал Боб. – Они захотят его себе представить.

– Надо будет спросить Кейт, – ответил я, и Боб как-то странно на меня посмотрел.

Раньше я думал, что просто плохо запоминаю лица, тогда как, например, мой друг Джонатан запоминал их превосходно. Я полагал, что мы с ним находимся на разных концах диапазона нормы. И только приехав в Австралию к своему старшему брату Маркусу, которого я не видел добрых тридцать пять лет, я узнал, что он страдает точно такой же неспособностью узнавать лица, и понял тогда, что наша с ним особенность далеко выходит за пределы нормы. Вероятно, у нас с ним прозопагнозия в легкой форме и скорее всего генетически обусловленная[31].

О существовании других людей с таким же расстройством мне довелось узнать и по-другому. Встреча двух больных с прозопагнозией может стать для них непростым испытанием. Несколько лет назад я написал одному коллеге, как меня восхитила его новая книга. Его помощник позвонил Кейт, чтобы организовать нашу встречу, и они договорились, что мы встретимся в ресторане, расположенном недалеко от моего дома.

– Могут быть проблемы, – сказала Кейт. – Доктор Сакс никого не узнает.

– Доктор В. тоже, – ответил помощник коллеги.

– Есть и другая проблема, – продолжила Кейт. – Доктор Сакс может не найти ресторан – он легко теряется и может заблудиться. Иногда он не узнает даже собственный дом.

– То же самое касается доктора В., – сказал его помощник.

Но вопреки опасениям мы все же встретились и с удовольствием пообедали. Хотя я до сих пор не могу себе представить, как выглядит доктор В., а он, вероятно, при встрече не сможет узнать меня.

Хотя такие ситуации и могут показаться комичными, они способны доставлять также неприятности. Люди с тяжелой прозопагнозией подчас не узнают своих супругов и не могут найти своего ребенка в группе детей.

Джейн Гудолл также в какой-то степени страдает прозопагнозией. У нее есть проблемы не только с узнаванием людей, но и с узнаванием шимпанзе. Так, она говорит, что иногда не может различить двух обезьян по физиономиям. Правда, как только она привыкает к определенному шимпанзе, эта трудность исчезает. У нее нет проблем с узнаванием членов семьи и друзей, но, говорит она, «у меня возникают большие трудности с узнаванием людей с невыразительными лицами. Для узнавания мне необходимо найти особую примету – родинку или еще что-нибудь такое. Это страшно меня смущает. Я могу целый день пробыть с человеком – и назавтра не узнать его при встрече».

Кроме того, она говорит, что у нее есть трудности с ориентацией на местности. «Я не могу понять, где я, пока не привыкну к маршруту. Мне приходится часто оборачиваться и запоминать ориентиры, чтобы потом найти дорогу назад. В лесу мне бывало особенно трудно, я всегда рисковала безнадежно заблудиться».

В 1985 году я опубликовал историю болезни под названием «Человек, который принял жену за шляпу». Это был рассказ о докторе П., который страдал очень тяжелой зрительной агнозией. Более того, он был не способен узнавать предметы и относить их к той или иной категории. Так, он не узнал перчатки, например, не мог сказать, что это – деталь одежды или предмет, напоминающий руку? Однажды он даже принял за шляпу голову собственной жены.

После того как была опубликована история доктора П., я стал получать письма от людей, которые сравнивали свои трудности в узнавании лиц и мест с трудностями доктора П. В 1991 году Энн Ф. прислала мне письмо, в котором описала свои переживания.

«Думаю, что в моей семье зрительной агнозией страдают три человека: мой отец, моя сестра и я. У нас наблюдаются некоторые симптомы, которые были у доктора П., но, к счастью, не в такой степени. Все мы, как и доктор П., страдаем выраженной прозопагнозией. Мой отец, сделавший удачную карьеру на канадском радио (он великолепно имитирует голоса других людей), не способен узнать на недавней фотографии свою собственную жену. На свадебном банкете он просил какого-то незнакомца сказать, что за человек сидит рядом с его дочерью (это был мой муж, с которым мы к тому времени прожили пять лет).

Я сама могу идти рядом с мужем, в упор смотреть на его лицо и не узнавать его. Однако если я знаю, что в каком-то определенном месте должна его встретить, то узнаю его без труда. Я сразу узнаю людей по голосам, даже если слышала их всего один раз в жизни.

В отличие от доктора П. я легко определяю эмоциональное состояние людей по лицам. У меня нет агнозии на неодушевленные предметы, которой страдал доктор П., но, как и доктор П., я совершенно не представляю себе топографию того места, где нахожусь. Я не помню, куда я кладу вещи, если не произношу при этом вслух, куда именно я их положила. Как только я выпускаю из рук предмет, он тут же словно проваливается в пустоту».

У Энн Ф. прозопагнозия и топографическая агнозия носят генетический семейный характер. Но эти же расстройства (как и другие формы агнозии) могут возникнуть в результате инсульта, опухоли, инфекции или травмы мозга – или же, как у доктора П., вследствие такого дегенеративного процесса, как болезнь Альцгеймера, если она поражает соответствующую область головного мозга. Джоан К., еще одна больная, описала в письме мне собственную историю. В раннем детстве у нее была диагностирована в правой затылочной доле опухоль, которую удалили, когда Джоан было два года. Естественно предположить, что ее прозопагнозия является следствием либо опухоли, либо операции. Окружающие часто неверно истолковывают ее поведение. Она пишет мне: «Говорят, что я грубая, что я не от мира сего или, по мнению психиатра, страдаю душевной болезнью».

Получая все больше и больше писем от людей с прозопагнозией или топографической агнозией, я убедился в том, что «мое» зрительное расстройство является не только моим и, надо думать, поражает людей на всех континентах земного шара.

Для людей исключительно важно узнавание лиц. Подавляющее большинство из нас способно идентифицировать тысячи лиц или сравнительно легко найти в толпе знакомое лицо. Для того чтобы различать лица, нужен особый навык, и этим навыком владеют не только люди, но и другие приматы. Как, однако, выходят из затруднительного положения люди, страдающие прозопагнозией?

За последние десятилетия мы многое узнали о пластичности нашего головного мозга, о том, что какая-либо часть или система мозга могут перенимать функции пораженной части или системы. Тем не менее этого не происходит при прозопагнозии или топографической агнозии, которые не излечиваются, не исчезают сами собой и даже не сглаживаются с возрастом. Поэтому людям с прозопагнозией следует проявлять изобретательность, следует вырабатывать особые стратегии и придумывать способы, как обойти поразивший их дефект. Таким больным приходится узнавать людей по особым приметам – будь то форма носа, борода, очки или определенная одежда[32]. Многие страдающие прозопагнозией люди распознают людей по голосу, осанке или походке. Важны также контекст и ожидания: например, профессор ожидает увидеть своих студентов в аудитории, служащий своих коллег – в офисе и т.п. Такая тактика – осознанная или подсознательная – становится автоматической настолько, что люди, страдающие легкой прозопагнозией, могут не знать о своем дефекте и очень удивляются, когда это выясняется во время тестов – например, при предъявлении фотографий знакомых им людей без вспомогательных признаков – без волос, бороды или очков[33].

Так, несмотря на то что я не способен узнать лицо с первого взгляда, я могу идентифицировать многое вокруг лица – я могу запомнить большой нос, ямочку на подбородке, кустистые брови или оттопыренные уши. Такие признаки становятся для меня опознавательными знаками, по которым я узнаю людей. (Думаю, что именно по этой причине мне легче узнать человека по карикатуре, нежели по безукоризненному портрету или по фотографии.) Я умею хорошо определять возраст и пол, хотя мне случалось и нелепо ошибаться. Мне намного легче распознавать людей по их движениям, по их «двигательному стилю». И даже если я не могу распознавать определенные лица, я тем не менее могу увидеть красоту лица и уловить его выражение[34].

Я обычно всеми силами избегаю конференций, больших собраний и вечеринок, так как знаю, что это может доставить мне беспокойство и поставить в неловкое положение, и не только потому, что я могу не узнать знакомых мне людей, но и потому, что я могу поприветствовать незнакомца, как старого друга. Подобно многим другим больным прозопагнозией, я избегаю называть людей по именам, так как боюсь ошибиться. Я полностью завишу в этом отношении от помощи других людей, которые одни только и могут уберечь меня от вопиющих ошибок.

Мне гораздо легче узнавать соседских собак, у которых характерные формы тела и окрас, нежели их хозяев. Если я вижу моложавую даму с родезийским риджбеком, то понимаю, что эта женщина живет в соседней квартире. Если я вижу пожилую даму с дружелюбным пойнтером, то понимаю, что она живет в противоположном конце моего квартала. Но если встречу тех же женщин без их собак, то пройду мимо, не узнав ни одну из них.

Сама идея о том, что «разум», субстанция нематериальная и летучая, может быть частью куска плоти, была невыносима для религиозного мышления людей семнадцатого века – отсюда дуализм Декарта и многих других мыслителей того времени. Однако врачи, наблюдая последствия инсультов и других поражений головного мозга, имели все основания подозревать, что разум тесно связан с мозгом. К концу восемнадцатого века анатом Франц Йозеф Галль предположил, что все мыслительные процессы происходят в нашем мозгу, а не в «душе», не в сердце и не в печени, как думали многие. Галль считал мозг совокупностью двадцати семи органов, каждый из которых отвечает за определенные способности. По Галлю, это способности восприятия (света и звука, например), когнитивные способности (память, мышление), моторные (двигательные) навыки, речь и язык – и даже такие «нравственные» качества, как, например, дружелюбие или гордость. За такие еретические взгляды Галль был изгнан из Вены и оказался в революционной Франции, где надеялся найти применение своим научным воззрениям[35].

Физиолог Жан-Пьер Флуранс решил проверить теорию Галля, для чего удалял слои мозговой ткани у представителей фауны, преимущественно у голубей. Флуранс не обнаружил никаких доказательств корреляции специфических областей коры со специфическими функциями и способностями (вероятно, топорная технология Флуранса применительно к таким мелким птицам и не могла дать научно корректного результата). Сам Флуранс считал, что когнитивные нарушения, которые возникали у его подопытных голубей, отражали лишь объем удаленной мозговой ткани и не зависели от локализации оперативного вмешательства. Флуранс полагал, что то, что справедливо в отношении голубей, может быть отнесено и к человеку. Кора, заключил он, является эквипотенциальной и гомогенной, как печень. «Мозг, – говорил Флуранс полушутя, – секретирует мысль, как печень секретирует желчь».

Положение Флуранса об эквипотенциальности коры головного мозга господствовало в науке до шестидесятых годов девятнадцатого века, до появления работ Поля Брока. Брока провел вскрытие многих пациентов с моторной афазией и показал, что все они имели поражение, ограниченное левыми лобными долями. В 1865 году Брока произнес свою знаменитую фразу: «Мы говорим нашим левым полушарием». С тех пор идея гомогенности и недифференцированности мозга была раз и навсегда отвергнута.

Брока считал, что он открыл «двигательный центр слов» в определенной области левой лобной доли, в области, которую мы теперь называем зоной Брока[36]. Это открытие сулило новый тип локализации функций, нахождение истинной корреляции между неврологическими и когнитивными функциями внутри специфических мозговых центров. Неврология уверенно пошла по этому пути, находя все новые и новые центры разного рода. За «двигательным центром слов Брока» последовал слуховой центр слов Вернике, а затем зрительный центр слов Дежерина – все эти центры находились в левом, речевом полушарии. В правом полушарии был открыт центр зрительного распознавания образов.

Когда в девяностые годы девятнадцатого века была открыта агнозия, мало кто догадывался, что агнозия может быть избирательной, в частности на такие зрительно воспринимаемые объекты, как лица или среда обитания. И это несмотря на то что такие выдающиеся врачи, как Хьюлингс Джексон и Шарко, к тому времени уже описали больных со специфическими агнозиями на лица и территории, агнозиями, возникающими после повреждений в задних частях правого полушария. В 1872 году Джексон описал человека, который после инсульта в этой области мозга потерял способность «узнавать места и людей. Какое-то время он не узнавал жену и часто блуждал по городу, так как не мог найти свой дом». Шарко в 1883 году сообщил о пациенте, который обладал развитыми зрительным воображением и памятью, но потом одномоментно утратил то и другое. Как писал Шарко, этот больной «перестал узнавать даже собственное лицо. Недавно, находясь в пассаже, он едва не столкнулся, как ему представлялось, с другим человеком. Он чуть было не начал извиняться, пока не догадался, что это было его собственное отражение в стеклянной двери».

Тем не менее даже в середине двадцатого века многие неврологи еще сомневались, существуют ли в мозгу области, ответственные за категориально-специфическое восприятие. Что, несомненно, затормозило признание существования слепоты на лица, несмотря на многочисленные клинические подтверждения.

В 1947 году Иоахим Бодамер, немецкий невролог, описал трех больных, неспособных узнавать лица, но не испытывавших никаких затруднений в распознавании предметов. Бодамеру показалось, что такая избирательная форма агнозии заслуживает особого названия, и придумал термин «прозопагнозия». Он также предположил, что такой специфический изъян может быть вызван нарушением в той области мозга, которая специализируется на распознавании лиц. С тех пор дискуссии по этому поводу не стихают: существует ли особая система, предназначенная только и исключительно для узнавания лиц, или узнавание лиц является просто одной из функций более общей системы зрительного распознавания образов? Макдональд Кричли, весьма скептически отнесшийся к идее Бодамера о слепоте на лица, писал в 1953 году: «Представляется маловероятным, что человеческие лица должны относиться к особой перцептуальной категории, отличной от всех других пространственных объектов – одушевленных и неодушевленных. Есть ли какие-то признаки, касающиеся размера, формы, цвета или подвижности, которые бы настолько отличали человеческое лицо от других предметов, что препятствовали бы его идентификации?»

Однако в 1955 году английский невролог Кристофер Паллис опубликовал превосходное, детализированное и документально подтвержденное исследование своего больного А.Х., горного инженера из Уэльса, который вел дневник и смог представить врачу внятное и подробное описание своих переживаний. Однажды ночью в июне 1953 года А.Х., видимо, перенес инсульт. Он «внезапно почувствовал себя плохо после небольшой выпивки в клубе». У А.Х. появилась спутанность сознания, его отвезли домой и положили спать, но спал он беспокойно. Встав на следующее утро, он увидел, что зрительная картина окружавшего его мира разительно изменилась, о чем он так сообщил Паллису:

«Я встал с постели. Сознание у меня было ясное, но я не узнавал моей спальни. Я отправился в туалет. С большим трудом нашел туда дорогу – и не узнал собственный туалет. Повернувшись, чтобы вернуться в постель, я понял, что не узнаю помещения, в котором нахожусь, оно выглядело для меня совершенно незнакомым.

Я не различал цвета и лишь отличал темные предметы от светлых. Потом я обнаружил, что все окружавшие меня люди на одно лицо. Я не мог отличить жену от дочерей. Впоследствии мне всегда приходилось дожидаться, пока мои жена или мать заговорят, так как я узнавал их только по голосам (моей матери сейчас восемьдесят лет).

Я вижу нос, глаза и губы очень ясно и отчетливо, но не могу сложить из них портрет. Все лица выглядят так, словно они затерты мелом на доске».

Нарушения не ограничивались неузнаванием людей в реальной жизни.

«Я не способен узнать людей на фотографиях, иногда не могу узнать даже самого себя. В клубе я вдруг увидел какого-то человека, который смотрел на меня в упор. Я спросил у распорядителя, кто это. Вы будете смеяться, но я смотрел на самого себя в зеркало. Позже я поехал в Лондон, где несколько раз ходил в кино и в театр. Во всех случаях я был не в состоянии уловить сюжет. Я совершенно не понимал, кто есть кто. Купив несколько номеров «Мен онли» и «Лондон опинион», я не получил никакого удовольствия от разглядывания иллюстраций. Я мог понять, что на них изображено, только по каким-то второстепенным деталям, но никакой радости от этого не испытывал. Изображения должны восприниматься с первого взгляда».

Были у А.Х. и другие зрительные расстройства: дефект в одном из углов поля зрения, преходящие расстройства способности читать, потеря способности воспринимать цвет и трудности с узнаванием мест. (Вначале у него были также странные ощущения в левой половине тела – «тяжесть» в левой руке, покалывание в указательном пальце и в левом углу рта.) Но предметной агнозии у А.Х. не было, он легко узнавал геометрические фигуры, рисовал предметы сложной формы, собирал пазлы и играл в шахматы.

С тех пор было проведено немало вскрытий больных, страдавших прозопагнозией. Выяснилось, что практически у всех больных прозопагнозией наличествовали повреждения в правой зрительной ассоциативной коре – в частности, в области нижней поверхности затылочно-височной коры. Чаще всего обнаруживалось поражение структуры, которая называется веретенообразной извилиной. Результаты этих вскрытий подтвердились в восьмидесятые годы, когда стала возможной визуализация мозга у больных при жизни с помощью компьютерной томографии и магнитно-резонансной томографии. Подтвердилось, что у больных прозопагнозией имеют место поражения участка, который теперь называют «веретенообразной лицевой областью». (Аномально высокая активность этой области чревата галлюцинациями с калейдоскопом лиц, как это показали Доминик Ффитче и его коллеги.)

В девяностые годы эти исследования были дополнены исследованиями с помощью функциональной визуализации. Больным проводили функциональную МРТ, когда они рассматривали изображения лиц, мест или предметов. Эти исследования показали, что рассматривание лиц возбуждает веретенообразную лицевую область в гораздо большей степени, чем рассматривание других тестовых образов.

То, что отдельные нейроны этой области могут проявлять специфически предпочтительную активность, было показано Чарльзом Гроссом и его коллегами, которые регистрировали ее с помощью электродов, введенных в нижневисочную кору макак. Гросс обнаружил клетки, отвечающие электрическими разрядами на рассматривание животным собственной лапы, и с чуть меньшей интенсивностью – на рассматривание чужих конечностей, включая человеческую руку. Впоследствии те же авторы обнаружили клетки, специфически реагирующие на лица[37].

На этом чисто зрительном уровне лица распознаются как конфигурации путем установления геометрических взаимоотношений между глазами, носом, ртом и другими признаками, как установили Фрейвальд, Цао и Ливингстон[38]. Но на этом уровне нет индивидуации, выделения из ряда единичной особи. Поэтому типичные лица или, напротив, карикатурные воспринимаются в одном ряду с конкретными лицами реальных людей.

Распознавание индивидуальных лиц или предметов достижимо лишь на высшем корковом уровне, в мультимодальной области медиальной части височной доли, которая обладает реципрокными связями не только с веретенообразной лицевой областью, но и с другими областями, обслуживающими сенсорные ассоциации, эмоции и память. Кристоф Кох, Ицхак Фрид и их коллеги показали, что клетки в мультимодальной медиальной области височной доли проявляют удивительную специфичность, реагируя, скажем, только на фотографии Билла Клинтона, на изображения пауков, на Эмпайр-Стейт-билдинг или на кадры из «Симпсонов». Специфические нейронные единицы могут также реагировать на произнесенное или прочтенное имя человека или название предмета. Например, у одного испытуемого определенный набор нейронов откликался на фотографии Сиднейского оперного театра, а также на последовательность букв «Сиднейская опера», но не реагировал на названия других достопримечательностей – например, на «Эйфелеву башню»[39].

Нейроны в медиальной височной коре способны кодировать восприятие индивидуальных лиц или предметов так, чтобы они были узнаваемы в изменяющемся окружении. Такие устойчивые нервные связи возникают очень быстро, в течение одного-двух дней после установления знакомства.

Хотя в ходе таких исследований с помощью электродов регистрируется активность отдельных нейронов, каждый из них соединен с тысячами других нейронов, а те с тысячами других. (Более того, некоторые нервные клетки могут реагировать более чем на один стимул). Таким образом, реакция отдельно взятого нейрона представляет собой вершину огромной вычислительной пирамиды, получающую, вероятно, прямые или непрямые сигналы от зрительной, слуховой или тактильной коры, от распознающих текст областей, от областей, отвечающих за память, эмоции и т.д.

У людей способность узнавать лица появляется при рождении или вскоре после него. В шесть месяцев, как показали исследования Оливера Паскалиса и его коллег, младенцы уже способны узнавать самые разнообразные лица, включая физиономии представителей других биологических видов (в данном случае использовали фотографии обезьян). К девяти месяцам, однако, дети теряют способность распознавать физиономии обезьян, если не видят их в непосредственном окружении. Уже к трем месяцам дети научаются ограничивать диапазон распознаваемых лиц теми, с кем они чаще всего контактируют. Этот феномен имеет огромное значение в жизни людей. Для китайского ребенка, воспитанного в родном этническом окружении, европейцы выглядят «на одно лицо», и наоборот[40]. Можно предположить, что существует врожденная и, вероятно, генетически обусловленная способность распознавать лица, и эта способность полностью проявляется в первые два года жизни, причем мы особенно хорошо распознаем тот тип лиц, с которым чаще всего встречаемся. Наши «лицевые клетки», присутствующие в мозгу изначально, начинают полноценно функционировать только после приобретения соответствующего опыта.

То же касается многих других способностей – от стереоскопического зрения до лингвистических навыков, предрасположенность к которым встроена в мозг генетически. Но требуются стимуляция, практика, полнота общения и воспитание для того, чтобы эти способности пробудились и развернулись. Генетическая предрасположенность может развиться в результате естественного отбора, но для полноценной реализации наших когнитивных и перцептивных способностей требуется личный опыт и личный выбор.

Тот факт, что многие (хотя отнюдь не все) люди с прозопагнозией испытывают трудности в распознавании мест, позволил некоторым исследователям предположить, что способность распознавать лица и способность распознавать места опосредуется различными, но близко расположенными областями мозга. Другие ученые считают, что обе способности реализуются в общей зоне мозга, один участок которой больше ориентирован на узнавание лиц, а другой – на ориентацию в пространстве.

Нейропсихолог Эльханан Гольдберг оспаривает саму идею о существовании индивидуальных, встроенных в кору головного мозга центров или модулей с фиксированными функциями. Гольдберг полагает, что на высших корковых уровнях имеют место градиенты[41], где области, функции которых определяются опытом и обучением, перекрываются или смешиваются. В своей книге «Новый исполнительный мозг» он пишет о том, что градиентный принцип является эволюционной альтернативой принципу модульному, поскольку обеспечивает гибкость и пластичность, невозможную для мозга, организованного согласно модульному принципу.

Гольдберг утверждает, что, хотя модульность может быть характерной, например, для строения зрительного бугра (таламуса) – совокупности ядер с фиксированными функциями, входами и выходами, – для коры головного мозга более характерна градиентная организация, и она выступает на первый план по мере восхождения от первичной чувствительной коры к ассоциативной коре, к высшим уровням лобной коры. Модули и градиенты сосуществуют и дополняют друг друга.

Больные прозопагнозией, даже если их основная жалоба – это неспособность распознавать лица, часто испытывают затруднения в узнавании и других специфических объектов. Оррин Девински и Марта Фара выяснили, что некоторые люди с прозопагнозией не могут отличить яблоко от груши или голубя от ворона, хотя безошибочно относят эти объекты к классам «фрукт» и «птица». Джоан К. описывает сходную проблему: «Я не распознаю рукописный текст приблизительно так же, как я не распознаю лица. Я могу понять, что передо мной фрагмент рукописного текста, по какому-то отличительному или дополнительному признаку, но я о нем ничего не могу сказать и сразу забываю. Я не могу прочитать даже то, что написала сама».

Некоторые ученые полагают, что прозопагнозия не сводится к слепоте только на лица, но является одним из ответвлений более общего нарушения, а именно: частичной или полной утраты способности распознавания индивидов в любом классе предметов, будь то автомобили, птицы, лица или что-либо еще.

Изабель Готье и ее коллеги из университета Вандербильта протестировали группу профессиональных автомобилистов и группу орнитологов и сравнили полученные результаты с результатами тестирования контрольной группы обычных здоровых людей. Исследователи выяснили, что во всех трех группах при рассматривании и узнавании лиц происходила активация веретенообразной лицевой области. Однако та же область активировалась у автомобилистов, когда их просили определить марки автомобилей, и у орнитологов, когда их просили идентифицировать конкретных птиц. Веретенообразная лицевая область изначально настроена на распознавание лиц, но она способна – при соответствующем обучении – распознавать и индивидуальные объекты других типов. (Так, если шофер или птицелов, по несчастью, заболеют прозопагнозией, то можно предположить, что они потеряют способность определять марки автомобилей и породы птиц.)

Мозг представляет собой нечто большее, нежели совокупность автономных модулей, каждый из которых отвечает за специфическую ментальную функцию. Каждая из функционально специализированных областей взаимодействует с десятками и сотнями других, и их интеграция создает нечто вроде огромного слаженного оркестра из тысяч инструментов. Оркестра, который сам собой дирижирует, постоянно изменяя репертуар и партитуры. Веретенообразная лицевая область функционирует не в изоляции. Она представляет собой лишь один из узлов когнитивной сети, тянущейся от затылочной коры до префронтальной области. Слепота на лица может возникнуть и при поражении веретенообразной лицевой области, если оно локализовано в нижней затылочной лицевой области. Больные, страдающие частичной прозопагнозией, такие как Джейн Гудолл или ваш покорный слуга, могут при постоянном контакте научиться распознавать хорошо знакомые им лица. Вероятно, это возможно потому, что мы используем для этого другие проекционные пути, нежели здоровые люди, и благодаря постоянной тренировке стимулируем и заставляем работать ослабленную веретенообразную лицевую область.

Помимо этого, распознавание лиц зависит не только от способности к анализу зрительных параметров лица – его индивидуальных черт и общей конфигурации – и сравнению их с такими же параметрами других лиц, но и от нашей способности связывать данное лицо с определенными воспоминаниями, переживаниями и чувствами. Распознавание специфических мест или лиц, как подчеркивает Паллис, тесно связано с определенными эмоциями и ассоциациями. В то время как чисто визуальное восприятие образов осуществляется главным образом веретенообразной лицевой областью, узнавание «знакомого» лица осуществляется на высших мультимодальных уровнях, тесно связанных с гиппокампом и миндалиной, в областях, отвечающих за память и эмоции. Так, А.Х. после перенесенного инсульта утратил не только способность узнавать лица, но и ощущение знакомства с ними. Каждое лицо и каждое место казалось ему увиденным впервые – и продолжало казаться таковым даже после того, как ему снова и снова показывали их.

Узнавание зиждется на знании, ощущение близкого знакомства – на эмоции. Обе эти способности не связаны друг с другом. У них разная нейронная основа, и нарушения этих способностей могут встречаться независимо друг от друга. Хотя при прозопагнозии утрачиваются они обе, при других заболеваниях пациенты могут сохранять чувство близкого знакомства без узнавания или сохранять способность к узнаванию без ощущения близкого знакомства. Первое встречается при «ощущении уже виденного» (дежа-вю), а также при «избыточном чувстве близкого знакомства с лицами», описанном Девински. Такой больной может вдруг обнаружить, что все прохожие на улице или все пассажиры автобуса, в котором он едет, ему знакомы. Он может подойти к любому из них и обратиться, как к старому другу, хотя смутно понимает, что не может их всех знать. Мой отец всегда был очень общительным человеком и мог узнать сотни и даже тысячи людей, но это ощущение «знакомства» стало чрезмерным и даже патологическим, когда ему перевалило за восемьдесят. Он часто посещал концерты в лондонском Уигмор-Холле, и в антракте ему ничего не стоило обратиться к любому человеку, попавшему в его поле зрения, с вопросом: «Мы с вами не знакомы?»

Нечто противоположное происходит с больными, страдающими синдромом Капграса, при котором пациенты распознают лица, но они не порождают у них эмоционально окрашенного чувства знакомства. Так как муж, жена или ребенок не вызывают у больного специфического теплого чувства близкого знакомства, он будет считать, что они не настоящие – они, должно быть, хитрые самозванцы или обманщики. Больные прозопагнозией обычно понимают, что проблема узнавания связана с поражением их мозга. Больные с синдромом Капграса, напротив, непоколебимы в своем убеждении, что сами-то они совершенно здоровы, но что-то непонятное и даже сверхъестественное происходит с окружающими.

Люди с приобретенной прозопагнозией, такие как А.Х. или доктор П., встречаются крайне редко. Практикующий невролог может за все время своей профессиональной деятельности не встретить ни одного такого больного. А такая, как у меня, врожденная прозопагнозия (или, как ее еще называют, «прозопагнозия развития») встречается намного чаще, хотя в большинстве случаев остается нераспознанной. Хизер Селлерс, всю жизнь страдающая прозопагнозией, писала о ней в вышедшем в 2007 году автобиографическом эссе: «Я не узнавала детей моего мужа… В магазине я могла броситься на шею незнакомому мужчине, думая, что это мой муж… Я не узнавала коллег, с которыми проработала не один десяток лет… Я постоянно представлялась, встречая соседей». Хизер проконсультировалась по этому поводу у двух неврологов, и они оба сказали, что никогда не сталкивались с подобным заболеванием, так как оно «очень редкое»[42].

Один выдающийся невролог, занимавшийся изучением агнозии, признался мне, что никогда не слышал о врожденной прозопагнозии и впервые узнал о ней совсем недавно. Думаю, что это и неудивительно, потому что люди с врожденной прозопагнозией обычно не консультируются у неврологов по поводу своей проблемы (так же, как не осаждают офтальмологов люди, страдающие дальтонизмом). Они воспринимают свой дефект как неотъемлемую и привычную часть своей жизни.

Кен Накаяма из Гарвардского университета, занимающийся изучением зрительного восприятия, давно подозревал, что прозопагнозия встречается намного чаще, чем ее диагностируют. В 1999 году совместно с Брэдом Дюшеном из Лондонского университетского колледжа он стал использовать Интернет для поиска людей со слепотой на лица. Результат превзошел ожидания медиков: откликнулись несколько тысяч больных прозопагнозией – как в легкой форме, так и в самой тяжелой, доводящей больных до полной инвалидности[43].

Несмотря на то что у больных с врожденной прозопагнозией чаще всего отсутствуют тяжелые повреждения головного мозга, недавнее исследование, проведенное Лючией Карридо и ее коллегами, показало, что у таких больных, как правило, присутствуют небольшие, но заметные изменения в областях, ответственных за узнавание лиц. Это заболевание нередко имеет признаки наследственной патологии. Накаяма, Дюшен и их коллеги описали семью, десять членов которой – оба родителя, семь из восьми детей (обследовать восьмого не удалось) и дядя по матери – страдают слепотой на лица.

Накаяма и Дюшен исследовали нейронную основу распознавания лиц и мест и открыли много нового на каждом уровне – от генетического до коркового. Изучали авторы также психологические эффекты и социальные последствия прозопагнозии и топографической агнозии. Это отдельная большая проблема, с которой сталкиваются такие больные в сложной социальной и урбанистической культуре.

Диапазон расстройства механизма распознавания очень велик и имеет не только негативную сторону, но, случается, и позитивную. Рассел, Дюшен и Накаяма описали больных с гипертрофированными способностями узнавания. Эти люди обладают почти сверхъестественным даром запоминать лица всех людей, с которыми им доводилось в жизни сталкиваться. Одна из моих корреспонденток, Александра Линч, так описала свою необычайную способность узнавания людей:

«Вчера это случилось опять. Я спускалась в метро в Сохо, когда узнала в шедшем в пятнадцати футах впереди мужчине (он шел спиной ко мне и разговаривал с другом) человека, которого я знала или, во всяком случае, видела раньше. В данном случае это был Мак, приятель одного продавца картин. Последний раз я видела его мельком два года назад, на открытии выставки в центре. Не уверена, разговаривала ли я с ним хоть раз после того, как нас представили друг другу лет десять назад.

Это неотъемлемая часть моей жизни – стоит мне хотя бы мельком увидеть кого-то из встречавшихся ранее людей, как я без всякого напряжения тотчас вспоминаю его лицо, словно запечатленный кадр, мгновенно определяя место, где я его видела. Например, вот эта девушка подавала нам вино в баре в Ист-Вилледж в прошлом году (то есть в другом месте и вечером, а не при свете дня). Да, я люблю людей, человечество и его разнообразие, и, насколько могу судить, для меня не составляет никакого труда запечатлевать в памяти черты лиц продавцов мороженого, девушек из обувных магазинов или друзей друзей моих друзей. Какая-то деталь лица или даже походка человека, идущего в двух кварталах от меня, может мгновенно включить память, и я легко вспоминаю, кто это такой».

Такие уникумы, как пишут Рассел и его соавторы, «настолько же хорошо распознают лица, насколько скверно делают это больные с прозопагнозией». То есть способность первых узнавать лица в два-три раза превышает нормальный средний уровень, а у вторых находится ниже уровня нормы в те же два-три раза. Таким образом, разница между наилучшими и наихудшими способностями к распознаванию лиц сравнима с разницей между людьми с IQ[44] 150 и с IQ 50, в то время как остальные люди занимают ступени, расположенные между этими двумя крайностями.

Некоторые неврологи считают, что тяжелая прозопагнозия поражает до двух процентов населения, – это означает, что только в Соединенных Штатах может проживать до шести миллионов таких больных. А в легкой форме этим заболеванием (то есть не полной слепотой на лица, но сниженной способностью к их распознаванию) может быть затронуто до 10% населения. Пока что официально никто не признает больными тех многочисленных людей, которые не узнают своих мужей, жен, детей, учителей и коллег, отсутствует и общественное понимание этой проблемы.

Совершенно иную картину мы видим в отношении другого неврологического меньшинства. Есть данные, что от пяти до десяти процентов населения страдает дислексией. Педагоги, психологи и другие специалисты все в большей мере отдают себе отчет в специфических трудностях (и нередко – специфической одаренности) детей, страдающих дислексией, и разрабатывают соответствующие стратегии их обучения и воспитания.

Но до сих пор большинство людей с различной степенью слепоты на лица вынуждены полагаться на собственную изобретательность и самостоятельно разработанные стратегии, начиная с уведомления окружающих о своем необычном и не столь уж редком заболевании. Все чаще о прозопагнозии пишутся книги, открываются сайты в Интернете и курсы, где люди с прозопагнозией и топографической агнозией могут делиться друг с другом своими переживаниями и, что еще важнее, совместно вырабатывать приемы узнавания лиц и мест в тех случаях, когда отказывают способности и навыки реализации этих функций.

Кен Накаяма, который так много сделал для научного понимания прозопагнозии, на личном опыте знает, что это такое, и поместил у двери своего кабинета и на своем сайте такое объявление:

«Недавно возникшие проблемы со зрением и легкая прозопагнозия затрудняют для меня узнавание людей, с которыми я уже знаком. Прошу помочь мне и при встрече сразу представиться. Огромное вам спасибо».

