Роберт Лоу

Волчье море

Лишь храбрым на поле брани

Дано парус расправить,

Путь горя по волчьему морю…

Из скандинавской поэзии

1

Миклагард, Великий Город, 965 г.

Его взгляд метнулся к тряпке в моей руке, затем остановился на моем лице, на разинутом рту, будто муха на крови. Они были тусклыми, как кремень, эти глаза, и усы извивались, словно змеи, когда он презрительно оглядывал меня — мой удар не причинил ему вреда, только разозлил.

— Большая ошибка, — прорычал он на дурном греческом и шагнул мне навстречу, вытягивая из-под плаща меч-сакс длиной с мою руку.

Я взялся за рукоять замотанного в тряпку меча, взмахнул — и одним этим движением показал, сколь неуклюже с обращаюсь с оружием.

Он ухмыльнулся, а я отступил на шаг, скользя по черной гнили и мусору под ногами и всем сердцем сожалея, что не прошел мимо.

Он был быстрым, слишком быстрым и ловким, но я следил за его ногами, не за глазами, и потому вовремя увернулся, а мой рывок поставил его боком к стене. Я попытался разрубить его, но промахнулся. Мой отряпленный клинок высек искры из стены.

Осыпанный каменными крошками, он явно встревожился — и моим упорством, и тем, что сквозь тряпку мелькнуло острие. Я увидел это в его глазах.

— Не ожидал, верно? — поддразнил я, переступая с ноги на ногу. — Знаешь, скажи, зачем ты преследуешь меня по всему Миклагарду, и я отпущу тебя.

Он моргнул от удивления, потом фыркнул, как волк, наткнувшийся на бойкого петушка-калеку.

— Отпустишь меня? Видать, ты не ведаешь, с кем связался, swina fretr. Я из фальстерманов, и нам не пристало выслушивать оскорбления от мальчишек.

Значит, я правильно угадал: он из данов. Жаль, мне недостало ума удрать. Он шевельнулся, и я не пропустил этого, так что, когда он нанес удар, я поймал сакс на свою тряпку — и поморщился от боли в руке. Я вывернул запястье, норовя запутать его меч в ткани, и мне даже почти удалось выкрутить сакс. Но все же он был слишком опытен, а я чересчур неуклюж для успеха моей затеи.

Хуже того — по сей день я стыжусь своей глупости, — его товарищ подкрался ко мне сзади, локтем саданул под ребро и швырнул меня в грязь. Затем вырвал меч из моих дрожащих рук, с такой легкостью, будто вынимал птичьи яйца из гнезда, и я вдруг сообразил, что именно так они все и замышляли с самого начала. Я едва мог вздохнуть, в боку болело, и оставалось только подчиниться.

— Пора грести отсюда, — проворчал невидимка за моей спиной, и я услышал, как он хлюпает по грязи, уходя прочь.

Вряд ли они хотели меня убивать, но тип из Фальстера глядел кровожадно, а мои глаза пеленой застилал дождь. Каменные стены переулка сходились почти вплотную, виднелся лишь клочок равнодушно-серого неба, и мне подумалось, что обидно умирать в такую дрянную погоду.

Недостойно воина погибать в грязном проулке Великого Города и под проливным дождем. Особенно под дождем; тем паче что мне внезапно вспомнился первый человек — мальчик, — которого я убил: бледное лицо на пустоши, глаза невидяще глядят в небосвод… Я вздрогнул от этой картины.

Фальстерман навис надо мной, тяжело дыша, и нацелил сакс мне в живот. Дождевые капли жемчугом стекали по яркому лезвию, срывались с ребра…

Дождь, говаривал Сигват, способен рассказать обо всем, если знаешь, как его слушать. Дождь в норвежском сосновом бору хорош, чтобы вымыть голову, но в городе, да еще древнем, он стекает с карнизов сажей веков, черной, как смоль, суровой, как проклятие.

Миклагард — город великий и древний, и его трубы плюются и шипят, точно злобные змеюки. Даже море здесь злое, накатывается на берег массивными медленными волнами, набухает, черное и жирное, как мокрые спины свиней, а белесая пена вся усеяна мусором.

Я не хочу оставаться в этом городе, его очарование для меня давно поблекло. Выбравшись из осыпавшегося кургана Аттилы, те из Братства, кто выжил в Травяном море, осели тут, убедив греческого кормчего взять нас на борт. С тех самых пор я мыкался в гавани, грузил и разгружал суда, чтобы не помереть с голодухи в ожидании, пока остальные члены Братства доберутся из далекого Хольмгарда, и мы снова сможем выйти на дорогу китов.

В своих грезах, далеко-далеко, я видел новый корабль и возможность вернуться за серебром; эта мысль грела нас студеной зимой в Миклагарде, этом злосчастном Пупе мироздания.

И черного дождя было бы достаточно, чтобы проклясть все на свете, но в день, когда у меня отобрали рунный меч, я вымок и разозлился на типов, что следили за мной с самого утра под сенью стен Севера, — ведь они то ли не умели прятаться, то ли не считали нужным скрываться. В любом случае это было оскорбительно.

В ясный день из Константинополя можно увидеть дальний, галатский берег залива. А в тот день я едва мог различить человека за спиной в бронзовом блюде, которое поднял, будто бы прикидывая, стоит ли его покупать.

Отражение дробилось и корчилось на мокрой рубчатой поверхности: какой-то чужак — подбородок торчком, тощая борода клином, усы, как тень над губой, длинные, рыжеватого отлива волосы косами, прядь со лба откинута назад, открывая голубые глаза. Это мое лицо. А за ним дробился и корчился преследователь.

— Ну, что видишь? — требовательно спросил угрюмый грек-продавец, все товары на лотке которого отсыревали на коврике под тряпичным навесом, набухшим влагой. — Небось возлюбленную, а?

— Я скажу тебе, чего не вижу, — ответил я, выдавливая из себя улыбку, — ты, gleidr gaugbrojotr. Я не вижу, на что стоит потратиться.

Он хмыкнул и выхватил у меня блюдо, его желтоватое лицо побагровело там, где не росла густая борода.

— В таком случае иди чешись в другом месте, meyla, — процедил он. Хороший ответ; выходит, он знает северное наречие и понял, что я назвал его кривоногим гробокопателем. А он обругал меня «девчонкой». Что ж, я и раньше успел узнать, что купцы Миклагарда остры на язык, а их бороды густо намаслены.

Я мило улыбнулся и двинулся прочь. Я узнал, что было нужно: бронзовое блюдо показало мне того же человека, которого я видел уже трижды за сегодня, в других кварталах.

И что делать? Я стиснул завернутый в тряпицу рунный меч, пожевал скрипилиту, лепешку из толченого гороха, тонкую и хрустящую сверху, щедро промасленную внутри, обернутую в лист растения и — о чудо из чудес — густо перченую. Это удовольствие, которого никто никогда не встречал севернее Новгорода, стоило безумно дорого за пределами Великого Города именно благодаря перцу; право, дешевле было бы посыпать лепешку золотом. Это соблазнительный вкус и собачий холод лишили меня глаз и ума, клянусь.

Улица привела к маленькой площади, где окна светились манящим золотом свечей в ранних зимних сумерках. Признаться, я уже давно перестал восторгаться этим зрелищем домов, словно взгроможденных друг на друга, и высматривал только своего преследователя. Я остановился у скрипучего колеса точильщика и оглянулся; этот тип никуда не делся.

Северянин, никакой ошибки, ростом намного выше местных, гладко выбритый, но с длинными витыми усами, по свейскому обычаю, столь распространенному на Севере. Длинные волосы едва прикрывал кожаный колпак, а под плащом он наверняка прятал кое-что острое.

Я пошел дальше, мимо лотка, с которого женщина продавала гороховые лепешки и сушеный инжир. Рядом с ней мужчина в куртке без рукавов торговал сыром прямо из корзины, а по соседству, прижавшись к стене и стараясь не стучать зубами от холода, предлагали себя гулящие девки, обнажая сизые груди перед прохожими.

Великий Город зимой — жуткое местечко. За спиной у него Море Тьмы, а дальше Травяное море Руси, и потому тут царят мрак и всепроникающая сырость. Бывает, конечно, что посреди зимы вдруг возвращается позднее лето, но на солнце рассчитывать не приходится — только дождь, сплошной дождь от последнего дня сбора урожая и до праздника Остары, который миклагардские жрецы именуют Пасхой.

— Иди погрейся, — позвала меня одна из девок. — Я научу тебя делать зверя с двумя спинами.

Я усмехнулся и пошел дальше, стараясь не терять из вида соглядатая, обменялся парой ругательств со встречным, преградившим мне путь, а потом чуть не врезался в торговца шерстью, что вывернул из-за угла, громко призывая покупать его тюфяки, покуда детишки не замерзли от стужи по вине беспечных родителей.

Мокрая улица вела вниз, к гавани, полнилась народом, ветвилась переулками и кидала мне навстречу то пекарей, то бортников, то дубильщиков кожи, то шкурников.

Это был не самый приличный квартал Миклагарда, здесь обитали отбросы общества. Увечные, убогие, прокаженные — большинству не суждено дотянуть до конца зимы. Холода уже подступали к Великому Городу, и их хватило, чтобы лишить меня осторожности и заставить выяснить, кто таков мой преследователь и что ему нужно.

Так что я скользнул в один из проулков и сжал в руке обернутый в тряпицу рунный меч, свое единственное оружие, кроме ножа для еды. Я рассчитывал приставить клинок к горлу соглядатая, когда тот будет проходить мимо, увлечь мерзавца в проулок — и пусть выкладывает, как на духу, чего привязался.

Он замешкался у входа в проулок, явно меня потеряв, и стал оглядываться.

Останься я в тени, мне бы наверняка удалось от него отделаться, — но я вышел из укрытия и ударил его по голове.

Что-то громыхнуло; он покачнулся и закричал: «Оскильгеттин!» — что ж, точно северянин. Впрочем, по его рыку легко было догадаться, что это значит «ублюдок», даже не зная ни слова по-свейски. По выбору слов я понял, что он верит в Белого Бога, хотя, может, и не крещен: лишь верующие в Христа отвергают детей, рожденных вне брака. Значит, дан, явно из новобращенных конунга Харальда Синезубого. Да уж, приятного мало.

Еще я выяснил, что под кожаным колпаком на голове у него железный шлем, который и принял на себя мой удар. И, наконец, тип сообщил, что он из Фальстера и я сильно его разозлил.

Вот что я узнал. Многое, конечно, пропустил, и хуже всего оказался его напарник, который подобрался ко мне сзади, напал исподтишка и отобрал меч; а теперь капли дождя стекают по клинку фальстермана, нацеленному мне в живот.

— Старкаду не понравится, — прохрипел я. Верзила-дан помедлил, и я догадался — он не простой наемник, его послал за мной старый враг, с которым мы и раньше проливали кровь.

Я дернул правой ногой, метя ему в пах, но он был слишком ловок и подставил меч, вывернув тот плашмя, а потом снова замахнулся на меня.

Ему так хотелось прикончить меня, это было видно, но мы оба знали, что Старкаду я нужен живым. Он мог бы позлорадствовать, помахать у меня перед носом отобранным рунным мечом, но тот давно уже исчез вместе с напарником северянина. Фальстерман, явно торопясь уйти, завел было прощальную речь: мол, как мне сейчас повезло, а в следующую встречу он меня выпотрошит, как рыбу…

И вдруг он выдавил негромкое «Ух!», за его правым ухом мелькнула рукоять ножа, а лезвие вонзилось ему в горло.

Чья-то рука извлекла нож с такой небрежностью, будто вытаскивала занозу, кровь из раны громко забулькала, брызги полетели в разные стороны, а дан рухнул наземь пустым бурдюком из-под воды.

Я моргнул и увидел в тусклом желтом свете из окон далеких домов крупного мужчину с наголо выбритой головой, только над каждым ухом серебрились по две заплетенных пряди; штаны на нем были как у ирландцев, а рубаха и плащ явно греческие. Он держал в руке длинный нож, а на лбу у него виднелся вытатуированный знак — Эгисхьяльм, «Шлем ужаса», руна, от которой враги разбегаются в страхе, если произнести правильное слово. Жаль, он не свел эту руну, она изрядно пугала меня самого.

— Слыхал, он назвал тебя вонючей свиньей, — сказал мужчина на северном наречии, и его глаза и зубы сверкнули в сумерках. — Так что я рассудил, что у вас тут не дружеский разговор. А раз ты Торговец Орм, у которого есть люди, но нет корабля, а я Радослав Щука, с кораблем, но без людей, я решил, что мне ты нужнее, чем ему.

Он помог мне подняться, подставив плечо, и я заметил на его обнаженном предплечье несколько застарелых белых шрамов. Я посмотрел на мертвого дана, а Радослав наклонился и срезал у него с пояса кошель, достал десяток монет и забрал их вместе с саксом. Тут я сообразил, что меня могли убить, и мои ноги подкосились, так что пришлось вцепиться в стену. Чуть погодя я поднял голову и увидел, как мой спаситель — славянин, точно — режет себе руку саксом. Понятно, откуда эти шрамы.

Он перехватил мой взгляд и оскалил зубы в хищной усмешке.

— По одной за каждого человека, которого убил. Это обычай моего клана, — пояснил он, а затем мы с ним завернули мертвого дана в плащ и оттащили туда, где тени гуще. Меня снова затрясло, но не от страха — дан ушел бы своей дорогой, а я остался бы лежать в грязи, униженный, но живой, — а от горечи утраты. Я бы заплакал, наверное, но постыдился нового знакомца.

— Кто это был? — спросил мой спаситель, перевязывая новый шрам.

Я помешкал с ответом. Ладно, раз он пролил за меня кровь, думаю, ему можно довериться.

— Подручный некоего Старкада, воина конунга Харальда Синезубого. Ему не терпелось кое-что у меня забрать.

Для Хониата, вдруг подумалось мне, этого греческого купца, столь отчаянно возжелавшего мой рунный меч. Точно, это грек велел Старкаду добыть клинок, и он будет недоволен гибелью наемника. В Великом Городе блюли законы, и мертвый дан в переулке может вывести на Старкада и Хониата.

Радослав пожал плечами и улыбнулся. Мы проверили, что никто за нами не следит, выбрались из переулка и двинулись прочь, притворяясь собутыльниками, что ищут винную лавку. Колени подламывались, лицедействовать было нетрудно.

— Суди о мужчине по его врагам, так говорил мой отец, — проворчал Радослав. — Выходит, ты великий человек, хоть и молод. Конунг Харальд, ни больше ни меньше!

— И молодой князь Руси Ярополк, — прибавил я мрачно, чтобы увидеть, как Радослав это воспримет, раз уж он из той части света. Его глаза слегка расширились, когда прозвучало имя старшего сына русского князя, — но и только; мы помолчали, и мое суматошно колотившееся сердце подуспокоилось.

Я ломал голову, прикидывая, каким образом вернуть свою потерю, а перед мысленным взором то и дело возникала жуткая картина — лезвие ножа вылезает из шеи дана под самым ухом, и кровь брызжет, как морская вода. С тем, кто способен на такое, нужно быть настороже.

— Что украли-то? — внезапно спросил Радослав. Его лицо, мокрое от дождя, казалось маской бликов и теней.

Что украли? Хороший вопрос. Я решил не юлить.

— Рунного Змея, — сказал я. — Стропило нашего мира.

Я привел Радослава в нашу обитель в полуразрушенном амбаре у гавани, как подобало приветить человека, спасшего твою жизнь, но я не собирался оказывать этому Радославу иных почестей. Сигват, Квасир, Элдгрим Коротышка и прочие из Братства сидели нахохлившись вокруг чадящей жаровни, разговаривали о том о сем и, конечно, поминали Орма, который обещал добыть корабль и пособить им снова заняться настоящим делом.

Вот только Орм ничего не придумал. Я и так намучился, спасая наши шкуры после того, как мы выбрались из кургана Аттилы, заплатил степнякам те крохи, которые удалось забрать из обвалившегося захоронения, — и чуть было не утонул, их вытаскивая, потому что сокровища и сапоги тянули под воду.

Я не смог избавиться от Братства и после того, как нас всех выкинули на пристань. Они уставились на меня жалобно, будто свора растерянных собак. На меня! Моложе любого из них, годившегося им в сыновья! Они звали меня «паренек» и похвалялись перед всеми, кто слушал, что Орм — это голова, каких еще поискать, а сам я пялился на богатства и чудеса Великого Города ромеев.

Здесь люди ели бесплатный хлеб и проводили время, беснуясь на гонках колесниц и скачках, дрались, как безумцы, «синие» против «зеленых», прямо на ипподроме, и ничуть не выбирали выражения в спорах, так что городские бунты случались чуть ли не каждый день.

Угольно-черные шрамы отмечали место столкновений предыдущего года, когда разгорелось восстание противников Никифора Фоки, здешнего правителя. Восстание провалилось, кто к нему подстрекал, так и не выяснили, хотя перешептывались, что за всем стоит Лев Валант, — но он и другие подозреваемые благоразумно отсутствовали в те дни в Великом Городе.

Это город злой и черносердый, где даже отбросы в сточных канавах черны, как вороновы перья, и мы узнали, что, пусть его распри обращены внутрь, а не вовне, Миклагард безмерно жесток. Кровопролитие было нам не в новинку, но вот в миклагардском вероломстве мы разбирались не лучше, чем в пристрастии горожан к гонкам колесниц и лошадей.

По этому новому кораблю мы бродили с широко раскрытыми глазами, и нам пришлось многому научиться, и быстро. Мы узнали, что называть местных греками — это оскорбление, ибо они считали себя римлянами, причем истинными. Но все они говорили и писали по-гречески и в большинстве своем почти не знали латыни — хотя это вовсе не мешало им мутить воду.

Мы узнали, что живут они в Новом Риме, не в Константинополе, не в Миклагарде, не в Омфале, Пупе мироздания, и не в Великом Городе. Еще мы узнали, что император — на самом деле не император, а василевс. Время от времени он становился василевсом-автократором.

Мы узнали, что они люди цивилизованные, а нас нельзя пускать в приличные дома, ведь мы наверняка украдем серебро или девичью честь — или то и другое — и оставим грязные следы на полу. И все это до нас донесли не любезные учителя, а презрительно поджатые губы и насмешки.

Даже к рабам относились лучше, их кормили и давали приют, а мы получали жалкую ежедневную плату от толстого греческого полукровки, и этих денег не хватало ни на настоящий мед — даже сумей мы его тут найти, — ни на достойную жратву. Мои запасы серебра Аттилы почти истощились, в голову ничего не приходило, и я спрашивал себя, как долго Братство будет терпеть.

Поодиночке и парами, точно раскаивающиеся заговорщики, все они подходили ко мне с одним и тем же вопросом: что я видел внутри кургана Аттилы?

Я отвечал: гору почерневшего от времени серебра и высокий трон, где ныне восседает Эйнар Черный, который привел нас всех туда, и будет восседать вечно, самый богатый мертвец в мире.

Все они были там — хотя никто, кроме меня, не проникал внутрь, — но никто не сумел бы вернуться снова, проложить путь через бескрайние просторы Травяного моря. Я знал, что их тоже тянет обратно, что они тоже попались на крючок и готовы к возвращению, вопреки всем перенесенным испытаниям и смерти товарищей, одержимые магией этого места.

А более всего их угнетало проклятие, которое пало на них из-за нарушения клятвы. Виноват-то Эйнар, и все видели, что с ним сталось, поэтому никто и не отважился ускользнуть в ночь, оставив товарищей следовать серебряной приманке. По правде говоря, не знаю, что было сильнее — страх перед проклятием или боязнь заплутать, но они ведь северяне, и этим все сказано. Они знали, что гора сокровищ лежит в степи и что эти сокровища прокляты. Их снедала тоска по богатству и изъязвлял страх, денно и нощно.

Почти каждую ночь, в тишине нашего пристанища, они просили посмотреть меч, этот кривой клинок, вырванный мною из руки Атли. Его выковал мастер, наполовину карлик или повелитель драконов, уж точно не человек. Он был способен разрубить наковальню, на которой его ковали, а по лезвию тянулась змея из рун, тугой узел узора, не поддававшийся разгадке.

Братство восхищалось этим оружием и его блеском — и новыми рунами, которые я вырезал на деревянной рукояти. Я медленно постигал эту премудрость, и мне требовалась помощь, но руны были достаточно простыми, чтобы любой из Братства мог их читать, хотя бы водя пальцами по линиям.

И лишь я знал, что эти руны обозначают обратный путь к кургану Атли через Травяное море. Карта.

Карта, которую я умудрился потерять.

Все эти мысли вертелись у меня в голове, темные, как жижа в сточных канавах Миклагарда, когда я сутулясь брел под дождем к нашей кишевшей крысами обители, а следом за мной шагал славянин. Ветер налетал порывами, громко завывал, а на черной морской воде пенные барашки танцевали, будто звезды в ночном небе.

— Ты словно проснулся с уродиной, хотя ложился в постель со златовласой Сив, — проворчал Квасир, когда я зашел внутрь и стянул с себя мокрую мешковину, служившую мне плащом. Его единственный глаз ярко сверкнул, другой был белесым, как дохлая рыба. Квасир оглядел славянина с головы до ног, но промолчал.

— Да Торова златовласка на него и не покосится, — напевно произнес другой голос. — А вот для греческих полукровок он в самом соку. Что там впереди, а, Орм?

— Или позади, — с издевкой уточнил Финн Лошадиная Голова, непристойно повел бедрами и заржал собственной шутке. Во взгляде брата Иоанна промелькнул укор, и Финн нарочито сконфузился, не забыв подтолкнуть своего соседа и убедиться, что тот оценил его остроумие.

— Не обращай внимания, — брат Иоанн взял меня под локоть. — Заходите, присаживайтесь. Вот котелок… с чем-то… и овощами. Сигват подобрал, Финн наловил голубей. И хлеб. Нашему гостю тоже хватит.

Мужчины потеснились, брат Иоанн усадил нас, сунул нам в руки плошки и хлеб и подмигнул. Радослав посмотрел на еду, и всем стало ясно, что похлебка из голубей Великого Города не предел его мечтаний. Да и бывать ему приходилось в местах получше этого, где во все щели задувал ветер и гнусно чадила жаровня. Но он только усмехнулся и принялся жевать, показывая, что ценит радушие. Я тоже приложился к плошке, но мой рот был словно полон пепла.

Я назвал Радослава. Объяснил, почему он здесь, и прибавил, что, случилось именно то, чего мы опасались, — рунный меч пропал. Пала тишина, ее нарушал разве что ветер, шевеливший завитки волос на челе брата Иоанна. В этой тишине можно было расслышать, как кряхтит небосвод нашего мира.

Брат Иоанн был на корабле, который нас подобрал в Море Тьмы. Грек и его команда решили, что он один из нас, а мы подумали, что он один из них, и никто не разобрался, покуда мы не сошли на берег. За эту шутку Локи мы как-то сразу привязались к монаху, а он поразил нас, поведав, что служит Христу.

Совсем непохожий на Мартина, того гнусного монаха из Хаммабурга, которого мне следовало прирезать, когда представилась возможность, брат Иоанн был из Дюффлина и оказался отличным попутчиком. Он не выбривал голову посредине, как заведено у монахов, но брил волосы спереди — когда вспоминал, что надо бы это сделать. «Так поступали друиды в древности», — сообщил он весело.

Он не носил монашеского платья, любил выпить и закусить, был не дурак подраться, хотя ростом едва дотягивался до спины пони. Он уже во второй раз пытался добраться до Серкланда, чтобы попасть в святой город своего Христа; в первый раз не вышло, а теперь, как он сам говорил, боль, нужда в спасении сделалась отчаянной.

Я не меньше нуждался в том же самом и не смел поднять голову.

— Старкад, — пробормотал Квасир. — Так его разэтак. — И понурился. Послышались согласные хмыканья и вздохи: Квасир наилучшим образом подвел итог. А хуже всего мне стало от повторно наступившей тишины.

Молчание прервал Сигват.

— Мы должны вернуть меч, — заявил он. Квасир насмешливо фыркнул в ответ на это.

— Я откручу ему башку и помочусь на нее, — прорычал Финн. Не уверен, что он говорит о Старкаде, а не обо мне. Радослав, поднесший было плошку ко рту, замер и окинул нас пристальным взглядом, только теперь поняв, насколько мы огорчены.

— Старкад, — изрек Финн, и его голос заскрежетал, как мельничный жернов. Он поднялся и обнажил свой сакс, многозначительно глядя на меня. Другие утвердительно замолчали, в сумраке засверкали клинки.

Отчаяние накрыло меня с головой.

— Он работает на грека Хониата, — прошептал я.

— Да, верно, мы его там видели, — согласился Сигват; и если есть цвет чернее, чем его голос, боги не считают нужным являть его нам.

Финн моргнул, осознав, что это значит. Хониат имел власть и деньги, и это позволяло ему нанимать вооруженную охрану и вертеть законами. Мы были северянами, и относились к нам в Великом Городе соответственно. Горький опыт научил жителей Миклагарда, что северяне творят непотребства в своих домах в длинные и темные зимы, особенно мужчины без женщин, способных их удержать. Таверны Великого Города и его улицы — не место для северян, чтобы напиваться и убивать друг друга — пуще того, добрых горожан; так что тут приняли закон, называвшийся свейским. Нам запрещалось носить оружие, так что заметь какой-нибудь бдительный стражник обнаженные клинки у огня, нас бы тут же арестовали. Еще северян пускали в город на ограниченный срок, и вскоре он истекал, а потому нас попросту выкинут за городские стены, если мы не найдем корабль и не уплывем сами.

Финн оскалил зубы и по-волчьи завыл; эхо пролетело по складу и заставило откликнуться местных собак. Его голова запрокинулась, жилы на шее натянулись, точно корабельные веревки. Но даже он понимал, что не будет толка мчаться в мраморный дворец Хониата, вышибать дверь и поджаривать мерзавцу пятки, пока тот не сознается, где рунный меч.

Нас прикончат у дверей, если не по дороге.

— Хониат уважаемый купец, — произнес Радослав, негромко, чтобы на него не выплеснулась ярость северян. — Вы уверены, что виноват он? И что это за руническая змея?

Свирепые взгляды убедили его в вине Хониата. Не кто иной, как архит Хониат увидел меч несколько недель назад, и с тех самых пор я ожидал чего-то подобного — только чтобы позорно обмишулиться.

Когда мы впервые очутились в гавани Великого Города, то узнали, что нас пропустят беспрепятственно, если мы заплатим за вход. У меня оставалась приблизительно половина монет и драгоценностей из кургана Атли, но их за настоящие деньги не сочли и велели обменять на серебро — а имя архита Хониата то и дело всплывало в разговоре, как дерьмо в сточной канаве.

Потребовалось два дня, чтобы все уладить, потому что к людям вроде Хониата не вваливаются без спроса мальчишки в драных штанах вроде меня. У него не было лавки в городе, но все называли его линапропули, торговцем тканями, — это все равно что именовать Тора просто метателем молота.

Хониат торговал всем, прежде всего тканями, в особенности шелками, хотя, и это было хорошо известно, ненавидел единоличное владение Христовой Церкви этим делом. Брат Иоанн нашел тапетаса, торговца коврами, чей приятель знал главного спадоне Хониата, и два дня спустя этот человек пришел в «Дельфин».

Точнее, мы встретились на улице, ибо он не пожелал заходить в подобное место, несмотря на дождь снаружи. Он сидел в носилках, окруженный наемниками с голубыми повязками на шеях. Все они смотрели хмуро и вырядились по свежайшим веяниям Великого Города: рубахи плотно затянуты в талии и приспущены на плечах, отчего мышцы рук выглядят внушительнее. Штаны с вышивкой, сапоги с вышивкой, волосы коротко острижены спереди и длинными космами свисают сзади.

Издалека их еще можно было принять за степных кочевников, невесть как оказавшихся в городе, но когда один зашел в «Дельфин» и спросил Орма Торговца, то выскочил чуть ли не в слезах от ярости и стыда, под улюлюканье и насмешки мужчин, сидевших в таверне воинов.

Мы все высыпали следом, не терпелось увидеть, каков из себя спадоне, мужчина без «шаров», но нас ожидало разочарование: такой же, как мы, только чище и ухоженнее. Он кутался в толстый плащ и накинул на голову капюшон, так что смахивал на старую римскую статую, и вежливо наклонил голову, приветствуя шайку разинувших рты морских разбойников.

— Привет от архита Хониата, — промолвил он по-гречески. — Меня зовут Никита. Мой господин просит вас прибыть к нему завтра. Вас проводят.

Он помолчал, оглядывая нас поочередно. Я понимал его достаточно хорошо, как и брат Иоанн, но вот остальные разбирали греческий от силы настолько, чтобы заказать еще выпивки, а потому просто таращились на Никиту. Финн Лошадиная Голова чуть ли не упал на колени, стараясь заглянуть в носилки, и ему явно хотелось задрать плащ нашего собеседника, чтобы проверить, что там и как на самом деле.

— Мы будем ждать, — ответил я, хватая Финна за ухо. — Передай нашу благодарность своему господину.

Никита вежливо кивнул, помедлил. Финн, хмурясь и потирая ухо, свирепо косился на одного из ухмылявшихся головорезов-телохранителей.

— Не более четырех человек, — уточнил Никита на прощание. — Умеющих себя вести.

— Умеющих себя вести? — хмыкнул брат Иоанн, глядя вослед носилкам. — Он вообще о ком?

В конце концов я решил взять Сигвата и брата Иоанна, делая вид, что не слышу настойчивых требований Финна.

— А вдруг он просто задерет подол? — бурчал Финн. — Или устроит вам засаду по пути?

— Он купец, — сказал я устало. — Он дорожит своей славой. Такие люди не размахивают оружием и не грабят всех подряд.

Как оказалось, я ошибался.

На следующий день нас проводили к другому жилищу Хониата, в богатом квартале, где в безупречном атриуме нас встретил Никита. Он посмотрел на нас, приподняв бровь, отметил нашу драную и поношенную одежду, едва живую обувь и длинные бороды и волосы. Я почувствовал себя пятном жира на мраморном полу.

Сигват, который немало гордился своим обликом — да все мы гордились, будучи северянами и, по сравнению с другими народами, воплощением чистоты, — нахмурился, косо посмотрел на Никиту и прошипел:

— Будь у тебя ятра, я бы тебе их оторвал.

Никита, которому наверняка приходилось слышать такое раньше, просто вежливо поклонился и ушел. Вполне возможно, Хониат и вправду был занят, или Никита нам отомстил, но ожидание растянулось на два часа.

Впрочем, время мы потратили не впустую — присмотрелись к жизни в той части города, где никто не заботился о хлебе насущном. Люди, похоже, приходили в роскошный дом Хониата без видимой цели, так, постоять на красивой галерее, посмеяться и поболтать, погреться и насладиться теплом полов, особенно приятным в этот студеный и сырой денек.

Они пили вино из чаш, проливали, смеясь и любезничая, в знак подношения древним богам, упрекали друг друга за винные пятна на рукавах дорогих одеяний, поглаживали одежды липкими пальцами в кольцах. Мы с Сигватом некоторое время гадали, можно ли снять эти кольца, не отрубая пальцев, и прикидывали, откуда берется тепло, если внизу не видно огня.

Хониат, к которому нас наконец провели, оказался человеком высокого роста, в белом с золотом платье и с длинными серебристыми волосами. Он вел дела, восседая в кресле, окруженный людьми, что промокали его горячими тканями, натирали сливками, а затем, к нашему изумлению, стали раскрашивать, будто женщину. Даже намазали бурым веки.

Держался он снисходительно — и то сказать, перед ним предстал плохо одетый мальчишка-варяг, с завернутым в тряпье предметом в руке и в сопровождении косматого здоровяка с лисьим лицом и крохотного монаха-еретика, что говорил на латыни и по-гречески с ошибками и сверкал глазами-бусинками.

Однако, увидев монеты, Хониат задумался, что меня не удивило. Это ведь монеты Вельсунгов, единственные в мире, поскольку прочие до сих пор томились во тьме кургана Атли. Хониат долго крутил их своими толстыми, разукрашенными пальцами. Он знал, сколько такие монеты стоят серебром, — и, более того, знал, откуда они и какие слухи ходят о Братстве.

Он попросил показать меч, и, осмелев и рассчитывая на благосклонность, я развернул тряпицу. Все мгновенно изменилось. Хониат едва смог заставить себя дотронуться до клинка, но сразу понял, что за Орм перед ним, оценил красоту оружия, пусть и ведать не ведал, что означают руны на рукояти и на лезвии.

— Это вы тоже продаете? — спросил он, но я покачал головой и снова завернул меч в тряпицу. Я заметил в его взгляде чувство, к которому уже начал привыкать: это был алчный, расчетливый взгляд человека, надеющегося узнать, насколько правдивы слухи о чудесном серебряном кладе. Меч, вновь очутившийся в тряпице, мнился лучом заходящего солнца для цветка, и Хониат неотрывно следил за движениями моих рук, заворачивающих оружие в грязное тряпье. Я догадался, что зря похвастался, что теперь он попытается завладеть мечом.

Прогнав цирюльников и прочих слуг взмахом руки, он предложил нам вина; я согласился и сделал глоток — неразбавленное, без воды, и я громко рассмеялся на эту уловку. После долгого торга Хониат неохотно признал, что не сумеет с выгодой для себя обменять монеты на серебро и не получит намеков на местонахождение сокровищ.

Он купил монеты и драгоценности, заплатив толикой денег сразу и пообещав остальное вскоре, — и мы содрали с него лишку за попытку меня напоить.

— Хорошо, — обрадовался брат Иоанн, когда мы вышли на мокрую от дождя улицу.

— Лучше глядеть в оба, — пробормотал Сигват, заметивший то же, что и я.

А потом, обернувшись, чтобы бросить прощальный взгляд на мраморный дворец, мы увидели Старкада, спокойно входящего в ворота, будто закадычный друг хозяина, вовсе не таящегося, но все же поглядывающего по сторонам. Даже без хромоты, этого дара Эйнара, мы с Сигватом узнали нашего заклятого врага, — но тут из-за угла вывернула городская стража, и мы поспешили прочь, покуда нас не заметили и не начали задавать неприятные вопросы.

Это было несколько недель назад, и Хониат, надо отдать ему должное, проявил терпение и хитроумие, дождавшись, пока мы — лично я — слегка расслабимся и утратим бдительность.

Да, да. Мы знали, у кого рунный меч, верно, но от этого становилось только хуже.

Финн все багровел и наконец порубил голубя, которого ощипывал, в кровавые клочья, выпустив свой гнев, а потом тяжело плюхнулся на лавку. Радослав, явно под впечатлением, извлек несколько перьев из своей плошки и продолжил медленно есть, сплевывая косточки. Все молчали, и сумрак все ближе подползал к огню, словно побитый пес.

Брат Иоанн подмигнул мне, отчего его круглое лицо с глупой бороденкой сморщилось, и позвенел горстью серебра в кулаке.

— У меня достаточно на одну кружку того пойла, что наливают в «Дельфине», — объявил он. Отбивает вкус похлебки Финна.

Тот нахмурился.

— Слышь, карлик, когда наберешь побольше серебра, может, мы сможем позволить себе еду получше этих крылатых крыс. Привыкай. Пока не вернем меч, жратва будет только хуже.

Все заулыбались, хотя утрата рунного меча лишила улыбки веселья. Здешние голуби были жирными и наглыми, как морские разбойники, но их легко подманить хлебными крошками. И вкус у них гадостный. Так что все поддержали монаха, один я решил уточнить, где он взял серебро. Брат Иоанн пожал плечами.

— В церкви, паренек. Бог послал.

— В какой церкви?

Маленький священник неопределенно махнул рукой куда-то в сторону Исландии.

— Хорошее местечко, — добавил он, — опекаемое. Для зажиточных. Источник бесконечной радости…

— Снова резал кошельки, святой человек, — проворчал Квасир.

Брат Иоанн закатил глаза и пожал плечами.

— Всего один. Истинный слуга Божий, достойный муж. И вообще, radix omnium malorum est cupiditas.

— Чтоб ты подавился своей латынью, — буркнул Квасир, — мы тебя не понимаем. Орм, что он сказал?

— Он рассуждает здраво, — ответил я. — «Любовь к деньгам есть корень всех зол».

Квасир крякнул, неодобрительно покачал головой, потом усмехнулся. Во взгляде брата Иоанна не было и толики смеха.

— Нам нужны деньги, паренек, — сказал монах тихо, и я ощутил, как во мне нарастают раздражение и гнев. Он прав: тепло, выпивка и надежда на будущее — вот что нам необходимо; но срезать кошельки само по себе достаточно плохо, а уж в церкви — и подавно. Еретик в Великом Городе Христа обирает своих ближних. Брр! Все это я и вывалил на него, когда мы двинулись к «Дельфину».

— Для меня это не церковь, Орм, — усмехнулся он; его кудри прилипли ко лбу. — Это яичная скорлупа из камня, не более того, хрупкое нечто, призванное выглядеть крепким. Тут вовсе нет Господа. Бог рано или поздно сметет его своей дланью, но до тех пор — per scelus semper tutum est sceleribus iter.

Безопасность преступника в новых преступлениях. Я рассмеялся, вопреки камню на душе. Он напомнил мне Иллуги из Братства, но жрец асов сошел с ума и умер под курганом Атли, вместе с Эйнаром и другими, оставив меня ярлом и годи, против моей воли и без капли мудрости.

Но благодаря брату Иоанну всех нас причислили к последователям Христа, окропленным святой водой и обратившимся — присягнувшим, как они говорят; пусть даже распятия на наших шеях выглядят как молоты Тора, а я не ощущаю, чтобы сила клятвы именем Одина стала меньше, хоть и надеялся, что это произойдет, почему и прислушался к Христу.

«Дельфин» располагался с подветренной стороны от стены Септимия Севера и выглядел сущей развалюхой. Пол вымощен плиткой, как во дворцах, но стены всего лишь побелены, а чадящие фонари висят так низко, что приходилось сгибаться едва ли не вдвое.

В таверне было шумно и дымно, душно и людно, пахло человеческим потом, жиром и едой, и всего на мгновение я будто возвратился в Бьорнсхавен, очутился у милого сердцу домашнего очага, где плескалось красно-желтое пламя, услышал, как свистит ветер, прокладывая себе путь сквозь лес Сневел, прерываясь, чтобы подергать балки и потрепать шкуры в дверях, отчего кажется, словно трепещут птичьи крылья…

Heimthra, тоска по дому, по тому, как все было прежде…

Но в этом зале люди не вставали, приветствуя вошедших, как было бы правильно; нет, они были поглощены едой и ни на кого не обращали внимания. В этом зале народ вкушал полулежа, и всякий, кто сидел прямо, сразу выдавал собой варвара; еще одна странность города, обильного чудесами вроде затейливо изукрашенных каменных чаш, чьим назначением было просто подбрасывать воду в воздух на потеху зевакам.

Я любил эту таверну потому, что она полнилась знакомыми голосами: греки, славяне и купцы из краев дальше на север наперебой чесали языками насчет того, сколь опасной сделалась речная торговля с тех пор, как Святослав, великий князь Руси, решил приструнить хазар и волжских булгар.

Мнилось, будто русский князь спятил после взятия хазарского города Саркел, близ Моря Тьмы; к слову, Братство поучаствовало в осаде по-своему. Теперь он направился к хазарской столице Итиль на Каспии, чтобы добить врага, но не стал дожидаться исхода своей затеи и отправил воинов дальше на север, против волжских булгар.

— Он как пьяница в кабаке, спотыкается и готов задраться с каждым, на кого падает. О чем он только думает? — ворчал Дрозд, славянский купец, с которым мы немного сошлись, человек, чей облик как нельзя лучше подходил к его имени: глаза-бусинки, быстрые движения головы…

— Он вовсе и не думает, по-моему, — отозвался другой купец. — Того и гляди возомнит, что ему по силам взять Великий Город.

— Жаль, если он так решит, право слово, — поддержал Радослав, — ибо это сулит жестокую схватку и Рукопожатие Миклагарда.

О таком я никогда не слышал, чему и подивился. Губы Радослава скривились в усмешке, разошлись, как челюсти капкана, и он расхохотался, отчего одна из его заплетенных косиц окунулась в пиво.

— Они вроде как предлагают тебе мир, но только для того, чтобы при случае проткнуть мечом, — пояснил он, слизывая пену с мокрых волос. — Или кинжалом.

— Будем надеяться, он поплатится за свою глупость. И тогда мы сможем без опаски вернуться на Север, — густые усы Финна тоже словно вспенились.

Я промолчал. Вообще-то путь на Север нам заказан, даже если Святослав вдруг и в самом деле сложит голову завтра. У него ведь три сына, жадных до отцовского наследства, а мы ухитрились рассердить всех троих своими поисками клада Аттилы — клада, ключ к которому теперь у Старкада.

Вряд ли он об этом догадывается. Я почти уверен. Он похитил меч, потому что на тот положил глаз купец Хониат и, верно, назначил высокую цену. Но Хониату неведомо, что означают царапины на рукояти, пусть он и знает, откуда этот клинок, из какой сокровищницы. И даже владей Старкад грамотой рун, ему не прочесть тех знаков, что вырезаны на рукояти.

Возможно, они думают, что рунная змея на лезвии указывает дорогу к могиле Атли, а между тем это заклинание еще никто не смог прочитать целиком, даже Иллуги Годи, когда был жив, хотя уж он-то руны ведал. Сам я предполагал, для чего эти руны, и по-прежнему укорял себя за пропажу меча. Не обрушатся ли на меня ныне все горести и беды этого мира, прежде отводимые этим рунным заклинанием?

Финн мрачно кивнул, выслушав мой шепот, и смерил меня недоверчивым взглядом: только с ним и с Квасиром я поделился своими подозрениями, и оба они считали, что руны тут ни при чем, а здоровьем и удачей я обязан молодости и покровительству Одина.

Какое-то время Финн угрюмо поглаживал бороду, заплетенную в подобие черных поясов, притворяясь, что не слышит, как женщина зовет его с дальнего конца зала.

— Она хочет тебя, ну, вылитая Элли, — наконец не выдержал Квасир. — Одни боги ведают, на кой хрен, — прости, брат Иоанн, один Бог.

— Хорош ты будешь, без серебра-то, — угрюмо пробурчал Сигват.

Финн поерзал по лавке.

— Знаю. И мне сейчас не до нее.

— В кои-то веки, — прибавил Сигват, и его слова, заодно с виноватой рожей Финна, выдавили из нас смешки. Элли, по старинным сагам — а с какой стати им не верить, пускай мы нынче предались Христу? — звали старуху-великаншу, что боролась с Тором, иначе саму Старость.

Ага, ежели постараться, глядишь, дело и сладится. Я так и сказал, и Финн осушил свою кружку, сердито грохнул ею об стол — и ринулся к шлюхе с таким видом, будто прямо сейчас завалит ее на пол, выплескивая свою черную ярость.

Я откинулся назад, слегка успокоившись. Брат Иоанн прав, нам всем это было нужно. Итак, Старкад работает на архита Хониата. Значит, надо…

И тут в дверь таверны ввалилось проклятие Одина.

Оно явилось в облике Элдгрима Коротышки; следом внутрь ворвался влажный ветер, и послышалась брань тех, кто сидел ближе к двери, — их окатило брызгами дождя, а лампы в таверне зачадили. Элдгрим заметил меня, торопливо протиснулся к нам и присел, тяжело дыша; шрамы белели на его разрумянившемся лице.

— Старкад, — прохрипел он. — Там, снаружи, и не один.

— Отлично, — пробормотал Квасир. — Хочу увидеть его морду, когда он сообразит, куда забрел.

«Раз!» — взревела толпа за нашими спинами. Элли показывала, сколько серебряных монет прилипает к ее потной обнаженной груди.

— Дурит напропалую, — усмехнулся Квасир. — Медом намазалась. Я сам разок так сделал.

— Предупреди остальных, — велел я тихо. Один нам благоволит, это я знал точно: Одноглазый не допустит, чтобы меч ускользнул от нас, вот и привел вора прямо в наши руки.

— Три! — Элли явно побеждала.

Коротышка кивнул и убежал. Позади нас монета упала на пол с потных прелестей Элли, и толпа взревела. Брат Иоанн глотнул пива и прищурился.

— Опасное место, чтобы связываться с ним, — сказал он, оглядывая толпу.

— Одину решать, — отозвался я, и он с укоризной посмотрел на свое духовное чадо — так жрецы Белого Христа именовали свою паству.

— Amare et sapere vix deo conciditur, — проронил он сухо, и я ощутил, что мое лицо залилось краской стыда. Даже богу трудно любить и быть мудрым одновременно. Интересно: а не обладает ли наш маленький священник силой ворожбы?

— Надеюсь, это по-римски «убей всех, и пусть Христос их приголубит», монах, — прорычал Финн, который ненавидел тех, кто говорил на неизвестных ему языках. А поскольку сам он владел только северным наречием, случаев злиться выпадало предостаточно. Тут кто-то пихнул его, он резко развернулся и саданул невежу локтем. Запахло было дракой, но чужак разобрался, кого толкнул, и поспешно попятился, выставив перед собой руки: мол, бес попутал, приятель. Нас называли скифами или франками — а более сведущие «варягами», — и все знали, что где один из нас, там и прочие.

И тут в таверну зашел тот, кого мы ждали; толкнул дверь и остановился у входа, и я сразу понял, что он зашел сюда вовсе не случайно. Головы повернулись в его сторону, гомон стих, а это тип нагло глядел на нас. За его спиной виднелись еще двое, оба вооруженные, в кольчугах и шлемах. Лишнее доказательство тому, что у Старкада имеется могущественный заступник в Великом Городе.

— Старкад, — произнес я, и мой голос прозвучал будто лязг клинка. Пала тишина, люди невольно жались к стенам, ощущая, как вдруг сгустилось напряжение, дуновение стужи среди чада и духоты. Свирепая гримаса Финна грозила вывихнуть ему челюсть. Радослав вопросительно глядел на нас, и даже в этот миг в нем чувствовался торговец: он словно взвешивал нас и наших противников, прикидывая, кто тяжелее и будет стоить дороже.

Старкад выглядел отменно, должен признать. По-прежнему красив, правда, слегка постарел, и будто некое пламя его оплавило, оставив после себя волчью худощавость, глубоко запавшие глаза и скулы настолько острые, что они угрожали прорвать кожу.

Лихорадка от раны, подумалось мне, вон как хромает — этой хромотой его наделил Эйнар в тот день на холме в дальней земле. Норны прядут диковинный узор: теперь Эйнар мертв, а Старкад стоит перед нами в красной рубахе и синих шерстяных штанах, тонкий, подбитый мехом плащ застегнут дорогой брошью, на шее серебряный обруч ярла. Он словно выставлял напоказ свое благополучие.

— Ага, Орм сын Рерика, — откликнулся он. Послышался шелест, с каким выходит из ножен клинок. Я нарочно положил руки на стол. У него двое воинов за спиной — один с прищуром глядел на меня — и наверняка еще больше снаружи, готовых ринуться на подмогу.

— Старкад сын Рагнара, — проговорил я и вдруг замер. У него на поясе висел меч. Тем обстоятельством, что он и его люди осмелились в открытую разгуливать по Миклагарду с оружием, не следовало пренебрегать.

Но это был не просто меч. Мой меч. Рунный змей, украденный у меня.

Старкад перехватил мой взгляд. Он криво усмехнулся, а за моей спиной вновь зашелестели ножи и кто-то глухо зарычал. Финн.

— Слыхал, Эйнар погиб, — сказал Старкад, не делая попытки приблизиться. — Жаль, он задолжал мне удар меча.

— Считай, что Один тебя защитил, иначе он пропорол бы тебе и другую ногу, доведись вам снова встретиться, — ответил я, проглотив комок в горле. Откуда у него мой меч? Что, стибрил у Хониата? Или грек сам расстался с оружием — но почему?

Старкад покраснел.

— Громко лаешь для щенка. Смотри, на кого задираешься.

— Ты тоже, — ответил я. Уж не Старкаду ввязываться в перепалку, с его-то косноязычием. — Раз мы заговорили о псах, ты опять лижешь задницу Синезубому? А твой конунг знает, что ты потерял оба его корабля? Нет, я так думаю. Вряд ли он захочет почесать тебе брюхо, если узнает, сколько бы ты ни валялся на спине.

Он побагровел, рука легла, будто случайно, на рукоять меча. Заметил, как я подобрался, и решил, что я признал меч. И снова усмехнулся. По правде же, меня заставил подобраться вид его бледных пальцев, паучьими лапами скользящих вдоль знаков на рукояти — и не ведающих их тайного смысла.

— Послушайте, — начал было владелец таверны, вновь и вновь теребя дрожащими руками фартук, — мне не нужны неприятности…

— Тогда заткни пасть, — проворчал тот воин, что щурился на меня. И глаз дурной, и слова не лучше. Хозяин в страхе попятился. Я приметил, что Дрозд бочком отодвинулся от нас, как от чумных.

— Конунг Харальд вполне может обойтись без двух кораблей, — небрежно бросил Старкад. — Мне кое-что поручили, и я дойду до края света, повинуясь своему правителю.

Я насмешливо вздохнул и похлопал по лавке рядом с собой, словно приглашая присесть и потолковать. Мне хотелось подманить его ближе, чтобы он отошел от двери, от двоих охранников за спиной и от тех, что, я не сомневался, ждут на улице. В драке прольется кровь, ведь они при оружии, а мы нет, и примчится городская стража, но все же…

Он и не подумал согласиться.

— Ты мне не нужен, мальчик, — сказал он с усмешкой, отвергая мое приглашение. — Ни ты, ни твои шавки, что ведут себя так, будто ты кольцедаритель на троне, хотя у тебя нет ни трона, ни колец, ни корабля. И меча тоже нет, ибо он у меня.

Проняло-таки! Его слова вынудили меня оскалиться, и, верно, этот оскал отлично смотрелся на моем бледном, вытянувшемся лице. Братство позади меня едва сдерживалось, я это чувствовал, а Финн трясся, как припадочный, скрежеща клинком по ножнам.

Лавка с грохотом перевернулась, Финн взвыл зверем, кидаясь на Старкада, а тот быстрым движением обнажил меч. Будто мелькнуло жало гадюки — и Финн застыл в шаге от Старкада, с рунным мечом у шеи. Кто-то завизжал; наверное, Элли, подумал я.

Я поднял руку, и остальные замерли; этот жест явно произвел впечатление на Старкада, который понял, что меня и вправду слушаются. Я затаил дыхание. Да знает ли он, сколь смертоносно лезвие, приставленное к шее Финна? Даже так оно уже оставило тонкий кровоточащий порез. В уголках рта Финна скопилась пена, и я понял — еще одно слово, и он насадит себя на меч, лишь бы добраться до глотки Старкада.