Стереоскопическая Сью

Когда Гален во втором веке нашей эры, а Леонардо тринадцать столетий спустя выяснили, что образы, воспринимаемые правым и левым глазами, немного отличаются друг от друга, ни один из них не оценил значимости этой разницы. Только в начале тридцатых годов девятнадцатого века молодой физик Чарльз Уитстон заподозрил, что, несмотря на то что мозг автоматически и непонятным для нас образом смешивает эти две картины, разница между двумя изображениями на сетчатке играет решающую роль в нашей способности воспринимать глубину пространства.

Уитстон подтвердил свою догадку экспериментом – столь же простым, сколь блистательным. Он изготовил пары рисунков одного и того же предмета в тех несколько отличающихся друг от друга видах, как его воспринимает в отдельности каждый глаз. Затем Уитстоном был изобретен оптический прибор, где с помощью зеркал каждое изображение проецировалось только в один глаз. Свое изобретение Уитстон назвал стереоскопом, прибором «объемного видения». При взгляде в стереоскоп два плоских изображения накладывались друг на друга, позволяя видеть объемный трехмерный предмет, парящий в пространстве.

Не обязательно иметь стереоскоп для того, чтобы воспринимать глубину пространства и трехмерность предметов. Вообще странно, что стереоскопическое зрение не было открыто еще раньше. Евклид и Архимед чертили стереоскопические изображения на песке, как заметил по этому поводу Дэвид Хьюбел, и могли открыть этот феномен в третьем веке до нашей эры, но почему-то этого не сделали.

Фотография была изобретена через несколько месяцев после того, как Уитстон в 1838 году описал свой стереоскоп, и стереоскопическая фотография в XIX веке приобрела большую популярность[45]. Королева Виктория получила в подарок стереоскоп, когда она выразила свое восхищение этим прибором на выставке в Хрустальном дворце. С тех пор ни один викторианский аристократический салон не обходился без стереоскопа. После разработки более простых способов печати фотографий и появления более дешевых стереоскопов и стереоскопических салонов удовольствие стало доступно и для широкой публики.

С помощью стереоскопических фотографий зрители смогли увидеть памятники Парижа и Лондона, полюбоваться видами Ниагарского водопада или Альп с небывалым доселе ощущением достоверности и реальности своего присутствия в данном месте[46].

В 1861 году Оливер Уэндел Холмс (изобретатель популярного портативного стереоскопа Холмса) в одной из статей о стереоскопии, опубликованных в «Атлантик мансли», писал об особом удовольствии, которое получают люди от созерцания этой иллюзии глубины пространства:

«Отключение от окружения и полная погруженность в изображение производят ощущение мечтательной экзальтации, в которой мы, как нам кажется, покидаем свою бренную телесную оболочку и парим над сменяющими друг друга сценами, как бесплотные духи».

Есть, конечно, другие способы суждения о глубине пространства, помимо стереоскопического восприятия: перекрытие отдаленных предметов более близкими, перспектива (когда параллельные прямые при удалении сходятся, а отдаленные объекты кажутся меньше, чем объекты близкие), затенение и «воздушная перспектива» (когда контуры удаленных предметов видятся размытыми), а также параллакс – заметное изменение параметров объекта для наблюдателя, находящегося в движении. Все эти сигналы в совокупности способны внушить наблюдателю чувство реальности и глубины трехмерного пространства. И все же главным способом восприятия глубины пространства – то есть способности видеть ее, а не судить о ней, – остается бинокулярная стереоскопия[47].

В детстве, когда я с родителями жил в Лондоне в тридцатые годы, у нас было два стереоскопа. Один был большой, старомодный и деревянный – в него вкладывали стеклянные пластинки. Второй был портативный и более современный – в него вкладывали пленочные диапозитивы в картонных рамках. У нас была также книга двухцветных анаглифов – стереоскопических фотографий, напечатанных красными и зелеными цветами. При рассматривании двоящихся изображений через специальные очки – с одним красным, а другим зеленым стеклом, – они совмещались, и получалось одно стереоскопическое изображение.

Когда в возрасте десяти лет я воспылал страстью к фотографии, то мне, естественно, захотелось сделать собственные пары стереоскопических снимков. Это было легко сделать, горизонтально сдвигая камеру между экспозициями на два с половиной дюйма, соответствующие расстоянию между глазами (у меня не было тогда аппарата с двумя объективами, с помощью которых съемку с двух позиций можно производить одновременно).

Прочитав о том, как Уитстон исследовал стереоскопические эффекты, увеличивая или уменьшая разницу между двумя изображениями, я тоже начал экспериментировать похожим образом. Я начал делать снимки, увеличивая расстояние между положениями камеры, а потом сделал гиперстереоскоп, использовав для этого картонную трубу длиной около ярда с четырьмя маленькими зеркалами. Таким образом, я мог, по желанию, превращаться в существо с расстоянием между глазами около одного ярда. С помощью гиперстереоскопа я мог снимать весьма удаленные объекты, – например, собор Святого Павла, который при обычном рассматривании представлялся плоским полукругом на фоне горизонта, но при взгляде через мое приспособление представал передо мной во всем своем объемном великолепии. Экспериментировал я и с «псевдоскопом», меняя местами полученные изображения и добиваясь прямо противоположного эффекта. Отдаленные объекты казались ближе, чем расположенные перед ними, лица превращались в плоские маски. Это, конечно, противоречило здравому смыслу – порой изображения казались то выпуклыми, то вогнутыми. Мозг изо всех сил старался примирить две противоречащие друг другу картинки[48].

После Второй мировой войны стали популярными новые технологии и виды стереоскопии. Например, «Вью-мастер» – маленький пластмассовый стереоскоп, в котором катушка со слайдами прокручивалась нажатием рычажка. Именно тогда я влюбился в далекую Америку, отчасти благодаря «Вью-мастеру» и диафильмам с величественными ландшафтами американского Запада и Юго-Запада.

Стоит также вспомнить «Поляроид-Вектограф», в котором изображения располагались под прямым углом друг к другу и их надо было рассматривать через специальные очки фирмы «Поляроид». Линзы преломляли свет под прямым углом так, чтобы каждый глаз мог видеть только одно из двух изображений. По сравнению с допотопными красно-зелеными парами фотоотпечатков «Вектограф» обеспечивал несравненно лучшую цветопередачу, что делало аппарат чрезвычайно привлекательным.

Чуть позже появились объемные стереограммы, в которых два изображения печатались на чередующихся узких вертикальных полосках, разделенных ребристым прозрачным пластиком. Их рассматривание не требовало специальных очков. Впервые я увидел такие стереограммы в лондонском метро – это была реклама бюстгальтеров фирмы «Мэйденформ». Я написал на фирму письмо с просьбой прислать мне один образчик такой рекламы. Мне не ответили, решив, видимо, что имеют дело с сексуально озабоченным подростком, а не с маньяком, коллекционирующим стереоскопические приборы и изображения.

Наконец, в начале пятидесятых, появились трехмерные кинофильмы (например, фильм ужасов «Музей восковых фигур мадам Тюссо»), которые приходилось смотреть в специальных красно-зеленых очках или в очках фирмы «Поляроид». В кинематографическом отношении эти фильмы никуда не годились, хотя некоторые (например, «Ад») были великолепно сняты и эксплуатировали стереоскопические эффекты очень деликатно и ненавязчиво.

На протяжении жизни мне удалось собрать большую коллекцию стереоскопов, стереограмм и книг о стереоскопии. Я сделался активным членом Нью-Йоркского стереоскопического общества и на его собраниях встречался с такими же фанатами, как я сам. Мы подписывались на специализированные журналы, а некоторые из нас участвовали в конференциях. Наиболее рьяные покупали стереоскопические фотоаппараты и ездили на «стереоскопические уик-энды». Большинство людей просто не догадываются, какие радости жизни и наслаждения добавляет стереоскопия. Многие просто не видят большой разницы в восприятии внешнего мира, смотрят они одним глазом или двумя, но мы, маньяки стереоскопии, остро воспринимаем неповторимую потерю, когда мир теряет пространственную глубину и становится плоским, как игральная карта. Возможно, мы обладаем более обостренным чувством стереоскопии и стремимся жить в более объемном мире. Возможно, мы больше чувствуем его прелесть, как, например, люди, обладающие обостренным восприятием цвета или формы. Мы стремимся понять, как работает стереоскопия. Эта проблема не так уж и тривиальна, ибо если нам удастся понять, что такое стереоскопия, то мы поймем не только простую и блистательную стратегему мозга, но и нечто очень важное о природе зрительного восприятия и даже о самом сознании как таковом.

Надо потерять один глаз на достаточно продолжительный срок, чтобы понять, как меняется жизнь в его отсутствие. Пол Романо, шестидесятивосьмилетний пенсионер, бывший детский офтальмолог, рассказал свою историю в книге «Бинокулярное зрение и страбизм». У него произошло массивное кровоизлияние в глаз, что стало причиной почти полной потери этим глазом зрения. Прожив всего один день с монокулярным зрением, Романо записал: «Я вижу предметы, но часто не могу их узнать – я утратил память о местонахождении вещей. Мой кабинет кажется мне сейчас беспорядочно заваленным разными предметами. Теперь, когда мой мир стал двухмерным, я часто не могу сообразить, где что находится».

На следующий день он продолжил: «При монокулярном зрении вещи выглядят совсем не такими, какими я видел их обоими глазами. Я режу мясо на тарелке и не вижу хрящей и жира, которые мне хотелось бы удалить. Я просто не узнаю ни жира, ни хрящей, так как они стали двухмерными».

По прошествии месяца, несмотря на то что доктор Романо немного привык к своему положению, он не перестает ощущать большую потерю.

«Хотя ведение машины на нормальной скорости компенсирует потерю восприятия глубины благодаря стереоскопичности восприятия движущихся объектов, я все же утратил способность к ориентации в пространстве. У меня нет больше ощущения, что я точно знаю, в каком именно месте я нахожусь в этом мире. Раньше я знал, где север, – теперь мне это неведомо. Уверен, что наступил конец моей способности рассчитывать путь».

Через тридцать пять дней после кровоизлияния он пришел к следующему выводу:

«Несмотря на то что с каждым днем я все больше и больше привыкаю обходиться монокулярным зрением, я не могу себе представить, что проживу так до конца моих дней. Бинокулярное стереоскопическое восприятие глубины пространства – это не просто зрительный феномен, это образ жизни. Жизнь в двухмерном мире резко отличается от жизни в трехмерном пространстве и не может даже близко с ней сравниться».

Через несколько недель доктор Романо смирился с монокулярным зрением, но все же испытал громадное облегчение, когда через девять месяцев вновь обрел бинокулярное зрение.

В семидесятые годы мне довелось на собственном опыте узнать, что такое потеря стереоскопического зрения. В то время меня поместили в маленькую, без окон палату одной лондонской больницы в связи с разрывом сухожилия четырехглавой мышцы бедра. Палата едва ли превосходила размерами тюремную камеру, и посетители жаловались на тесноту, но я привык к палате, и она в конце концов даже стала мне нравиться. Эффект воздействия суженного горизонта я ощутил позднее и вот как описал в книге «Опорная нога»:

«Меня перевели в другую палату, очень просторную, после двадцати дней пребывания в крошечном боксе. Я начал с удовольствием устраиваться на новом месте, когда вдруг обнаружил нечто очень странное. Все, что находилось вблизи от меня, имело четкие пространственные параметры и представлялось объемным, но все, что находилось дальше, казалось абсолютно плоским. За открытой дверью виднелась дверь палаты, расположенной напротив; за дверью был виден пациент, сидящий в кресле-каталке; за пациентом был виден подоконник, на котором стояла ваза с цветами, а за подоконником окно дома напротив. И все это, имевшее протяженность не менее двухсот футов, представлялось мне, как гигантская фотографическая карточка – цветная, подробная, четкая, но совершенно плоская.

Я никогда не думал, что стереоскопия и способность к суждению о глубине пространства могут так сильно измениться после трехнедельного пребывания в крошечной каморке. Моя способность к стереоскопическому зрению вернулась внезапно уже через два часа, но мне стало интересно, что бывает с заключенными, которые проводят в маленьких замкнутых помещениях куда больший срок, чем я. Я слышал рассказы о людях, живущих в тропических лесах таких густых, что самые удаленные предметы располагаются от них на расстоянии шести или семи футов. Говорят, эти люди имеют такое искаженное представление о расстояниях, превышающих несколько футов, что иногда пытаются рукой дотянуться до вершин далеких гор»[49].

Когда, в начале шестидесятых годов я был резидентом-неврологом, я читал замечательные статьи Дэвида Хьюбела и Торстена Визела о нервных механизмах зрения. Их работа, за которую они впоследствии получили Нобелевскую премию, перевернула наши представления о том, как млекопитающие учатся видеть, в частности о том, как важен ранний зрительный опыт для развития специальных клеток или механизмов мозга, необходимых для нормального зрения. К таким клеткам относятся бинокулярные клетки в зрительной коре, которые необходимы для формирования ощущения глубины на основе оценки различия изображений на сетчатке. На животных Хьюбел и Визел показали, что если бинокулярное зрение становится невозможным в силу врожденных дефектов (как у сиамских кошек, которые часто страдают врожденным косоглазием) или в результате экспериментального надрезания мышц глазных яблок, что тоже приводит к косоглазию, то бинокулярные клетки в зрительной коре не развиваются и животное будет страдать необратимым отсутствием стереоскопического зрения. У значительного числа людей аналогичное заболевание развивается спонтанно, оно называется страбизм или косоглазие – нарушение, зачастую столь малозаметное, что его не выявляют. Но даже такой малости оказывается порой достаточно для нарушения стереоскопичности восприятия.

От пяти до десяти процентов населения по той или иной причине страдают нарушением стереоскопического зрения или даже его отсутствием, хотя часто не догадываются об этом и случайно узнают о своем дефекте при обследовании у офтальмолога или оптометриста[50]. В литературе можно найти множество сообщений о лишенных стереоскопического зрения людях, которые тем не менее достигали большого совершенства в овладении зрительно-моторной координацией. Уайли Пост, первый человек в мире, облетевший в одиночку на самолете земной шар, человек, бывший в тридцатые годы такой же знаменитостью, как Чарльз Линдберг, совершил этот подвиг после того, как в возрасте двадцати пяти лет потерял один глаз. (Он являлся рекордсменом высотных полетов и даже изобрел для них специальный пневматический костюм.) Несколько всемирно известных спортсменов были слепы на один глаз, как и один выдающийся хирург-офтальмолог.

Но не все лишенные стереоскопического зрения люди – пилоты или спортсмены мирового уровня. У них могут возникать трудности при определении глубины пространства на бытовом уровне – при продевании нитки в иголку или вождении автомобиля, хотя в целом они превосходно с этим справляются, пользуясь монокулярным зрением[51]. Те же, кто никогда не обладал стереоскопическим зрением и прекрасно без него обходится, с трудом понимают, почему на эту способность обращают так много внимания. Эррол Моррис, кинорежиссер, страдающий врожденным косоглазием и почти полностью потерявший зрение на один глаз, вполне обходится без бинокулярного зрения. «Я вижу вещи в трех измерениях, – уверял он меня. – В случае необходимости я просто поворачиваю голову – при этом возникает достаточный параллакс. Я вижу мир совсем не плоским». Он шутил, что считает стереоскопическое зрение не более чем «уловкой», а мой интерес к нему – «прихотью»[52].

Я пытался с ним спорить, распространяясь об особом характере и красоте стереоскопического зрения. Но невозможно объяснить, что это такое, человеку, который им не обладает. Достоинства стереоскопического зрения уникальны и не менее замечательны, чем способность воспринимать цвет. Как бы блистательно ни выходил из положения человек с монокулярным зрением, в отношении восприятия глубины пространства он все равно в определенной степени ущербен.

Способность к стереоскопическому зрению жизненно важна для целого ряда биологических видов. Как правило, у хищников глаза расположены так, что направлены вперед, поля их зрения перекрываются на большом расстоянии. Наоборот, у травоядных – потенциальных жертв хищников – глаза, как правило, расположены так, что глядят в стороны, чтобы обеспечить этим животным панорамное зрение, что позволяет им, не поворачивая головы, вовремя разглядеть возникшую за спиной опасность. Рыба-молот – страшный хищник еще и потому, что причудливая форма ее головы позволяет далеко развести смотрящие вперед глаза. Эта особенность превращает рыбу-молот в живой гиперстереоскоп. Другой поразительный пример – каракатица, широко расставленные глаза которой позволяют ей пользоваться преимуществами панорамного зрения. В то же время, когда животное собирается напасть на жертву, особые мышцы вращают глазные яблоки так, что они начинают смотреть вперед, что обеспечивает высокую точность захвата щупальцами[53].

У приматов, наших биологических собратьев, направленные вперед глаза выполняют иную функцию. Огромные и выпуклые, близко посаженные глаза лемуров служат им, чтобы ориентироваться в густой темной листве, что при неподвижном положении головы практически невозможно без стереоскопического зрения. К тому же в джунглях, полных иллюзий и обмана, стереоскопическое зрение незаменимо для того, чтобы разглядеть камуфляж и не стать потенциальной жертвой. Более яркий пример – такие воздушные акробаты, как гиббоны, которые не могли бы с такой легкостью прыгать с ветки на ветку, если бы не обладали стереоскопическим зрением. Одноглазый гиббон вряд ли способен вести привычный образ жизни; то же можно сказать об одноглазых акулах или каракатицах.

Стереоскопическое зрение дает большие преимущества некоторым видам животных, несмотря на цену, которую надо за нее платить: приходится жертвовать панорамным полем зрения, появляется необходимость в особых нейронных и мышечных механизмах координации положения глаз; требуется развитие особых дополнительных связей в мозгу, чтобы учитывать глубину пространства на основании разницы в изображениях, воспринимаемых каждым глазом в отдельности. Таким образом, в живой природе стереоскопичность зрения не является уловкой или капризом, несмотря на то что кое-кому из людей удается без нее обходиться и даже извлекать из этого какую-то пользу для себя.

В декабре 2004 года я неожиданно получил письмо от женщины по имени Сью Барри. Она напомнила мне о том, что мы с ней познакомились в 1996 году на вечере в честь запуска очередного шаттла (муж Сью астронавт). Мы тогда говорили о разных способах чувственного восприятия мира, о том, как, например, ее муж и другие астронавты, теряя представление о том, где находятся верх и низ в условиях невесомости, приспосабливаются к этому новому положению. В 1996 году Сью рассказала мне об особенностях ее визуального восприятия мира. Сью страдает сходящимся косоглазием и видит все вокруг поочередно то одним, то другим глазом. Смена точек зрения происходит очень быстро и непроизвольно. Я спросил Сью, не причиняет ли ей это какие-либо неудобства. Сью ответила, что нет, не причиняет: она водит машину, играет в софтбол и вообще ни в чем не уступает другим людям. Она не может, конечно, как они, оценивать глубину пространства с одного взгляда, но может судить о ней, используя иные признаки.

Я спросил Сью, может ли она вообразить, как выглядело бы все окружающее, если бы она могла взглянуть на него стереоскопически? Она ответила, что может, во всяком случае, думает, что может. В конце концов она же профессор нейробиологии, читала статьи Хьюбела и Визела и многое другое о феномене зрительного восприятия, о бинокулярном зрении и стереоскопии. Сью считала, что эти знания дали ей достаточное понимание того, чего она была лишена. Она знала теоретически, чем является стереоскопическое зрение, хотя и не имела возможности испытать это на собственном опыте.

И вот почти девять лет спустя после того нашего разговора она вдруг ощутила настоятельную потребность вернуться к этой теме.

«Вы спросили меня, могу ли я вообразить, каким бы стал для меня мир, если бы я смогла взглянуть на него стереоскопически. Я ответила, что могу… Но я ошибалась».

Теперь она могла искренне признаться в этом, потому что с некоторых пор овладела способностью видеть стереоскопически, и это превзошло самые смелые ее ожидания. В письме Сью описала мне свой офтальмологический анамнез, начиная с того, что через несколько месяцев после ее рождения родители заметили, что у дочери сходящееся косоглазие.

«Врачи сказали, что я, возможно, перерасту это заболевание. Вероятно, в те времена это был лучший совет, который они могли дать. Шел 1954 год, оставалось одиннадцать лет до публикации революционных статей Хьюбела и Визела о развитии зрения, о критических периодах и о котятах, страдающих сходящимся косоглазием. Сегодня хирург, не раздумывая, выполнил бы корректирующую операцию ребенку со сходящимся косоглазием как можно ранее, чтобы сохранить бинокулярное зрение и способность к стереоскопическому восприятию. Бинокулярное зрение зависит от правильного взаиморасположения глазных яблок. Общее правило гласит, что косоглазие должно быть ликвидировано на первом или втором году жизни. Если операцию выполнить позже, то мозг не сможет обеспечить ребенку бинокулярное зрение.»

Сью все же были сделаны операции для коррекции косоглазия в возрасте от двух до семи лет – сначала на мышцах правого глаза, потом – левого, а затем на обоих глазах. Когда ей исполнилось девять лет, хирург сказал, что теперь она «может делать все, что делают другие люди, за исключением вождения самолета». (Очевидно, к шестидесятым годам Уайли Пост был прочно забыт.) Сторонний наблюдатель не заметил бы у Сью и следов косоглазия, но сама она чувствовала, что глаза ее функционируют не так, как надо, что ей чего-то не хватает, но она не знала, чего именно. «Никто не говорил мне, что я все равно была лишена способности к бинокулярному зрению, и я оставалась в счастливом неведении на этот счет до тех пор, пока не поступила в колледж». В колледже Сью прослушала курс нейрофизиологии. Она вспоминает:

«Профессор описал нам развитие зрительной коры, колонки доминирования глаз, монокулярное и бинокулярное зрение и опыты на котятах с экспериментальным искусственным косоглазием. Профессор сказал также, что, вероятно, у этих котят отсутствовало бинокулярное зрение и способность к стереоскопическому восприятию. Я была буквально убита, ведь я не имела ни малейшего представления о том, что существовало иное восприятие мира, которого я была лишена».

Когда первое потрясение улеглось, Сью принялась исследовать собственное стереоскопическое зрение.

«Первым делом я пошла в библиотеку и начала штудировать научные статьи по этому вопросу. Я испробовала на себе все тесты на наличие стереоскопического зрения и не прошла ни одного из них. Я даже узнала о том, что трехмерное изображение можно увидеть с помощью «Вью-мастера» – игрушечного стереоскопа, который мне подарили после третьей операции. Я нашла игрушку в родительском доме, но так и не смогла увидеть трехмерное изображение, которое без труда видели все, кто заглядывал в окуляры «Вью-мастера».

Тогда Сью задумалась, не существует ли лечения, способного восстановить бинокулярное зрение. Но врачи «сказали, что это будет пустой тратой времени и денег, поскольку слишком поздно. Бинокулярное зрение может возникнуть только в том случае, если операцию коррекции косоглазия выполнили до двухлетнего возраста. Зная работы Хьюбела и Визела по этому вопросу, я смирилась с неизбежным».

Прошло двадцать пять лет. За это время Сью вышла замуж и вырастила детей, заодно сделав научную карьеру в нейробиологии. Несмотря на то что у нее имелись трудности с вождением машины, – она путалась с выездами на развязках и плохо оценивала скорость попутных и встречных машин, – Сью неплохо справлялась с повседневными задачами. Иногда она даже поддразнивала людей с бинокулярным зрением:

«Я брала уроки игры в теннис у одного знаменитого профи. Однажды я попросила его завязать один глаз и попытаться отбить мяч. Я сделала высокую подачу и увидела, как этот прославленный спортсмен промахнулся ракеткой мимо мяча. Расстроившись, он сорвал повязку и отбросил ее прочь. Стыдно в этом признаться, но мне было приятно видеть его промах. Это был мой своеобразный реванш, месть этим чванливым двуглазым спортсменам».

Но когда Сью было под пятьдесят, у нее появились новые проблемы.

«Мне стало намного труднее видеть предметы на расстоянии. У меня не только устают от этого глазные мышцы – предметы начинают дрожать, когда я пытаюсь смотреть вдаль. Мне теперь трудно рассмотреть надписи на дорожных указателях или определить, идет ли человек мне навстречу или удаляется. К тому же очки, которыми я пользовалась, усугубили мою дальнозоркость. В аудитории во время лекции я не могла отчетливо видеть одновременно мои конспекты и лица студентов. Я решила, что мне пора обзавестись бифокальными или прогрессивными очками. И решила найти врача, который подобрал бы мне подходящие очки и посоветовал комплекс упражнений для укрепления глазных мышц».

Сью проконсультировалась у специалиста по оптометрии Терезы Руджеро. Та нашла, что у Сью имеется мышечный дисбаланс, что случается довольно часто у больных с косоглазием. Этот дисбаланс привел к нарушению вполне приличного зрения, на которое Сью никогда прежде не жаловалась.

«Доктор Руджеро подтвердила, что я смотрю на мир монокулярно. Двумя глазами я пользуюсь только при рассматривании предметов, находящихся в нескольких дюймах от моих глаз. Она сказала мне, что я неправильно оцениваю местонахождение предметов при рассматривании их одним левым глазом. Что еще важнее, доктор Руджеро обнаружила, что мои глаза были неверно расположены друг относительно друга и вертикально. Поле зрения левого глаза располагалось на три градуса выше поля зрения правого глаза. Доктор Руджеро расположила перед правой линзой очков призму, которая сместила поле зрения вверх. Без призмы мне трудно было читать офтальмологическую таблицу на компьютерном экране, так как буквы дрожали. С призмой они стали дрожать существенно меньше».

(«Дрожание», как позже объяснила мне Сью, было слишком мягким обозначением, потому что это не было дрожание, которое мы видим в летнем мареве, – это были осцилляции, происходящие с частотой несколько раз в секунду.)

Сью получила новые очки, снабженные призмой, 12 февраля 2002 года. Два дня спустя состоялся первый лечебный сеанс у доктора Руджеро – долгий сеанс, в течение которого, используя поляризующие линзы для того, чтобы каждый глаз видел отдельное изображение, Сью пыталась совместить оба изображения. Сначала она не могла понять, что такое «совмещение» и как можно совместить два независимых изображения; но после нескольких попыток ей удалось это сделать, хотя и всего на одну секунду. Несмотря на то что Сью рассматривала пару стереоскопических изображений, она не смогла оценить глубину. Тем не менее она сделала первый шаг, добившись «плоского совмещения», как выразилась доктор Руджеро.

Сью сомневалась в том, что если ей удастся более длительное время удерживать совмещение рассматриваемых объектов, то она добьется и стереоскопического совмещения. Доктор Руджеро порекомендовала ей новые упражнения для стабилизации положения глаз, и Сью принялась прилежно выполнять их дома. Три дня спустя случилось нечто странное:

«Сегодня я заметила, что стал по-другому выглядеть светильник, висящий на кухне. Теперь он занимал определенное пространство между мной и потолком. Края светильника стали более круглыми. Это был небольшой, но заметный эффект».

Во время второго сеанса у доктора Руджеро, 21 февраля, Сью повторила упражнения с поляризующими линзами и выполнила еще одно, с цветными бусинами, нанизанными на нитку на разных расстояниях от глаз испытуемого. Это упражнение, известное под названием «нитка Брока», научило Сью фиксировать оба глаза на одном и том же предмете так, чтобы зрительная система не подавляла изображения, воспринимаемые одним из глаз, но совмещала оба изображения в одно. Эффект сказался немедленно.

«Я вернулась в машину и посмотрела на руль. Мне показалось, что рулевое колесо отпрыгнуло от приборной доски. Я закрыла один глаз, потом другой, потом снова взглянула на рулевое колесо обоими глазами. Каждый раз руль выглядел по-другому. Я решила, что лучи заходящего солнца играют со мной шутки, и поехала домой. Однако на следующий день я сделала заданные мне упражнения, села в машину и поехала на работу. Когда я посмотрела в зеркало заднего вида, оно, как и руль вчера, отпрыгнуло от ветрового стекла».

Это новое зрение оказалось просто «восхитительным», писала Сью. «Я сама не понимала, чего была лишена всю жизнь». Она описала это так: «Обычные вещи выглядели совершенно необычно. Фонари стали парить в воздухе, водопроводные краны выступили из стен». Однако это новое восприятие подчас вызывало «большое смущение. Я не понимала, на какое расстояние должны выпрыгивать одни предметы перед другими. У меня было такое ощущение, что я либо нахожусь в павильоне кривых зеркал, либо приняла галлюциногены. Я стала внимательно и подолгу присматриваться к вещам. Мир действительно стал выглядеть по-другому». К письму Сью приложила отрывки из своего дневника.

«22 февраля. Я заметила, что торец приоткрытой двери моего кабинета выступает из проема навстречу мне. До этого я могла судить, что приоткрытая дверь выступает из проема, по форме двери, по перспективе и другим монокулярным признакам, но я никогда не воспринимала глубину. Я посмотрела на дверь, прикрыв сначала один, потом второй глаз, чтобы убедиться, что при взгляде обоими глазами дверь действительно выглядит по-другому, и это на самом деле было так.

Когда я во время обеда посмотрела на вилку на фоне тарелки с рисом, то увидела, что вилка парит в воздухе над рисом. Между вилкой и тарелкой было пространство. Такого я никогда прежде не видела. Я принялась внимательно рассматривать виноградину на вилке и смогла определить ее размер.

1 марта. Сегодня на работе, идя по подвалу, я прошла мимо лошадиного скелета. Когда я увидела, что череп вытягивается в мою сторону, я непроизвольно вскрикнула и отскочила в сторону.

4 марта. Делая сегодня пробежку с моей собакой, я заметила, что и кусты стали выглядеть не так, как раньше. Каждый листок располагался в своем маленьком трехмерном пространстве. Листья не просто прикрывали друг друга, как я привыкла видеть. Теперь я видела ПРОСТРАНСТВО между листьями. То же самое касается древесных ветвей, щебня на дороге, кирпичей в стене. Все предметы приобрели четкую текстуру».

Письмо Сью и дальше продолжалось в таком же лирическом ключе: она с упоением описывала совершенно новые для нее переживания, превосходившие все, что она могла вообразить или представить. Она открыла для себя, что нет замены чувственному опыту, что существует непреодолимая пропасть между тем, что Бертран Рассел называл «знанием по описанию» и «знанием по знакомству», и что нет никакой возможности получить второе из первого.

Можно подумать, будто внезапное появление абсолютно нового качества восприятия или ощущения может вызвать растерянность и испуг. Однако Сью адаптировалась к новому для себя восприятию на удивление легко. Сначала она была ошеломлена и дезориентирована, ей приходилось соразмерять новое визуальное ощущение глубины и расстояния с собственными действиями и движениями. Но все же она почувствовала себя очень комфортно со стереоскопическим зрением. Хотя она продолжает остро переживать новизну своих зрительных ощущений, она понимает, что они «естественны», и радуется, что видит мир таким, каков он есть и каким должен быть. Цветы, говорит Сью, теперь ей кажутся «невероятно реальными и объемными», в то время как раньше они представлялись «плоскими» какими-то или «вялыми».

Обретение Сью стереоскопического зрения в пятидесятилетнем возрасте принесло ей, несомненно, также практическую пользу. Ей стало легче водить машину и вдевать нитку в иголку. Когда она на работе смотрит в бинокулярный микроскоп, то видит, как плавают друг над другом инфузории-туфельки. Она видит это непосредственно и объемно, теперь не приходится для этого менять фокус. Ее не покидает чувство восхитительной новизны своих ощущений.

«На семинарах… мое внимание может быть приковано к тому, как выглядит в пространстве пустой стул, а уж целый ряд пустых стульев я могу рассматривать минутами. Мне бы хотелось дни напролет просто ходить и СМОТРЕТЬ. Сегодня я на целый час ускользнула в оранжерею колледжа, чтобы просто полюбоваться на растения и цветы с разных сторон».

В подавляющем большинстве случаев, люди звонят и пишут мне, чтобы рассказать о своих разнообразных несчастьях, утратах и проблемах. Напротив, письмо Сью было не горестным рассказом об утрате, но повествованием о внезапном обретении нового восприятия и о чувстве восторга и ликования от этого. Тем не менее в ее письме звучали нотки недоумения и недоверия: она не знала ни об одном таком случае и была очень озадачена тем, что во всей доступной ей литературе читала о том, что восстановление стереоскопического зрения у взрослых невозможно. Может быть, спрашивала Сью, бинокулярные клетки в ее мозгу просто ждали какого-то сигнала, чтобы заработать? Возможно ли, что пресловутый «критический период» в раннем детстве на самом деле не такой уж и критический, как считается? И что я думаю обо всем этом?

Я раздумывал над письмом Сью несколько дней и обсудил его с несколькими коллегами, включая офтальмолога Боба Вассермана и Ральфа Зигеля, специалиста по физиологии зрения[54]. Несколько недель спустя, в феврале 2005 года, мы втроем нанесли визит Сью в ее доме в Массачусетсе, привезя с собой офтальмологическое оборудование, стереоскопы и стереограммы.

Сью приветливо приняла нас и, пока мы разговаривали, показала некоторые свои детские фотографии, так как мы хотели попытаться воссоздать анамнез ее зрения в раннем возрасте. Косоглазие было хорошо видно на фотографиях, сделанных до хирургического вмешательства. Мы спросили, была ли Сью когда-нибудь способна видеть предметы в трех измерениях. Подумав, она ответила, что да – очень редко, когда была еще ребенком и лежала в траве, то могла вдруг увидеть, как травинка неожиданно начинает выделяться из общего фона. Она забыла об этом и вспомнила только сейчас, когда мы намеренно ее об этом спросили. Трава должна была находиться очень близко от глаз – на расстоянии нескольких дюймов, и чтобы увидеть ее, необходимо было свести глаза. Значит, можно предположить, что способность к стереоскопическому зрению у Сью была и она могла ею воспользоваться, если глаза ее оказывались в положении, подходящем для стереоскопического зрения.

В своем письме она писала: «Думаю, что всю мою жизнь я страстно желала видеть вещи объемными, даже до того, как узнала, что у меня страдает восприятие глубины пространства». Это странное, горькое признание заставило меня задуматься о том, не сохранила ли Сью смутные, полубессознательные воспоминания того, что некогда она видела предметы объемными, иначе каким образом могла бы она испытывать ностальгию по ощущению, совершенно ей незнакомому? Было очень важно протестировать ее с помощью специальных стереограмм, на которых не было никаких признаков или намеков на глубину – ни перспективы, ни окклюзии[55]. Я привез с собой одну стереограмму со строчками печатного текста – отдельными словами и короткими фразами, – при рассматривании которой испытуемый может различить семь уровней глубины пространства, но при рассматривании одним глазом или даже двумя глазами при отсутствии стереоскопического зрения будет видеть все строчки расположенными в одной плоскости. Сью посмотрела на эту картинку через стереоскоп и сказала, что текст плоский. Я подсказал ей, что некоторые строчки могут быть расположены на разных уровнях глубины. Сью посмотрела снова и сказала: «О да, теперь я вижу». После этого она смогла различить все семь уровней и расположить их в правильном порядке.

Если бы мы дали Сью достаточно времени, возможно, она могла бы и сама различить все семь уровней, но такие ориентирующие факторы, как, например, знание того, на что обратить внимание, играют решающую роль во многих аспектах восприятия. Особое внимание и старание могут быть полезны для укрепления и развития относительно слабых физиологических способностей. Как оказалось, эти факторы хорошо сработали в случае Сью, особенно в таком непростом тесте. В реальной жизни она испытывает намного меньшие трудности, поскольку знание, контекст и ожидание в не меньшей мере, чем перспектива, окклюзия и параллакс движения, помогают ей адекватно воспринимать окружающую ее трехмерную реальность.

Сью оказалась способной видеть картинку в глубину также на красно-зеленых рисунках, которые я привез с собой. На одном из них был изображен «невозможный» иллюзорный камертон (такой мог нарисовать разве что Морис Эшер) с тремя рожками, как бы выступающими из плоскости рисунка. Сью нашла его «живописным»; самый высокий рожок показался ей выступающим из плоскости аж на три сантиметра. Тем не менее Сью сама признала, что ее стереоскопическое зрение «мелковато» пока что. Потому что Боб и Ральф видели, что самый длинный рожок выступает над плоскостью рисунка не меньше чем на двенадцать сантиметров, а по моей оценке, он был выше еще сантиметров на пять.

Это показалось мне удивительным, так как все мы находились на одинаковом расстоянии от рисунка и я полагал, что должна быть своего рода нейронная тригонометрия – что восприятие глубины данного изображения объективно и зависит от дистанции между двумя контурами. Своим недоумением я поделился с авторитетным специалистом из Калифорнийского технологического института Шинсуке Шимодзо. В своем ответе Шинсуке написал, что когда человек смотрит на стереограмму, процесс восприятия основывается не только на бинокулярном анализе различий, но и на таких монокулярных характеристиках, как размер, окклюзия и параллакс движения. Монокулярные характеристики могут мешать восприятию бинокулярных характеристик, и мозг вынужден тогда как-то примирить противоречивые данные, чтобы получить нечто среднее. Этот окончательный результат будет очень варьироваться, так как существует масса отклонений даже у здоровых людей. Некоторые судят об увиденном по монокулярным признакам, другие – по бинокулярным, большинство же выбирает компромисс. При взгляде на стереограмму камертона бинокулярный человек увидит объем, человек монокулярный увидит плоскость, а все остальные нечто среднее между этими двумя крайностями. Ответ Шимодзо подпитывает упрямую веру членов Нью-Йоркского стереоскопического общества в то, что они живут в визуально более «глубоком» мире, чем большинство людей[56].

Вечером того же дня мы побывали еще у оптометриста Сью доктора Терезы Руджеро, которая рассказала, как Сью впервые пришла к ней на консультацию в 2001 году. Тогда больная жаловалась на ощущение напряжения в глазах, особенно при вождении автомобиля, на расфокусировку зрения и даже на вибрацию видимых предметов, но ни словом не обмолвилась об отсутствии у нее стереоскопического зрения.

Доктор Руджеро сама была, как она призналась, очень довольна тем, что, овладев техникой совмещения двух изображений, Сью овладела и способностью к стереоскопическому зрению. Сознательные усилия, направленные на приведение глаз в положение, необходимое для бинокулярного зрения, были, по мнению доктора Руджеро, решающими для качественного скачка. Доктор Руджеро подчеркнула также, что, помимо быстрого развития способности к стереоскопическому зрению, большую роль сыграла твердая решимость Сью удержать и развить эту способность, каких бы трудов это ей ни стоило.

Утомительную глазную гимнастику для развития бинокулярного зрения ей приходилось делать по двадцать минут в день. Выполняя эти упражнения систематически, Сью убеждалась, что с каждым днем способна проникать взглядом и ощущать глубину пространства на все большем расстоянии, в то время как поначалу она была доступна ей только на расстоянии вытянутой руки. Острота стереоскопического зрения продолжала улучшаться, и Сью видела глубину пространства при все меньшей разнице между изображениями. Однако стоило ей сделать шестимесячный перерыв, как наступил регресс. Это чрезвычайно расстроило Сью, и она снова приступила к ежедневным упражнениям с почти маниакальным упорством.

Для описания процесса овладения стереоскопическим зрением Сью прибегает к кинетической метафоре, сравнивая его с процессом обучения ходьбе. «Мне пришлось разработать новую хореографию движения глаз, – написала она мне совсем недавно. – Я учусь двигать глазами согласованно. Только после этого оживают спящие бинокулярные контуры предметов, и я снова начинаю видеть стереоскопическую картину мира».

Сью продолжала упорно работать над своим стереоскопическим восприятием и над остротой стереоскопического зрения, и утраченная способность к восприятию глубины пространства вернулась к ней. Более того, она сумела развить новую способность, которой не было во время нашего посещения. Теперь Сью способна разглядеть точечные стереограммы. На первый взгляд эти скопления тысяч точек ничего не изображают. Но если посмотреть на такую картинку через стереоскоп, точки начинают какое-то странное вихревое движение, после чего возникает потрясающая иллюзия – изображение или контур чего-то внезапно оказываются намного выше или, наоборот, ниже плоского листа бумаги. Восприятие этой иллюзии требует некоторой тренировки. Ее не всегда могут наблюдать даже люди с нормальным стереоскопическим зрением. И все же это самый достоверный тест на стереоскопию, недоступную монокулярному восприятию. Только стереоскопическое совмещение видимых обоими глазами тысяч точек, расположенных якобы случайным образом, позволяет мозгу сконструировать трехмерное изображение[57].

Дэвид Брустер, ученый девятнадцатого века, вдохновленный работами Уитстона, наблюдал сходные формы стереоскопической иллюзии. Глядя на обои с повторяющимися дробными мотивами, он наблюдал, что иногда, при соответствующей конвергенции или дивергенции глаз, рисунок начинает дрожать, перемещаться, а потом превращается в стереоскопический рельеф, который парит либо над, либо под плоскостью обоев[58]. Брустер написал об этой стереоскопической иллюзии, думая, что был первым, кто наблюдал этот феномен. Хотя подобные «автостереограммы» были известны еще тысячелетия назад, о чем свидетельствуют произведения исламского и кельтского искусства, например, да и не только они. Многие средневековые манускрипты, такие как Келлская книга или Линдисфарнское Евангелие, содержат очень замысловатые иллюстрации, выполненные с такой изощренностью, что возникает иллюзия их рельефности. (Джон Сисни, палеобиолог из Корнельского университета, предположил, что такие стереограммы служили чем-то вроде «знака принадлежности к образованной элите Британских островов в седьмом-восьмом веках».)

В последние два десятилетия автостереограммы приобрели широкую популярность в серии книг «Magic Eye». Эти иллюзии представляют собой некие изображения, которые можно рассматривать без стереоскопа. Они состоят из горизонтальных рядов повторяющихся «обойных» узоров, слегка отличающихся между собой. На первый взгляд все эти ряды расположены на одном уровне в плоскости рисунка, но при надлежащей конвергенции или дивергенции глаз, когда каждый из них фиксируется на разных рядах, возникает потрясающая стереоскопическая иллюзия. Сью очень любит эти картинки, они придают новое измерение ее вновь обретенной жизни в стереоскопии: «Я нахожу эти обойные автостереограммы легкими и чрезвычайно меня волнующими, – написала она недавно, – вероятно, потому, что, разглядывая их, я регулярно упражняюсь в конвергенции и дивергенции».

Летом 2005 года мы с Бобом Вассерманом нанесли Сью еще один визит, на этот раз в Вудс-Хоуле в штате Массачусетс, где она вела курс по нейробиологии. Мне она писала, что залив здесь иногда наполняется светящимися организмами, преимущественно динофлагеллятами, и она получает большое удовольствие, плавая среди них. Мы приехали в середине августа, в самый подходящий сезон для купания. Вода и вправду буквально горела от скопления светящихся созданий («Noctiluca scintillans – мне очень нравится это название», – сказала Сью). С наступлением темноты мы спустились на берег, вооружившись масками и трубками. Свечение воды было заметно с берега, словно море кишело светлячками, а когда мы погрузились в воду и принялись плавать, тучи миниатюрных фейерверков заполыхали вокруг наших рук и ног. Эти светящиеся точки пролетали мимо наших глаз, как звезды мимо «Энтерпрайза», достигшего скорости нуль-транспортировки. В одном месте, где светлячков было особенно много, Боб сказал: «Как будто плывешь сквозь звездную галактику, сквозь шаровидное скопление».

Услышав это, Сью сказала: «Теперь я вижу их в трехмерном пространстве, а раньше они казались мне мерцающими на плоскости». Здесь не было контуров, границ и больших предметов, содействующих окклюзии или задающих перспективу. Не было никакого контекста – мы словно погрузились в громадную точечную стереограмму. Сью видела светящихся динофлагеллятов на различной глубине и на любом расстоянии – видела в трехмерном пространстве. Нам хотелось более подробно расспросить ее об ощущениях, но Сью, которая обычно охотно отвечает на такие вопросы, была так зачарована красотой морских светлячков, что не стала этого делать. «Хватит рассуждать, – сказала она, – вернемся к нашим фонарикам!»

Пытаясь найти аналогию своим переживаниям, Сью в своем первом письме ко мне писала, что ее опыт может быть сродни опыту человека, который родился с абсолютной цветовой слепотой, воспринимал мир только в оттенках серого цвета – и вдруг обрел способность воспринимать его во всей цветовой гамме. Такой человек, писала она, «будет, вероятно, ошеломлен красотой мира. Сможет ли он насмотреться на него?». Мне понравилась поэтическая аналогия Сью, хотя в справедливости ее сравнения я не уверен. Мой друг и коллега Кнут Нордби, страдавший полной цветовой слепотой, считал, что получение способности различать цвета в конце жизни, прожитой без этой способности, может оказаться большим ударом. Восприятие цвета было бы трудно или даже невозможно интегрировать в сложившуюся картину мира. Цвет остался бы непонятным, не вызывал бы никаких ассоциаций и не имел бы смысла для такого человека, например, как он.

Опыт Сью со стереоскопией не был, однако, ни неуместным, ни бессмысленным. Испытав кратковременную растерянность, она полностью восприняла новую способность и прочувствовала ее не только как некий бонус, но как естественное и восхитительное углубление существовавшего прежде зрения. Правда, Сью чувствует, что суть не в количественном приросте. Стереоскопия, полагает она, – это нечто новое и совершенно другое[59]. Причем это распространяется даже на восприятие таких двухмерных объектов, как фотографии, кинофильмы или живописные полотна. Все перечисленные изображения Сью теперь находит более «реалистичными» – вновь обретенная способность к стереоскопии позволяет ей представлять мир таким, каким он раньше был ей недоступен.

Дэвид Хьюбел с большим интересом отнесся к истории Сью и даже вступил в переписку с нами. Он особо подчеркнул, что пока что мало что известно о клеточных основах стереоскопии. Мы не знаем, имеются ли у животных бинокулярные клетки, отвечающие за детектирование различий в изображениях (сам Хьюбел считает, что имеются). Врожденное ли это качество или приобретенное? Мы не знаем также, что происходит с бинокулярными клетками, если косоглазие препятствует их развитию в раннем возрасте. Что еще важнее, не знаем, способны ли эти клетки восстанавливаться, если люди позднее обретают способность к бинокулярному совмещению изображений на сетчатках. Относительно Сью он писал: «Мне кажется, что у нее [восстановление стереоскопического зрения] произошло слишком быстро для восстановления нервных связей, и я скорее склонен думать, что аппарат стереоскопического зрения у нее был интактен и готов к работе и только ждал, когда произойдет совмещение изображений». Хотя, писал Хьюбел, «это всего лишь мое предположение».

Из опыта Сью вытекает, что взрослый мозг обладает достаточной пластичностью бинокулярных клеток и контуров, если некоторые из них уцелели в критический период и способны заново активироваться в более позднем возрасте. В таких случаях, несмотря на то что человек обладал малой способностью к стереоскопическому зрению или не обладал ею вовсе, потенциал присутствует и может реализоваться, если будет восстановлена согласованность движений глазных яблок. Весьма вероятно, что именно это произошло со Сью после пятидесятилетнего латентного периода.

Сама Сью, хотя изначально и думала, что ее случай уникален, нашла позднее в Интернете сообщения о других людях с косоглазием и сходными проблемами, у которых стереоскопическое зрение неожиданно восстанавливалось в результате визуальной терапии. Опыт этих людей, так же как и опыт Сью, учит, что если у человека остаются хотя бы минимальные функционально сохранные островки в зрительной коре, у него имеется неплохой шанс их активировать и расширить, несмотря на длительный перерыв.

Какова бы ни была неврологическая основа преображения зрительного мира Сью, оно подарило ей новое, дополнительное переживание, значимость которого мы, обладавшие бинокулярным зрением от рождения, едва ли способны оценить по достоинству. Для Сью стереоскопия до сих пор остается своего рода откровением. «Спустя почти три года, – писала она, – мое новое зрение продолжает удивлять и восхищать меня. Однажды зимой я бежала из аудитории в кафетерий, чтобы наскоро перекусить. Я сделала несколько шагов по улице и остановилась как вкопанная. Вокруг меня большими мокрыми хлопьями медленно падал снег. Я видела пространство между снежинками, а они все вместе кружились в красивейшем трехмерном танце. Раньше снег падал в одной плоскости, расположенной у меня прямо перед носом, и я смотрела на снегопад как бы со стороны, теперь же я находилась внутри его, среди снежинок. Забыв про обед, я несколько минут наблюдала, как падает снег. Зрелище это вызывало у меня чувство необыкновенной радости. Снегопад может быть очень красивым – в особенности если видишь его впервые».

Постскриптум

Уже семь лет прошло после восстановления бинокулярного зрения у Сью, но она продолжает восхищаться своим все еще «новым» ощущением, сделавшим ее мир несравненно более богатым и насыщенным. Со времени ее последнего письма ко мне в 2004 году она не переставала думать о своем опыте и общаться со многими людьми, оказавшимися в похожей ситуации, а также консультироваться со специалистами. В 2009 году она опубликовала интересную и содержательную автобиографическую книгу: «Фиксируя взгляд: путь ученого к зрению в трех измерениях».

Остаточное зрение

Дневник

17 декабря 2005 года, в субботу, я, как обычно, поплавал в бассейне, а потом решил пойти в кино. В зал я вошел рано и занял место в заднем ряду. Не было никакого предчувствия чего-то необычного, пока не пошли на экране анонсы. Я сразу заметил какое-то дрожание, нестабильность зрения слева. Сначала я подумал, что начинается приступ мигрени, но потом до меня дошло, что если зрение нарушилось только в одном глазу, то и причина нарушения тоже в нем, а не в зрительной коре, как это бывает при мигрени.

Когда анонсы закончились и экран погас, пятно, мерцавшее в левом поле зрения, стало белым, как раскаленный уголь, а по краям его появился радужный ободок из смеси бирюзового, оранжевого и зеленого цветов. Я встревожился. Что это: кровоизлияние в сетчатку, закупорка центральной артерии сетчатки, отслоение сетчатки? Потом я обнаружил слепое пятно внутри сияющей области – посмотрев правым глазом влево, где горел ряд огоньков, указывающих выходы из зала, я увидел, что вместо них зияет пустота.

Я почувствовал, что впадаю в панику. Продолжит ли слепое пятно расширяться до тех пор, пока я полностью не ослепну на правый глаз? Надо ли срочно уйти из кинотеатра? Стоит ли обратиться в «скорую помощь»? Может, позвонить другу-офтальмологу Бобу? Или остаться на месте и ждать, когда вся эта неприятность сама собой рассосется? Фильм начался, но мне было не до него – я был занят тем, что каждые несколько секунд проверял свое зрение.

Наконец через двадцать минут я не выдержал и пулей вылетел из зала. Может быть, все встанет на место, когда я выйду на дневной свет. Но на место ничего не встало. Свечение стало немного тусклее, но стоило мне закрыть левый глаз, как в левой половине поля зрения правого глаза появлялось слепое пятно, формой напоминавшее пирог. Я бегом бросился домой и позвонил Бобу. Он задал несколько вопросов, предложил несколько простых тестов и велел мне немедленно обратиться к офтальмологу.

Два часа спустя я уже сидел в кабинете офтальмолога. Я рассказал ему свою печальную историю и указал, в каком квадранте у меня пропало зрение. Офтальмолог выслушал меня, сохраняя полное хладнокровие, проверил поля зрения, потом взял офтальмоскоп и принялся рассматривать глазное дно. После чего, отложив инструмент, он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня, как мне показалось, совсем по-другому. До этого он вел себя раскованно и несколько небрежно – мы не были друзьями, но были коллегами. Теперь же я попал в другую категорию – из врачей в больные. Он заговорил, осторожно подбирая слова. Говорил он серьезно и озабоченно. «Я вижу пигментацию, – сказал он, – что-то за сетчаткой. Либо это гематома, либо опухоль. Если это опухоль, то она либо доброкачественная, либо злокачественная». Он тяжело вздохнул. «Давайте рассмотрим наихудший сценарий», – продолжил он. Я не могу сейчас точно вспомнить, что он говорил дальше, так как в моей голове зазвучал внутренний голос, заглушивший все остальные звуки: «РАК, РАК, РАК…» Из всего сказанного им я понял, что офтальмолог договорится, чтобы меня осмотрел доктор Дэвид Абрамсон, большой специалист по глазным опухолям.

Вернувшись домой в тот вечер и снова проверяя правый глаз, я был ошеломлен, увидев, что горизонтальные перекладины решетки кондиционера кажутся мне искривленными и сливаются друг с другом, а вертикальные странно расходятся в стороны. Я уже не помню, как я провел эти выходные дни. Помню, что вел себя очень беспокойно, выходил на длительные прогулки, а вернувшись домой, ходил по комнатам взад и вперед. Особенно плохо становилось ночью, мне приходилось заглушать беспокойство снотворными таблетками.

19 декабря 2005 года: диагноз

На прием к доктору Абрамсону я смог попасть только в понедельник. Кейт – моя давняя приятельница и незаменимый помощник – вызвалась идти со мной, чтобы поддержать морально. Доктор Абрамсон оказался спокойным человеком, рассудительным и осторожным, но с лукавой искоркой в глазах.

– Рад познакомиться с вами, – сказал я.

– Мы с вами уже встречались, – ответил он и напомнил мне, что в шестидесятые годы был моим студентом. У него сохранились живые воспоминания о моих семинарах и о некоторых моих предпочтениях и странностях. Он припомнил, что моя группа была единственной в его студенческие годы, где каждую неделю проводились дискуссии за чашкой чая. Как странно, подумалось мне (вероятно, как и ему), что тридцать пять лет спустя его наставник оказался его пациентом.

После предварительного осмотра он капнул мне в глаза атропин, чтобы расширить зрачки, после чего сфотографировал сетчатку и провел ее ультразвуковое исследование. Во время осмотра мы почти не разговаривали, а затем перешли в другой, более просторный кабинет. Доктор Абрамсон достал большую модель глаза и открыл крышку, обнажив внутреннее устройство глазного яблока. Взяв в руку какой-то страшный предмет – нечто похожее на кусок черной цветной капусты или изуродованный кочан обыкновенной капусты, он положил его на место входа в глазное яблоко зрительного нерва. Значение этой демонстрации было очевидно: у меня опухоль – причем злокачественная. Я вспомнил, что в Англии судья надевает черную шапочку перед оглашением смертного приговора.

– Это меланома, – подтвердил он мои опасения, но тут же добавил, что глазные меланомы дают метастазы очень редко, так что вероятность распространения опухоли за пределы глазницы очень мала. Тем не менее оставлять ее без лечения нельзя. До недавнего времени было принято удалять пораженный глаз (он сам за много лет выполнил тысячи таких удалений), но теперь предпочитают облучение, которое, будучи столь же эффективным, позволяет сохранить глаз и зрение. Лишь только доктор Абрамсон закончил свои разъяснения, я сразу спросил: когда можно сделать это облучение? Завтра? Он ответил, что придется подождать три недели – приближались Рождество и новогодние праздники, но за это время опухоль не успеет намного вырасти, уверил он меня, так как глазные меланомы растут очень медленно. Некоторое время потребуется для подготовки радиоактивного диска. Его надо будет изготовить так, чтобы радиоактивные лучи фокусировались точно на опухоли. После этого диск поместят на боковую поверхность глазного яблока, для чего придется рассечь одну из глазных мышц. В ходе второй операции – через несколько дней – диск удалят, а мышцу сошьют.

Размер опухоли позволяет предположить, что она возникла довольно давно, – почему же раньше я не наблюдал дефектов в поле зрения? Увы, я никогда не проверял поля зрения и впервые заметил, что что-то неладно, два дня назад в кино, так же как дома – странные искажения вертикальных и горизонтальных линий. «Эти искажения возникли из-за отека и деформации сетчатки», – сказал доктор Абрамсон. Он заверил, что они исчезнут, когда опухоль и отек сойдут на нет в результате назначенного лечения, а если этого все же не случится, то мне придется еще какое-то время поносить повязку на правом глазу – покуда искажения не исчезнут.

Глазные меланомы практически всегда чувствительны к облучению, и есть большая вероятность, что опухоль будет убита радиоактивными лучами. При необходимости после облучения можно будет назначить лазерную терапию. К несчастью, локализация моей опухоли была неудачна. Всего несколько сотен злокачественных клеток, находящихся всего в миллиметре от желтого пятна – того места сетчатки, где максимальна острота зрения. И все же если рост опухоли удастся остановить, мое зрение на какое-то время будет спасено. «После операции зрение может немного ухудшиться, – сказал доктор Абрамсон, – скажутся отсроченные эффекты облучения. Тем не менее в течение ближайших нескольких лет вы можете не опасаться наступления слепоты».

Я заметил доктору Абрамсону, что, вероятно, ему довольно часто приходится своим больным сообщать столь приятные новости, и спросил, как, по его мнению, я к этому отнесся. «Очень спокойно, – ответил он мне, – но вам придется еще это переварить».

19 декабря 2005 года

Я проснулся от ночного кошмара. Открыв правый глаз, я вдруг понял: что-то не так. Слева медленно расползалась Тьма. Скоро она поглотит всю левую половину моего поля зрения. Внешне я спокоен и разумен. Я в надежных руках и доверяю доктору Абрамсону, но внутри меня взывает о помощи испуганный ребенок.

21 декабря 2005 года

Заболеть раком – это значит, что мгновенно меняется твой статус и вся жизнь. Установление диагноза – порог, за которым жизнь, возможно, довольно продолжительная, будет сопровождаться анализами, лечебными процедурами, обследованиями и всегда – сознательно или подсознательно – чувством тревоги за будущее. Сегодня у меня возьмут кровь на печеночные пробы. Добрался ли зверь до моей печени? Сомкнул ли он свои когти на жизненно важных органах? Умру ли я от меланомы? У меня в мозгу все время вертится эта мысль.

Я заключил сделку с опухолью: можешь забрать у меня глаз, но оставь мне все остальное.

У больницы имени Слоуна-Кеттеринга есть особая подъездная дорога, перед въездом на которую написано: «Только для пациентов больницы имени Слоуна-Кеттеринга». Я часто видел этот указатель, когда навещал здесь своих больных. «Бедняги», – думал я при виде людей, сворачивающих на эту дорогу. И вот я сам оказался на ней.

У меня взяли кровь – хорошим ли будет результат? Рутинное исследование: пульс, давление и т.д. Артериальное давление немного повышено: 150/80. Обычно оно у меня 120/70. Кабина лифта, поднимающего нас в рентгенологическое отделение, имеет трапециевидную форму – ее боковые стенки слегка наклонены и скошены. Неужели это часть того ирреального мира искажений и деформаций, в котором мне предстоит проделать горький путь? Кейт успокаивает меня. Лифт действительно имеет в плане трапециевидную форму.

После сдачи анализов и заполнения документов я возвращаюсь в кабинет доктора Абрамсона в паре кварталов от больницы. Я начинаю привыкать к месту и к персоналу, а персонал привыкает ко мне. Я вступаю в новый клуб – в Клуб глазной меланомы Большого Нью-Йорка (так же как когда-то я вступил в Минералогический клуб Нью-Йорка или в Нью-Йоркское стереоскопическое общество, единственным одноглазым членом которого, возможно, я скоро стану).

– Двадцать первое декабря, канун солнцеворота, – говорю я Кейт.

– Это хороший день, – отвечает она, стараясь меня подбодрить. – Дни скоро станут длиннее.

– Ваши, возможно, да, – мрачно говорю я.

22 декабря 2005 года

4 часа утра. Пробуждение. Холод. Страх. Я открываю правый глаз. Тьма продолжает расти, она окружает все поле зрения, где единственный островок – мое желтое пятно. Вскоре Тьма поглотит и его.

10 часов утра. Зрение неожиданно улучшилось. Думаю, мой утренний страх был обусловлен полумраком в спальне и тем, что (как я постепенно начинаю понимать) величина скотомы (слепого пятна) очень зависит от освещения. Она становится больше при скудном освещении и способна вообще лишать меня дара зрения.

Закрывая правый глаз, я снова вижу сверкающие и ослепляющие злополучные огоньки, сулящие мне слепоту. И еще – фестончатый гребень с радужными краями прямо над точкой фиксации взгляда.

23 декабря 2005 года

Выяснилось, что я не могу читать правым глазом – линии становятся нечеткими, подвижными, ускользающими и искаженными. Время от времени они прихотливо извиваются. Я не ожидал, что это случится так скоро. Видимо, я или избегал чтения последние несколько дней, или читал только левым глазом, сам того не сознавая. Читая, я обычно закрывал правый глаз – подсознательно, непроизвольно, почти автоматически.

24 декабря 2005 года

Пробудившись от освежающего ночного сна, видя, как солнечные лучи вливаются в окна, я на мгновение забываю, что я теперь «жертва рака». Чувствую себя хорошо, никакие симптомы меня особенно не беспокоят. Но хорошее самочувствие для меня опасно, оно подталкивает меня к излишествам. В то утро я слишком долго плавал в бассейне. Целый час, преимущественно на спине или вольным стилем, плавать которым доктор Абрамсон не рекомендует (от этого усиливается отек сетчатки). После этого еще полчаса занимался с мячом и в результате посадил зрение. Проверив свой правый глаз час спустя, я убедился, что не способен прочитать даже аршинные заголовки в «Нью-Йорк таймс». Это меня ужасает. Я начинаю осознавать, что такое потеря «центрального зрения».

Сейчас, через два с половиной часа после заплыва, отек спал (если, конечно, это был отек), хотя правый глаз все видит расплывчатым; линии и плоскости прихотливо гнутся и извиваются. Закрываю повязкой этот глаз и пользуюсь одним левым – он по крайней мере видит устойчиво.

Внутри ярко светящихся контуров скотомы непроизвольно мелькают какие-то образы – лица, фигуры, ландшафты. Такие образы на короткое время возникали у меня в начале мигренозного приступа, но их присутствие никогда не бывало таким долгим, как теперь.

25 декабря 2005 года

Все приветствуют друг друга возгласами «Веселого Рождества!», я отвечаю в том же духе, хотя на самом деле у меня никогда еще не было такого мрачного Рождества. В «Нью-Йорк таймс» сегодня помещены фотографии и биографии некоторых известных людей, умерших в 2005 году. Не окажусь ли я в их списке на Рождество 2006 года?

Кейт пытается меня поддержать. «Доктор Абрамсон сказал, что эта болезнь тебя не убьет, – говорит она. – Как бы там ни было, мы ее победим!» В чем я совершенно не уверен. Мысль о возможности слепоты ужасает меня, так же как и мысль о том, что я могу оказаться в том одном проценте больных, кому не повезло.

30 декабря 2005 года

8 часов утра. Проснувшись утром и открыв глаза, я заметил, что темное пятно в правом глазу увеличилось. Я сел на кровати и, посмотрев в окно одним правым глазом, с трудом увидел даже небо. Переведя взгляд на потолок, я увидел, что практически не могу различить три из пяти лопастей вентилятора. Я видел только крепление лопастей и окружность их вращения.

10 часов утра. Прошло два часа бодрствования. Скотома заметно уменьшилась, и теперь я различаю все лопасти, кроме одной. Видимо, играет роль положение тела. Отек сетчатки усиливается, когда я лежу на спине. Вероятно, необходимо увеличить наклон кровати.

Мне трудно сосредоточиться, собраться с мыслями. Трудно стало писать – я ничего и не написал (кроме нескольких коротких писем) после того, как неделю назад закончил главу о музыкогенной эпилепсии. По крайней мере у меня получилось обдумать главу о синестезии и музыке.

16 часов. Настроение хорошее, энергии прибавилось! Написал большую часть фрагмента о цветомузыке в главе о синестезиях.

1 января 2006 года

В первый день нового года я попеременно перехожу от страха к надежде, столкнувшись с неведомыми мне прежде вызовами. Есть вероятность, что это последний год моей жизни. Она мала – но она есть. Независимо от того, предстоит ли мне умереть, моя жизнь отныне не будет прежней. Она изменится. Собственно, она уже изменилась, причем радикально. Вопросы любви и работы – что еще может иметь значение в этом мире? – приобрели особую остроту и значимость.

5 января 2005 года

Меня терзает нетерпение. Я раздражен тем, что мне приходится так долго дожидаться операции. Не слишком ли дорого обойдутся мне все эти праздники, во время которых опухоль продолжает пожирать мое зрение? Меня уверяют, что доктор Абрамсон сделает все возможное, чтобы убрать опухоль, максимально сохранив при этом зрение. Я очень рад нашей встрече (правда, жаль, что она произошла при таких обстоятельствах). Он не только прекрасный врач, но также умный и сочувствующий человек, что очень важно для людей, страдающих злокачественными опухолями. Он никогда не спешит и не проявляет нетерпения, внимательно меня выслушивает, выказывая большую деликатность и такт. Думаю, что он так же хорошо разобрался во мне, как в моей меланоме.

8 января 2006 года

Прошедшей ночью я плохо спал. Меня беспокоили сны и обуревали тревоги по поводу предстоящей операции, заставляющие задуматься о прожитой жизни. Мучили страхи, смешанные с тщетными сожалениями и самообвинениями из-за того, что опухоль можно было диагностировать раньше. Почему я не придавал значения тем волнистым линиям, звездочкам и волоскам, которые видел на потолке бассейна всякий раз, когда плыл на спине? Как я мог быть настолько глуп, чтобы считать это проявлением мигрени или отражением ресниц в стеклах защитных очков, когда минутный эксперимент показал бы мне (как это было, например, вчера), что я вижу все это одним правым глазом и без всяких очков? Я мог и должен был обратить внимание на этот факт – задать нужные вопросы и искать ответы на них много месяцев назад.

Боб считает, однако, что разница невелика, хотя обидно то (и здесь я очень зол на моего бывшего офтальмолога, на Кейт и самого себя), что я два года не был на приеме у глазного врача и не проходил офтальмологического обследования. Теперь это может стоить мне зрения, а может, и жизни – но не хочется об этом думать. Я должен думать о том, как мне повезло, что диагноз все же поставлен – и что болезнь, как считает доктор Абрамсон, полностью излечима.

9 января 2006 года, операция

10 часов утра. Через час-полтора мне предстоит операция. Не знаю, буду ли я в сознании во время операции и хочу ли быть в сознании. Во время предыдущих операций – на плече и на голени – мне хотелось быть в сознании и даже, насколько возможно, участвовать в происходящем. В этот раз я хочу только, чтобы меня вырубили, вырубили напрочь. Кейт и Боб здесь. Они изо всех сил стараются подбодрить меня и отвлечь от мыслей.

17 часов. Мне повезло – я не присутствовал на операции. Как только фентанил начал действовать, радикулит, мучивший меня в течение последних месяцев, исчез, и я забылся в глубоком сне. А когда пришел в себя, доктор Абрамсон задал мне пару простейших вопросов, чтобы оценить, насколько я сохранил способность к ориентации во времени и пространстве, а также мои когнитивные способности. Где я нахожусь? Что мне делали? Я ответил, что нахожусь в послеоперационной палате, что мне рассекли прямую боковую мышцу правого глаза и приложили к склере диск, содержащий радиоактивный йод (I-125, для точности). Я сказал, что мне жаль, что использовали радиоактивный йод, а не рутений, так как у меня аллергия на платину, но число 125 мне нравится, потому что это наименьшая сумма двух квадратов. Последнее высказывание поразило меня самого, я не собирался говорить ничего такого. Непонятно, откуда вообще оно взялось. (Несколько минут спустя до меня дошло, однако, что я ошибся, наименьшая сумма двух квадратов – 65.) Находясь в совершеннейшей эйфории, я продолжал разглагольствовать в том же духе и был необыкновенно любезен и общителен, болтая со всеми сестрами. Кейт пришла навестить меня в послеоперационной палате. Позже она сказала мне, что успокоила медсестер, встревоженных моим редким пульсом, объяснив им, что это нормально, поскольку что я регулярно проплываю длинные дистанции в бассейне.

Сейчас, шесть часов спустя после операции, лежа на койке, я периодически вижу в поле зрения правого глаза вспышки и искорки. Интересно, вызваны ли они радиоактивными частицами, бомбардирующими мою сетчатку? (Я вспомнил часы со светящимися в темноте фосфорными циферблатами, которые делал мой дядя Эйб; вспомнил, как я прижимал такие часы к закрытым глазам и видел похожие вспышки. Может, те детские игры и явились причиной опухоли?)

Глаз прикрыт толстой марлевой повязкой и жесткой пластиной, предохраняющей его от возможных ударов и сотрясений. На двери моей палаты висит значок радиоактивной опасности. Посетители должны следовать определенным инструкциям, а я сам не имею права покидать палату. Ко мне не пускают беременных женщин и детей. Меня нельзя целовать, пока на моей склере лежит радиоактивный диск. И мне нельзя вернуться домой. Я – «высокорадиоактивный».

10 января 2006 года

4 часа утра. Я проснулся – мне беспокойно, не могу уснуть. Пластина давит мне на глаз, что меня сильно угнетает (к тому же кто-то проявил верх остроумия и притащил мне книгу «С завязанными глазами» Сири Хустедт). Зато радикулит – совершенно непонятным образом – больше ничуть меня не беспокоит. В палате тихо, спокойно, безмятежно. Я смотрю в окно и вижу Ист-Ривер, медленно текущую мимо.