— Я слыхал байки об этом клинке, — негромко сказал Старкад. — Он перерубает наковальни.

— Говорят, да. — Во рту у меня пересохло. — Может, Финн, ты сядешь обратно? Твоя башка крепка, но уж не крепче наковальни.

Финн слегка расслабился и сделал шаг назад, подальше от клинка. С трудом переставляя ноги, отодвинулся от рунного меча. Я снова задышал. Старкад с ухмылкой обождал, пока Финн сядет, потом вложил меч в ножны; таверна ожила, зазвучали голоса, зазвякали кружки.

— Ты вырядился как ярл, — сказал я ухмыляющемуся Старкаду; сердце бешено колотилось, ибо едва не произошло непоправимое. — Но берегись носить обруч, а то настоящий ярл его с тебя сорвет.

Старкад сплюнул.

— Это знак человека, за которым следуют другие.

Я промолчал, ведь Гуннар Рыжий — мой истинный отец — не раз говорил, что не надо прерывать врага, который совершает ошибки. Я знал тайну кольца, которое столь горделиво носил Старкад. Это простое шейное кольцо из серебра, мы до сих пор называем такие «кольцами-деньгами», и драконьи головы на нем словно рычат друг на друга.

Тайна в том, что настоящее кольцо власти куют из железа, и носят такие кольца люди, которыми ты повелеваешь. Кольцо на шее — еще одна змея из рун, украшение и проклятие, под его бременем так легко упасть, и самому его ни за что не снять.

Я узнал это от Эйнара, который поделился знанием, умирая от моей руки на троне Аттилы. И теперь я ощутил это бремя сполна — хотя и не мог, как видел Старкад, позволить себе носить кольцо.

— Я ищу священника Мартина, монаха из Хаммабурга, — продолжил Старкад. — Думаю, тебе известно, где он.

Я опять промолчал, зная точно, что нужно Старкаду. Вовсе не клад, а сокровища Мартина, остатки чудесного копья, того самого, что когда-то пронзило бок Белого Христа, распятого на кресте; из наконечника этого копья выковали меч, доставшийся от меня Старкаду. Он о том не догадывался, и я отыскал в этом слабое утешение.

Теперь, когда конунг Харальд Синезубый окрестился, он возомнил, что копье с кровью Бога поможет укрепить веру Христову в его владениях, — и пусть римский василевс сколько угодно твердит, что это копье давно хранится в Великом Городе. Подобно мне, Синезубый верил, что подлинное копье — у Мартина.

— Он бежал, — прибавил Старкад, видя, что мое молчание затягивается. — Монах бежал. Сюда, я думаю, к вам, потому что только вас он и знает.

Хорошая догадка, ибо Мартин и вправду пробыл с нами достаточно долго, но Старкад не ведал, что монах нам отнюдь не друг. Язык чесался сообщить ему об этом, но тут мне подумалось, что не стоит горячиться. Стражу наверняка уже вызвали, а Старкад в точности рассчитал время, как кормчий рассчитывает расстояния, вплоть до последнего мгновения.

Миклагард — убежище Старкада, значит, нужно его отсюда выманить.

— На восток, — сказал я. — Он удрал в Серкланд. В святой город Йорсалир.

Подозреваю, кто именно меня надоумил произнести эти слова, солгать, не моргнув и глазом, столь легко и просто. Как и все прочие дары Одина, остроумие — обоюдоострый клинок.

Старкад моргнул, явно смущенный моей откровенностью, и по его лицу было видно, как он взвешивает новость, точно монету, и гадает, зазвенит ли она, если бросить ее на стол. Мои товарищи, знавшие наверняка, что это ложь, или подозревавшие о том, зашушукались. Надеюсь, Старкад не насторожится.

В конце концов он укусил монету и решил, что она золотая.

— Что ж, тогда закончим нашу распрю. Эйнар мертв, и у меня нет больше причин враждовать с Братством.

— Верни меч, который ты украл, и мы в расчете, — ответил я. — Прежде я считал тебя волком, Старкад, но на деле ты уличный пес.

Ему хватило стыда покраснеть.

— Я забрал меч взамен своего драккара, который ты потопил. Полезная штучка, — прошипел он, сузив глаза от ненависти. — Он останется у меня, потому что ты и твое Братство дорого мне обошлись. Будет вирой за мои убытки.

— Убытки еще впереди, — раздраженно встрял Квасир. — Мы с тобой не закончили. Тебе лучше держаться подальше от моего клинка, Старкад сын Рагнара.

— Какого клинка? — усмехнулся Старкад и хлопнул себя по поясу. — Вот единственный стоящий меч, какой у вас имелся, ты, ничтожество.

Дверь открылась, задул ветер, показалась голова, что-то прошипевшая Старкаду. Догадаться несложно — на улице появилась стража. Старкад подался вперед, выставил бедро и выпятил губу.

— Я знаю тебя, Квасир, и тебя, Финн Лошадиная Голова. И тебя, Убийца Медведя. И узнаю, правду ли вы мне сказали. Если вы меня обманули или если попадетесь на моем пути, я выпущу вам кишки, и умирать вы будете долго.

Он вышел наружу, а я все воображал нашу грядущую встречу и столь красочно описанные ее последствия.

В таверне загомонили, засуетились, словно подхваченные волной, и я дал знак Братству собираться; другие посетители таверны тоже подхватились уйти поскорее. Финн отшвырнул в сторону опахало, явно с состязаний колесниц, и вдруг замер, будто скованный льдом.

— Мы должны убить Старкада, — прорычал он. — Медленно.

— Значит, меч такой ценный? — спросил Радослав. — А кто такой этот священник?

Я кратко ему рассказал.

— Что за святыня? — уточнил брат Иоанн, услышав о Мартине и копье.

— Копье, как Гунгнир нашего Одина, только римское, — ответил я. — То самое, которым пронзили бок распятого Христа. Цельное, но без навершия.

Челюсть монаха отвисла, как подол плаща, и я не стал упоминать, что навершие пошло на ковку рунного меча, который украл Старкад, соблазненный алчностью архита Хониата. И все же — почему меч у Старкада?

— Другое Святое Копье? — усомнился брат Иоанн. — Здешние греки-которые-римляне клянутся, что копье у них, в особом дворце, вместе с подстилкой Христа и сандалиями.

Я пожал плечами. Брат Иоанн фыркнул с отвращением и презрительно добавил:

— Mundus vult decipi.

Мир хочет обманываться. Не знаю, к кому это относилось — к Мартину с его устремлениями или к подлинности копья. Брат Иоанн замолчал и погрузился в раздумья.

— По поводу этого меча… — сказал Радослав. Тут в таверну ввалилась стража, и хозяин замахал руками и затараторил по-гречески. Стража внимательно слушала, поглядывая то на него, то на нас.

В конце концов их командир, чернобородый и весь в коже, снял с головы мокрый шлем, положил его на сгиб локтя, вздохнул и направился к нам. Его подчиненные настороженно следили за нами, ловя каждое движение.

— Кто главный? — спросил он, давая понять, что разбирается в наших обычаях. Когда я поднялся, грек моргнул, искоса посмотрел на Финна, а тот оскалился в хищной усмешке. — Итак. — Командир ткнул большим пальцем за спину, в сторону хозяина. — Зифий говорит, что вы не виноваты, но это именно вы, по его словам, привели за собой вооруженных людей. Распугали посетителей. А мне не нравится, что вы вечно готовы рвать друг другу глотки на моей земле. Короче. Считайте, вам повезло, что вы без оружия, иначе я бы вас сгноил в Вонючей Яме.

Мы слыхали об этой тюрьме и знали, что она не зря пользуется дурной славой. Финн скривился, но командир стражи немало повидал на своем веку: он просто покачал головой и устало двинулся прочь, вытирая мокрое лицо. Зифий, все еще вытиравший ладони о передник, поглядел ему вслед и тоскливо пожал плечами.

— Может, переждете недельку, а? — спросил он с надеждой. — Пусть народ успокоится. Если вас увидят тут завтра, все разбегутся — а вы сами тратите слишком мало, чтобы поить вас одних.

Мы ушли, кроткие, как овечки, хотя Финн ворчал, что не пристало честному северянину жалеть всяких паскудных греков в фартуках.

— Надо найти Старкада, — процедил Коротышка. — И прикончить.

Финн Лошадиная Голова согласно зарычал, но Квасир, покуда мы стряхивали влагу с плащей в нашем приюте, указал на очевидное.

— Думаю, при Старкаде нынче наемники, потому им и разрешено носить оружие, — сказал он. — А Хониат для них как настоящий ярл.

Радослав прокашлялся, намекая, что понимает: он лезет, по большому счету, не в свое дело.

— Вы должны знать, что этот Старкад, если он служит Хониату, имеет право носить оружие по закону. И городская стража тоже на нас накинется, если прольется кровь, она не будет просто стоять и смотреть. Нам это нужно?

— Нам? — переспросил я. Он усмехнулся своей медвежьей усмешкой.

— В обычае моего клана, когда спас чью-то жизнь, помогать и дальше. В любом случае я хочу увидеть этот замечательный меч, который ты именуешь Рунным Змеем.

Я хотел было поправить его, затем пожал плечами. Имя как имя, в конце концов, не лучше и не хуже прочих. Куда важнее, как нам вернуть этого змея.

— А вот еще вопросик, — вмешался Гизур сын Гюда. — Что там насчет монаха, сбежавшего в Серкланд? Он и вправду рванул туда?

Слова повисли в воздухе, точно распростерший крылья кречет.

— Если силой не справиться, действуй хитростью, — проронил брат Иоанн прежде, чем я успел ответить. Ему явно пришла какая-то мысль. — Magister artis ingeniique largitor venter.

— Dofni bacraut! — прорычал Финн. — Что это значит?

— Это значит, ты, невежественная свинья, что необходимость творит чудеса.

Финн ухмыльнулся.

— А почему сразу было не сказать по-простому?

— Потому что я ученый, — дружелюбно ответил брат Иоанн. — А коли снова обзовешь меня глупой задницей, на любом языке, я тебе башку откручу.

Все расхохотались, а Финн хмуро смерил взглядом воинственного маленького священника. Выждав, пока товарищи успокоятся, я велел Коротышке найти Старкада и наблюдать за ним. Потом повернулся к Радославу и спросил, что там насчет корабля. Глаза воинов посветлели, плечи расправились, и все наконец сообразили: Старкад погонится за Мартином, а мы поплывем за ним, положившись на себя и на волю богов, как делали прежде много раз.

Всякое может случиться на Дороге китов.

2

После Старкадова появления в «Дельфине» мы перебрались на кнорр Радослава, «Волчок», отчасти чтобы не угодить в лапы стражи, а частью чтобы не терять времени даром, когда Коротышка предупредит нас, что Старкад уплывает.

С «Волчком» еще предстояло повозиться, чтобы он сумел выйти в море. Радослав по матери был славянин, а вот отец, готландский торговец, научил сына, как не погубить торговый кнорр вместимостью десять человек. В общем, Радослав загнал свой корабль в Юлианову гавань, и стоянка без команды обошлась ему весьма дешево — а потом он прослышал, что отряд доблестных варягов сидит без корабля, и, как он выразился, когда мы скрепили сделку рукопожатием, нас «змеиной волей влекло друг к другу».

Правда, глубокой воды он чурался и потому всякий раз, когда он отпускал какое-нибудь умное слово о повадках кораблей, Сигват ухмылялся и просил: «Ну-ка, поведай нам снова, как вышло, что на таком славном челне нет команды».

Радослав наверняка корил себя напропалую за то, что вообще однажды заговорил об этом, но послушно принимался вспоминать, как поцапался со своей христолюбивой командой, как напился, в горячке боя, кровавой влаги и отказался, храня верность Перуну, от монашеского очищения.

— «Волчок» у нас означает «маленький волк», «волчонок», — добавлял он. — Имя ему подходит, ибо он вполне может укусить при случае. А мое прозвище означает хищную рыбу с большими зубами. Я как она — коли вцеплюсь, рубите мне голову, чтобы я отпустил. — Он вздыхал и грустно качал головой: — Но христолюбивые греки разжали мне пасть и кинули на мели.

И все наше Братство неизменно покатывалось со смеху и топало ногами, радуясь передышке от изнурительного хождения с берега на борт с камнями на спине. Этими камнями мы уравновешивали посадку «Волчка».

Кнорр должен ровно сидеть в воде, это ведь не ловкий драккар, покоритель фьордов, который идет на веслах, когда пропадает ветер. Равновесие, как скажут вам все парусных дел мастера, для кнорра главное. Они одержимы этим равновесием, как карлики своим золотом, и тайна правильной осадки — этакая магия, какой, если им верить, владеют разве что эти мастера. Видели, как они перебирают круглые и гладкие балластные камни? Точно самоцветы.

Управлять кораблем легко, но даже прочесть греческое письмо, у которого такой вид, будто курица его лапой нацарапала, проще, чем понять тайный язык корабелов. Так что я обрадовался, когда брат Иоанн забрал меня у хмурого Гизура.

Маленький монах-ирландец был единственным, с кем я смел рассуждать о гибельности нашего предприятия, единственным, кто понимал, почему мне хочется, чтобы у нас по-прежнему не было корабля. Верующий в Тора пролил кровь и оскорбил последователей Христа, верно? А мой дар возник из ниоткуда, словно сам Громовержец наделил меня этим проклятием. Тор же, как всем ведомо, сын Одина.

Брат Иоанн кивнул, хотя и думал о своем.

— Неисповедимы пути Господни, — проговорил он, задумчиво поглядывая на Радослава, что таскал туда-сюда балластные камни. — Один грешит, а другому достается чудо.

Я улыбнулся. Мне нравился маленький священник, поэтому я не стал лукавить.

— Ты не клялся, как мы, брат Иоанн. Зачем тебе плыть с нами?

Он склонил голову набок и усмехнулся.

— Да как вы обойдетесь без меня на суше? — язвительно спросил он. — Или ты забыл, что я путник, йорсалавари? Я ходил паломником в Серкланд и все равно хочу попасть в Священный Город, постоять там, где когда-то распяли Христа. Вам нужны мои знания.

Мне было приятно его рвение, тем паче что он уже успел показать себя полезным во многих отношениях, этот маленький ирландец, пускай он не праздновал с нами Йол, а отправился к единоверцам-христианам, отмечать какую-то Пасху.

И все же — кровь с водой. Не лучший груз на Дороге китов в погоне за рунным змеем. Как и три ворона, которых Сигват принес на борт, с благими намерениями — чтобы они отыскали землю, когда та совсем пропадет из вида; птицы на плечах — дурная примета, сами знаете.

Мы постарались отпраздновать Йол по-своему, но вышло неудачно, так, слабое подобие домашнего праздника, а в разгар попойки, ввалившись, будто мышь в рог с пивом, явился Коротышка Элдгрим, выпрыгнул из тени и сообщил, что два греческих кнорра вышли из Юлиановой гавани и двинулись на юг, а на борту у них Старкадовы псы и сам Старкад, наизлейший и самый ловкий из них.

Мы вытащили с молитвы коленопреклоненного брата Иоанна, принялись тянуть веревки и вывешивать холстину паруса, и, когда выходили из гавани, я подумал с горечью, что Один не мог выбрать лучшей ночи для погони — в такие ночи он гоняет по небосводу свору Дикой Охоты собак и обрекает неупокоенных мертвецов шляться среди живых до конца года.

Однако в предутренней тьме ничто не шевелилось, лишь туман цеплялся за причалы и склады, точно дым над жирной водой или остатки прерванного сна. Город спал в тишине поры, какую здесь именовали Христовой ночью, и никто не видел и не слышал, как мы подняли парус и медленно выскользнули из гавани на серый морской простор.

Волчье море, как мы его называли, было серым до седины, обнажало белые клыки пены, накатывалось неуклюжими, вздыбленными волнами, из-за чего грести было непросто, а нутро бунтовало даже у самых крепких. Только отчаяние могло выгнать в море в такую погоду.

Но мы были северянами, и с нами плыл Гизур, парусный мастер. Пока еще виднелись звезды, он стоял у борта, зажав в зубах кусок плетеной веревки, к которой был привязан осколок моржовой кости; по нему он и прокладывал курс.

Еще он умел читать воду и ветер и перешел на нос, выставляя подбородок, будто собака морду, и принялся вертеть головой, выискивая ветер; щеки его намокли, а мы все воодушевились и развеселились.

Гизур и увидел кнорр впереди, вскоре после того, как Великий Город остался за спиной, поутру, когда иней посеребрил наши бороды. Целых два дня мы не выпускали кнорр из вида, держась позади ровно настолько, чтобы нас не заметили. Впрочем, тщетная предосторожность — уж если мы их видим, значит, они нас и подавно.

— Что скажешь, Орм сын Рерика? — спросил Гизур. — По-моему, им известно, что мы следуем за ними. Но ты ведь меня знаешь — я и на холодную воду дую.

Потом пала стужа, и мы потеряли Старкада — во всяком случае, нам так подумалось. Финн нес дозор, покуда остальные сгрудились кучкой, пытаясь согреться. Парус давно обвис, но нас упорно тащила вперед вода, бурлившая в узком проливе, который греки называют Геллеспонтом; одни мы, да еще рыбы, отваживаются шнырять тут в темноте. Я было взялся метать руны, чтобы отыскать Старкада, но Финн вдруг завопил во все горло, заставив нас подскочить.

Когда я пробился к борту, вдалеке из тумана проступала лишь серая тень. Финн, хмурясь, потер обледеневшую бороду.

— Это был кнорр, точно — мы почти ему кормовое весло смахнули, а когда я их окликнул, они как драпанут!

— И я бы удрал, — усмехнулся брат Иоанн, — окликни ты меня на своем варварском наречии. Ты по-гречески звал?

Финн признал, что нет, в основном потому — это он изрек громко и цветисто, — что не в состоянии запомнить больше пары-тройки слов, и брату Иоанну это отлично известно, а если он забыл, то он, Финн, охотно напомнит крепким пинком под зад.

— В следующий раз попробуй свои несколько слов, — посоветовал брат Иоанн. — «Et tremulo metui pavidum junxere timorem», как говаривал древний римский скальд. «И я страшился напугать сильнее того, кто был уж перепуган». Учти на будущее.

Все захмыкали, вообразив целый корабль греков, спугнутых рыком одного-единственного северянина, а Финн, купая бороду в пиве и давясь куском хлеба, вяло отварчивался.

Сигват сказал, что вздумайся Финну окликнуть другой корабль, как советует брат Иоанн, тот тоже развернется и сгинет, ведь кому охота слушать, как у них спрашивают, сколько они возьмут за облизать ятра?

— Или, — добавил Квасир, — с них потребуют еще два рога с пивом и тарелку баранины.

Но Радослав со значением посмотрел на меня; мы оба знали, потому что в нас было больше от торговцев, чем в других, что на этом корабле был Старкад — по крайней мере, некоторые из его людей. Торговцы живут сплетнями; какой груз куда везут, какую цену дают за какие товары и в каких портах… Они высасывают слухи, как младенец материнскую грудь, и, чтобы раздобыть новые, болтают со всеми, кто попадается им на пути. Если ты не на боевом корабле или на вертком хавскипе, который скорее волк, чем овечка, с тобой норовят заговорить и вызнать новости; от тебя не удирают, прячась в тумане, будто стыдливая девица за мамкин подол.

Убегают разве что от спятивших северян, что вышли в Геллеспонт в ночи.

Так или иначе, кнорр ушел на юг, а мы поплыли следом. Утром Сигват бросил кости на мокрой палубе и долго пытался понять, что означает выпавший расклад, а Коротышка Элдгрим глядел из-за его плеча. В конце концов Сигват изрек прорицание, и Гизур налег на кормило, когда парус вздулся от ветра. Я прикинул, что мы выбрали наиболее вероятный торговый путь, и спросил себя — в самом ли деле таков совет богов или просто Сигват прислушался к здравому смыслу.

Куда больше меня грызла тревога, не обманулись ли мы с этим кнорром, — а если и не обманулись, то был ли на его борту Старкад? Несколько дней подряд я изводил себя этими размышлениями. Куда они уплыли? Не разминулись ли мы с ними в тумане?

Как всегда, Один явил истину — тонкой струйкой дыма на окоеме.

Дым поднимался от сгоревшего греческого кнорра, тяжело осевшего на корму. Совсем недавно на нем бушевало пламя, но морская вода уняла огонь, оставив лишь тлеющие уголья. Два мертвых тела колыхались на волнах поблизости, не желая покидать корабль даже после смерти.

Встав на носу, Арнор зацепил багром и подтащил ближе одно из тел. Он был исландец, и все потешались над ним за то, что он повсюду таскается с китобойным багром вместо копья, — но Арнор умел пользоваться этим оружием и сейчас оно тоже пригодилось.

Оба тела были изранены, кровь давно вытекла, и раны зияли точно бледные и безгубые пасти. Мертвецов раздели донага, и на палубе «Волчка» они выглядели откровенно жалко. Вода стекала на доски с тел.

— Закололи и обобрали, — сказал брат Иоанн, разглядывая мертвецов. — Эта вот отметина от стрелы, но не смертельная. Хотя и с зазубринами была — видите, мясо выдрала.

— Я знаю этого, — неожиданно проронил Финн.

— Кого? — уточнил я.

— Этого, с отметиной и косоглазого. Он был в «Дельфине», охранял Старкада. Помню, я подумал, что за уродливый тролль, и хотел даже подправить ему рожу…

Всякое случается на Дороге китов.

Вот очередное тому доказательство, сгоревший и брошенный кнорр. Брат Иоанн пал на колени и начал молиться своему Христу. По-моему, тот уж больно суров, раз ему возносят хвалы за погибель людей, пусть и наших врагов. Не знал, что Христос, этот трусливый божок, столь кровожаден, — но мне еще многому предстояло научиться: как изрек Финн, согласившись следовать за мной, у меня и пиво на губах не обсохло.

Разумеется, все остальные благочестиво присоединились к молитве, а те, кто, подобно мне, считали, что не зазорно принимать любую помощь, про себя возблагодарили Одина, чьим попущением мы снова нашли врага.

И больше не потеряем.

Мы стали прикидывать, что тут могло произойти, а остов кнорра медленно погружался; в воздухе отчетливо пахло гарью. Похоже, на них напали — один корабль или даже несколько, — и был бой; впрочем, Финн утверждал, что нападавшие пускали стрелы до тех пор, пока противник не сдался.

Он сказал, что прочих забрали, скорее всего, в рабство, раз здесь всего два тела, а защитники наверняка сдались, когда корабль загорелся. Значит, нападавшие были людьми опытными и не просто подожгли челн, а сумели по-быстрому перетащить к себе груз и забрать людей.

— Мы ступили на тропу мечей, верно вам говорю, — проронил Сигват, и за эти слова многие на него покосились с осуждением: «тропой мечей» кормчие именовали поход в шторм, когда оставалось лишь уповать на весла.

А еще так называли стезю клятвопреступников, дорогу, усеянную шипами, на которую люди сведущие ступали не иначе, как натянув обувку с толстой подошвой, чтобы без помех добраться до чертогов Одина.

Братья качали головами и делали знаки, отгоняющие беду, а я размышлял. По мне, арабы не забираются слишком далеко от дома; правда, северянам свойственно верить, что только мы осмеливаемся уходить в дальние морские дали. Позже я узнал, что арабы неплохие моряки, — ну да ладно, главное, что у них есть корабль и они разбойники.

Радослав вынул из своего кошеля кусочек тонкой тюленьей кожи и, развернув, достал другой, уже моржовой; мы все смотрели с любопытством, главным образом потому, что ему явно не хотелось нам это показывать. Гизур зарычал, когда увидел шкуру, ибо это была карта, какой мог бы пользоваться он сам.

— Ну, морская карта — редкая штука, — хмуро сказал Радослав, — и их просто так не раздают.

Гизур беззлобно харкнул за борт, потом с прищуром уставился на линии и знаки на моржовой шкуре. Как и большинство из нас, он едва ли вполовину доверял картам, ибо, доводилось мне слышать, разве можно нацарапать прихотливые движения волн, что послушны смене настроений Ран? Опыт учил, что карты больше забава, нежели дело, — как и на всех прочих, нарисованных монахами, на этой посредине был Йорсалир и кругом вода, — а человеку в море лучше полагаться на знания тех, кто ходил по волнам прежде, или довериться богам на Дороге китов.

Тем не менее по карте мы выяснили, что находимся недалеко от острова по имени Патмос, и брат Иоанн вдруг оживился.

— Там бывал святой Иоанн Евангелист, — просветил он нас. — Один из двенадцати учеников Господа. Его сослали на Патмос за то, что он проповедовал слово Божье среди римлян.

— Глупцы твои римляне, — проворчал Финн. — Надо было перерезать ему глотку, а не ссылать на остров, заселенный козопасами и морскими разбойниками.

Брат Иоанн помешкал и решил не тратить время на изложение Финну Христова вероучения. Вместо этого он поведал нам все о своем святом тезке и его откровении.

— Что за откровение? — спросил Коротышка.

— Апокалипсис, — ответил брат Иоанн. — Святое Евангелие от Иоанна.

Мы знали, что Евангелие — это у христиан такая сага. Кто-то справился, что такое «апокалипсис».

— Сказание о конце света, — ответил брат Иоанн.

— А, Рагнарек, — махнул рукой Финн, — тоже мне, откровение.

Брат Иоанн готов был ввязаться в спор, но я крепко взял его за плечо.

— Что-нибудь полезное об этом острове ты знаешь?

Он моргнул.

— Там есть город, Скала. Гавань, церковь, пещера, где жил святой…

— Короче, разбойничий приют, — подытожил Коротышка. — Похоже, удача отвернулась от Старкада.

— Надеюсь, она не отвернется от нас, — пробурчал Радослав, словно подслушав мои мысли. Потом он пожал плечами и потер бритую голову. — Я тут подумал, и мне пришло в голову, что мы знать не знаем, сколько там этих пожирателей верблюдов, ну, арабов, и где точно Старкад с вашим чудесным мечом.

— Плевать, сколько там козопасов, — рыкнул Финн. — Просто покажите, где они прячутся, — а если Старкад у них, рунный меч при нем.

Гизур хмыкнул; верный знак, что он не согласен.

— Что-то мы слишком много твердим о козопасах, чтобы мне было спокойно.

Сигват кивнул, поглаживая лоснящиеся перья одной из своих птиц, и проговорил, тихо и задумчиво, ткнув пальцем в карту.

— А что, если Старкад все-таки там? И наш меч тоже?

Наш меч, повторил я мысленно. Все промолчали, только Радослав, продолжавший чесать голову, не удержался.

— Да что такого особенного в этом мече? — воскликнул он. — Ну, рубит он наковальни, и что? Почему вы его называете Рунным Змеем?

— Как мы поступим со Старкадом и его людьми, если освободим их? — спросил Гизур, пропустив мимо ушей слова Радослава. — «Волчок» слишком мал, чтобы вместить всех.

— Можно оставить их на острове, когда убьем козопасов, — предложил брат Иоанн. — Живыми.

Финн крякнул, отчего брат Иоанн нахмурился, но никто из нас не сказал того, что было очевидно: мы никого не оставим в живых, вернув себе рунный меч.

Братья озадаченно переглядывались, покуда я не озвучил иную возможность.

— Что было надето на людях Старкада в «Дельфине», Лошадиная Голова? — спросил я.

Финн нахмурился, вспоминая.

— Ну, на одном был хороший плащ и серебряная заколка, которая мне понравилась. А у другого под мышкой топорщился толстый кошель…

Я вздохнул, поскольку Финн замечал только то, что его интересовало.

— А бирны? — подсказал я.

Хмурое лицо разгладилось, когда он сообразил, к чему я клоню. Финн даже исхитрился улыбнуться.

— Они пришли в шлемах и в броне.

— В кольчугах. Еще у них добрые мечи, шлемы и щиты, — прибавил я. — На шелудивый греческий кнорр люди Старкада взошли хорошо снаряженными. Пусть мы не найдем его самого, добыча будет достойной.

Брат Иоанн всплеснул руками и возвел глаза к небу.

— Et vanum stolidae proditionis opus, — произнес он.

Тщета есть исход бессмысленной измены.

Сигват кивнул, словно понял, и выпустил ворона в направлении Патмоса. Хрипло каркнув, птица устремилась прочь над белопенными волнами, а Сигват предложил собственный перевод латыни брата Иоанна.

— Позорно оставлять это снаряжение людям, что столь неласково обходятся с козами, — сказал он.

Ворон не вернулся.

3

С гребня горы мы видели развалины Скалы, крохотного городка, где мерцали редкие фонари, колеблемые ночным ветром, что задувал над зарослями бесплодного кустарника. Огромный костер пылал там, где была прежде, наверное, главная площадь, и я сверху насчитал у костра добрую дюжину человек, что сидели вокруг, пересмеивались и ели из одного котла. Чужаки; все добрые горожане давно бежали или были проданы в рабство.

Эти разбойники не так уж отличались от нас. Они радовались удачному деньку и неплохой добыче, и никому не приходило в голову, что по соседству может кто-либо прятаться. В этом между нами была разница: я позаботился выставить дозор.

Помнится, я еще мельком подумал, так ли вел себя Эйнар — подмечал мелочи, прикидывал этак и сяк, покуда не начинала болеть голова, распоряжался чужими жизнями? Сразу и благословение, и проклятие.

Мы добрались сюда, непрерывно сменяя друг друга у паруса, отчаянно ловя попутный ветер, перехватывая кормило, мокрые с головы до ног и озверевшие от этой сырости. На время нам даже пришлось убрать парус и притаиться у острова; все облизывали пересохшие губы и всматривались в блеклый окоем, выглядывая разбойничий парус.

Наконец ветер задул с нужной стороны, и мы снова распустили парус — точнее, я один. Справиться было непросто; с другой стороны, хилому мальчонке, каким я был недавно, Гизур бы такое дело не доверил. Мы взялись вдвоем с Коротышкой Элдгримом — я тянул, он травил веревку, а потом намотал ее на деревянный палец.

Я настолько был поглощен этим занятием, что ничего вокруг не замечал; ведь парус не то чтобы распускают — с ним фактически падают на палубу, и наконец такки, рама паруса, глухо стучит о верхушку мачты…

Веревка выскользнула, как всегда бывает, и у меня на ладони набух свежий рубец — вся наша команда ходила в ссадинах и рубцах, заживавших медленно от постоянной сырости, свербевших и даже гноившихся. А вот мне везло. Мои царапины затягивались быстро и не оставляли шрамов, и это доставляло некоторое беспокойство — как я подозревал, всему виной рунный меч.

Пусть он пропал, на мне это никак не сказалось: мои болячки все равно излечивались сами собой. Я на время повеселел: быть может, таки правы Финн и Квасир, утверждавшие, что все дело в моей юности, отменном здоровье — ну и в покровительстве Одина, конечно.

В общем, я пялился на свежий рубец, когда Квасир крикнул:

— Земля впереди!

Мы все вытянули шеи. Ну да, вон она, темная полоска у нижней кромки оловянного неба. Гизур вопросительно покосился на меня, я в ответ взглянул на небосвод. В запасе у нас часа четыре дневного света, а до суши мы доберемся за час. Я махнул рукой, и мы чуть подвернули парус. «Волчок» слегка прибавил прыти.

— Что скажешь, Торговец? — спросил Сигват.

— Твоя Одинова птаха летает что надо, — отозвался я, потом повернулся к остальным, что глазели на полоску суши, и велел им разбирать оружие и щиты. Сигват тем временем тихонько курлыкал, лаская одного из оставшихся у нас воронов, и гладил птицу по иссиня-черной голове.

Ворон равнодушно поглядел на меня, разинул клюв и мерзко зашипел.

Братья проверяли крепления и острия, лица у всех были как каменные. Дюжина человек, все, что осталось от Братства; едва достаточно, чтобы управлять кнорром, и мало, чтобы построить стену щитов. Интересно, а сколько народу у арабов? Должно быть, последние слова я произнес вслух.

— Пираты, — проворчал Радослав и сплюнул за борт. — Никифор Фока около пяти лет назад выбил с Крита этих разбойников в бурнусах, а уцелевшие рассеялись по другим островам, разбежались, как вши в шерсти старой клячи. Рано или поздно Великому Городу придется что-то делать, ведь нападения на купцов случаются все чаще.

— Они могут напугать греков, — проворчал Финн, — но с нами еще не встречались. Это мы настоящие морские разбойники, а не какие-то там козопасы.

Радослав задумчиво кивнул.

— Эти козопасы вынудили василевса послать сотни кораблей и использовать греческий огонь, чтобы изгнать их с Крита. Целый год возились.

Финн ухмыльнулся и вытер губы.

— В тебе слишком много славянской крови и недостает северного духа. Верно, Чистоплюй?

Квасир проворчал что-то, чего никто толком не расслышал, однако Финн просиял.

— Василевсу надо было позвать нас, — прихвастнул он, хлопнув себя по груди. — Против наших мечей да Ормова умища…

Мой ум помог принять очевидное решение после веча на борту: мы добрались до острова, увидели огни и перевели «Волчок» в бухту на другом берегу, где надежно укрыли корабль.

Никто не остался на борту, ведь нам требовался каждый человек; но я растолковал свой план, и всем понравилось — дескать, хитро придумано. Братьям не терпелось ввязаться в схватку, они не сомневались, что мы загнали Старкада в угол и что тайная отмычка к кургану Атли в скором времени вернется к нам.

Все, кроме меня. Я знал наверняка, что Старкада тут нет. Никакие арабские псы не веселились бы столь вольготно, окажись он на борту того кнорра. Да, это его люди, но где он сам, никому не ведомо; впрочем, я был уверен, что он плывет в избранном направлении на другом кнорре. Или, быть может, даже скрывается где-то поблизости, прячется среди черного, посеребренного луной моря.

Коротышка Элдгрим с Арнором и еще двумя братьями ушли влево, прихватив с собой мертвецов, которых мы выловили из моря. Брат Иоанн настоял на том, чтобы достойно их похоронить, а не оставлять на волю Ран, жены морского бога Эгира и матери утопленников. Я согласился, но не потому, что разделял его веру в Христа. Нет, я придумал для братьев задачку получше.

Вот они вернулись, все, кроме Арнора. Коротышка посмеивался.

— Все готово, — сказал он. — Когда верблюжатники зашевелятся, мы возьмем их тепленькими.

И почти сразу раздался тоскливый вой. Головы вскинулись, зубы перестали перемалывать еду.

Отличный вой, Арнор постарался от души: он славился своим трубным голосом, заменявшим любой рог в затянутых туманами фьордах Хордаланда. Я поправил щит, перехватил поудобнее топор, хорошее оружие, к тому же достаточно дешевое, чтобы мы могли себе такое позволить. Еще я подергал пояс и попытался проглотить застрявший в горле ком; всякий раз перед боем у меня подводило живот и неизменно пересыхало в горле.

Один из ватаги у костра поднялся, что-то крикнул, и встали еще двое, взяли в руки оружие — изогнутые полумесяцем мечи и короткие луки, как у степняков, только поменьше. Я постарался запомнить первого — длинноволосого, в черных развевающихся одеждах. Явно вожак.

После недолгой заминки волчий вой снова расколол ночную тишину.

— Ждем, — проговорил я.

Те двое, с кривыми мечами, прибежали обратно, яростно размахивая руками. Я знал, кого они нашли: обнаженные тела тех людей, которых бросили в море, мертвецов, невесть как оказавшихся на окраине городка. Позже мне рассказали, что Коротышка наткнулся на двух стреноженных ослов и воспользовался случаем, привязал мертвецов к спинам животных поясами. Ослы ревели, напуганные трупным запахом, и рысили следом за дозорными, надеясь, что с них снимут нежданную поклажу.

На такое я даже не рассчитывал. Я-то просто уповал припугнуть разбойников, но зрелище мертвецов верхом на ослах заставило арабов завопить от ужаса.

В этот миг я поднялся и бегом бросился на свет костра.

— Трам! Фрам! В славу Одина, во славу Христа! — заорал брат Иоанн, и все наши головорезы, во тьме громадные, как быки, с ревом кинулись вниз, скатились по склону едва ли не кубарем, вихрем промчались сквозь ветхие развалюхи, окончательно сбивая с толку людей у костра.

Радослав, который вырвался вперед, вдруг подпрыгнул в воздух, и только тогда, когда мои колени ударились обо что-то, а земля устремилась мне навстречу, я сообразил, что славянин перескочил через покосившийся забор.

Я рухнул навзничь, чуть не вывихнув себе руку, которой держал щит. Выругался во весь голос, ощупал колени, кое-как встал и увидел Финна с Коротышкой, которые, с топором и копьем, уже врубились во вражеский ряд. Остальные чуть замешкались.

Коль Крючок подставил двинувшемуся к нему арабу щит и нечаянно развернул противника боком, куда тотчас вонзилось копье Бергтора, угодившего арабу под грудину. Коль пихнул в костер второго противника, одежда загорелась, и араб с воплями забегал вокруг, сея пламя и страх.

Вожак разбойников пытался призвать своих к порядку. Те, кто его услышал, отступили во главе с ним через площадь, к церкви, каменной и с большим куполом; ее белые стены казались розовыми в свете костра.

Шесть или около того человек метнулись внутрь и заперлись за двойными деревянными дверями прежде, чем мы успели их задержать. Я снова выругался — братья были слишком заняты, убивая и грабя оставшихся.

Прихрамывая, я вышел на свет и увидел, что мои штаны зияют дырами на коленях, а из дыр сочится кровь. Подошедший Сигват заметил, куда я смотрю.

— Поранился? — спросил он с издевкой. Я хмуро кивнул. Тоже мне, ярл, таращится на свои содранные коленки, будто сопливый голоногий малец.

— Мы должны выгнать их оттуда, — сказал я, указывая на церковь.

Сигват присмотрелся к толстым доскам со шляпками гвоздей и ответил:

— Думаю, придется подпалить.

— Ты спалишь все внутри дотла — возразил я. — Или, по-твоему, они припрятали оружие и добычу где-то еще?

— Просто размышляю вслух, — Сигват снял свой кожаный шлем и почесал голову. Из мрака за пределами круга света доносились крики и стоны.

— Послушай, Орм, — брат Иоанн тяжело дышал, словно набегавшийся пастуший пес, — нам ни к чему беспокоиться за людей Старкада.

Он мотнул головой в сторону здания у себя за спиной, здания с каменными стенами и единственной дверью — похоже, мастерской кожевника, если судить по мусору вокруг.

Внутри лежали люди Старкада — голые и мертвые, одиннадцать тел с белыми, как рыбье брюхо, животами. Над мертвяками жужжали мухи, и повсюду виднелись потеки крови.

— Их привели сюда, чтобы убить? — озадаченно пробормотал Сигват.

— Нет, не совсем, — ответил брат Иоанн. — Их оскопили, чтобы продать в рабство, но оскопили неумело. Двое умерли от кровотечения, которое не удалось остановить. Кое-кто сумел развязать веревки. Прочих же, думаю, задушили, а одному попросту проломили голову. — Священник выпрямился, вытирая руки о рубаху. — Если хочешь знать, я думаю, те, кто пережил оскопление, передушили друг друга теми самыми веревками, которыми их связали, а последний с разбега ударился головой в стену.

— Старкад тоже там? — требовательно спросил Радослав, и молчание послужило ему достаточным ответом. Мы смотрели, не в силах отвести глаз, впитывая пробиравший до костей запах, вслушиваясь в жужжание мух.

Обреченные, они выбрали смерть, которая сулила не Вальгаллу, ведь у них не было оружия в руках, когда они погибли, а увела прямиком в Хель, прежде всего самоубийцу. Никому увечному не дано пересечь мост Биврест и присоединиться к эйнхериям в чертогах богов в ожидании Рагнарека. Это я знал точно, ибо сам уже потерял пальцы на руке; таков мой вирд, они потеряны навсегда, а значит, я никогда не увижу радужный мост.

Я повел рукой, отгоняя злых духов, которые вполне могли таиться в здешнем темном зловонии, как это было с Хильд в кургане Аттилы. Потом еще для верности перекрестился; брат Иоанн уже давно молился, стоя на коленях прямо на залитой кровью земле.

Кому служили погибшие, Христу или Одину? Кажется, Христос более снисходителен; если они из последователей Белого Бога, глядишь, тот и примет их в своем чертоге, увечные они или нет. И меня тоже. Я поспешил прогнать эту мысль; Валаскьяльв, чертог Одина, открыт для меня, и этого достаточно. В Асгарде немало чертогов, принимающих мертвых воинов, увечные они или целые.

Вернулись Финн и другие братья, все в порезах и в крови, и им поведали о страшной находке. Это решило судьбу укрывшихся в церкви: даже не будь они нашими врагами, люди Старкада — северяне, а северян не пристало так унижать.

— Слишком часто тут ятра режут, — проворчал Коль. — Как звали того жирного тралла, раба купца-грека?

— Никита, — прорычал Квасир и смачно сплюнул.

— Он был спадоне, — поправил брат Иоанн. — С ним обошлись умело.

— Ага, выхолостили, как мерина, — пробурчал Финн. — Лошади-то ладно, но людей? У нас так коней приструнивают.

— С мужчинами так поступают по той же причине, — сказал Сигват, — но я не знал, что эти, без яиц, чем-то различаются.

— Еще как различаются, — ответил брат Иоанн. — Спадоне отрезают яички аккуратно, острым лезвием. — Он помолчал, шевельнул пальцами и цокнул языком, а потом усмехнулся, когда Финн и прочие невольно стиснули колени. — Так делают даже с некоторыми благородными, в раннем детстве. — Мы выпучили глаза от изумления, а монах продолжал: — Только цельные мужчины могут занимать трон василевса, а потому части наследников отрезают это самое, чтобы они ни на что не могли притязать. Других именуют тлассами, им яички давят камнями.

Брат Иоанн хлопнул в ладоши. Братья подскочили, а Финн застонал.

— А еще какие бывают? — полюбопытствовал я.

Брат Иоанн пожал плечами и нахмурился, указал на обнаженные трупы.

— В Миклагарде сегодня такое встретишь редко, но дальше на восток, где люди имеют много жен и наложниц, а женщин держат отдельно от мужчин, — там за женщинами присматривают рабы. И этих рабов… ну, обезвреживают.

— Ага, чтобы они сами телок не крыли, — хмыкнул Финн, выказав изрядную, для себя, проницательность.

— Как? — Мне требовались подробности.

— Отрезают хозяйство целиком, мочишься через соломинку, — объяснил брат Иоанн, и его слова были встречены гулом недоверия. — Греко-римляне Миклагарда называют таких людей кастратами.

Все примолкли, только сыто жужжали мухи.

— Здесь было именно так? — спросил я наконец.

— Да, — мрачно кивнул монах. — Так делают мусульмане.

Побратимы дружно крякнули, будто получив под дых: северяне, бывало, тоже отрезали врагам ятра, но редко — очень редко. Своими глазами я такого не видел. Еще у нас было заведено резать ягодицы; обряд хаммог показывал всем, насколько труслив и бесчестен враг.

Снова пала тишина, все осмысливали услышанное. Затем Финн поплевал себе на ладони, стиснул в кулаке рукоять топора и двинулся к церковной двери. Полетели щепки, точно древесный снег, и стало понятно, что дверь слишком толстая, даже для разъяренного Финна.

— Раньше знатно строили, — сказал Сигват, — как укрытие на случай опасности.

— Поджигайте, — велел я. Побратимы принялись стаскивать к двери уцелевшие после городского пожара куски дерева и рыскать по развалинам в поисках прочего, что могло гореть.

Потом мы уселись близ церкви, дым неспешно потянулся в небо, дверь начала потихоньку обугливаться, а между тем уже близился рассвет. Двоих побратимов я отправил в дозор, а Квасиру и еще двоим поручил выломать деревянные остовы из уцелевших стен саманных лачуг и сложить погребальный костер для людей Старкада.

Те мертвецы, которых мы привязали к ослиным спинам, присоединились к телам в сарае, а потом мы подожгли костер. По мне, так получились куда как достойные похороны, и побратимы ничуть не возражали, хотя все устали, как собаки, а Квасир вдобавок мучился от неглубокой раны в боку.

Все остальные и я сам глядели, как горит дверь церкви. Наши топоры были наготове. Я позаботился собрать все оружие погибших, хотя, конечно, от этих кривых мечей мало толку — лезвие у них не обоюдоострое и предназначены они скорее чтобы колоть, а не рубить.

Позади ревело пламя в погребальном костре людей Старкада, саманные стенки сарая послужили подобием печи и словно светились, раскалившись от жара. Кое-где пламя струилось сквозь трещины в стенах, как вода.

Радослав поднялся, ушел копаться в развалинах, вскоре вернулся и принес в сложенной горсти нечто, явно его озадачившее. Он показал нам кучку острых наконечников.

— Вот, нашел целый горшок этих железок, — сообщил он.

Мы переглянулись. Уж нам ли не знать, что это такое, коли мы сами грузили эти горшки на корабли Святослава, когда тот собирался идти к Саркелу!

— Враньи когти, — сказал я, крутя в пальцах один наконечник. — Средство против всадников — смотри. — Я кинул наконечник, и тот покатился по земле, а потом замер острием вверх. Радослав сразу догадался, что к чему: «ковер» таких наконечников без труда остановит вражескую конницу. Острия у них со всех сторон, так что какое-нибудь неминуемо пропорет лошади копыто.

— Calcetrippae, — изрек брат Иоанн. — Так называли их римляне.

— Как ни назови, — откликнулся я, — мы захватим их с собой, ибо наш путь лежит в края, где часто сражаются на лошадях.

— Мне хватит и доброго копья, — проворчал Финн. — Или данского топора. Нет ничего лучше против всадников.

Другие побратимы согласно закивали, кто-то немедля вспомнил о воине, который разрубал коня и всадника надвое одним ударом топора на длинной рукояти. Церковная дверь потрескивала в огне, ночной ветер стелился вдоль улицы, неподалеку ревели ослы…

Я откинулся назад, счистил с содранных коленок всю грязь, камни и щепки, какие разглядел, и почему-то вспомнил пузатого Скапти Полутролля, который плясал с данским топором, умел подражать птицам и был как раз одним из тех славных рубак.

Еще мне вспомнилось навершие копья, выступившее из его рта и пронзившее шею, когда мы пытались спастись от Старкада и местных поселян — это было пару лет назад, а кажется, что минуло гораздо больше времени. Все навыки и умения, вся слава и сила, все, что было в Скапти, погибло от самодельного копья, брошенного каким-то безвестным пастухом-карелом в мешковатых штанах.

В тот день Эйнар победил Старкада и наградил того хромотой. Старкад… Боги ему благоволили, раз он выжил, сумел уцелеть в схватке с разгневанными местными и в бойне под хазарским Саркелом, — а мы тем временем искали сокровища.

И боги помогли ему забрать у меня Рунного Змея, так же просто, как легко отобрать игрушку у несмышленого мальца. А еще волей богов он очутился на челне, который благополучно избежал встречи с арабами-разбойниками.

Где он сейчас, со всей своей удачей? Где он скрывается с моим мечом?

Ко мне тоже боги благосклонны, верно-верно. Глаза почему-то стали слипаться… Пусть Старкаду удалось сбежать, он ведать не ведает, что за меч ему достался.

— Торговец! Эй, Орм! Проснись!

Я вскинулся, стряхнул с себя подкравшуюся дрему, поморгал. Моих ноздрей достиг запах погребального костра, на котором будто жарили свинину.

Квасир пристально глядел на меня. Я что, кричал во сне? Что именно? Я помотал головой, отгоняя остатки дремы.

Светало.

Я выпрямился, облизал пересохшие губы, и Квасир протянул мне мех с водой. Я благодарно кивнул, прищурился, глядя на восток. Рассвет сулил холодный и ясный день — синее небо, море в барашках волн, солнце оттенка меди, такое светит, но нисколечко не греет. Побратимы стояли рядом, наблюдая за церковью. Огонь у двери потух, но почерневшая дверь еще держалась, угли тлели в студеном утреннем воздухе. Погребальный костер тоже прогорел, маслянистый дым рассеялся, а сарай словно растаял.

Финн шагнул вперед, сжимая по топору в каждой руке. Он постучал по двери, изобразил, будто прислушивается, потом повернулся к нам.

— Может, их нет дома. Будем ждать?

Кто-то усмехнулся. Я знал, что другого выхода из церкви нет — мы обошли ее кругом и убедились в этом. Финн поплевал на руки, размахнулся, заколотил по двери; послышался гул, словно загудел колокол. Для тех, кто прятался внутри, этот звук, должно быть, отдавался похоронным звоном.

Спустя пять ударов почерневшее дерево распалось, обнажив не менее черный засов. Еще четыре удара, и засов раскололся, а дверь разошлась на две половины. За ней будто раскрылось устье пещеры, тьма казалась особенно густой из-за яркого света снаружи.

— Ха! — гаркнул Коль, бросаясь вперед, прежде чем кто-либо успел спохватиться. Раздался звук, схожий с жужжанием пчел, потом короткий крик, и Коль выпал обратно, пронзенный пятью стрелами. Шестая просвистела над головой Финна, который одной рукой оттаскивал от двери корчащегося Коля. Когда ему это удалось, и мы подоспели на подмогу, Коль уже перестал кричать. Глаза его заволокло дымкой смерти, а ноги продолжали вяло подергиваться.

Я зажмурился и присел рядом. Мне вспомнилось, как Коль при осаде Саркела укрывался за щитом от стрел со стен, будто от дождя под навесом. А в степи он был у меня за спиной, готовый ринуться в бой, если не получится убедить печенегов принять серебро и пропустить нас без помех.

Умер. Еще один. Я так хотел покинуть Братство, что однажды взмолился Тору и Локи — явить свое благоволение и освободить меня от клятвы Одину, а потом переметнулся к Белому Христу, чтобы вновь избавиться от Одиновых уз. Но богам неведомо милосердие, и надо быть осторожнее в просьбах, к ним обращаемых; вот ответ на мои мольбы — моих побратимов убивают, одного за другим. Я почти наяву услышал хохот связанного Локи.

Смерть Коля подсказала нам, что делать дальше, а Финн предложил, как действовать. Втроем с Квасиром и Элдгримом мы составили стену щитов, больше все равно было не пройти в проем, и мы очертя голову ринулись внутрь.

Стрелы полетели откуда-то из мрака, стрелки оставались для нас незримыми, и мы просто встали, выставив щиты перед собой. Первый залп вонзился в дерево, мы сдвинулись потеснее, закряхтели, взмокли от холодного пота; Финн, Арнор и прочие побратимы укрывались позади, без щитов, зато с топорами и копьями.

Следующий залп пришелся ниже, враги целились нам в ноги, но мы наконец-то их разглядели — семь человек за поставленным на бок столом. Квасир вскрикнул, когда стрела ужалила его в лодыжку, но остальные стрелы не причинили никому урона.

Мы выжидали. Воздух с хрипом вырывался из груди. Я ничего не видел за щитом, и тут Финн воздел копье, огляделся и завопил: «Давай!»

Топоры и копья засверкали в сумраке в тот самый миг, когда лучники ухитрились дать третий залп. Мы втроем, как стояли, с ревом кинулись вперед.

Копье Финна поразило одного из арабов в грудь и отшвырнуло к стене. Топор прорубил плечо второму, другой топор разбил череп следующему, причем не лезвием, а древком.

Тут уже подоспели мы, и вожак арабов, сыпля проклятиями, бросился на меня.

Мы сцепились по-над перевернутым столом. Мой соперник явно был опытным мечником и знал всякие хитрости. Он сделал выпад, кривой клинок змеей метнулся в мою сторону, и мой топор рядом с ним показался неуклюжим. Я принял удар на щит, другой отразил топором, зашатался, зарычал, но ничто не помогало; а вокруг люди хрипели, задыхались, хэкали, кричали и умирали.

Врагу, очевидно, доводилось биться против человека со щитом, но к нашим, северным щитам он точно не привык, и это его подвело. Дышал он прерывисто и, похоже, понимал, что живым, так или иначе, не уйдет, но сражался с яростью загнанной в угол крысы — и ударил в нижнюю половину щита, вынуждая меня заслониться и открыть шею.

Этот прием годился против деревянных щитов вроде моего, только если бить мечом, кончик которого округлый, почти тупой, как у доброго северного клинка. А меч араба попросту застрял в дереве, и на миг в темных глазах-миндалинах плеснулся страх, после чего он совершил еще одну ошибку — попытался вытащить меч, вместо того чтобы сразу бросить и поискать себе другое оружие.

Я напал в ответ, под его вытянутой рукой с мечом, и лезвие топора рассекло тело под мышкой и остановилось лишь у лопатки. Араб завизжал, высоко и пронзительно, как женщина при родах, и кинулся прочь, подставляясь под второй удар. Увы, я поспешил, удар вышел неуклюжим и пришелся не в аккурат между шеей и плечом, но отсек бородатую челюсть с левой стороны лица.

Кровь и зубы брызнули врассыпную. Один попал мне прямо в глаз, и я пригнулся и отвернулся; это движение могло бы меня погубить, вот только мой противник уже не стоял на ногах, а повалился, весь в крови, на каменный пол.

Внезапно пала тишина, нарушаемая лишь хрипами и стонами тех, кто изнывал от боли хуже смерти, да бульканьем других, уже на пороге гибели переставших чувствовать боль. Да еще отчаянно бранился Арнор, которому рассекли нос, и кровь никак не унималась. Другие побратимы твердым шагом подступили к скулящим арабам и принялись перерезать глотки — не по доброте душевной, а за издевательства над людьми Старкада.

Финн расправил плечи, будто всего-навсего поразмялся, и подошел поглядеть на поверженного вожака, который все еще был жив, но захлебывался в собственной крови.

— Грязная работа, — сказал он, качая головой. — Знаешь, Орм, надо будет тебе показать, как управляться с топором. Ты, видно, думаешь, что дрова колешь.

— С мечом будет удобнее, — вставил брат Иоанн и ткнул пальцем куда-то за груду тел. Глаза Финна сверкнули, рот оскалился в ухмылке. Добыча.

Да уж. Я рассчитывал найти оружие и снаряжение людей Старкада, быть может, какую-нибудь еду с их корабля, и это стоило бы гибели Коля, даже он сам согласился бы. Но я вовсе не чаял наткнуться на разбойничье логово, куда, похоже, давно сносили товары, отобранные у купцов, которым не повезло проплывать мимо Патмоса.

Целые локти сукна, от тонкого льна до вадмаля, бочки и ящики с какими-то мешочками, из которых сыпались пыль и труха.

Пряности! Желтый порошок куркумы, изогнутые алые стручки огнецвета, что могут выжечь дотла горло неосторожному, но если правильно их использовать, способны превратить любую еду в настоящее лакомство.

Горы золотистого миндаля, черные пики пряной гвоздики, огромные кучи коричневой пыли, в которой мы распознали тмин и кориандр, бочки с мгновенно узнаваемым нутом.

Мы глядели на все это, разинув рты, ибо в мгновение ока сделались настолько богаты, насколько прежде были бедны; впрочем, ошеломление быстро миновало, и мы принялись шумно радоваться каждой новой находке.

Мы хохотали, когда Коротышка Элдгрим развернул один мешочек из бочонка и чихнул так, что порошок разлетелся далеко вокруг золотой пыльцой. Следом за Элдгримом все остальные тоже начали чихать, и глаза заслезились.

— Корица, — выдавил брат Иоанн. Коротышка только что прочихал целое состояние.

Это нас отрезвило, мы стали осторожнее. Нашли тщательно уложенный и почти свежий перец, а еще какие-то крохотные золотисто-желтые плоды. От их вкуса сводило челюсти. Брат Иоанн сказал, что это лимоны.

Сокровища все не кончались: дюжины бочонков с оливами, самыми разными, а мы-то до сих пор видели всего одну породу, и то, когда осели в Миклагарде. И перец, светлый и темный, и кожа из нильских земель…

И оружие, много оружия — наконечники копий, ножи, греческие клинки без рукоятей и три красивых меча, явно выкованных в наших краях. Мы едва не расплакались, когда их отыскали.

Они стоили едва ли не больше всего остального добра вместе, и я забрал эти мечи, отменно скованные и с повествованием, словно записанным водой под поверхностью металла. Такие клинки называют веги — волнистые мечи, — и тем они и славятся, а других украшений на них нет или почти нет, рукояти просто обтянуты кожей.

Один меч я взял себе, а другие два отдал Финну и Квасиру, выделив их среди побратимов; и эти двое вряд ли были бы счастливее, надели я их кольцами с высокого сиденья в родовом доме, как и подобало ярлу. Мой первый набег принес немало богатств, и я ощутил власть ярловой гривны.

Итак, мы потратили целый день, перетаскивая добычу на «Волчок», прервались лишь затем, чтобы достойно похоронить Коля, уложили его в могилу-лодку вместе с частью копейных наверший и его оружием, а сверху поставили белые камни. Брат Иоанн произнес молитву, а я, как годи, коротко похвалил Коля перед Одином.

Позже брат Иоанн показал Финну, как готовить с лимонами, так что мы угощались бараниной, пропитанной влагой этих плодов, порубленных и смешанных с чечевицей и ячменем. Мы ели из общей чаши — той самой, какую оставили арабы, — и зачерпывали кашу свежими лепешками. Всяко лучше корабельной еды — грубого хлеба из отрубей, вяленой баранины, соленой рыбы и редких сушеных плодов, — но я все равно ел последним, только убедившись, что дозор на месте и бдит.

Мы жевали, лениво ухмылялись, любуясь своими щеками, толстыми, как белки по зимней поре. Наши животы были полны бараниной с лимоном, когда мы разлеглись у костра, неподалеку от мерно покачивавшегося «Волчка», и уставились на сожженный корабль арабов: людей на два корабля у нас не хватало, и не хотелось, чтобы какой-нибудь разбойник, сумевший ускользнуть, рванул бы за нами в погоню, пылая жаждой мести.

Побратимы восхищались новыми шлемами, кольчугами и мечами, меняли кольчужные рубашки, подбирая себе по размеру, и тут подошел Сигват, сжимая в руках кожаный мешок. Все воззрились на него. Оба ворона сидели у Сигвата на плечах, и многие принялись коситься и сплевывать, ибо так пристало ходить колдуну.

— Я нашел это среди добычи, Торговец, — сказал Сигват, не обращая внимания на косые взгляды, и протянул мне свернутый пергамент. — На латыни вроде как. Что там сказано?

Я не разобрал, зато смог брат Иоанн, поскольку написано было по-гречески. Священник читал и все сильнее хмурил брови.

— Это послание Хониата к архиепископу Ларнаки Гонорию. Тут говорится, что податели сего послания действуют от имени Старкада, который уполномочен Хониатом и вправе требовать любой помощи… и так далее. Кажется, они должны что-то забрать и отвезти Хониату.

— А что именно, не сказано? — спросил я. Побратимы подсели ближе, настороженно прислушиваясь.

Брат Иоанн проглядел пергамент до конца, покачал головой и пожал плечами:

— Нет, ни слова. Но явно что-то дорогое, раз Хониат отдал ему меч.

Да, монах прав — Старкад украл рунный меч для этого грека, а затем получил его обратно в качестве платы за услугу. Если ему заплатили столь щедро, значит, услуга была велика.

— Что же такого особенного в этом мече? — требовательно спросил Радослав и яростно зачесался.

Побратимы пожали плечами, поглядывая на меня, а я улыбнулся верзиле-славянину — и открыл ему правду, внимательно за ним наблюдая. Его глаза сделались круглыми, как плошки, он облизал внезапно пересохшие губы, смерил меня пристальным взглядом.

— Так вот почему они от нас удирали, — сказал Радослав небрежно. Правда, истинные его чувства выдавал лихорадочный блеск в глазах. — А почему Старкад не с ними?

Хороший вопрос.

Потому что он на другом корабле и по-прежнему ищет Мартина. По мне, он послал своих людей вперед, вооруженных и на все готовых, якобы на поиски по воле Хониата. Однако спорю на что угодно — самому Старкаду на эти поиски плевать, и он не желал тратить время на возвращение морем в Великий Город. Он отслужил за плату, но ему требовался Мартин-монах — нет, даже не святоша. Он хотел отыскать это треклятое Священное Копье и вернуться с ним домой. Он уплыл к Серкланду, ведомый рунами, как и мы сами.

Достаточно было просто упомянуть имя монаха, чтобы все стало понятно.

Квасир многозначительно сплюнул.

— Какая от нас угроза людям Старкада, если они были вооружены всем этим? — проворчал он. — Локи сыграл с ними злую шутку, когда увел от нас, прямо в зубы волкам.

Хитрость Локи принесла нам богатую добычу. Финн просиял, когда я произнес эти слова, его борода вся была в бараньем жире.

— Верно, Торговец, и мы немало за нее выручим.

— Ага, — согласился Радослав, проводя по голой голове лезвием кинжала. Руны на его лбу сошлись воедино, когда он сдвинул брови. — Северные мечи высоко ценятся в Серкланде — а волнистые особенно.

Финн нахмурился.

— Я не продам Годи.

— Чего? — переспросил Радослав. — Еще один чудесный меч с именем, как Рунный Змей?

Финн ухмыльнулся и объяснил насчет змеиного узла рун, а потом прибавил:

— А мой клинок зовется Годи.

— В честь меня, без сомнения, — сухо заметил брат Иоанн.

— Почти, — согласился Финн. — Раз уж мне приходится убивать все больше служителей Христа, это имя для клинка самое подходящее. Ведь последнее, что они видят, прежде чем умереть, — жреца.

— Кстати, — вставил я, когда смех поутих, — важно и кое-что еще.

Финн озадаченно уставился на меня, другие тоже заинтересовались.

— В послании сказано, что нужно что-то забрать в Ларнаке. А где эта Ларнака?

— На Кипре, — откликнулся Радослав. — Орм прав. За чем бы они ни плыли для Хониата, это точно гораздо дороже, чем наша добыча.

— Золото, может быть, — предположил я. — Жемчуг, серебро… Кто знает? Хониат ведь богатый человек.

— Золото, — зачарованно повторил Финн.

— Ж-жемч-чуг, — просипел Арнор с его рассеченным носом. Он злился потому, что обычно нос рассекали надвое пойманному вору. Кому приятно носить такую отметину? Впрочем, он забыл обо всем, услыхав о новой добыче.

— А что Старкад? — прорычал Финн и словно громко испортил воздух на похоронах. Все устыдились, замолчали и принялись прикидывать, чем обернется промедление в походе за кипрским золотом и жемчугом и как не позволить Старкаду похитить другое сокровище.

Тогда я открыл им, о чем думаю; Эйнар мной бы гордился.

— Охота лучше погони. Чем гоняться за Старкадом по всем морям, пусть Старкад сам придет к нам. Это сокровище Хониата, быть может, для Старкада вполне стоит рунного меча. Второго господина он не подведет ни за что. У нас письмо для архиепископа, который никогда не видел ни Старкада, ни его людей. В лучшем случае ему, возможно, сказали, что должны приплыть северяне.

— А мы и есть северяне, — усмехнулся Радослав.

— Вот именно, — ответил я, возвращая Финну его ухмылку.

— Умен ты, парень, — прорычал тот. — Ну, где на этой Радославовой карте Кипр?

4

«Волчок», как я уже упоминал, не был ни ловким драккаром, ни даже хавскипом. Он переваливался по волнам, вместо того чтобы их рассекать, кидался на них, точно медведь. И становилось понятно, почему народы Срединного моря говорят о корабле «она» — плыть на кнорре все равно что уламывать женщину, брать лаской, а не таской, покуда она не смилостивится.

Финн насмешливо сплюнул, когда я это сказал, — мол, люди разумные так обхаживают быков, жеребцов и боровов, а вообще корабль — это корабль и не жди добра, коли все примутся обряжать корабли в юбки. Если уж на то пошло, женщина в море бесполезна. Короче, подытожил он, не зря в нашем северном языке корабль — «оно», не женщина и не мужчина.

Сигват согласился со мной.

— Сам посуди, — прибавил он, — на корабль вечно тратишься, как и на женщину. А вокруг постоянно болтается толпа мужиков. И верх корабль выставляет, а низ прячет тоже по-женски.

— Нужна сноровка, чтобы справиться с обоими, и с кораблем, и с бабой, — хохотнул Квасир.

Остальные поддержали, принялись подбирать новые сравнения и попутно проклинать наше средство передвижения. Под парусом кнорр — отличный корабль, но когда ветер стих, приходится спускать парус и просто ждать, катаясь на волнах, пока снова не задует — либо плыть, куда несет течение.

У Гизура было собственное мнение о корабле Радослава.

— За оснасткой надо бы приглядеть, кое-чего подтянуть да подправить, — пробурчал он. — Веревки укоротить, клинья подбить, крепеж наладить. — Он вскинул руку, словно показывая мне драгоценный камень, хотя его лицо кривилось от отвращения. На раскрытой ладони у него лежала горстка чего-то вроде овсянки. — Только погляди на это, Орм! Только погляди!

— Что это? — уточнил Радослав с опаской, а я присмотрелся. Древесная гниль? На нас пало проклятие рун?

— Стружка с веревок, — усмехнулся Гизур. Я посмотрел на брус поперек круглой мачты, елозивший по ней вместе с парусом вверх и вниз. — Веревки скоблят дерево, — хмуро пояснил Гизур. — Отсюда и стружка.

Радослав потер подбородок и дернул себя за прядь, затем уныло повел плечами.

— Знаешь, для меня это всего лишь второй выход в море в жизни. Я речник, родился и вырос гребцом. Я торговал на реке, вверх и вниз от Киева, менял меха на серебро и жил достойно, покуда не начались стычки с хазарами и булгарами. Так что я купил корабль, решив ловить удачу.

Гизур сразу подобрел, хлопнул погрустневшего славянина по плечу, так он показывал, что сочувствует, — поговаривали, что за это его и назвали в честь матери, Гюды. Отец же Гизура, болтали, уплыл на запад, соблазнившись байками о земле на закате, — уплыл и не вернулся.

Мы редко теряли из виду берег в этом скопище островов и без труда находили себе стоянку на ночь. Правда, я предпочитал спать на палубе, а не на суше, поскольку опасался всего, что могло таиться в отдалении от кромки воды.

Когда погода благоприятствовала, мы плыли и по ночам, на что не отваживались никакие другие моряки — только северяне; вдобавок с нами был Гизур. Дни становились все теплее, но по-прежнему дождило, и приходилось натягивать парус над палубой, даже когда ввечеру над головами раскидывался ясный небосвод с великим колесом звезд. Наконец мы наполнили пресной водой меха перед долгим переходом к Кипру по глубоководью, и потянулась череда дней, похожих один на другой, покуда устойчивый попутный ветер нес корабль по сине-зеленому морю.

Встречных кораблей нам не попадалось, а в последнюю ночь перед Кипром, на кровавом закате, Финн поджарил свежевыловленной рыбы на костерке поверх камней в днище, и мы расселись, скрестив ноги, и съели эту рыбу с густой просяной кашицей и водянистым пивом, приправленным выжимкой из лимонов: мы наловчились так делать, чтобы отбить мерзкий привкус пива, слишком долго колыхавшегося в бочонке. А еще лимоны не хуже морошки лечили дорожную хворь, ту самую, от которой тело покрывалось язвами, а зубы начинали шататься.

Все же мы скучали по вкусу морошки, и Арнор завел печальную песню, полную студеного тумана и молочной белизны северного моря, где лед крошит в песок могучие камни.

Затем разговор зашел о Кипре, Серкланде, рунном мече и наших побратимах. В который уже раз мы обсуждали одно и то же, вертели те же самые слова, как вертят в пальцах какие-нибудь диковинные монеты в надежде узнать, сколько они вправду стоят.

Радослав единственный знал многое о Кипре, ведь римляне совсем недавно отняли этот остров у арабов. Несколько лет два народа пытались ужиться вместе, но потом василевс изгнал арабов и предал мечу всех, кто не пожелал уплыть.

— Снова Локи нам пособляет, — угрюмо проворчал Финн. — Ладно, всех перебьем.

Что до Серкланда, там бывал, как выяснилось, только брат Иоанн. Из нас далее всех ходили Амунд и Оски — с Эйнаром они когда-то совершили набег на берег Омейядов и через Геркулесовы столпы, что мы зовем Норвасундом, вышли в Срединное море.

Но Серкланд, который у нас еще называют Йорсаландом, оставался для большинства неведомым краем. Я знал лишь, что именем своим этой край обязан серкам — белым рубахам, которые тамошние мужчины носили вместо пристойной одежды.

Другие слыхали истории новокрестившихся северян, что бывали в том краю и переплывали реку Иордан, вязали узлы в кустах на дальней стороне в доказательство того, что они истинные паломники во славу Белого Христа. В этих историях были ковры, летавшие по воздуху, превращение воды в вино или вино и рыба, которыми Христос накормил целое воинство.

Брат Иоанн поведал нам, что в Серкланде видимо-невидимо змей, что там жарко и что люди, которые правят в том краю, Аббасиды, — наихудшие среди язычников.

— Хуже, чем мы? — усмехнулся Квасир.

— Уж поверь, — строго сказал брат Иоанн. — Вас хоть можно убедить не грешить и признать истинного Бога, а эти арабы верят в своего Магомета и убивают, отвергая истинную веру.

— Убивают? Не умирают? — уточнил Сигват, и брат Иоанн скорбно кивнул.

— К вечному стыду добрых христиан, эти язычники владеют святыми местами.

— Я слыхал, — вмешался Радослав, — они не лезут на рожон против христиан, я слышал, хотя Миклагард объявил им войну. Они даже терпят иудеев, что и подавно удивительно, если вспомнить, каковы эти люди. Самим древним римлянам не удалось их полностью подчинить.

— Верно, — брат Иоанн вздохнул. — Omnia mutantor, et nos mutamur in illis. Времена меняются, и нам положено. — Финн одобрительно хмыкнул. — И нас тоже древние римляне покорить не смогли. Может, объединиться с этими иудеями и задать Старкаду жару? Если они вроде тех иудеев из Хазарии, бойцы из них неплохие, поверьте. Я помню Саркел.

— Проще добыть летучий ковер, — пробурчал Сигват, поглаживая по голове одного из своих воронов. Обе птицы настолько привыкли к людям, что стали почти ручными, а от таких польза невелика. И побратимы по-прежнему с опаской косились на Сигвата, с воронами на плечах, будто посланца Одина.

— Надеюсь, мы настигнем Старкада до того, как прибудем в Серкланд, — сказал я. Амунд меня поддержал: мол, он терпеть не может змей. Брат Иоанн похлопал его по плечу.

— Не тревожься из-за них, — изрек он, — ибо разве я не из той земли, откуда изгнал всех змей святой Патрик? Никакая змея не подползет к нам, учуяв мою поступь.

— В любом случае, — добавил Сигват, — у меня с собой олений рог.

Теперь уже брат Иоанн явно растерялся, и Сигват рассказал, что олень не может размножаться, покуда не проглотит змею, а потому охотится на них повсюду. А змеи, зная о том, убегают от оленей; выходит, олений рог от них убережет — можно просто соскрести с него стружки и бросить в огонь, и один только запах прикончит змей.

Брат Иоанн кивнул, и я оценил, как он воспринял новое знание — словно нашел на берегу перо невиданной доселе птицы или раковину. Другие служители Христа — тот же Мартин — осенили бы себя крестным знамением, отгоняя злых духов, и объявили бы Сигвата приспешником дьявола.

На следующий день пришлось бороться со встречным ветром, так что все мы изрядно вымотались, пока не завели «Волчок» в тихую гавань Ларнаки. Я настаивал вдобавок на осторожности и требовал, чтобы мы подкрались понезаметнее и были готовы в любое мгновение развернуться и уйти, если углядим кнорр Старкада.

Город раскинулся на холмах скопищем белых домиков и Христовых церквей, над которыми высилась крепость, а поверхность изогнутой полумесяцем бухты усеивали крошечные рыбацкие лодки, ярко разукрашенные, и у каждой на носу нарисован глаз — греческий знак против зла. А за городом виднелась местность, одинаковая для всех здешних островов: серый камень и сухая земля с редкими серо-зелеными кустами.

— Приятное местечко, — сказал Квасир, потирая руки и принюхиваясь: отчетливо пахло готовящейся едой. — Чую, тут есть чем промочить горло.

— С этим придется погодить, — Финн мотнул головой в сторону берега: там собрались местные, одновременно любопытствующие и напуганные. От крепости, по извилистой, как змея, дороге, к берегу спускалась вереница вооруженных мужчин с копьями, а возглавлял ее верховой на коне.

Побратимы переглянулись, взялись было за оружие, но я улыбнулся и указал на свернувшуюся клубочком кошку под растянутой на берегу рыболовной сетью.

— Сегодня тут никто не будет драться, — произнес я. Сигват усмехнулся и кивнул. Остальные явно озадачились, но Сигват вспомнил. На поле брани случается много чего. Но на этом поле никогда не увидишь кошку.

Я словно воочию увидел искаженное лихорадкой лицо Скарти, трясущегося всем телом в стене щитов под иззубренной стеной Саркела, услышал его голос, тихий, заплетающийся, снова узрел знак Одина — птицу, взмывшую над проливным дождем стрел и крови и севшую на кромку осадной башни.

Мгновения спустя стрела угодила Скарти в горло, и он замолчал навсегда, так что для него птица оказалась дурным предзнаменованием; быть может, он это знал.

Теперь хотелось верить, что он не ошибался в толковании знамений. Прикинем, успел ли Старкад добраться сюда и настропалить местных; или он отправил корабль с письмом, а сам предпочел двигаться дальше, в Серкланд, на поиски монаха. Молюсь Одину, чтобы он еще не скоро сообразил, как я его обманул: мне нужно время — лишить его этого сокровища, из-за которого он на нас ополчился.

Так или иначе, тут были солдаты, и местные расступались, пропуская их к берегу. Они выстроились двумя ровными рядами — подбитые кожаные доспехи, железные шлемы, круглые щиты и копья.

Командир выглядел грозно в своей броне — здесь ее называют пластинчатой — и великолепном шлеме, казалось, выточенном из кабаньих клыков и увенчанном длинным конским хвостом.

— Да их пустым мехом разогнать можно, — проворчал Финн и сплюнул за борт. — Тоже мне, вояки.

Он не преувеличивал: солдатами этих людей можно было именовать с большой натяжкой, явно торговый люд, натягивавший доспехи для устрашения чужаков или для какой-нибудь церемонии. Я испытал облегчение, но тут заметил еще одну компанию — кучку слуг и носилки вроде тех, что часто нам встречались в Великом Городе. Внезапно я осознал, что мои штаны едва прикрывают колени, а рубаха вся в грязных разводах и пропиталась морской солью и потом.

Носилки замерли, из них показалась величавая фигура в пышных белых одеждах. Мужчина, совсем лысый, разве что клочки седых волос торчат на висках, и гладко выбритый, если не считать тонкого клина на подбородке. Эта бородка и крупные уши делали старика похожим на козла, но командир приветствовал его уважительно.

Я велел Финну и прочим надеть кольчуги, чтобы спрятать под доспехами драную одежду. Потом сам скользнул в кольчугу, ощутив кожей прикосновение металла, и одолжил у Амунда штаны, а он забрал мои, скрывая срам, и встал позади остальных.

Я сошел на берег, окруженный мужчинами в кольчугах, гордо вскинув голову, как подобает ярлу. Солнце слепило глаза, волны разбивались о песок. Козлолицый шагнул мне навстречу, огляделся и вежливо кивнул.

Я кивнул в ответ, и он заговорил по-гречески. Я понимал этот язык, хотя писать на нем еще не умел, но старик говорил так быстро, что мне пришлось вскинуть руку, чтобы его остановить. Он, очевидно, растерялся, движение у меня получилось весьма властным, хотя я ничего такого не замышлял. Старик моргнул, а я догадался, что он спрашивал, кто среди нас главный, и никак не предполагал, что им окажется мальчишка. Прервав его на середине фразы, я все равно что представился — вышло внушительно.

— Говорите помедленнее, пожалуйста. Я Орм сын Рерика, торговец из Великого Города, мой корабль зовется «Волчок».

Он заломил бровь, прокашлялся и медленно сообщил, что он — Константин, кефал Ларнаки; я знал, что это слово обозначает у греков кого-то вроде наместника.

Командир солдат снял шлем, открыв круглое, как луна, лицо и потные редкие волосы, и назвался, с коротким кивком, Никосом Тагардисом. Он был кентархом, и ему подчинялись несколько сотен человек — правда, если все они такие же, как те, что толпились за его спиной, было бы кем командовать!

Выяснилось, что местные рады нашему прибытию. Когда варяги навещали их в последний раз, никаких неприятностей не случилось. Константин снова взобрался на носилки и повел нашу малочисленную компанию в город.

За спиной загудели голоса, местные подступили к воде, а мои побратимы попрыгали с палубы на сушу. Финн уже хвастался своими скудными познаниями в греческом. Надеюсь, Радослав и брат Иоанн сделали то, о чем я просил, и продадут ровно столько добычи, сколько нужно, чтобы заплатить за еду.

С берега виднелась лишь малая часть города — в основном он, сонный и ленивый, скрывался в долине между поросшими кустарником холмами. Множество белых домиков, кривые переулки, дюжина колодцев, несколько храмов Христа, из которых один, по крайней мере, был прежде храмом какой-то богини. Даже театр имелся (впрочем, тогда я не знал, что это такое).

Еще в городе был форум, просторная площадь в окружении колонн, высоких, точно стволы деревьев. С краю форума высилось большое белое здание, как нам объяснили, бани.

Мы подошли к нему и вошли внутрь — богатые греки любили вести разговоры в банях, и я с годами научился наслаждаться этим досугом. Внутри налили вина, и мои «охранники» снаружи скривились — их угостили разбавленным пивом. Мы приступили к разговору о том и о сем — и о предыдущих гостях.

— Это было пять лет назад, — сказал Тагардис, повествуя о последнем посещении города моими «родичами». — Они разбойничали вдоль побережья, но всегда ухитрялись удрать до того, как я приводил войско.

Это вам повезло, хмыкнул я мысленно, улыбнулся и кивнул. Вздумай они сражаться, мы бы нынче не беседовали.

— В конце концов, — продолжал Тагардис, равнодушно глядя на меня, — они настолько перепились награбленным вином, что наскочили на мель и уже не могли убежать. Те, кто не погиб, до сих пор сидят в нашей тюрьме.

Если бы меня ударили по голове, и то было бы милосерднее. Улыбка сползла с моего лица, а кефал в очередной раз прокашлялся.

— Разумеется, — елейно произнес он, — у нашего гостя — сына Рерика, верно? — у нашего гостя, я уверен, намерения мирные и выгодные для всех. Какой у вас груз?

Ткани его порадовали, пряности не так сильно, по той причине, как я заподозрил, что они тем дороже, чем дальше от места изготовления, а Кипр слишком близко от этого места.

Потом я поведал, что хочу увидеть архиепископа Гонория, и брови кефала взметнулись вверх, потому что прозвучали эти слова так, будто я говорил о встрече со старым другом.

— Ты знаком с нашим архиепископом? — Кефал медленно взял в руку свою чашу.

— Я должен передать ему почтение от Хониата из Великого Города, — ответил я небрежно. — И вручить письмо.

— От архита Хониата? — уточнил Тагардис, не донеся чашу до губ.

Я кивнул, притворился, будто смакую вино, зажмурив глаза. Сквозь ресницы я увидел, как местные быстро переглянулись.

— Мой командир, несомненно, захочет тебя увидеть, если таково твое желание. Сегодня вечером, — сказал Тагардис. — И архиепископ там тоже будет.

Так-так. Я-то думал, он командует войском.

Тагардис улыбнулся и покачал головой.

— Спасибо на добром слове, друг мой. — Его улыбка сочилась недоверием и ядом. — Но я всего лишь командую отрядом Ларнаки. А все воины на острове подчиняются Льву Валанту.

Меня словно стукнули по лбу, но я постарался скрыть свое изумление, закашлялся, глотнув вина: именно за такие уловки мои люди меня ценят — все греки убеждены, что варвары вроде нас не пьют вина, и любят лишний раз получить тому подтверждение. Вот и сейчас местные снисходительно усмехнулись.

Лев Валант, по слухам, пытался свергнуть василевса всего год назад. Потом он куда-то пропал — чтобы найтись на задворках греческого мира, в компании морских разбойников и неверных.

Кажется, он побратим Иоанна Цимисхия, полководца, которого прозвали Красные Сапоги, ныне командующего войском василевса в Антиохии. Это обстоятельство, по крайней мере, избавило Льва от ослепления, как было принято в Великом Городе обходиться с потерпевшими поражение знатными мятежниками.

Мы встретились в просто обставленной комнате наверху грозной крепости, за едой будто с солдатского стола — привычной для меня, но вряд ли для кефала с архиепископом.

Валант оказался крепким мужчиной средних лет, лицо словно вырублено топором, челюсти тяжелые, плечи толстые, как свиные окорока, волосы и брови отливают сединой, густые и длинные, точно паучьи лапы.

Он попросил письмо, пусть то и предназначалось Гонорию. Даже мне в этот миг мы показались заговорщиками, а архиепископ, тощий и прямой, с избытком колец на пальцах и лицом разъяренного ястреба, пустился было объяснять и начал с того, что огляделся по сторонам, словно высматривая, не подслушивают ли нас.

Это было почти смешно, но меня пробрала дрожь.

— Э… посылка… которую ты должен доставить Хониату, — изрек архиепископ, глядя, как насекомые залетают снаружи через открытые ставни и гибнут в пламени факелов, — ждет в церкви Архангела Михаила в Като Лефкара. Ее оставляли на попечение монахов, но теперь доставят сюда.

— Что там? — спросил я.

Валант вытер рот тыльной стороной одной руки и бросил:

— Не твое дело. Просто прими посылку и передай ее своему господину, а тот отвезет ее Хониату. Где вообще этот Старкад?

— Задержался в дороге, — объяснил я. — Дела, знаете ли.

— Слыхал я о его делишках. Какой-то монах-отступник, — проворчал Валант, продолжая хмуриться. — Я-то знаю, вам, волкам, платят достаточно, чтобы отодвинуть все прочее и выполнить наше поручение.

— Я здесь, чтобы это сделать, — ответил я, медоточиво улыбаясь, и примирительно развел руками. — Отдавайте посылку, и я сразу уплыву.

Теперь смутился уже Валант.

— Не все так просто, — промямлил Тагардис, косясь на своего командира. — Возникли… гм… затруднения.

И он выплеснул на меня подробности, как пьяница проливает мед на соседей.

Островом еще недавно совместно управляли Великий Город и арабы, но этому положил конец Никифор Фока, дав понять, что, если арабы не уложат свои пожитки и не уйдут добровольно, он утопит их в море. Большинство подчинились, но кое-кто остался — в частности, человек по имени Фарук затеял разбойничать в холмах.

— К сожалению, он набрал силу, — признал Тагардис. — И захватил город Лефкара. А Като Лефкара — селение поблизости от этого города, и мы уже несколько месяцев не получали оттуда вестей.

— Какие у него силы? — спросил я, чуя, к чему они клонят.

— Около сотни сарацин, — ответил Валант, использовав греческое слово «Sarakenoi». Позже я узнал, что так правильно называть кочевых арабов из пустынь Серкланда, но постепенно прозвище распространилось на всех арабов вообще. Валант оторвал себе новый кусок баранины и прибавил: — У меня людей втрое больше, так что он не нападает. И удрать не может или подмогу получить, ведь и корабли у меня лучше.

— Я видел ваших людей, — сказал я, — а что до кораблей, твои и верно лучше, коли у врага нет даже завалящей лодчонки. — Тагардис оскорбленно поджал губы, а я продолжил: — Чего вы хотите? Нас ведь меньше дюжины.

— Говорят, один варяг стоит десяти противников, — процедил Тагардис.

— Tomanoi, — ответил я, — правильно. — Это было глупо, не стоит оскорблять хозяев; но я был молод и не упускал повода позлорадствовать.

Тагардис резко отодвинулся от стола и приподнялся, побагровев лицом. Архиепископ шумно вздохнул, кефал что-то прошипел.

Валант ударил ладонью по столу, будто рубанул мечом. Все замерли. Он выплюнул хрящ и хмуро посмотрел на меня.

— Я тебя не знаю, но выглядишь ты юнцом, у которого едва пробилась борода. И все же Старкад назначил тебя старшим, значит, ты кое-что умеешь, несмотря на молодость. И в уме тебе не откажешь. Будь у тебя больше людей, ты бы смог прорваться в эту церковь?

— Нет, если мы говорим о тех людях, которых я уже видел, — сказал я. — А откуда вам известно, что Фарук еще не отыскал… посылку?

— Она хорошо спрятана, — пояснил архиепископ. — Кожаная полость длиной с твою руку и чуть толще кожуха для свитка. Я скажу, где она спрятана, когда все будет решено.

Я понятия не имел, на что похож кожух для свитка, но ухватил суть.

— Так что насчет людей?

— Что скажешь о пятидесяти данах?

Я разинул рот, как рыба, вытащенная из воды, спохватился и усмехнулся.

— Если речь о тех, что провели последние пять лет в вашей тюрьме, мой ответ — нет. Какие там пятьдесят данов! Это все равно что пустить волка в овчарню. Да они скорее ограбят всех на острове, чем согласятся сражаться с каким-то Фаруком.

Валант фыркнул.

— Тебе выбирать.

— Нет, — возразил я, — не мне. Пять десятков злобных данов, по-моему, для вас хуже всех Фаруков этого острова.

Валант подался вперед, оперся на стол мясистыми ручищами.

— Последние пять лет они ломали камни для восстановления крепости, — произнес он сурово. — У них нет надежды, нет возможности покинуть наш остров, кроме как согласиться на наши условия. Если обманут, против них будут и Sarakenoi, и я сам, так что проще сразу заколоться. Пусть грабят, пусть хватают все, что подвернется, — им не выстоять, они передохнут от голода. Что толку в богатой добыче, если ее негде потратить? Им не уплыть с острова.

Последние слова он буквально выплюнул, и я понял, что он — такой же узник, как и все прочие; другим даже повезло больше, чем ему.

Я пораскинул мозгами, и чем больше я думал, тем все явственнее вставали перед моим мысленным взором мрачные чертоги Хель, зловещей дочери Локи.

— Как они выберутся с острова, когда мы добудем посылку? — спросил я наконец. — Мои люди и так едва помещаются на «Волчке». Это простой торговый кнорр. Даже если кто-то погибнет, оставшихся все равно слишком много.

— Сам разбирайся, — угрюмо проворчал Тагардис.

— Я имею в виду, что даны сразу все посчитают, — ответил я. — На кой им такая свобода?

Валант пошевелился.

— Им вернут их корабль, — проронил он. Я моргнул — Тагардис ведь дал понять, что драккар потопили.

— Не совсем, — усмехнулся грек. — У него была дыра в борту. Но с мели его выбросило на берег, а мы починили, что могли, но пока не нашли ему применения.

Скорее уж греки не знают, как ходить на таких кораблях, а данов на него снова ни за что не пустят.

— Я отдам свой корабль и оружие, — сказал Валант, — и клянусь, что позволю им беспрепятственно отплыть на две лиги от гавани. Если после этого они снова нам попадутся, не обессудь — утоплю, как котят. В общем, так. Вы прорываетесь к церкви, добываете посылку и приносите мне, не вскрывая. Я ее запечатаю, и вы поплывете к Хониату; посылку следует передать ему лично в руки. Время работает против нас, действовать надо быстро. Мне плевать на Фарука, важна только посылка. Ясно?

Я едва его слушал. Хавскип. Даже пускай греки не в состоянии отличить задницу от уключины, когда касается северных кораблей, они вряд ли могли испортить его своей починкой и сделать непригодным к плаванию.

Итак, хавскип почти у меня в руках, и все, что нужно, — убедить пять десятков данов не убивать своих пленителей, довериться мне, мальчишке, едва начавшему бриться, и расколошматить араба Фарука с его присными. А там уж я придумаю способ сохранить хавскип за собой — и данов заодно, если получится.

Не удивительно, что вече на борту тем вечером выдалось оживленным.

Брат Иоанн полагал, что мы должны выяснить, сколько среди данов обращенных и окрестить тех, кто еще не принял Христа, чтобы нас объединила вера. Сигват возразил, что не имеет особого значения, в каких богов ты веришь, — важно, в каких людей.

Финн твердил, что пусть они побратаются с нами, и мое сердце упало. Эта клятва Одином ненарушима — более того, она становится все сильнее с каждым воином, который ее приносит.

Квасир, конечно, ухватил суть — для человека с одним глазом он видел куда острее, чем большинство двуглазых. Я тоже понимал, к чему все идет, но попросту не хотел с этим мириться.

— У этих данов уже есть вожак, будь то ярл, с которым они плыли, или тот, которого они слушаются, ежели ярл погиб, — сказал Квасир и покосился на меня. — Орму придется сразиться с ним и победить, иначе все они будут для нас затаившимися врагами, а не кровными братьями, которым можно доверить свою спину.

Пала тишина — смолк даже треск ночных насекомых, — и мой вздох прозвучал громче рокота прибоя.

— Ты почти прав, Квасир, — ответил я. — Думаю, победить будет мало — придется убить. — Потребовалось изрядное усилие, чтобы эти слова прозвучали так, словно я просил передать кусок баранины, но я справился.

— Точно, — Квасир мрачно кивнул.

— А что, если он убьет тебя? — спросил Амунд.

Я пожал плечами.

— Тогда сами решите, как быть.

Я постарался принять безучастный вид, но слова встали комом в горле, а кишки в утробе словно растеклись.

Сигват приподнялся, испортил воздух — получилось звучно, будто простонал в тумане рог. Это всех повеселило, послышались смешки.

— И все же, — заключил брат Иоанн, — пять лет в каменоломне — тут любой разучится сражаться.

За это обстоятельство я ухватился как утопающий за соломинку.

Квасир хмыкнул, потом задумчиво изрек:

— Не соглашайся биться на молотах.

На следующий день, с Квасиром, братом Иоанном и Финном, подпиравшими меня с трех сторон, я стоял перед угрюмыми данами, такими же потрепанными, как любой из рабов в порту Дюффлина. Годы тяжелого труда и недостатка в еде превратили их в жилистых призраков с мышцами тугими, как узлы.

Опаленная солнцем до черноты кожа, волосы выбелены каменной пылью и солнечными лучами, рванье вместо рубах и штанов, одинаково серое от ветхости, словно слившееся цветом с камнем, который эти люди упорно дробили… Они молча глядели на нас. Каменные люди с каменными сердцами.

И все же что-то в них всколыхнулось, когда я заговорил и поведал, что им предстоит, посулил добычу, которую они смогут забрать с собой, — последнее было моим собственным изобретением. В конце концов, я хорошо знал своих сородичей.

— А с чего нам верить, что греки сдержат свои обещания? — спросил один.

Вот он. Выше прочих, кости крупнее на локтях и коленях — доказательство того, что, будь кормежка пощедрее, он нарастил бы подлинно каменные мышцы. Проблески исходной огненной рыжины пробивались из-под слоя серой пыли на его волосах и бороде, а голубые глаза были настолько бледными, что, казалось, вообще лишены цвета.

— Потому что я так сказал. Я, Орм сын Рерика, из Братства Одина, даю вам свое слово.

Он повел плечами, покосился на меня, многозначительно сплюнул.

— Ты, юнец? Говоришь, ты ярл? Коли мы понадобились, выходит, тебе не хватает людей, кольцедаритель.

— А ты кто?

— Я Траин и велю тебе проваливать отсюда, парень. Возвращайся, когда подрастешь.

— Дело твое, — проворчал кто-то из-за его спины, поддержанный хором голосов, — а вот я хочу послушать. Пять лет — долгий срок, меня тошнит от камней.

Траин обернулся, и пыль полетела во все стороны.

— Заткни пасть, Хальфред. Мы договорились, что я главный. Я говорю, не вы.

— А что ж ты молчал, когда Хрольв схватился за рулевое весло по пьяни? — немедленно ему возразили. — Чего помалкивал, когда Барди приказал ему править между отмелей, а у него в зенках двоилось? Помню только, как ты булькал заодно с нами, когда мы тонули.

Мне понравился этот Хальфред. Траин нахмурился, но теперь будет проще, раз появились несогласные.

— Вот какой расклад, — сказал я. — Вы получаете свободу, оружие и корабль, но признаете меня своим ярлом и приносите нашу клятву.

Мы клянемся быть братьями друг другу на кости, крови и железе. Гунгниром, копьем Одина, мы клянемся, — да падет на нас его проклятие во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим свою клятву.

Даны переглянулись, и я их понимал: непросто принести такую клятву, да еще именем Сотрясателя, копья Одина, — клятву, которую нельзя нарушить. Она длится до конца твоих дней, если только ты не нашел, кому ее передать, — или не погиб, храня ей верность, в поединке с тем, кто хотел занять твое место (этого не случалось, покуда я состоял в Братстве). Это потому, вдруг понял я, что многие погибали, и всегда были свободные места.

При всем том эти каменные даны готовы были согласиться, точно как измученный жаждой готов опорожнить целый чан. Они предвкушали свободу, уже ощущали вкус морской соли на губах и водяные брызги на лице.

— Кто не желает стать нашими побратимами, может и дальше ломать камни, — продолжил я. — Выберете себе нового вожака, и, раз уж вас больше, чем моих людей, думаю, этим вожаком будет Траин. Так что я избавлю его от хлопот по созыванию тинга и болтовни до упаду, ведь все равно итог будет один. — Я посмотрел на дана. — Мы сразимся, — сказал я небрежно, будто обратился с просьбой передать хлеб.

Настала такая тишина, что было слышно, как лучи солнца ударяются оземь.

— Принимаешь вызов? Или струсил? — давил я. Траин опять нахмурился, явно не поспевая за событиями.

— Я не трус, — наконец прорычал он и оскалился по-волчьи.

— Поглядим, — сказал я ему, и его ухмылка исчезла. Он облизал сухие губы и стал выспрашивать, кто я таков, наглый, дерзкий, самоуверенный мальчишка. Догадайся он, какие усилия мне потребовались, чтобы просто дышать, не подпускать в голос петуха и не рухнуть на подломившихся коленях, он бы не мешкал так долго, прежде чем принять вызов.

Я никогда не сражался в хольмганге, хотя мне и довелось его увидеть, единожды, — двое побратимов, давно уже ушедших в Вальгаллу, ступили с мечами на огороженный участок земли. Хринг протянул не дольше, чем у Хромоногого выступила пена изо рта, и он понял, что ввязался в бой с берсерком. Ему едва хватило времени широко раскрыть глаза от ужаса, а Хромоногий напал — и порубил его в кровавые ошметки.

Хромоногого в последний раз мы видели в окружении врагов на балтийском берегу, он спасал нас, покуда мы уплывали прочь.

Мы нашли ровное, укрытое от любопытных глаз место, пока с данов сбивали оковы. Побратимы, в особенности Финн, не скупились на добрые советы, ибо все знали, что я никогда не сражался в хольмганге. Да и другие тоже, впрочем, — это случалось редко, большинство поединков проходило втайне, без всяких правил и нечасто завершалось смертью.

Я вспомнил слова своего отца, Гуннара Рыжего: смотри, какое оружие у противника, а таковых может быть несколько, если допускается правилами. Себе непременно возьми вторым добрый короткий сакс, в щитовую руку, и, коли выдастся случай, брось щит и удиви соперника, — если сможешь, конечно, уронить щит и удержать в руке сакс, это непросто.

Не стой на месте, не выставляй ноги слишком далеко вперед и старайся поразить ноги и ступни, — так заведено у морских разбойников, ведь раненный в ногу уже не в состоянии биться, его можно не брать в расчет.

Но самый лучший совет я дал себе сам, повторял снова и снова в уме, как молитву Тюру, богу сражений.

Финн и Коротышка Элдгрим отмерили пять локтей укрытия в каждом углу и принялись вбивать колья. Правильных кольев, что зовутся тиоснур, у нас не было. Финн раздобыл у греков четыре римских колышка, около восьми дюймов длиной и с квадратной головкой. Их он и вбил в землю, соблюдя положенный обряд — то есть убедился, что видит небо, взялся за мочку уха и произнес заветные слова.

Брат Иоанн хмуро глядел на языческое непотребство; клинья его заинтересовали, ибо именно такими, он сказал, Иисус Христос был пригвожден к кресту.

Каждый выбрал два оружия и три щита, и бросивший вызов — я — наносил первый удар. Надо постараться, чтобы это получилось как можно убедительнее.

Если одной ногой выскочил за огороженный участок — ступил на пятку, как мы это называли, — поединок продолжится. Если обеими ногами или если пролилась кровь, все кончено.

Траин тоже никогда не дрался в хольмганге, вообще не держал в руках оружия последние пять лет и потому беспокоился. Он улыбался, как собака виляет хвостом, — не потому, что добродушная, а потому, что боится. Верхняя губа словно прилипла к его зубам, и он подбадривал себя, похваляясь перед своими данами, что прикончить мальчишку не займет много времени.

Он выбрал щит, меч и кожаный шлем, как и я сам, но было видно, как неуютно с мечом его ладони, привыкшей за пять лет к молоту и кайлу; он это чувствовал, и страх боролся в нем с необходимостью утвердить себя в глазах остальных.

— Бой! — крикнул Квасир.

Траин полуобернулся к своим людям, как бы ища поддержки, прежде чем замахнуться, — а я последовал совету Гуннара, звучавшему у меня в голове.

Бей быстро. Бей первым.

Я уже преодолел расстояние между нами, и мой замечательный волнистый клинок пел, как птица, в полете.

Пожалуй, удара лучше мне еще наносить не доводилось: прямо по кромке шлема, кусок долой, сквозь мягкую плоть под подбородком, глубже, глубже, даже раздробив кости шеи…

Я чуть не снес ему голову одним этим ударом. В последний миг он, должно быть, заметил блеск лезвия, попытался уклониться, отступить, но слишком медленно, и клинок пронзил его насквозь, а потом выдернулся, когда он все же попятился.

Затем его тело рухнуло вперед, а голова упала за спину, держась на клочке кожи. Кровь забила струей из шеи, залила все вокруг, превратила пыль в кровавую грязь, и он судорожно дернулся на земле, забрызгав кровью мои сапоги.

Мгновение стояла ошеломленная тишина, которую нарушило краткое «Хейя!». Финн.

Один удар. Мои люди радостно загалдели, а я ничего не чувствовал и не слышал ничего, кроме стука Траиновых пяток по земле, кроме бульканья утекавшей из него жизни и грохота собственного дыхания, такого громкого под шлемом.

— Меньше надо было болтать, — отметил Квасир, пихая меня под ребро. — Самое время клясться. Смерть на хольмганге — лучшая наша жертва Одину в этом году.

Так что, будучи ярлом и годи одновременно, все еще с окровавленным клинком в руке, я велел данам принести клятву, и они повиновались, пребывая в растерянности. Потом я распорядился похоронить Траина в могиле-лодке и, поскольку он был человеком Тора, как мне сказали, произнес над ним молитву Громовержцу и положил в могилу серебряный наруч — мой последний; все это заметили. Брат Иоанн мудро помалкивал.

— Хороший удар, — одобрил Финн позже, подойдя с едой ко мне, сидевшему в отдалении от других. Сунул мне кусок мяса, но вкуса я не ощущал и никак не мог справиться с холодным ознобом, хоть и кутался в плащ. — Даны тревожатся, но только из-за того, что Траин уступил так легко. Все они согласны, что ты ударил славно.

— И?

Финн пожал плечами.

— Никто не спорит, что ты наш ярл. Когда порвем этих козопасов, мы все будем заодно, уже не сядем по разные стороны от костра.

Я подошел к огню позднее, под тихий разговор о доме, о краях, где выпало побывать данам, под похвальбу нашими походами. Никто не вспоминал Траина вслух, но я чувствовал, что он лежит недвижно под камнями, с оружием на груди. Пять лет ломать камни — и погибнуть вот так…

Я не мог согреться всю ночь.

5

Дождь стучал по колпаку моего плаща, налетая с гор, которые Козленок назвал Троодосом. Мы взобрались высоко, море скрылось из вида, вместе с оливами и рожковыми деревцами, их сменили известняковые скалы и редкие сосны, приземистые дубки и стройные деревья, о которых Сигват сказал, что это кедры. Тут было прохладно, чисто и мокро, и мы дожидались возвращения разведчиков.

— Монастырь падать, — сказал Козленок, гордый тем, что составил заодно несколько северных слов, и ткнул пальцем вперед. Он весь дрожал в своей рваной рубахе, хотя Финн выделил ему плащ из наших запасов, и мальчишка укутался в этот плащ с головой. Нам самим, однако, день казался привычно свежим, Финн прогудел: «Почти как дома» — и взъерошил Козленку копну черных волос.

Это Финн привел Козленка и его брата, похожих друг на друга, как два весла, — оба темноволосые, с оливкового оттенка кожей и черными глазами. Один постарше, с гордостью поведал Финн, ему девять, а брату восемь.