9 часов утра. Смотрю в окно не завязанным левым глазом и с удивлением разглядываю автомашины, словно елочные игрушки, мелькающие среди ветвей. С одним завязанным глазом я не способен определять расстояния и глубину пространства. Вот что меня ждет, если я лишусь центрального зрения в правом глазу.

15 часов. С утра – непрерывные звонки и череда посетителей. Это приятно, но сильно утомляет. Кейт уходит, чтобы купить чего-нибудь вкусненького и возвращается, принеся рогалик с треской. Другие друзья нанесли шоколада, фруктов, суп с мацой, халу и селедку. Когда у меня неважное настроение, я люблю побаловать себя селедкой и копченой рыбой. Теперь я спокойно дотяну до больничного ужина, но очень радуюсь, когда наконец остаюсь один.

16 часов. На город опустился густой туман. Мягкая серая пелена сделала невидимой Ист-Ривер, очертания домов стали смутными и расплывчатыми. Благородный красивый туман.

17 часов. В глазу внезапно возникла колющая боль, а потом все поле зрения заполнили многочисленные пурпурные точки, звезды, маргаритки. Зрелище чарует и одновременно пугает меня. Не сместился ли диск, что происходит с глазом? Или это бесчинствует мой мозг, заполняя образами пустоту, возникшую из-за плотной повязки на глазу?

19 часов. Час назад пришел доктор Абрамсон, и мы долго с ним беседовали. Как я себя чувствую? Что с глазом? Я описал «зрительную метель» – звездочки, точки и т.д. Доктор Абрамсон сказал, что скорее всего это реакция сетчатки на излучение. Тут мне в голову пришла странная мысль, и я сказал – полусерьезно, полушутя, – что, похоже, радиация в глазу так сильна, что могла бы заставить светиться мои флуоресцирующие камни. Возможно, стоит мне направить на них взгляд моего радиоактивного глаза, как они сразу засветятся! Это был бы превосходный фокус на какой-нибудь вечеринке. Доктора Абрамсона позабавила моя идея, и он сказал, что если я попрошу Кейт принести из дома нужные минералы, то он снимет повязку и мы посмотрим, что из этого получится.

Доктор Абрамсон сказал также, что неплохо было бы через несколько недель облучить лазером сетчатку, чтобы добить те злокачественные клетки, которые, возможно, переживут радиоактивное излучение. Сложность в том, что моя опухоль находится почти на желтом пятне, и если лазерные лучи разрушат его, то я лишусь центрального зрения правого глаза. Он предложил компромисс: облучить лазером две трети опухоли, максимально удаленные от желтого пятна, что позволит сохранить центральное зрение. Упомянул также о новых методах лечения – об инъекциях веществ, останавливающих образование новых сосудов в опухоли, отчего она погибает, лишившись питания и кислорода, – и о новой антимеланомной вакцине. Правда, все это находится пока в стадии разработки. Доктор Абрамсон выразил надежду, что в моем случае вполне достаточно будет радиоактивного йода и лазерного облучения.

Я проведу в палате еще тридцать шесть часов, после чего меня отвезут в операционную, чтобы снять со склеры радиоактивный диск.

11 января 2006 года

В шесть пятнадцать утра пришел мой добрый друг Кевин – явился, как неожиданное и обрадовавшее меня привидение с густыми кустистыми бровями. Он рано обошел больных и был еще в белом халате. «Смотри!» – сказал он, указывая на окно. Я посмотрел и увидел необыкновенную розовую зарю, осветившую ночное небо, а затем дымящийся, как Кракатау, восход солнца над Ист-Ривер.

Моя скотома отнюдь не напоминает слепое пятно, скорее она похожа на окно, сквозь которое я вижу странные здания, движущиеся фигуры, какие-то бытовые сценки. Иногда в этом пятне я вижу, как появляются прыгающие буквы, которые я не могу прочитать, – какие-то иероглифы или руны, покрывающие всю поверхность скотомы. Однажды я увидел громадный сегмент круга, похожий на фрагмент часового циферблата или ацтекского календаря. Я не могу ни в малейшей степени как-то повлиять на эти образы – они совершенно автономны и не имеют никакой связи с тем, что я думаю или чувствую. Искорки и зрительные завихрения могут сами собой возникать в сетчатке. Но эти видения явно возникли где-то на более глубоком уровне – они конструировались в мозгу, черпая из его сокровищницы образов.

Если я на что-то смотрю, а потом закрываю глаза, то изображение виденного остается таким ярким, что я начинаю сомневаться, закрывал ли я вообще глаза. Нечто такое произошло несколько минут назад, когда я был в ванной. Я мыл руки и смотрел на раковину, а потом зачем-то закрыл левый глаз, однако продолжал видеть раковину не менее реально, чем до того. Я вернулся в палату, заподозрив, уж не прозрачна ли повязка на правом глазу? Первая и абсолютно абсурдная мысль. Повязка была какой угодно, только не прозрачной! Это был ком из пластика, металла и марли толщиной в полдюйма. У глаза под повязкой была перерезана прямая боковая мышца, и двигать им я не смог бы при всем желании, так что он просто не мог ничего видеть. В течение тех пятнадцати секунд, что я держал закрытым мой здоровый глаз, я не должен был теоретически вообще ничего видеть. Но я видел раковину – ясно, ярко и реально. По какой-то причине изображение на сетчатке или в мозгу не было стерто, как должно быть в норме. Это было не остаточное изображение. Остаточные изображения, по крайней мере у меня, очень кратковременны и бледны. Если я смотрю на лампу, например, а потом закрываю глаза, то могу в течение одной-двух секунд видеть нить накаливания. Но раковину я видел столь отчетливо и во всех подробностях, как в реальности. Я продолжал видеть раковину, шкафчик рядом с ней и зеркало над ней, всю эту сцену в течение добрых пятнадцати секунд – это была поразительная вязкость зрения. С моим мозгом происходило нечто странное. Никогда прежде я не переживал ничего подобного. Было ли это – как мои непроизвольные образы, мои галлюцинации каких-то фигур, рисунков, людей – просто следствием повязки на глазу? Или это пораженная и полуразрушенная раком, разозленная сетчатка, охваченная радиоактивным пламенем, посылала непонятные сигналы моему мозгу?

12 января 2006 года

8 часов утра. Сегодня днем, ровно через семьдесят два часа после операции, мне удалят радиоактивный диск со склеры и сошьют рассеченную мышцу. Если все пройдет хорошо, то завтра меня выпишут из больницы.

18 часов. Я думал, что эта операция пройдет так же гладко, как и предыдущая, но, когда анестезия прошла, я почувствовал боль, какой не испытывал, пожалуй, никогда в жизни. Боли можно было избежать, только если держать глаз абсолютно неподвижным. Малейшее движение причиняет мне такую боль, что кажется, будто это рвется только что сшитая мышца.

19 часов. Пришел доктор Абрамсон, чтобы осмотреть меня. Он снял повязку. Перед правым глазом все плывет, но доктор Абрамсон сказал, что это пройдет через один-два дня. Он подробно проинструктировал меня, как и какие лекарства капать мне в глаз несколько раз в день, сказал, чтобы я зря не волновался, если возникнет двоение в глазах, и что я могу звонить ему в любое время дня и ночи, если вдруг появятся какие-то осложнения. В глазах – возможно, из-за капель – чувствуются сухость и раздражение. Приходится постоянно бороться с желанием потереть глаз.

Полночь. Наконец боль стала терпимой. В течение последних шести часов я принял огромные дозы прекоцета и дилаудида, но боль не отступала, пока час назад доктор Абрамсон не дал мне лошадиную дозу тайленола. Странно, но тайленол помог там, где оказались бессильны опиаты.

13 января 2006 года

Утром я приехал домой. Обычно больные радуются выписке из больницы, но мне было жаль ее покидать. Там я был окружен внимательными и заботливыми людьми, меня постоянно навещали и баловали. А теперь все это в прошлом. Я снова один дома и выйти из дома не могу. Только что прошел сильный снегопад, на улице гололед, и я не рискую прогуляться, поскольку вижу теперь только одним глазом.

15 января 2006 года

7 часов утра. Ночью была снежная буря, дул и завывал сильный ветер, но к утру погода улучшилась. Утро – самое плохое для меня время. Просыпаясь, я вижу правым глазом смутные очертания предметов, в поле зрения мелькают полосы и пятна, все горизонтальные и вертикальные линии искривлены и деформированы, словно я смотрю на мир сквозь линзу Максвелла.

10 часов утра. С момента операции прошла почти неделя. Я уже не в силах сидеть целыми днями взаперти и рискнул наконец выйти из дома с дружеской помощью. На улице холодно, под ногами лед, дует сильный ветер. Колеса автомобилей беспомощно скользят на льду. Видно, как один припаркованный автомобиль пытается стронуться с места. Водитель изо всех сил жмет на педаль газа, но всякий раз машина сдвигается всего на дюйм-два.

Изображение в правом глазу остается расплывчатым не только метафорически, но и буквально. Такое впечатление, что я смотрю на мир сквозь пленку текущей воды. Все очертания плывут – они текучи, подвижны, изогнуты. Такое впечатление, что моя сетчатка плавает в жидкости, изменяя форму, как медуза или пропитанный водой матрац.

Глядя из окна на высокое прямоугольное здание на противоположной стороне улицы, я вижу его, как в кривом зеркале: крыша или стены его – в зависимости от того, на чем я фиксирую взгляд, – пузырем выпячиваются наружу. Деформация происходит со всеми линиями – вертикальные изгибаются, а горизонтальные сливаются друг с другом и сжимаются, сплющивая контур. В зеркале над раковиной я вижу свое деформированное отражение – голова гротескно сплющена по вертикали.

Мне сказали, что эти зрительные эффекты обусловлены отеком сетчатки и через несколько дней пройдут. Не могу в это поверить. Я чувствую, что слепота правого глаза надвигается быстрее, чем я (или кто-либо еще) мог предполагать. К тому же мне трудно отделаться от мысли, что был неоправданно затянут период между установлением диагноза и операцией. Возможно, за эти три недели в глазу произошли необратимые изменения, а маленькая скотома превратилась в полное затемнение всей верхней половины поля зрения. Мне кажется, что меланому надо лечить быстро, без проволочек, сразу после установления диагноза. Я знаю, что веду себя совершенно иррационально, понимаю, что ошибаюсь, наверное, – но ничего не могу с собой поделать. Меня мучают подозрения и недоверие – я, того гляди, стану параноиком.

16 января 2006 года

Только что написал письмо Саймону Винчестеру и выразил свое восхищение его книгой «Передовые посты», которую я прослушал в записи.

Я живу в мире слов, и мне необходимо читать. Большую часть моей жизни занимает чтение. Теперь, когда правый глаз вышел из игры, мне стало труднее это делать, тем более что и с левым глазом у меня не все в порядке. В детстве меня ударили как-то в левый глаз, после чего в нем возникла катаракта, с тех пор этот глаз плохо видит. Это не имело значения, пока правый глаз был здоровым, теперь же приобрело решающее значение. Очки для чтения недостаточно сильны для моего левого глаза, и мне приходится при чтении пользоваться лупой, что мешает быстрому чтению. Не говоря о том, что я не могу больше пробежать взглядом по страницам.

Мы с Кейт пошли в книжный магазин, чтобы купить книги с крупным шрифтом. К моему неудовольствию, выяснилось, что крупным шрифтом печатают всякую макулатуру или дешевые романы. Мне с большим трудом удалось найти одну хотя бы приличную книгу. Похоже, что людей с недостатками зрения считают к тому же еще и слабоумными. Надо будет написать сердитую статью в колонку книжного обозрения «Таймс». Выбор аудиокниг больше, но я всю жизнь был читателем и в общем-то не люблю, когда мне читают вслух. Саймон Винчестер явился для меня в этом отношении приятным исключением.

17 января 2006 года

Доктор Абрамсон предупредил меня, что, поскольку ткань за сетчаткой отечна, я могу периодически отмечать колебания уровня зрения – сегодня я могу видеть ясно, а завтра правый глаз покажется мне совершенно ослепшим. К сожалению, я излишне эмоционально реагирую на эти флуктуации. В хорошие дни впадаю в эйфорию, а в плохие дни – в отчаяние. «Я качаюсь между печалью и радостью», – как писал У.Х. Оден в стихотворении «Разговор с самим собой».

Мне страшно не хватает плавания. В бассейне я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было, там мне хорошо думается, мне необходимо плавать каждый день. Но плавать мне запретили в течение двух недель после операции. Доктор Абрамсон прекрасно понимает, что значит для меня лишиться бассейна. Он сам – превосходный пловец. Стены его кабинета увешаны медалями. Он мог бы стать профессиональным спортсменом, если бы не выбрал медицину.

Не желая беспокоить доктора Абрамсона (хоть он и разрешил мне звонить ему круглосуточно), я позвонил этим утром Бобу и попросил его посмотреть мой глаз. Боб приехал с офтальмоскопом, расширил мне зрачок и долго разглядывал глазное дно. Потом он описал мне увиденную им картину: меланома высится, как черная гора посредине сетчатки. Одна ее сторона крутая, «как утес». Боб не увидел никаких признаков кровоизлияния или другого расстройства. Но от слепящего света щелевой лампы мой правый глаз на несколько часов полностью лишился центрального зрения. Исчезало все, на что бы я ни смотрел правым глазом, – оставалось только радужное гало на периферии. (Мысленно я окрестил этот феномен «рамочным зрением».) Исчезновение центрального зрения повергло меня в ужас. Если так будет всегда, да еще на обоих глазах, я превращусь в полного инвалида. Неужели таким видят мир люди с макулярной дегенерацией сетчатки[60]?

18 января 2006 года

Полдень. Зрение правого глаза было нечетким, а зрачок оставался расширенным до девяти часов утра, однако за последние три часа зрачок сузился, и зрение улучшилось. Когда я смотрю на часы, то отчетливо вижу на циферблате цифры 12 и 1.

Но что-то случилось с восприятием цвета. Когда я вышел сегодня на прогулку, то лежавший в канаве ярко-зеленый теннисный мячик показался мне бесцветным, как только я взглянул на него правым глазом. То же самое произошло с яблоком бабушки Смит и бананом – они приобрели тускло-серый цвет. Держа яблоко на расстоянии вытянутой руки, я обнаружил, что серой мне кажется только центральная часть фрукта, а по краям он сохранил свой естественный зеленый цвет. Цветовое зрение, похоже, сохранилось у меня на периферии, но пропало в желтом пятне. Синие, зеленые, розовато-лиловые и желтые тона либо потускнели, либо вообще пропали. Меньше всего пострадало восприятие красного и оранжевого цветов – поэтому, когда я достал из сумки апельсин, чтобы проверить качество зрения, цвет апельсина показался мне почти нормальным.

25 января 2006 года

Сегодня и вчера – на двенадцатый и тринадцатый дни после облучения – я обнаружил первые признаки улучшения. Яблоки снова приобрели зеленый цвет. Улучшилась и острота зрения. Вчера вечером я смог в течение получаса перед сном читать нормальный шрифт (автобиографию Лурия). А ведь был лишен возможности читать перед сном в течение целого месяца с момента госпитализации!

Продолжают преследовать меня странные сновидения, а иногда и кошмары. В одном из сновидений, две ночи назад, людей пытали, втыкая им в глаза раскаленные иголки. Когда очередь дошла до меня, я стал кричать и сопротивляться. От собственных криков я и проснулся в холодном поту. А вчера я проснулся (хотя, быть может, я и не спал) от удара молнией. Я страшно удивился – ничто не предвещало грозы – и стал ждать грома. Но гром не прогремел, небо оставалось ясным. Тогда я догадался, что это была вспышка патологической активности поврежденной сетчатки. У меня и раньше были сцинтилляции и мерцание, но чтобы молния!..

Утром мне снились чайные кусты, которые, как я понял, защищают от рака живущих в этих кустах людей.

26 января 2006 года

Еще только восемь часов утра, а в приемной доктора Абрамсона сидят уже девять человек. Неужели у них у всех глазные меланомы? Сегодня здесь нет детей, но сидят несколько юношей и девушек, хотя глазная меланома обычно дает о себе знать в возрасте старше шестидесяти. Дремал ли во мне ген меланомы, когда мне было двадцать или сорок лет? Или же это мутация, вызванная загрязнением окружающей среды канцерогенами?

Я рассказал доктору Абрамсону о временной потере центрального зрения правого глаза после ослепляющего света щелевой лампы Боба и о возникших тогда же нарушениях цветового зрения. Все это, успокоил он меня, хотя и усугублено облучением и хирургическим вмешательством, должно скоро пройти. Осмотрев мой глаз, доктор Абрамсон сказал, что видит некроз и кальцификацию опухоли – ожидаемый результат лечения. Его заключение: «мы на правильном пути», но, похоже, чтобы достигнуть желаемого результата, через месяц мне придется пройти курс лазерной терапии. С сегодняшнего дня никаких ограничений – и я могу плавать. Ура!

19 часов. И все же это была довольно плодотворная неделя. Кейт перепечатала в расширенном виде две главы моей книги о музыке, и теперь я могу заняться их правкой. На этой неделе я осмотрел несколько больных с синестезиями. Каждый из них очаровал меня на свой манер. Возможно, несмотря на трудности с чтением и на мою одержимость бесконечной проверкой своего поля зрения, цветового зрения и т.д., мне все-таки удастся закончить книгу о музыкофилии.

В течение нескольких следующих недель я продолжал испытывать флуктуации зрения в правом глазу – от практически полной слепоты до почти нормального зрительного восприятия. Периодически я продолжал видеть предметы искаженными, словно через линзу Максвелла. Кроме того, меня беспокоила чрезмерная светочувствительность глаз. Мне приходится носить большие солнцезащитные очки и избегать пребывания на ярком солнце, а также избегать смотреть на источники света. В противном случае я рискую ослепнуть на несколько часов. Большую часть времени я ношу на правом глазу плотную повязку, чтобы нормальное изображение на сетчатке левого глаза не конкурировало с искаженным изображением на сетчатке правого. В марте доктор Абрамсон назначил мне лазерную терапию, и через две недели отек стал постепенно спадать. На этом фоне стабилизировалось зрение правого глаза, искажения постепенно исчезли, как и светобоязнь.

Нарушения цветовосприятия, однако, остались, хотя (в отличие от искажений и деформаций) я не ощущал их, глядя обоими глазами. Если я закрывал левый глаз, то мгновенно оказывался в ином, незнакомом, ахроматическом мире. Поле желтых одуванчиков превращалось в поле белых одуванчиков, а более темные цветы становились черными. Ярко-зеленая селагинелла приобретала цвет индиго, когда я рассматривал его через лупу правым глазом. Мой правый глаз всегда был доминирующим, поэтому я непроизвольно подношу лупу к своему правому глазу и им же заглядываю в окуляр монокулярного микроскопа, несмотря на то что теперь гораздо лучше вижу левым глазом.

Наблюдаю я и любопытное взаимодействие цветов, их диффузию. Если я, например, смотрю правым глазом на розовато-лиловый цветок, окруженный зелеными листьями, то зеленый цвет заполняет все поле зрения и цветок кажется мне зеленым. Если я смотрю на луг с колокольчиками, то они начинают казаться мне зелеными, сливаясь с окружающей их травой. Это напоминает цирковой фокус: вы видите предмет – а теперь вы его не видите. Мне странно видеть каждым из глаз столь различные миры.

Когда в мае я был на приеме у доктора Абрамсона, он сказал, что отек полностью прошел, что опухоль резко уменьшилась в размерах, и если мне повезет, то я смогу наслаждаться превосходным зрением еще долгие годы.

Следующие два месяца все было хорошо, и я все реже и реже делал записи в толстых черных тетрадях, озаглавленных «Журнал меланомы». Собственно, я не делал там записей в течение почти целого года. Пока в июле 2006 года у меня снова не начались проблемы со зрением: в результате возобновления роста в одном из участков опухоли у меня вновь появились искажения, снизилась острота зрения и вернулась повышенная чувствительность к свету.

Доктор Абрамсон для обозначения этих нарушений пользуется более мягким выражением – «резистентность» – и считает, что необходимо провести еще один сеанс лазерной терапии. Однако пройденный мной в декабре курс лечения не помог. До меня стало доходить, что, видимо, предстоит пожертвовать узкой полоской сетчатки между опухолью и желтым пятном, которую так хотел пощадить доктор Абрамсон.

К апрелю 2007 года искажения изображения в правом глазу стали чересчур большими. Я стал плохо видеть, даже когда смотрел обоими глазами. Люди превратились в продолговатые и причудливые – в стиле Эль Греко – силуэты, склоненные в левую сторону. Так я представлял себе селенитов, когда читал книгу Герберта Уэллса «Первые люди на Луне». Смазанность и нечеткость изображений, которые раньше можно было объяснить плохим восприятием цвета, теперь распространились и на прочие аспекты зрения. Лица, в частности, казались мне прозрачными, одутловатыми и бесформенными от каких-то протоплазматических выпячиваний, как на картинах Френсиса Бэкона.

Все чаще и чаще я непроизвольно закрываю правый глаз. Острота зрения его резко упала, почти до 0,3. Я не могу разобрать теперь даже самые крупные буквы. Прежде я считал, что потеря центрального зрения – это катастрофа, но теперь зрение стало настолько плохим, что мне кажется, будет лучше, если центральное зрение правого глаза исчезнет вовсе. Решив, что мне уже нечего терять, мы запланировали третий сеанс лазерного облучения с захватом всей опухоли. Вероятно, теперь я окончательно избавлюсь и от нее, и от остатков центрального зрения.

Июнь 2007 года

Лазерная фотокоагуляция, проведенная спустя несколько недель, продолжалась около часа и состояла из последовательности множества точечных коагуляций участков опухоли. Я покинул больницу с массивной повязкой на глазу. Повязка должна прикрывать глаз до тех пор, пока не отойдет анестезия. Около девяти часов вечера я снял повязку, еще не зная, что я после этого увижу.

Я увидел в центре поля зрения огромную черную пустоту, контур ее напоминал амебу с ложноножками. Чернота расширялась, пульсировала – но края ее при этом сохраняли резкую отчетливость. Я поместил перед глазом палец, сунув его в темноту, и она поглотила его без следа, словно черная дыра. Посмотрев на свое отражение в зеркале ванной, я не увидел ни головы, ни правого глаза – только плечи и кончик бороды. Когда я это пишу, то не вижу кончика ручки.

Выйдя на следующее утро из дома, я видел только нижние половины шедших по улице людей. Это напомнило мне эпизод из «Улисса» Джойса, где он описывает синьора Артифони, как «пару толстых брюк», гуляющую по Дублину. Улицы полны юбок и брюк, движущихся голеней и бедер при полном отсутствии верхних половин тела. (Через несколько дней моя скотома увеличилась, и я стал видеть только ботинки и сапоги.)

Все это происходит, конечно, тогда, когда я закрываю левый глаз. Если я смотрю обоими глазами, то зрение мое становится удивительно «нормальным» – во всяком случае, оно лучше, чем несколько месяцев назад. Теперь правый глаз не мешает видеть левому. Правый глаз полностью ослеп – точнее, лишился центрального зрения. Как ни странно, я испытываю страшное облегчение. Думаю, ЛФК надо было сделать давным-давно.

Теперь, когда я стал монокулярным человеком, сильно пострадало мое стереоскопическое зрение. Оно полностью отсутствует в половине, если не в двух третях общего поля зрения. Отчасти оно сохранилось внизу, где у меня сохранились остатки периферического зрения. Так что нижние половины людей я вижу стереоскопически, в то время как верхние половины представляются мне плоскими и двухмерными. Если же я начинаю фиксировать взгляд на нижних половинах, то и они автоматически становятся плоскими.

В тот первый вечер, когда я снял повязку, то увидел правым глазом черную кляксу, амебу. На следующий день это темное пятно стало больше и приобрело форму Австралии, дополненной небольшим выпячиванием в юго-восточном углу. Мне кажется, что это Тасмания. В первую ночь я был поражен тем фактом, что когда я лежал на спине, вперившись в потолок, пятно полностью исчезало. Оно так маскировалось, что я уже не был уверен в его существовании. Мне пришлось это проверить, и оно все-таки осталось на месте. Просто черная дыра стала белой, мимикрировав под белый потолок. Но это была по-прежнему дыра, и когда я двигал палец от периферии к центру поля зрения, мой палец исчезал, как только пересекал невидимую теперь границу скотомы.

Я знал, что нормальное слепое пятно, которое есть у всех людей, – пятно в том месте, где зрительный нерв входит в глазное яблоко, – автоматически дорисовывает изображение, поэтому мы не чувствуем его присутствия. Но нормальное слепое пятно маленькое, а моя скотома была огромной, занимая почти половину поля зрения правого глаза. И если я в течение секунды или двух смотрел на белую поверхность, то скотома затягивалась цветом фона, из черной становясь белой. На следующий день я повторил этот опыт с синим небом и получил тот же результат. Скотома заполнялась синевой неба, и на этот раз мне не пришлось еще пользоваться пальцем, чтобы определить ее границы, так как в ней бесследно исчезали пролетавшие по небу птицы.

Это заполнение, как я заметил, было строго локальным и было возможно только при неподвижном взгляде. Стоило хоть на градус перевести взгляд, как заполнение исчезало и в поле зрения вновь появлялась черная амеба. Эффект этот действовал безотказно, и если я несколько минут смотрел на красную поверхность, а потом переводил взгляд на белую стену, то в течение следующих десяти секунд я видел красную амебу (или, если угодно, Австралию) на белом фоне, прежде чем ее заливала белизна.

Надо сказать, слепое пятно не только перенимает цвет, но и дополняет рисунком, и я получал огромное удовольствие, экспериментируя со своей скотомой и продолжая исследовать ее возможности и способности. Скотома охотно заполнялась простым повторяющимся рисунком, – я начал с ковра в моем кабинете, – правда, такое заполнение требовало больше времени, чем заполнение цветом. Для такого заполнения требовалось от десяти до пятнадцати секунд. Скотома заполняется повторяющимся узором с периферии так, как замерзает полынья в пруду… очень важны размер элементов и частота повторений. Моя зрительная кора легко справляется с заполнением скотомы мелкомасштабными рисунками, но с крупномасштабными изображениями она не справляется. Так, если я встану перед кирпичной стеной на расстоянии двух футов и начну на нее смотреть, то скотома быстро заполняется красным цветом, но без рисунка кирпичной кладки. Если же отойду на двадцать футов, то скотома быстро заполнится вполне приличной кирпичной кладкой.

Насколько эта кладка была идентична реальной, я не могу судить, но скотома была заполнена вполне достоверной имитацией недостающих кирпичей. Я мог быть уверенным в достаточно точном воспроизведении, только глядя на вполне предсказуемый рисунок – например, на шахматную доску или на обои. Однажды, глядя на небо, покрытое большими перистыми облаками, я заметил, что ложное небо, порожденное скотомой, тоже покрыто такими облачками. Я понял, что моя зрительная кора изо всех сил старается соблюсти соотношение между синевой и белизной на небе, хотя и не может верно воспроизвести форму реальных облаков. Я стал думать о своей зрительной коре не как о ригидном копировальном механизме, но как об усредняющем устройстве, способном выбирать из того, что ему представляет сетчатка, и строить статистически корректные (хотя и не всегда фотографически точные) изображения. Не то же самое ли делают осьминоги и каракатицы, когда маскируются, приобретая цвет, рисунок и даже текстуру морского дна, растений и кораллов, окружающих их, чтобы ввести в заблуждение хищника или добычу?

Я обнаружил также, что в какой-то мере могут заполняться и дефекты восприятия движущихся объектов. Если я смотрел на медленно текущий, покрытый водной рябью Гудзон, то эти волны повторялись и на поверхности моей скотомы.

Но оставались непереходимые границы. Я не мог воссоздать на скотоме лицо, фигуру человека, какой-либо предмет сложной формы. Я не мог заполнить собственной головой скотому, закрывающую от меня зеркало в ванной, отражением собственной физиономии. Но и здесь я сделал одно открытие, которое произвело на меня впечатление чуда. Однажды, лениво играя со своей скотомой, я посмотрел правым глазом на собственную ступню и «ампутировал» ее чуть выше лодыжки. Однако, когда я начал шевелить пальцами этой ноги, культя начала расти. При этом она вытянулась в виде прозрачного розоватого обрубка, окруженного призрачным ореолом. Я продолжал шевелить пальцами, и культя стала принимать более отчетливые и определенные очертания, пока наконец, через минуту с лишним, я не увидел фантомное изображение ступни, снабженной недостающими пальцами. Эти фантомы двигались в такт тем движениям, которые я совершал. Ступня не выглядела абсолютно реальной, она была лишена детализации и не выглядела достаточно условно, но зрелище само по себе было замечательным. То же самое происходило и с кистью руки, если я с помощью скотомы «ампутировал» ее на уровне запястья. Потом я попытался делать то же самое с конечностями других людей, но с ними этот фокус не проходил. Я понял, что для этих фантомных восприятий требовались мои собственные руки и ноги, а главное – мои собственные движения ими.

После июньской лазерной фотокоагуляции я заметил, что могу визуализировать мои руки и другие части тела в движении и с закрытыми глазами лучше, чем это удавалось мне когда-либо прежде, – настолько живыми и яркими были изображения. Способность «видеть» руки, когда я шевелил ими, была свидетельством повышенной чувствительности и установления связи между зрительной и двигательной областями мозга. Я никогда прежде на собственном опыте не сталкивался с такой интенсивной связью и взаимодействием между ними.

Еще одна странная вещь поразила меня через пару дней после упомянутой лазерной терапии. Однажды, после того как я в течение нескольких минут смотрел на книжные полки в моей спальне, я закрыл глаза и в течение десяти – пятнадцати секунд видел во всех мельчайших подробностях сотни расставленных по полкам книг. Это было не заполнение, а нечто принципиально иное – остаточное изображение, такое же, с каким я столкнулся в больнице полтора года назад, когда ясно продолжал видеть раковину умывальника сквозь плотную повязку на глазу.

Возможно, потеря центрального зрения правым глазом была чем-то сродни послеоперационной повязке. Сходство заключается в том, что и повязка, и скотома лишают мозг поступающей извне зрительной информации. У меня возникло такое ощущение, что моя зрительная кора находится теперь в активированном или сенсибилизированном состоянии, освободившись от диктата чисто зрительных ощущений.

Примерно то же произошло несколько дней спустя, когда я подошел к перекрестку, забитому велосипедами, машинами и пешеходами, сновавшими во всех направлениях. Когда я закрыл глаза, то смог в течение минуты наблюдать эту сцену во всех подробностях и красках так же ясно, как я видел ее наяву, с открытыми глазами.

Я нашел этот феномен очень странным, потому что в нормальном состоянии я обладаю весьма скромными способностями к мысленной визуализации. Мне трудно вызвать в памяти лицо старого друга, например, обстановку моей гостиной и вообще отчетливое изображение какого бы то ни было предмета. Остаточные изображения, которые я видел, изобиловали мельчайшими подробностями и были куда более реалистичными, чем произвольные мысленные изображения. Закрыв глаза, я различал цвет автомобилей и даже видел их номерные знаки, хотя при открытых глазах не обратил бы на это особого внимания. Непроизвольные и вполне случайные, эти изображения были чем-то сродни фотографиям или эйдетическим[61] картинам. Хотя в отличие от эйдетических картин мои изображения имели очень малую продолжительность – от десяти до пятнадцати секунд, – а затем постепенно тускнели и исчезали.

Однажды, гуляя с другом, я увидел двух мужчин, идущих нам навстречу. Оба были в белых рубашках, ослепительно сиявших в лучах послеполуденного солнца. Я остановился, закрыл глаза и обнаружил, что могу по-прежнему следить за этими мужчинами, которые – я отчетливо это видел – продолжали идти нам навстречу. Открыв глаза, я был поражен тем, что не увидел мужчин в белых рубашках. Конечно же, пока я стоял с закрытыми глазами, они просто прошли мимо, но я был настолько поглощен тем, что «видел» с закрытыми глазами, – остановленным отрезком прошлого, – что испытал шок от мнимого выпадения из времени. Я говорю «остановленным», но то, что я видел своим мысленным взором, тоже двигалось. Мужчины шли, делали шаги и все время оставались в центре моего поля зрения, не сдвигаясь с места, словно на тредмилле. Я поймал этот кусочек движения и стал непрерывно воспроизводить его, как при прокручивании кольца кинопленки. Пленка снова и снова прокручивалась перед моим мысленным взором, несмотря на то что реальные объекты уже исчезли. Это был парадокс – моментальный снимок движения без реального перемещения в пространстве.

Мне очень нравились эти остаточные изображения – и Таймс-сквер, с его яркими цветными огнями, движением и бегущей рекламой, стал для меня излюбленным местом, где я проводил свои доморощенные эксперименты. Самым мощным стимулом для этого оказался мощный поток динамичных зрительных впечатлений. Этим эффектом я мог в полной мере наслаждаться, когда ехал пассажиром в быстро мчавшейся машине.

Мне казалось, что есть какая-то аналогия и даже связь между феноменом заполнения скотомы и феноменом остаточного изображения. Оба они дают о себе знать после потери центрального зрения, и речь должна идти именно об актуализации. Действие их обоих я ощутил в полной мере летом 2007 года, затем оно ослабело, хотя в «разбавленном» виде присутствует до сих пор. «Заполнение» представляется не вполне адекватным термином для процесса, который не всегда ограничивается слепым участком, но может неконтролируемо распространяться по всему полю зрения. (Предвестниками такой экспансии явились для меня недели полуслепоты перед сеансами лазерной терапии, когда безглазые лица окружающих расплывались, расширялись и украшались протуберанцами, как у художника Френсиса Бэкона.)

Однажды я поэкспериментировал с этой зрительной экспансией, глядя правым глазом на старое дерево с густой кроной ярко-зеленых листьев. Вскоре произошло заполнение скотомы, и она сама окрасилась в зеленый цвет, а по текстуре стала напоминать листву. После этого последовало «переполнение» – расширение листвы, особенно влево, в результате чего образовалась огромная, перекошенная вбок масса листвы. В полной нелепости привидевшегося я убедился только после того, как открыл левый глаз и увидел подлинную форму древесной кроны. Вернувшись домой, я перечитал старую статью Макдональда Кричли о типах «зрительной персеверации», которые он называл «палиопсией» и «иллюзорным распространением изображения»[62]. Кричли считал эти феномены аналогичными: первый касается персеверации во времени, второй – персеверации в пространстве[63].

Применительно к этим феноменам необходимо, конечно, воспользоваться определением «патологический» – ибо невозможно жить в нормальном визуальном мире, если каждое воспринятое изображение расплывается и размазывается во времени и пространстве. Необходимы механизмы ограничения и торможения, отчетливые границы, позволяющие сохранить дискретность в восприятии зрительных изображений.

У пациентов Кричли были опухоли и другие органические поражения головного мозга, а у меня всего лишь повреждение сетчатки. Тем не менее было очевидно, что у меня наличествует и мозговая симптоматика – могу предположить, что повреждение сетчатки стало причиной аномального возбуждения зрительной коры. Много лет назад я получил травму нервов и мышц ноги (случай описан мной в книге «Опорная нога») – и эта травма вызвала странные мозговые симптомы, характерные для расстройств в теменной доле. Я обратился за разъяснением к русскому нейропсихологу А.Р. Лурия, и он написал мне о «центральном резонансе периферического расстройства». Теперь я испытывал такой резонанс в сфере зрения.

В июне 2007 года у меня внезапно начались галлюцинации – призраки появлялись ниоткуда и не имели никакого отношения к внешнему миру. В какой-то степени эти галлюцинации продолжают преследовать меня и теперь. Неврологи в своих классификациях противопоставляют простые элементарные галлюцинации галлюцинациям сложным. Простые галлюцинации – это видения цвета, форм и повторяющихся рисунков. При сложных больной видит фигуры и лица людей, животных, ландшафты и т.д. У меня по большей части были простые галлюцинации.

Практически с самого начала в поле зрения стали появляться искорки, полосы и пятна света, а также узор, напоминающий рисунок крокодиловой кожи. Мне часто казалось, что стена, на которую я смотрю, имеет определенную текстуру или узор, хотя в действительности это было не так. Зачастую мне приходилось щупать стену, чтобы проверить, реальна ее шероховатость или нет.

Мне часто видятся скопления маленьких кисточек, похожих на пучки травы, заполняющих все поле зрения, – даже если у меня открыты оба глаза. Иногда я вижу шахматную доску – как правило, черно-белую, но иногда слегка окрашенную. Кажущийся размер такой шахматной доски зависит от того, куда я ее проецирую. Если я смотрю на лист бумаги на расстоянии шести дюймов от глаз, то доска принимает размер почтовой марки; если я смотрю на потолок, то размер доски увеличивается до одного квадратного фута; если же я смотрю на белую стену расположенного напротив дома, то шахматная доска выглядит уже как витрина магазина. Эти доски бывают прямоугольными, криволинейными, а подчас и сюрреалистическими. Иногда доска может распасться и превратиться в дюжину более мелких досок, расположенных горизонтальными рядами и колонками. Часто я вижу сложные лоскутные узоры или мозаику, при этом их мотив является развитием мотива шахматной доски. Вид узоров меняется, переходя от одной формы к другой, как в калейдоскопе.

Иногда мне видится черепица или мозаичная поверхность, сложенная из многоугольных (чаще всего шестиугольных) фрагментов. Вся фигура напоминает строением пчелиные соты или колонию радиолярий. Иной раз я вижу спирали и концентрические окружности, иной раз узор имеет радиальный характер, напоминая филигранную кружевную салфетку. Иногда я вижу «карты» – планы огромных неведомых городов. Так бывают видны ночью большие города с борта низко летящего самолета. Я вижу кольцевые дороги и ярко освещенные радиальные улицы. Все это вместе напоминает громадную светящуюся паутину.

Многие из моих видений изобилуют микроскопическими деталями. Так, например, в «ночных городах» я различаю тысячи отдельных огоньков. Эти галлюцинаторные изображения имеют большую четкость и разрешение, чем у тех изображений, которые я воспринимаю в реальной жизни (словно галлюцинаторное зрение у меня имеет остроту 20/5, а не 20/20).

Самая частая галлюцинация, прекрасно видимая при обоих открытых глазах, особенно если в поле зрения нет никаких предметов, – это похожие на клинопись или, реже, на затейливую вязь узоры, состоящие из каких-то букв или цифр. Иногда я различаю 7, Y, Т, греческую дельту, но чаще символы выглядят как неразборчивые древние руны. Вид этих галлюцинаций заставляет меня вспоминать детские мультфильмы, названия которых пишутся разноцветными буквами, расположенными в самом немыслимом порядке. Символы чаще всего нечеткие, иногда с двойным контуром, словно они вырезаны на камне. Эти ложные буквы и ложные цифры мерцают, меняют форму, исчезают и вновь появляются в течение доли секунды по всему полю зрения. Иногда, если я в это время смотрю на стену, эти галлюцинаторные символы выстраиваются в ряд, образуя нечто вроде фриза.

Большую часть времени мне удается не обращать на них внимания, как я не обращаю внимания на шум в ушах, который беспокоит меня уже несколько лет. Но вечерами, когда дневные виды и звуки понемногу исчезают, я начинаю вдруг отчетливо видеть эти галлюцинации. Я начинаю сознавать, что перед моим взором непрестанно мелькают какие-то узоры и образы, когда моим глазам недостает визуальных впечатлений, – например, когда я смотрю на потолок, на белую раковину или на небо. Но эти маленькие галлюцинации мне даже интересны, как свидетельство холостой работы зрительной системы, ее постоянной, ни на миг не прекращающейся деятельности.

Четверг, 20 декабря 2007 года

Я совершенно успокоился относительно опухоли – она продолжала уменьшаться в размерах, и доктор Абрамсон сказал мне, что глазные меланомы практически никогда не метастазируют. Но в понедельник 17 декабря (ровно через два года после того, как проявилась моя меланома), занимаясь в спортивном зале, я вдруг обнаружил чуть ниже левого плеча черное пятно размером с монетку в 10 центов и страшно испугался. Пятно было иссиня-черным, имело ровные четкие контуры и слегка возвышалось над поверхностью кожи. Оно не было похоже на обычный синяк. Не был ли это кожный метастаз моей глазной меланомы?

Я показал пятно Питеру и Марку, которые пришли ко мне в гости вечером. Оба насторожились и встревожились. «Что-то это пятно слишком темное, – сказал Марк. – Думаю, тебе надо провериться в ближайшие двадцать четыре часа». На меланому пятно не было похоже, как и не похоже ни на что другое из того, с чем он сталкивался до сих пор. Приближалось Рождество, как и в 2005 году, а это означало, что врачу мне надо показаться уже завтра, чтобы не затягивать дело до нового года. Я ужасно боюсь зациклиться на этом пятне и впасть в панику, если диагноз не будет поставлен немедленно. Я сильно волнуюсь… Наверное, придется принимать транквилизаторы.

Пятница, 21 декабря 2007 года

Дерматолог Биккерс, добрый, умный и знающий врач, понимая мое тревожное состояние, назначил мне прием вне очереди на сегодня. Он осмотрел мое плечо, руку и все тело, но не нашел никакой патологии. Чернота, по его мнению, обусловлена мелким кровоизлиянием в одно из пигментных пятен, которые образуются на коже с возрастом. Наверное, я обо что-то ударился. Кровоподтек рассосется через несколько дней. Я испытал громадное облегчение – я бы сошел с ума, если бы пришлось ждать до января.

До своего заболевания меланомой на протяжении десяти лет я был активным членом Нью-Йоркского стереоскопического общества. С детства я обожал играть со стереоскопами и стереоскопическими иллюзиями. Видеть мир во всей его глубине и объемности было для меня так же естественно, как различать цвета. Стереоскопия давала мне ощущение незыблемости объектов и реальности пространства – той чудесной прозрачной среды, в которой они расположены. Я всегда остро чувствовал, как мой визуальный мир съеживался, когда я закрывал один глаз, и мгновенно расправлялся, как только я его открывал. Как и многие мои сотоварищи по обществу, я жил в более глубоком и визуально подробном мире, чем большинство людей.

Мое знакомство со стереоскопической Сью и ее лирически окрашенный восторг по поводу обретения стереоскопического зрения после пожизненного пребывания в плоском монокулярном мире заставили меня еще больше ценить дар стереоскопии. Я много занимался феноменом стереоскопического зрения в 2004—2005 годах и постоянно думал о нем, переписываясь со Сью.

Потом, в июне 2007 года, когда меланома вползла в мое желтое пятно и ее пришлось уничтожать лазером, я потерял центральное зрение правого глаза, а вместе с ним и способность к стереоскопическому зрению. Внезапное уплощение и оскудение мира, которое я переживал, закрывая один глаз, стало теперь моим неизменным спутником. Надо сказать, что некоторые люди изначально обладают ослабленным стереоскопическим зрением, редко пользуются бинокулярным зрением, а поэтому иногда просто не замечают потери стереоскопического восприятия. Моя ситуация была другая. Стереоскопия играла важную роль в моей жизни, и ее утрата оказала глубокое воздействие на многие аспекты жизни, начиная с практических трудностей в обыденной жизни и заканчивая крушением прежней концепции «пространства». Изменения оказались такими глубокими, что мне потребовалось время, чтобы осознать их последствия.

Стереоскопия очень важна прежде всего при рассматривании близко расположенных предметов, и именно с этим были связаны мои первые проблемы – иногда комические, иногда опасные. Например, если я на званом вечере протягивал руку за бутербродом, то мог промахнуться мимо цели дюймов на шесть или больше. Один раз я облил вином друга, так как промахнулся мимо бокала почти на целый фут.

Хуже было то, что я перестал различать ступени и бордюры и постоянно оступался и спотыкался. Если не было теней или других вспомогательных признаков, то я видел ступени как параллельные линии, нанесенные на горизонтальную плоскость, и не понимал, поднимается эта лестница вверх или опускается вниз. Особенным коварством отличаются лестницы, о которых ты не подозреваешь – например, ступеньки в подъездах или лестницы, ведущие из комнаты в комнату в незнакомых домах (часто у таких лестниц нет перил, что еще больше сбивает меня с толку). Спуск по лестничному пролету превратился для меня в опасное приключение, и мне приходится, спускаясь, нащупывать ногой каждую следующую ступеньку. Если все остальные чувства, а также здравый смысл, подсказывают мне, что передо мной ступенька, но глаза говорят, что ее нет, я теряюсь и останавливаюсь. После некоторой паузы я все же решаюсь довериться тактильному ощущению стопы, но визуальная привычка делает этот выбор нелегким.

Все эти переживания (как и многие другие, испытанные мной за последние два года) заставили меня вспомнить опубликованную в 1884 году книгу Эдвина Эбботта «Страна плоскатиков», в которой описаны обитатели двухмерного мира, которые и сами были двухмерными геометрическими фигурами. Иногда эти существа сталкивались со странными спонтанными изменениями внешнего вида предметов, и изменения эти можно было объяснить, – как утверждали их ученые, – только постулировав существование трехмерных предметов, движущихся в трехмерном пространстве и выглядящих как проекции при пересечении плоскости страны. Так плоскатики пришли к заключению о существовании трехмерного пространства, видеть которое они были не в состоянии. Может, это слишком натянутая аналогия, но она всегда приходит мне в голову, когда я пытаюсь оценить глубину пространства, невзирая на то что моим глазам оно представляется абсолютно плоским.

Парадоксально, но я утратил чувство страха высоты. Обычно я пугался и испытывал тревогу, когда смотрел из окна высокого дома на улицы внизу. Когда я жил вблизи каньона Топанга, то никогда не подходил к краю дороги, вившейся вдоль каньона. От одной мысли о возможном падении меня начинала пробирать дрожь. Но теперь, когда я лишился восприятия глубины, я могу с полным безразличием смотреть вниз с любой высоты.

Иногда у меня бывают ложно-стереоскопические восприятия. Например, такой плоский предмет, как лежащая на полу газета, может показаться мне висящим в воздухе. Открывая дверь, я иногда принимаю лежащий у порога коврик за стол и в недоумении останавливаюсь. Иногда, когда я вижу нарисованные на асфальте горизонтальные линии, мне кажется, что это ступени, коврик или еще какая-то рельефная штука. Является ли ее граница ступенькой или нет? Всякий раз я вынужден останавливаться и щупать препятствие ногой. Я редко испытывал такие затруднения, пока пользовался обоими глазами – ибо стереоскопия позволяет мгновенно разбираться в таких ситуациях, где монокулярные признаки могут оказаться двусмысленными и обманчивыми.

Переход улиц, подъем и спуск по ступенькам, просто прогулки – все, что раньше не требовало никакого специального внимания, требует теперь постоянной осторожности и осмотрительности. Люди такие, как Сью, прожившие большую часть жизни без стереоскопического зрения, могут легко адаптироваться к подобным трудностям, но человеку, который, как я, всегда полагался только на бинокулярное зрение, исключительно тяжело ориентироваться в мире без помощи двух глаз.

Каждое утро я просыпаюсь в мире, где все вещи беспорядочно навалены друг на друга. Я не вижу пространства, не вижу промежутков между вещами.

Раньше мне нравилось любоваться лампочками на рождественских елках – это были мерцающие островки света, подвешенные в воздухе. Теперь я вижу диск, заполненный огоньками, диск, такой же плоский, как карта звездного неба. Приходя в ботанический сад, я не могу больше любоваться – как раньше – на плотную листву деревьев и кустарников, состоящую из слоев, расположенных друг над другом. Теперь листва выглядит для меня как хаотический плоский конгломерат.

Я перестал воспринимать свое отражение в зеркале как расположенное на каком-то расстоянии за ним. Теперь мне кажется, что оно находится на поверхности зеркала. Заметив в зеркале пятна на своей одежде, я безуспешно пытаюсь их отчистить и только после этого начинаю понимать, что это пятна на поверхности самого зеркала. Приблизительно то же самое произошло как-то в феврале, когда мне показалось, что снег идет у меня на кухне, потому что то, что я видел за оконным стеклом, казалось расположенным ничуть не дальше, чем то, что я видел по эту сторону стекла[64].

Несмотря на то что по большей части я просто ненавижу произошедшее уплощение всего и вся и постоянно жалуюсь на утрату бинокулярного зрения, порой мне нравится мой двухмерный мир. В такие моменты я рассматриваю комнату, тихую улицу или накрытый стол, как натюрморт, как красивую визуальную композицию, как ее может увидеть художник или фотограф, вынужденно ограниченный плоскостью картины или фотографии. Более того, я нахожу теперь неизвестное мне ранее удовольствие в рассматривании картин или фотографий, поскольку могу лучше оценить искусство композиции. Они сделались для меня в каком-то смысле красивее, хотя больше не дают мне даже иллюзии глубины.

Однажды днем я пошел в близлежащий японский ресторан поесть суши. Сидя за стоявшим на тротуаре столиком, я обратил внимание на дерево гинкго, росшее на противоположной стороне улицы. В середине дня в это время года солнечные лучи отбрасывали четкую тень дерева на желтую стену в пяти футах от растения. Не обладая стереоскопическим зрением, я теперь видел дерево и тень расположенными в одной плоскости, как будто они оба были нарисованы на стене. Это было волнующее и прекрасное зрелище – трехмерное изображение превратилось в шедевр японской живописи.

Стереоскопическое зрение не очень важно для рассматривания отдаленных объектов, но отсутствие способности судить о расстоянии стало приводить меня к абсурдным сомнениям и заблуждениям. В рассказе Эдгара Аллана По «Сфинкс» рассказчик видит огромную членистоногую тварь, взбирающуюся на виднеющийся вдали холм. Только немного погодя он с изумлением обнаруживает, что видит крошечное насекомое почти у себя под носом. Я считал описанное в «Сфинксе» переживание преувеличением до тех пор, пока не утратил стереоскопического зрения. Теперь у меня самого регулярно возникают подобные иллюзии. Однажды я обнаружил пятнышко на стекле моих очков, попытался убрать его и только потом понял, что это пятнышко было опавшим листком, лежавшим на тротуаре.

У меня пострадало не только чувство глубины и расстояния, но и чувство перспективы, которое так важно для того, чтобы понять, что находишься в мире объемных объектов, упорядоченно расположенных в пространстве. Когда я посетил конюшню моего друга на Лонг-Айленде, то сначала не понял, что это конюшня. Я видел только вертикальные, горизонтальные и косые линии, похожие на геометрический чертеж, нанесенный на небо. Потом внезапно я увидел перспективу, и чертеж превратился в реальную конюшню, правда, плоскую, как на фотографии или рисунке.

Моя неспособность видеть глубину пространства и определять расстояния приводит к смешению или слиянию ближних и дальних предметов с образованием противоестественных гибридов или химер. Так, однажды я был сильно озадачен, увидев между своими пальцами паутину, и только потом сообразил, что вижу сквозь пальцы серый ковер на полу, лежащий на добрых три фута ниже. Мне казалось, что ковер расположен в одной плоскости с моей рукой. В другой раз я пришел в ужас, видя, что из глаза моего приятеля торчит ветка дерева. Правда, я быстро сообразил, что это ветка дерева, растущего на противоположной стороне улицы. Как-то я заметил, что человек, пересекавший Юнион-сквер, несет на плечах громадный помост. Должно быть, он сошел с ума, раз таскает на себе такие тяжести, подумал я, но немного погодя понял, что этот помост находится футах в тридцати от этого человека, – я опять все перепутал. В другой раз я увидел пожарный насос, торчащий из крыши моего автомобиля, и только потом разобрался, что насос принадлежал пожарной машине, стоявшей в дюжине футов за моим автомобилем. Но ни понимание природы таких фактов, ни поворот головы, приводящий к появлению параллакса смещения, не помогают гарантированно избавиться от иллюзий.

Гигантский понтон высотой в сотню футов над автомобильной пробкой оказывается боковым зеркалом едущего впереди грузовика. Странный зеленый зонтик над головой какой-то женщины оказывается кроной дерева, растущего в трехстах футах за ее спиной. Как-то, читая ночью в кровати, я страшно испугался, «увидев», что лопасть потолочного вентилятора вот-вот разобьет бра над моей кроватью. И хотя я точно знаю, что эти два предмета разделены расстоянием в четыре фута, это никак не спасает меня от очередной иллюзии.

Ничто теперь не выступает мне навстречу, и ничто не углубляется в противоположном направлении: у меня нет больше непосредственного ощущения, что что-то находится «перед», а что-то – «за». Ориентируюсь я теперь только с помощью умозаключений, окклюзии и перспективы. Пространство было некогда гостеприимным бездонным царством, в котором я знал свое место и в котором мог перемещаться в каком угодно направлении. Я мог войти в него, мог в нем жить, у меня были тесные пространственные взаимоотношения со всем, что оказывалось в поле моего зрения. И такого пространства для меня больше не существовало – ни зрительно, ни ментально.

За два года, что я лишен стереоскопического зрения, я научился неплохо обходиться без него. Я научился пожимать руки, наливать вино и справляться со ступеньками. Я снова езжу на велосипеде и вожу автомобиль, что стало возможным благодаря параллаксу смещения и тому, что восприятие проверяется и корректируется действием: я действую в трехмерном мире, несмотря на то что мне он представляется двухмерным. По большей части я научился разбираться со своими иллюзиями и химерами. Но это не избавляет меня от чувства, что мой визуальный мир лишился фундамента, что окружающие меня вещи никогда уже не будут выглядеть, как раньше, никогда не будут выглядеть правильно. Зрительная реальность, с которой я теперь имею дело, искажена – ведь я хорошо знаю, какой она была и какой она должна быть.

Стереоскопически я теперь воспринимаю мир только в сновидениях. Стереоскопические сны я видел всю жизнь. Обычно во сне я рассматриваю через стереоскоп пары фотографий – городские пейзажи или виды Большого каньона. Я просыпаюсь после этих чарующих сновидений и снова вижу мой нынешний мир – непоправимо, необратимо и умопомрачительно плоский.

Мое зрение сохранялось в относительно стабильном состоянии в течение двух лет. Я мог делать практически все, что хотел, ибо периферическое зрение правого глаза позволяло мне сохранить поле зрения в неурезанном виде, хотя оно и было лишено признаков глубины. Благодаря периферическому зрению у меня сохранился небольшой сегмент стереоскопического восприятия в нижней части поля зрения, и это внушало мне смутное ощущение глубины пространства, пусть даже стереоскопия отсутствовала на всех остальных участках поля зрения. Правда, этот феномен порой повергал меня в уныние, ибо участок стереоскопического восприятия располагался ниже точки фиксации взгляда и стоило мне сфокусировать на предмете здоровый левый глаз, как изображение тотчас становилось плоским[65].

Все изменилось 27 сентября 2009 года. Этот день начался обычно. Я поплавал с утра в бассейне, позавтракал и уже чистил зубы, когда мне вдруг показалось, что какая-то серая пелена закрывает правый глаз. Периферическое зрение, которое одно только у него оставалось, стало нечетким и смазанным. Сначала мне показалось, что у меня просто запотели очки – я снял их и протер, но пелена осталась. Сквозь нее я продолжал видеть предметы, но контуры их сделались очень нечеткими.

«Это какая-то обычная чепуха, – подумал я, хотя такого у меня никогда раньше не было. – Сама пройдет через несколько минут». Однако чепуха не прошла, пелена становилась все более непроницаемой. Мной овладели тревога и страх: что происходит? Я позвонил доктору Абрамсону. Его не оказалось на месте, но его коллега предложил мне немедленно приехать. Заглянув в глаз, доктор Марр подтвердил мои опасения: это было кровоизлияние, и, вероятно, в сетчатку. Кровь проникла в задние отделы стекловидного тела. Причина кровотечения была неясна – опухоль, облучение и лазерная терапия сделали сетчатку очень хрупкой, как и питающие ее кровеносные сосуды. В настоящий момент ничего нельзя было предпринять.

К вечеру я при взгляде одним правым глазом был уже не в состоянии сосчитать пальцы на руке. Я смутно видел свет из окна и различал движение каких-то силуэтов. Так бывает, когда на фоне очень яркого освещения проведешь рукой перед закрытыми глазами: видно движение смутной тени на фоне яркого светового поля. Кровь постепенно рассосется, сказали мне, но произойдет это не сразу, а в течение полугода. Пока же мой правый глаз будет практически полностью слепым.

Я не мог не вспомнить о том дне, когда все это началось в конце 2005 года. Прошло почти четыре года борьбы за глаз, сетчатку которого медленно пожирала опухоль, а затем выжигала радиоактивность. Не получил ли я сегодня завершающий нокаутирующий удар?

Чтобы отвлечься от своих проблем со зрением, я подошел к пианино и немного поиграл с закрытыми глазами. Потом, чтобы приглушить страх и избежать бесплодных размышлений, я принял две таблетки снотворного и лег в кровать.

Спал я хорошо. Проснувшись от включившегося радио, я некоторое время слушал его, лежа в дремотном состоянии, где-то между сном и бодрствованием. Только подняв веки и не увидев правым глазом ничего, кроме заливавшего комнату смутного света, я вдруг вспомнил, что со мной произошло.

В понедельник утром пришла Кейт и предложила пойти погулять. Как только мы вышли на Гринвич-авеню, заполненную людьми, пьющими на ходу кофе, болтающими по телефону, выгуливающими собак или ведущими в школу детей, я сразу понял, что столкнулся с новой проблемой. Я насторожился и даже, пожалуй, испугался, так как люди и предметы внезапно возникали справа, нависая надо мной без всякого предупреждения. Если бы справа не шла Кейт, прикрывшая мой слепой правый фланг, то я бы сталкивался с людьми, натыкался на собак и крушил детские коляски, не подозревая, что они находятся передо мной.

Мы недооцениваем наше периферическое зрение, потому что по большей части просто не учитываем, что оно у нас есть. Глядя на мир, мы целенаправленно фиксируем взгляд на предметах с помощью желтого пятна – то есть центрального зрения. Но именно периферическое зрение, окружая центральное, дает нам контекст, дает почувствовать, где и как расположено то, на что мы смотрим. В особенности же периферическое зрение восприимчиво к движению – именно оно предупреждает нас о приближающихся сбоку предметах, после чего мы поворачиваем голову и рассматриваем эти предметы с помощью центрального зрения.

У меня было отнято около сорока градусов периферического зрения справа – от поля зрения был отхвачен, как от пирога, изрядный кусок. Грубо говоря, я перестал видеть что бы то ни было справа от собственного носа[66]. Ранее я потерял центральное зрение правого глаза, но периферическое зрение сохранилось в объеме достаточном для того, чтобы предупреждать о приближающихся справа объектах, подсказывать мне, что справа что-то происходит. И вот я потерял даже эту способность. Теперь я не имею ни малейшего понятия о том, что происходит справа от меня, и любой предмет, появляющийся в поле зрения с этой стороны, является для меня полной неожиданностью. Я не могу справиться с чувством удивления и даже потрясения, когда справа вдруг возникает какой-то человек или предмет. Громадный сектор пространства просто перестал для меня существовать. Исчезло даже представление о том, что там что-то может быть.

Неврологи говорят об «односторонней неосведомленности» или «одностороннем отсутствии внимания», но эти технические термины не способны передать всю странность подобных состояний. Много лет назад мне пришлось наблюдать пациентку с таким односторонним дефицитом зрения слева – у нее отсутствовала левая сторона поля зрения из-за инсульта в левой теменной доле[67]. Но это нисколько не подготовило меня к тому, что я и сам могу оказаться точно в такой же ситуации (пусть даже причина была не в мозгу, а в глазе). Я осознал это еще лучше, когда мы с Кейт, закончив прогулку, направились в мой кабинет. Я шел впереди и первым вошел в лифт – и тут Кейт исчезла. Я подумал, что она осталась в вестибюле и разговаривает с привратником или смотрит почту, и решил ее подождать. Когда же услышал справа ее голос: «Чего мы ждем?» – то был ошеломлен. Я не просто не видел Кейт справа от себя, я не мог даже представить себе, что она там, потому что это «там» для меня больше не существовало. «С глаз долой – из сердца вон». Эта поговорка весьма точно описывает такую ситуацию.

9 ноября 2009 года

После кровоизлияния прошло шесть недель. Я надеялся, что со временем приспособлюсь к слепоте на один глаз и к потере половины пространства, но этого не произошло. Каждый раз, когда кто-то или что-то неожиданно появляется у меня справа, я удивляюсь так же, как в первый раз. Я продолжаю жить в мире, полном неожиданностей, в разорванном мире неожиданных появлений и исчезновений[68].

Я справляюсь с этой ситуацией, беспрестанно поворачивая голову вправо, чтобы следить за тем, что происходит в выпавшем секторе поля моего зрения. (На самом деле я вынужден поворачиваться всем корпусом, чтобы компенсировать те шестьдесят градусов поля зрения, которых мне недостает.) Правда, это действие не только утомительно, оно вообще представляется мне абсурдным, потому что, как говорят мои ощущения, я сохранил полное поле зрения, словно у меня ничего не выпало и мне просто нечего искать справа. Кроме того, мое поведение может показаться странным другим людям, которые видят, как я периодически сгибаюсь едва ли не пополам, чтобы пристально на них посмотреть.

Подобные переживания возможны в других случаях. Например, в результате тотальной спинномозговой анестезии человек перестает чувствовать нижнюю половину туловища и теряет способность двигать ногами. Впрочем, данное описание не передает всей диковинности сопутствующих ощущений. Осведомленность о строении собственного тела теряет свою достоверность в результате действия анестетика. То, что находится ниже места укола, не воспринимается больше как часть собственного тела, так как эта часть теряет возможность посылать мозгу сигналы о своем существовании. Она как бы исчезает, унося с собой и занимаемое ею место, унося свой кусок пространства.

Человек может смотреть на свои «ушедшие» ноги и испытывать сюрреалистическое ощущение, что это не его ноги и вообще не ноги, а восковые модели из анатомического музея. С помощью методов функциональной визуализации было установлено, что анестезированные части тела действительно теряют свое представительство в чувствительной коре. Нечто похожее, очевидно, произошло и с полем зрения моего правого глаза, который больше не посылает сигналов мозгу и не имеет в нем полноценного представительства. Для мозга правая половина моего поля зрения просто перестала существовать.

6 декабря 2009 года

Прошло десять недель после кровоизлияния, а я все еще так и не смог как следует приспособиться к своему новому состоянию. Я снова и снова вынужден напоминать себе о необходимости следить за правой половиной окружающего пространства, чтобы ничего не упустить и ничего не забыть. И до сих пор не способен делать это машинально, автоматически. Смогу ли я когда-нибудь приспособиться? Теперь я вспоминаю, что один из моих корреспондентов, Стивен Фокс, писал мне:

«Намного хуже потери восприятия глубины пространства было для меня возникшее ограничение ширины поля зрения. Я постоянно набиваю синяки на правой руке, так как все время задеваю о дверные косяки, ибо мой мозг воспринимает уполовиненное поле зрения, словно я продолжаю обоими глазами видеть всю панораму пространства. Я часто смахиваю правой рукой предметы со стола. Это ограничение продолжает мешать мне и по прошествии двадцати двух лет односторонней слепоты – особенно на запруженных станциях метро, когда люди вдруг меняют направление движения и оказываются справа от меня. Это приводит к столкновениям и неловким ситуациям.

Гринвич-авеню (как, впрочем, и остальной внешний мир) остается для меня улицей, полной опасностей (реальных и воображаемых) не менее, чем во время моей первой прогулки после кровоизлияния десять недель назад. Люди проносятся мимо. Многие либо разговаривают по мобильному телефону, либо на ходу набирают сообщения. Они сами фактически слепы и глухи ко всему, что происходит вокруг них. Другие ведут на невидимых длинных поводках крошечных, как насекомые, собак, и я рискую наткнуться на эти поводки и попасться как в силки. Под ногами, ниже моего поля зрения, катаются дети на самокатах. Подстерегают меня и другие опасности: канализационные люки, решетки и пожарные гидранты. Внезапно открывающиеся двери, мотоциклисты, доставляющие пиццу, – вся эта уличная сцена словно создана для того, чтобы не оставить безработными травматологов. Я не отваживаюсь выходить на улицу один, и, к счастью, друзья меня не бросают. Они всегда ходят со мной, служа поводырями и охраняя с правой стороны. Сейчас я уже не мечтаю снова сесть за руль.

Идя по улице, я стараюсь держаться правой стороны тротуара, чтобы не сталкиваться с людьми, но это не всегда возможно, так как улица запружена народом и я не всегда волен решать, где мне идти. Я часто теряю вещи на моем письменном столе – то очки для чтения, то ручку, то незаконченное письмо, – если кладу их по правую руку от себя.

И тем не менее (как сказано в книге Фрэнка Брейди «Уникальное зрелище: зрение одним глазом») почти все из тех, кто потерял один глаз, приспосабливаются к этой потере. Это происходит легче, когда человек молод, если потеря зрения происходит постепенно или второй глаз хорошо видит. (Увы, я не соответствую ни одному из этих критериев.) Большинству людей со временем удается снова начать жить полноценной жизнью. Это возможно, подчеркивает Брейди, если они постоянно не теряют бдительности и заставляют себя сознавать потерю одной половины визуально воспринимаемого пространства.

Возможно, в будущем и я смогу полностью приспособиться к односторонней слепоте, но пока что до этого далеко. Со мной то и дело происходят всякие нелепости. Возвращаясь недавно с прогулки с моим другом Билли, я внезапно потерял его в лифте. Повернувшись вправо, я увидел какого-то человека и принял его за Билли. Потом я понял, что это какой-то незнакомец, причем он тоже выглядел встревоженно, так как увидел, что я пристально и недоуменно рассматриваю его в упор. Видимо, он решил, что я сумасшедший. Только повернувшись еще дальше вправо, я увидел Билли, который стоял слева от незнакомца.

Пять минут спустя, когда мы оказались в моей квартире и я повернулся, чтобы поставить чайник на плиту, Билли снова исчез. Безмерно удивившись, вскоре я обнаружил его там, где оставил. Он продолжал стоять, где стоял, но мой поворот отбросил его в слепую область – в мое визуальное и ментальное «никуда». Меня в который раз удивило, что это может происходить почти моментально, вопреки памяти и здравому смыслу. Каждый раз, когда это случается, исчезновение людей и предметов является для меня полной неожиданностью.

Время покажет, смогу ли я приспособиться к моему новому положению. Возможно, кровоизлияние рассосется и в правом глазу хотя бы частично восстановится периферическое зрение. Пока же в правой половине поля зрения и в соответствующем участке моего мозга налицо пустота, о существовании которой я не имею и не буду иметь осознанного чувственного представления. Я вижу, как люди и предметы продолжают «растворяться в воздухе» и «появляться ниоткуда». Эти выражения перестали быть для меня метафорами и приобрели буквальный смысл, точно описывая ощущение небытия и отсутствия в пространстве.

Глаз разума

В какой мере мы являемся авторами и творцами собственного опыта? Насколько наш чувственный опыт предопределен строением мозга и органов чувств, с которыми мы рождаемся на свет, и насколько мы сами формируем функции мозга при помощи чувственного опыта? Неожиданный свет на этот вопрос могут пролить последствия такой глубокой сенсорной утраты, как слепота. Ослепнуть, особенно в зрелом возрасте, – это значит столкнуться с ошеломляющим вызовом: надо найти новый способ жить, выработать новый способ упорядочения окружающего мира, так как старый способ оказался полностью разрушенным.

В 1990 году мне прислали потрясающую книгу под названием «Прикосновение к камню: опыт слепоты», написанную английским профессором богословия Джоном Халлом. Халл родился отчасти зрячим, но в возрасте тринадцати лет у него развилась катаракта, и четыре года спустя он полностью ослеп на левый глаз. Зрение правого глаза оставалось относительно сносным до тридцатипятилетнего возраста, но затем и оно стало резко ухудшаться, и Халлу пришлось пользоваться все более сильными очками и делать записи все более крупным почерком. В 1983 году в возрасте сорока семи лет Джон Халл окончательно ослеп.

«Прикосновение к камню» – это дневник, который он диктовал в течение трех последующих лет. Книга полна проницательных наблюдений, касающихся возвращения к жизни слепого человека, но для меня самым поразительным явилось описание того, как после наступления слепоты он пережил постепенное ослабление зрительного воображения и памяти, вплоть до полного их исчезновения (за исключением разве что сновидений). Это состояние Халл назвал «глубинной слепотой».

Под этим термином Халл понимал не только потерю зрительного воображения и визуальной памяти, но и потерю потребности что-то видеть, – для него утратили всякий смысл такие определения, как «здесь», «там» или «внешность». Исчезло ощущение того, что окружающие предметы имеют какой-то облик или видимые характеристики. Он не мог ни вспомнить, ни вообразить, как выглядит цифра 3, если не рисовал ее в воздухе пальцем. Иначе говоря, он мог сконструировать двигательный, но не визуальный образ цифры.

Сначала Халл был сильно этим удручен: он не способен был вызвать в памяти лица жены и детей, не мог представить себе любимые прежде виды ландшафтов или городских кварталов. Но по прошествии времени он научился принимать это с замечательным хладнокровием, решив, что это естественная реакция организма на потерю зрения. Более того, он вдруг почувствовал, что утрата способности к визуальному воображению создает предпосылки для более полного развития и усиления других чувств.