Их мать, толстуха в черном, обычно прикрывавшая рот ладонью, пряча отсутствие зубов, все пять лет носила данам воду и пищу; нынче она, с другими горожанами, отстирывала и чинила нашу одежду. Даны по одному и по двое сходили в бани, возвращались чистые и причесанные. Затем им подстригали волосы и бороды, изрядно спутавшиеся за эти пять лет, — среди северян даны самые охочие покрасоваться.

Финн с чего-то проникся к Козлятам, которые бегали за ним, белозубо улыбаясь, точно две собачки, с тех пор, как пришли к нам и вызвались нас обстирывать, — их отец умер от лихорадки несколько лет назад.

— В них видна арабская кровь, — сказал я брату Иоанну, когда тот поведал мне, что эти мальчишки болтают по-восточному.

— Насчет крови не знаю, а в матери арабы всяко побывали, — усмехнулся Финн и закрутил ус; думаю, у него был свой интерес — отсутствие зубов не помеха для мужчины, долго болтавшегося в море.

Хавскип привели в бухту под суровым взглядом Валанта и надлежащим образом передали нам — впрочем, я заметил два греческих дромона, легкие галеры с катапультами на палубах, в створе гавани, явно на случай, если мы сглупим и попытаемся удрать.

Гизур поднялся на борт вместе с даном по имени Хрольв, который имел навык кораблевождения, а прочие даны сгрудились на берегу, вдыхая смолистый запах сосен.

Один из них, Свартар, сказал мне, что хавскип зовется «Айвур», «Свирепый», а я спросил, будут ли даны против, если мы назовем корабль «Сохатым фьордов», как заведено у Братства для всех челнов — пускай служат нам эти «Сохатые», увы, недолго.

Свартар ответил, что потолкует со своими, а я прибавил, что созову тинг и мы примем решение сообща. Свартар мне понравился, он очень быстро приспособился к новым порядкам и часто смеялся, даже над собственными невзгодами.

В юности он помогал монетному мастеру в Йорвике, лет десять назад или около того был учеником мастера по имени Фротрик, который чеканил монету для юного конунга Эадвига.

— Но я так и не освоил это дело, — признался он, когда мы стали его расспрашивать. — А потом вдруг сделал добрый чекан, уж поверьте, справный и ладный, с одной стороны надпись «Eadwig Rex» и крест, с другой имя и клеймо Фротрика. Имя конунга вышло на загляденье, а вот Фротриково я вырезал вверх ногами и наизнанку, так что прочесть его можно было только в отражении.

Все захохотали и принялись хлопать себя по коленям, когда Свартар добавил, что Фротрик на пробу поставил оттиск на чекане — а затем в ярости вышвырнул чекан на улицу, и Свартара вместе с ним.

— Так что я решил, что ремесло не для меня, и тем же летом присоединился к викингам. И до сих пор с ними.

Нового «Сохатого» объявили годным к выходу в море, пусть даже его парус, пять лет пролежавший сложенным на дворе, требовал починки, да и оснастку почти всю надо было заменить.

Я велел Радославу, Квасиру, Гизуру, Коротышке Элдгриму и шестерым данам остаться в Ларнаке, стеречь и чинить оба корабля, а затем показал Козлятам две серебряных монеты, чеканки Великого Города, и сказал, что это их доля. Один будет нашим проводником, а другой — гонцом: если на берегу что-нибудь стрясется, он известит нас об этом — Коротышка умел резать руны на дереве, и малец принесет деревяшку с письменами, которые способны прочесть лишь северяне.

— Я пойду, — воскликнул старший, стукнув себя по груди рукой в бесчисленных ссадинах. — Только мне нужны меч и щит. И еще шлем.

Финн усмехнулся, выдал ему все из своих личных запасов и хмыкнул, когда мальчишка сгорбился под тяжестью оружия.

— Как насчет доброй кольчуги, храбрый Бальдр? — Он постучал с улыбкой по верхней части шлема, в котором голова мальчишки словно утонула, и спросил, есть ли кто-нибудь дома. Потом снял шлем, взъерошил мальчику волосы и прибавил: — Думаю, обойдешься своей пращой.

Козленок засмеялся и вернул оружие, явно довольный, что избавился от такого груза. Я же сообразил, что не могу и впредь именовать его просто Козленком, и спросил, как его зовут.

Финн застонал.

— Ну чего привязался, Торговец? — он покачал головой в притворном горе. — Какая тебе разница?

Мальчик глубоко вдохнул и гордо выпятил челюсть.

— Иоанн Дука Ангел Палеолог Рауль Ласкарис Торник Филантропен Асанес, — выпалил он и широко улыбнулся. Финн ухмыльнулся в ответ.

— Имя длиннее, чем он сам, — пробормотал я. — Пожалуй, предпочту Козленка. А твой брат? Я не стану повторять ошибку и спрашивать у него.

— Его зовут Власий, — ответил мальчик и недоуменно, даже сердито уставился на нас, когда все покатились со смеху.

Затем, с копьями, круглыми щитами и в кожаных шлемах, которые прислал Тагардис, остальные даны заодно с моими людьми отправились, нагруженные мехами с водой, вяленым мясом и хлебом, в глубь острова. Едва мы двинулись в путь, начался дождь.

Три дня спустя ни дождь, ни студеный ветер, принесший сырость, и не думали униматься. Мы тем временем поднялись в холмы, постепенно забирая к востоку. Мы были уже довольно близко от Като Лефкары и городка Лефкара, по слухам, оплота Фарука, а дождь все лил, оседая пеленой влаги на лицах и ресницах. Правда, для северян было достаточно тепло, чтобы мы как следует пропотели под броней.

Те, чья очередь была нести тяжелые мешки, которые я распорядился взять с собой, ворчали вдвое больше остальных, и никому не нравилось постоянно ходить мокрым.

Разведчики вернулись с трех разных направлений. Все они были данами, ибо никто из дюжины моих побратимов не был особенно силен в охоте или следопытстве. У данов нашлось трое, и лучшим из них был Хальфред, тот, что выступил против Траина. Его называли Косоглазым — левый глаз у него словно прилип к носу; но, косоглазый или нет, он читал следы с той же легкостью, с какой монахи разбирают латынь.

Он был сухощавым и сноровистым и раньше трудился на Кнуда, обитавшего в Лимфьорде. Кнуд славился по всей Дании как скряга, обретший богатство работорговлей — он похищал эстов и ливов по всему побережью Балтики и продавал их купцам из Дюффлина и Йорвика.

От него требовалось, сказал Хальфред Косоглазый, находить беглецов, а поскольку Кнуд не тратился на стражу, работы было много, но в конце концов ему это занятие стало надоедать. Мало-помалу он отдалился от родни — никому не хотелось водиться с охотником на людей, пусть даже рабов.

Я порадовался скупости Кнуда — как выяснилось, Хальфред читал следы на земле, как мой отец когда-то читал ветра и течения, — ни в чем не уступал прежним нашим разведчикам, Носу Мешком и Стейнтору, которых Один забрал в Вальгаллу.

— Там одно из Христовых мест с куполом, Торговец, — сказал Косоглазый, обращаясь ко мне так, как обращались Финн и другие; это был хороший признак. — Все разрушено, как и говорил Козленок.

— Это место называется церковь, — вздохнул брат Иоанн. — Сколько раз тебе повторять?

Двое других разведчиков, Гарди и Хедин Шкуродер, сморкаясь сквозь пальцы, рассказали, что не видели ничего, кроме дождя, скал и холмов вдалеке.

— Ни единой живой души, — мрачно проворчал Шкуродер, — правда, мне попался козий помет, значит, что-то все-таки живет в этой Богом проклятой глуши. — И, как подобает служителю Христа, которым он назвался, он повинился перед мокрым братом Иоанном и осенил себя крестным знамением, одновременно сотворив знак против зла во славу Одина.

Мы осторожно подобрались к купольной церкви, так тихо, как только способны двигаться почти пять дюжин северян с боевым снаряжением, — то бишь довольно громко.

Миновали холм с лысой макушкой, спустились по поросшему кустарником склону, пересекли разлившийся ручей и взобрались на следующий холм, где стояла церковь — три почерневших стены и купол, частью обрушившийся. Белый шарик солнца проступал сквозь тучи, едва-едва, и, кроме запаха сырой земли, ощущался слабый привкус обугленной древесины — и чего-то еще, сладковатый, как легкий мед.

— Хейя! — проворчал Арнор, почесывая свой расщепленный нос. — Мертвяки.

Так и было, и, выглядывая их, я словно заметил пятнистого оленя в гуще листвы — вдруг все бросилось в глаза.

Мертвые лежали повсюду, скрюченные, скукоженные, точно пустые мехи из-под воды, и стебли трав проросли через тела. Я видел лохмотья одежд, желтоватые кости; Гарди потянул за бурую палку, как ему помнилось, а вытащил кость с ошметками плоти, в которой кишели личинки. В воздухе разлилась жгучая вонь, глаза заслезились.

Мы осторожно бродили среди углей и тел. Я на всякий случай расставил дозоры, хотя мертвецы явно погибли несколько месяцев назад. Брат Иоанн опустился на колени и стал молился, а остальные шарили по развалинам. Дождь пошел снова, несильно, будто и небо заплакало.

— Странное место, — пробормотал Сигват, — даже для Христова дома. Я повидал немало — как и ты, Торговец, — но тут… Зачем им все эти колеса?

Когда он упомянул об этом, я и сам обратил внимание. Землю усеивали обугленные деревяшки и осколки камня вперемешку с кусками железа, а еще — почерневшие ободья, ступицы и спицы. Сигват прав — это было странно даже для греков, приверженных Христу.

— Может, Козленок знает, — сказал я, но Сигват меня не слушал. Он смотрел в небо, и, проследив его взгляд, я заметил крошечные черные точки. — Вороны? — Его зрение было острым, как игла, сам я почти ничего не различал.

Сигват покачал головой.

— Коршуны. Птицы Локи, коварные, как он сам. Они расскажут нашим врагам, что мы здесь. Учуяли мертвецов, падальщики, и уповают на свежую пищу.

Он передернул плечами, и меня пробрала дрожь, ибо Сигват никогда не ошибался насчет зверей и птиц. Когда я сказал это вслух, он угрюмо повернулся ко мне и пожал плечами.

— Мы с матерью узнали мой жребий, когда коршун заговорил со мной. Ей так сказала вельва из соседней долины.

— Разве коршуны говорят? — спросил я. — По-моему, только вороны на такое способны.

— Не голосом, — пояснил Сигват и снова пожал плечами. — Иначе.

— Смеркается, Убийца Медведя, — сообщил Косоглазый. — Надо идти.

Убийца Медведя. Он прислушивался к разговорам у костра, и ему явно понравилась история о том, как меня нашли рядом с телом громадного белого медведя, и мое копье торчало в пасти зверюги. Я не убивал его, хотя этого никто не знал, кроме меня самого, и это имя было мне не по душе. Услышав такое имя, свирепые воины с лицами в шрамах, жадные до славы, хмурились, будто я бросал им вызов.

Я еще раз взглянул на небо, жемчужно-серое и пустынное, не считая далеких коршунов. Тут есть вода и где укрыться, но соседство с мертвецами в темноте казалось не слишком привлекательным.

Обернувшись, я знаком велел двигаться дальше и показал разведчикам идти вперед. Потом я увидел брата Иоанна, который обнимал Козленка и что-то негромко приговаривал. Козленок всхлипнул, повернулся ко мне заплаканным лицом; горе его было столь велико, что он уже не рыдал, а просто давился слезами.

— Его друзья, — сказал брат Иоанн и повел рукой в сторону.

Я пригляделся. Крохотные тельца, горки плоти и драного тряпья. Дети. Десятки детей.

— Тут работали с шелком, — пояснил брат Иоанн. — Иоанн Асанес сам крутил эти колеса, извлекая шелк из коконов — это занятие для мальчиков, — но убежал, потому что его руки сильно пострадали от кипятка, который здесь использовали. Он не вернулся, но слышал, что на монастырь напал тот самый Фарук. Вот почему он напросился с нами. — Монах ласково погладил мальчика по плечу. — Думал, что придет с воинами и спасет всех, как герой. Он не ждал такого, да и я тоже. Все мертвы. Что же, паренек, — consumpsit vires fortuna nocendo.

Лично я сомневался, что Норны исчерпали свою способность уязвлять. Эти три сестры, как я выяснил, бесконечно изобретательны в умении причинять боль людям. Козленок, конечно, не поверил монаху, — рыдая, он упал на колени, потом повалился навзничь и распростерся на земле.

— Qui facet in terra, non habet unde cadat, — промолвил брат Иоанн.

Если упал наземь, ниже уже не упадешь. Справедливо, но пареньку не поможет.

— Поднимай его, мы выступаем, — сказал я, суровее, чем собирался, ибо зловоние от мертвых тел заставляло спешить. Брат Иоанн нагнулся, приобнял вздрагивающие плечи, побуждая Козленка встать и вполголоса утешая. С тем мы и ушли из этого мертвого места.

Час спустя Гарди прибежал обратно и поведал о хуторе впереди, с ручьем поблизости, — как раз когда ветер сделался холоднее и мрак растекся вокруг, подобно черной воде. «Там тоже мертвяки», — сказал Гарди, отчего у меня на сердце стало еще тяжелее, потому что дальше идти сегодня не стоило — но какой смысл менять одно поле трупов на другое?

Хутор оказался скоплением развалин, сильнее всего пострадали хозяйственные постройки, почти целиком из древесины местных чахлых сосенок. Дом лишился крыши, но толстые стены уцелели, хоть и обуглились. Хутор окружали сжатые поля и рощицы деревьев, которые я с первого взгляда принял за оливы, но это была другая порода, и ветви в сумерках торчали голыми костями. Во дворе валялись ошметки расколотой и сожженной деревянной рамы вроде козлов, на которых вялят селедку, вот только без решетки.

Финн перевернул ногой труп, и послышался такой звук, будто зашипела змея, а потом треснули, сломавшись, два полусгнивших древка стрел.

— От силы двое мертвых, не больше. Другие, верно, бежали в церковь, хотели спастись, — проворчал он и сделал знак против бродячих призраков. Я попросил брата Иоанна помолиться Христу за убитых — на всякий случай, ведь мы собирались тут заночевать.

Мы разожгли костер, хоть я и считал, что это неразумно, — но потом представил, как мои люди сидят плотными кучками и настороженно всматриваются во тьму, ожидая, что на них вот-вот накинутся злобные призраки неупокоенных мертвецов.

Огонь изгнал темноту и страх. Горячая еда помогла, а час спустя уже раздались смешки.

Я сел в сторонке и, глядя на деревья, пытался сообразить, что это за порода, но безуспешно. Хотел было спросить у Козленка, однако тот уснул, измученный горем, и я еще не настолько зачерствел сердцем, чтобы его будить.

Финн присел рядом, ковырял в зубах. Он мотнул головой в сторону костра и усмехнулся.

— Мы теперь почти заодно, Торговец, а добрый бой законопатит все швы.

— Долго ждать не придется, — отозвался я, и мы замолчали и сидели в тишине, покуда Арнор не затеял состязание в загадках, начав с той, что про мед, известной даже младенцам.

— Я знал ответ, еще когда не родился! — прогремел Финн, подходя к огню. — Экий ты олух, приятель! Да как ты смеешь сидеть тут, с носом как задница, и загадывать нам детские загадки?

Арнор потупился и промолчал, зато дан по имени Вагн — все называли его Слепнем за язвительность — не замедлил с ответом.

— Что режет, но не убивает? — спросил он, и все принялись переглядываться и чесаться. — Язык Финна! — воскликнул сам Слепень, и северяне дружно громыхнули хохотом.

— Уже лучше, — дружелюбно признал Финн, отпихивая кого-то, чтобы подсесть к костру. — А еще что-нибудь, ты, малявка кусачая?

Я слушал их и вспоминал, как Эйнар тоже сидел в молчании, вроде со всеми и сам по себе. Чувствовал ли он то же самое, что и я сейчас? Я соскользнул вниз по стене и откинул голову, ощущая тепло пламени, слушая голоса и смех. Меч опалил мои веки, едва я их смежил. Рунный Змей, мерцавший вне досягаемости…

Ветер коснулся моей щеки, в нем был соленый вкус моря; и я будто очутился на кочковатой траве Бьорнсхавена, где кружат над головами чайки, а волдыри на руках сохнут под летним солнцем, где песок и галька… Заржал конь, и я словно увидел его воочию, серого, с искусанным оводами крупом, задирающего верхнюю губу, ловя запах кобылы…

В темноте слышится лязг, сверкают искры, каждая вспыхивает на краткий миг, принимая очертания огненной человеческой фигуры, голой до пояса, торс блестит от пота, могучая рука вздымается и опускается, ударяя молотом по раскаленной полосе железа на наковальне.

Выглядит как Тор, подумалось мне, но лицо скуластое и миндалевидные глаза словно щели. Финн. Был ли Громовержец финном? Нет, не финн. Вельсунг, один из детей Одина, его потомок, способный поэтому менять облик. Я забыл об этом.

Кто-то шевельнулся рядом во тьме, слишком темный, чтобы разглядеть, но я откуда-то знал, что это Эйнар, и почти видел, как он стоит подле меня, и обвислые крыльях его волос черным дымом облекают голову…

— Я убил тебя, — говорю я и прибавляю: — Ты это заслужил.

— Думал, ты моя погибель, — отвечает он, — и так и вышло.

— Ты убил моего отца, — говорю я.

Тишина.

— Правда ли, что в Вальгалле стены из щитов, а крыша из копий? — спрашиваю я.

— Откуда мне знать? Я не могу перейти Биврест — ведь я нарушил клятву Одина на Гунгнире, — отвечает он и становится вполоборота, так что из тени проступает блеск глаза. — Покуда зло не исправлено, я остаюсь тут, — его голос едва слышен.

Я молчу, ибо понимаю: он хочет, чтобы я все исправил; но я понятия не имею, как это сделать.

Молот все лязгает, без передышки. Эйнар поднимает руку — твердую и крепкую, как при жизни. Я даже различаю шрамы на костяшках пальцев, следы всех ударов, полученных в схватках.

— Он кует не для Старкада, — говорит Эйнар, указывая на кузнеца. Во тьме рунный змей крадется вдоль лезвия меча, алый в бликах рдяного пламени.

— Для Атли, — соглашаюсь я, смущенный тем, что он этого не знает, хотя восседает на черном троне.

— Он умер, — говорит Эйнар. — Твоя рука держит меч. Ты должен его вернуть.

Я ощутил, как он уходит, а лязг молота все громче и громче.

— На что похожа смерть? — кричу я, почти без надежны на ответ.

— Долгое-долгое ожидание, — отвечает он и исчезает.

Громовой грохот вернул меня обратно, к развалинам монастыря и прогоревшему костру. Люди выскакивали из постройки, в которой Косоглазый, кому выпало нести последний дозор в эту ночь, колотил копьем по ржавому железному ободу. Те, кто спал в колпаках, поспешно их стягивали.

— Какого хера? — гаркнул Финн, и его поддержал хор голосов. Мутноглазые спросонья, все тем не менее собрались с оружием в руках.

Косоглазый молча ткнул пальцем. На склоне холма, почти сливаясь с серо-зеленым кустарником, выстроился десяток всадников. Они разглядывали нас.

— Только появились, — доложил Косоглазый. — На рассвете.

— Строиться, — велел я, и мои люди послушно встали в боевой порядок, кольчужные в первом ряду, щиты подняты. Всадники тронули коней, словно заструились в полумраке, легко преодолели мокрый склон. Их возглавлял человек в черной чалме, он правил лошадью без рук, опустив их вдоль тела и показывая, что безоружен и хочет поговорить.

Всадники явно умели воевать, и по моей спине пополз холодок, когда они приблизились настолько, что Черная Чалма очутился от меня всего в нескольких шагах.

Конь крупный и сильный, а седок — умелый наездник. При себе у него был причудливо изогнутый лук, на левом бедре висел колчан с глубоким вырезом, из которого виднелись древки стрел — и вытащить эти стрелки, как я понял, при надобности было очень просто.

Еще у него был меч, на другом боку, — не кривая сабля, но почти прямой. К седлу крепились топор и булава с головой диковинного животного на рукояти, а со стремени свисал заостренный шлем с кольчужной подложкой.

Всадник носил кольчугу, под которую оделся соответственно, но вот ноги его защищали разве что просторные штаны из какого-то черного полотна — называется руби, кто желает. Щит, маленький и круглый, с металлической набойкой снаружи, у коня на спине попона из кожи, разрисованная листьями, с пышными кистями цветной шерсти и золочеными медальонами. Черный плащ прикрывал всаднику спину и ниспадал на конский круп.

Все другие походили на него, правда, вооружены были еще длинными копьями.

Мы молча разглядывали друг друга. У него была смуглая кожа Синих людей из южных пустынь, коротко остриженные волосы, маленькая бородка и глаза черные, как гагат. Я позвал Козленка переводить с арабского на греческий, ведь брат Иоанн признавался, что знает лишь пару-тройку слов, — а хвастовства сколько было!

Козленок под моей ладонью трясся, точно побитый пес. Араб заговорил.

— Я Фейсал ибн Садик, — объявил он. — Кто посмел ступить на земли эмира Фарука?

— Я Орм сын Рерика, — ответил я, надеясь, что мой голос не дрожит и не даст петуха. — Мне сказали, эти земли принадлежат императору Великого Города.

Козленок перевел, и Фейсал прищурился.

— У тебя еще борода не выросла.

Я потер подбородок, нащупал редкую щетину, потом склонил голову, признавая его правоту, и вежливо улыбнулся. Подумаешь…

Фейсал пренебрежительно махнул рукой.

— Мы были тут задолго до греков, — высокомерно проронил он. — И никто нами не повелевает. Зачем вы здесь?

— Мы ищем церковь Архангела Михаила в Като Лефкара, — сказал я. — Чтобы поклониться иконам и побеседовать со святыми отцами.

Он оглядел мое войско, затем что-то сказал, и Козленок замешкался. Я толкнул его, и мальчик тоскливо уставился на меня.

— Он говорит, что слыхал о людях из северных краев, будто они не верят в Христа, а суть мерзкие язычники, — пролепетал Козленок. — И что… — Он замолчал, облизнул губы. Я снова его пихнул, ощущая, как внутри словно все замерзает. — Он говорит, что ты и твои собаки могут проваливать в свои гребаные конуры и не осквернять более земли великого эмира, защитника правоверных… Прости, господин Орм, но именно так он говорит…

Я сжал его плечо, заставляя умолкнуть, затем взглянул в черные глаза Фейсала. За моей спиной негромко ворчали подслушивавшие даны, неплохо изучившие греческий за пять лет в каменоломне.

— Скажи ему, — процедил я, — что мы — Братство Одина и принесли ему смерть от меча, топора и огня. Скажи, что мы пойдем туда, куда собирались, а если он встанет на нашем пути, я убью всех его людей, а его самого пущу вокруг палки и наматывать на нее кишки, покуда не подохнет.

Козленок перевел, с запинками, широко раскрыв глаза, а я отчаянно пытался устоять на подгибающихся ногах мысленно благодарил Старкада за столь приятную встречу.

Черные глаза блеснули, Фейсал на миг замер в седле. Затем он обрушил на Козленка целый поток слов. Мальчик повернулся ко мне, но, прежде чем он начал говорить, я поднял руку, веля молчать.

— Скажи этому наглому козопасу, пусть уматывает. Мне некогда с ним возиться. Либо он сражается, либо садится на корточки, как женщина. Ему выбирать.

Я подождал, пока Козленок переведет, потом схватил его за плечо и повел обратно, к мрачной стене щитов. Мои люди одобрительно заворчали и принялись стучать оружием о щиты.

— Ну? Что он сказал? Что ты сказал? — Финн, казалось, готов сгрызть край своего щита.

Стоявший рядом Сигват усмехнулся:

— Учил бы греческий как следует, не только как будет «трахаться» и «пить».

Я велел приготовиться, догадываясь, что этот десяток — далеко не все арабы. И оказался прав. Едва мы отошли от развалин и приблизились к рощице кривых деревьев, на холме показались новые всадники. Их было много.

Я проклял нашу удачу и греков. Сотня или около того, сказал Валант. Он забыл упомянуть, что арабы верхом и отлично вооружены, а у меня ватага данов в обносках с копьями и щитами.

Мы встали в роще, а всадники собрались вместе и пронзительно завопили что-то вроде «илля-ла-лаакба».

— Торговец, — проворчал Финн, — здесь слишком просторно, деревья растут рядами, и они проскачут вдоль рядов, не задержавшись. Надо было оставаться в развалинах. Шиш бы они нас тогда взяли.

Но я хотел, чтобы они напали. Хотел разъярить их, заставить наброситься на юнца, по глупости избравшего такое неподходящее место. Хотел, чтобы Фейсал прискакал к нам сам, а не вздумал из осторожности пострелять из луков.

Так я и объяснил Финну, одновременно приказав разложить те самые тяжелые мешки, которые мы тащили на себе.

Финн помотал головой, когда услышал о моем замысле.

— Хейя! Далеко глядишь. Если выживем, это тебя прославит.

— Уже, — ответил я достаточно громко, чтобы слышали все. — Я Убийца Медведя.

Такова цена за гривну ярла — хвастаться и стоять в первом ряду побратимов. Но оно того стоило. Мои люди снова застучали в щиты, зарычали, и этот громовый рык на мгновение даже вынудил замолчать всадников. Затем они снова завопили и пришли в движение — словно оползень по склону.

— Стройся! — крикнул я, бросаясь в первый ряд. — Щиты сомкнуть!

Щиты, потрепанные, но крепкие, гулко ударились друг о друга; залязгало оружие. Краем глаза я углядел сверкнувший сбоку наконечник копья. В последний миг эти копья выдвинутся вперед, так что мы окажемся как бы за частоколом, а те, кто в кольчугах, будут защищать лишенных брони копейщиков.

Земля затряслась. Камни подпрыгивали, будто горох на сковороде, пронзительные крики становились все громче. Мне захотелось отлить, ноги подкашивались, но я уверял себя, что это от дрожи земли.

— Держись! — взревел Финн. — Стоим стеной!..

Они влетели в рощицу кривых деревьев, разделились на отряды, чтобы проскакать между рядов. Белый тутовник, вот что это такое, как я узнал позже; на нем разводили шелковичных червей для мастерской в монастыре.

Всадники стремительно накатывались, строем в два-три человека, держа обеими руками свои тяжелые копья — над головой или на уровне бедра. Я увидел Фейсала, теперь в шлеме и броне, и понял, что он высматривает меня, но нас разделяли два ряда деревьев; значит, ему придется проломиться через ветви и собственных конников.

Еще мгновение… Побратимы дружно заревели, шире расставили ноги, готовясь принять удар, выдвинули копья… И первые всадники напоролись на заблаговременно рассыпанные «вороньи когти», открыв кровавую жатву.

Удар был силен, наш строй зашатался, но устоял. Лошади кричали, сбивались с намета, спотыкались и падали, увлекая за собой следующих. Другие летели вперед, конь и всадник вместе, животное дрыгало копытами и с истошным воплем падало на частокол копий, а следом погибал и ездок. Они умирали, а мы стряхивали их с копий, как ягнятину с вертела.

Тутовник трещал, люди и лошади барахтались повсюду, арабы пытались высвободиться из-под тех, кто валился на них сзади, а крайние задние ряды — совсем уже редкие — поспешно сворачивали в разные стороны, чтобы не угодить в общую кучу.

Я повел Братство вперед твердым шагом, мы рубили, кололи и крушили всадников, подняв щиты и оставляя добивать врага тем, кто прикрывал нам спины. Один из наших завизжал, наступив на «вороний коготь», и это послужило своевременным предостережением остальным. Я видел, как кто-то пронзил врага копьем, а потом выдернул оружие, упершись ногой в грудь мертвеца.

Копыто ударило в мой щит, отшвырнуло меня в сторону, кто-то топором раскроил череп упавшему животному, чтобы оно перестало дрыгаться. Еще один конь зашевелился, норовя подняться, однако из его распоротого брюха вываливались лиловые внутренности. Араб выбрался из кучи, кашляя кровью. Ему хватило времени увидеть, как мой волнистый клинок отнимает его жизнь.

Большинство из них были уже мертвы, растоптаны и раздавлены громадной кучей из людей и лошадей, настолько высокой, что нам пришлось взбираться на нее, чтобы напасть на уцелевших.

Засвистели стрелы, оставшиеся в живых арабы спохватились и взялись за луки, но для них уже все было кончено — полегло ведь не меньше половины всего отряда. Я приказал прикрывать щитами тех, кто шел за нами и добивал раненых.

Наконец Sarakenoi развернулись и поскакали прочь, трусливо убегая. Мы радостно заорали, застучали в щиты, а Козленок приплясывал, прерываясь время от времени, чтобы вложить камень в пращу и метнуть в спины убегающим врагам. Может, кого-то он и задел.

Финн подошел, вытирая с лица пот и кровь, и похлопал меня по спине.

— Да уж, показали мы этим козопасам! Наших всего двое убитых, и еще несколько царапин. Волосатые ятра Одина, юный Орм, ты отлично придумал!

Остальные согласились с ним, после того как ограбили мертвых. Лошади все еще брыкались и стонали, высоко и тонко, и этот звук донимал сильнее людских стенаний. Мы прикончили несчастных животных, быстро и решительно, а немногих уцелевших, что выбрались из кучи и стояли неподалеку, все в пене, согнали вместе и успокоили — они нам вполне пригодятся.

Тридцать четыре мертвых араба и почти столько же лошадей. Я мысленно вознес хвалу Тюру Однорукому, древнему богу битв, за то, что надоумил прихватить «вороньи когти» с Патмоса.

Брат Иоанн осмотрел наших раненых — ничего серьезного — и двоих погибших. Один оказался даном, чьего имени я не знал. Вторым был Арнор. Один из умиравших на скаку всадников вонзил в него копье, прямо в переносицу — а Арнор как раз приподнял наглазник шлема, чтобы не бередить застарелую рану.

— Вот уж кому не везло с носом, — мрачно пошутил Сигват.

Отыскали и Фейсала, под шестью телами сверху, уже мертвого, и расставание с жизнью оставило на его лице жуткую гримасу; изо рта тонкой струйкой тянулась кровь. Он сломал шею, голова была вывернута так, словно он глядел через плечо на прожитые годы. Козленок плюнул на него, а потом еще пнул тело.

Я позволил своим людям пограбить, но они и сами, бывалые рубаки, понимали, что мешкать не стоит и бессмысленно таскать с собой лишние тяжелые доспехи и оружие. Пока они искали монеты и украшения, мы с братом Иоанном принялись обкладывать гору трупов горелыми деревяшками из развалин; потом и другие заметили и присоединились к нам.

Мы положили Арнора и дана на вершине кучи, копья на груди, и подожгли по нашему старинному, прадедовскому обычаю, который кое-кто считает лучше нового, с могилами-лодками. Готовя тела к погребению, я нашел лист тутовника во рту Арнора и не смог себя заставить его выбросить. Он до сих пор со мной.

Вскоре мы покинули это место, усадив тех раненых, кто не мог идти, на трех лошадей, на других животных навьючили два последних тяжелых мешка с «вороньими когтями». И двинулись споро, почти рысью, туда, где, по словам Козленка, находилась деревня Като Лефкара. Лишь жирный столб дыма отмечал место побоища.

Дым и зловещие стервятники, птицы Локи. Я поежился, вдруг подумав, что Сигват был прав — они устроили себе пир.

Козленок сидел и смотрел на меня по-кошачьи, не мигая, и его взгляд ощущался, что называется, кожей.

Мы все расположились с подветренной стороны склона, под защитой местных сосен. Ручеек журчал по камням, мы жевали холодную баранину и лепешки и говорили отрывисто, если вообще открывали рты.

— Брат Иоанн сказал, вы верите в чужих богов, — выдал наконец Козленок своим звонким голоском. — Вы язычники, верно?

Я посмотрел на него, вдруг почувствовав себя безмерно старым. Всего два года назад я был таким, как он, ничего не знал и кичился собственной храбростью — ведь я собирал птичьи яйца на отвесных скалах и даже отваживался посидеть, скрестив ноги, на крупе самого горячего из жеребцов моего приемного отца Гудлейва.

А теперь я тут, на голом и сыром склоне холма на острове в Срединном море, и гривна ярла оттягивает мне шею, лица мертвецов заполонили мои сны, и я рыщу по свету в поисках рунного клинка и тайны серебряного клада…

— А ты? — вопросом на вопрос ответил я.

— Нет! Я добрый христианин, — возмутился он. — Я верую в Бога. — Сидевший рядом брат Иоанн одобрительно кивнул, и Козленок прибавил: — А вы веруете в ложных богов, так брат Иоанн говорит.

— Fere libenter homines id quod volunt credunt, — произнес я. Брат Иоанн закашлялся, потом усмехнулся, а Козленок, конечно, ничего не понял. — Люди почти всегда готовы поверить, во что им хочется, — перевел я. Не знаю, кто впервые это сказал, но мыслил он по-нашему, по-северному. Козленку такая мудрость пока была не по плечу. — Во всяком случае, — добавил я, — у греков когда-то тоже было много богов.

— Монахи в Ларнаке говорят, что мы жили в страхе перед ними, пока не узрели истинный свет, — прошептал мальчик.

Брат Иоанн усмехнулся.

— Знай, юный Иоанн, что те ложные боги сами боялись нас и нам завидовали, потому что не могли умереть. А без страха смерти как возможно ощутить радость жизни?

— Наши боги не такие, — вставил я, — им ведомо, что все они погибнут, чтобы возник новый, лучший мир. Вот почему Всеотец Один такой мрачный.

Козленок поглядел на меня, на брата Иоанна и снова на меня.

— Но разве не тому же учат Христос и церковь, брат Иоанн?

— Истинно так, — согласился монах, и Козленок насупил брови, силясь разобраться. Тут по каменистой осыпи к нам скатился Финн и кинул мальчику кусок козьего сыра и хлеб.

— Брось, бьярки, — пробурчал он, косясь на нас. — От этих разговоров о богах голова болит.

Они ушли вдвоем, и брат Иоанн тихо засмеялся.

— Не думаю, что мы сумели просветить бедного мальчика, — сказал он, потом взглянул мне в глаза. — Что до тебя, Орм, я считаю, что ты обрел Бога.

— Слухов много ходит, — отозвался я, — но вашего Христа я в жизни не встречал.

Брат Иоанн поджал губы.

— Тьма подступает, — произнес он строго. — И твои сны чернее день ото дня. Берегись, юный Орм, чтобы не рухнуть в бездну, иначе для тебя спасения уже не будет.

От необходимости отвечать меня избавило возвращении Хедина и Хальфреда, которые ходили на разведку за холмы, туда, где стояла деревня Като Лефкара.

— Люди с оружием, — доложил Хедин, — может, десятков пять, со щитами, копьями и мечами, но брони у них нет, на головах эти черные арабские колпаки. Зато есть луки, Убийца Медведя, и они перестреляют нас, как зайцев.

— Конные?

Косоглазый покачал головой:

— Ни следа. Те, кто сражался с нами, ускакали не сюда.

И то сказать, с какой стати? Они наверняка помчались прямиком к Фаруку, рассказать ему, что произошло, и теперь он сам скачет сюда, ведь некоторые всадники Фейсала слышали, как я говорил, что нам нужно в Като Лефкара.

Я посмотрел на темнеющее небо.

— Там не только воины, — прибавил Хедин, посасывая кусок козьего сыра, чтобы тот сделался не таким жестким.

— Еще бы не быть, это же деревня, — проворчал подошедший Финн, но Хедин покачал головой.

— Дети и женщины в длинных одеждах, лица закрыты. Это не по-гречески, так?

Нет, это обычай Серкланда. Этот Фарук явно не простой грабитель, один из тех арабских вельмож, которым император Миклагарда велел покинуть Кипр и кто решил остаться и сражаться, и все его люди вместе с ним. Он захватил целый город и несколько деревень, и его следовало опасаться всерьез.

— Мы нападем в сумерках, — сказал я, — чтобы лучники не смогли толком целиться. Все, что нам нужно, — это добраться до церкви и найти «посылку», о которой говорил Валант. А потом мы уплывем.

— Значит, будем воровать? — уточнил Косоглазый, и даже некоторые из данов загоготали.

— Догадался, умник, — откликнулся Хедин Шкуродер, хлопая его по плечу.

Я ушел от них, чтобы подумать; меня заботило, что делать с ранеными. Один уже метался в лихорадке, другой сильно хромал — ходить, как прежде, ему не суждено, однако на лошади он вполне усидит.

Лихорадка поразила нашего давнего побратима, по имени Овейг, того самого, кто наступил на «вороний коготь». Ранка вроде бы крошечная, такие заживают за полдня, не больше. Выходит, в рану попал яд; нужно предупредить тех, кто разбрасывает «вороньи когти», чтобы были осмотрительнее. В следующий миг я устыдился своих мыслей: ведь рядом умирает старый товарищ.

Брат Иоанн сидел подле него, прикладывая ко лбу Овейга мокрую тряпицу и бормоча свои песнопения. При виде меня монах перекрестился и всплеснул руками.

— Я молюсь земле и высокому небу, солнцу и Деве Марии и, конечно, Господу Нашему, чтобы они ниспослали исцеление, даровали мне умение лечить руками и словом. Сгинь, лихорадка, из груди и из тела, из рук и из ног, из глаз и из ушей, отовсюду, где зло таится…

Это нисколько не подействовало. Финн встал на колени с другого бока, и Овейг открыл глаза и слабо усмехнулся. Пот сочился из его пор, как вода из спелого сыра.

— Думал, валькирии красивше, — выдавил он, сознавая неизбежное.

Финн угрюмо кивнул. Мы все знали, что валькирии прекрасны. Они скачут на волках и забирают павших воинов, дикие и беспощадные, — но времени на утешительную ложь уже не оставалось.

— Одна ждет тебя, — произнес Финн почти ласково. — У нее волосы цвета красного золота, груди как подушки, глаза глядят только на тебя, и она заждалась. — Его мозолистая лапища накрыла лоб Овейга. Раненый замер на миг, потом новая судорога сотрясла его тело. — Доброго пути, брат.

Финн другой рукой провел лезвием ножа по горлу Овейга, затем прижал тело к земле; кровь медленно растекалась по груди, выплескивалась и бурлила, как вода в горячем источнике. Скоро Овейг затих окончательно, будто застыл, как густая кашица.

Некоторое время спустя Финн выпрямился, вытер кровь с рук, протер нож — тот, который я ему отдал и который он назвал Жрецом, — штаниной Овейга. И посмотрел на меня поверх мертвого тела.

— В следующий раз сам это делай, — сказал он, и мне вспомнилось, что именно так поступал Эйнар. Финн прав, это дело ярла.

— Только попробуй подойти, — прорычал Сумарлиди, второй раненый. Он с усилием уселся и вытащил из ножен свой сакс. — Левая нога у меня здоровая, а если что, я могу ползать.

— Тогда ползи к лошади и забирайся на нее, — бросил я, — и готовься скакать во весь опор.

— Заскочишь с земли-то? — полюбопытствовал Финн и сам зашелся от смеха.

Мы затаились чуть выше подножия холма, так что, подняв голову, я мог видеть очертания домов, возвышавшийся над ними купол церкви Архангела Михаила и блики свечей и костров, при взгляде на которые становилось еще холоднее, ветренее и темнее.

Когда прокаженная луна отбросила первые тени сквозь прорехи в черных облаках, я подал сигнал, и побратимы на четвереньках потянулись вниз по склону, шурша во тьме, словно жуки крыльями. Лязгнул металл, и я вздрогнул — неужели нас услышали? Но тревоги никто не поднимал, и мы благополучно перебрались через шаткую ограду и укрылись в саду позади какого-то дома.

Финн с усмешкой поглядел на меня, и я увидел у него в зубах тот римский костыль, которым он воспользовался, чтобы разметить участок для хольмганга. Теперь он грыз этот костыль, как собака грызет кость. Зубы скрежетали по клину, не позволяя Финну преждевременно издать боевой клич. Слюна капала на бороду.

Я кивнул. Финн выплюнул костыль, откинул голову и завыл бешеным волком. Другие тоже завопили и рванулись вперед, к домам.

Я тоже побежал, направляясь к церкви, и слышал на бегу истошные крики арабов, застигнутых врасплох. Я миновал несколько домов, со всех сторон доносились треск древесины, проламываемой топорами, топот ног и пронзительные вопли. Кто-то в балахоне метнулся за угол следующего дома, врезался в стену, оглянулся через плечо. Заметив меня, он кинулся обратно — как раз для того, чтобы нанизаться на копье.

Закричала женщина, и через дверь я увидел, как ее повалили наземь двое мужчин и теперь поспешно стягивают с себя штаны. Я выругался сквозь зубы. Наверняка даны, пять лет не вкушавшие плотской любви. Ничего тут не поделаешь.

Я пересек площадь, увидел Финна и окликнул его. Сигват выскочил из соседнего дома, заметил меня и со смехом двинулся наперерез. Показался и Косоглазый, со стрелой на натянутой тетиве. Он оскалился по-волчьи, причем вид у него был такой, словно я застиг его с рукой в моем кошеле; потом он пожал плечами. Вчетвером мы направились к темному входу в церковь, узкому проему шириной в одного человека.

Слишком поздно, самые умные уже укрылись внутри и заложили дверь. Церковь выглядела отличным убежищем. Узкий вход, покатый пол, затем подъем и толстая дверь — тараном тут не воспользуешься. Выше я заметил отверстия вроде бойниц — и едва успел отскочить, когда из одного высунулось копье, точно змеиное жало.

Прижимаясь к стенам, мы подобрались к двери, осмотрелись, потом осторожно вернулись ко входу. Я вышел на деревенскую площадь, добрел до колодца, окруженного рядом поилок, присел, положив щит на колени, а меч на плечо, и прислушался к воплям из домов. Кое-где мелькали человеческие фигуры, будто черные нетопыри. Внезапно ярко полыхнуло пламя, и крыша одного дома рухнула.

Финн зарычал, и я устало кивнул. Он убежал во мрак, волоча за собой Косоглазого, который, судя по всему, хотел остаться рядом со мной; на бегу Финн громогласно требовал затушить пожар, иначе он порвет всем задницы и погасит огонь кровью.

— Это крепость, а не Христова церковь, — проворчал Сигват. — Придется поджигать.

— Нет, — возразил я. — Уже поджигали, хватит… Еще ненароком спалим то, что мы ищем.

— Можно поджечь дверь, как в прошлый раз, — ответил Сигват, поднялся, сложил руки вместе, зачерпнул воды и плеснул себе в лицо. Отряхнувшись, как собака, он пошел собирать дерево на растопку костра.

Двое мужчин со смехом гнались через площадь за вопящей женщиной. Сигват заступил дорогу, пихнул одного в бок и повалил на землю. Это оказался Арнфинн, наш старый побратим. Его товарищ испуганно попятился.

— Вы двое, со мной, — сказал Сигват. Товарищ Арнфинна, глядя, как женщина с визгом исчезает за углом, свирепо зарычал.

— А ты что, за вожака теперь? — Он взвесил в руке окровавленный топор.

— Он меня послал, — ответил Сигват дружелюбно, ткнув пальцем в мою сторону. Я помахал. — А это от меня. — Он двинул рукоятью клинка прямо в челюсть недовольному. Полетели зубы, полилась кровь. Арнфинн тем временем встал и ухмыльнулся, явно пристыженный тем, что повел себя как молокосос.

— Небось не ждал такого, когда за бабенкой погнался, а, Ламби? — Он усмехнулся, помогая подняться товарищу. — Чего тебе, Сигват?

Тот принялся объяснять, а я услышал цокот копыт и чуть не обмочился от страха, но потом разглядел брата Иоанна и Козленка, ведущих в поводу наших лошадей. Раненый Сумарлиди размахивал копьем, сжимая в другой руке щит и пытаясь удержать равновесие — наездник из него был так себе.

— Помогите мне слезть, — прорычал он. — Слишком высоко, чтобы я сам справился.

Мы с братом Иоанном выполнили просьбу, а Козленок вытаращился на представшее его глазам зрелище.

— Ты бы не подпускал его, — пробурчал Сумарлиди, хромая к колодцу. Его нога, как я различил в отблесках пламени, никуда не годилась, ее все равно что не было, мертвый груз, который он обречен таскать до конца жизни.

— Думаю, он уже привык к такому, — ответил брат Иоанн. — Tede pes et cuspide cuspis, arma sonant armis, vir petiturque viro — так уж тут заведено, я хочу сказать.

— Понял бы, что это значит, глядишь, и согласился бы, — фыркнул Сумарлиди. Все замолчали, а горящий дом с грохотом обрушился, и во все стороны полетели искры. Финн отчаянно бранился.

— Это значит, люди всегда сражаются в этих краях, — перевел я. — Как нога?

— Никак, — хмыкнул Сумарлиди и покосился на меня с опаской. — Ты это, Убийца Медведя, не горячись, ладно? Я к валькириям не тороплюсь.

— И в мыслях не было, — процедил я, внезапно разозлившись. Что я им, мясник, что ли?

— Скоро ты позовешь меня со Жрецом, Одноногий, — заявил Финн, подошедший к окончанию нашего разговора. Его лицо было перемазано сажей.

Потребовалось около часа, чтобы утихомирить викингов и собрать всех вместе. Двое успели надраться в стельку, трое были ранены, одному ногтями расцарапали щеку.

— Я юбки-то задрал, — объяснял он своему товарищу, — а она и не дергается, будто так и надо. Ну, я решил поглядеть, на кого влезаю, и тряпку с башки содрал. А она словно спятила вмиг, брыкаться начала, вопить. Морду мне раскроила. Лучше б я…

— Заткнись, — бросил Финн, и дан мгновенно замолчал.

Я высказал все, что накопилось у меня на сердце, — а накопилось немало. И предупредил, что если кто-то снова меня ослушается, я намотаю их кишки на позорный столб.

Признаться, я не гнушался прибегать к повадкам Старкада; уж всяко лучше, чем старинные «кровавые орлы». Над орлами отпетые разбойники вроде моих людей только посмеялись бы, ведь ими обычно грозили ради красного словца; правда, Хедин Шкуродер уверял, что однажды учинил такое наказание, когда грабил земли ливов вдоль Балтики, потому и получил свое прозвище. Другие, впрочем, говорили, что прозвище досталось ему, когда он бил волков на мех; по мне, это ближе к истине.

Когда я закончил, все молча разбрелись, понимая свою вину: всего горстка сарацин мертва, многие бежали, а с дюжину врагов заперлись в церкви, и извлечь их оттуда было совсем непросто.

Мы сидели на площади и смотрели, как воины подтаскивают к узкому дверному проему дерево, копьями проталкивают кучу поближе к двери и поджигают. Я опасался Фарука с его всадниками, а потому разослал дозорных и отправил Косоглазого с Хедином на разведку. Теперь оставалось только ждать, тем более что из узкого проема уже повалил дым.

Ожидание коротали кто как, но грабить и насиловать никто не бежал — все опасались прихода Sarakenoi; один Сумарлиди все ныл, чтобы ему нашли бабу, потому что сам он никого не догонит. Наслушавшись этого нытья, двое поднялись, ушли и вскоре вернулись, волоча за собой скулящую женщину. Сумарлиди разложил ее прямо на поилке и пристроился сверху. Козленок с любопытством наблюдал. Остальным было плевать.

Наконец Сигват донес, что огонь погас, причинив кое-какой урон, но арабы хорошо намочили дверь, даже вина не пожалели — льют вниз прямо сквозь отверстия в стене.

— Значит, вода у них уже кончилась, — сказал брат Иоанн.

— То есть они надеются на подмогу, — продолжил я. — На Фарука и конников.

Эти слова заставили моих людей заторопиться: все понимали, что новая схватка с конницей будет явно не в нашу пользу. Арабы наверняка возьмутся за луки и перебьют нас издалека по одному, как гусей.

Вход в церковь был узким, на одного человека, только у самой двери расширялся так, что трое могли встать рядом. Дерево на двери почернело, но не прогорело, так что мы проникли внутрь и прикрылись щитами от копий из отверстий в стене. После чего Финн и еще двое принялись рубить дверь топорами.

Минуло с полчаса, наполненных шумом и едким мужским потом, когда Финн торжествующе взревел — он проломил в верхнем левом углу маленькую дырку. Топоры заколотили еще яростнее, щепа так и летела в разные стороны, а остальные, по-прежнему укрываясь под щитами, готовились броситься вперед, едва дверь рухнет.

Неожиданно из дыры в двери высунулось копье. Финн как раз наносил очередной удар по двери, а потому резко отшатнулся: по воле Одина топор с размаху вонзился в горло человека за его спиной, и тот захрипел и повалился навзничь.

Началась суматоха, упавший вопил и сучил ногами, его следовало вытащить наружу. В конце концов все бросили рубить и выбрались в ночную прохладу, задыхаясь и отплевываясь. Пострадавший — тот самый Ламби, которому Сигват выбил часть зубов, — уже умер, кровь в ране неспешно сворачивалась.

Мы переглянулись, но никто не торопился озвучивать свои мысли чернее ночи.

— Нам нужен таран, — наконец сказал я.

— С прогибом посредине, — поддакнул Финн.

— Как твой член? — уточнил Сигват.

Финн криво усмехнулся.

— Нас слишком мало, не поднимем, — ответил он, но в его глазах не было смеха.

Тут подбежал Козленок, лицо перекошенное, тыча пальцем себе за спину и не сводя с меня перепуганного взгляда.

— Одноногий упал в колодец, — проскулил мальчик.

Ятра Одина — может ли эта ночь стать еще хуже?

— Норны любят троицу, Торговец, — отозвался Финн устало, когда я выкрикнул эти слова вслух. Все потянулись к колодцу, где брат Иоанн держал за руку дрожащую женщину и вглядывался во мрак внизу.

— Она его столкнула, — объяснил монах, — когда он пытался… Ладно, не важно. В общем, он упал и не издал с тех пор ни звука.

Финн пожал плечами, взял ведро с привязанной к нему веревкой, выбрал слабину, потянул; его глаза расширились, когда он ощутил сопротивление. Он подозвал еще троих, и совместно они вытянули обратно ведро. Ноги Сумарлиди появились над краем колодца..

Его шея была сломана, на лице застыло изумление. Арабка съежилась и тихонько завыла.

— Он больше не с нами, — вздохнул брат Иоанн печально. Финн согласно хмыкнул, то ли из сочувствия, то ли от отвращения.

— Глупая смерть, право слово, — подытожил он.

А меня вдруг посетила безумная мысль, недаром я носил кольцо ярла. Если надеть на труп хороший, крепкий шлем, получится таран с прогибом посредине.

От мертвого Сумарлиди толку было больше, чем от живого; правда, когда мы взломали дверь, даже родная мать не согласилась бы обмывать это тело. Шлем вонзился ему в плоть, и снять его было уже невозможно, так что мы не стали и пробовать, а Финн убил арабку и кинул ее к его ногам — слабое утешение для мертвеца.

Брату Иоанну все это не понравилось, но остальные от него только отмахивались, а он понимал — служение Христу для них покуда в новинку — и не спорил. Меня же, не пожелавшего вмешиваться, он одарил суровым взглядом и промолвил:

— Бездна тем чернее, чем дольше ты в нее глядишь.

Это было после того, как осажденные попытались сдаться, сразу, едва мы снесли дверь. Они отчаянно голосили на своем тарабарском наречии, бросали луки и копья и протягивали руки. Побратимы, чуждые жалости, зарубили всех, мстя за случившееся этой ночью.

— Они достойны лучшего, — твердил брат Иоанн, пытаясь заставить меня прекратить бойню. Глупо с его стороны, так как я не мог этого сделать — и потому злился и едва сдерживал тошноту.

— Если крысу загнать в угол, она тоже будет драться, — огрызнулся я, ощущая, как ноздри забивает сладковатая вонь крови. Отделался от священника и пошел искать то, ради чего мы сюда прорывались. Посылка оказалась на месте, под каменным основанием жаровни в келье настоятеля. Я забрал ее, сунул под рубаху и велел уходить.

Мы задержались только для того, чтобы положить к ногам Сумарлиди и беззубого Ламби окровавленные тела арабов, а затем подожгли церковь и растворились в спасительной темноте.

Еще одно божье место сожжено, еще люди убиты. В ночном мраке сырой ветер охладил мое лицо, тошнота подкатила к горлу, и сил ее сдерживать не осталось. Я согнулся пополам, а когда проблевался, ощутил на плече чью-то руку. Я не хотел никого видеть, но не успел прогнать незваного добряка — меня скрутило снова.

Брат Иоанн похлопал меня по плечу, и я услышал напевное:

— Tacilis descensus Averno.

Сойти в преисподнюю просто.

Мать его за ногу, откуда ему знать? Ведь не он во главе этой шайки.

6

Я обнимал мальчишку, крохотного, будто птаха, а его тело от рыданий сотрясалось так, будто сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Хотелось обнять его как можно крепче, но это было неловко, ведь все смотрели на нас, а слов утешения не было ни у кого. Наконец брат Иоанн оторвал Козленка от меня и повел к ручью — смывать сопли и слезы.

Остальные ежились от холода и усталости; уже пробивалась заря, языки тумана, точно длинные волосы ведьмы, скользили вокруг, словно обгладывая развалины, тутовые деревья и трупы, почерневшие и обугленные. Вороны расселись на ветвях, недовольные тем, что мы мешаем им пировать.

Пир бы выдался на славу. Повсюду крошечные тельца, настоящее поле смерти, темные кудри в сгустках крови, глаза уже выклеваны и зияют дырами, будто упрекая. Этого ребенка убили со спины, проткнули насквозь, и Хальфред сумел установить, как было дело.

Всадники прискакали в шелкопрядную мастерскую из Лефкары, и это означало, что я угадал правильно — Фарук поспешил на дым погребального костра, живых не нашел и потому двинулся в деревню. Там он, должно быть, отыскал еще мертвецов и сгоревшую церковь, а мы его опережали, пусть и не намного. Хвала Одину, что мы с арабами разминулись во мраке, — но за такую удачу Одноглазый обычно берет немалую виру.

На сей раз он взял маленького Власия, который попался на глаза арабам, повидавшим своих мертвых дружков. Как вспугнутая дичь, брат Козленка, похоже, пытался убежать на своих резвых ногах, но где ему было удрать от конных с копьями.

Они загнали его, пояснил Косоглазый тихо, чтобы не услышал Козленок, и привезли обратно к дотлевающему погребальному костру, почти прибитому дождем. Наверное, насаженным на копье, сказал Косоглазый.

И потешались над ним, подумалось мне, швыряя тело в уголья и золу, жертвой своим мертвецам. Мне пришло в голову, что и мы вполне могли бы сотворить нечто подобное, в другом месте и в другое время, и эта мрачная мысль никак не помогла справиться с комом в горле.

Затем арабы ускакали прочь, бросив крохотное мертвое тельце, а все вокруг внезапно выстудилось, опустело и погрузилось в тени.

Мы нашли его после пары часов утомительного перехода, двигаясь так быстро, как только могли. Все соглашались, что моя затея была хоть куда, но мертвый мальчишка словно придавил наши сердца камнями. А еще Козленок с его слезами…

Но важнее всего была палочка на поясе Власия, которую Sarakenoi даже не подобрали. На ней значилось, кособокими рунами: «Старкад. Запад. Дракон».

Послание Квасира было предельно ясным. Старкад прибыл на остров, и в пресную воду словно кинули щепотку соли. Теперь Валант и прочие греки знают, что передали посылку не тому волку, и все греки на Кипре ополчатся на нас, заодно с Sarakenoi и людьми Старкада.

Как сказал Финн, хрипло расхохотавшись, если мерить ярла по числу его врагов, то Орм Убийца Медведя и вправду невероятно могуч. Побратимы тоже засмеялись, с суровым смехом мужчин, у которых впереди бой, а позади пожар, — волчьи оскалы и мало веселья.

По крайней мере, у Квасира было время подготовиться и отправить нам навстречу брата Козленка.

Я знал, что означает слово «дракон» в послании. По дороге сюда, менее чем в дне пути от Ларнаки, когда мы сидели с голыми задницами над обрывом, опорожняя желудки и дружески беседуя, Квасир указал мне на мыс, похожий на драконью морду. Мы еще заспорили, чьего подобия в нем больше — лосиного облика прежнего «Сохатого фьордов» или облика рычащего змея, присущего похищенному нами драккару Старкада.

Туда Квасир и ушел, вот только с одним кораблем или с двумя? И ушел ли вообще?

Я изложил все это побратимам, а брат Иоанн привел умытого Козленка. Финн рвался вернуться той же дорогой, какой мы пришли, схватиться со Старкадом и вернуть рунный. Никто другой, впрочем, его не поддержал, а меня воротило с души от мысли, каким прахом пошли все мои затейливые замыслы. Да, я был не Эйнар.

— Что будем делать, Орм? — спросил Квасир, и я вдруг ощутил беспричинный гнев, будто накатила и захлестнула с головой волна безумия: захотелось согласиться с Финном, закричать, что мы убьем Старкада и всех греков на острове, добудем рунный меч, прорвемся на наш корабль и…

Вместо этого я оглядел побратимов, одного за другим, смирил гордыню и заставил себя признать истину. Мы побежим, братья. Мы побежим.

И мы побежали, затяжной петлей, изрядно пропотев, несмотря на холод. Мчались по голым склонам, как поднятая дичь, перемахивали овраги, прыгали по скалам, огибали деревья, упорно держа направление на юго-запад. В конце концов, объявляя привал, я ощутил соленый привкус моря на пересохших губах и с наслаждением всосал морской ветерок изнемогающим горлом. Впереди была другая деревня, чуть западнее, если я верно помню карту Радослава, и звалась она Пафос — будто воздух выпустили из чрева мертвой овцы. Я не собирался туда соваться, предполагал выйти к морю на безопасном удалении от нее.

Мужчины попадали на колени, тяжело дыша, и поприпадали к мехам с водой, а Козленок просто уселся, поджав колени к подбородку, и уставился на меня своими темными глазами. Я беспокоился, выдержит ли он такой бег, но мои страхи были напрасными — мальчишка тут вырос, ноги у него молодые и привычные шастать по окрестностям с самого рождения.

Я улыбнулся ему и махнул рукой, и он ответил тем же жестом, но без улыбки. Некоторое время спустя он подобрал мех, прежде чем кто-либо успел его перехватить, встал и подошел ко мне. Пока я пил, он сидел на корточках рядом, молча глядя перед собой.

— Прости за брата. — Я протянул ему мех. Он заткнул горловину и вздохнул.

— Моя мать… — проговорил он, но на большее его не хватило. Он хотел быть мужчиной, однако губы его предали.

— Вернись к ней, — сказал я, сжимая его плечо, но взгляд, которым он меня одарил, повернувшись, был свирепым, как у разъяренного кота.

— Я хочу быть одним из вас. Я приму клятву. И буду сражаться с неверными.

Финн угрюмо усмехнулся.

— Подыщи себе другое войско, бьярки; мы уходим и никогда не возвратимся.

Мальчик вскинулся, неверяще посмотрел на нас, потом его плечи обмякли.

— Против нас все, — сказал я, — от кефала до Валанта, не считая Sarakenoi. Мы украли кое-что ценное.

— Этим мы обычно и занимаемся, — прибавил Косоглазый со смешком. Когда я неодобрительно покосился на него, он с вызовом посмотрел в ответ. По крайней мере, мне почудился вызов, хотя наверняка сказать сложно, когда у собеседника левый глаз словно глядит за правое плечо.

Мальчик промолчал; тут кто-то потребовал воды, Козленок встал и пошел на голос. Брат Иоанн подсел ко мне и прошептал:

— Оставить мальчика все равно что прикончить. Валант не поверит, что ему ничего не известно. Не говоря уже о Старкаде.

Ах да, наша добыча. Я и забыл о ней, по-прежнему болтавшейся у меня за спиной. Что ж… Я взял кожух в руки, тщательно осмотрел. Побратимы заинтересовались, ведь это была причина всех наших здешних неприятностей, подобрались ближе и повытягивали шеи.

Обыкновенная кожа, надежная крышка. Я осторожно подцепил ее. В нос ударил резкий пряный запах. Я вывалил содержимое кожуха на свою ладонь.

Сухие веточки и листья, побуревшие по краям, некогда ярко-зеленые и блестящие. И еще какие-то темные горошинки, твердые, как бусы.

— И это все? — обиженно спросил Финн. — Этот мусор за наш рунный меч?

— Обманули нас, Торговец, — произнес кто-то.

— Что это? — буркнул другой голос.

Я понял сразу, хотя никогда раньше не видел ничего подобного. И вся картина развернулась передо мной вмиг, точно сложенный плащ. Я пожал плечами, сложил все обратно и вставил крышку на место. Я обещал побратимам сокровища, привел их в логово волков, где погибли люди, — но не мог объяснить, что именно мы нашли. Они жаждали сокровищ, так что пришлось соврать.

— Жемчуг, — сказал я, старательно давя в себе стыд. — Особая порода.

Воины закивали, заулыбались. Жемчуг — это понятно. Жемчуг можно обменять на рунный меч. Эйнар мог бы мною гордиться.

Брат Иоанн прищурился — он догадался, что я лгу.

Я не стал открывать правду, хотя сам сообразил, что это листья и ветки тутовника, а также яйца шелкопрядов. Шелк нынче такой дорогой, что просто так его не купишь — нужно разрешение властей. Говорят, какие-то отважные монахи выкрали плоды тутовника в чужой и далекой стране, и теперь церковь ревниво хранит тайну производства шелка.

Если архиепископ Христа и свирепый полководец торгуют тем, чем единолично доселе распоряжалась церковь, продают типам вроде Хониата, — здесь не просто кража и дележ дохода. Отчетливо попахивало изменой, того рода, когда правители под покровом тьмы получают в бок отравленный кинжал, и я пробыл в Миклагарде достаточно долго, чтобы узнать, сколь неустойчиво положение императоров на высоком троне. Неудивительно, что Хониат отдал Старкаду мой меч в награду за такое поручение.

Да, красть кожух было ошибкой, серьезной, роковой ошибкой. У меня внутри словно все выстудило. Лев Валант не скрывал, что служит человеку по имени Красные Сапоги, и именно он в прошлом году устроил беспорядки в Великом Городе. Если за всем стоит Красные Сапоги, значит, их цель — василевс. Тут уже не поторгуешься за рунный меч. Это смертный приговор.

О кровных распрях я знал немало, как и любой северянин, но вот распри великих в Миклагарде — совсем другое дело. Валант раздавит нас с легкостью, в единое мгновение, реши он, что нам слишком многое известно, — а единственный, кто может помочь, василевс-автократор, чересчур далеко, до солнца проще дотянуться.

Всего две зимы назад, подумал я устало, моей заботой было, разве что, насколько изъеден жучками остов нашего маленького faering в Бьорнсхавене. А ныне я спрашивал себя, не смеются ли надо мной боги, — мол, возомнил себя ярлом Братства, — и не станет ли мой первый настоящий набег последним.

Хуже того, я скрыл правду от других. Я почти услышал смех Эйнара, когда мы побежали дальше. Деревья дозорными глядели нам вслед с холмов, и всякий раз, когда я оборачивался, сердце уходило в пятки — я принимал эти деревья за всадников.

Впрочем, конным тут делать было нечего. Я понял это, когда захромала одна из наших лошадей; груз пришлось распределить между двумя другими. Мало-помалу склоны становились менее крутыми, скатываясь к морю. Вдруг Косоглазый громко крикнул и показал вперед.

Там, покачиваясь на прибрежной волне, виднелся «Сохатый». Мое сердце подскочило в груди от радости.

Мы быстренько похлопали друг друга по спинам, но веселье сошло на нет, когда стало понятно, что «Волчка» не видно. Выходит, мрачно сказал Финн, наша добыча потеряна.

— А, — Хедин Шкуродер махнул рукой, — не бери в голову, Финн. Груз могли и спасти. Может, ваш кнорр плывет себе, просто мы его не видим.

Может быть. Мы побежали вниз, воодушевленные тем, что скоро покинем сушу и окажемся в море. Мы скользили по склонам, выскочили к полосе кочковатой травы, за которой начинался песок. Чайки кружили над нами с истошными криками, что звучали будто смех безумной ведьмы или плач потерявшегося ребенка. Многие чайки, вестимо, — души утопленников и неупокоенных из владений Ран, Матери Волн, как любит рассказывать Сигват.

Мы пробежали возделанное поле, заметили дымок из печной трубы и фигуру, которая выпрямилась, завидев нас, и кинулась прочь. Все запыхались, даже лошади, и пришлось передохнуть.

Закричал петух, и Сигват хмыкнул.

— Дурной знак, — сказал он.

Финн сплюнул.

— Тебя послушать, добрых знамений вообще не бывает, — пробурчал он.

Сигват подумал, потом пожал плечами.

— Всякое бывает, — ответил он. — Животные обычно предостерегают, редко сулят радость. Петухи — птицы Одина, ибо они возвещают восход солнца, которое Один и его братья, Вили и Be, подняли в небеса, угольями из Муспелльсхейма. Фьялар — красный петух, который поднимет великанов на бой в канун Рагнарека, а золотой Гуллинкамби пробудит богов. И не забывать о Безымянном, что в тот день призовет мертвяков из владений Хель.

— Помню, помню, — пробормотал Финн. — А теперь…

— Если петух кричит в полночь, значит, пришел мертвец, а если он кукарекает трижды от заката до полуночи, жди смерти, — продолжал Сигват. — Крик среди дня, как сейчас, часто предостерегает от беды. Не видишь, он на воротах сидит или нет? Если да, значит, завтра будет дождь.

— Ятра Одина, — пробормотал Финн, вытирая пот с лица. — Отныне только кур держать стану.

— Ну, — протянул Сигват, — кудахчущая курица к беде, как и та, у которой хвост вроде петушиного. Их надо сразу резать. А курица на насесте с утра пораньше предвещает смерть…

— Волосатая задница Тора! — взревел Финн. — Хватит, Сигват, во имя всех богов!

— Вы бы послушали его, — сказал Гарди, указывая назад. — Глядите.

На сей раз ошибки быть не могло — фигуры всадников, высоко на гребне холма. Конные явно искали дорогу вниз. Едва они спустятся на равнину…

— Бежим, — бросил Финн, пот золотился на его лице. — Бежим, будто волк Локи вот-вот вцепится вам в портки!

Мы побежали, спотыкаясь и бранясь. Один из раненых скатился со спины лошади, другой двинулся было к нему, обернулся и увидел всадников, что веером рассеялись по склону, подгоняя своих скакунов и вопя пронзительное «Илля-ла-ла». Он послал лошадь вперед, второй принялся сыпать проклятиями, кое-как ковыляя на здоровой ноге.

Никто ему не помогал, копыта стучали все громче. Послышалось знакомое жужжание, и ковылявший вдруг вскрикнул и повалился лицом вперед. Стрела вонзилась ему в спину.

Финн выругался и развернулся. Я понял, что он задумал, и гаркнул:

— Стройся!

Побратимы послушались, сбились вместе, точно стая воробьев; стрелы летели все гуще, со звуком ножа, рассекающего полотно. Кто-то вскрикнул — стрела угодила в ляжку — и потащился к кромке воды.

Мы подняли щиты и молча повернулись к врагу, только наше прерывистое дыхание нарушало тишину. Потом стрелы забарабанили по дереву, и другой побратим с бранью выдернул древко из лодыжки.

— Борг! — проревел Финн, и мужчины воздели щиты выше и с уклоном назад. Стоявшие впереди, я в том числе, пригнулись. Краем глаза я заметил Косоглазого, который шлепал по воде к «Сохатому». Пусть глаза у него косят, зато ноги шустрые.

— Отступаем, — сказал я своим потным товарищам. — Давайте, пошевеливайтесь.

Мы составили из щитов укрытие, но только спереди, поэтому двигались еле-еле, мучительно медленно, а всадники продолжали пускать в нас стрелы. Казалось, ничего другого они не замышляют; я насчитал их всего два или три десятка, и среди них никого, похожего на эмира, — ему явно пришлось разделить свои силы, чтобы отыскать нас.

Один отставший дан, стараясь нас нагнать, получил шесть стрел, одну за одной; они вонзались в него с таким звуком, с каким ударяется о стену сырое мясо. Он упал наземь, одна рука все царапала песок и хватала жесткую траву в тщетной попытке догнать своих.

Мы отступали, а стрелы свистели, шипели и врезались в щиты. Надеюсь, тот, кто командует арабами, слишком осторожен, чтобы сообразить, что, пока мы идем, «вороньи когти» нас не защищают, как в прошлый раз. Без этих когтей мы бы не устояли против вооруженных копьями всадников и стрелков.

Песок заскрипел под ногами, иногда нога наступала на травяную кочку. Потом кочки исчезли, а мы все пятились, миновали еще два тела и двух лошадей без наездников.

Одна из арабских лошадей вдруг взвилась на дыбы, сбросила седока, а остальные поскакали обратно, когда кто-то из наших закричал: «Вода!»

От плеска волн у моих ног я чуть не разрыдался. Позади, один за другим, побратимы закидывали щиты за спины и плюхали по воде в сторону лодок, а с корабля начали стрелять из немногих имевшихся у нас коротких луков. Конные предпочли не приближаться.

Что-то ударилось в мой шлем, и в голове будто зазвонил колокол. Затем что-то свистнуло, и стрела угодила в мой щит — изнутри! Я перерубил ее древко мечом и крикнул стрелкам с «Сохатого» глядеть, куда они целят, потом повернулся и побежал, прикрыв щитом спину.

Перевалился через борт «Сохатого», услышал плеск — это падали в воду последние стрелы с берега. Конные с торжеством трясли луками над головами и вопили на своей тарабарщине на греческом — наверняка что-то обидное.

Квасир, сияя, помог мне встать и дружелюбно ткнул в плечо.

— Отлично придумал, Торговец!

— Сколько? — выдавил я, глядя на мокрых, изможденных, стонущих побратимов.

— Четверо погибли, — ответил Финн, поливая водой голову. Потом плюнул в сторону всадников. — И шесть раненых, среди них мальчик.

— Мальчик? — недоуменно переспросил я. Не Козленок же…

Это оказался он. Стрела попала ему в бок, брат Иоанн стоял на коленях рядом с ним, внимательно ощупывая рану. Древко обрезали по самую плоть; Козленок весь обмяк и был бледен, цвета молока.

Брат Иоанн пробормотал молитву и посмотрел на меня; его строгое лицо блестело от пота.

Подошел Гизур.

— Западный ветер дует. Будем ловить?

Я кивнул, потом повернулся к брату Иоанну, который снова осматривал рану. Козленок застонал.

— Задница Одина, жрец! — прорычал Финн. — Ты вообще знаешь, что делаешь?

— Еще слово, Лошадиная Голова, и я тебе врежу. Принеси воды и заткни пасть.

Финн с бранью удалился, а я почувствовал, что «Сохатый» разворачивается, и услышал, как Квасир теребит усталых побратимов, понуждая выбирать парус.

— Ты вправду ведаешь, что делаешь? — спросил я. Брат Иоанн смерил меня таким взглядом, что мне почудилось, будто и он сейчас зарычит. Потом он отер сухие губы, и я увидел в его глазах страх и неуверенность.

— Сидит глубоко, наконечник зазубренный. Не могу протолкнуть наружу, боюсь задеть что-нибудь во чреве и причинить больше вреда, чем уже принесла рана.

— А если не трогать?

— Coniecturalem artem esse medicinam.

Медицина есть искусство гадания. Я посмотрел на мальчика, совершенно беспомощного; мне больше не нужны мертвые детские тела. Брат Иоанн, суетливый от забот, кивнул и облизал губы, потом снова начал усердно молиться.

Я подставил лицо ветру, повернулся к носу и увидел Радослава.

— Спасибо, что предупредили, — сказал я и поведал ему, что произошло на берегу, как погиб маленький посланец. Радослав качнул перевитой серебром прядью, посмотрел на крохотную фигурку на палубе; брат Иоанн склонился над Козленком, точно ободранный ворон.

— Его мать проклянет день, когда мы приплыли на остров, — сказал Радослав и плюнул. — Но все равно мы уже не вернемся. Твой Старкад запустил лису в курятник.

По его словам, все случилось быстро и обыденно. Они видели, как в гавань входит корабль, и подивились — это был большой греческий кнорр, но шел он с востока и лавировал против ветра с берега. Когда же он обогнул мыс, на его палубе оказалось полным-полно северян, и Квасир немедленно велел ставить парус и ловить тот самый ветер, который препятствовал кораблю Старкада.

Радослав повозмущался тем, что пришлось бросить «Волчок», с Аринбьорном и Огмундом на борту. Хуже того, прибавил он, они вынуждены были бросить и большую часть груза на борту.

— Прости, — сказал я.

Радослав пожал плечами.

— Да ладно. Сокровище все окупит, когда мы его добудем.

Я промолчал, не стал разубеждать Радослава, который по-прежнему был уверен, что мы ищем сокровище — впрочем, рунный меч и был сокровищем. И все же в моей груди разбушевалась буря, и решимость моя слабела, как протекающий кнорр. Гонимый клятвой за мечом, я вовсе не хотел возвращаться в курган Атли. Рано или поздно надо будет решать, не то дела станут безобразнее Коротышки Элдгрима.

— Куда, Торговец? — крикнул Гизур. Это решение я принял давно, изменилась лишь отправная точка.

— На север и затем на восток, вокруг острова, к Селевкии, — ответил я. Недаром я прислушивался ко всем сплетням: мне было известно, что Антиохия ныне в руках Миклагарда. Город брали уже не в первый раз, но, как случалось и прежде, его, скорее всего, придется отдать и отступить к Тарсу. Я надеялся, что этого не произойдет, покуда мы не доберемся до Селевкии, антиохийского порта, куда более надежного убежища, чем пустынный берег Серкланда.

Коротышка Элдгрим взял мой щит и ощупал обрубок стрелы, торчавший изнутри. Потом посмотрел на меня и приподнял ошметок брови.

— Угу, — сухо кивнул я. — На пядь левее, и поминай как звали. Кто угодно скажет, что я тебе не нравлюсь.

Коротышка достал свои щипцы и расшатал древко стрелы; наконечник рассыпался, и нельзя было опознать, кто именно стрелял — Радослав, Коротышка или кто-то другой; все они переглянулись с облегчением. Я кинул обрубок за борт и засмеялся.

Мы шли под парусом, высматривая позади корабли греков и ворча на невезение — нет чтобы Старкаду задержаться. Я молился, чтобы Валант не погнал свой флот на север, чтобы он подумал, будто мы кинулись обратно в Миклагард с нашей добычей, возможно, что нас послал василевс, чтобы его разоблачить. Но Старкад точно так не подумает. Я знал: он непременно нам повстречается, один, однако меня злило, что всякий раз, когда мы сталкиваемся, никак не удается смочить меч в его крови.

Конечно, я направлялся прямиком в руки Красных Сапог, что командовал войском Великого Города на востоке, но надеялся ускользнуть от него прежде, чем Валант попросит задержать Орма Убийцу Медведя. Если Один нас не бросит, Старкад поплывет следом, и тогда мы поторгуемся — или сразимся; мне уже все равно.

Мы свернули на восток, потеряли ветер и поползли, точно водяной жук, вдоль Анатолийского побережья на веслах, гребли, покуда сопли и слюни не промочили нам бороды.

Новый «Сохатый» оказался добрым хавскипом, Гизур был доволен, пусть мачта пять лет подряд кривилась от жары и пошла трещинами, пусть отдельные доски были не такими крепкими, как хотелось бы. Пока не налетела буря и не пришлось вычерпывать воду, Гизур не сомневался, что мы достигнем Антиохии.

Брат Иоанн беспокоился за Козленка и все же извлек стрелу из тела мальчишки — ни толики жира на наконечнике, — а потом принялся кормить раненого отваром лука-порея и нюхать рану; дурного запаха не было, и это хороший знак.

Я столкнулся с ним, когда он осматривал Ивара, которого мы звали Готом за остроумие и проделки в духе Локи. Ивару стрела пронзила щеку, и рана подживала, но он еще порезал себе десну и выбил зубы.

— Как мальчик?

— Жив пока, — ответил брат Иоанн, хлопая Ивара по плечу и выпрямляясь. — Правда, не могу сказать, что он непременно оклемается. Я почистил рану уксусом, зашил леской, присыпал мальвой и пшеничными отрубями, а сверху наложил пергамент с самой верной из молитв.

— Что еще мы можем сделать?

Монах пожал плечами.

— Молись, чтобы он живым доплыл до Антиохии и чтобы греки не перебили всех Sarakenoi, а еще чтобы среди тех, кто уцелел, нашелся лекарь. Sarakenoi — лучшие лекари на свете, это все знают.

— Слишком много молитв, — возразил я, и он криво усмехнулся.

— Все для него.

Я подошел к Козленку, который очнулся и что-то шептал, едва-едва слышно.

«Позвольте мне умереть», — разобрал я.

— Твоя мать прикончит меня, — откликнулся я. — И потом, Финну нужен помощник при котле, мы выбрали тебя. Как надоест валяться, займись делом.

Ему удалось выдавить улыбку, а в уголке глаза набухла слеза, яркая, как жемчуг. Лицо Козленка было таким бледным, что лиловые жилы смахивали на шрамы Коротышки Элдгрима.

— Я когда-нибудь снова увижу маму? — прошептал он.

Я кивнул, не в силах произнести ни слова.

Коротышка спас положение, навис над Козленком своей иссеченной харей и оскалился в улыбке, какую он сам, верно, считал дружеской, но которая смахивала на оскал дурно вырезанного идола, намокшего под дождем.

— Я отвезу тебя домой, когда все будет сделано, — пообещал он, — потому что у твоей мамаши осталось мое тряпье. Отдыхай, бьярки, корабль плывет, чужие земли все ближе, там полно сладостей. А потом отправимся домой.

Козленок улыбнулся, смежил веки и заснул, его дыхание было чересчур хриплым для такой крохотной груди. Я сидел и размышлял обо всем в одиночестве, а побратимы снова расселись по скамьям и принялись грести…

Прочь от Валанта — и от Старкада и меча, который мы искали, хотя я знал, что он последует за нами, и допустил ошибку, сказав об этом, когда Радослав заявил, что Старкад не ведает, куда мы держим путь.

Я сказал и остальным, ощущая во рту горький привкус гривны ярла и слыша, будто наяву, смешок Эйнара.

— Он знает, — решительно сказал я, — потому что я поделился с Аринбьорном.

Глаза Радослава слегка расширились, потом он задумчиво кивнул. Я понял, что славянин сделал новую мысленную зарубку: Аринбьорн остался командовать «Волчком», и я поведал ему свой замысел на случай, если море нас разлучит.

Теперь Старкад заставит Аринбьорна рассказать все, что тот знает, и я не сомневался, что он сохранит добытые сведения при себе. Старкад приплыл с востока, значит, он, должно быть, проделал весь путь до Яффы, серкландской гавани, где чаще всего пристают Христовы паломники, идущие в Йорсалир; и он узнал, что я его обманул, ибо служитель Христа вроде Мартина не мог проскользнуть там незамеченным. Теперь он наверняка хочет освежевать меня заживо и добиться ответа, который, как он думал, есть у Орма Убийцы Медведя, — где Мартин.

В плеске воды под веслами я различил смех Эйнара и, чтобы прогнать эти омерзительные грезы, занял место на скамье: тяжелое весло быстро истребило все посторонние мысли. Сменяя друг друга, мы гребли полдня, а затем ветер подул с нужной стороны, — как раз когда я почувствовал, что едва могу разогнуться.

Когда другой занял мое место, я кое-как встал и отправился в дозор на нос, натянув кольчугу, которую забрал как свою долю на Патмосе. Она подошла. Моя старая кольчуга, которую я продал, чтобы мы могли пересечь Море Тьмы и попасть в Миклагард, сейчас была бы тесна в развернувшихся плечах, хоть и выковали ее на взрослого в Стратклайде. На мгновение мне привиделись капли дождя в мертвых глазах юнца, которого я убил в том краю.

Целую жизнь назад.

Наконец, после долгого ожидания, Сигват крикнул, что видит землю, а вскоре показался и какой-то корабль. Когда я подошел к нему, выяснилось, что корабль не один, и все забеспокоились и принялись высматривать чужаков.

— Греческие корабли, — сказал Сигват, тыча пальцем; ну да, с этими здоровенными витыми кормами никто не ошибется. Три корабля. Потом четыре. За ними просматривалась суша, поднимался в небо дым, и Гизур, хмурясь и заслоняя глаза ладонью, покачал головой.

— Нам прямо туда, — пробурчал он. — Селевкия, это точно.

— Тогда мы влипли, — отозвался Квасир, решив, что нас нагнали кипрские греки.

Я так не думал, вряд ли это корабли с Кипра. Скорее они идут из Миклагарда с пополнением для войска — значит, греки еще владеют Антиохией.

Коротышка усмехнулся и сунул Финну кусок рубленого серебра из моей доли, а Лошадиная Голова, всегда готовый спорить на ценности, взял, плюнул на руку и тем самым подтвердил сделку. Потом нахмурился, сообразив, что если победит, ему придется взыскивать с мертвеца.

Элдгрим все еще ухмылялся, когда передний дромон приблизился, рассекая волны, и окликнул нас. Коротышка замахал в ответ, и в конце концов Финн с ворчанием извлек кошель из-под мышки.

С греческого судна нам погрозили золотым жезлом. На греке была простая белая рубаха, зато голову венчал отменный шлем с длинным хвостом конского волоса.

— Я квестор из порта! — крикнул грек по-над водой. — Не знал, что ваши куропалатские набиты здесь ходят. Вы откуда?

Я озадаченно заморгал. Мои кто? Я ответил, что мы из Великого Города, а я знать не знаю никаких набитов. Квестор показал, что хочет перейти к нам. Мы сблизились по мягкой зыби, Гизур страдальчески морщился и бранился при каждом скрипе, и грек вскарабкался к нам на борт, по-прежнему держа в руке золотой жезл.

Быстро выяснилось, что «куропалатские» — это титул, и так может зваться любой, кто заплатит три фунта золотом; но вот набиты… Квестор, похоже, говорил о северянах. Но этого прозвища никто из нас не знал, такого слова не было ни в достойном языке западной Норвегии, ни в искалеченном и убогом наречии востока.

Квестор объяснил, что набитам покровительствует «стратегос Иоанн», командующий войском императора, и тут около шестисот человек, а также женщин и даже собак, вывезенных с севера.

— Это подлинная тайна, — сказал брат Иоанн, отвлекаясь от присмотра за Козленком, закутанным в теплый плащ; волосы мальчика казались чернее ночи на мертвенно-бледном лице. Но он дышал, пусть и с трудом.

Квестор передал нам бронзовый оттиск, открывавший проход в гавань, и мы всю дорогу до причала обсуждали на разные лады диковинное слово «набиты».

Бухта изгибалась, и крохотные белые домики города Селевкия подступали к самой гавани, а прямо у кромки воды, сбивая с толку, высился лес. Мы ломали головы так и этак — пока не поняли, что видим не деревья, а мачты кораблей.

Я никогда не видел столько кораблей в одном месте, да и другие тоже. Мы пялились на них, покуда Гизур не зарычал и не стукнул концом просмоленной веревки о палубу, чтобы мы сосредоточились на насущных делах.

Мы вплыли, будто коряга в заводь, в промежуток между огромными торговыми судами и еще более громадными военными кораблями, уворачиваясь от меньших галер и толстых купеческих кнорров — разве купцы могли упустить такую возможность? Эти были похожи на наш собственный кнорр как две капли воды. Финн стоял на носу, размахивая бронзовой дощечкой, стоило приблизиться сторожевым кораблям, и клял их теми несколькими греческими словами, которые он знал.

Поскольку у нас был всего-навсего хавскип, мы легко смогли отыскать хорошее место для стоянки недалеко от города — никакой другой корабль не мог бы подойти настолько близко из-за мелководья. Я хотел было высадиться прямо на берег, ведь нам предстоит уйти на довольно долгий срок, но Гизур воспротивился — мол, не стоит подвергать такому испытанию брус, за которым пять лет никто не следил.

Хавскип вдобавок послужит опознавательным знаком. Мы подошли почти вплотную к линии прибоя, ближе Гизур не отважился, и попрыгали в воду, чтобы завести веревки на сушу. Я тоже собрался прыгать, когда Коротышка схватил меня за плечо; я недоуменно посмотрел на него, а он кивнул в сторону берега.

К нам шла многочисленная компания — мужчины и женщины, дети и собаки, и все возбужденно переговаривались на добром западном наречии. На сердце у меня потеплело. Они примчались, увидав корабль, которого давно уже не видели здешние воды, — северный драккар.

Они остановились на некотором отдалении, проявив вежливость и благоразумие, и вперед, приветствуя нас, вышел высокий мужчина в тонкой полотняной рубахе и штанах, с добрым саксом на поясе. Светлые волосы уложены в две толстых косы, борода ровно подстрижена, как и пристало северному земледельцу. Смотрелось все это достаточно странно в чужой земле, как если бы нам предстал теленок с двумя головами.

— Я Ольвар сын Скарти, — сказал мужчина. — Кто у вас главный?

Я откликнулся, а побратимы уже выбрались на берег и принялись поддразнивать девушек и женщин постарше. В конце концов все мы перебрались на сушу.

— Вы решили присоединиться к нам? — спросил Ольвар, и мы в ответ поведали ему сагу о своем походе, рассевшись прямо на камнях и на песке. Тем временем принесли пиво и хлеб, и завязался общий разговор.

Оказалось, что слово «набиты» греки произвели от нашего nabitr, пожиратель трупов; так прозвали ярла Токи Скарпхеддина, иначе Зубастого, — еще одна северная шутка, которых не понять римлянам. Я не встречал этого ярла, но Сигват сказал, что он прославился на Севере как человек, воевавший с Харальдом Серым Плащом за право стать конунгом всей Норвегии.

Ольвар подтвердил и прибавил, что когда добрый христианин Харальд Серый Плащ пал от предательского меча язычника Хакона из Хладира, человека Синезубого, Скарпхеддин собрал всех своих домочадцев и верных ему людей и бежал.

Все взяли с собой семьи, как же иначе, и корабли отправились в Альдейгьюборг. Там они пересели на речные ладьи и спустились по русским рекам до Миклагарда на деньги великого князя Владимира, а василевс в Великом Городе предложил им по три фунта золота в год за согласие воевать за него.

Что ж, подумалось мне, вон как взлетел молодой Владимир, посланный отцом править Новгородом всего четырех лет от роду, пусть даже при нем состоял умный дядька Добрыня.

Соглашение со Скарпхеддином было для василевса дешевым способом избавиться от тысячи голодных ртов, а заодно заполучить в свое распоряжение целый флот северных кораблей. В итоге изгнанник Скарпхеддин со всеми своими людьми очутился здесь, на рубеже римских владений и земли Sarakenoi, не имея дома, куда можно вернуться.

По крайней мере, я сделал для себя кое-какие выводы.

Ольвару я нагородил столько лжи, сколько, как я думал, могло сойти мне с рук, когда мои люди примутся чесать языками. Под конец моего рассказа он стряхнул пену с усов, кивком попросил наполнить чашу снова и улыбнулся:

— Быть может, Скарпхеддин поможет вам, а вы ему.

— И с какой стати? — спросил я, и тут кто-то постучал по моему плечу. Я вскинул голову и увидел девушку с кувшином, полным пива. Она подошла налить мне по новой, бледная кожа, алые губы, румянец на щеках, длинные светлые косы. Такой не следует долго сидеть на здешней жаре.

Ее улыбка была ярче солнца, глаза как миндаль. Я таращился на нее, пока девушка не начала проявлять нетерпение.

— Если не подхватишь челюсть, пиво выльется. — С этими словами она ушла.

Ольвар нахмурился.

— Свала — фостри ярла, из чужих краев. Она еще молодая и дерзкая, вечно себе на уме.

Больше ничего сказано не было, и я наблюдал, как другие женщины наливают пиво, предлагают хлеб из огромных корзин, северные женщины, в сорочках тонкой вышивки и головных уборах, позвякивая ключами и ножницами. И девушки тоже, как Свала, с непокрытыми головами — волосы убраны в косы.

Побратимы ухмылялись, краснели, покорно склоняли головы, когда их упрекали, что волосы и бороды нестрижены, а одежда нуждается в чистке и починке. И это те же мужчины, что гонялись за истошно вопившими сарацинскими женщинами в пыли Като Лефкары и овладевали теми прямо на улице.

Ольвар поведал, что Скарпхеддину нужны новые люди, ибо многие погибли в стычках с арабами. Он прибавил, что потолкует с ярлом и отведет нас к нему.

Я заметил брата Иоанна. Перехватив мой взгляд, монах присел рядом.

— У нас есть раненые, — сказал он Ольвару. — Найдется, кому помочь?

Ольвар улыбнулся и кивнул.

— Чары Торхаллы никому не превзойти, — похвастался он. Брат Иоанн нахмурился, и, вдруг сообразив, что говорит со священником Христа, Ольвар побледнел и попятился. — Конечно, есть и римские священники.

— Я имел в виду целителя, — промолвил брат Иоанн сурово.

Ольвар пожал плечами.

— Это к грекам, у них есть хирургеоны, некоторые даже мусульмане. Будучи добрыми христианами, большинство из нас с ними не якшаются.

Брат Иоанн встал и пошел прочь, недовольно качая головой. Ольвар явно смутился, но потом оживился и предложил отвести меня к Скарпхеддину. Мы с Финном и братом Иоанном договорились, что Козленка осмотрит лекарь, а затем я пригласил с собой Радослава и Сигвата. Другим, я решил, лучше оставаться на берегу.

Дождило, но уже было тепло и становилось того теплее, когда мы тронулись в путь, вместе с целым шествием женщин, девушек и мужчин, несущих большие корзины, по-прежнему полные хлеба. Ольвар сказал, что так они поступают каждый день, их обязанность кормить войско.

Кроме того, он рассказал нам кое-что полезное о серкландцах.

— Они поклоняются пророку Магомету, — сказал он, — и каждому мужчине разрешено иметь четырех жен, если он в состоянии их обеспечить.

— Четыре женщины — это для меня, — хмыкнул Финн, — после такого-то похода.

— Служители Магомета, — уточнил Ольвар, — не пьют ни вина, ни пива, ни меда.

Квасир засмеялся, откинув голову, и другие присоединились к нему, ибо лицо Финна выражало всю глубину его душевных метаний: что важнее после морского перехода — женщины или выпивка.

Ольвар, смеясь, добавил:

— Я-то уверен, что древние боги не властны на этой земле, боги серкландцев и христиан тут сильнее. У серкландцев один бог, они называют его Аллахом. Христиане и иудеи тоже верят в единого бога, что сбивает с толку.

Я не сдержался и сказал ему и всем, кто меня слышал, что Всеотец повелевает этим миром, самыми глухими его уголками. Ольвару хватило совести покраснеть.

Суша покачивалась под ногами, как всегда бывает после морского плавания, и я то и дело спотыкался, но, по счастью, ни разу не упал, покуда мы шагали по каменистой пустоши с редким кустарником, над которой витал тяжелый запах прибитой дождем пыли. Отойдя совсем недалеко от берега, я уже заскучал по соленому морскому ветру. На гребне холма над селением я остановился и оглянулся, рассчитывая увидеть «Сохатого», но тот затерялся в скопище мачт.

Стало заметно жарче, хотя солнце едва проглядывало сквозь дымку, будто плескалось в рассоле, и мы вспотели в наших кожаных сапогах и шерстяных одеждах, вышагивая по пыльной зеленой местности, вдоль дороги, по которой в обе стороны двигались ослы, волы, повозки, люди в свободных балахонах до пят и солдаты в железе и коже.

Солнце начало клониться к дальнему окоему, когда мы наконец достигли вершины последнего холма перед Антиохией и увидели этот город. Скорее драгоценность из реликвария в лучах закатного солнца, или затейливое яство из тех, что продают в Миклагарде, сласть из сахара, красоту которой оттеняли черные горбатые холмы вдалеке и зеленые с золотом поля и пастбища внизу.

Когда мы добрались до моста через реку и главных городских ворот, очарование исчезло, на белых стенах проступили хорошо мне знакомые черные пятна ожогов. Запряженные волами повозки и ослы вереницей тянулись нам навстречу, а несколько курганов неподалеку обозначали братские могилы — верно, могилы врагов, так как их вершины были пусты: ни часовни, ни просто креста.

Стан северян располагался у реки, там, где стоял прежде храм мусульман, называемый мечетью. Стратегос передал эту землю Скарпхеддину во временное владение, но Скарпхеддин не был глупцом: я увидел повсюду вокруг развалин мечети пестрые палатки, из полотна полосатых парусов, явно напоминавшие ярлу о том, что он потерял.

Он знал, что не все мусульмане враждебны, и не хотел оскорбить тех, кто еще оставался в Антиохии, осквернением их святыни; однако никто не догадался бы, сколь хитроумен этот ярл, увидев впервые бывшего правителя Ракнехаугена в Норвегии.

Меня привели в его шатер, где он сидел на высоком месте, по бокам высились гордые носы драккаров. Некогда он был могущественным человеком, но ростом не отличался. А ныне и вовсе превратился в тонконогий бочонок пива, одетый в платье цвета моря в ясный день, и в его волосах седины было больше, чем рыжего.

Золото блеснуло у него на груди и руках, браслеты позвякивали на запястьях и лодыжках (ярл был бос). Он подался вперед, и Ольвар зашептал ему на ухо.

Затем ярл поднял голову, слегка нахмурясь, и погладил свою длинную рыже-золотистую бороду, заплетенную во множество косичек и перевитую серебром.

— Ты молод, — сказал он, опершись локтем на колено и подперев ладонью подбородок. — Моложе, чем я думал, ведь я слыхал о вашем Братстве. Я считал, что вас ведет Эйнар Черный, а к нему присоединился юный Бальдр, сразивший белого медведя. Похоже, юный Бальдр не просто присоединился, а стоит во главе.

Если он слыхал о нас, то может знать и о кладе Атли; у меня засвербело под лопаткой. Я словно наяву ощущал алчность, сочащуюся из него слизью, но сглотнул комок в горле и вежливо наклонил голову.

— Я и вправду убил медведя, — ответил я, — а кличут меня Ормом. Это Сигват Хитрый и Радослав по прозвищу Щука.

Из-за спины Скарпхеддина вдруг раздалось шипение, и мне на миг почудилось, что он громко пустил ветры. Но потом я понял, что шипит женщина, и Скарпхеддин повернулся к ней вполоборота, когда она выступила из сумрака на свет.

Моя кожа покрылась мурашками. Она была старой, эта женщина, но ходила простоволосой, и неряшливые седые пряди падали ей на плечи. Платье цвета синих сумерек, по обычаю дальнего Севера, пояс, перехлестнутый, как у мужчин, и увешанный всевозможными предметами — кошелями на шнурах, черепами мелких животных, хвостовой костью змеи. Шею обвивали янтарные бусинки, крупные, как яйца чаек.

Плащ из кошачьих шкур, наброшенный на покатые плечи, выдавал ее занятие, да и магия сейд прямо-таки истекала из нее, так что волоски на моих руках встали дыбом, словно в бурю. Я начертал в воздухе оберег против зла, прежде чем успел спохватиться, а она хрипло рассмеялась — будто собака пролаяла.

— Ты же не боишься этой вельвы, Орм Убийца Медведя?

Мой язык словно прилип к небу. Меня спас Сигват, который вежливо приветствовал старуху, словно обычную женщину.

— Бояться нечего, покуда я здесь, — негромко произнес он, и Скарпхеддин усмехнулся, когда старуха нахмурилась; оба они поглядывали на воронов на плечах Сигвата — побратим теперь все время таскал птиц с собой. Я к ним давно привык, но теперь вдруг увидел их чужими глазами и понял, что они выдают в Сигвате настоящего чародея, владеющего сейд; потому-то прочие побратимы одновременно относились к нему с уважением и косились с опаской — мужчина, знакомый с сейд, всегда внушает страх.

— Ну, Торхалла, — проговорил Скарпхеддин, — кажется, об Убийце Медведя есть кому позаботиться. А вот это, — прибавил он, указывая на татуировку Радослава, — полезный знак, насколько я разбираюсь.

Славянин усмехнулся.

— Твоя ведьма против меня бессильна, — сказал он. — Я человек Перуна, и его длань простерта надо мной.

Торхалла зашипела, как кошка, и сложила пальцы в щепоть.

— Ну, ну, старуха, — осадил ее Скарпхеддин с напускной строгостью, — угомонись-ка. Это наши гости. — Когда старуха снова скрылась в тени, он развел руками. — Прости мою мать. Она цепляется за древние порядки, а тут слишком многие из моих людей приняли Христа.

Его мать. Моя жалость к Скарпхеддину удвоилась. Изгнанник, чахнущий в чужой земле, и, как горькая отрыжка от гнилого мяса, такая вот мать, настоящая spaekona. Сигват позднее признался: будь у него такая мать, он бы давно ее прикончил, как причину всех бед.

Пошел достаточно откровенный разговор. Скарпхеддин хотел, чтобы мы примкнули к нему, не только потому, что он слышал о наших умениях, но и потому, что узнал о кладе. Я сказал, что мы приняли Христа и идем в Йорсалир, а с нами священник Христа. Он кивнул и нахмурился. Теперь алчность сочилась из него потом.

— Я сам храню верность асам, — поведал он с улыбкой, — и все же окажу помощь своим сородичам. Если ты вложишь свою руку в мою, естественно, я буду просто обязан помочь.

Я поблагодарил его, но сказал, что не хочу новых клятв, мне достаточно клятвы побратимов. Он снова нахмурился. Я не стал говорить о клятве Одина, пусть думает, что нас связала клятва Белому Христу. Я добавил, что рад воспользоваться его радушием и, когда наша цель будет достигнута, не премину вернуться. Если же он готов предложить справедливую цену на наши мечи, как поступил с ним самим василевс Миклагарда, это совсем другое дело и тут есть что обсуждать.

Он оживился: ему явно понравилось сравнение с василевсом, и потому он не стал торговаться, к моему облегчению. Это означало, что моих людей станут кормить и поить, покуда мы разузнаем необходимое — где Старкад и наши оставшиеся на Кипре товарищи, — и нам не придется поступать на службу к этому обреченному ярлу.

Скарпхеддин сказал, что мои люди могут разместиться в палатках его дружины и прочих северян. Я заметил подвох и ловко его обогнул, сказал, что мои люди предпочтут остаться на своем корабле, который так долго был их домом; еще не хватало, чтобы нас разделили поодиночке. Эйнар мог бы гордиться мной.

После этого мы пили пиво из рогов у двух больших огненных ям и пировали, а скальд превозносил отвагу и предвидение Скарпхеддина, его доблесть и силу, и эти хвалы встречали ревом одобрения мужчины с блестящими от жира лицами и кусками жареного мяса в руках. Краснолицые, громогласные, они провозгласили Скарпхеддина величайшим кольцедарителем среди ступавших на землю, а румяные женщины не уставали наполнять рога заново.

Мне достался Торвальд, один из дружинников Скарпхеддина, темноволосый и суровый, он пил из общего рога молча, а я весь вечер высматривал девушку по имени Свала, так что мы почти не говорили между собой.

На следующий день, мутноглазый и с больной головой, я спустился к реке вместе с Радославом и, дрожа от утренней свежести, стал смывать пиво и жир. Когда я выпрямился, стряхивая с себя воду, как пес, она стояла на берегу, подбоченясь, с кривой усмешкой на губах. Я понял, что на мне нет ничего, кроме исподнего.

— Задница Одина! — взревел Радослав, выныривая и отфыркиваясь, точно тюлень. — Так-то всяко лучше… Ой, я тебя не заметил.

Ухмыляясь, он нагишом выбрался из реки и встал, чтобы обсохла кожа, а Свала только приподняла бровь и больше ничем не выдала своих чувств. Она была немногим старше меня — на год, от силы на два.

— Ты меньше, чем выглядишь, — язвительно бросила она Радославу. — Может, тебе стоит сделать татуировку пониже?

Радослав усмехнулся.

— Это от холода, девочка. У меня все вырастет, как деревце из-под снега, от тепла любящей руки.

Она фыркнула.

— Твоей собственной наверняка.

Она мне нравилась — и улыбалась.

— Я пришла сказать, что ваш священник, брат Иоанн, и человек с лицом как у только что выхолощенного коня ищут вас. Просили передать, что Козленок в надежных руках. Это тот мальчик, которого отнесли к греческим хирургеонам?

Я кивнул, натягивая штаны; интересно, осмелилась бы она сказать то же самое Финну в лицо? В конце концов, когда она грустно улыбнулась, сочувствуя Козленку, я решил, что с нее станется.

— Он сильно ранен? — спросила девушка.

Я рассказал, что произошло на Кипре — опустив упоминание о том, что привело нас туда, — и ее глаза расширились. Мне подумалось, что ее взгляд сделался нежнее, но, наверное, я поторопился с выводами.