Через два года после того, как он ослеп, Халл утратил способность к визуальному воображению настолько, что сравнялся в этом с людьми, слепыми от рождения. С религиозной истовостью, пользуясь подчас языком и выражениями Иоанна Крестителя, Джон Халл полностью погрузился в состояние глубинной слепоты, примирился с ней и радостно ее принял. Он пишет о глубинной слепоте, как об «аутентичном и автономном мире, имеющем право на самостоятельное существование. Научиться видеть всем своим телом – это значит научиться наивысшей концентрации человеческих способностей».

«Видеть всем телом», по Халлу, означает переключить внимание и сделать упор на другие чувства, в результате чего эти чувства наполняются богатством и силой. Так, Халл пишет, например, что шум дождя, прежде никогда особо не привлекавший его внимания, может теперь очертить для него целый пейзаж, поскольку звук дождя на дорожках парка отличается от шума на лужайке или от шума капель, падающих на кусты или на забор, отделяющий сад от дороги.

«Дождь придает всему определенные контуры; он накидывает пестрое одеяло на невидимые прежде вещи. На месте разрозненного, фрагментированного мира дождь создает континуум акустического восприятия… Он преподносит целостную картину сразу, создает ощущение пространственной перспективы и показывает истинное соотношение разных частей мира друг к другу».

С такой возросшей интенсивностью слухового восприятия и предельным обострением чувствительности всех прочих рецепторов Халл испытал чувство невероятной близости к природе, ощутил непосредственное погружение в окружающий мир. Такого полного слияния с природой он не знал, пока был зрячим. Слепота стала для него «темным, парадоксальным даром». Он подчеркивает, что считает это не «компенсацией», но новым порядком, новой организацией человеческого бытия. Благодаря этому Халлу удалось избавиться от зрительной ностальгии, от ложного искушения выглядеть, как «нормальные» люди, и удалось найти для себя новый якорь, обрести новую свободу и новую идентичность. Его преподавательская работа в университете стала более живой и разнообразной, а сочинения приобрели большую глубину и силу. Он стал смелее в интеллектуальном и духовном плане, приобретя уверенность в собственных силах. Халл наконец почувствовал, что обрел под собой твердую почву[69].

Описания Халла представляются мне показательными примерами того, как человек, лишенный восприятия одной из модальностей, может полностью пересоздать себя, найти для себя новую точку опоры, сотворить из себя новую личность. Тем не менее я нахожу поразительным, что у Халла оказалась стерта зрительная память и пропала способность к зрительному воображению. Мне непонятно, как это может случиться у взрослого человека с богатейшим многолетним опытом зрительного восприятия. Хотя у меня нет повода сомневаться в подлинности рассказа Халла, который написан очень скрупулезно и откровенно.

Специалисты по когнитивной неврологии в течение последних нескольких десятилетий осознали, что мозг не так жестко запрограммирован, как считалось раньше. Хелин Невилл, среди других первопроходцев в этой области знания, показала, что у людей, оглохших до того, как они овладели языком, то есть у больных с глухотой, развившейся в первые два года жизни или даже врожденной, слуховая кора не атрофируется. Она остается активной и продолжает функционировать, но ее активность проявляется уже в иной сфере. Функции коры, по выражению Невилл, «переориентируются». Слуховая кора начинает принимать участие в обработке визуального языка – языка жестов. Такие же исследования больных с врожденной слепотой показали, что некоторые участки зрительной коры тоже «переориентируются» и используются для обработки слуховых и тактильных сигналов.

При такой переориентации части зрительной коры слух, осязание и другие чувства могут у слепых приобретать такую остроту, которая недоступна зрячим людям. Бернард Морин, математик, который сумел показать всем, как вывернуть сферу наизнанку, ослеп от глаукомы в возрасте шести лет. Он считал, что слепота обострила его способность к тактильному восприятию предметов и развила такое пространственное воображение, которое и не снилось зрячим коллегам. Такого же рода пространственная или тактильная одаренность была характерна для специалиста по конхиологии Геерата Вермея, который описал множество неизвестных видов моллюсков, основываясь на мельчайших различиях в форме их раковин. Вермей ослеп в возрасте трех лет[70].

Столкнувшись с подобными данными и сообщениями, неврологи к началу семидесятых вынуждены были признать, что головному мозгу присуща определенная гибкость и пластичность – во всяком случае, в первые два года жизни. Полагали, правда, что по прошествии этого критического периода мозг в значительной мере утрачивает свою пластичность.

Наш мозг проявляет удивительную способность к радикальным переменам, лишаясь какого-то из органов чувств. В 2008 году Лотфи Мерабет, Альваро Паскуаль-Леоне и их коллеги показали, что даже у зрячих взрослых всего через пять дней ношения повязки на глазах происходит заметный сдвиг в сторону невизуальных форм поведения и распознавания, причем соответствующие этому физиологические изменения затрагивают и кору головного мозга. (Авторы считают важным подчеркнуть, что надо отличать эти быстрые и обратимые изменения, в которых реализуются дремавшие интерсенсорные связи, от куда более устойчивых или необратимых изменений, возникающих, в частности, в результате ранней или врожденной слепоты, когда происходит полная реорганизация строения коры.)

Очевидно, зрительная кора Джона Халла даже в зрелом возрасте сумела адаптироваться к утрате визуальных сенсорных входов, переняв другие сенсорные функции – слух, осязание и обоняние, – потеряв при этом функцию зрительного воображения. Я допускаю, что опыт Халла типичен для приобретенной слепоты – что это реакция, рано или поздно проявляющаяся у всякого взрослого человека, потерявшего зрение. Кроме того, это изумительный пример корковой пластичности.

Однако, опубликовав в 1991 году эссе о книге Халла, я был поражен множеством писем, полученных мной от слепых людей, – писем, тон которых был недоуменным, а подчас и негодующим. Многие мои корреспонденты писали, что не могут отождествить свои переживания с переживаниями Халла, что сами они, даже спустя много лет после потери зрения, не утратили способности к зрительному воображению и визуальной памяти. Одна женщина, ослепшая в возрасте пятнадцати лет, написала:

«Несмотря на то что я совершенно слепа, я считаю, что у меня очень насыщенная визуальная жизнь. Я до сих пор отчетливо «вижу» перед собой разные предметы. Сейчас я печатаю текст и вижу свои руки на клавиатуре. В новой обстановке я чувствую себя некомфортно до тех пор, пока не нарисую себе мысленно ее картину. Для самостоятельного перемещения мне также необходим мысленный визуальный план данного места».

Ошибся ли я или проявил поспешность, приняв опыт Халла за типичный ответ мозга на слепоту? Нет ли моей вины, что я подчеркнул только один тип реакции и проигнорировал другие, радикально отличающиеся от нее?

Должен признаться, что эти вопросы пришли мне в голову лишь несколько лет спустя, когда я получил письмо от австралийского психолога по имени Золтан Тореи. Тореи писал мне не о слепоте, а о книге, которую он написал о проблеме взаимоотношений мозга, разума и сознания. В письме он упомянул, что в возрасте двадцати одного года сам потерял зрение в результате несчастного случая. Однако когда ему настоятельно посоветовали перейти от зрительного к слуховому восприятию мира, он наотрез отказался, решив максимально развить свои внутреннее зрение и визуальное воображение.

В этом, как писал Тореи, он достиг замечательных успехов. Он научился создавать и удерживать в голове зрительные образы и даже манипулировать ими по собственному желанию. Благодаря этому он смог создать виртуальный визуальный мир, более реальный и яркий, нежели действительный материальный мир, который был для него утрачен.

«Я своими руками заменил водосток на остроконечной крыше моего дома, – писал он, – основываясь только на точности моего представления о сконструированном мысленно пространстве». Далее Тореи более подробно описывает этот случай, упомянув, какой переполох он вызвал у соседей, которые увидели слепого человека, одного на крутом скате крыши, да еще ночью (хотя это последнее обстоятельство в данном случае не играло никакой роли).

Такое форсированное визуальное воображение помогает ему думать и мыслить так, как он не мог прежде. Теперь он может мысленно проникать внутрь машин, механизмов и других сложных систем, строить модели и находить новые решения.

Я ответил Тореи, посоветовав ему написать еще одну книгу, более личностную, о том, как повлияла слепота на его жизнь и как он отреагировал на потерю зрения самым, казалось бы, невероятным и парадоксальным образом. Несколько лет спустя он прислал мне рукопись книги «Выход из тьмы». В этой новой книге Тореи описал свои визуальные воспоминания о раннем детстве и юности, проведенных в Венгрии накануне Второй мировой войны. Он писал о синих автобусах Будапешта, о яично-желтых трамваях, о фуникулере в Буде и фонарях газового освещения. Он описал свою беззаботную и счастливую юность, совместные прогулки с отцом по лесистым горам над Дунаем, школьные игры и проказы. Мальчик рос в интеллектуальной артистической среде. Отец Тореи был директором крупной киностудии, и часто давал сыну читать сценарии. «Это, – писал Тореи, – развило во мне навыки зрительно представлять себе героев и развитие сюжета при помощи воображения. Все это впоследствии сильно пригодилось мне в жизни, стало источником, из которого я черпал силы и уверенность в себе».

Прежняя жизнь закончилась в годы войны. Золтана Тореи, который к тому времени был уже подростком, тянуло к решению главных вопросов: о тайне жизни, обустройстве вселенной, но прежде всего – о тайне нашего сознания, разума и мышления. В девятнадцать лет, чувствуя потребность углубленно заняться биологией, техникой, неврологией и психологией и понимая, что это невозможно в социалистической Венгрии, Тореи бежал в Австралию, где, не имея ни денег, ни связей, был вынужден зарабатывать на жизнь физическим трудом. В июне 1951 года, открывая сосуд с кислотой, он допустил роковую ошибку, и этот несчастный случай расколол его жизнь надвое.

«Последнее, что я увидел со сверхъестественной ясностью, была вспышка света в потоке кислоты, брызнувшем мне в лицо и перевернувшем всю мою жизнь. На расстоянии фута от моих глаз я увидел яркую искру, окруженную непроницаемо-черным ободом. Это видение – единственное, что до сих пор визуально связывает меня с моим прошлым».

Когда стало ясно, что повреждения роговицы необратимы и что остаток жизни Тореи будет слеп, ему посоветовали перестроить свои представления о мире, довериться слуху и осязанию и «забыть о зрении и зрительном воображении». Но это было как раз то, чего Тореи не мог и не хотел делать. В своем первом письме он подчеркивал важность для себя такого критического выбора: «Я сразу решил выяснить, как далеко может зайти сенсорно уязвленный головной мозг в перестройке жизни». В такой формулировке это выглядит несколько абстрактно, почти как эксперимент. Но в его книге ощущается неподдельное чувство, определившее выбор автора: страх слепоты – «пустой тьмы, – как называет ее Тореи, – серого тумана, который поглотил меня», – и страстное желание удержать свет и зрение хотя бы в памяти и воображении, сохранить яркий и живой визуальный мир. О том же говорит заглавие книги, с самого начала задавая тон сопротивления судьбе…

Вот Халл, который умышленно не прибегал к воображению, утратив его через два-три года, и был уже не в состоянии вспомнить, как выглядит цифра 3. И вот Тореи, который очень быстро научился перемножать четырехзначные числа, представляя себе это действие написанным на доске, причем промежуточные результаты «записывались» им разными цветами…

Тореи проявляет осторожный и «научный» подход к своему воображению, не жалея сил на проверку достоверности своих визуальных представлений любыми доступными ему средствами. «Я научился, – писал он, – испытующе относиться к своему воображению, сравнивая вероятности и опираясь на воображение только в тех случаях, когда другие признаки подтверждают, что я не ошибаюсь». Вскоре Тореи уже настолько доверял своему воображению, что вверял ему свою жизнь, как в том случае, когда он в одиночку самостоятельно ремонтировал крышу. Эта уверенность распространилась потом и на другие воображаемые им действия. Он мог, например, «явственно изнутри представить себе автомобильный дифференциал в процессе работы. Я видел, как зацепляются, фиксируются и вращаются шестерни дифференциала, распределяя на колеса крутящий момент. Я начал мысленно играть с этим механизмом в связи с другими механическими и техническими проблемами, представляя себе, например, как взаимодействуют между собой субатомные частицы или фрагменты живой клетки». Сила воображения была решающей, полагал Тореи, в выработке нового взгляда на работу мозга и разума, так как помогла визуализировать мозг, как «вечное, непрестанное и очень сложное взаимодействие простых и элементарных процессов».

Вскоре после получения рукописи «Выхода из тьмы» я получил книгу Сабрие Тенберкен «Мой путь ведет в Тибет», где слепота описывалась несколько иначе. В то время как Халл и Тореи – мыслители, погруженные в разные аспекты своего внутреннего мира, сознания и ума, Тенберкен – деятель. Она, подчас в одиночку, исходила весь Тибет, где в течение веков со слепыми людьми обходились как с существами второго сорта, отказывая им в образовании, работе и уважении. Слепые не играли сколь-нибудь заметной роли в обществе. Практически в одиночку Тенберкен за десять лет разработала брайлевский шрифт для тибетского языка и основала первую школу для слепых, что вскоре способствовало включению ее выпускников в жизнь тибетского общества.

Сама Тенберкен с самого рождения страдала дефектами зрения, но до двенадцатилетнего возраста была способна различать лица и ландшафты. Она жила в Германии и очень любила рисовать, отдавая предпочтение ярким краскам. Даже утратив способность воспринимать контуры и формы, она продолжала узнавать предметы по цветам[71].

Несмотря на то что она была слепа уже больше десяти лет, когда впервые приехала в Тибет, Тенберкен настолько умело пользовалась другими своими чувствами (помимо зрительной памяти, словесных описаний, высокой художественной и синестетической чувствительности) для описания ландшафтов, помещений, местности, что эти живые и подробные картины неизменно изумляли слушателей. Эти образы могут иногда совершенно не соответствовать реальности, как это однажды случилось, когда она и ее спутник приехали к Нам-Ко – большому соляному озеру в Тибете. Жадно обратив взгляд на озеро, Тенберкен увидела в своем воображении «берег, покрытый сверкающими на солнце кристаллами соли, похожими на снег, сияющий в лучах вечернего солнца у кромки бирюзовой воды. А вдали, на темно-зеленых склонах гор несколько кочевников пасли своих яков». Но, как оказалось, смотрела она вовсе не на озеро, а в противоположную сторону – на скалы и серый пустынный ландшафт. Это недоразумение ничуть не смутило Тенберкен – она счастлива, что у нее такое живое визуальное воображение. Ей присуще художественное воображение, которое может быть импрессионистским, романтическим и не вполне соответствующим действительности. Тогда как воображение Тореи – это воображение инженера, оно должно соответствовать фактам и быть точным вплоть до мельчайших деталей.

Жак Люссейран был бойцом французского Сопротивления, и в его воспоминаниях «И стал свет» повествуется главным образом о борьбе с нацистами и о заключении в концлагерь Бухенвальд. Меня заинтересовали в книге детальные описания раннего приспособления автора к слепоте. Люссейран ослеп в результате несчастного случая в возрасте восьми лет, и, как сам считал, такой возраст был почти «идеален» для такой травмы, ибо он накопил уже богатый визуальный опыт, к которому мог обратиться, а с другой стороны – «у восьмилетнего мальчика не сформировались еще ни телесные, ни умственные привычки. Ведь организм ребенка очень податлив».

Сначала Люссейран начал утрачивать визуальное воображение.

«Очень скоро после того как я ослеп, я забыл лица матери, отца и большинства тех людей, кого любил. Меня перестало интересовать, кто передо мной – блондин или брюнет, синие у этого человека глаза или зеленые. Я понял, что зрячие люди тратят слишком много времени на подобные никчемные вещи. И я перестал о них думать. Мне даже кажется, что люди вообще не обладают такими признаками. Иногда в моем воображении я вижу мужчин и женщин без голов или без пальцев».

Приблизительно то же самое пишет и Халл. «Постепенно я все больше перестаю даже пытаться представить себе, как выглядят люди. Мне все труднее и труднее понять и осознать, что люди как-то выглядят – мне трудно увидеть какой-то смысл в представлении, что люди обладают внешностью».

Однако, лишившись реального зрительного мира и отказавшись от многих его ценностей и категорий, Люссейран начал строить и использовать воображаемый визуальный мир приблизительно так же, как Тореи. Люссейран относил себя теперь к особой категории людей – к «визуальным слепым».

Внутреннее зрение Люссейрана начиналось как ощущение света – бесформенного, текучего и яркого свечения. Неврологические термины не могут передать этот почти мистический контекст, но можно все же рискнуть и определить его как феномен растормаживания – спонтанного, почти взрывоподобного возбуждения зрительной коры, лишенной своих нормальных визуальных входов. (Этот феномен, возможно, аналогичен звону в ушах или фантомной боли в ампутированных конечностях, но впечатлительному верующему мальчику в этом свечении чудилось нечто божественное.) Позднее Люссейран овладел навыком зрительного воображения и стал видеть нечто большее, чем всего лишь бесформенное свечение.

После такой активации зрительной коры «Внутреннего глаза» сознание Люссейрана создало «экран», на который проецировалось все, о чем он думал. При необходимости этими формами можно было манипулировать, как мы манипулируем изображениями на компьютерном экране. «Этот экран не был прямоугольным, как классная доска, он не был никак ограничен какими-то рамками», – писал Люссейран.

«Мой экран имеет такой размер, какой мне нужен. Так как у него нет определенного местоположения в пространстве, он находится везде. Имена, числа, предметы появляются на моем экране отнюдь не бесформенными, не только в черно-белых тонах, но во всех цветах радуги. Все появляется в моем сознании с некоторой подсветкой, как в мастерской художника».

Способности к визуализации восприятия были очень важны для юного Люссейрана даже в таких, казалось бы, далеких от визуализации вещах, как освоение шрифта Брайля или учеба в школе на «отлично». Визуализация была важна также для его ориентации в реальном мире. Люссейран, описывая свои прогулки со зрячим другом Жаном, рассказывает, как однажды, когда они взбирались на холм в долине Сены, он смог сказать Жану: «Ты только посмотри! Мы уже на вершине. Сейчас, если солнце не светит тебе в глаза, ты увидишь изгиб реки!» Жан удивленно раскрыл глаза и крикнул: «Ты прав!»

Такие сценки повторялись неоднократно, в тысяче вариаций.

«Стоило кому-нибудь упомянуть о каком-то событии, как оно немедленно проецировалось на мой экран, бывший для меня чем-то вроде внутреннего холста. Сравнивая мой визуальный мир со своим, Жан находил, что его мир менее ярок и лишен многих красок. Это подчас злило его. “Когда я это слышу, – говорил он, – то мне становится непонятно, кто из нас слепой!”»

Эта сверхъестественная способность к визуализации и визуальному конструированию, прекрасная ориентация на местности, определение местонахождения скоплений людей и направления их движения, безошибочный выбор позиций для атаки и обороны (в сочетании с харизмой и безошибочным нюхом на предателей), – все это вместе сделало Люссейрана иконой французского Сопротивления.

К настоящему времени я прочел четыре книги воспоминаний, поразительно отличающихся друг от друга в описании визуальных переживаний слепых людей. Это Халл с его смиренным уходом в «глубинную слепоту»; Тореи с его принудительной визуализацией и тщательным конструированием внутреннего зрительного мира; Тенберкен с ее импульсивной, новаторской визуальной свободой в сочетании с замечательным даром синестезии; и Люссейран, который называет себя «визуальным слепым». Так что же такое, спрашивал я себя, типичный опыт слепого?

Деннис Шульман – клинический психолог и психоаналитик, читающий лекции по проблемам изучения Библии. Это приветливый коренастый и бородатый мужчина чуть старше пятидесяти лет, начавший терять зрение в подростковом возрасте, полностью ослепший к моменту поступления в колледж. Когда несколько лет назад мы с ним познакомились, он сказал, что его собственный опыт разительно отличается от опыта Халла.

«Сейчас, спустя тридцать пять лет после прихода слепоты, я продолжаю жить в визуальном мире. У меня хорошая зрительная память, и я легко представляю себе зрительные образы. Мою жену, которую я никогда не видел, я мыслю исключительно в зрительных образах, так же как и моих детей. Вижу я и себя, правда, в том виде, который могу помнить, – то есть вижу себя тринадцатилетним мальчиком, хоть и очень стараюсь немного состарить этот образ. Я часто читаю лекции. Мои записи сделаны шрифтом Брайля, но когда я произношу написанные слова, то вижу в уме обычный шрифт, – то есть для меня образы букв являются зрительными, а не тактильными».

Семидесятилетняя Арлин Гордон, бывший социальный работник, рассказывала мне, что у нее дела обстоят приблизительно так же. Она говорила: «Я была очень удивлена, читая книгу Халла. Его переживания совершенно не похожи на мои». Подобно Деннису, она считает себя преимущественно визуальной личностью. «У меня отличное чувство цвета, – говорила она. – И я сама подбираю себе одежду. Я думаю: «О, эта вещь подойдет к той или к этой!» – когда мне называют их цвет». И вправду, она была одета с большим вкусом и, видимо, очень гордилась своей внешностью.

У нее до сих пор сохранилось сильное зрительное воображение, продолжила она: «Если я вожу руками перед глазами, то я вижу свои руки. Я вижу их, несмотря на то что ослепла больше тридцати лет назад». Вероятно, движение рук немедленно переходит у нее в зрительный образ. Она призналась, что при длительном прослушивании аудиокниг у нее начинают болеть глаза. В такие моменты она ощущала, как звучащие слова превращаются в строчки печатного текста в «лежащей» перед ней обычной книге[72].

Слова Арлин напомнили мне об Эми, больной, которая оглохла от осложнений скарлатины в возрасте девяти лет. Эми так хорошо читала по губам, что, общаясь с ней, я иногда забывал, что она глухая. Однажды, забывшись, я отвернулся, и она тотчас резко сказала: «Я вас не слышу!»

– Вы хотите сказать, что не видите меня? – спросил я.

– Вы можете назвать это видением, – ответила она, – но я воспринимаю вашу речь так, как будто я ее слышу.

Эми, хотя и была совершенно глуха, конструировала звуки речи в своем сознании. Точно так же Деннис и Арлин говорили не только об усилении зрительного воображения после утраты зрения, но и о большей готовности к переводу словесной информации (или осязательной, двигательной, слуховой, обонятельной) в зрительный образ. В целом переживание ими собственной слепоты очень напоминает картину, описанную Тореи, хотя они и не упражняли свои способности систематически, как это делал он, и не пытались, подобно ему, воссоздать целостную картину мира.

Что происходит, когда зрительная кора перестает получать сигналы от зрительных рецепторов? Простой ответ заключается в том, что изолированная от внешнего мира зрительная кора становится сверхчувствительной к внутренним стимулам любого типа: к своей автономной активности; к сигналам из других областей головного мозга – слуховой, тактильной и речевой; кроме того, на зрительную кору начинают сильнее воздействовать мысли, воспоминания и эмоции.

Тореи в отличие от Халла занял очень активную позицию, желая сохранить свое зрительное воображение, попытался управлять им, как только с его обожженных глаз были сняты повязки, и это у него получилось. Возможно, потому, что он и прежде свободно владел своим зрительным воображением и привык пользоваться им по своему желанию. Тореи с детства был склонен к игре зрительного воображения, когда он мысленно представлял связные визуальные истории на основе тех киносценариев, которые давал ему читать отец. (У нас нет никаких сведений о детстве Халла, так как его дневник начинается с того времени, когда он был уже слеп.)

Тореи потребовались месяцы интенсивного самоанализа и волевых усилий для того, чтобы улучшить качество своего зрительного воображения, сделать его более прочным, стабильным, гибким, тогда как Люссейрану все это было дано с самого начала. Возможно, так произошло потому, что Люссейрану не было и восьми лет, когда он ослеп (Тореи потерял зрение в двадцать один год), и его юный мозг сумел с большей легкостью приспособиться к новым, радикально переменившимся обстоятельствам. Хотя способность к адаптации не проходит с юностью. Например, Арлин, которая ослепла, когда ей было за сорок, смогла весьма успешно приспособиться к потере зрения, развив в себе способность «видеть» свои руки, «видеть» слова при чтении вслух, создавать детальные зрительные образы на основе словесных описаний. Понятно, что адаптация Тореи была достигнута при помощи осознанной мотивации, воли и целеустремленности. Приспособление Люссейрана произошло в благоприятном для этого возрасте благодаря потрясающей физиологической предрасположенности. Приспособление к слепоте Арлин находится где-то посередине между ними, адаптация же Халла являет собой полнейшую загадку.

Насколько эти различия отражают лежащие в их основе предрасположенности, независимые от наступления слепоты? Действительно ли зрячие люди, обладающие развитым зрительным воображением, сохраняют или даже усиливают свою способность к такому воображению, когда теряют зрение? Действительно ли люди, не обладающие такими способностями, впадают в «глубинную слепоту» или начинают страдать галлюцинациями, когда слепнут? Каков диапазон способностей к зрительному воображению среди зрячих?

Я осознал большую вариабельность в силе зрительного воображения и зрительной памяти в четырнадцатилетнем возрасте. Моя мать была хирургом и специалистом по сравнительной анатомии, и однажды я принес ей из школы скелет ящерицы. С минуту мама внимательно рассматривала скелет, вертя его в руках, потом отложила в сторону и, не взглянув больше на него, нарисовала скелет в нескольких ракурсах, мысленно поворачивая его каждый раз на тридцать градусов вокруг продольной оси. Она быстро выполнила серию рисунков, причем скелет на последнем рисунке не отличался от скелета на первом. Я не мог себе представить, как можно что-то такое сделать. Когда же она сказала, что может мысленно видеть скелет, вращая его вокруг оси в двенадцать приемов так же живо и зримо, как и наяву, я был страшно удивлен и почувствовал себя полным тупицей. Я вообще не мог мысленно себе ничего представить – в лучшем случае это были смутные и зыбкие образы, над которыми я не имел никакой власти[73].

Мама очень надеялась, что я пойду по ее стопам и стану хирургом, но когда она поняла, насколько я лишен зрительного воображения (и насколько я неуклюж во всякого рода ручном ремесле), она примирилась с мыслью о том, что мне надо заняться чем-то другим.

Несколько лет назад, выступая на медицинской конференции в Бостоне, я говорил об описаниях слепоты у Тореи и Халла, о том, насколько приспособленным к жизни оказался Тореи, сумевший развить у себя зрительное воображение, и каким глубоким инвалидом (по крайней мере в некоторых отношениях) стал Халл в результате утраты зрительной памяти и зрительного воображения. После выступления ко мне подошел один из присутствующих и спросил, насколько успешно, по моему мнению, могут справляться с работой зрячие люди, не обладающие зрительным воображением. Он сказал мне, что начисто лишен зрительного воображения, поскольку не может по собственному желанию вызвать появление какого-либо образа перед мысленным взором. Мало того, в его семье никто не обладал такой способностью. Он считал, что это вполне нормально, до тех пор, пока, учась в Гарварде, не стал участником психологического тестирования, в ходе которого убедился, что страдает отсутствием умственной способности, каковой все остальные студенты в той или иной степени обладали.

– И кто вы по профессии? – спросил я, недоумевая, кем бы мог быть этот несчастный человек.

– Я хирург, – ответил он, – сосудистый хирург и анатом. Кроме того, я конструирую солнечные батареи.

Но как, спросил я, он распознает то, что видит?

– Это не проблема, – ответил он. – Думаю, что в нашем мозгу имеются готовые модели, которые совпадают с тем, что я вижу и делаю. Просто одни могут живо и осознанно их себе представить, а я – нет.

Это признание находилось в явном противоречии с опытом моей матери, обладающей чрезвычайно живым и управляемым зрительным воображением. Хотя, как мне теперь кажется, это был ее дар – роскошь, а ни в коем случае не обязательная предрасположенность, чтобы стать хирургом.

Нельзя ли то же самое сказать о Тореи? Является ли его превосходно развитое зрительное воображение (хоть оно и доставляет ему массу радости) таким незаменимым, как ему кажется? Мог бы он делать все, что он делал, – от плотницкой работы и ремонта крыши до построения мысленных моделей, – не обладай он осознанным зрительным воображением? Впрочем, в своей книге он и сам задает себе этот вопрос.

Роль зрительного воображения в мыслительных процессах была проанализирована Френсисом Гальтоном в вышедшей в 1883 году книге «Исследование о человеческих способностях и их развитии». (Гальтон, двоюродный брат Дарвина, был исключительно разносторонним человеком, и в своей книге он касается таких разнообразных тем, как, например, отпечатки пальцев, собачьи свистки, преступность, близнецы, синестезия, психометрические измерения и наследование гениальности и пр.) Его исследование, касавшееся произвольного зрительного воображения, проводилось в виде анкетирования с такими, например, вопросами: «Можете ли вы точно припомнить черты лица всех ваших близких родственников и знакомых? Можете ли вы по своему желанию заставить эти зрительные образы сидеть, стоять или медленно поворачиваться? Можете ли вы видеть их настолько отчетливо, чтобы свободно их нарисовать (при условии, конечно, что вы умеете это делать)?» Тот сосудистый хирург не смог бы утвердительно ответить ни на один из этих или похожих вопросов, проходя психологическое тестирование в Гарварде. Но какое все это имеет значение?

В том, что касается значения и важности такого воображения, Гальтон проявляет двойственность и осторожность. Он полагает, что «ученые, как класс, обладают слабой способностью к визуальным представлениям», но при этом утверждает, что «живая способность к визуализации играет существенную роль в способности создавать и формулировать обобщающие идеи». Он считает «несомненным тот факт, что механики, инженеры и архитекторы обычно обладают способностью представлять себе воображаемые образы с большой отчетливостью и точностью». При этом Гальтон добавляет: «Я склонен думать, однако, что отсутствие этой способности может легко компенсироваться другими способами понимания. Поэтому люди, которые говорят, что они начисто лишены зрительного воображения, бывают способны описать увиденное так, будто они все-таки обладают живым зрительным воображением. Некоторые из них вполне способны стать художниками и даже членами Королевской академии».

Для Гальтона контрольным тестом была способность нарисовать воображаемый пейзаж или портрет – то есть воспроизвести или реконструировать пережитый чувственный опыт. Но существуют настолько абстрактные или фантастические образы – образы того, что человек никогда не видел наяву в реальном мире, но способен создать своим творческим воображением, – что сам такой образ впоследствии становится моделью для исследования реальности[74].

В своей книге «Воображение и реальность: Кекуле, Копп и научное воображение» Алан Рокке пишет о решающей роли живого представления образов или моделей в творческой жизни ученых, в особенности химиков девятнадцатого столетия. В частности, он пишет об Августе Кекуле и его знаменитом откровении, когда во время поездки в лондонском омнибусе он вдруг явственно увидел строение молекулы бензола. Его концепция произвела революцию в химии. Конечно, химические связи невидимы, но для Кекуле они были настолько реальны, что он мог их представить себе зрительно, как Фарадей смог представить силовые линии магнитного поля. Кекуле признавался, что «испытывает непреодолимую потребность к визуализации».

Действительно, любой разговор о химии немыслим без таких образов и моделей, и философ Колин Макгинн в книге «Мысленное зрение» пишет: «Воображаемые зрительные образы не являются порождениями восприятия или мышления, не представляющими интереса. Это самостоятельные ментальные категории, требующие отдельного исследования. Мыслеобразы должны стать третьей крупной категорией нашего мышления, в добавление к двум столпам – восприятию и пониманию».

Некоторые люди, такие как Кекуле, обладают мощной способностью к воображению абстракций, тогда как большинство из нас проявляет комбинацию способностей к визуализации чувственно воспринимаемых объектов (например, собственного дома) и к визуализации абстрактных представлений (например, строения атома). А вот Темпл Грандин утверждает, что обладает способностью к визуализации совсем иного рода[75]. Она мыслит исключительно буквальными образами того, что видела в реальной жизни, словно просматривает альбом с фотографиями или кинофильм. Когда она думает о небе, то воображает кадры из фильма «Лестница в небо» и видит перед собой ступеньки лестницы, уходящей к облакам. Если кто-то говорит, что сегодня дождливый день, она видит в уме одну и ту же «фотографию» дождя, которая навсегда запечатлелась в ее мозгу. Подобно Тореи, она обладает мощной способностью создавать мысленные образы. Ее чрезвычайно точная зрительная память позволяет ей совершать воображаемые прогулки по фабрике, которая возводится по ее проекту. В детстве и юности Темпл была уверена, что такой способностью обладают все люди. Даже и теперь она не перестает удивляться, что есть множество людей, неспособных вызывать у себя зрительные образы. Когда я признался, что тоже не умею этого делать, она изумленно спросила: «Как же вы тогда думаете?»

Когда я разговариваю с людьми – слепыми и зрячими – или когда пытаюсь думать о природе своих представлений, я не вполне понимаю, являются ли слова, символы и образы различного свойства первичными инструментами мышления или же существуют формы мышления, предшествующие всем этим конкретным проявлениям, – формы мышления, не обладающие никакой модальностью. Психологи иногда говорят о промежуточном языке, о языке ума, а Лев Выготский, великий русский психолог, говорил о «чистом смысловом» мышлении. Не могу до сих пор решить, что это – полная бессмыслица или непререкаемая истина? Я неизменно натыкаюсь на этот риф, стоит мне начать думать о мышлении.

Уже Гальтон был озадачен поиском смысла зрительного воображения. Оно обладает гигантским диапазоном и хотя представляется существенной частью мышления, иногда кажется совершенно неважным. Эта неопределенность до сих пор порождает споры относительно назначения ментальной образности. Современник Гальтона и основоположник экспериментальной психологии Вильгельм Вундт, занимаясь проблемами интроспекции, самонаблюдения, считал образность самой важной частью мышления. Другие ученые считали, что мышление лишено образности, и настаивали на аналитическом или описательном подходе к нему. Бихевиористы вообще не верят в мышление и признают только «поведение». Была ли интроспекция единственным надежным средством научного наблюдения? Способна ли она добывать достоверные, воспроизводимые и измеримые данные? Только в семидесятые годы двадцатого века изучением этой проблемы занялось новое поколение психологов. Роджер Шепард и Жаклин Метцлер просили испытуемых выполнить задание, решение которого зависело от способности мысленно развернуть образ геометрической фигуры – то есть сделать приблизительно то же, что моя мать делала со скелетом ящерицы, когда рисовала его по памяти. Уже в ходе первых экспериментов ученые установили, что вращение воображаемых объектов отнимает разное время и срок выполнения задания зависит от величины угла поворота. Например, поворот воображаемого объекта на шестьдесят градусов требует вдвое больше времени, чем поворот этого же объекта на тридцать градусов, а поворот на девяносто градусов – втрое больше. То есть зрительное воображение имеет ограничения скорости – оно функционирует непрерывно и поступательно и требует усилий, как всякий другой произвольный акт.