— Спасибо, что известила, — сказал я вежливо. — Ты не знаешь, где Ольвар? Я хотел бы пойти в город, нам понадобится провожатый.

Она наморщила нос.

— Вам не нужен Ольвар. Я сама вас провожу.

— А твоя мать против не будет? — спросил Радослав. — С двумя красавцами, охочими до любви, — это же безрассудство.

Свала оглядела его с головы до ног и озорно усмехнулась.

— Мать моя, увы, умерла, но доживи она до того, чтоб увидеть двух мужиков, которых ты описал, она бы меня одобрила. Вот только я пока вижу разве что мужчину с клином между бровей и юнца.

Я ощутил обиду, а Радослав запрокинул голову и громко расхохотался; потом и я сам присоединился к нему, и мы втроем пошли искать брата Иоанна и Финна, чтобы отправиться в город.

Это, пусть даже мы всегда склонны приукрашивать прошлое, был последний по-настоящему беспечальный промежуток моей жизни.

7

Козленок лежал под чистой накидкой на тюфяке в тенистом помещении, двери которой были увиты виноградной лозой. Его поместили в самом конце широкого коридора; здесь было так тихо, что мы поневоле понижали голос, а шорох голубиных крыльев звучал как раскат грома.

Как поведал один из греков в красных рубахах, прежде тут арабские лекари — он назвал их saydalani — смешивали свои эликсиры, и потому в здании до сих пор едко пахло пряностями. Некоторые мы узнали, другие, вроде мускуса, тамаринда, гвоздики и резкого аконита, — это подсказал брат Иоанн — были для большинства из нас в новинку.

Теперь здесь войсковые хирургеоны лечили раненых; один из этих кровопускателей пристально оглядел нас, прежде чем скрепя сердце позволил навестить Козленка — с условием, что мы не станем трогать его рану или что-нибудь еще.

Брат Иоанн спросил, как лечат нашего мальчика, и хирургеон, седовласый человек с морщинистой кожей, ответил, что поставил трубку, чтобы в ране не скапливалась лишняя жидкость, а так мальчик исцелится сам, если дать ему время и не тревожить.

— Что за чушь! — возмущенно воскликнул священник. — Вы его убиваете, а не лечите!

Хирургеон окинул монаха суровым взглядом, явно отметив драные штаны с рубахой и растрепанные волосы и бороду.

— Я читал «Tegni» Галена и афоризмы Гиппократа, — сказал он. — И изучал «Liber Febris» Исаака Иудея. А ты?

Брат Иоанн моргнул и нахмурился.

— Я вытаскивал из него стрелу.

Хирургеон кивнул, потом улыбнулся.

— Вырезать мало, надо еще вылечить. Языческие молитвы и песнопения не годятся для исцеления. В следующий раз отчисти нож или накали на огне. Если хотите, чтобы ваш мальчишка выжил, позвольте мне о нем позаботиться по-моему.

Брат Иоанн стушевался, бормоча что-то себе под нос, и мы вошли в тенистое помещение, где сидели и болтали солдаты, очевидно шедшие на поправку. Они посмотрели на нас, замахали Свале, а та просто усмехнулась в ответ.

Козленок спал, его дыхание уже не сопровождалось хрипом, и пусть прикрытые веки казались двумя большими синяками, он выглядел куда здоровее прежнего.

Мы потолковали с солдатами, рассчитывая, что мальчик проснется, но нам не повезло. Зато мы узнали, как войско Великого Города столкнулось с многочисленной толпой пеших и конных арабов, намеренной отстоять Антиохию. Сражение было недолгим, но яростным.

Армянский лучник по имени Зиф, с ногой на перевязи, сказал, что уже второй раз занимает Антиохию и что нынешняя война вроде бы десятая по счету между Великим Городом и арабами. Хамданиды из Мосула и Алеппо всегда ухитряются отбить Антиохию.

— Красные Сапоги намерен сохранить ее за собой на сей раз, — прибавил Зиф, — он прослышал, что старый Саиф аль-Даул захворал, а это вожак Хамданидов, человек, который двадцать лет гонял римлян из Великого Города, мать его за ногу.

Других новостей не было, я порадовался и этим, но слушал краем уха, покуда брат Иоанн переводил Финну. Яйца шелкопрядов в этом городе сулили неприятности, и я намеревался исчезнуть, как только Козленок оправится, — или раньше, если мы узнаем, что нам требуется; в этом случае надо будет оставить серебра лекарям, чтобы о мальчике заботились и дальше.

Чтобы избавиться от шелкопрядов и спасти нас всех, их следовало продать Старкаду или убить его, а потом отвезти яйца василевсу в Великий Город; уж император-то не втянут в эти заговоры. В любом случае проще гору срыть деревянной ложкой.

Мы сидели и пили набид, напиток из смоквы и размоченного в воде изюма. Зиф упорно добавлял «мать его за ногу» после каждой фразы.

Суть того, что он рассказал, была такова: когда серкландское войско бежало, город сдался, а пятна, которые мы видели на стенах, остались от попадания горшков с греческим огнем; ими стреляли из больших метателей, называемых онаграми, то есть дикими ослами. Я видел эти машины под Саркелом, наблюдал, как они подскакивают при каждом выстреле, а те, кто их снаряжал, прячутся в укрытие. Вот уж точно дикие ослы.

— Мы присмотрим за мальчонкой, — пообещал Зиф, когда мы собрались уходить, а Козленок так и не проснулся. — Сейчас ему тяжело, но даже так он сражается, как воин. Чтоб сдох тот, кто его подстрелил, мать его за ногу.

Мы ушли, а снаружи Финн стукнул кулаком по ладони.

— Однажды я встречу Старкада лицом к лицу, — поклялся он. — И отплачу ему за все.

— Мать его за ногу! — хором закончили мы и со смехом пошли гулять по городу.

Впятером мы бродили по широким, вымощенным камнями улицам с высокими колоннами, которые поддерживали виноградные лозы, укрывавшие прохожих от жаркого солнца. В тот день было облачно и сыро, но все равно жарко; мы миновали базилику и здание, которое Свала назвала дворцом, из желтого и розового мрамора. Нам попадались на глаза и другие люди Скарпхеддина, в основном молодые парни-дружинники, чванливо шествовавшие с ладонями на рукоятях мечей.

Нас они сторонились — Финн уже успел поцапаться с парочкой из них, что затеяла бой на клинках в становище Скарпхеддина: они не дрались, а плясали, маша мечами, и в конце концов выбились из сил. Финн кинул им под ноги свой щит, чуть не задев по лодыжкам, и они сердито обернулись.

Он не сказал ни слова, но парни поняли, что он имел в виду, — ни один настоящий воин не бьет ребром по ребру, ведь меч слишком ценное оружие, а таким образом его легко испортить. Меч против щита — вот как нужно, и лишь если ничего другого не остается, ты подставляешь свой клинок. Воин это знает.

— Крестьяне, с мозолями от бороны, — проворчал Финн с отвращением. — Думают, что они дома, что все это просто сон. Наполняют рога, кричат: «Til ars ok friðar»… Волосатые ятра Одина, какая польза от того викингам?

Til ars ok friðar. За урожай и мир. Мне вдруг привиделся Гудлейв, мой приемный отец, румяный и довольный, с широкой ухмылкой, в темном и вонючем Бьорнсхавене: рог высоко поднят, на лице искренняя радость — добрый урожай, зимой голодать не придется, никто не умрет ни среди нас, ни среди траллов, даже скот уцелеет. Тот самый Гудлейв, чья голова осталась торчать на шесте на далеком берегу, насаженная его собственным братом.

Может, люди Скарпхеддина ощущали, что мы — другие; так или иначе, они к нам не приближались, мудро не мешая чужакам наслаждаться греческими красотами, и пыжились только тогда, когда мы проходили дальше.

В Антиохии оказалось полным-полно высоких домов и Христовых церквей с куполами; нашлось и несколько мечетей с маковками на макушках. Потом мы вышли на просторную круглую площадь, окруженную каменной стеной с ярусами сидений.

Везде продавали хлеб, овощи, горох и рис. Свала купила два красных плода с листьями и жесткой кожурой; она взяла плод в обе руки, резко вывернула запястье, и кожура вскрылась, обнажив сотни маленьких семян, сверкавших, как lalami, рубин, в ухе Радослава.

Славянин восхитился ловкостью девушки и попросил показать, как она это делает, а мы все пробовали на вкус терпкие и липкие семена плода под названием румман.

— Что это за место? — спросил Финн, вытирая сок с бороды.

— Амфитеатр, — ответил брат Иоанн, — тут древние римляне устраивали бои гладиаторов.

— Я слыхал о них, — вставил Радослав. — Поединки, иногда против диких зверей, а чаще против других людей.

— Звучит лучше, чем гонки колесниц в Миклагарде, — проворчал Финн.

Брат Иоанн хмуро посмотрел на него.

— Эти бои запретил император Юстиниан. Нынче за такое развлечение полагается смертная казнь.

— И все же бои проводят, — сказала Свала, и мы все обернулись к ней. — Тайно, конечно, однако даже ставки принимают. Если знаешь нужного человека, тебя известят, где именно состоится бой, и проведут на него.

— Ставки, — повторил Финн и задумался.

Мы гуляли и пялились по сторонам, но наконец я решил, что пора бы возвращаться на корабль. Я договорился, что моих людей на борту накормят и напоят, а от солнца они укроются под парусом, но мы не стали выставлять дозор, а значит, не исключено, что все побратимы решили — на корабле им делать нечего, уж лучше махнуть в город и как следует повеселиться, а за «Сохатым» пусть присматривают норны.

Так что мы присели за столик в таверне возле амфитеатра для последней чаши вина. Моя голова кружилась от впечатлений; хотелось закрыть глаза и просто слушать, как Радослав заигрывает со Свалой, а брат Иоанн и Финн спорят, кто дальше плюнет семечко оливы.

Внезапно я увидел себя на борту «Сохатого», когда мы шли на веслах от Кипра, и усомнился, чье хриплое дыхание слышу — свое или Козленка. Но кто-то где-то отбивал ритм для гребцов, и каждый удар звучал вопросом, снова и снова… Где Старкад? Где наши товарищи?

Мы плыли по темному морю, и я стоял на носу корабля мертвых, парус хлопал, весь драный и ветхий, хотя ветра не было вообще. Впереди целые горы льда откалывались от ледника и плюхались в воду, точно громадные белые медведи. Возникло бледное лицо, окруженное лохмотьями волос, темные глаза ввалились и глядят обвиняюще, как мертвые глаза маленького Власия. Знакомое лицо, и в этом темном месте, яркий, как слеза, острый, как кончик месяца, она подняла кривой меч…

— Хейя, Торговец… Хватит!

Голос вернул меня обратно в таверну. Побратимы таращились, бледные, как масло, их лица расплывались. В конце концов я сосредоточился.

— Дурная голова, — проговорил Радослав, а брат Иоанн предложил мне разбавленного вина, и я смочил пересохшие губы.

— Кто такая Хильд? — лукаво спросила Свала, и мой живот словно провалился в пятки. Я не мог выдавить ни звука. Девушка подождала ответа, и, когда стало ясно, что никто не откликнется, пожала плечами и отошла в сторонку. Давно умершая, эта женщина, что привела нас к сокровищу Атли, продолжала отравлять мою жизнь.

— Солнце напекло тебе голову, — сказал брат Иоанн. — Лучше вернуться на корабль.

— Ступай один, — весело бросил Финн, который куда-то отбегал; он подкидывал что-то на ладони. — Позор нам, если мы уйдем и пропустим поединок.

Он показал резную деревяшку и поделился новостью: когда прозвонит колокол, все, у кого есть такие пенязи, должны собраться у главного входа в амфитеатр.

— Колокол? — переспросил брат Иоанн. — Какой колокол?

— Ты променял деньги вот на это, Лошадиная Голова? — со смешком уточнил Радослав. — По-моему, человек, который тебе его продал, уже давно удрал в какую-нибудь забегаловку на другой стороне города.

— Нет, нет, — возразила Свала. — Он имеет в виду вечерний колокол.

Радославу пришлось объяснять, что этот колокол созывает верующих на молитву. Мы уже слышал вопли мусульман, призывавшие правоверных молиться пять раз в день. Как-то уж чересчур для нас, не молившихся никогда, разве что при необходимости; думаю, это устраивало и нас, и наших богов.

— Уж наверняка бой будет не в амфитеатре, — сказал брат Иоанн. Финн погладил бороду и намекнул, что рынок, скорее всего, ближе к ночи опустеет. — За такие бои казнят, — стоял на своем монах. — Тоже мне, нашел тайное место! Да тут кругом стражники! Думаешь, их не привлечет лязг клинков и крики толпы?

Финн выругался, понимая, что брат Иоанн прав, и наконец сообразил, что его обдурили. Из-за этого он преисполнился решимости дождаться колокола; зная его достаточно хорошо, я вздохнул и сказал, что останусь с ним. Радослав меня поддержал, а брат Иоанн сказал, что проводит Свалу до становища и вернется, Бог даст, до вечерни.

Естественно, девушка заупрямилась, и ее пришлось тащить волоком, а она шипела на меня, хотя ведь не я предложил ее увести. В общем, мы остались возле рынка, в тени Железных ворот и стали ждать, пока солнце не скроется за холмом цитадели — тут ее называли Сильпий. Закат угасал перистыми рдяно-золотыми сполохами.

Брат Иоанн вернулся, как и намечал, и мы съели пару тушек жареной птицы с жирными лепешками и оливками, а Финн все оглядывался по сторонам, высматривая того человека, который продал ему пенязь. На наших глазах лотки сворачивались, люди уходили с рынка один за другим; муэдзин призвал арабов к молитве; мы тихо переговаривались ни о чем.

А потом зазвонили к вечерне по всему городу, и почти сразу люди вокруг оживились, засуетились, потянулись куда-то, будто мотыльки на свет.

— Ага! — воскликнул Финн, радостно потирая руки. — Глядишь, я еще в прибытке окажусь.

Мы пошли следом за большой ватагой, с полдюжины греков, то ли солдат не при деле, то ли купцов, к главному входу в амфитеатр; там стояли двое верзил, костяшки пальцев все сбиты, шеи, как у быков, вооруженные дубинками. В почти полной темноте мы выстроились в линию и шаг за шагом продвигались к арке ворот, и предвкушение схватки передавалось от одного к другому.

Охранники отобрали пенязь и обыскали нас, но при себе мы имели только едальные ножи — спасибо Скарпхеддину, ведь невежливо приходить на праздник в твою честь в полном вооружении.

Под аркой еще трое мужчин, с тусклым фонарем, направили нас к боковой стене, где виднелась распахнутая дверь. За ней начинался короткий коридор, освещенный оплывшими факелами, дальше витая лестница вниз, и в конце концов мы очутились в огромном подземном пространстве, сыром и холодном.

— Где мы? — спросил Финн.

Брат Иоанн огляделся.

— Под ареной, — сказал он. — Тут, верно, держали животных. Если нужно, делили на…

Я возразил — воняло застарелой гнилью, поодаль виднелся огромный проржавевший желоб с колесом. Проследив мой взгляд, монах тихо присвистнул.

— Да, ты прав, Орм. Сюда наливали воду, на случай, если потребуется превратить арену в озеро. Если поискать, наверняка найдутся древние насосы.

— Озеро? Какое еще озеро? — удивился Радослав.

Брат Иоанн объяснил, что иногда гладиаторов заставляли, с лодки или прямо так, бить акулу или кита, а для этого арену заполняли водой; после же всех схваток воду сливали. Оба, Радослав и Финн, недоверчиво переглянулись, восхищенные хитроумием древних римлян.

Затем Финн углядел маклака, принимавшего ставки; не знаю, как он его отличил, — маклак ничем не выделялся среди прочего люда, покрытый шрамами и кривоносый. Финн поговорил с ним, вытащил несколько монет и получил новую деревянную пенязь. Именно тогда я увидел огороженный участок и ведра с метлами, чтобы смывать кровь.

Люди все прибывали, рассаживались даже на ступенях лестницы, занимали проходы, где когда-то трудились насосы. Гул голосов напоминал жужжание пчел, под сводами бродило эхо. Вот жужжание сделалось громче, и, как раз когда Финн вернулся к нам, мы услышали лязг оков.

— На кого поставил? — спросил Радослав, повышая голос, чтобы перекричать загомонившую толпу. На арену вышел какой-то человек и объявил первый бой — между двумя мечниками и… самим Могучим Клинком. Кто таков?

Стены содрогнулись от кровожадных воплей. Снова залязгали оковы, и я увидел мечников: их лодыжки были скованы короткой цепью; дальше цепь тянулась к лодыжкам другого, затем шла вверх, к браслетам на запястьях. Набедренные повязки, шлемы как у древних греков, с хвостами конского волоса, короткие мечи, круглые щиты — и отчаянные глаза обреченных.

Наставник тоже облачился по-древнегречески, в короткую рубаху, и все; он тянул мечников за собой. Кто-то крикнул:

— Деритесь как следует, ублюдки! Я поставил на то, что вы побьете сегодня Клинка.

— Это вряд ли, если норны будут милостивы, — хмыкнул Финн, — я-то поставил на Клинка. Сдается мне, он победит; маклак сказал, это умелый рубака и бьется двумя короткими мечами. Хороший рубака всегда берет верх.

В другом углу огороженного участка в духоту чадящих факелов, людского пота и несвежего дыхания вступил Могучий Клинок, голый, если не считать набедренной повязки, с цепью на лодыжках и данским топором с длинным древком в руке.

Его плечи, на которые ниспадала копна густых волос, походили на стволы деревьев, бугры перекатывались под кожей, когда он перебрасывал топор из руки в руку, и все тело будто извивалось от змеиного движения мышц. Как обмолвился однажды Квасир, у него мышцы были даже на веках.

— Это Ботольв, — прохрипел Финн, с ужасом глядя на меня. — Ботольв Верзила.

Мы выпучили глаза, переглянулись, затем вновь уставились на арену. Точно он. В последний раз он стоял на палубе драккара «Сохатый» в Новгороде, два года назад. И встретить его здесь… Я осмотрелся, выискивая остальных пропавших без вести побратимов, которых мы так долго ждали в Миклагарде.

— Может, ланиста уступит его нам, — сказал брат Иоанн с сомнением в голосе.

— Кто такой ланиста? — спросил Радослав; монах указал на человека, волочившего за собой мечников. — Это что, латынь? А само слово что означает?

— Оно означает «наставник», — ответил брат Иоанн.

— Скорее, покойник, — фыркнул Финн. Он повел шеей, расправил плечи и двинулся наперехват ланисте.

— У нас только едальные ножи, — напомнил я, видя его решимость.

Финн оскалился, как волк Хати, преследующий луну.

— Вон мечи, — коротко бросил он, кивнув на мечников, и подошел к ланисте. Тот заметил северянина и предупреждающе выставил руку:

— Охолони, друг.

— Твои зверушки с виду неплохи, но я поставил серебро, так что позволь-ка глянуть на их зубы. — Финн улыбался, но ланиста не дрогнул.

— А вдруг ты захочешь подстроить итог? — ответил он. — Сыпанешь им перцу в глаза, скажем? Уже не в первый раз моих бойцов норовят подкупить. Проваливай, парень, не мешай.

— Верно! — крикнул кто-то из толпы. — Чего встал?

Финн, не оборачиваясь, двинул крикуна локтем, и тот завыл, схватившись за сломанный нос. Ланиста было встрепенулся, но Финн сунул руку ему под подол короткой рубахи, и наставник подавился криком и выронил цепь.

Мечники растерянно замерли, а Сломанный Нос, брызгая кровью и рассыпая проклятия, созывал дружков; те угрюмо косились на Финна, и взгляды их были страшнее дочерей великана Гейрреда.

Финн тем временем ловко нагнулся, стиснул запястье одного из мечников и вырвал у того из руки кривой сарацинский клинок, как медовую соту у ребенка отнял. Повернулся, приставил острие к шее второго мечника, и подоспевший Радослав с улыбкой забрал другой меч, заодно со щитом.

Парочка самых смелых возле Сломанного Носа сделала три шага вперед, и тут же брат Иоанн шагнул навстречу и двинул кулаком по ближайшей голове, сбив смельчака с ног. Остальные попятились, как от змеи, но Сломанный Нос выхватил длинный кинжал, сплюнул кровью, точно обезумевший раненый бык, и двинулся на монаха, пригибаясь и что-то бормоча.

Брат Иоанн усмехнулся и выставил руку ладонью наружу, отчего Сломанный Нос замер. Монах начертал в воздухе знак креста, и толпа пораженно вскинулась. Наконец он схватил Носа за плечи, будто дружески обнял, запрокинул голову, словно обращаясь к богу, как и подобает священнику. Все тоже посмотрели вверх.

Брат Иоанн, приподнявшись на цыпочки, ударил противника лбом. Послышался чавкающий звук, и Сломанный Нос рухнул наземь, а монах стер кровавый след со лба и подобрал кинжал.

— Pax vobiscum, — сказал он.

Крики привлекли внимание, толпа раздалась, показались встревоженные громилы, призванные следить за порядком. Услышал и Ботольв; он поднял голову — и увидел меня, сразу за веревочной оградой.

Он моргнул. Я закричал, махнул рукой. Он снова моргнул. Проклятие! Что за тупой олух! Ланиста, державший его цепь, вытащил обитую кожей дубинку, — заметил, скотина, что я безоружен, — а двое местных громил встали по бокам от Ботольва; по их повадкам было понятно, что они привыкли действовать заодно. А у меня только нож…

Но Ботольв наконец очухался. Пока Финн и Радослав оттесняли громил, Ботольв почти небрежно стукнул ланисту, и тот повалился навзничь. Затем, поскольку все еще был на цепи, принялся ворочать стонущего наставника, будто снулую рыбину, встряхнул и снова швырнул на землю. И еще раз, все с той же блаженной улыбкой. Ланиста перестал сопротивляться и выпустил цепь.

Появилось больше громил, толпа заулюлюкала. Некоторые кричали от радости, решив, что это новинка перед поединками, но очень скоро они сообразят, что к чему. Радослав и Финн времени не теряли: короткие мечи и щиты против длинных ножей. Громилы, после пары ударов вполсилы, благоразумно решили не связываться. Я подбежал к Ботольву, который вновь наклонился к ланисте.

— Орм… Ты обещал, что вернешься. Скафхогг говорил, от тебя пользы как от куриного помета на топорище, но ты пришел!

— Нет… — простонал ланиста, прикрываясь обеими руками, когда я потянулся к нему. Я забрал у него ключи и оставил обливаться слезами и кровью, а сам наклонился, чтобы освободить от оков лодыжки Ботольва. Тот зарычал, да так, что я подпрыгнул. Взгляд через плечо подсказал мне, что мечники опомнились и мчатся на меня, самостоятельно скинув цепи.

Глупцы. Я даже пожалел, что мы освободили Ботольва прежде, чем он схватился с ними; у придорожной каменюки и то ума больше, чем у этих двоих. Лишь очутившись в нескольких шагах от Ботольва, они вдруг догадались, что прибежали вообще без оружия, а против них великан-северянин с данским топором.

Ботольв врезал одному рукоятью топора промеж глаз, и мечник лишился чувств и плюхнулся наземь мешком с костями. Затем плашмя двинул по причудливому шлему второго, доказав бесполезность этого доспеха: лезвие топора зацепило выделанный гребень, разрубило ремень под подбородком и нырнуло вбок, так что щека завернулась мечнику на нос. Ослепленный, залитый кровью, мечник закричал — и наткнулся на Финна, который наступал на своего противника. Он просто ткнул нового врага мечом в бедро.

— Лестница! — крикнул брат Иоанн, и мы скопом бросились к ней, я замыкал; толпа завыла и подалась вперед — и оказалась между нами и ватагой громил, вооруженных не в пример лучше своих подельников.

— Дальше! К двери! — Я указал вверх. Чья-то рука схватила меня за рубаху, я услышал треск, обернулся и ударил нападавшего цепью Ботольва. Обормот с криком упал на спину, посыпались зубы, и толпа, похоже, крепко задумалась, стоит ли нам препятствовать.

Ботольв уже сбросил кого-то с лестницы, вопль оборвался глухим ударом оземь. Финн потянул меня за собой, по ступеням, на всякий случай выставив меч. Что-то пролетело по воздуху — пустая фляга из-под вина. Монеты зазвенели по железным перилам, и Радослав усмехнулся.

— Мы устроили зрелище — видите, деньги бросают! — Он скривился, когда монета угодила ему в локоть. — Вот дерьмо! Кто в меня попал?

Мы застряли на лестнице, подниматься было просто некуда, пока Ботольв не прорвется сквозь громил, оборонявших дверь. Они не отваживались подходить слишком близко, опасаясь данского топора, но их было чересчур много, чтобы Ботольв справился в одиночку в узком проходе; а на открытом пространстве у двери и вовсе окружат со всех сторон.

Толпа внизу осыпала нас проклятиями, насмешками и всем, что подворачивалось под руку. Монеты, глиняная посуда — это было уже серьезно, особенно когда брату Иоанну рассекли голову до крови. Я помог ему укрыться у старинного насоса, мельком осмотрел ссадину, кровь из которой заливала монаху лицо.

— Morituri te salutant, — пробормотал он; что ж, вполне уместно, а раз он может шутить, значит, не помрет. Финн и Радослав встали на лестнице, заслоняясь щитами, — правда, толку от этих крохотулек — все равно что лопухом прикрываться.

Потом я услышал, как Радослав затянул песню, впадая в боевой раж; видно, совсем плохо дело… От шума я не мог мыслить ясно. Но, уклоняясь от очередного снаряда и врезавшись черепом в ржавый насос, я взревел, досадуя на собственную тупость.

Заборное отверстие!

— Ботольв! — крикнул я, и он на мгновение обернулся. Я отчаянно замахал, призывая спускаться. — Финн! Радослав!

Они поспешно заняли место Ботольва наверху. Что-то разбилось вдребезги, и толпа, заметив, что мечи исчезли, прихлынула к лестнице. Полетели новые монеты.

Ботольв, сплошные мышцы, навис надо мной, и я показал на ржавый насос:

— Бей!

Брат Иоанн торопливо отполз в сторону, пока Ботольв плевал на руки; потом закрутил топор над головой, даже не заметив, что ему в плечо попали винной чашей. Топор опустился, громовое эхо раскатилось по подземелью. Ржавый насос раскололся, топорище переломилось, лезвие тут же унесла мощная струя воды, чуть было не подхватившая и брата Иоанна. Монаха точно бы унесло прочь, не схвати я его за одежду. Рев воды заглушил все прочие звуки.

Толпа попятилась, увидев струю, огромную, будто из Торова уда. Потом они сообразили, что это значит, и заметались в ужасе.

Короче, мы первыми достигли двери и вырвались наружу. Я выскочил в ночную прохладу амфитеатра, вывалился прямо посреди пыльной арены. Следом за мной выполз на четвереньках один из громил, поглядел на меня, кое-как поднялся на ноги и опрометью умчался во мрак.

Вылезли Финн и брат Иоанн, потом Радослав, а затем, неспешно, положив на плечи топорище, выбрался и Ботольв, ухмыляющийся и весь в крови. За ним из двери извергся с воплями поток любителей гладиаторских боев.

— Задница Тора! — Ботольв радостно хлопнул меня по спине, и я решил, что ушел в землю по пояс. — Орм, ты истинный ярл! Что бы там ни болтал Скафхогг!

Не знаю, не знаю. Скафхогг, наш седовласый плотник, всегда оказывал мне уважение. Да ладно, плевать!

У Финна, конечно, нашлось что сказать.

— Утопишь его в пиве, — проворчал он, — но не здесь. Да хоть всех утопи, из-за вас я деньги потерял.

Я пошел следом за побратимами из амфитеатра, припадая на хромую ногу, и лязг цепей затерялся в криках тех, кто убегал с арены.

— Значит ли это, что я больше не раб? — спросил Ботольв. Эх, дать бы ему цепью по башке, чтобы мозги вправить!

Мы вернулись в стан Скарпхеддина, прошли мимо дозорных и двинулись прямиком к шатру ярла, напугав часового у входа. Один подсобил — часовой оказался ирландцем и накануне долго общался с братом Иоанном, так что ничуть не возражал против лишнего человека в шатре, даже такого большого. Мы с трудом расчистили себе место под сонные проклятия домочадцев Скарпхеддина.

Большинство, впрочем, продолжало храпеть. Внутри воняло дымом, жареным мясом, медом и потом. Кто-то, приподняв голову, ткнул пальцем в сторону, а скальд Скарпхеддина во сне бормотал себе под нос какие-то висы. Я поискал ярла, но тот затаился своем уголке за занавеской — вместе с матерью, за что все мы были ему благодарны.

Мы расселись на расчищенном пространстве и заговорили шепотом, из вежливости и чтобы не подслушали. Первый вопрос был очевиден — всем хотелось знать, где Вальгард и остальные.

Ботольв вытянул шею, разглядывая порез на плече, дернул содранную кожу и пожал плечами.

— Мы сидели в Хольмгарде, ожидая весточки от Эйнара, что вы теперь богатые, — сказал он. — Потом Русь затеяла воевать с хазарами, разбила их и взяла Саркел, и мы стали спрашивать себя, что с вами стряслось, раз до сих пор ни словечка не слыхать.

— Это потому, что писать было недосуг, — усмехнулся Финн, и Ботольв мрачно покосился на него.

— Ну-ну… А дальше все пошло наперекосяк. Князь Ярополк вернулся, вместе с отцом и братьями — и со Старкадом, который сказал, что мы люди Эйнара. Раз Эйнар сбежал от Ярополка и опозорил князя, Старкад мнил получить его драккар, но обмишулился — Ярополк забрал и нас, и корабль. Нас он продал Такубу, работорговцу, с которым я однажды повстречаюсь и откручу ему башку.

— Значит, наши письма не доходили? — спросил я, и он кивнул.

— Старкад пришел к нам в темницу и поведал, весь такой довольный, что Эйнар, Кетиль Ворона и все остальные погибли в степи — а юного Орма выбрали ярлом. — Ботольв помолчал, а потом покосился на меня чуть ли не с раскаянием. — Мы решили, что это наглая ложь, коли живы Финн Лошадиная Голова и Квасир. Вальгард сказал, что не верит, будто Орма могли предпочесть Финну. Не обижайся, Орм.

— И что было потом? — спросил я, пропустив его слова, хотя лицо горело.

Ботольв пожал могучими плечами.

— Старкад сказал, что все так и есть, а Вальгард плюнул и заявил, что теперь уж нас никто не спасет… тем паче — уж прости, Орм — никчемный мальчишка.

— Скафхоггу давно морду не били, — прорычал Финн, и Ботольв, сверкнув зубами в полумраке, кивнул в знак согласия. Я знаком попросил его продолжать, и он поджал губы и нахмурился, вспоминая.

— Старкад хотел знать, куда делся монах Мартин, но Вальгард велел ему проваливать и сдохнуть в луже собственной мочи. Вскоре нас по реке отвезли на юг, в Херсон, и продали этим козоебам-арабам. Такуб набил нами целый большой корабль и поплыл в Серкланд.

Он поморгал; похоже, это страх — таким Ботольва я никогда не видел.

— Мы оказались все вместе, удача подсобила, — он покачал кудлатой головой. — Аж вспоминать тошно — многие поумирали, но никто из побратимов…

— А как тебя с ними разлучили? — справился я.

— Кто-то увидел меня и решил, что я сгожусь для боев. Знаю только, что меня расковали, потом приковали к другим, и мы двинулись на север. А прочих, по-моему, увели в Дамаск.

— Вместе? — уточнил я, и он кивнул.

— Даже это христово отродье, Мартина, — сказал он.

Новость потрясла всех, а в моей голове прозвучал смешок Одноглазого.

— Монах? — ахнул Финн.

Ботольв ухмыльнулся:

— Ага, его загребли вместе с нами. Старкад его не видел, а Вальгард сказал, мол, хорошая шутка, — он так искал этого монаха и не догадался, что тот от него в двух шагах.

— Хейя! — прошептал Квасир, глядя на меня. — Ватага Одина, право слово. Ты думал, что наврал Старкаду, а оказывается, это правда.

— Что с иконой? — спросил брат Иоанн, теребя ссадину на лбу. Ботольв недоуменно воззрился на него, потом вспомнил, и его лицо прояснилось.

— А, копье? Такуб его увез.

— Где сейчас остальные, как думаешь? — спросил я, сурово поглядев на брата Иоанна.

Ботольв пожал плечами.

— Мы их потеряли, — проворчал Финн.

— Это вряд ли, — весело возразил Ботольв, перестав рассматривать порез. — Они ушли с Грязными Штанами. Слыхал, так его называют.

— Волосатая задница Одина! Кто такой Грязные Штаны? — гаркнул Финн, и вокруг тут же зашевелились сонные тела и послышалось ворчание: мол, дайте людям поспать.

— Полегче, Финн, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Давайте ложиться, а утром прикинем, сможем ли мы найти кого-то, кто знает об этом парне.

Финн с ворчанием улегся. Ботольв снова пожал плечами, потом схватил мою руку.

— Ты молодец, Орм, — сказал он. — Вальгард был уверен, что наша судьба — умереть как собаки, он не верил, что тебе хватит мужества. Вот бы глянуть на его морду, когда с него собьют цепи!

Он тоже лег и почти сразу захрапел. Я позавидовал ему; в голове по-прежнему грохотали вопросы без ответов. Значит, пленные побратимы, похищенный рунный меч — и страшно даже вообразить, что ждет впереди, ибо всем ведомо, что норны ткут тройные узоры.

Утром, поплескав воды на лица, мы обошли весь стан Скарпхеддина, расспрашивая о Грязных Штанах. На нас глядели как на слабоумных, даже пытались прогнать, но всякий раз Ботольву было достаточно нахмуриться. Никто ничего не знал.

Стан представлял собой оживленное место, тут ткали вадмаль, и люди вели себя так, будто они до сих пор в селении среди холмов, округлых, как женские груди, поросших весенней рыжеватой травой и обсиженных чайками и воронами.

Они расставляли шесты, растягивали ткань, раздували меха и ковали, готовили сытную еду по северному обычаю и пыталась не обращать внимания на здешнюю жару, на небо, едва голубевшее, мнившееся почти белым, на гряду покатых холмов и пронзительные, как крики свиньи на резанье, скрипы нориев на реке Оронт; нориями звались огромные водяные колеса, которые поднимали воду до старого арочного римского акведука, что поставлял влагу в поля вокруг Антиохии.

В этой суете крутились купцы, бородатые хазары-иудеи, чьих собратьев я видел в Бирке и против которых сражался под Саркелом, толстые арабы, вертлявые греки и даже несколько славов и русов, учуявших прибыль.

Скарпхеддин выплатил нам немного серебра вперед, а потому мы решили починить наше снаряжение, и я послал Финна обратно на «Сохатый» с наказом шестерым оставаться два дня в дозоре, а остальным собраться в становище.

Мне не терпелось удрать отсюда, пуститься в погоню, но следов мы покуда не нашли, — ни Старкада, ни этого таинственного Грязные Штаны.

Радослав, брат Иоанн, и я с ними сторговали добрый вадмаль для палаток, а мне удалось еще разжиться новыми русскими штанами в полоску и плащом с красивой застежкой.

Брат Иоанн воспользовался случаем осмотреть мои колени, выпрямился, почесал в затылке, а затем поглядел на мои ладони. Что он там нашел?

— Что? — спросил я, веселее, чем было у меня на душе. — Долго еще проживу?

Монах нахмурился и покачал головой.

— Дольше любого из нас, — ответил он и взял за руку Радослава. — Смотри сам.

Ладонь Радослава была в мозолях и шрамах — белесых старых, красных новых и нескольких желтоватых от гноя.

— Ну? — не понял я. — У всех хватает. От веревок, от мечей…

— Твои все старые, — выдохнул брат Иоанн. — Давно зажившие. И на коленках, которые ты ободрал на Патмосе, шрам едва заметен. — Он снова покачал головой. — Мир устроен несправедливо, это верно. Vitam regit fortuna non sapientia — случай, а не мудрость управляет человеческой жизнью. Вот он ты, молодой и здоровый, и все тебе нипочем. И вон Ивар Гот, что пожелтел и высох, хотя подумаешь — стрела щеку пробила.

По спине побежали мурашки; я знал, что отводило от меня все беды и хвори, — будет ли так и впредь, раз Рунный Змей более не в моей руке? Тут подошла Свала, и все мои мысли обратились к ней, потому что она словно светилась.

Отвернувшись от Радослава и его широкой улыбки и подмигиваний, она посмотрела на меня и сказала:

— Весь город гудит от разговоров о том, как амфитеатр затопило вчера вечером, хотя никто не видел, как это случилось.

— Правда? — удивился я. — Подумать только, что мы пропустили!

— Римские солдаты ходят повсюду, расспрашивают людей, механики заделывают дыру в старой подземной цистерне. — Девушка заломила бровь. — И поговаривают о каком-то великане с топором.

В этот миг к нам подошел Ботольв, помахивая новым гребнем и волоча за собой двоих или троих хихикавших девушек, явно решивших во что бы то ни стало расчесать его рыжую гриву. Заметив Свалу, они вдруг вспомнили, что у них есть другие дела, и даже будто испугались, что странно. Свала злорадно усмехнулась.

— Вот и великан, — проговорила она, косясь на меня. — Правда, без топора.

— Он сломался, — признался Ботольв. — Но если Орм даст мне серебра, я куплю себе другой, по разумной цене.

Я достал деньги из своего похудевшего кошеля — на глазах у Свалы было не отвертеться. Радослав, посмеиваясь, куда-то ушел, я вдруг остался наедине со Свалой — и только разевал рот, как свежепойманная треска.

— Ты не такой велеречивый, как болтают, — сказала Свала, а потом с улыбкой взяла меня за руку. — Но это не страшно, в тебе и без того слишком много достоинств для юноши.

— Ага, — прохрипел я. А ее лицо посуровело.

— И эти твои сны…

Мое тело словно растеклось лужей, в утробе и на сердце потяжелело. Откуда она знает о моих снах?

Свала ничего больше не сказала, и до становища мы дошли в молчании, думая каждый о своем. Я увидел Ботольва, который снова разделся до пояса и хвастался мастерством и силой, крутя в одной руке данский топор, а в другой длинный и широкий сакс. Ему громко хлопали, а купец, кому принадлежал сакс, вынужденно признал, что Ботольв по праву заслужил скидку на оружие.

Безмерно счастливый, Ботольв пришел ко мне с этими покупками, и я должным образом их одобрил. За спиной великана прятались все те же хихикающие девчонки, похоже, от него не отлипавшие. Свала фыркнула.

— Тира вечно к мужикам жмется, так что я не удивлена, но вот Катле с Гердис так себя вести не пристало, — сказала она. — Их матери рассердятся, не говоря уже об отцах. Катла вообще должна поберечься, ей стоит лишь поглядеть на мужской член, как у нее живот раздувается. Уже двоих принесла, а муж хоть и бестолковый, да догадался, что второй не от него.

Виной всему было слово «член». С ее уст оно бы и христианского святого заставило стремглав выскочить из его кельи. Во рту у меня пересохло, я молча таращился на нее, и она ощутила мой взгляд — обернулась, увидела мое лицо… и посмотрела вниз, туда, где топорщились мои новые полосатые штаны.

На ее губах заиграла улыбка, она поглядела мне прямо в глаза, склонила голову набок, затем рассмеялась.

— Тебе лишний карман пришили, вон как набил, — проговорила она лукаво. — Пошли прогуляемся, охладим твой пыл.

Так мы и поступили в тот день. И на следующий. И еще. Мы видели золото из Африки, кожу из Испании, посуду из Миклагарда, полотно и зерно из земли Фатимидов, ковры из Армении, стекло и плоды из Сирии, духи от Аббасидов, жемчуга из Южного моря, рубины и серебро из дальних восточных краев…

На четвертый день с нами пошел брат Иоанн, ибо мы все еще искали этого загадочного Грязные Штаны; его мы опять не нашли, зато я услыхал о земле по имени Катай, где лепят яркую и блестящую посуду, добывают перья павлинов, делают отличные седла и плотную, тяжелую ткань и умеют работать с золотом и серебром. На глаза попалась еще диковинного вида лиловая ветка с листьями — ревень, его продавали на вес золота, не знаю уж, почему: от него сводило челюсти, а брюхо словно сжимали щипцами.

Знакомых товаров тоже хватало: янтарь, воск, мед, слоновая кость, железо и добрый мех с моей родины. Сильнее всего я затосковал по дому, углядев пестрые камешки, — из таких обычно ладят оселки. Я обнюхал их, как свинья свое корыто, и мне почудился слабый запах северного моря, прибрежной гальки и снега на скалистых горах.

И той ночью, когда пал густой туман, а у костров пели наши северные песни, я поцеловал ее в мягкие губы, в уединенном местечке на берегу реки.

Той ночью она тяжело дышала, стонала и извивалась подо мной, приговаривала, что нельзя терять голову, — а потом стиснула мой уд в руке, будто топорище, и дернула несколько раз, как если бы взялась доить козу; и я задохнулся, затрясся, как бешеный заяц, и опустошил себя.

У меня давно никого не было, прошептал я, а она усмехнулась и сказала, что это и к лучшему; но, покуда она наставляла меня, словно мать, нижняя половина ее тела продолжала прижиматься ко мне, а когда я опустил руку вниз, она направила мои пальцы и застонала.

После этого она словно обернулась стонущей женщиной-змеей, а затем вдруг обмякла, раскинулась, улыбнулась мне — щеки разрумянились, глаза сверкают, лицо блестит от пота. Потом резко откинула прядь волос с лица и выдохнула:

— Милый… Было чудесно.

— Могло быть и лучше, — не согласился я, погружаясь в эти глаза, отчаянно цепляясь за то, что они сулили. За любовь, которую я когда-то ощущал к обреченной Хильд, за краткий миг, за мимолетное счастье. Меня захлестнули грезы.

— Как скажешь, — отозвалась она, — но, по мне, все и так было хорошо.

— Когда мы поженимся, я тебе докажу, — произнес я, удивляясь сам себе. Не знаю, какого ответа я ожидал, но Свала заставила меня заморгать — она рассмеялась.

— Нет, — сказала она. — Не думай об этом. Ничего не выйдет.

— Почему? Я тебе не гожусь?

Она показала мне язычок и снова улыбнулась.

— Ты у нас ярл и воин. Это достойно. Но, пожалуй, тебе придется убить не только медведя, чтобы заполучить меня.

Она потешалась надо мной, однако я был уже не так молод, как когда впервые взошел на корабль Эйнара. Я не злился, нет, но задался вопросом, почему она так себя ведет; впрочем, вслух ничего говорить не стал, ведь Свала — сокровище, столь же редкое и недостижимое, как клад Атли.

Она между тем не желала отвлекаться и вновь принялась направлять мою руку. Но вопреки всей ее настойчивости, понадобились бы хитроумные механики Миклагарда, чтобы взять эту цитадель приступом, — а я остался обезоруженным.

Позднее, слушая вопли нориев и ощущая, как ветерок обдувает мне щеки, я подумал, что эта ночь одна из лучших в моей жизни, ибо о таком я и не мечтал никогда; сладкая, как сон, хотя обычно мои сны полны мертвецов.

Мне следовало знать, конечно, что Один спит, как говорится, с открытым глазом, выжидая случая досадить человеку. Так произошло и в тот раз — а приближение беды возвестил стяг с зловещей черной птицей.

Мы со Свалой расстались, едва небо мазнули первые проблески рассвета, а потом, когда я ел вместе с остальными побратимами у костра, она подошла к нам, будто ничего и не было.

Сверкнув улыбкой, девушка протянула мне что-то белое, а я внезапно сообразил, что побратимы поглядывают то на нее, то на меня. Коротышка Элдгрим подтолкнул Сигвата и что-то прошептал; хорошо, наверное, что я не слышу.

— Все восхваляют вашу доблесть, — сказала Свала, и голос ее был звонок и чист, как свежевыпавший снег. — Но вам кое-чего недостает. Вот, держите. — Она развернула полотно, и нам явился белый стяг с вышитым на нем черным вороном.

— Хейя! — воскликнул Финн. Другие повставали, вытирая жирные пальцы о бороды и рубахи, чтобы пощупать ткань.

Я с запинкой поблагодарил, а Свала вновь улыбнулась, ярче прежнего.

— Вам понадобится длинное древко, — сказала она лукаво, глядя мне в глаза. — Знаете, где найти? Если нет, я подскажу.

Что-то слишком часто у меня пересыхает во рту. Я ощутил, как кровь прилила к щекам, и, похоже, именно этого она и добивалась. Я поспешно присел, чтобы никто не заметил моего возбуждения. На губах снова возник привкус руммана, как ночью.

Она ушла, прошуршав подолом платья по траве, и Сигват подошел и встал за моей спиной. Он потрогал полотно и кивнул.

— Тонкая работа, — отметил он, потом посмотрел на меня. На его плече расправил крылья ворон. — Это опасно. — Я моргнул, чуть было не прикрикнул на него, мол, не лезь не в свое дело; но я слишком уважал Сигвата, чтобы так срываться. Он увидел недоумение и раздражение в моих глазах и погладил ворона по голове. — Ни один ворон не сядет рядом, — пояснил он. — Один уже пропал, я оставил его следить за этой ведьмой, матерью ярла, и он так и не вернулся. Тут творится что-то недоброе, Торговец.

Мое чрево будто заморозили изнутри. Иное подступает; мне вдруг привиделась Хильд, черная на черном, волосы-змеи шевелятся без ветра, и это видение почти заставило меня кинуть новый стяг в пламя.

Верзила Ботольв смял полотно и с ухмылкой бросил его мне на колени.

— Славный стяг. Хочешь, я найду для него древко? Все равно я собирался менять рукоять на своем саксе, так почему бы не сделать ее подлиннее? С одного конца острие, с другого стяг — очень удобно.

Прямо у костра, к немалой его радости, я произвел Ботольва в знаменосцы; он все еще улыбался, когда показался Квасир, увидел стяг с вороном в ручищах Ботольва и одобрительно хмыкнул.

— Как раз вовремя, Орм, — сказал он, — тут приплыл другой ярл — с дюжиной хавскипов и тысячей людей, не меньше.

Эта новость уже передавалась по всему становищу. Ярл Бранд Ховгарден, свейский правитель, который отказался воевать дома и уплыл на юг, миновал земли аль-Хакама из Кордовы, прошел теснины Норвасунда, которые римляне зовут Столпами Геркулеса, и очутился в Срединном море. И воинов у него не меньше шести сотен.

Внезапно посреди жаркого Муспельсхейма, знойной земли Sarakenoi, северян стало намного больше, чем мне приводилось видеть до сих пор.

Мы стояли в толпе и смотрели, как ярл и его воины движутся по дороге из порта в город; ярл верхом, дружинники пешком, облаченные, несмотря на жару, в шлемы и кольчуги, все с мечами и щитами.

Он был умен и расчетлив, этот молодой ярл, Бранд сын Олава, светловолосый и суровый, как и в зрелые годы, когда он станет одним из приближенных Олава, конунга скоттов, правителя свеев и геатов по прозвищу Подножный Конунг — Олав выпросил себе земли, сидя у подножия трона, на котором восседал сын Харальда Синезубого, Свейн Вилобородый.

Лицо Бранда уже побагровело от солнца, пусть он прикрывался ладонью, а голову его венчал великолепный шлем, отделанный золотом и серебром. Он весь сверкал, этот ярл. Золото на шее и на запястьях, семь серебряных браслетов на каждом рукаве ярко-красной рубахи. Я смотрел, как он и его люди идут к городу, и думал, что уж он-то удостоится чести быть представленным греческому командующему — той чести, которой не досталось Скарпхеддину.

Я проглотил пыль, набившуюся в рот, и криво усмехнулся: я тоже ярл, по старинному обычаю всякий, у кого задница не выпадает из штанов и кто сможет найти хотя бы двоих товарищей, может считаться ярлом. А нынче ярлы метят в римских вельмож и мечтают об империях. И все меньше на свете места для таких людей, как мои побратимы.

Тут Финн выбранился, да так заковыристо, что все украшения, верно, осыпались с наряда Бранда. Он уставился на желтую пыль с видом дозорного, выглядывающего отмели в тумане.

Я проследил его взгляд и различил фигуру, хромающую позади дружины свейского вождя, покорно глотающую пыль и ведущую за собой стаю двуногих волков, еще более худых и голодных, чем она сама. Я не видел ни наряда, ни доспехов. Я смотрел только на меч на поясе.

Старкад здесь.

8

Настал последний день греческих пасхальных церемоний, которые, как мнилось нам, северянам, растянулись на недели: с утра до вечера звонили колокола, а священники, пропахшие ладаном, помахивали золотыми кадилами; на них самих было столько золота, что хотелось их ограбить прямо здесь и сейчас.

Помню образ мертвого Христа в богато украшенном гробу, помню многолюдные шествия с пением и восхвалением книги, которую брат Иоанн — кривясь и сплюнув — назвал греческими евангелиями. Всего два года назад я знать не знал о такой книге.

Люди распевали песнопения, разбрасывали лавровый лист, служили бдения, постились и праздновали. Разумеется, мы не могли оставаться в стороне, будучи ныне добропорядочными христианами, но я видел и жертвенные побеги, плывущие по Оронту, приношения Остаре, сделанные втихомолку. И не все из тех, кто так поступал, были нашими побратимами.

Брат Иоанн не возражал, поскольку он считал греков еретиками, а они, полагая западных христиан заблудшими, относились к нему самому и того хуже. Да что говорить, любой здешний христианин, казалось, глядел на брата Иоанна и ему подобных как на ложных служителей Мертвого Бога; именно потому мы и уважали маленького священника и позволили ему нас окрестить. Оковы этого обращения, и прежде не слишком суровые, ныне спадали, по той причине, что они оказались бессильны: клятва Одину по-прежнему держалась.

Итак, мы стояли под жарким весенним солнцем, все разряженные, и смотрели, как греческие священники потеют в своих богатых золотых одеяниях, что тяжелее кольчуг, как они бредут по улицам Антиохии с их иконами и Христом в гробу. А потом, с братом Иоанном, Финном, Радославом и еще несколькими побратимами, этакой свитой ярла, я отправился к Скарпхеддину — невежливо отказывать, коли тебя зовут на пир в честь другого вождя.

Вдобавок мы знали, что там будет Старкад. С его прибытием я совсем запутался, не в силах решить, что же делать. Нужно доставить яйца шелкопрядов и письмо Хониата в руки василевсу лично, ибо я не мог доверять никому. Но Великий Город далеко, а Старкад рядом.

Прочие, все еще уверенные, что в кожухе, припрятанном на «Сохатом», хранится жемчуг, искренне радовались, что Старкад так близко — в особенности Ботольв. Он хотел убить Старкада — ведь тот был причастен к его порабощению, а Финн мечтал выпустить Старкаду кишки и намотать их на палку, а потом вонзить ему в сердце рунный меч.

Эта греза согревала душу, однако Старкад состоял нынче при снежноголовом Бранде, и это был умный ход: всякое покушение на него грозило обернуться смертной казнью. В общем, близок локоток, да не укусишь.

Финн бранился, рычал и хмурился, и проклятий было хоть отбавляй, но ничего не складывалось, и я сам злился ничуть не меньше остальных. Рунный Змей здесь, и мы здесь, но меч столь же далек от нас, как и прежде.

— Спокойнее, парни, — советовал брат Иоанн. — Есть разные способы отобрать у человека его добро, и, как вам ведомо, я не новичок в таких делах — хоть и привержен благочестию. Господь укажет нам путь, не сомневайтесь.

Так что мы криво усмехались друг другу и выжидали.

В тот теплый вечер в становище Скарпхеддина собралось немало гостей. Его люди пекли лепешки и жарили истекавших жиром быков. Медовые яблоки, рыба с луком в козьем молоке, колы со змеиным жиром, свининой и чечевицей — добрая северная еда посреди знойного Серкланда, в духоте местной ночи, в чаду костров и свечей; пахло дымом, кровью, мочой и рвотой… Запах дома.

Подавали и конину, как распорядился Бранд. Впоследствии, когда правитель Бранда, Эйрик по прозвищу Сегерсалл — Победоносный, стал конунгом и окрестил свеев и геатов, Бранд тоже принял крещение, но в ту пору он и его дружина принадлежали Одину и Тору. А раз среди людей Скарпхеддина были христопоклонники, отказывавшиеся есть конину, мол, это еда язычников, Бранд своим ловким ходом без труда выяснил, кто каким богам служит.

Пива не наливали, потому что варить его было не из чего — мусульманские земли, их бог запрещал хмельные напитки. И из-за этого, как сказал Финн, эти мусульмане частенько получали пинки от греков-ромеев из Миклагарда.

Вместо пива гостей угощали набидом, который делали христианские монахи в Антиохии и продавали купцам-иудеям, а те уже продавали мусульманам. Набид гнали из изюма и смоквы, вымоченной в воде; по мусульманскому обычаю, замачивать плоды в воде можно только два дня. Конечно, арабы, любившие выпить, охотно раскупали и настойку на трех- и четырехдневных смоквах, — а как установили Финн с Радославом, лучше всего шла настойка шестидневной выдержки, если ее смешать с медом и вином, отчего она становилась на вкус почти медовой.

Скарпхеддин постарался угодить Бранду, но ему также пришлось позвать иудейских, арабских и греческих купцов, которые ссужали его деньгами, а еще командиров из войска стратегоса — но сам главный полководец был занят, собирая новых воинов в Тарсе.

— Значит, скоро они будут сражаться, — сказал Финн, когда мы укрылись под полотняным навесом, который сочился влагой.

— Чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше, — отозвался я, сожалея, что напялил на себя новый плащ, захотел похвастаться застежкой. — Если задержимся, мы растаем, как масло на сковородке, в этой проклятой Одином кузнице. Или окажемся в первом ряду римского войска.

Это настолько расходилось с нашими намерениями, что все засмеялись. Мой вам совет: не делайте так, когда боги вас слушают.

Пир выдался странным — люди притворялись, что пируют в северных чертогах, но все виделось каким-то искаженным, будто под водой.

Иудеи и мусульмане вежливо улыбались и старались удостовериться, что им не подсунули свинину, тыкая мясо ножами и входившими в обиход двузубыми вилками; северяне-христопоклонники осторожно нюхали мясо, чтобы убедиться, что это не конина; лишь служители древних богов были веселы и мели все подряд, некоторые из них спьяну попробовали освоить двузубые вилки и попрокалывали себе щеки и языки, из-за чего им оставалось только пить дальше.

Скарпхеддин, узкобедрый и туго перетянутый поясом, шагнул вперед, поднял руку и позвал своего скальда, прежде чем сесть на свое высокое место: видно, мнил себя слишком важным, чтобы даже говорить самому. Скальд, златоволосый, но с темными пятнами под мышками, отчетливо заметными на зеленой рубахе, громко объявил, что великий ярл приносит дар добрым богам Севера.

Иудеи, мусульмане и верные Христу озабоченно зашевелились, забеспокоились. Финн, изнывавший от духоты, пробормотал что-то насчет задницы Одина. Вдруг он весь подобрался.

— Старкад, — процедил он.

Подавшись вперед, как охотничья собака в стойке, Старкад с вызовом глядел на Финна. На поясе у него висел рунный меч — все пришли на пир с оружием, — и пальцы так и норовили коснуться рукояти, точно паучьи лапы. Его глаза, светло-голубые, как старый лед, отыскали меня и словно вцепились в мой взгляд, как если бы он пытался заставить меня вспыхнуть пламенем.

Вот они мы, каждый жаждет того, чем владеет другой, каждый скован страхом перед тем, что может начаться, если мы просто кинемся друг на друга. Мои ноги дрожали, пот струился по спине, и я вдруг подумал, насколько в безопасности кожух в укромном уголке на борту «Сохатого». Скальд Скарпхеддина между тем умолк. Дружный вздох облегчения грозил задуть сальные свечи.

Церемония еще не завершилась, и брат Иоанн хмыкнул, будто ему врезали под дых, и начертал оберег от дурного глаза.

Даже Скарпхеддин не посмел запереть собственную мать, и она выползла на свет, в своей накидке из кошачьих шкур, гремя бесчисленными побрякушками и амулетами. Послышался шум, словно вспорхнула спугнутая стая птиц, устрашенные христиане осеняли себя крестными знамениями, а люди Бранда творили знаки от сглаза.

Но не Торхалла меня поразила, точно молот Тора, пусть она была уродлива, как истинная дочь Хель. Нет, это была фостри Скарпхеддина, та, кого Торхалла наставляла в своем чародействе; она вышла следом за ведьмой, величаво и уверенно.

Платье цвета закатного неба, на груди стеклянные бусы. Черный колпак из овчины, обшитый белым мехом, покрывал светлые волосы. В руке деревянный посох с медным навершием, увенчанным черными вороньими перьями. Я услышал, как Сигват шумно втянул воздух.

Пояс из коры, с вставками древесины орешника, дерева Фрейи; на поясе большой кожаный кошель, где, как я знал, лежали обереги. На ногах башмаки из телячьей кожи, на руках перчатки — и ни пятнышка пота на платье. Даже сейчас, когда я убедился, что все мои надежды напрасны, мне подумалось, что Свала прекрасна.

— Она похитила твоего ворона, — сказал я Сигвату, и тот крякнул.

— Хуже того, — ответил он с болью в голосе и прижал ладонью мою руку, привлекая мое внимание. — Боюсь, она похитила твое сердце.

Толпа заревела, мой голос был едва слышен мне самому, но я был уверен, что расслышал верно, и меня скрутила боль — не судьба, видно, найти настоящую любовь, только чародейскую тень от нее.

— Посохом своим она его не проткнет.

Шестидневная медовуха — коварный напиток, вечером она наполняет тебя силой богов, а в холодном свете утра словно разваливается в твоем чреве полусгнившим трупом; во рту гадко, череп будто раскалывается.

Я проснулся — хотя сам не назвал бы сном те муки, какие пережил ночью, — в чужом теле. Ноги отказывались поднимать меня, пальцы рук мнились складками войлока. Брат Иоанн сидел на корточках рядом со мной, мрачный, как вестник судьбы; искоса поглядел на меня и ушел прежде, чем я успел сосредоточиться.

Внезапно на меня обрушилась вода, дыхание пресеклось, и словно спала завеса: я увидел и осознал, где я и кто я, рассмотрел яркий свет восходящего солнца, вынырнул, помотал головой, вяло обругал тех, кто учинил со мной такое, потом сел, протер глаза и откашлялся.

Козленок, бледный, но улыбающийся, сжимал в руках пустую деревянную бадью. Брат Иоанн держал другую, принесенную с реки, и задумчиво смотрел на меня. Я поднял руку, убеждая остановиться.

— Наконец-то, — проворчал монах. — Финну с Радославом, между прочим, еще хуже твоего. Квасиру и Хедину получше. А вот Ивар Гот умер.

Я как раз вытирал лицо и промокал мокрые и липкие волосы, так что не сразу сообразил, о чем он. Потом до меня дошло, и я изумленно уставился на монаха. Как Ивар мог умереть? Он был вместе с нами, помогал мне накачиваться шестидневным набидом, его опухшее лицо побагровело, как и у всех прочих, и, хотя отек мешал ему говорить, он заставлял нас хохотать над своими шуточками.

Брат Иоанн вздохнул. Козленок бросил бадью и накрыл меня своим плащом, чтобы обсушить.

— Моя вина, — печально сказал маленький монах. — Надо было отвести его к греческим хирургеонам с этим зубом.

— Они бы его исцелили, — поддержал Козленок, задирая рубаху, чтобы показать мне лилово-красный рубец шрама. — Они и мертвых воскресят.

— Сатанинское отродье, — беззлобно ругнулся брат Иоанн. — Иди, найди Сигвата. Не беги, предупреждаю, иначе рана откроется. — Монах повернулся ко мне, а Козленок медленно побрел прочь. — Ему еще рано вставать, но разве такого удержишь!..

— Знаю, набид крепкий, — выдавил я, — но ведь от него не умирают, правда? Он же не убивает, так?

Брат Иоанн отдал мне ведро, чтобы я попил, и я послушался, но жажду не утолил.

— Ивара убил его зуб. Там завелся гной, в опухоли. Ты его видел. Он не хотел идти к грекам, хотя ясно, что вреда бы они не причинили. А так яд из зуба, должно быть, отравлял его каждый день после нашего отплытия с Кипра.

Я вспомнил лицо Ивара, раздувшееся с одной стороны, и шрам на щеке, в том месте, куда угодила стрела. Другая сторона лица запала и словно высохла, так что он смахивал на изъеденный червями сыр.

— Зуб его убил, — повторил я. Брат Иоанн согласно кивнул.

— И это лишь первая из многих смертей, — сказал он. — Пришла весть: стратегос Красные Сапоги будет здесь через два дня, вместе с войском. А Старкад рассказывает всем, кто захочет послушать, что Братство разграбило церковь на Кипре и истребило много добрых христиан.

Я поднялся, накинул плащ на плечи, отчаянно желая, чтобы в голове прояснилось.

— Кто-нибудь его слушает?

Брат Иоанн пожал плечами.

— Скарпхеддин, например. Или греки-командиры. Ярл Бранд, мне говорили, только посмеялся, когда узнал, отчего греки слегка поумерили пыл, ведь Бранд грабил на всем пути до Срединного моря, и я не удивлюсь, если он не щадил монастыри. Грекам, похоже, нужен Бранд и его люди. Но все же Бранд обязан помочь Старкаду, раз этот пес принес ему клятву верности.

— Ты одобряешь разграбление церквей, монах? — удивился я его словам.

— Не стал бы, будь они прежними монастырями, — ответил брат Иоанн, — но нынешние — лишь пустые оболочки, под которыми затаились невежество и глупость. Lucri bonus est odor ex re qualibet, как сказал бы ярл Бранд, знай он Ювенала.

Я никогда не слышал о Ювенале, но слова «сладок запах денег, откуда бы те ни взялись», безусловно, подошли бы любому ярлу. Брат Иоанн повел меня к нашим палаткам, голова кружилась от винных паров и мыслей о том, как бы нам половчее удрать отсюда, прежде чем враги захлопнут ловушку.

Мы сожгли Ивара Гота по обычаю восточной Норвегии, ибо жара уже коснулась его тела. Козленок стоял рядом со мной, бледный и до сих пор хрипящий; он весь дрожал, пока люди Бранда и Скарпхеддина, тоже любившие посмеяться шуточкам Ивара, складывали хворост для погребального костра.

Греческим святошам было досадно, что человека, вроде бы обратившегося в Христову веру, сжигают как язычника, — но мы не стали их слушать, потому что хотели похоронить Ивара достойно, с доспехом и оружием. Местные козопасы-грабители могил наверняка придут ночью и все уволокут — это оружие стоило целого состояния, даже если разломать его натрое.

Так что встали у облитого маслом костра, зажгли его и отправили Ивара в чертоги Асгарда.

— Я тоже почти умер, — прошептал Козленок, и я стиснул его плечо, ощущая, как ему страшно. Сердце в груди колотилось, как птица в клетке.

— Ты не умер, хвала богам.

Он посмотрел на меня.

— Как ты можешь не бояться смерти, Торговец?

Ну и вопрос. Ответить на него, впрочем, достаточно просто: сам увидишь. Но Козленок нуждался в обереге, в защите, и потому я снял с шеи молот Тора, тот самый, который носил мой отец, чью окровавленную голову я нашел в грязи под стенами Саркела и забрал прежде, чем стервятники над ней потешились.

— Вот лучший податель храбрости, — сказал я, накидывая кожаный ремешок ему через голову. Он потрогал оберег, столь схожий с христианским крестом, и нахмурился.

— Я не могу. А как же ты?

Я наполовину обнажил свой волнистый клинок.

— Вот защита еще надежнее, но слишком тяжелая для тебя. Пока носи амулет.

Он сжал оберег в кулачке и улыбнулся, весь его страх сгинул. Я ощутил, как колыхнулась разлитая в мире сила сейд. Быть может, Рыжебородый и вправду благословил этот амулет.

Финн и другие хотели поставить камень в память Ивара, но поблизости не нашлось ни одного подходящего, да и резчика рун было не сыскать в доступных пределах — за всю мою жизнь я наткнулся всего на один такой камень; сомневаюсь, что их больше сотни на всем белом свете. А ныне и того меньше.

В конце концов они взяли под руки Коротышку Элдгрима, который менее прочих ошибался в рунах, доставили его в Антиохию и заставили вырезать имя Ивара на придверной колонне одной из церквей, покуда священники трясли бородами и грозили позвать стражу.

Как сказал Финн, меньшим, что христиане могли сделать для Ивара, который вместе с нами окунался в воду и умер не на поле брани, было его имя на одном из домов Белого Бога. У них таких домов предостаточно.

Я напомнил, что если Христос не примет Ивара, он уйдет в чертоги Хель, прекрасные и уродливые, как она сама. Известно, что умершие от хвори или от старости, в итоге рассаживаются на богато убранные скамьи Хельхейма.

У погребального костра мы столкнулись со Старкадом — он и его люди явились туда якобы для того, чтобы почтить Ивара. Мы глядели друг на друга поверх жарко пылавшего хвороста — две своры волкодавов, которых удерживают разве что страх перед призраком Ивара и опасение устроить всеобщий переполох.

— Еще один, — проговорил Старкад, лаская рукоять меча, будто бедро женщины. — Если так и дальше пойдет, скоро вы уже никого не побеспокоите.

— Ты вроде как продался, Старкад? — ответил я, стараясь не смотреть на его пальцы, скользящие по рунам на рукояти меча. — Твоих мертвецов на Патмосе мы проводили как заведено, положили Sarakenoi, которые над ними надругались, к их ногам. А добро, вестимо, забрали.

Старкад криво улыбнулся.

— Скоро стратегос получит донесение от Льва Валанта с Кипра, — прорычал он. — И тогда вы вернете все, что украли, и еще сверх того.

— Или василевс узнает обо всем, — ответил я едко. — Уверен, ему знаком почерк Хониата, а в письме упоминается твое имя и посылка, за которую тебе выколют глаза, да и твоим людям заодно.

За его спиной забормотали, но он сделал вид, что не слышит, и усмехнулся.

— Ну зачем же так? Я враждую не с вами, а ярла Бранда можно убедить, и он защитит вас от Кипра. Нам нечего делить, ведь, как я понимаю, вы имеете отношение к монаху из Хаммабурга не больше, чем я сам. Я не знал этого раньше, потому, быть может, мы и выгребали друг против друга. Я готов забыть твою ложь насчет того, что монах бежал в Серкланд, — я узнал, что это правда, хоть ты о том и не подозревал.

Я постарался не выдать удивления: он умен, этот Старкад, и умеет отыскивать правду, что сбивает с ног.

— Верни меч, который украл, — сказал я; ничего другого на ум не пришло.

Он наклонил голову, как любопытствующая птица.

— Слишком ты дорожишь этим клинком, — задумчиво произнес он. — Да, меч добрый и дорогой, но все же…

— Сторгуемся? — перебил я, а он обидно рассмеялся.

— С какой стати? Скоро я получу назад то, что вы похитили с Кипра, — и если греки не ослепят вас за ваши делишки, я сам приду за вами. Меня хранит ярл Бранд, не забывай об этом.

— А Бранд знает, что ты служишь Харальду? — спросил я, и его глаза налились кровью. — И что подумает Синезубый насчет твоей клятвы Бранду? Ты слишком легко нарушаешь обещания, чтобы с тобой договариваться.

— И все-таки, — ответил он хрипло, — я предлагаю перемирие.

Я не смел обернуться, но чувствовал, как мне в спину впиваются взгляды побратимов, и острее всего наверняка взор Ботольва. А еще незримо присутствовали те, кто сидел в темнице, кого по вине Старкада заковали… Тяжесть гривны ярла, другой рунной змеи на моей шее, сделалась нестерпимой.

— Перемирие? — повторил я. — Ради чего? Ты же еще не сдох.

За плечом послышались смешки, и Старкад резко развернулся, махнув полой алого плаща, и скрылся за спинами своих людей. Бросая на нас угрюмые взгляды, они удалились.

Побратимы обступили меня, с усмешками хлопали по плечам. Ботольв, урча от удовольствия, как громадный кот, сказал, что редко ему доводилось слышать такую перепалку, и прочие согласились. Я кивнул, когда мои колени перестали подгибаться. Хвала богам за эти просторные русские штаны.

— Ну, — проворчал Финн, — вот и ладно. Он не станет торговаться, так что придется меч у него отобрать.

В становище мы собрались у огневой ямы и смотрели, как тают в небе черные перья дыма от погребального костра Ивара. Квасир и Финн, которых я поставил командовать воинами, сошлись на том, что единственный способ — найти Старкада и сразиться с ним. Однако никто не знал, как быть с нашим кожухом, насчет которого Старкад был прав: едва Красные Сапоги прибудет, нам не поздоровится.

— Мы можем узнать, где Старкад ночует, и напасть ночью. Так мы задавим его числом, — предложил Радослав.

Финн поджал губы.

— Ночью? Это убийство, а не честный бой.

Я объяснил Радославу. Любая смерть в ночи признается убийством, даже если мы покроем тело, как положено, и немедленно известим о случившемся.

— Какая разница? — пробормотал Квасир. — Ярл Бранд снимет с нас головы, даже если мы победим. Пусть всего один уцелеет, его не пощадят.

Я был уверен, что этим последним окажется Финн либо Квасир, но наверняка никто из данов. Те знали, чем ценен меч, и принесли клятву, как и все остальные, но я сомневался, что они будут биться насмерть. Посулов невообразимого богатства достаточно, чтобы заманить их и увести за собой — и поклясться, — но драться до смерти? Это уже совсем другое дело.

Говорили и о прочем, покуда Финн готовил маньши, арабскую еду — баранина, лук, перец, кориандр, корица, шафран и другие пряности, в том числе мурринаки, приправа из ячменного масла. И этот человек узнал названия многих пряностей всего несколько недель назад!

Не сводя глаз с горшка, мы пускали слюни и говорили о Красных Сапогах и римском войске. Мало кто из нас понимал, какую славу и какие богатства можно завоевать в такой унылой земле, как эта, — тем паче что нынешняя война была одной из череды войн между Великим Городом и Sarakenoi.

— Я потолковал с тем лучником, Зифом, — сказал брат Иоанн, одобрительно принюхиваясь. — По его словам, василевс посулил Господу принести Его Слово язычникам. Это священная война.

Я знал, что все наши войны угодны богам Севера, которые помогают тому или другому, будучи к тебе расположены — или наоборот. Понятия не имею, что греки называют священной войной, но сражаться в ней мне не хочется. Я уже узнал — слишком поздно, — каковы земли, опустошенные войной: все перебиты, все сожжено. Sarakenoi придерживались тех же убеждений, значит, тут нет и следа надежды.

Мы облизывались на стряпню Финна, когда подошла Свала, и ее появление заглушило наши разговоры, словно руку ко рту прижали. Она оглядела нас, почти грустно, и я единственный посмотрел ей в глаза, пусть меня и пробил пот.

Дан Клегги раскрыл было рот, чтобы пошутить, но она так глянула на него, что он поперхнулся словами. Коротышка Элдгрим смерил девушку сердитым взглядом, но, хоть на его покрытом шрамами лице и не было страха, никто не посмел даже пошевелиться, чтобы начертать знак против зла. Она приблизилась и присела рядом со мной, на сей раз одетая просто, волосы уложены в завитую косу. Я никогда не видел своих суровых побратимов такими напуганными.

— Теперь ты знаешь, — сказала она, — и мне жаль, что я вас пугаю.

— Ты третья вельва, которую я встречал, — ответил я, и ее глаза расширились, ведь редко кто отваживался подходить хотя бы к одной. — Лишь одна сделала для меня кое-что хорошее, и то ее дар — как обоюдоострый клинок.

Свала поджала губы.

— Какой урон причинила я?

— Мне — нет, — признал я. — Пока нет. И добра никакого не сотворила. И ворона убила.

— А нечего было подсылать его ко мне, — огрызнулась девушка.

— Один рассердится, — сказал я, — но на твоем месте я бы сильнее опасался Сигвата.

— Фрейя оборонит меня от Одноглазого, — твердо произнесла Свала, — а ваш Сигват, пусть он владеет сейд, не справится с двумя женщинами вроде нас.

Я вздохнул: говорить с ней было все равно что плыть по морю под грозовой тучей. В любое мгновение все может стать еще хуже, чем было.

— Я не хочу ссор между матерью Скарпхеддина, тобою, мной и Сигватом, — сказал я. — Держись подальше от всех нас.

— И от тебя?

— От меня в особенности.

Она выпрямилась, отряхнула колени, потом пристально поглядела на меня.

— Эта Хильд, — проговорила она, и мои жилы словно вымерзли. — Я видела ее, темный призрак в ночи. У нее меч, а у тебя его близнец, — был когда-то.

Я застыл, язык будто прилип к небу. Она вправду видела, прозревала Иное — или подслушала, как бормочу во сне?

Свала улыбнулась.

— У меня есть дар. Выслушай, и я не стану вас больше донимать. Во-первых, Скарпхеддин верит в силу его матери, — и не зря. Торхалла посулила, что вы откроете ему тайну сокровища, вашего сокровища, и будет проще, если вы просто поговорите с ним. В противном случае он может сделать что-то… дурное. Во-вторых, ты должен забрать меч у Старкада, ведь он твой по праву.

Я проглотил комок пыли в горле, разозлился на нее, на эту самоуверенную девку, которая думала, что может вить веревки из Обетного Братства.

— Ведьмы одаривают тройнями, — прохрипел я; да, дерзко, но я был молод и не очень верил, что ее силы простираются дальше подслушивания.

Улыбка Свалы, однако, была сладкой, как плод руммана.

— Я знаю тайну Грязных Штанов, — сказала она.

9

Дневной зной еще цеплялся за пыльный кустарник, но небо на западе уже окрасило в цвета заката, а далекие холмы сделались серо-голубыми. Оливковые деревья приобрели в сумерках лиловый оттенок, их листья почернели, а сухой воздух отдавал пылью и деревом — и едким запахом костров, что вспыхивали подобно алым цветам.

Повсюду, куда ни посмотри, были вооруженные люди — пришло войско стратегоса, сплошные кожа и железо, лошади, свербящая вонь людского пота и пронзительный запах страха.

Я никогда не видел ничего подобного — и, думаю, никогда больше не увижу. Мне мнилось, Красные Сапоги приведет еще от силы несколько сотен, но это же Миклагард, Великий Город, и войско под Антиохией растворилось, словно кнорр в морской дали, в столпотворении воинов, которые пришли из Тарса.

Мы поначалу различили громадное облако на севере, которое светло-рыжим плащом наползало на Антиохию, и брат Иоанн сказал, что пора собирать палатки, — ему доводилось видеть такие вот песчаные бури дальше на юге, в пустыне вокруг Мертвого моря. Но я тоже видел нечто похожее в степи, и понял, что это не буря. Это было облако пыли, поднятой войском стратегоса Иоанна Армянского, любимчика василевса, прозванного Цимисхием — он же Красные Сапоги.

Как и при осаде Саркела, ученые из Великого Города потрудились разыскать меня — позднее, когда я стал добропорядочным купцом. Одного звали Лев, почти мой ровесник, пока я стоял в строю под Антиохией, он полз на коленях в Константинополь, постигая пути христианского вероучения. Впоследствии он составил историю — по обыкновению монахов — и прославился под именем Льва Диакона.

К тому времени все, что мы совершили, уже забылось, и сражение Иоанна Цимисхия при Алеппо превратилось в сказку для римлян из Великого Города. Лев, хитрый и ловкий, как лиса, однажды ходил с Василием, вторым императором этого имени, и его воинством на булгар и едва не погиб в том трагическом походе, поэтому он знал кое-что о войне.

Он хотел, чтобы я поведал о сражении при Алеппо, дополнил повествования других, и я исполнил его желание, насколько смог. Мне понравился этот Лев, и потому я не стал говорить, что он не понимает, кто такие северяне, — он поименовал нас тавроскифами, как если бы мы пришли из степей к северу от Моря Тьмы.

Я рассказал ему то, что вспомнил, то есть немного, да еще через столько лет, однако ему хотелось услышать совсем иное. В конце концов он поведал мне больше, чем я ему, и мы согласились, что налицо путаница между миклагардским рукопожатием и способом, каким северяне бьют медведя, что и стоило нам победы. В первом случае протягиваешь врагу одну руку, а другой наносишь удар кинжалом исподтишка; во втором бросаешься вперед и убиваешь зверя, прежде чем он раздавит тебя в смертельных объятиях.

Сорок семь тысяч человек вышли из Антиохии через неделю после прибытия Красных Сапог — а другие двинулись по землям, известным как Джезира, через реки Тигр и Евфрат и дальше на север, прежде чем повернуть на юг и затем на запад и выйти сразу за Алеппо. Этот маневр должен был выманить Хамданидов и их союзников, чтобы Красные Сапоги мог смять Алеппо и захватить целиком часть Серкланда под названием Сирия.

Когда мы встретили сарацин, наше войско выстроилось двумя линиями в 2700 пядей в длину. Ярлы стояли в передней, составленной из скутатов, пеших воинов Великого Города с их огромными щитами. Северян разместили справа, а на правом краю правого крыла встало Братство.

Я не рассказывал Диакону, что мы пришли туда неохотно, что нас слишком захватило стремление убить и ограбить Старкада, чтобы мы вовремя улизнули.

В отличие от Старкада, который нарушил свою клятву ярлу Бранду и исчез в клубах пыли. Когда мы это узнали, было уже слишком поздно уходить — наш уход обернулся бы шумом и погоней, не говоря о прочих последствиях. И так мы очутились в рядах римского войска накануне битвы и проклинали себя и Старкада за то, что угодили в эту западню.

Sarakenoi привели конницу, облаченную в кольчуги и плотную кожу, оборванных пеших, которых они называли дайлами, конных бедуинов пустынь, что метались стрижами по полю, и хамданидских всадников, которые все еще сражались под черными стягами Аббасидов, хотя и восстали против них. Были даже турки из Багдада, где военачальники позволяли Аббасидам править на словах.

Они перекрывали длину нашей линии в обе стороны — и именно поэтому все пошло не так, конечно. Войско Великого Города было привычно к такому повороту, вторая линия и предназначалась, чтобы справиться с перевесом противника, но мы этого не знали. Все, что мы видели, — великое множество врагов.

Скарпхеддин уже составил боевой порядок, ничего особенного, тот самый, к какому мы обычно прибегаем. Нам полагалось громко стучать в щиты и высмеивать врагов, а потом наброситься на них, завывая, как волки. Нельзя сказать, что Финн, я сам или любой побратим знали много даже об этом замысле. Войско шло себе и шло, все 47 тысяч воинов, 15 тысяч мулов, верблюдов и быков и 1000 повозок со снаряжением и деталями машин; два ярла и их люди — и побратимы, конечно, — хмурились и злились, ибо мы не привыкли так воевать.

Женщины и дети остались в окрестностях Антиохии, за исключением тех немногих, кто не отказался сопровождать своих мужчин, а Гизур и четверо наших, включая Козленка, вернулись на «Сохатый», чтобы не оставлять корабль без присмотра.

Радослав тоже вызвался остаться, на что Финн ничего не сказал, хотя его взгляд был красноречивее любой саги. Славянин, облитый презрением, пожал плечами и присоединился к нам, но если Скульд, норна того, что может быть, благополучно избавит нас от гибели, мы, наверное, согласимся с Радославом; да, все мы плюнули бы на сражение там же и тогда же и отправились на поиски Грязных Штанов.

Правильно «Фатех Баарик». На языке сарацин это значило «Блистательный завоеватель». Но Свала открыла мне это, только когда мы уже брели в строю людей Скарпхеддина, слишком поздно, чтобы ускользнуть незамеченными. Она злорадно улыбнулась, а я повернулся к ней спиной и побрел дальше; лишь позднее я сообразил, что она поделилась и со Старкадом, вот почему тот поспешил за Мартином.

— Ну, — угрюмо сказал Ботольв, когда в конце первого дня пути мы решали, как быть, — я не говорю на их кошачьем наречии. Он чужой для меня. И был тогда в цепях.

Я успокоил его: главное, мы теперь знаем, где наши товарищи, — в копях Фатех Баарик, на северо-востоке от Алеппо, в местечке под названием Африн. Сразу возник новый вопрос — как туда добраться. Это далеко от стана войска, в земле, которую мы не ведали и которая кишела, точно труп червями, злобными Sarakenoi.

Гривна ярла пригибала к земле, как наковальня. Долгий путь по земле врага.

— Долгий путь по вражеской земле, — Радослав словно прочел мои мысли, заставив меня вздрогнуть. — Понадобится собрать свою армию, — прибавил он многозначительно. — Будь у нас серебро, мы могли бы себе это позволить.

Квасир и Финн хмыкнули, а Радослав, видя, что ничего не добился, пошел прочь.

— Одержимый, — проворчал Финн.

— Он лишился корабля, — возразил Квасир, но Финн только плюнул в костер. В ту ночь Радослав покинул наши ряды, и все сочли его трусом.

— У него есть все, что нужно воину, — процедил Квасир на следующее утро, — вот бы еще ятра были…

Я долго размышлял, но так и не решил, что задумал Радослав. Может, он просто сбежал от схватки, хотя мне это объяснение не казалось правдоподобным. Может, он собрался вернуться на корабль и украсть кожух: если так, помоги ему Один прокрасться на борт и миновать людей, которые остались охранять драккар. Да и пусть украдет, в конце концов; там ведь не жемчуг, а шелкопряды, раз Старкад отказался меняться, нынче бесполезны. Хуже чем бесполезны — они сулят всем нам ослепление и смерть.

Тем не менее его побег не давал мне покоя… и оставил пустоту в груди, ибо я привязался к верзиле-славянину, да и он спас мне жизнь.

Сигват подошел и сел рядом; его ворон был молчалив и мрачен, как мои мысли.

— Слыхал, девчонка тебя навещала, — сказал Сигват, и я метнул в него предостерегающий взгляд: еще не хватало бередить и эту рану. Он кивнул и пощекотал ворона под клювом. — Она саамка, из племени питов в Халогаланде. Ее настоящее имя Ньявесхетне, что означает «дочь солнца».

Саамка с севера Норвегии. Квасир начертал ограждающий знак, Финн плюнул в огонь, а я ощутил мурашки на коже. Саамы, оленьи люди, народ старше времени, как говорят, владеют диковинной ворожбой, что сильнее даже сейд. Они поклоняются богине-троллихе, Торгерд, которая обращалась к сейд, чтобы вызвать гром, как и Аса-Тор.

— Откуда ты узнал? — спросил я.

Сигват усмехнулся.

— Птица сказала. А может, пчела.

Финн закатил глаза и фыркнул.

— Пчела? Небось медовыми словами?

Сигват улыбнулся.

— Пчелы много о чем вещают, Лошадиная Голова. Если пчела залетит в твой дом, это к великой удаче или к приходу чужака, однако удача уйдет, если пчелу выгнать, — она должна улететь сама. Коли пчела села тебе на руку, жди денег, а коли на голову — обретешь величие. Они жалят тех, кто бранится в их присутствии, и прелюбодеев с порочными девками, — соберешься жениться, не забудь провести невесту через пчелиный рой; коли ее укусят, значит, не девица.

— Так и знал, что спрашивать не стоит, — проворчал Финн, качая головой.

— А пчелы тебе не поведали, как спасти наших товарищей? — проронил я, по-прежнему думая о Свале. — Или отыскать Старкада и вернуть Рунного Змея?

Вранье. Сплошное вранье. Это мое проклятие — хуже, шутка Локи — попадаться на крючок, точно рыба, всякой женщине, владеющей сейд. А Радослав — я был о нем лучшего мнения…

Сигват нисколько не обиделся, и его улыбка заставила меня устыдиться своего гнева.

— Нет, Торговец, но я спрошу у них. — Он поднялся и ушел, с вороном на плече.

Квасир покачал головой.

— Порой наш Сигват пугает меня хлеще всех саамских ведьм.

Еще день пути, и мы расположились на ночлег в окружении могучего и многоголосого зверя, римского войска, расцветившего сумерки алыми цветками костров. Хвост зверя еще только подтягивался к стану, а Финн и Квасир уже дожидались меня, чтобы вместе прикинуть, как нам выбраться из этой злополучной чересполосицы. Я молчал, желая, чтобы они оставили меня в покое, потому что голова моя была пуста.

После беспокойного сна мыслей не прибавилось, и на заре я уже сидел у тлеющего костра, вяло подбрасывая в угли то веточку, то сухой помет. Потребовалось некоторое время, чтобы сообразить: что-то случилось — люди вокруг вдруг забегали, засуетились, как муравьи в разрушенном муравейнике.

Затем я услышал рев труб. Подошедший Финн, не переставая жевать, кинул мне лепешку и мотнул бородой.

— Красные Сапоги тоже не спит.

Брат Иоанн перекрестился.

— Non semper erit aestas, — сказал он. Финн недоуменно поглядел на меня и нахмурился.

— Готовься к суровым временам, — перевел я вольно, и он кивнул, мрачный, как древний утес.

Нас выстроили так, как всегда выстраивалось войско Великого Города, — об этом я узнал позднее: пешие впереди, при поддержке лучников, легкая конница на крыльях и тоже немного выдвинута вперед. В итоге строй с высоты наверняка выглядел этакой вогнутой береговой линией, как убедился бы всякий, способный летать, вроде ворона Сигвата.

За первой линией стояла вторая, тяжелая конница в железных доспехах, гордость Миклагарда.

Мы видели, как они выезжали из антиохийских ворот Святого Павла: лошади покрыты кожаными попонами с металлическими вставками. У лучников кони защищены только спереди, у прочих — спрятаны под попонами от шеи до хвоста. Некоторые конники скакали с копьями, другие с булавами и мечами, и когда они вставали в боевой порядок — снаряжение их было столь дорогим, что даже Великий Город мог позволить себе от силы тысячу таких конников, — то выстраивались «кабаньим рылом», лучники посредине, копейщики по бокам и дробители черепов впереди.

Лиц не видно, разве что глаза сквозь прорези шлемов. Железные башмаки, щитов почти нет — да и к чему щиты этим железным чудищам? Они спасались от палящего солнца под белыми полотнищами, но мы все равно жалели этих великолепных солдат, которых греки именовали клибанофорами — носящими духовки.

Еще в войске имелись нумеры, банды, турмы и другие отряды с латинскими и греческими названиями; так уж заведено у этих людей, которые до сих пор не могли решить, кто же они такие. Красные Сапоги привел два отряда гетайров, отборных миклагардских воинов. Первый звался Мезе, второй — Микре; первый состоял из чужестранцев, верующих в Христа, второй — из чужаков, которые Христа презирали. Среди последних было немало печенегов и русов, а в Мезе хватало саксов, которых греки называли германцами. В Великом Городе к германцам относились с уважением, но не одобряли Оттона, захватившего Рим и провозгласившего себя императором.

Эти саксы едва ли уступали нам ростом и силой и вечно хорохорились друг перед другом, как дворовые собаки, Финн намекнул, что не мешало бы надавать им по ятрам, чтобы усвоили, кто тут лучший.

Красочнее всех выглядели вожди Великого Города, которых именовали комами или трибунами, дуксами или друнгариями и которые, пусть они прежде никогда не встречали людей, попавших к ним в подчинение, быстро добивались, всего несколькими словами, чтобы все действовали слаженно, в такт рокоту барабанов из воловьих шкур.

Воистину, они были чудом, эти римляне, и именно тогда мы поняли, как они правили миром. И сами себе показались неотесанной деревенщиной.

Мы встретились с нашим командиром Стефаносом, который велел называть себя таксиархом. Он подскакал к нам в сопровождении всадников в доспехах и перемолвился со Скарпхеддином и ярлом Брандом.

Это Стефанос, молодой и круглолицый, командовал, как мне показалось тогда, всем правым крылом — огромным отрядом скутатов, северянами и ордой легких конных лучников; у римлян принято, чтобы главным был кто-то из них.

На самом же деле ему подчинялся только правый край правого крыла, то есть все северяне, часть греческих лучников и легкая пехота. Вполне возможно, ему больше никогда не поручат командовать — благодаря нам.

— Нам бы пригодились такие знаки, — проворчал Квасир, кивая на разноцветные пучки на шлемах и щитах, когда мы опустились на колени, глотая пыль и пытаясь разобраться в происходящем. Я согласился, ведь даже дружина Бранда, его дренг, понавесили на ножны и щиты красно-черные шерстяные пряди — три рога Одина.

В конце концов мы нашли способ выделиться: разодрали на полоски грязно-белое полотнище, которым я прикрывал свою кольчугу, и велели побратимам повязать эти полоски на предплечья.

Мы стояли, опираясь на щиты, и поголовно потели, а я все старался понять, что нам собираются поручить.

Похоже, северян построят общим строем, люди Бранда и Скарпхеддина бок о бок, глубиной в три ряда; так и распорядился Скарпхеддин — вежливо, ибо я был ему ровней, тоже ярл, пусть у меня насчитывалось всего сорок четыре человека. Мы встали тремя рядами, впереди воины в кольчугах — мы звали таких обреченными, — копейщики во второй и третьей линиях, а горстка лучников осталась в стороне, чтобы следовать приказам Скарпхеддина.

Позади, в нескольких сотнях шагов от нас, в клубах пыли разместились, ряд за рядом, лучники Великого Города, воткнувшие стрелы в землю перед собой, чтобы удобнее было их брать.

Впереди суетились легкие пехотинцы, поднимая ту самую пыль; они были вооружены метательными дротиками с навершиями в кожаных колпаках, промазанных изнутри пчелиным воском. Слева от нас, подпирая крайних левых нашего строя, стояли потные северяне Скарпхеддина. Правее расположились легкие конники, лучники и копейщики; лошади изнемогали от зноя, а вонь конского навоза и мочи грозила удушить.

Сзади загомонили, и все принялись выворачивать шеи, но Финн прикрикнул на чрезмерно любопытных.

Появились греки-рабы, катившие тачку с пузатым бочонком. Они скупо отмеривали воду, по нескольку глотков, но и этому мы были рады. За рабами шагал священник, он размахивал маленьким пахучим кадилом и что-то напевал, опуская серебряный крест в чашу и брызгая вокруг себя.

Брат Иоанн, настолько пересохший на жаре, что и сплюнуть не смог, перевел нам греческую молитву. Сам он пить не стал, несмотря на жажду.

— Узрите же, причастившись святой воды от благословенных и наисвященнейших реликвий Страстей Христовых, истинного Господа нашего, — драгоценнейшего деревянного Истинного Креста, прободающего копья, чудотворного тростника, живительной крови, что вытекла из Его раны, священной плащаницы, богоносного савана и прочих реликвий Его Страстей, — узрите же ниспосланное вам и окропите одежды свои, и да снизойдет на вас Божественная сила свыше.

— Святая вода от василевса против неверных. — Квасир сглотнул и поморщился. — Я-то думал, она на вкус как мед, а не как теплая овечья моча.

Я вкуса не заметил, будучи слишком поглощен мыслями о «прободающем копье»: уверен, настоящее копье у Мартина — или у того работорговца, Такуба. Так о каком копье вещает жрец? Выходит, святая вода не такая уж и святая? Просто вода?

Вдалеке хрипло взревели трубы, и я услышал, как греческие командиры легкой пехоты, той самой, которую называли «зайцами», завопили на своих, чтобы те снимали колпаки с наверший дротиков.

В нашей линии загрохотали барабаны, послышался клич: «Тидей! Тидей!» — а затем из клубов пыли выскочили галопом конные, все в красных плащах и перьях, важные и гордые собой.

Двое из них держали огромные мечи, слишком большие, чтобы сражаться ими, явно какие-то знаки власти, и еще громадный стяг с женским ликом — брат Иоанн сказал, что это Богоматерь Влахернская. Третий всадник вез багряный стяг с вытканным на нем белым квадратом-мандилионом. Брат Иоанн объяснил, что это саван Христа, и на ткани запечатлелось его лицо.

Впереди несся верзила со стягом шире простыни — лабарум, — и на этом стяге красовался знак Великого Города. Брат Иоанн сказал, что это священный знак, принятый императором Константином, который назвал Великий Город своим именем.

Знак, судя по всему, толковался как «Сим побеждаю», но для нас он выглядел словно сочетание рун Вуньо и Гебо, которые читались как «дар успеха». А это не то же самое, мрачно заметил Сигват. Гебо — руна грез, ее действие нельзя обратить вспять, то бишь она, быть может, и сулит успех, но дорогой ценой.

Как клич к битве, этот стяг изрядно проигрывал нашим «кормушкам орлов» и «крушителям людей», зато его благословили главные жрецы Белого Христа. Как сказал Квасир, мы просто не можем потерпеть поражение, со всей этой святой помощью, раз уж на реликвии Миклагарда вылили, похоже, целую Фаросскую купель.

Следом за знаменосцами скакал крепко сбитый коротышка, верхом на огромном белом коне под багряной попоной. Он махал рукой в ответ на приветственные крики и единственный был в ярко-красных кожаных сапогах почти до колен.

— Это и есть их полководец? А почему «Тидей»? Думал, его зовут Иоанн, — проговорил Хедин Шкуродер, стоявший слева от меня.

— Смотреть не на что, прыщ прыщом, — бросил Финн.

Командир самого многочисленного и могучего войска на свете остановился, перекинулся словечком с нашим таксиархом, потом развернулся и поскакал обратно, а крики «Тидей!» прокатывались волной по рядам, когда он проезжал мимо.

— Какой, на хрен, Тидей? — проворчал Квасир. Брат Иоанн подался вперед, его глаза покраснели от пыли.

— Это древний герой, который сразил в одиночку пятьдесят врагов, по словам Гомера.

— А этот Гомер не говорил, что врет как сивый мерин?

— Придержи язык, не то и другого глаза лишишься.

В этот миг Сигват выступил из строя и поднял руку; ворон расправил крылья, вцепился когтями в запястье хозяина, взъерошил перья, разинул клюв и прокаркал, совершенно отчетливо: «Берегись!»

Мы разинули рты. Ворон вскинул голову и повторил это же слово. А затем добавил: «Один!» — и полетел куда-то в сторону, когда Сигват подбросил его в воздух.

— Враги близко, — сказал Сигват, увидел наши изумленные лица и усмехнулся: — Чего вылупились? Разве вы не знали, что вороны умеют говорить?

Речь птицы словно поразила нас немотой, да и не было времени обсудить случившееся. Ботольв, за спиной которого пристроился брат Иоанн, в слишком большом для него шлеме, развязал вышитый Свалой стяг, и полотнище едва плеснулось на обжигавшем, словно огонь, ветру, когда, как и посулил Сигват, показался враг.

Всадники справа от нас исчезли в клубах пыли, мы видели только размытые очертания, тени в полумраке, кружившие, точно стая волков; не разобрать, наши это или не наши.

— Узнаем достаточно скоро, — ответил Квасир, когда я сказал это вслух, и прокашлялся, очищая горло от пыли. — Если кинутся на нас, как оголтелые, значит, враги.

Мы стиснули щиты и замерли, пот стекал по лицам, рукояти мечей сделались липкими и скользкими. Мы ждали, дышали тяжело, как уморенные псы, и я послал брата Иоанна за мехами с водой в задний ряд. Мы хлебали горячую и солоноватую воду так, будто это был набид.

Время шло, пыль клубилась. Слышался непрерывный низкий гул, нарушаемый взвизгами вражеских труб и рокотом барабанов с обеих сторон. Я различал хриплое дыхание Шкуродера и ощущал плечом крепкое плечо Финна. Позади раздался такой звук, словно великан рвет пополам свой плащ: это лучники выпустили тучу стрел в цель, невидимую для нас.

Впереди метались «зайцы», точно повторяя повадки своих тезок; они отступали, мчались со всех ног, сжимая в руках пустые кожаные колпаки. Большинство нас оббежало, но некоторые кинулись напролом, отчаянно взбивая пыль своими сандалиями, рванулись прямиком на наши щиты, будто в запертую дверь.

Мы и не подумали разомкнуть строй, и тогда они поспешно шарахнулись вбок, а кое-кто даже упал наземь и пополз, норовя пробраться под ногами и не обращая внимания на пинки, которыми их награждали.

Внезапно появились люди в длинных балахонах, взвились черные знамена, засверкали копья — пехотинцы-дайлами решили попытать удачу.

Они ломились в середину строя, отовсюду в них летели стрелы и дротики, и они смахивали на одержимых в своих черных одеяниях, перемазанные кровью, слизью и пылью, и все орали: «Илля-лала-акбар!»

Мы уперлись, они наткнулись на стену щитов и полегли почти все, когда дорвались до наших мечей. Кучка из пяти или шести арабов врезалась в нас, тыча копьями и завывая. Я полоснул по чернобородому лицу, ощутил, как клинок вонзился в плоть, услышал крик. Увидел промелькнувший мимо наконечник копья, заметил, как он вонзился под тюрбан, прямо в ухо, и араб вскрикнул и повалился навзничь.

Они полегли все, и, взревев в едином порыве, северная стена щитов устремилась вперед. Я бежал с краю, кося глазом на Финна с Квасиром, что выли, точно волки, заметил Ботольва за своей спиной, тушу с высоко поднятым стягом в руке и огненно-рыжей гривой.

Таксиарх Стефанос яростно махал руками, его гневные вопли терялись в реве северян, и он сам заодно с охраной виделся камешком на пути свирепого потока. Я понемногу отставал, трусил за своими, переступая через тела в балахонах.

— Отзови своих псов! — заорал Стефанос на меня, побагровев от гнева. — Немедленно!

Я не стал отвечать, просто побежал дальше, оставив его давиться собственной злостью, и таксиарх скрылся в пыли.

Шагов через двадцать, посреди побоища и множества мертвых и раненых Sarakenoi, из которых кое-кто еще дергался и стонал, я наткнулся на Амунда: белая полоска, отличительный знак побратимов, перетягивала культю запястья; один ее конец он зажимал в зубах и пытался закрепить на сочившемся кровью обрубке. Черные балахоны валялись повсюду, порой постанывая.

Я бросил щит и меч, встал на колени, помогая Амунду, подсунул нашедшуюся поблизости стрелу, чтобы надежнее замотать руку. Сильно пахло кровью, и казалось, что я дышу через ткань.

— Поищи мою ладонь, — попросил он спокойно. — На пальце осталось колечко, оно мне нравилось.

Затем его глаза закатились, и он упал и заерзал по земле. Я вложил меч ему в здоровую руку и оставался с ним до тех пор, покуда его пятки не перестали елозить по пыли. Со всех сторон доносились крики, вопли, барабанный бой и рев труб. Я отыскал его отрубленную кисть, белого паука в кровавой жиже, и сунул ему под рубаху, чтобы позже мы могли похоронить его целым.

Потом подобрал свои щит и меч и двинулся дальше.

Четыреста шагов спустя я нагнал побратимов. Воздух очистился достаточно, чтобы проступило медное солнце на небе, светло-голубом, как глаза Свалы. Я спотыкался о камни, продирался сквозь кусты и в конце концов вышел к нагромождению курганов: там торчали черные шатры из верблюжьих и козьих шкур, возведенные у самой земли, где прохладнее.

Крики, стоны… Тут я наконец увидел знакомое лицо — Сварвар, чеканщик из Йорвика. Он набрал полную рубаху медных фонарей и каких-то синих камней.

— И что ты творишь? — гаркнул я, разозлившись: я-то думал, что они бьются насмерть, а здесь, оказывается, вон что происходит. Он ухмыльнулся, прижимая к груди награбленную добычу.

— Веселюсь, — ответил он и скрылся в дымке.

Побратимы напали на сарацинский обоз, выбрались к нему, словно ведомые хитроумными морскими приспособлениями Гизура. Стражники все были убиты или бежали, а Братство приступило к веселью.

Лошади, женщины, горы доспехов, кольчуги, оружие, кувшины и вазы из золота и меди — и кожаные мешки с деньгами, ведь сарацинам платили за службу, как мы узнали от кого-то раньше.

Я замер посреди всеобщей суеты, смотрел, как мужчины бродят вокруг, спотыкаются, воют по-собачьи, крушат глиняную посуду и потрошат мертвых, чтобы убедиться, что те не проглотили ничего ценного. Они срывали кольца с трупов, валили наземь голосивших женщин или нагибали их на оглоблях повозок.

Я увидел Косоглазого, почему-то в черной чалме, с расшитым парчовым халатом на одном плече и еще более богатым плащом на другом; он бешено втыкался в голые ягодицы вопившей женщины и размахивал кинжалом над головой. На миг мне почудилось, будто это не он, а кто-то из первосвященников Миклагарда, с их лопатообразными бородами, вознамерился утолить свою похоть.

Я орал, сыпал угрозами, даже умолял, но все было впустую. Рука стиснула мой локоть, я обернулся и увидел брата Иоанна, с лицом мрачнее, чем у Распятого.

— Лучше пусть сами угомонятся, — проговорил он. — Кстати, мы кое-что нашли.