Стивен Косслин приступил к изучению зрительной образности с другой стороны. В 1973 году он опубликовал очень конструктивную работу, где противопоставил способ действия людей, предпочитающих зрительные образы и предпочитающих словесные образы. Испытуемым предлагали запомнить последовательность предъявленных им рисунков. Косслин выдвинул гипотезу, согласно которой если зрительные образы пространственно организованы как картины, то люди, способные их воспринимать, должны быть также способны концентрировать внимание на части изображения, и им понадобится определенное время, чтобы переключить внимание с одной части картины на другую. И это время должно быть прямо пропорционально расстоянию, которое необходимо для этого преодолеть внутреннему зрению.

Косслин сумел показать, что это действительно так, указав, что визуальные образы обладают пространственной глубиной и организованы в пространстве, как картины. Работа Косслина оказалась чрезвычайно плодотворной, но дебаты относительно роли зрительной образности на этом не закончились, так как Зенон Пылышын и его коллеги доказали, что мысленную ротацию образов и их «сканирование» можно интерпретировать как результат чисто абстрактной, не визуальной операции мозга и сознания[76].

В начале девяностых годов Косслин и его соавторы продолжили свои эксперименты, дополнив их исследованиями методами ПЭТ и МРТ, что позволило им создать карты областей мозга, которые активируются при выполнении заданий, требующих зрительного воображения. Мыслительное воображение, показали авторы, активирует преимущественно те же области зрительной коры, которые активируются при реальном зрительном восприятии. То есть воображаемые зрительные образы являются в такой же степени физиологической реальностью, в какой они являются реальностью психологической. Процесс воображения использует, как правило, те же пути передачи, что и зрительное восприятие реальных объектов[77].

То, что восприятие и воображение имеют одну и ту же неврологическую основу, было подтверждено и клиническими исследованиями. В 1978 году итальянские врачи Эдуардо Бисиак и Клаудио Лаццатти сообщили о двух больных, у которых после инсульта развилась гемианопсия, причем у больных была утрачена левая половина поля зрения. Когда их просили представить себе, что они идут по знакомой улице, и назвать, что они видят, больные называли магазины, которые они видели на правой стороне улицы. Потом их просили повернуться и пойти по той же улице в обратном направлении. Теперь они называли магазины, которых не видели прежде, то есть магазины, которые теперь находились «справа» от них. Эти превосходно документированные случаи показали, что гемианопсия приводит не только к отсечению половины поля зрения, но и к отсечению половины воображаемых зрительных образов.

Такие клинические наблюдения, касающиеся параллелизма зрительного восприятия и зрительного воображения, как выяснилось, проводились еще сто лет назад. В 1911 году английские неврологи Генри Гед и Гордон Холмс исследовали ряд больных с незначительными поражениями в затылочных долях и установили, что эти поражения привели не к полной слепоте, а к возникновению слепых пятен (скотом) внутри полей зрения. Тщательно опрашивая своих пациентов, авторы выяснили, что точно такие же слепые пятна с такой же локализацией присутствуют и в поле зрительных образов, воображаемых этими больными. В 1992 году Марта Фара и ее соавторы сообщили, что у одного больного, страдавшего частичной односторонней потерей зрения в результате удаления части затылочной доли, уменьшился и угол внутреннего мысленного зрения. То есть оно сузилось настолько же примерно, насколько сузилось поле зрительного восприятия реальных объектов.

Для меня самой убедительной демонстрацией того, что по меньшей мере некоторые аспекты зрительного воображения и зрительного восприятия неразделимы, стал случай художника, которого я консультировал в 1986 году. Мистер И. полностью утратил способность к цветовому зрению в результате черепно-мозговой травмы[78]. Он был очень расстроен внезапной утратой способности воспринимать цвета, но еще больше тем, что не умел теперь даже вызвать представление о цвете в своем воображении. Даже его мигренозная аура обесцветилась и стала черно-белой. Случаи таких больных, как мистер И., заставляют предположить, что сопряжение между восприятием и воображением является очень тесным в высших отделах зрительной коры[79].

Теперь мы знаем, что у них общие характеристики и свойства, общие механизмы и общие корковые области. Но Косслин и его группа пошли еще дальше, предположив, что зрительное восприятие зависит от зрительного воображения, подгоняя то, что видит глаз, – то есть изображение на сетчатке, – под образы, хранящиеся в зрительной памяти головного мозга. Зрительное распознавание, считают авторы, невозможно без такой подгонки. Более того, Косслин полагает, что образное воображение может играть решающую роль в мышлении – в решении задач, планировании, конструировании, создании теорий. Эта точка зрения подкрепляется исследованиями, в которых испытуемым предлагают ответить на вопросы, требующие особой способности к визуальной образности: «Что имеет более насыщенный зеленый цвет: мороженый горох или сосна?», или «Какой формы уши у Микки-Мауса?», или «В какой руке статуя Свободы держит факел?» – или предлагают задачи, которые можно решить либо с помощью зрительного воображения, либо с помощью чисто абстрактного мышления. Косслин ведет речь о двойственности человеческого мышления, противопоставляя использование «образных» представлений, прямых и непосредственных, использованию «описательных» представлений, которые являются аналитическими и опосредуются вербальными или иными символами. Иногда, считает Косслин, может быть выбрано одно представление, иногда другое, в зависимости от способностей человека и от проблемы, которую надо решить. Иногда оба представления используются одновременно (хотя «образность» чаще всего опережает «описательность»). Иногда начинают с образного представления, а потом переходят к чисто вербальному или математическому представлению[80].

Но что в таком случае говорить о людях, которые вообще, подобно мне или сосудистому хирургу из Бостона, не могут вызывать у себя по собственному желанию зрительные образы? Приходится заключить, как это сделал мой бостонский коллега, что мы тоже можем все же формировать зрительные образы (что делает нас способными к зрительному восприятию и распознаванию), но эти образы находятся ниже порога нашего сознания[81].

Если основная роль зрительного воображения заключается в том, чтобы сделать возможным осознанное зрительное восприятие, то зачем это воображение нужно слепому человеку? Что происходит с его нейронным субстратом, со зрительной областью, которая занимает почти половину общей площади мозговой коры? Нам известно, что у взрослых людей, потерявших зрение, происходит частичная атрофия в синапсах и проводящих путях, идущих от сетчатки к зрительной коре, но эта атрофия практически отсутствует в самой зрительной коре. Функциональная МРТ показывает, что в подобной ситуации не происходит уменьшения активности в зрительной коре – наоборот, мы наблюдаем нечто абсолютно противоположное: активность и чувствительность зрительной коры повышается. Зрительная кора, лишившись зрительных рецепторов, остается нетронутым нейронным угодьем, готовым принять новую функцию. У некоторых людей, как у Тореи, например, может произойти расчистка и перепрофилирование значительной части коркового пространства для формирования зрительных образов. У других, как у Халла, например, часть зрительной коры стала использоваться для обработки данных других органов чувств – слухового восприятия, тактильного и т.д.[82].

Такого рода перекрестная активация, минимизирующая поражения мозга, помогает нам ответить на вопрос, как некоторые слепые люди, такие как Деннис Шульман, могут «видеть» шрифт Брайля, когда читают его своими пальцами. Это нечто большее, чем иллюзия или прихотливая метафора, – это отражение того, как работает наше сознание, поскольку есть убедительные доказательства того, что при чтении шрифта для слепых происходит мощная активация зрительной коры головного мозга. Об этом сообщают Садато, Паскуаль-Леоне и другие. Такая активация даже при полном отсутствии нервных импульсов, поступающих с сетчатки, может стать основой нейронной системы глаза разума.

Деннис Шульман говорит, что обострение восприятия усилило его чувствительность в отношении тончайших нюансов человеческой речи и того, как человек себя позиционирует. Своих пациентов он распознает теперь по запаху и часто улавливает состояния напряжения или тревоги даже тогда, когда сами пациенты об этом не подозревают. Деннис считает, что стал более чутким к эмоциональному состоянию других людей после потери зрения, так как теперь ему не мешает их внешний вид, который большинство людей умеет ловко подделывать. Напротив, голоса и запахи могут раскрыть подлинное состояние человека.

Обострение других чувств, происходящее при утрате зрения, позволяет слепым приспосабливаться к своему состоянию самыми разнообразными способами, используя «лицевое зрение», звуковые и тактильные сигналы для оценки размеров данного пространства, расположения в нем людей и предметов и пр.

Философ Мартин Миллиган, которому в двухлетнем возрасте удалили оба глаза в связи со злокачественной опухолью, так описывает собственный опыт слепоты:

«Люди с врожденной слепотой, сохранившие слух, не просто слышат звуки – они способны «слышать» предметы (то есть судить об их присутствии на слух), когда те находятся рядом, при условии, что они расположены не слишком низко. Точно так же слепые могут на слух судить о контурах в своем непосредственном окружении. Такие «молчаливые» предметы, как фонарные столбы или припаркованные автомобили с выключенным двигателем, я могу хорошо слышать, приближаясь к ним и проходя мимо, как предметы, уплотняющие атмосферу, поглощающие или отражающие звук моих шагов и прочие тихие шумы. Для того чтобы услышать предмет по эху, не обязательно самому издавать звуки, хотя это очень помогает. Предметы, расположенные на уровне головы, как-то воздействуют на потоки воздуха, достигающие моего лица, что помогает мне опознавать эти предметы. Наверное, поэтому многие слепые называют такой тип распознавания «лицевым» чувством».

Лицевое зрение такого рода сильнее всего развито у людей, родившихся слепыми или потерявших зрение в раннем детстве. Писатель Вед Мехта, который ослеп в возрасте четырех лет, так хорошо развил в себе эту способность, что уверенно ходит по улице без трости, и посторонним людям подчас трудно поверить, что перед ним слепой.

Многим лишенным зрения людям достаточно звуков собственных шагов или стука трости, но описаны и другие формы эхолокации. Бен Андервуд разработал систему звуков, которые он издает ртом, а потом, как дельфин, улавливает отраженные звуки, определяя расположение отражающих звук предметов. Он достиг такого совершенства, что может играть в футбол, не говоря о шахматах[83].

Слепые люди часто говорят, что использование трости дает им возможность «видеть» окружающее пространство, так как движение, прикосновение и звук немедленно трансформируются в «визуальную» картинку. Трость служит сенсорному замещению и расширению. Но можно ли представить слепому более подробную картину мира, используя для этого современные технологии? Пол Бах-и-Рита был первопроходцем в этой области и посвятил десятки лет тестированию всевозможных сенсорных заменителей, параллельно занимаясь разработкой устройств, помогающих слепым полнее использовать возможности тактильного восприятия. В 1972 году он опубликовал пророческую книгу, в которой рассмотрел все существующие в мозгу механизмы, с помощью которых можно реализовать сенсорное замещение. Эти замещения, подчеркивал автор, зависят от пластичности мозга (то, что мозг остается пластичным и в зрелом возрасте, было по тем временам революционным воззрением).

Бах-и-Рита думал о возможности установить на коже искусственные рецепторы, соединенные с видеокамерой, чтобы создать «осязательную картину» окружающего мира. Это могло сработать, думал он, так как в мозгу тактильная информация организована по чисто топографическому принципу, а топографическая точность очень важна для создания имитации зрительной картины. Со временем он начал использовать крошечные сетки, состоявшие из сотни электродов. Решетки помещались на самое чувствительное место человеческого тела – на язык. (На поверхности языка больше всего чувствительных рецепторов, и соответственно представительство языка является одним из самых больших в коре головного мозга, – по этой причине язык идеально подходит для сенсорного замещения.) С помощью этого устройства размером с почтовую марку пациенты Бах-и-Рита могли формировать «зрительные» картины с поверхности языка.

С годами эти оптические приборы были значительно усовершенствованы, разрешение их теперь в четыре – шесть раз превосходит разрешение первых устройств Бах-и-Рита. Громоздкие камеры и провода заменили очками, в стекла которых вмонтированы миниатюрные видеокамеры, что позволяет слепым ориентировать их естественным поворотом головы. С помощью таких приспособлений слепые могут свободно передвигаться по помещению, если оно не слишком загромождено мебелью, и даже ловить катящийся к ним по полу мяч.

Означает ли это, что такие слепые теперь «видят»? Определенно, они демонстрируют поведение, которое бихевиористы назвали бы «зрительным поведением». Бах-и-Рита рассказал о том, как его подопечные «научились правильному восприятию, используя такие средства его интерпретации, как перспектива, параллакс, искажения, изменения масштаба и оценка глубины». У многих из этих людей возникало чувство, что они снова видят, и функциональная МРТ подтвердила сильную активацию зрительной коры в те моменты, когда они «видели» с помощью камеры. («Видение», впрочем, ощущалось только теми испытуемыми, которые произвольно перемещали камеру, чтобы «смотреть». Факт смотрения очень важен – так как нет восприятия без действия, нет видения без смотрения.)

Восстановление зрения у людей, которые раньше им обладали, – хирургическим путем или с помощью каких-то устройств, – задача решаемая, так как у этих людей осталась интактной зрительная кора и сохранились зрительные воспоминания. Однако вернуть зрение тому, кто никогда не обладал зрением, представляется невозможным, ввиду того, что мы знаем о критических периодах развития головного мозга и о необходимости хотя бы ограниченного опыта зрения в первые два года жизни. (Недавние работы Павана Синха и его соавторов позволяют, однако, предположить, что роль критических периодов все же не так важна, как считалось раньше[84].) На слепорожденных людях были испробованы, с ограниченным успехом, устройства, позволяющие осуществлять зрение с языка. Одна девушка-музыкант, слепая от рождения, заявила, что она впервые в жизни «увидела» движения рук дирижера[85]. Несмотря на то что у слепых от рождения людей объем зрительной коры меньше на 25 процентов по сравнению со зрячими, эта кора способна активироваться при сенсорном замещении, как было показано в нескольких случаях с помощью функциональной МРТ[86].

В последнее время накапливается все больше и больше данных о чрезвычайно тесном взаимодействии и взаимовлиянии сенсорных областей мозга, и поэтому трудно говорить о чисто визуальном или чисто слуховом восприятии в изолированном виде. Мир слепого человека может быть чрезвычайно богат в неких пограничных и промежуточных состояниях, – под протекторатом различных органов чувств, – для описания чего у нас нет общепринятого языка[87].

Книга «О слепоте» представляет собой собрание писем, которыми обменивались слепой философ Мартин Миллиган и зрячий философ Брайан Мэги. Хотя собственный невизуальный мир представляется Миллигану связным и полным, он понимает, что зрячим людям доступны некое чувство и способ познания, которые недоступны слепому. Тем не менее слепые от рождения люди могут иметь (и обычно имеют) богатый и разнообразный чувственный опыт, опосредованный языком и образами невизуального свойства. Таким образом, у слепого может быть «ухо разума» или «нос разума». Но есть ли у слепого «глаз разума»?

Здесь мнения Миллигана и Мэги расходятся. Мэги настаивает на том, что Миллиган, как человек незрячий, не может иметь настоящего знания о визуальном мире. Миллиган не соглашается, считая, что, несмотря на то что наш язык лишь словесно описывает людей и события, он может в некоторых случаях заменить непосредственный опыт и непосредственное знакомство с предметом.

Слепые от рождения дети, как не раз отмечалось, обычно обладают превосходной памятью и рано начинают говорить. Они могут достичь такого совершенства в вербальных описаниях лиц и мест, что иногда заставляют других (а иногда и самих себя) сомневаться в том, на самом ли деле они слепы. Описания Хелен Келлер, например, поражают читателя своей изумительной наглядностью.

В детстве я запоем читал книги Прескотта «Завоевание Мексики» и «Завоевание Перу». Мне казалось, что я «вижу» эти страны благодаря его невероятно наглядным, почти галлюциногенным описаниям. Я был поражен, узнав впоследствии, что Прескотт не только никогда не бывал ни в Мексике, ни в Перу, но что он практически слеп с восемнадцатилетнего возраста. Компенсировал ли он, подобно Тореи, свою слепоту невероятно развитым зрительным воображением, или же его блестяще наглядные описания были возможны благодаря образной силе самого языка? До какой степени может описание – живописание словами – обеспечить замену реальному видению или зрительному воображению?

Арлин Гордон ослепла, когда ей было за сорок. После этого она стала, как никогда прежде, сознавать важность языка и словесных описаний. Они стимулировали силу ее зрительного воображения и в каком-то смысле давали ей возможность видеть. «Я люблю путешествовать, – говорила она мне. – Я видела Венецию, когда была там». Она пояснила эту фразу, сказав, что ее спутники описывали ей достопримечательности, а она по описанным деталям, по прочитанным книгам, по собственным воспоминаниям строила зрительный образ. «Зрячие люди очень любят путешествовать со мной, – говорила она. – Я задаю им вопросы, они смотрят и видят вещи, на которые иначе не обратили бы внимания. Слишком часто зрячие люди ничего не видят! Это обоюдный процесс – мы взаимно обогащаем друг друга».

Здесь я вижу восхитительный парадокс, который не могу разрешить. Если действительно есть фундаментальное различие между чувственным опытом и его описанием, между прямым и опосредованным знанием о мире, то откуда и почему язык обладает таким волшебным могуществом? Язык – это исключительно человеческое изобретение, и он может сделать для нас невозможное возможным. Он позволяет всем нам, даже слепым от рождения, видеть мир глазами других людей.

Примечания

1

Магнитно-резонансная томография. – Примеч. ред.

2

Позитронная эмиссионная томография. – Примеч. ред.

3

Гештальт – цельный образ. – Примеч. ред.

4

Конфабуляция – беспочвенные выдумки, фантазирование. – Примеч. ред.

5

Я познакомился с доктором П. в 1978 году, за десять лет до того, как Бенсон и его коллеги описали ЗКА. Я был сильно озадачен клинической картиной заболевания, его парадоксальностью. Было ясно, что П. страдает каким-то дегенеративным заболеванием головного мозга, отличающимся, однако, от любой из разновидностей болезни Альцгеймера, с какими мне приходилось сталкиваться. А если это не Альцгеймер, то что? Когда в 1988 году я прочитал о ЗКА, – к этому времени доктор П. уже умер, – я подумал, что, вероятно, это был бы подходящий для него диагноз.Правда, ЗКА – это всего лишь морфологический диагноз. Он обозначает пораженную часть мозга и ничего не говорит нам о лежащем в основе заболевания процессе, о том, почему поражается именно эта часть мозга, а не другая.Когда Бенсон описывал ЗКА, он не имел никакой информации о патологоанатомической картине страдания. Сам Бенсон считал, что его больные страдают болезнью Альцгеймера, но почему-то их болезнь протекала совершенно атипично. Возможно, у этих больных была болезнь Пика, хотя она чаще поражает лобные и височные доли мозга. Бенсон даже предполагал, что, возможно, это результат сосудистых поражений вследствие мелких тромбозов на границе бассейнов задней мозговой артерии и внутренней сонной артерии.

6

Когда Лилиан рассказала мне это, я вспомнил одну свою больную, которая лечилась у меня в больнице несколько лет назад. Эта больная в течение ночи оказалась разбита тотальным параличом вследствие скоротечного инфекционного миелита – воспалительного поражения спинного мозга. Когда стало ясно, что выздоровление невозможно, больная впала в отчаяние. Ей казалось, что жизнь ее кончена, еще и потому, что она лишилась многих мелких радостей. Например, она теперь не могла разгадывать кроссворды в «Нью-Йорк таймс», до которых была великая охотница. Она попросила каждый день приносить ей «Нью-Йорк таймс», чтобы она могла хотя бы глазами пробегать строчки и колонки кроссвордов. В результате этого с ней произошла странная и необычная метаморфоза. Когда она смотрела на клетки, ответы, казалось, сами записывались в строчки и колонки. В течение нескольких недель зрительная память и воображение больной усилились настолько, что она могла теперь с одного прочтения запомнить и держать в уме весь кроссворд целиком, а потом в течение дня мысленно его разгадывать. Это стало для нее большим утешением в болезни – она сказала мне, что не знала прежде, что обладает такой сильной зрительной памятью и воображением.

7

Макдональд, кроме того, временно утратил способность к точной и экспрессивной игре на фортепьяно, чего не было у Лилиан.

8

Макдональд Кричли описал, как доктор Сэмюель Джонсон полностью утратил способность говорить после инсульта, случившегося у него в возрасте семидесяти трех лет. «В середине ночи, – писал Кричли, – он проснулся и сразу же понял, что у него случился удар». Для того чтобы удостовериться, что он не потерял рассудок, Джонсон составил в уме латинскую молитву. Он смог это сделать, но не смог произнести ее вслух. На следующее утро, 17 июня 1783 года, он дал собственноручно составленную им записку слуге и поручил передать ее соседу:«Дорогой сэр, всемогущему Богу этим утром было угодно лишить меня дара речи; и так как мне не дано знать, лишит ли он меня вскоре моих чувств, то я прошу Вас по получении этого письма прийти ко мне и сделать то, чего потребует мое состояние».Джонсон и после этого продолжал писать письма, отличавшиеся богатством языка и красноречием, хотя способность к речи восстанавливалась у него довольно медленно. В некоторых письмах он допускал нехарактерные для него ошибки, иногда пропускал слова или употреблял неподходящее слово. Он правил свои ошибки сам, перечитывая письма.

9

Таков был случай сэра Джона Хэйла, выдающегося историка, страдавшего после инсульта стойкой моторной афазией. Его жена Шейла Хэйл в своей книге «Человек, потерявший язык» дает живое и трогательное описание катастрофической поначалу афазии своего мужа – описывает, как он смог благодаря умелому и настойчивому лечению восстановить даже многое из того, что считалось многие годы безвозвратно утраченным. Рассказывает Шейла Хэйл и о том, как часто профессиональные врачи могут считать больных с афазией «неизлечимыми» и относиться к ним, как к идиотам, несмотря на явные признаки их развитого интеллекта.

10

Глава «Речь президента» из книги «Человек, который принял жену за шляпу».

11

Некоторые из поразительных успехов Уилкинс можно объяснить тем, что сама она страдает квадриплегией (вследствие перелома шеи в возрасте восемнадцати лет), но тем не менее живет полноценной, насыщенной жизнью и живо интересуется проблемами других людей. Видя силу духа врача, который страдает более тяжелой инвалидностью, чем они, многие больные начинают, не жалея сил, работать – ради Джаннет и ради самих себя.

12

Более подробно я писал об этом в посвященной афазии главе «Музыкофилии».

13

Это эссе вошло как отдельная глава в мою книгу «Антрополог на Марсе».

14

Квадрант – сектор, четверть круга. – Примеч. ред.

15

Скотома – небольшой участок в пределах зрения, в котором зрение ослаблено или полностью отсутствует. – Примеч. ред.

16

У Лилиан Каллир тоже была алексия без аграфии, и она продолжала писать письма своим друзьям, живущим во многих странах мира. Поскольку алексия развивалась у нее медленно, то она понемногу привыкла к факту, что чтение и письмо не зависят друг от друга.

17

Современный термин «зрительная агнозия» был предложен Зигмундом Фрейдом в 1891 году.

18

Врожденная «слепота на слова» (которую мы теперь называем дизлексией) была открыта неврологами в восьмидесятые годы девятнадцатого века, приблизительно в то же время, когда Шарко, Дежерин и другие описали приобретенную алексию. Дети, страдающие тяжелым расстройством способности к чтению (а иногда и к письму, чтению музыкальной нотации и счету), часто считаются умственно отсталыми, несмотря на очевидные признаки отсутствия всякой умственной отсталости. В. Прингл Морган, написавший в 1896 году статью для «Британского медицинского журнала», представил в ней подробную историю болезни развитого и умного четырнадцатилетнего мальчика, который испытывал большие трудности в чтении и правописании. В написании собственного имени он делал ошибку, записывая «Преси» вместо «Перси», и не замечал своей ошибки до тех пор, пока ему несколько раз на нее не указывали. Написанные и напечатанные слова не воспринимались его разумом, и только после трудоемкого побуквенного воспроизведения написанного он мог понять значение написанного. Легко он распознавал только такие простые слова, как «и», «это», «из» и т.д. Он не в состоянии был запомнить другие слова, как бы часто с ними ни сталкивался. Занимавшийся с ним преподаватель говорил, что Перси считался бы самым умным парнем в школе, если бы все обучение было устным.В настоящее время установлено, что от пяти до десяти процентов населения в той или иной мере страдают дизлексией и что либо вследствие «компенсации», либо вследствие иной организации нервной системы многие люди с дизлексией проявляют экстраординарные способности в других областях. Более подробно различные аспекты дизлексии описаны в книге Марианны Вольф «Пруст и кальмар: история науки о читающем мозге» и в книге Томаса Г. Уэста «В оке разума».

19

Я цитирую здесь и далее перевод, сделанный Израэлем Розенфилдом в его великолепной книге «Изобретение памяти».

20

Израэль Розенфилд отмечает, что главной проблемой Оскара К. была не только неспособность распознавать буквы, но и воспринимать их последовательность. Аналогичная трудность возникала у него и при чтении чисел. Числа, пишет Розенфилд, всегда читаются одинаково в любом контексте. 3 – это «три», появляется ли оно во фразе «три яблока» или во фразе «трехпроцентная скидка». Но значение цифры в многоразрядном числительном зависит от ее позиции. То же самое касается нот, значение которых зависит от контекста и положения на стане.Со словами, пишет Розенфилд, происходит нечто подобное.Изменение одной-единственной буквы может изменить как произношение, так и значение слова. Значение буквы зависит от того, что за ней следует и что ей предшествует. Неспособность уловить эту универсальную организацию – в которой идентичные символы, буквы, постоянно меняют свое значение – характерна для больных со словесной слепотой. Они не способны понять принцип организации символов, порождающих смысл.

21

В течение тех нескольких дней, что Оскар К. прожил после второго инсульта, к его алексии присоединилась афазия. Он стал путать слова или произносить вместо них нечто совершенно невнятное. Ему пришлось пользоваться для общения мимикой и жестами. Его жена с ужасом обнаружила также, что он разучился писать. Израэль Розенфилд, анализируя этот случай в книге «Изобретение памяти», утверждает, что можно страдать алексией без аграфии, – это встречается достаточно часто, – но не бывает аграфии без алексии. «Аграфия, – пишет Розенфилд, – всегда сочетается с утратой способности к чтению». Тем не менее появились сообщения о чрезвычайно редких случаях изолированной аграфии, так что дебаты по этому поводу нельзя считать законченными.

22

Кристен Паммер и ее коллегам удалось подтвердить методом магнитоэнцефалографии, что область зрительной формы слова работает не изолированно – она является интегральной частью обширной мозговой сети. В самом деле, некоторые области в лобной и височной долях могут активироваться словами до того, как возбуждается область зрительной формы слова. Авторы особо подчеркивают, что поток активации распространяется в обе стороны – как к области зрительной формы слова, так и от нее.Тем не менее в некоторых случаях возможно отделить процесс чтения от понимания смысла. Например, такое отделение происходит, когда я читаю религиозные тексты на иврите. Я выучил, как звучат эти слова, но имею весьма смутное представление об их значении. Что-то подобное происходит с некоторыми склонными к чтению детьми дошкольного возраста, которые могут бегло и без ошибок прочитать статью из «Нью-Йорк таймс», совершенно не понимая смысла написанного.

23

Когда мы познакомились, Скрибнер дал мне свои краткие воспоминания, которые незадолго до этого надиктовал. В воспоминаниях он описал свою алексию и свой способ приспособления к ней. Впоследствии он опубликовал это эссе в виде послесловия к своей книге «Сеть идей», из которой и взята эта цитата.

24

Повреждение мозга в результате инсульта, опухоли или дегенеративного заболевания может привести к стойкой алексии. Однако существуют также формы преходящей алексии, возникающей в результате временного расстройства в системе распознавания образов, как это бывает, например, при мигрени. (Эти состояния были описаны многими авторами, в частности Флейшманом, Бигли, Шарпом и др.) У меня и самого однажды случилась такая алексия, когда я утром ехал по делам на машине. Я вдруг обратил внимание на то, что не могу прочитать названия улиц – они казались мне написанными каким-то архаичным шрифтом, вероятно, финикийским. Первой мыслью было, что это мне не померещилось. В Нью-Йорке часто снимают кино, и я решил, что измененные уличные надписи – это дело рук киношников. Но когда вокруг букв появились свечение и мерцание, я догадался, что финикийские буквы – это проявление мигренозной ауры, которая и вызвала у меня приступ преходящей алексии.Алексия может наблюдаться и при эпилепсии. Недавно я обследовал больную, которая рассказала, как чтение (причем только и исключительно чтение) провоцирует у нее эпилептические припадки. Первым их проявлением бывает именно алексия. Слова и буквы внезапно становятся нечитаемыми, и больная сразу понимает, что это – продрома припадка, который обычно начинается через несколько секунд. Если больная находится дома одна, то она ложится и начинает повторять наизусть алфавит. Когда к ней возвращается сознание, она в течение двадцати минут страдает моторной и сенсорной афазией – то есть теряет способность произносить и понимать слова.

25

Есть, однако, и некоторые различия. Как указывает Марианна Вольф, «области двигательной памяти активируются при чтении китайских текстов в большей степени, чем при чтении текстов на других языках, ибо именно так усваиваются юными читателями китайские символы – постоянной тренировкой в написании». Но тот же самый читатель может использовать другую нейронную сеть для чтения текстов на других языках.Некоторые билингвы (то есть люди, одинаково свободно владеющие двумя языками) после перенесенных инсультов теряют иногда способность читать только на одном из языков. Особенно пристально этот феномен изучали в Японии, где употребляются две формы письменного языка: кандзи, состоящий из трех тысяч символов, построенных на основе китайских иероглифов, и канна – слоговое письмо, способное представить все звуки речи и состоящее всего из сорока шести символов. Несмотря на такую разницу, кандзи и канна часто встречаются вместе в одном и том же предложении или даже слове. Несмотря на значительную разницу, обе системы активируют одну и ту же область зрительной формы слова. Исследования, выполненные Накаямой и Дехэйном с помощью функциональной МРТ, показали небольшую, но значимую разницу их локализации. Действительно, имели место случаи, когда в результате инсультов изолированно поражалась способность воспринимать кандзи, но не канна, и наоборот.

26

Сам Уоллес выразил свою мысль так:«Естественный отбор мог снабдить дикого первобытного человека мозгом, который был лишь на несколько ступеней сложнее мозга обезьян, в то время как на самом деле первобытный дикарь располагает мозгом, лишь немногим уступающим мозгу философа. Создается впечатление, что этот орган был создан в предвосхищении будущего прогресса человека, ибо содержит в себе дремлющие способности, бесполезные для раннего состояния человечества».

27

Гоулд проводит блестящий анализ взглядов Уоллеса в эссе «Естественный отбор и мозг», которое вошло в книгу «Палец панды».

28

В самых ранних системах письменности использовались пиктографические или иконические символы, которые вскоре сделались более абстрактными и упрощенными. В египетской письменности были тысячи иероглифов, а в классическом китайском письме существуют десятки тысяч идеограмм. Чтение (и письмо) на таком языке требует кропотливого обучения и, вероятно, большого напряжения от большей области зрительной коры. Дехэйн считает это причиной того, что большинство народов приняли алфавитную систему письма.Тем не менее существуют особые способности, необходимые для чтения идеограмм. Хорхе Луис Борхес, хорошо знакомый с японской поэзией, говорил в одном из своих интервью о многочисленных подтекстах идеограмм кандзи: «Японцы в своей поэзии овладели мастерством мудрой двусмысленности. Это, как я считаю, зависит от особенностей их письменности, в которой большую роль играют идеограммы. Каждая идеограмма, в соответствии со своим написанием, может иметь несколько смыслов. Возьмем для примера слово «золото». Это слово может представлять или обозначать осень, цвет листьев или закат, так как все это окрашено в желтый цвет».

29

Недавно, нарушив правило «когда я ем, я глух и нем», Говард прикусил язык. Язык сильно опух, и несколько дней Говарду было больно им шевелить. По этому поводу он сказал: «На пару дней я снова стал неграмотным».Язык, с его исключительно высокой чувствительностью, имеет непропорционально большое двигательное и сенсорное представительство в нашем мозгу. Возможно, поэтому его можно использовать при чтении, как это делает Говард. Примечательно, что язык можно использовать как чрезвычайно чувствительный инструмент, помогающий слепым «видеть» (см. главу «Глаз разума»).

30

Это преувеличение. У меня никогда не было проблем с узнаванием родителей или братьев, но это не относится ко всей моей многочисленной родне. Я совершенно теряюсь, когда вижу их фотографии. У меня десятки теток и дядьев, и когда я издал свои воспоминания «Мой дядя Тангстен», я поместил на обложку фотографию другого дяди, которого я по ошибке принял за дядю Тангстена. Это расстроило и возмутило его семью. Мне сказали: «Как ты мог их перепутать? Они же совершенно не похожи друг на друга». Я исправил ошибку только в следующем издании в мягкой обложке.

31

Два других моих брата обладают в этом отношении нормальными способностями. Мой отец легко сходился с людьми и, работая врачом-терапевтом, тесно общался с сотнями добрых знакомых и тысячами больных. Напротив, моя мать была патологически застенчивым человеком. У нее был очень узкий круг общения – семья и коллеги. Мать очень плохо чувствовала себя посреди многолюдных собраний. Оглядываясь назад, я думаю, что ее «застенчивость» скорее всего была обусловлена все той же легкой прозопагнозией.

32

Самую замечательную и изобретательную реакцию на прозопагнозию продемонстрировал художник Чак Клоуз, известный своими гигантскими портретами. Сам Клоуз всю жизнь страдает тяжелой прозопагнозией. Но сам он считает, что именно это расстройство сыграло решающую роль в формировании его как художника. Он говорит: «Я не знаю, кто есть кто, у меня совсем нет памяти на лица людей в реальности, в трехмерном пространстве, но если я сделаю плоскую фотографию человеческого лица, то этот образ запечатлевается в моей памяти навсегда. У меня поистине фотографическая память на плоские изображения».

33

То же самое касается легкого дальтонизма или стереоскопической слепоты. Люди обычно не знают о своих «дефектах» и считают себя абсолютно здоровыми до тех пор, пока эти дефекты не обнаружатся во время рутинного офтальмологического осмотра или при прохождении медицинской комиссии.

34

Однажды, когда я давал на радио интервью по поводу моей книги «Человек, который принял жену за шляпу», в студию позвонил человек и сказал: «Я тоже не узнаю свою жену». Он добавил, что эта неприятность возникла у него на почве опухоли мозга. Я назначил Лестеру К. встречу и провел его доскональное обследование.Лестер изобрел множество способов узнавания людей, но его очень угнетала неспособность улавливать красоту лиц. Он признался, что до опухоли был большим ценителем женского пола. Теперь же ему приходится судить о красоте по косвенным признакам, используя для этого несколько критериев: цвет глаз, форму носа, симметричность и т.п. Эти критерии он затем оценивает по шкале от единицы до десяти. Таким способом он может составить «ментальную гистограмму» красоты (как он это называет). Но очень скоро Лестер понял, что его гистограммы не работают и иногда до смешного противоречат прямому или интуитивному суждению о красоте, которое раньше так легко ему давалось.У большинства больных с прозопагнозией сохраняется способность различать выражения лиц, и такие больные сразу видят, счастлив человек или расстроен, настроен он дружелюбно или враждебно, несмотря на то что само лицо остается для них неразличимым и неописуемым. Наблюдается и противоположное явление: Антонио Дамасио описал больных с поражением миндалины (части мозга, ответственной за восприятие и ощущение эмоций), которым было трудно «читать» по лицам, судить обэмоциях людей, несмотря на то что эти больные вполне нормально различали и узнавали сами лица. То же самое бывает с больными, страдающими аутизмом. Темпл Грандин, страдающая синдромом Аспергера, говорит: «Я могу распознавать сильные переживания, явно написанные на человеческих лицах, но я не в состоянии различать тонкие нюансы и оттенки настроения. Я не имела ни малейшего понятия о том, что люди могут посылать друг другу сигналы глазами, и узнала об этом только из книги Саймона Барона-Коэна «Слепота мозга», которую я прочла в пятьдесят лет». (Несмотря на то что Грандин является «визуальным мыслителем» и может легко представить себе наглядно любую, самую сложную инженерную проблему, ее способность распознавать лица является много ниже средней.)Трудности социализации могут стать большой проблемой и при шизофрении, и Ён-Вук Шин с соавторами в предварительных исследованиях показали, что больные шизофренией испытывают трудности не только в считывании выражений лиц, но и в распознавании самих лиц.

35

Преисполнившись решимости найти какие-то объективные подтверждения, Галль пошел еще дальше и попытался соотнести личностные и нравственные признаки индивида с формой черепа и с шишками на нем, используя метод, названный им «краниоскопией». Один из его учеников, Иоганн Шпурцгейм, начал популяризировать идеи «френологии» – лженауки, которая пользовалась определенным влиянием в XIX веке. Эти идеи оказали большое влияние на Ломброзо, создателя антропологии криминальных типов. Работы Шпурцгейма и Ломброзо давно развенчаны, но идея Галля о разделении и локализации функций в мозгу человека оказалась плодотворной и оказала большое влияние на медицинскую науку.

36

В 1869 году Хьюлингс Джексон спорил по этому поводу с Брока, утверждая, что локализовать повреждение, приводящее к потере речи, и локализовать речь – это отнюдь не одно и то же. Джексон, по мнению многих специалистов, проиграл этот спор, но он был не единственным, кто возражал Брока. В своей вышедшей в 1891 году книге «Об афазии» Фрейд предположил, что использование языка требует работы множества связанных между собой областей мозга и что зона Брока является лишь одним из узлов обширной мозговой сети. Невролог Генри Хед в опубликованном в 1926 году монументальном трактате «Афазия и семейные расстройства речи» яростно обрушился на «рисовальщиков диаграмм», как он называл исследователей афазии девятнадцатого века. Хед, как Хьюлингс Джексон и Фрейд, ратовал за не столь поверхностный и механический взгляд на речь.

37

Многое из того, что мы сейчас считаем само собой разумеющимся, было неясно тогда, когда Гросс начинал свою работу. Даже в конце шестидесятых годов считали, что зрительная кора не выходит за пределы своего основного места в затылочных долях (теперь уже известно, что это не так). То, что восприятие и распознавание специфических категорий объектов – лиц, рук и т.д. – может зависеть от отдельных нейронов или комбинации нейронов, считалось маловероятным, даже абсурдным. Над идеей добродушно посмеялся Джером Леттвин, сделав известное замечание о «бабушкиных клетках». Поэтому на ранние работы Гросса мало кто обратил внимание, и только в восьмидесятые годы полученные им результаты нашли подтверждение и были приняты научным сообществом.

38

Различные нейроны в нижней части височной доли, пишут они, «избирательно реагируют на различные части лица и на взаимоотношения между частями, и даже один и тот же нейрон может максимальным возбуждением отвечать на то или иное сочетание черт. Таким образом, нет единой схемы для описания формы лица. Такое разнообразие настроек обеспечивает мозг богатым словарем для идентифицирования лиц и показывает, как многомерный пространственный параметр можно закодировать даже в такой небольшой области, как нижневисочная кора».

39

Кох и Фрид с соавторами опубликовали множество статей; в этой области работали также Киан Кирога и др. (2005, 2009).

40

Иоичи Сугита подчеркивает, однако, что такое сужение диапазона узнавания легко преодолевается в раннем возрасте при наличии соответствующего опыта.

41

Градиент – вектор ускорения. – Примеч. ред.

42

Очень многие современные врачи не знакомы с этим заболеванием, хотя первое сообщение о врожденной прозопагнозии появилось в медицинской литературе еще в 1844 году, когда английский врач А.Л. Уайген описал одного своего больного: «Джентльмен средних лет пожаловался мне на совершенную неспособность запоминать лица. Он может разговаривать с каким-либо человеком в течение часа, а на следующий день не узнать его при встрече. Он не узнает даже старых товарищей, с которыми много лет вел совместные дела. Его профессия требовала установления и поддержания доброжелательных отношений с людьми – и поразивший его дефект сделал его жизнь жалкой и невыносимой. Она протекала теперь в беспрестанных оскорблениях и извинениях. Он не мог сколь-нибудь отчетливо представить себе ни одного предмета и не узнавал никого прежде, чем услышит голос. По голосу он без труда узнавал знакомых ему людей. Я безуспешно пытался убедить его в том, что он должен признать себя больным, и это будет лучшим средством для прекращения ссор с друзьями. Но мой пациент был полон решимости и впредь скрывать свой дефект, и я не смог убедить его в том, что этот дефект никак не связан со зрением».

43

Информация доступна на сайте авторов: www.faceblind.org.

44

IQ – уровень интеллекта, определяемый тестированием. – Примеч. ред.

45

Уитстон прославился также изобретением мостика Уитстона – прибора для измерения электрического сопротивления. Подобно большинству выдающихся ученых девятнадцатого века, он серьезно интересовался физическими основами чувственного восприятия. Эти натурфилософы (сейчас мы назвали бы их физиками) с помощью остроумных экспериментов внесли большой вклад в наше понимание того, как наши глаза и мозг конструируют восприятие глубины, движения и цвета, и способствовали появлению стереоскопической, кинематической и цветной фотографии.Джеймс Клерк Максвелл заинтересовался гипотезой Томаса Янга о том, что в сетчатке глаза существует три типа цветовых рецепторов, каждый из которых воспринимает свет лишь определенной длины волны, соответствующей красному, зеленому или синему цветам. Максвелл провел изящный эксперимент, фотографируя предметы сквозь красный, зеленый и фиолетовый светофильтры, а затем проецируя все три фотографии через соответствующие светофильтры. Если три монохроматических изображения правильно накладывались друг на друга, то получалась полноцветная картина.Майкл Фарадей, помимо своих исследований в области электромагнетизма, был также одним из создателей прибора для демонстрации движущихся изображений, названного «зоотроп». Поочередно появляющиеся в прорезях вращающегося барабана рисунки, – скажем, скачущей лошади, – по достижении определенной скорости вращения так сливались в восприятии наблюдателя, что он видел движущийся объект.

46

К середине пятидесятых годов девятнадцатого века возникла и стереоскопическая*censored*графия, хотя фотографии были весьма статичными, потому что в те времена фотографирование требовало длительных выдержек.

47

Случается, правда, как я убедился в детстве на собственном печальном опыте, и два глаза не помогают. У нас в саду была натянута бельевая веревка, и так как она горизонтально пересекала все поле зрения, то я не мог судить, на каком расстоянии от меня она находится. Веревка была натянута на небольшой высоте, приблизительно на уровне моей шеи, и я часто натыкался на нее, рискуя быть травмированным.

48

Ричард Грегори, всю жизнь изучавший зрительные иллюзии, настаивал на том, что наше восприятие на самом деле является гипотезой мозга (еще в шестидесятые годы девятнадцатого века Герман фон Гельмгольц называл их «неосознанными выводами» сознания). Грегори был энтузиастом стереоскопии и часто посылал друзьям стереоскопические рождественские открытки, но когда я рассказал ему о лицах, похожих на плоские маски, он очень удивился. С такими знаковыми и очень важными для нас объектами, как лица, вероятность и контекст должны преодолеть такое радикально ошибочное восприятие. Я готов был согласиться, но не мог сбросить со счетов свой собственный опыт. В конце концов Грегори был вынужден признать, что такой маловероятный феномен все же может иметь место у индивида, решительно предубежденного против бинокулярного зрения.

49

В книге «Лесные люди» Колин Тернбулл описывает свою поездку с пигмеем, который прежде никогда не покидал джунглей: «Он увидел буйвола, мирно пасущегося в нескольких милях от нас. Он обернулся ко мне и сказал: «Что это за насекомое?» Сначала я не понял, о чем он говорит, но потом до меня дошло, что в лесу диапазон видимости так ограничен, что нет никакой надобности в перенастройке зрения для оценки размеров удаленных предметов. Когда я сказал Кенге, что это насекомое – буйвол, он расхохотался и сказал, чтобы я перестал так глупо лгать. По мере того как мы подъезжали ближе, насекомое становилось все больше и больше. Кенге буквально прилип к окну, но по-прежнему отказывался мне верить. Я, правда, так и не понял, что он сам обо всем этом думал. Возможно, он думал, что насекомое превратилось в буйвола или что миниатюрные буйволы выросли по мере нашего приближения. Единственное, что он заявил, – это не настоящие буйволы, и он не выйдет из машины до тех пор, пока мы не покинем парк».

50

Иногда стереоскопическое зрение можно утратить в результате инсульта или иного повреждения зрительной коры головного мозга. Макдональд Кричли в своей книге «Теменные доли» упоминает и противоположное состояние, которое порой возникает вследствие повреждения зрительной коры в раннем возрасте: усиление способности к стереоскопическому зрению, «при котором близкие предметы кажутся ненормально близкими, а отдаленные предметы – расположенными намного дальше, чем в действительности». Усиление или потеря стереоскопического зрения могут возникать также как преходящие явления при мигренозной ауре или в результате приема некоторых лекарств.

51

У некоторых людей, страдающих косоглазием, имеет место не только отсутствие стереоскопического зрения, но и двоение в глазах и мерцание видимых объектов, что сильно затрудняет повседневную жизнь, в особенности чтение и вождение автомобиля.

52

Фотографы и кинематографисты, озабоченные созданием иллюзии трехмерного изображения на плоской поверхности, вынуждены сознательно отказываться от бинокулярного и стереоскопического зрения, довольствуясь монокулярным зрением сквозь объектив – для того чтобы лучше выбрать и скомпоновать кадр.В опубликованном в 2004 году письме к редактору «Медицинского журнала Новой Англии» гарвардские нейробиологи Маргарет Ливингстон и Бевил Конвей предположили – после внимательного изучения автопортрета Рембрандта, – что у живописца было настолько выраженное косоглазие, что он страдал стереоскопической слепотой и что «такая слепота может быть не дефектом, а преимуществом для некоторых художников».Впоследствии эти же авторы предположили – после исследования фотопортретов других художников, таких как де Куонинг, Джонс, Стелла, Пикассо, Колдер, Шагал, Хоппер и Хомер, – что и они страдали заметным косоглазием и, вероятно, тоже были лишены стереоскопического зрения.

53

Люди, страдающие блуждающим косоглазием, обладают необычайно широким обзором именно благодаря своему дефекту и часто не соглашаются на операцию, потому что она, ликвидируя косметический дефект, лишает их панорамного обзора, не обеспечивая способностью к стереоскопическому зрению. Интересный факт: несколько больных с таким косоглазием писали мне, что могут усилием воли сводить глаза, возвращая себе на короткое время способность к стереоскопическому зрению.

54

Я уже сотрудничал с ними в связи с несколькими случаями, включая случай пораженного цветовой слепотой художника, внезапно потерявшего способность различать цвета, и случай Вирджила, человека слепого почти с самого рождения, у которого зрение восстановилось лишь спустя пятьдесят лет. (Обе эти истории описаны мной в книге «Антрополог на Марсе» – главы «Случай страдающего цветовой слепотой художника» и «Видеть и не видеть»).

55

Окклюзия – здесь, когда более близкие фигуры частично закрывают удаленные. – Примеч. ред.

56

Если стереоскопическую фотографию удерживать на экране в течение двадцати миллисекунд, то человек с нормальным стереоскопическим зрением успеет уловить некоторую стереоскопическую глубину изображения. Но то, что он увидит на экране, всего лишь первое мимолетное впечатление. Восприятие глубины пространства требует нескольких секунд, а иногда даже минут, в течение которых картина уточняется и прорисовывается по мере того, как человек продолжает на нее смотреть. Создается такое впечатление, что стереосистеме мозга необходимо время, чтобы разогреться и выйти на полную мощность. Причем это характерно именно для стереоскопии, тогда как восприятие цвета, например, ничуть не усиливается при его рассматривании. Причина этого явления неизвестна, хотя высказывается предположение, что тем временем происходит «рекрутирование» дополнительных бинокулярных клеток коры головного мозга.Впрочем, это еще и вопрос практики. Так, люди, упражняющие свои стереоскопические способности (например, постоянно работающие с бинокулярным микроскопом), со временем приобретают удивительную остроту стереоскопического зрения. Причина этого явления тоже неизвестна.

57

Бела Юлес, замечательный ученый, исследовавший феномен точечной стереоскопии, говорит о «циклопическом зрении» и его нейронный механизм считает отличным от механизма, характерного для обычного стереоскопического зрения. Это мнение он обосновывает тем, что для рассмотрения точечной стереограммы требуется минута или больше, тогда как обычная стереограмма распознается практически мгновенно.

58

В 1844 году Брустер изобрел простой портативный стереоскоп, в котором использовал линзы (зеркальный стереоскоп Уитстона был громоздким, тяжелым, и устанавливать его приходилось на стол). Поначалу Брустер восхищался Уитстоном, но впоследствии стал ревновать к славе своего более молодого коллеги и начал под псевдонимами публиковать порочащие его статьи. Наконец, в 1856 году, в своей замечательной во многих отношениях книге «Стереоскоп: история, теория и конструкция» он выступил с открытыми нападками на Уитстона, отказав ему в праве на всякий приоритет в науке о стереоскопии.

59

Этот взгляд, который разделяю сегодня и я, находится в противоречии со взглядами великого первопроходца науки о зрении Дж. Дж. Гибсона. В вышедшей в 1950 году книге «Восприятие видимого мира» он писал: «Если градиентная теория верна, то бинокулярное зрение имеет место как детерминант, но всего лишь один из детерминантов визуального пространства». Некоторые выдающиеся современные исследователи зрения придерживаются сходных взглядов. Так, Дэйл Пурвис и Р. Бо Лотто в книге «Почему мы видим то, что делаем» пишут о «непрерывном отношении» между трехмерным миром, который мы способны воспринять одним глазом, и его «усилением» с помощью стереоскопического зрения. Такие взгляды хотя и находятся в полном соответствии с поведенческой и эмпирической теорией зрения, игнорируют качественные и субъективные аспекты стереоскопии. Поэтому так важны повествования о пережитом и личные свидетельства о том, что значит внезапно обрести стереоскопическое зрение после многих лет жизни с практически врожденной пространственной слепотой (как в случае Сью) или, наоборот, что значит внезапно утратить, о чем речь пойдет в следующей главе.

60

Многие больные с макулярной дегенерацией сетчатки неплохо выходят из положения и ведут относительно активный образ жизни. Одна моя больная, довольно капризная пожилая дама, говорила мне, что за пять лет, прошедших после утраты центрального зрения на почве макулярной дегенерации сетчатки, она научилась ориентироваться с помощью периферического зрения. Она самостоятельно гуляет и неплохо ориентируется, хотя законно считается слепой – острота зрения у нее меньше 0,1 от нормы.

61

Эйдетика – образная память.

62

Несмотря на то что сам Кричли именовал этот феномен «палиопсией», в литературе прижился термин «палинопсия».

63

Фридьеш Каринти в книге «Путешествие вокруг моего черепа» описывает иной тип заполнения, который имел место у него на фоне потери зрения. Это не то заполнение «низкого уровня», которое ощущал я, но намного более сложное заполнение более высокого уровня, в реализации которого участвуют ассоциации и память.«Теперь я научился интерпретировать каждый намек, какой дает мне смещение света, и дополнять целостный эффект, пользуясь памятью. Я постепенно стал привыкать к полумраку, в котором мне приходится жить, и он даже начинает мне нравиться. Я до сих пор различаю общие контуры предметов, а детали дополняю моим воображением. Так художник заполняет пустое пространство на полотне, заключенном в раму. Я пытался нарисовать верную картину лица любого человека, слушая голос этого человека и следя за его движениями. Люди часто удивляются, как я, будучи неспособным различать цвета и оттенки, моментально улавливаю выражения лиц, даже если их не замечают люди с нормальным зрением. Меня и самого это удивляет. Сама мысль о том, что я ослеп, временами вселяет в меня ужас… Я могу пользоваться только словами и голосами для того, чтобы реконструировать для себя утраченный мир окружающей действительности, подобно тому как наш ум в тот момент, когда мы засыпаем, строит изображения, напоминающие образы реальной жизни, из фосфенов, пляшущих перед глазами под закрытыми веками. Я стою на водоразделе объективной реальности и воображения и начинаю сомневаться, не путаю ли я одно с другим. Мой телесный глаз и глаз моего разума слились воедино, и я уже не знаю, какой из них на самом деле главный».

64

Было, однако, два прецедента, суть которых я до сих пор не могу объяснить. В обоих случаях я курил марихуану и любовался цветами. Один раз это был росший в горшке нарцисс, в другой раз – плющ, оплетавший расположенный на противоположной стороне улицы забор. Оба раза мне казалось, что цветы начинают расползаться по всему полю зрения, одновременно приобретая трехмерность. Они опять стали плоскими, когда закончилось действие марихуаны. Были ли мои видения «реальными» или иллюзорными? Они кардинально отличались от ложно-стереоскопических изображений, которые я иногда вижу, глядя на линии дорожной разметки, когда никакой глубины на самом деле нет и в помине. У цветов глубина и объемность имеются, и я видел это, когда смотрел на мир обоими глазами. Если то и была иллюзия, то очень правдоподобная, соответствующая реальности.Некоторые из моих корреспондентов испытывали при курении марихуаны противоположные ощущения – утрату стереоскопического зрения. Мир перед ними представал двухмерным, как на живописном полотне.

65

Постепенно периферическое зрение правого глаза стало ухудшаться, так как в ответ на облучение в нем развилась катаракта. Я практически утратил остатки стереоскопического зрения, но когда весной 2009 года мне удалили катаракту, вместе с периферическим зрением ко мне внезапно вернулась и стереоскопия. Теперь правый глаз воспринимал цвета необыкновенно насыщенными и яркими, и когда на следующий день я пошел в ботанический сад на выставку орхидей, то не только воспринимал необыкновенно сочные и свежие цвета, но и видел, как в нижней половине поля зрения орхидеи тянутся ко мне. Я наслаждался этим зрелищем, еще не зная, насколько кратковременным окажется это (пусть даже и частичное) восстановление стереоскопического зрения.

66

Существуют различные оптические и механические приспособления, призванные расширить поле зрения уцелевшего глаза. Например, использование призмы позволяет расширить сектор поля зрения на шесть – восемь градусов. Того же самого можно добиться с помощью зеркал. Самый радикальный способ придумал в пятнадцатом веке герцог Федерико Урбинский, который потерял на турнире один глаз. Для того чтобы вовремя увидеть подкрадывающуюся сбоку смерть и сохранить боеспособность на поле брани, он велел своему хирургу ампутировать ему спинку носа для того, чтобы расширить поле зрения уцелевшего глаза.

67

Я писал об этой больной и ее заболевании в главе «Равнение направо!» в книге «Человек, который принял жену за шляпу». О том же свидетельствует мой коллега М. Марсель-Месулам: «При тяжелой односторонней слепоте больной может вести себя так, словно половина вселенной перестала существовать в любой мыслимой форме. Больные с односторонней слепотой ведут себя так, как будто не только ничего не происходит с левой стороны, но так, словно там и не может ничего происходить».

68

Джон Халл, который полностью ослеп в середине жизни, описывает чувство своей внезапно возникшей неприкаянности в книге «Прикосновение к камню»: «Для слепого люди, находящиеся рядом, отсутствуют, если они ничего не говорят. Много раз я продолжал разговор со своим зрячим другом и только потом обнаруживал, что его уже нет в комнате. Вероятно, он вышел, ничего мне не сказав. Он мог кивнуть или улыбнуться, давая понять, что разговор окончен. С моей же точки зрения, он просто неожиданно исчез.Если вы слепы, то любая рука касается вас внезапно. Обращенный к вам голос тоже начинает звучать совершенно неожиданно. Вы не готовитесь к этому и не ждете ни прикосновения, ни звучания голоса. Я совершенно пассивен в присутствии других людей, которые первыми должны приветствовать меня. Здоровый человек может сам выбрать, с кем ему поговорить, идя по улице или бродя по рынку. Все люди здесь, и они в его распоряжении. Они здесь, и он может первым обратиться к ним. Для слепого люди находятся в непрестанном движении, они временны, они приходят и уходят. Они появляются ниоткуда и пропадают в никуда».

69

Вопреки первоначальному чувству потрясения и отчаяния, вызванному потерей зрения, некоторые люди, подобно Халлу, находят в себе силы творить и полностью реализовывать свою личность и по ту сторону слепоты. В частности, следует упомянуть о Джоне Мильтоне, который начал терять зрение в возрасте тридцати лет (вероятно, в результате глаукомы), но величайшие свои произведения создал, когда был уже практически слепым, – двенадцать лет спустя. Размышляя о слепоте, он говорил о том, как внутреннее зрение замещает зрение внешнее. Об этом можно прочитать в «Потерянном рае», в «Самсоне-борце» и – откровенно и прямо – в письмах друзьям и очень личностном сонете «О слепоте». Хорхе Луис Борхес, другой ослепший великий поэт, писал о разнообразных и парадоксальных эффектах, вызванных слепотой. Он рассуждал о Гомере, который, по мнению Борхеса, утратив визуальный мир, обрел глубочайшее чувство времени, что позволило ему создать бессмертные эпические поэмы. (Эта проблема подробно рассматривается в предисловии Дж. Т. Фрейзера к брайлевскому изданию книги «Время, знакомый незнакомец».)

70

В своей книге «Изобретение облаков» Ричард Хэмблин рассказывает о том, как Люк Говард, химик девятнадцатого века, создавший классификацию облаков, переписывался со многими натуралистами своего времени, включая Джона Гафа, математика, ослепшего от оспы в возрасте двух лет. Гаф, пишет Хэмблин, «был известным ботаником, который на ощупь выучил всю классификацию Линнея. Он был большим знатоком математики, зоологии и скотеографии – искусства писать в темноте». (Хэмблин добавляет, что Гаф мог бы стать также незаурядным музыкантом, если бы отец, суровый квакер, не отнял у сына «бесовский инструмент» – скрипку, подаренную мальчику бродячим скрипачом.)

71

Тенберкен обладала ярко выраженной синестезией, которая сохранилась у нее в зрелом возрасте и даже стала сильнее после наступления слепоты:«Сколько я себя помню, числа и слова мгновенно связывались в моем представлении с каким-нибудь цветом. Например, число 4 – золотое. Пять – светло-зеленое. Девятка – алая. Каждый день недели, месяц или год, для меня имеют свой особый цвет. Я строю из них геометрические фигуры, секторы круга. Получается что-то вроде разноцветного пирога. Когда мне надо вспомнить, в какой день произошло то или иное событие, я сначала вспоминаю его цвет, а затем его положение в пироге».

72

Хотя у меня самого очень слабое зрительное воображение, закрывая глаза, я способен видеть свои руки на клавиатуре, когда играю хорошо знакомую мне вещь. (Такое может происходить, даже когда я просто представляю себе игру на фортепьяно.) Одновременно я чувствую движение своих рук и не могу отличить это «ощущение» от «видения». В таких случаях эти два чувства неразделимы. Так и хочется употребить какой-нибудь термин вроде «видение-осязание».Психолог Джером Брюнер называет такое ощущение «энактивным» – интегральным признаком действия (реального или воображаемого) – в отличие от «иконической» визуализации, визуализации какого-то предмета, находящегося вне наблюдателя. Мозговые механизмы, обслуживающие эти два типа воображения, различны.

73

Несмотря на то что я практически не обладаю произвольным зрительным воображением, я способен воспринимать зрительные образы неизвестного происхождения. Такого рода видения бывали у меня перед засыпанием, во время мигренозной ауры, после приема некоторых лекарств, а также во время приступов лихорадки. Теперь же, когда у меня нарушилось зрение, видения преследуют меня почти постоянно.В шестидесятые годы, когда я экспериментировал с амфетаминами, у меня были яркие живые видения. Амфетамины могут вызывать поразительные изменения восприятия и резко усиливать способности воображения и возможности зрительной памяти (я описал это их действие в главе «Собака под кожей» в книге «Человек, который принял жену за шляпу»). В течение приблизительно двух недель я мог, всего раз взглянув на рисунок в анатомическом атласе или на лабораторный препарат, превосходно запомнить его зрительный образ и сохранять его в памяти несколько часов. Я мог мысленно спроецировать такой препарат на лист бумаги, – проекция была бы такой же четкой, как на экране проектора, – и обвести его контуры карандашом. Рисунки мои не отличались изяществом, но были точны даже в деталях. Однако когда амфетамин переставал действовать, пропадали и все мои способности к мысленной визуализации, созданию зрительных образов и даже к рисованию (этой последней способности у меня как не было, так и нет). Все это было ничуть не похоже на целенаправленную работу воображения – я не собирал мысленно образы фрагмент за фрагментом. Мое воображение оставалось непроизвольным и автоматическим, больше похожим на эйдетическую или фотографическую память, или на палинопсию – консервацию отпечатка.

74

Физик Джон Тиндалл говорил об этом в своей лекции, прочитанной за несколько лет до выхода в свет книги Гальтона в 1870 году: «Для объяснения научных феноменов мы обычно формируем ментальные образы, образы весьма чувственного свойства. Без этого наши знания о природе были бы простым перечислением неких феноменов и существующих между ними причинно-следственных связей».

75

Более подробно я описал Темпл в «Антропологе на Марсе», а сама она рассказывает о своем визуальном мышлении в книге «Мышление в картинках».

76

В последней книге Косслина «Феномен образного мышления» обсуждаются подробности этих дебатов.

77

С помощью функциональной МРТ было также установлено, что в отношении зрительного воображения два полушария головного мозга ведут себя по-разному. Левое полушарие в основном имеет дело с видовыми, категориальными образами (например, «деревья»), а правое полушарие – со специфическими конкретными образами (например, «клен в моем дворе»). Такая специализация полушарий проявляется и при зрительном восприятии реальных объектов. Так, прозопагнозия, неспособность различать конкретные лица, связана с поражениями зрительной функции правого полушария, так как больные с прозопагнозией не испытывают затруднений с восприятием лиц как таковых. Дело в том, что распознавание лица как части тела – это функция левого полушария.

78

Это случай описан в моей книге «Антрополог на Марсе».

79

В то время как всем понятно, что восприятие и воображение тесно связаны на высших уровнях, эта связь менее очевидна в первичной зрительной коре; с этим связана возможность расщепления, как это происходит у больных с синдромом Антона. Такие больные страдают корковой слепотой, но при этом сохраняют полную уверенность в том, что они зрячие. Они свободно ходят, например, по квартире, а когда натыкаются на мебель, то уверены, что мебель стоит не на месте.Происходящее при синдроме Антона объясняют тем, что у больных сохраняется, несмотря на поражение затылочной области, способность к зрительному воображению, и свое воображение больные принимают за истинное зрительное восприятие. Отрицание слепоты, а точнее, неспособность осознать собственную слепоту, очень напоминает другой синдром расщепления, так называемую анозогнозию. При анозогнозии, возникающей вследствие поражения правой теменной доли, больные теряют представление о левой половине своего тела, о левостороннем пространстве и даже само представление о том, что чего-то им не хватает. Если внимание такого больного привлечь к его левой руке, он скажет, что это «рука врача», «рука брата», а иногда больной может даже сказать, что кто-то «оставил здесь руку». Такие конфабуляции очень похожи на то, что испытывают больные синдромом Антона. В обоих случаях имеет место попытка любой ценой объяснить то, что самому больному кажется совершенно необъяснимым.

80

Эйнштейн так описывает этот процесс на примере собственного мышления: «Физические сущности, служащие элементами мышления, являются определенными символами и более или менее ясными образами, которые можно произвольно вызывать в воображении и комбинировать. Некоторые из этих образов (в моем случае) являются зрительными, некоторые – мышечными. Обычные слова или прочие символы с трудом подбираются уже на второй стадии».Напротив, Дарвин так описал абстрактные, почти как у счетной машины, процессы своего мышления, вспоминая в своей автобиографии: «Мой ум стал подобием машины для перемалывания общих законов и больших собраний фактов». (Дарвин, правда, умолчал о своей фантастической способности улавливать формы и детали строения, об изумительной наблюдательности и способности к описаниям, с помощью которых он подбирал «факты».)

81

Доминик Ффитче, занимавшийся исследованиями нейробиологических основ осознанного зрения, а также воображаемыми образами и галлюцинациями, полагает, что осознание факта зрения есть пороговый феномен. Используя функциональную МРТ для изучения больных со зрительными галлюцинациями, он показал, что в определенной части зрительной системы – например, в лицевой веретенообразной области – может постоянно поддерживаться необычная активность, но она должна достичь определенного уровня интенсивности, прежде чем проникнуть в сознание, и только тогда человек начинает действительно «видеть» лица.

82

Повышенная (а в ряде случаев и патологическая) чувствительность зрительной коры, возникающая при прекращении поступления знакомых сигналов, может вызвать предрасположенность к восприятию навязанных зрительных образов. У значительной части слепых (по разным оценкам, от 10 до 20 процентов) начинают появляться видения или настоящие галлюцинации, очень интенсивные, а иногда и весьма причудливые. Эти галлюцинации были впервые описаны швейцарским натуралистом Шарлем Бонне в 1760 году, и теперь такие галлюцинации, возникающие после утраты зрения, мы называем синдромом Шарля Бонне.Халл дал нам описание того, что происходило с ним, когда он окончательно потерял зрение: «Приблизительно через год после того, как меня официально признали слепым, в моем сознании стали возникать образы человеческих лиц настолько выразительные, что их можно счесть галлюцинациями. Я мог сидеть в комнате с каким-то человеком, повернувшись к нему лицом и слушая, что он говорит. Внезапно перед моим внутренним взором появлялось настолько яркое изображение лица, словно я его вижу в телевизоре. Ага, думал я, это тот самый, в очках, с небольшой бородкой, волнистыми волосами, в своем неизменном синем, в тонкую полоску, костюме и с синим галстуком. Но изображение вдруг пропадало, и на его месте появлялось другое. Теперь мой собеседник превращался в толстого потного субъекта в красном галстуке и жилетке. Во рту у него не хватало пары зубов».

83

Бен, которому в двухлетнем возрасте удалили оба глаза из-за ретинобластомы, трагически умер в шестнадцатилетнем возрасте из-за рецидива опухоли. Видеозаписи, на которых показано, как Бен ориентируется в мире с помощью эхолокации, можно посмотреть на сайте www.benunderwood.com.

84

См., например, Островский и др.

85

Мы могли бы с полным основанием предположить, что у слепых от рождения людей невозможно зрительное воображение, так как они не имеют никакого зрительного опыта. Тем не менее они иногда заявляют, что видели в сновидениях элементы каких-то зрительных образов. Эльдер Бертоло и его коллеги из Лиссабонского университета в интересной статье, напечатанной в 2003 году, описали проведенное ими сравнение слепорожденных людей со зрячими и обнаружили у тех и других одинаковую мозговую активность во время сна (на основании ослабления альфа-волн на ЭЭГ). Слепые испытуемые могли после пробуждения нарисовать визуальные компоненты своих сновидений, хотя уровень припоминания сновидений был у них ниже, чем у зрячих. На этом основании Бертоло и его соавторы заключают, что у слепых от рождения людей в сновидениях встречаются зрительные образы или их элементы.

86

Станет ли восстановление зрения у человека, который никогда прежде не видел, обогащением или катастрофой? Для моего пациента Вирджила, которому хирургическая операция вернула зрение после пожизненной слепоты, это возвращение в мир зрячих было поначалу абсолютно непостижимым и болезненным, как я писал в «Антропологе на Марсе». Таким образом, несмотря на то что методики сенсорного замещения являются весьма многообещающими, так как смогут дать слепым большую степень свободы, мы должны также считаться с возможностью того, что это может очень неблагоприятно отразиться на той картине мира, которую они для себя с таким трудом построили.

87

В недавнем письме своему коллеге Саймону Хейхоу Джон Халл подробно писал об этом: «Когда, например, мне в голову приходит мысль об автомобиле, то хотя в первую очередь у меня возникают осязательные образы теплого капота или формы ручки двери, у меня возникают также реликтовые следы зрительного образа целого автомобиля, каким я его помню по книжным иллюстрациям или по воспоминаниям о проезжающих мимо машинах. Иногда, когда мне приходится касаться современного автомобиля, я удивляюсь тому, насколько мои реликтовые воспоминания не соответствуют ощущениям, насколько современные машины отличаются от тех, которые были всего двадцать пять лет назад.Есть и еще одно. Тот факт, что каждый фрагмент знания спаян с чувством или чувствами, с помощью которых он был воспринят, означает для меня, что я не всегда уверен, является ли этот образ визуальным или нет. Беда заключается в том, что тактильный образ формы и чувство прикосновения к предмету часто, как мне кажется, приобретают визуальное содержание, хотя я, например, не могу сказать, является ли трехмерная форма, которую я запомнил, визуальным или тактильным образом. Получается, что даже по прошествии стольких лет мой мозг до сих пор не может разобраться, из какого источника он в каждом случае черпал свои знания».

Content

Сакс Оливер Глаз разума

Предисловие

Чтение с листа

Возвращение к жизни

Человек букв

Слепота на лица

Стереоскопическая Сью

Постскриптум

Остаточное зрение

Глаз разума

Примечания