Я последовал за ним к черному шатру и нырнул внутрь, сощурился в сумраке, будто перескочив из студеного Хельхейма на радужный Биврест. Горели сальные свечи, землю устилали разноцветные ковры, на деревянных столиках были расставлены золотые чаши и резная посуда. Ботольв, выставив перед собой данский топор, стяг с вороном у ног, сидел на корточках и глядел с улыбкой на фигуру напротив.

Забившись в уголок, примостившись на толстой арабской подушке, пряча ястребиный нос и темные глаза на туго обтянутом морщинистой кожей лице, там оказался монах Мартин. Он глядел в пространство, как если бы видел родной дом за деревьями.

— Сарацины его поймали на пути в Йорсалир, как он сам на радостях признался Ботольву, — сказал брат Иоанн. — А так как он беглый раб, щадить его не собирались.

Кто-то ворвался в шатер, и Ботольв мгновенно развернулся и зарычал, как сторожевая псина. Человек взвизгнул и убежал.

— Похоже, своих псов ты еще держишь на поводке. — Голос Мартина был сух, как здешний воздух.

— Скажи спасибо, — ответил я. — Попадись ты Старкаду, все было бы иначе.

Мартин моргнул, в уголках его губ морщинки натянулись, как на кошачьей заднице.

— Выходит, в твоих руках моя жизнь, Орм сын Рерика?

Я вздохнул и взял со столика чашу. Пусто. Ботольв протянул мне почти плоский мех, и я наконец-то промочил пересохшее горло, выдавливая последние капли зубами.

— С тобой мне делить нечего, монах, — сказал я. — Мир омылся кровью, а я никем не командую, как ты видишь. Расскажи, где мои люди, что были с тобой, покуда мы ждем, когда все утихнет.

— Твои люди? — переспросил Мартин, скривив губы, и потер следы от оков на запястьях. — Не думаю, что они служат Убийце Медведя. Их ведет Вальгард Скафхогг, они слушаются только его и верят, что боги их предали.

— Они держатся вместе? И идут к той же цели, что и прежде?

Мартин кивнул.

— Да. Я сбежал. Двое, добрые христиане, присоединились ко мне. Их убили, а меня схватили.

Я не удивился — у Мартина много умений, в том числе умение выкручиваться, как угорь, из любых неприятностей. А еще — умение убеждать, что всех спасет только Белый Христос.

— Что с копьем? — вмешался брат Иоанн.

Мартин, уловив напряжение в его голосе, язвительно усмехнулся.

— Пока не добыл. Но добуду, не сомневайтесь. А что?

Брат Иоанн весь подобрался.

— Не суди меня по своей мерке, священник. В Великом Городе тоже есть святое копье. Так что ты гонишься за куском деревяшки, не более того.

— А если нет?

Вопрос Мартина повис в воздухе без ответа. Брат Иоанн молча поднялся и выскользнул из шатра.

Я смотрел на монаха, вспоминая, как ударил его, вывернув лезвие плашмя и пощадив его жизнь, о чем потом неоднократно жалел. И вот он снова передо мной, и снова я оставлю его в живых, потому что смертей вокруг и без того в избытке.

Я поднял руку, подзывая к себе Ботольва. Мартин заметил мое движение, разглядел отсутствие пальцев на моей руке — и с усмешкой показал собственную руку, лишенную только мизинца. Этот палец ему отрубил Эйнар, пока Мартин висел вниз головой на мачте «Сохатого» и, перемежая слова всхлипами, выкладывал все, что знает. По выражению лица было понятно, что этого он никогда не забудет.

Он поглядел на мою изувеченную руку, на два пальца меньше, чем должно быть, итог схватки с человеком — с мальчишкой, — который убил Рерика, моего, как я думал, отца.

— Око за око, зуб за зуб, палец… — Мартин умолк, перехватив мой взгляд, и правильно сделал, иначе я не сдержался и прикончил бы его прямо там, вспомнив, что это он послал того мальчишку и его брата по нашему следу, а закончилось все гибелью Рерика и его собственных племянников и исчезновением двух моих пальцев. Память о том, каким образом я лишился пальцев, настигла Мартина, и он побледнел, стиснул губы, казалось, готовый яростно зашипеть.

— Присмотри за ним, — велел я Ботольву. — Чтоб остался целым и невредимым, но не удрал.

Мартин улыбнулся и наклонил голову, как бы милостиво принимая дар.

— За добро добром, — проронил он. — Поспеши к своим людям, Убийца Медведя. Я бежал, когда выдался случай, ибо знал, что бывает, когда попадаешь в копи; пусть я отринул плоть во имя Господа, я до сих пор предпочитаю мочиться не через соломинку.

Я выскочил наружу, где по-прежнему творилось насилие и бесчинство, и страх накатывал на меня, как утренний туман накатывает на фьорд, заодно с яростью. Треклятый монах! Я хотел убить его, но он был мне нужен: Старкад придет за ним, а мы будем ждать.

Люди, которые вроде бы повиновались мне, раз я носил руническую гривну на шее, цапались, как голодные коты за кусок мяса. Никто не захочет слушать, что Косоглазый затрахал до смерти принцессу Хамданидов, что Квасир поотрубал пальцы полутора десятку мужчин и женщин, чтобы забрать кольца, или что Финн запускал руки в распоротые утробы мертвецов, разыскивая проглоченные богатства.

Вместо этого все будут повторять, что случившееся в тот день учинило Обетное Братство Орма Убийцы Медведя, — ведь мое имя — это нынче их имя, и наоборот.

Уже рассвело, когда побратимы наконец угомонились: они щурились на встающее солнце, некоторые явно стыдились того, что натворили, но остальные сожалели разве что о неповиновении, и все так порезвились, что унести с собой смогли только малую часть награбленного — рассовали по сапогам и за пазуху. Раздраженные, насупленные, они с тоской в глазах наблюдали, как приходят другие и забирают то, что не влезло.

Я повел их обратно к нашему войску, по усеянному трупами полю, где шныряли змеи и пировали вороны и где тучами вились мухи. От выпущенных кишок земля сделалась скользкой, раны зияли, точно провалы слепых глазниц, казалось, взывая о помощи. Мы долго искали, но так и не смогли найти тело Амунда. Он стал нашей единственной потерей, а мы не смогли его отыскать.

Мы победили, как выяснилось, — так уверял Красные Сапоги, хотя ему не слишком-то и верили. Безумный натиск северян увлек за ними большую часть скутатов, вопреки всей их хваленой дисциплине. Едва они перестали крушить дайлами, остановились, переводя дух и расставаясь с содержимым чрева, вражеские конники-гулямы в своих сетчатых доспехах и с булавами врезались в наши ряды и принялись топтать и забивать бегущих.

Лишь когда Носящие духовки подоспели на выручку, Красные Сапоги удостоверился в победе — но велел отступать обратно к Антиохии. Мы поплелись к Оронту, а воздух был пронизан скорбью, дымом погребальных костров и женским плачем.

Люди Бранда угрюмо зализывали раны, но по крайней мере им удалось забрать всех своих убитых и раненых. Люди же Скарпхеддина бежали, а те, кто уцелел, вынужденно возвращались на страшное поле и разгоняли стервятников под несущиеся им в спины проклятия женщин, которые искали своих мужчин. Такая победа хуже поражения, ибо предвещает новую схватку.

Мы пришли в наше становище все пыльные, в крови и изможденные, некоторые даже блевали по пути и загадили себе бороды. Какие-то «зайцы» решили, что могут над нами позубоскалить, и мы восприняли это как избавление. Финн, дуя на саднящие костяшки пальцев и вопя им вслед, в конце концов рухнул навзничь, слишком уставший даже для того, чтобы запалить костер. Ботольв молча отпустил монаха, которого волок за собой на поводке, и плюхнулся наземь.

Так мы и сидели, кто на корточках, кто на заднице, понурив головы и стараясь справиться с болью в душе и тучами мух вокруг. Такими нас и нашел Гизур. Оказалось, Один никак не может успокоиться.

— Козленок пропал, и Радослав с ним, — сказал Гизур. — Скальд Скарпхеддина, Харек, говорит, что чародейка держит их в каком-то потаенном месте, вроде бы в шумерском дворце, к северу от города.

10

Начинало светать. Мы затаились в узкой расселине между скалами, где торчали изъеденные ветрами обломки, напоминавшие очертаниями высокие и тощие грибы. Меня со всех сторон окружали люди, но мнилось, будто я остался один-одинешенек в некоем огромном чертоге с колоннами, а песок тускло серебрился в свете луны. Заря Фрейи, ночь, светлая, как день.

Серебряные лучи отбрасывали длинные тени на зазубренные скалы, вонзались во мрак, проскальзывали в трещины, словно обволакивали нас, превращая в подобия жутких синих призраков, и гладили поверхность ручья. Ворон беззвучно спорхнул с плеча Сигвата и полетел прочь, будто играя в прятки с луной.

Ловушка, конечно, но мы об этом догадывались. Главное — знать, как из нее выбраться, верно подметил Хедин Шкуродер. Уж ему ли, опытному охотнику на волков, не знать, каковы ловушки? Потому мы вежливо прислушивались к его словам, пускай самым полезным из сказанного им были сетования на происки врагов.

— Слишком большая, — хмуро признал он. — Как если бы медвежий капкан на волка поставили, ежели плевать на шкуру.

Мы закивали, каждый из нас понял, что он имеет в виду. На волка охотятся с мясом и гибкой деревяшкой не длиннее пальца, заостренной с обоих концов. Стянутую кишкой в петлю, эту деревяшку заталкивают в мясо, волк ее проглатывает, кишку у него в брюхе разъедает, и деревяшка распрямляется, разрывая серому чрево. Такого волка очень просто выследить по кровавой рвоте, а умрет он скоро, и его драгоценная шкура не пострадает.

Да, меткое наблюдение, вот только не слишком ли мы льстим чародейке?

— Разыскивай они дорогу к кладу Аттилы, — проворчал Финн, — почему не воспользовались сейд? Разве не проще вызнать все колдовством?

— Может, и пробовали, но у них ничего не вышло, негодные из них колдуны, — отозвался Сигват.

Мне припомнилось, как Свала рассказывала, что видела Хильд, и тут я сообразил, что они и вправду колдовали и наткнулись на Хильд, стерегущую этот путь, столь же свирепую, как и при жизни. Я озвучил свои мысли, и те побратимы, кто помнил ее, согласились со мной.

Свала и мать Скарпхеддина — этого уже достаточно, пусть сила сейд поддается обузданию, да и не дурная она сама по себе. Но были еще Скарпхеддин и его дренг, те люди, что состояли при нем, ведомые клятвой и подаренными кольцами. Его людей посекли в сражении, женщины до сих пор омывали и хоронили тела, а три десятка или около того уцелевших сплотились вокруг ярла, с отчаянием тех, кто видит, как их удача тает на глазах.

Я пошел к ярлу Бранду и вывалил на него все подробности, не стал скрывать даже того, на что именно зарился Скарпхеддин. Бранд, худой и будто прозрачный в неровном мерцании факелов, погладил вислые усы и настороженно оглядел меня с головы до ног, а блики пламени дробились в серебре на его руках.

— И ты поведаешь ему, где сокровище? — спросил он негромко.

— Нет, господин, — ответил я, ощущая струйку пота на хребте, — конечно, нет. — Это не была ложь, ведь рунный меч далеко. — Однажды мы шли этой дорогой, но она вела к гибели в Травяном море.

— Да, ты говорил. — Бранд помолчал, потом усмехнулся. — Я тоже слыхал о кладе Эйнара. Отличная сага. Мне он виделся безумцем, неистовым, как свора разъяренных псов, и похоже, что я был прав, ведь ходят слухи, что он и большинство его людей погибли.

Я тоже улыбнулся, прямо-таки обмякнув от облегчения. Один, пусть и дальше так думает. Ну попусти нам, ты, одноглазый ворон предательства…

— Я помогу вам, — продолжил Бранд, — но вы должны помочь мне.

Торгуется. Что ж, торговаться — это по мне.

— Я помогу вам одолеть Скарпхеддина, ради его людей, если уж на то пошло, — пояснил он. — Вскоре мне предстоит отбивать мои земли, и я заберу его людей, когда он умрет.

Я моргнул. Бранд произнес эти слова так небрежно, словно ставил в известность, что притязает на старый рог Скарпхеддина. По правде говоря, Скарпхеддин сам себя прикончил в бою, а теперь ярл Бранд готов забрать все, чем владел старик, в том числе и уважение Великого Города.

— Еще я позволю твоим людям забрать броню павших, она вам понадобится в поисках Старкада и его товарищей, — добавил Бранд, а затем мрачно кивнул. — Вашу затею я одобряю, но чудится мне, что рано или поздно ты подпалишь себе задницу. Впрочем, дело твое.

— Именно так, — откликнулся я, слегка напуганный этим. Будь речь только о розыске пропавших побратимов, я бы крепко подумал, прежде чем ввязываться в такое, — но, конечно, я не мог открыть Бранду, что ищу меч и тайный путь к сокровищу Аттилы.

— От вас мне нужно, чтобы вы прикончили Старкада. Убейте его. И принесите мне его голову в доказательство — надеюсь, к тому времени она не слишком провоняет. Или гривну ярла. Он оскорбил меня, а я никому этого не спускаю.

— Он человек Харальда Синезубого, — сказал я, прикинув, что будет нечестно умолчать, но Бранд только пожал плечами.

— Синезубый знает, чем можно пожертвовать. Два драккара и горстка воинов со снаряжением — невелика цена, а ему нынче не до нас. Я слышал, он глубоко увяз в распрях с саксами. Поверь, он и думать забыл о человеке, что сгинул с глаз уже два года как.

Я ушел, проглотив собственные страхи, понимая, что Бранду суждено обрести величие, ибо он едва ли ощущал тяжесть золотой рунической змеи на шее. Люди называли его Офегом, некоторые греки приноровились так говорить следом за северянами, решили, что это его имя, означающее «долгожитель». Но на самом деле это слово значит «тот, кто не отмечен судьбой», и ярлу Бранду это имя подходило как нельзя лучше.

Он послал за своим командиром, Льотом, со столь же темным волосами, сколь сам ярл был сед, и тот привел шесть десятков бойцов, слишком много, как выяснилось, когда мы пытались забраться в ту расщелину у ручья.

В дальнем конце этой расщелины между скал стоял дворец, который вовсе не дворец, а гробница какого-то древнего правителя, из народа шумеров, давным-давно канувшего в небытие. Однако их наследие внушало трепет в блеклом свете луны: громадные камни с очертаниями львиных голов, сглаженные и выщербленные, и столетия превратили их в подобия троллей, так что мы все зафыркали и крепче ухватились за рукояти мечей.

Эти камни громоздились вокруг каменных ступеней, уводящих вниз, во тьму. Финн покосился на меня и облизал губы, а Квасир, прищурившись, опустился на одно колено, как бы готовясь открыть вече. Но Ботольв с рыком шагнул прямо к зеву пещеры, и Сигват последовал за ним. Ворон вновь восседал на его плече и каркал: «Один, Один».

— Милая птаха, — сказал Харек, скальд Скарпхеддина, — но лучше бы она помалкивала.

Прозвище скальда было Гьялланди, Громогласный, и забавно, что человек с таким прозвищем намекает на тишину. Я все еще гадал, кому он верен; да, он доставил нам весть по распоряжению своего господина, но будто не спешил возвращаться к Скарпхеддину. Я попросил брата Иоанна последить за ним.

Льот протолкался вперед, оглядел всех и коротко спросил:

— Ну?

Я раздумывал, морща лоб, и в конце концов решил идти вниз с Коротышкой Элдгримом, Финном, Сигватом, Квасиром и Ботольвом. И взял бы заодно скальда с братом Иоанном, чтобы не упускать сказителя из вида. А что до клинков, следовало прихватить и Льота, которому, как я твердо указал, надлежало идти первым.

Сказать такое было куда проще, чем сделать, и в итоге я сам шагнул первым в зияющую пасть тьмы. Быть может, причиной тому холодный камень вокруг и стылая ночь в пустыне, но зубы вдруг застучали, и пришлось их стиснуть. А когда я обернулся, чтобы убедиться, что иду не в одиночку, то увидел Финна, грызущего римский костыль.

Я двигался на ощупь, а затем замер, приметив тусклое желто-красное свечение; его было достаточно, чтобы разглядеть стены. Ступени привели на площадку, справа начиналась новая лестница, и из сумрака проступали очередные львиные головы и какая-то ниша.

Студеный воздух отдавал застарелой пылью. Пол усеивали каменные обломки. Едва я сошел с последней ступени, послышался шорох, а когда побратимы вскинули факелы, по пещере заметались тени.

Торхалла стояла рядом со Скарпхеддином и его людьми, а Свала держала Козленка, бледного и трясущегося всем телом. В неверном свете факелов блики на лезвии у его горла отливали кровью.

За ними из пола словно вырастал огромный камень, поверх которого высилась статуя — суровый и надменный мужчина. Некогда он был покрыт золотом, а в пустых глазницах наверняка сверкали самоцветы. Но это было давно. Ныне это была просто статуя, даже древняя резьба почти стерлась.

— Я говорила, я говорила, — закудахтала Торхалла. — Я говорила, что так будет. Он идет, сын мой.

— Ты говорила, — угрюмо подтвердил Скарпхеддин.

Побратимы придвинулись, укрываясь щитами, с оружием наперевес. Люди Скарпхеддина зашевелились, а сам ярл-бочонок прокашлялся.

— Лучше бы нам обойтись без этого, — сказал он и мотнул головой в сторону Козленка, обвисшего в хватке Свалы, по-прежнему с ножом у горла, подрагивавшего, точно птичье сердечко. Я перехватил взгляд девушки, а она улыбнулась краешками губ.

— Бросайте оружие, — велел Скарпхеддин.

Я видел Свалу, я знал, как она поступит. Я махнул рукой, и по пещере прокатилось громкое эхо, когда мечи и щиты полетели наземь. Потом будто пронесся ветерок — это дренг Скарпхеддина дружно выдохнул.

— Скажи нам, — произнесла Торхалла, выдвигаясь вперед, и ее лицо наполовину скрылось под накидкой. Вдруг почудилось, будто она давно мертва, а ее зачем-то откопали.

— Отпустите мальчика, — ответил я, зная, что они не согласятся.

— Когда скажешь, где спрятан клад, который вы нашли в прошлом году, — возразил Скарпхеддин, закладывая пальцы за туго затянутый пояс.

— Скажи, — опять закудахтала Торхалла, — скажи!

Я раскрыл было рот — и закрыл снова. Сам не знаю, почему. Мне думалось, жизнь Козленка — справедливая цена за проклятое серебро; пожалуй, я бы солгал им, не промедлив и мгновения. Но на миг меня словно озарило, и я понял, что любой ответ обернется одним исходом — Козленок умрет.

В тишине прозвучал голос, негромкий и умиротворяющий, как поцелуй лжеца.

— Мальчик не так уж для него ценен, — проговорил Радослав, проталкиваясь вперед из задних рядов дренга. — Обычный мальчишка. Я ведь вас предупреждал. Этого хватило, чтобы заманить их сюда, но мало, чтобы Орм сдался.

Радослав. Живой и здоровый, с ухмылкой загнанной в угол крысы. Все стало ясно, как в свежей дождевой луже. Финн зарычал, и от этого рыка меня пробрал озноб.

Радослав усмехнулся, разглядывая мое искаженное ненавистью лицо, и развел руками.

— Я всячески вам помогал. Мой корабль, мое время, мое терпение — все было вашим, однако вы твердили, что вам необходим тот дурацкий меч, чтобы найти серебро. Я был заодно с тобой, молодой Орм, но, похоже, ты слишком боишься. А вот я не боюсь. Я отправлюсь за сокровищем, как только ты откроешь, где оно. Итак, что тебя переубедит — точнее, кто?

Я не мог выдавить ни слова, столь наглая измена полностью лишила меня дара речи. Я воочию увидел, как он вынимает нож из шеи дана в том переулке, как пинает мусор на лестнице под амфитеатром. И теперь вот так?

Финн за словом в карман не полез.

— Ты ползать умеешь, слизняк? — Он сплюнул. — Я отрублю тебе ноги и вырежу это клеймо с твоего черепа, ты, боров недорезанный.

Я все еще находился в том переулке в Миклагарде, слышал спокойный голос Радослава: «Он назвал тебя вонючей свиньей». Как я мог так ошибиться в нем? Или эти ведьмы так над ним потрудились?

Да нет, просто я был слепцом. Алчность одолела его давным-давно, а в компании Торхаллы и Свалы она лишь расцвела буйным цветом. Алчба сочилась из его взгляда, словно вытекала из голоса, когда он повернулся к Финну. Его улыбка ярко сверкнула в полумраке.

— Как скажешь, Лошадиная Голова. — Радослав пожал плечами и рассмеялся. — Думаю, Орм поблагодарит нас за избавление от твоего гнусного языка. — Он оглядел побратимов, потом опять ухмыльнулся. — Его, — сказал он, указывая на Ботольва. — Мы не зря старались. Орм заговорит, если этому верзиле будет грозить смерть.

Скарпхеддин дернул рукой, и часть его людей выдвинулась вперед, но остановилась, услышав наш глухой рык. Обе стороны пристально ели друг друга глазами, как соперничающие своры. Они были вооружены, а наше оружие валялось на земле, но я знал, что Финн и другие будут сражаться голыми руками. И Ботольв тоже это знал.

— Хейя! — прогремел Ботольв весело, шагнув вперед. Он подмигнул мне, затем приблизился к людям Скарпхеддина, повернулся к нам — и опустился на колени. Я сглотнул, а Скарпхеддин не стал упускать возможность.

— Что ж, — сказал он восхищенно, — вот человек, который плюет на смерть. — И его меч со змеиным шипением выскользнул из ножен.

— Ага. — Ботольв снова подмигнул мне. Что он задумал? Меня трясло так, что я слышал, как позвякивают кольца кольчуги.

— Сдается мне, — продолжал верзила тем временем, — что вы затеяли отрезать мне башку, чтобы переубедить молодого Орма. А ведь он известный упрямец.

— Тебе не терпится умереть? — прорычал Радослав, явно сбитый с толку. В этом он был не одинок — я краем глаза видел озадаченные лица. Финн яростно чесал голову, пот стекал по его лицу крупными каплями.

Ботольв повел могучими плечами.

— Ты выбрал меня, Радослав. Я просто подчиняюсь.

Скарпхеддин погладил раздвоенную бороду, затем кивнул и поднял меч.

— Так тому и быть, — сказал он.

Мне хотелось завопить, но Ботольв подмигнул в третий раз и поднял руку.

— Погоди, погоди, — он улыбнулся Радославу. — Если такова моя судьба — а все к этому и идет, — позвольте мне умереть честно, как я жил. Не хочу терять волосы заодно с шеей.

Радослав моргнул, потом неприятно хмыкнул, ибо вспомнил — мы все это видели, — насколько Ботольв заботится о своих длинных рыжих волосах, теперь заплетенных в две толстых косы.

— Окажи мне услугу, — продолжал Ботольв. — Освободи мою шею от волос.

Радослав повернулся к нам спиной, встал перед Ботольвом, взял по косе в кулак и перекинул волосы вперед, обнажая крепкую шею. Я весь вспотел. Неужто Ботольв мнит себя инеистым великаном Имиром? Что каленое железо отскочит от его мускулистой плоти? Что он неуязвим, как берсерк?

Меч вознесся ввысь — ало-золотистая дуга в свете факелов.

— Подождите, — пискнул я, но клинок уже устремился вниз.

Ботольв глухо взревел, его огромное тело резко откинулось назад. Радослав, по-прежнему тянувший руки перед собой, завопил в ужасе, когда меч Скарпхеддина рассек ему запястье. Кисть одной руки была отсечена начисто, другая уцелела, но лишилась всех пальцев. И повсюду была кровь.

Радослав отшатнулся наконец, а Ботольв вырос над ним, в точности как Имир, кисть левой руки Радослава еще цеплялась за его косу жутким украшением. Он примерился — и швырнул толстого Скарпхеддина в Торхаллу, а та врезалась в Свалу и Козленка.

Кто-то прохрипел: «Один!» — и исчез в сумраке, а побратимы схватились за оружие. Брат Иоанн кричал: «Фрам! Фрам! Люди Бранда! Льот!»

Я подхватил свой клинок и кинулся к Свале, чтобы освободить Козленка. Ботольв, с ревом махавший кулаками, пропал среди людей Скарпхеддина. Коротышка Элдгрим прыгнул за ним, и Квасир от него не отстал. Финн же метнулся к Торхалле, которая с визгом уворачивалась, ее плащ казался черными крыльями. Она плевалась и визжала на Финна: «Тупой, тупой!»

Всем известно, что ведьмы способны затупить оружие своим дурным взглядом, но Финн все же замахнулся мечом — и выбранился, когда Годи отскочил от кошачьих шкурок. Торхалла довольно захихикала, а Финн, суровый, как грозовая туча, швырнул римский костыль — и угодил ей точно между глаз. Позже он признался: чувство было такое, будто всадил нож в старое птичье гнездо.

Чья-то фигура возникла передо мной, яркий свет отразился от кольчуги и лезвия меча, и я пригнулся и ударил противника по ногам. Его колени подломились, как сухие ветки, и он с воплем упал, а я шмыгнул мимо, туда, где Сигват вырывал Козленка у истошно голосившей Свалы.

Она была вся в крови, жалобно скулила, прикрывая изодранное лицо. Под ногами валялись выдранные перья, но ворон Сигвата не унимался и все норовил выклевать ей глаза. Наконец она изловчилась схватить птицу и свернуть ей шею, но при этом отпустила Козленка.

Я оттащил мальчишку в сторону, и он вцепился в меня, уставился в лицо сухими глазами.

— Я не боялся, Торговец, — прошептал он; а вот в голосе звенели слезы. — Со мной был твой амулет, поэтому я не боялся.

Я повлек его дальше, плюхнулся наземь у основания статуи и затаился, покуда пещера полнилась криками, судорожными вздохами, воем и ревом, лязгом и дребезгом, этими привычными звуками рукопашной.

Люди сыпали проклятиями, шатались, поскальзывались в крови и снова бросались друг на друга. На стенах, словно безумные, плясали тени, мерцали факелы. Сигват опустился на колени рядом, будто вокруг никого не было, и осторожно поднял птичье тельце, собрал все ошметки окровавленной плоти и каждое перо. А Свала лежала, закрывая лицо руками, — меж пальцами сочилась кровь, — подергивалась и стонала.

Ворон. Он каркал «Один», потому что Сигват его научил, как съязвил Квасир, когда мы впервые это услышали? А еще он научил птицу убивать, или это уже промысел Одноглазого? В этой пещере столько ворожбы, столько силы сейд, что даже ворон Сигвата мнился наименьшей ее частью.

Схватка длилась недолго, хотя казалось, что она никак не закончится. Последний из дренга Скарпхеддина уронил оружие, когда увидел Бранда, в великолепной кольчуге и с глазами, студеными, как лед. Сам Скарпхеддин, изрядно отмутузенный Ботольвом, не мог ни стоять, ни говорить, ему переломали ребра и свернули челюсть.

Ботольв сидел, тяжело дыша, и хмуро оглядывал добрый десяток порезов на груди. Прочие тоже осматривались. Как ни удивительно, обошлось без увечий — так, несколько синяков и царапин. Мы столпились вокруг Ботольва, требуя, чтобы он сказал, насколько сильно ранен, и верзила со вздохом вытянул руку, с которой свисал лоскут плоти.

— Придется отрезать, — мрачно признал он.

Мы загоготали, и по пещере снова загуляло эхо. Козленок приплясывал и заливисто смеялся.

Нас отрезвили стоны, мольбы и кровь.

— Помогите мне, ради всех богов, — молил Радослав, засунув культю под мышку. Его рубаха промокла от крови. Другая рука, без пальцев, была зажата между бедрами, чтобы остановить кровотечение. Он умолял Финна перевязать его и спасти.

Мне вновь подумалось, что он все-таки подвластен женской силе сейд и что, быть может, действовал не совсем по своей воле. Я пожалел его — но в этом, как оказалось, был одинок.

— Тебе нужен греческий хирургеон, — сказал брат Иоанн. Радослав, поскуливая, согласился.

— А лучше священник, — поправил Финн и с рыком вскинул свой меч.

Радослав вскрикнул всего раз, когда лезвие — уже не тупое — рассекло ему горло, и отправился на свидание к своим славянским богам.

Финн злорадно оскалился, наклонился и сорвал рубиновые серьги, а затем обыскал тело Радослава.

Прежде он был товарищем и братом по мечу, но теперь превратился в добычу, и мне вдруг стало очевидно, что он уклонился от клятвы, а я пропустил этот знак. Что ж, спасибо ему за это — клятва не нарушена его предательством и смертью.

— Он думал, ты врешь насчет рунного меча, — тихо проговорил брат Иоанн, глядя на тело Радослава. — Tibenter homines et id quod volunt credunt.

Люди верят в то, во что им хочется верить. Вот и все, что было сказано в память о человеке, который когда-то спас мне жизнь.

Ярл Бранд, в глазах и серебристых волосах которого отражался алый отблеск факелов, подошел к стонущему Скарпхеддину и его матери. Меч у него был такой, какой подобает настоящему ярлу; понадобилось два удара — дважды мокро чвакнуло, — и головы покатились по земле. Затем он повернулся к Свале.

— Возьмите ее и свяжите. Этих двоих наверх, — велел он Льоту, — и головы им на бедра.

Да, это верный способ утихомирить ведьм и их отродья, ведь так они не смогут воскреснуть нежитью и донимать людей. Свалу пощадят, никто в здравом уме не убивает ведьму, и не к добру Финн убил Торхаллу, но я верил, что Один простит ему это деяние. Люди Бранда подхватили Свалу под руки и поволокли вверх по изъеденным временем ступеням, ее башмаки из телячьей кожи скользили по камням, а кровь все капала, густая и ярко-красная.

Бранд повернулся ко мне и улыбнулся.

— Добро, — сказал он. — Я сдержу свое слово. Приходи ко мне днем, и мы снабдим твоих людей всем необходимым.

Мы покинули древнюю гробницу, провонявшую свежей кровью и обзаведшуюся новыми призраками, что будут здесь блуждать на протяжении веков. Выбрались наружу, вернулись вспять по расщелине между высокими скалами туда, где текла река. Там мы остановились и принялись отмываться, твердя Ботольву, что он сотворил новую сагу, хотя сам думал только о своих волосах.

Сага и вышла, ибо скальд Харек — который остался с нами — об этом позаботился. Хотя, когда я услышал ее спустя годы, она оказалась частью другой истории, о йомсвикингах из Волина, почти целиком лживой.

Когда мы гурьбой возвращались обратно к стану, Козленок шагал рядом со мной, крепко держась за мою кольчугу. Я все видел мысленным взором румяные щеки Свалы, полные губы и непокорную прядь волос.

— Милый, — говорила она.

Всю ночь мне было не избавиться от запаха плодов руммана, — а боги назначили цену за убийство ведьмы. Все случилось уже в становище. Человек, которого я оставил стеречь Мартина, клялся, что отлучился от палатки всего на миг — отлить, а святоша вдобавок был связан.

Но когда сторож вернулся, монах исчез.

11

Скрип деревянной упряжи и блеяние верблюжат вырвали меня из сна, который растаял без следа, как утренняя дымка. Тени уже выползли далеко за пределы каменного выступа, под которым мы разбили лагерь.

Побратимы зевали, выбираясь из плащей, потягивались и портили воздух. Горели два костра, и Али-Абу, наш проводник, месил в ладонях сырое тесто, умело вылепляя тонкую лепешку для жарки на раскаленных камнях. Он белозубо улыбался и сверкал глазами. Рядом с ним кашеварил Финн, у собственного очага, уворачивался от дыма и помешивал в горшке варево из овса на воде, доброй северной дневной еды.

Коротышка Элдгрим подошел, как раз когда я вылез из-под плаща и наконец отыскал треклятый камень, что впивался в мои ребра почти всю ночь.

— Смахиваешь на верблюжью задницу, Торговец, — буркнул он дружелюбно, неловко наклоняясь в кольчуге. Финн замахнулся деревянной ложкой, когда Элдгрим сунул было нос в горшок.

— Кто бы говорил, — откликнулся я, — с твоей-то рожей.

Козленок принес мне арабских лепешек и подогретого козьего молока, отчего несколько мужчин усмехнулись. Козленок, все еще бледный и слабый, отказался остаться с Гизуром и теми шестерыми, кого мы отправили охранять «Сохатого»; побратимы восхищались мужеством мальчишки — и посмеивались над его собачьей преданностью мне. Я выпил молоко, сплевывая мух — хоть час был все же ранний, эти твари так и роились вокруг.

Большинство поднялись с первыми лучами солнца и облачились в кожу и кольчуги. Сверху они напялили развевающиеся одежды бедуинов, только шлемы болтались, как горшки, на поясах; головы тоже обернули полотном, тем диковинным способом, какой показали Али-Абу и его братья, Асил и Делим.

Сделать так предложил Али-Абу, и он же убедил нас нанять с десяток коз и верблюдов, что везли наши пожитки; мол, так мы куда больше похожи на сарацин в этой сарацинской земле. Не то чтобы нам попадалось до сих пор много местных — а те, что встречались, тут же убегали. Разрушенные дома, сожженные остовы, поломанные жизни — в стычках войск, как обычно, страдали слабые.

Ныне, спустя восемь дней пути от Антиохии, мы зашли дальше, чем отваживались заходить даже дозоры Миклагарда, так что два разоренных хозяйства, нами замеченных, разорили сами сарацины, враждовавшие друг с другом. Я возблагодарил богов, что мы изрядно закалились в боях.

Ярл Бранд был истинным кольцедарителем, это точно. Собрав всех своих людей заодно с нами — и с теми, кто уцелел из дренга Скарпхеддина, — он предложил свою помощь Братству. И мы набрали себе копий, топоров, шлемов, щитов и кольчуг из добычи с поля брани.

Было также несколько мечей, но их ярл передал мне, чтобы я сам разобрался, кто достоин этих клинков; и то сказать, иначе бы женщины Скарпхеддина, потерявшие своих мужчин и углядевшие их снаряжение, зарыдали бы громче прежнего. Впрочем, Бранд принял их в свой круг, а значит, у них появилось будущее, и слишком уж убиваться не стоило.

Еще ярл устроил пиршество, с обильной едой и многочисленными кувшинами набида, которые мы опустошали прямо на берегу Оронта, таращась на жонглеров и пожирателей огня. Это было пиршество в честь Братства и его вожака, Орма Убийцы Медведя.

Полупьяный Харек, который сделался личным скальдом Бранда, доставшись тому по наследству от покойного Скарпхеддина, сложил витиеватую драупу, прославлявшую доблесть Орма Убийцы Медведя, и дружные вопли «Хейя!» заставили меня побагроветь от смущения.

Как признался Бранд, придвинувшись настолько близко, что я различал отблески пламени костра на его серебристых ресницах, Братство сполна заслужило почести: ведь мы напали на главный обоз врага, когда уже стало казаться, будто Sarakenoi побеждают.

А из-за нас они перетрухнули и бросились было вспять, чтобы спасти обоз, и на них обрушился Красные Сапоги со своими конными, одержав разгромную победу в сражении, которое мнил проигранным. На благо нам, скажу честно: успей сарацины вернуться к обозу, нас бы порубили в клочья, и мы были бы счастливы умереть такой смертью после всего, что учинили.

— Красные Сапоги теперь меня уважает, — сказал Бранд, — как ему и пристало. Он назначил меня куропалатом вместо Скарпхеддина.

Я улыбнулся и кивнул; не думаю, впрочем, что он долго будет владеть своей новой землей, — Красные Сапоги пока не одолел хитрого старого Хамданида, а покуда тот сидит в Алеппо, Антиохию придется снова оставить. Войско распустят до следующего года или до года после следующего. Как обычно, ни Великий Город, ни сарацины не добились чего-либо значительного, хоть и пролили столько крови.

Верно, Скарпхеддин хохочет себе в Хель, где ему самое место. Ярла и его мать тщательно уложили в Христовы гробы и оббили крышки железом, содранным с куполов антиохийских церквей. Так они точно не выберутся, покуда их не погребут надлежащим образом, через четыре дня после нашего ухода.

О Свале никто и словом не обмолвился.

— Выходит, и мне ты оказал услугу, юный Орм, — Бранд погладил усы, слипшиеся от жира и теперь больше прежнего напоминавшие скованные стужей струи воды. — И потому я вооружил вас, как обещал. Еще я дам вам несколько верных арабов, тех, что зовутся бедуинами, троих братьев и их женщин. Старший у них Али-Абу… как-то так. Он переоденет вас в местных, и на верблюдах, которых я ему отдал, вы почти наверняка доберетесь до цели.

Звучало разумно, и я кивнул, размышляя о том, как бы улизнуть от Красных Сапог, который ускакал в Тарс. Если он вернется и застанет нас тут, мне несдобровать — уж он-то захочет получить обратно тот треклятый кожух и забрать жизни всех, кто причастен к его похищению.

Но делать-то нечего, мрачно думал я, только размышлять и глядеть, как Клегги и Свартар борются на руках, а Косоглазый и Арнфинн отчаянно стараются перепить один другого, опрокидывая поочередно бычьи рога с набидом. Косоглазый взял верх, весь перемазанный и мокрый, но вмешался Финн — дескать, уговор был утопиться в набиде, а не хлебать до дна. Хедин Шкуродер возразил, что у Косоглазого не получится, с его окоселостью и рога-то к голове толком не поднести.

Мне вспомнилось, как Косоглазый, нарядившийся миклагардским священником и выставивший голую задницу, наседал на женщину хамданидского вождя, что извивалась и визжала под ним. Говорят, красива была сарацинская принцесса.

Правда, все эти мысли не ослабили мою уверенность: я знал, что мне нужно сделать. Так что, проглотив комок в горле, я не стал мешкать — поведал Бранду, что мы натворили на Кипре: он единственный, как я посчитал, мог защитить нас от Красных Сапог и завладеть тайной василевса Великого Города. Насчет Старкада и меча я упоминать, правда, не стал. Просто рассказал, что мы добыли и что, по-моему, это означает.

Он нахмурился и долго сидел так, а пиршество становилось все громче и веселее. В конце концов я начал прикидывать, не пора ли перебираться куда-нибудь в другое место. Наконец Бранд снова огладил свои усы-сосульки.

— Вот, значит, как, — проговорил он, наклоняясь к моему уху. Я заметил, что Финн наблюдает за нами, но какой урон моей славе может нанести даже объятие с таким ярлом, как Бранд? — Я служу василевсу Никифору до зимы. То есть подчиняюсь Иоанну Красные Сапоги.

Мои глаза, должно быть, слишком уж сузились, потому что Бранд успокаивающе повел рукой.

— Сдается мне, дела престола в Великом Городе нас с тобой не касаются, молодой Орм. Зима минет, и с какой стати мне заботиться о том, кто кого одолеет в их кровавых распрях? А еще я думаю, что сохранить это в тайне до встречи с василевсом — дело долгое, подкупать придется многих, уж поверь, — будет трудновато. Красные Сапоги, я так понимаю, уже знает твое имя и, разумеется, жаждет твоей смерти.

Я перепугался до глубины души, и он заметил это и усмехнулся.

— Могу помочь, но ты должен вложить свои руки в мои. Тогда я возьму эти ветки и яйца, пойду к Иоанну и скажу, что ты был моим человеком, когда похищал кожух, и сделал так из алчности, не ради чего-то еще, и обманулся в своих надеждах. Я скажу, что ты глупец и ведать не ведаешь, что именно украл, тебе лишь золото подавай. Тут я, пожалуй, не так уж и совру. Ничего плохого не случилось, и ты клянешься молчать.

— Славно, что ни один римлянин не погиб, — Бранд глотнул набида, а затем передал рог мне, как если бы мы сговорились побрататься на этой попойке; это тоже заметили, и я сразу вырос в глазах прочих. А я догадался, что он сделал это умышленно, преследуя дальнюю цель.

— Конечно же, — продолжал он, вытирая губы и с таким видом, будто обсуждал зимний приплод скота, — Красные Сапоги по-прежнему будет пытаться прикончить тебя, так уж заведено в Великом Городе. Еще одна причина убегать. Он бы и меня наверняка зарезал, но я ему нужен. Он не удержит Антиохию, не оставив тут целое войско, а такого он себе позволить не может. Он уйдет, а в городе встанет отряд, чтобы отражать осаду верблюжатников. Мой отряд.

Я моргнул, а ярл Бранд криво усмехнулся.

— Ну да, мои корабли ждут у Кипра, там ты меня и отыщешь, ежели вернешься к концу года. Затем я поплыву в Киев и дальше, домой, и если захочешь присоединиться ко мне, лучше поспей в срок. Оба мы окажемся далеко от Красных Сапог, и пусть себе ярится, сколько вздумается.

— А что случится, если тебя осадят в Антиохии? — спросил я, и он оскалился, точно расставленный медвежий капкан.

— Да какие там если! Осадят точно. И Красные Сапоги это знает. Я договорюсь с Хамданидами о сдаче, выторгую полюбовное соглашение. И это Красным Сапогам тоже известно. Хамданиды предпочтут слова битве с несколькими сотнями хорошо вооруженных людей, им-то ведомо, как мы умеем драться. Естественно, я дождусь, пока войско Великого Города благополучно дойдет до Тарса, как и хочет Красные Сапоги. В следующем году или через год он вернется, и все начнется заново.

Некоторые болтают, что Бранд стал ярлом, потому что гнул спину перед конунгом Эйриком, а потом перед его сыном Уловом. Говорят, Улову следует править только свевами и геатами, ведь он забрался на колени Свейна Вилобородого, как собачонка, а значит, Бранд — собачонка собачонки.

Врут, право слово, врут. Улова прозвали Скотконунгом — Конунгом на коленке — потому, что он собрал покоренных его отцом Эйриком свевов и геатов и заставил их сыпать себе на колени по горсти земли; этот обряд означал, что он вступает во владение землей и ему будут платить серебром за ее сбережение. Мыту, одним словом.

Улов, как и прочие конунги, принудил этих восточных северян, которые даже не говорили на добром северном наречии, примкнуть к его владениям — а Бранд прикрывал ему спину, как прежде — его отцу. И гривна с рунной змеей ныне обнимала шею Бранда.

Что ж, он предложил идеальное решение. Так я спасусь от Великого Города и обрету защиту от Святослава и его свирепых сыновей, а потому смогу быстрее вернуться на север. Гривна ярла по-прежнему пригибала к земле, отягощенная с обоих концов рунным мечом и поработившей меня клятвой Братству. Мимолетное равновесие грозило в любой миг повести в одну или в другую сторону, и тяжесть была чудовищной.

Но все, о чем я мог думать, застилала она, и я назвал ее по имени — вслух.

— А что со Свалой? — спросил я.

— Ты даже об этом Али-Абу не спрашиваешь, — хмуро укорил Бранд. — Ярлу надлежит думать головой.

Я понял свою ошибку, сумел улыбнуться и прицокнуть языком.

— Будь у меня золотое чело, я бы согласился, — сказал я, чувствуя, что мои губы немеют от набида, и он усмехнулся. — Но я знаю, что ты обещал присмотреть за двумя детьми этого Али-Абу, покуда он не вернется, чтобы не сбежал. Ты щедро сыплешь, и я найду Старкада для тебя. Вполне может быть и так, что я вложу свои руки в твои, когда мы очутимся на родной Балтике. Или нет.

Еще я знаю, что мои люди наблюдают, как мы с тобой беседуем, и было бы лучше для нас обоих, чтобы некий залог перешел из рук в руки прямо тут, когда мы будем передавать тот кожух, ибо в нем немалое сокровище. Как говорят, в каком мешке тише всего шуршит, в том больше всего крыс.

Бранд улыбнулся и кивнул, в который раз оглаживая свои роскошные усы.

— Не будет удачи тому, кто убьет вельву, — проговорил он чуть погодя, удивив меня тем, что сам коснулся этого. Я-то думал, мы нарочно о ней умалчиваем. Где-то поблизости хрустнула, разламываясь, скамья, и толпа пьяных мужиков восторженно заревела. Бранд покосился на них, продолжая поглаживать усы, а потом, не отводя взгляда, произнес: — Надеюсь, твой Финн молится другим богам, и они утихомирят Фрейю, оскорбленную убийством матери Скарпхеддина. Римский костыль — да уж, такое ей было не затупить. Хотел бы я знать, о чем она подумала в тот миг.

— О римском костыле, — ответил я, и он криво усмехнулся, а затем вдруг сделался суровым, как камень.

— Эта Свала на самом деле саамская ведьма с диковинным именем, и я не отпущу ее, покуда она не исцелится, — сказал он твердо. — А потом продам какому-нибудь мусульманину или иудею, что не убоится ее ворожбы. А едва она станет рабыней, ее сила начнет уменьшаться.

Я помолчал. Вряд ли мусульманину или иудею не страшна сила сейд, они вполне могут сойти от нее с ума, да и ладно. Не сомневаюсь, Свала и правоверного христианского святого одолеет, но вот продавать в рабство… И в голосе Бранда вдобавок прозвучало обещание боли и крови. Ярл Бранд был по-своему щедр и мягок — но почему у меня на губах до сих пор привкус руммана?

— Продай ее мне, — предложил я, немало изумив Бранда.

Он наморщил лоб.

— Знаешь, она опасна. Клянусь задницей Одина, молодой Орм, у нее теперь лицо как жеваная фига, благодаря тому ворону, и она ненавидит всех нас, но все же продолжает плести паутину сейд и заставляет тебя ей помогать. Какие еще предупреждения тебе нужны?

— Продашь или нет?

Он подумал немного и покачал головой, а мое сердце упало.

— Не хочу твоей гибели, — сказал он. — Но судьба твоя с нею связана, а никто не в силах нарушить прядение норн, не уплатив виру. Я не хочу продавать саамскую ведьму человеку из Вика, но вот что я сделаю. Вернись с доказательством того, что Старкад мертв. Это будет означать, что ты и вправду отмечен богами, а заодно у тебя будет время пораскинуть мозгами и решить, так ли тебе нужна эта женщина.

Спасибо и на этом. Я утвердительно кивнул. Бранд кивнул в ответ, и сделка состоялась. Я ждал кошеля с серебром взамен кожуха, но Бранд был истинным ярлом и сумел меня удивить. Он встал и затопал по скамье, дождался, пока все притихнут, а потом снял с шеи серебряную гривну и протянул мне.

Говорить ничего не требовалось, северяне знали, что это значит, а иудеям, арабам и грекам можно объяснить позже. Одобрительный рев и топанье ног слышались очень долго после того, как я принял этот дар плетеного серебра и положил себе на грудь. Ночь выдалась привычно жаркая, но серебро обожгло кожу льдом.

И теперь, жарким утром в пустыне, я ощупывал эту гривну, голову змеи с разинутой пастью, и начертанные на серебре руны — ощупывал и спрашивал себя, смыли ли с нее всю кровь: лишь погодя я сообразил, что прежде она принадлежала Скарпхеддину. Лучше о том помалкивать. Среди побратимов немало тех, кто сочтет это дурным знаком — дескать, не годится носить змеиную гривну того, над кем боги зло посмеялись.

Разумеется, я жалел, что пришлось расстаться с кожухом и его содержимым, но, забегая вперед, минул едва ли год, и я узнал, что Красные Сапоги, Лев Валант и прочие прокрались в дворцовую спальню василевса Великого Города и пронзили императора кинжалом во сне, а сам Красные Сапоги воссел на трон. Поговаривали, что Красные Сапоги даже выбил василевсу зубы рукоятью меча и долго пинал его отрубленную голову; позорная участь для самого могущественного человека на свете.

Но кровавые распри Великого Города нас не касались, тут Бранд совершенно прав, а в ту пору в этом проклятом всеми богами знойном и пыльном захолустье обмен мнился справедливым. Братство, думал я, сгоняя мух с овсяной похлебки, пожалуй, и вправду благословлено Одином, ведь мы уже со многим справились и разжились деньгами и снаряжением.

Нура, женщина Али-Абу, подошла к верблюдам с доильным чаном, который местные называли адер, и встала рядом с одним из животных. Шестнадцать наших верблюдов, как я узнал, были самками, у пяти были жеребята (а как еще скажешь?), и сосцы тех, что не кормили детенышей, отяжелели от молока.

Пока Делим освобождал четверых стреноженых самцов и выпускал их попастись в редком кустарнике, Нура сняла накидку со спины одной верблюдицы и принялась доить животное. Стоя на одной ноге, а другую подогнув в колене, она умело перебирала пальцами соски, и жирное молоко закапало в чан.

Я сидел и наблюдал, а утро мало-помалу разгоралось, запели птицы, зажужжали всякие диковинные жуки. Нура перехватила мой взгляд и улыбнулась — одними глазами, которые только и были видны из-под глухой одежды.

Кусок синего полотна, обернутый вокруг тела, назывался мехлафой и покрывал Нуру от серебряных браслетов на щиколотках до заплетенных волос. В отличие от других сарацинок, кстати, она не слишком старательно прятала лицо.

Она перелила молоко в пузатый глиняный горшок, а вторая женщина Али-Абу, Рауда, стала осторожно наполнять меха из козьих шкур. Пусть и у нее видны были лишь глаза, эта Рауда отличалась редкой красотой, и полное ее имя, как с гордостью поведал мне Али-Абу, можно перевести как Озерцо-с-дождевой-водой.

Озерцо для мужа, ни для кого иного, даже из своих. Ни один из братьев Али-Абу не имел при себе женщины, зато у самого Али-Абу их было две, но братья, похоже, нисколько не злились и не требовали поделиться. И мы тоже, разумеется, хотя кое-кто ронял словечко-другое порою по этому поводу.

У Али-Абу был длинный и зловеще изогнутый нож, который он прятал под одеждой, и нам ясно дали понять, что этот нож посчитается со всяким афранги, посягнувшим на чужое достояние. А поскольку его навыки и добрая воля все еще нам требовались, побратимы не поднимали голос и не распускали рук, как я их и просил.

Али-Абу назвал мне свое полное имя и имена братьев, но мы запомнили разве что первую часть его имени, да усвоили, что «Абу» означает «отец»; так величают в Серкланде человека, обзаведшегося сыновьями.

Коротышка Элдгрим откинулся назад и вздохнул, ожидая, когда Финн сочтет свое варево готовым; потом прислушался к скрипу упряжи и прополоскал горло водой из меха. Али-Абу научил нас каждый вечер закапывать мехи в песок: ночи тут прохладные, так что вода поутру бывала студеной, как зимний фьорд, и оставалась холодной большую часть дня.

Обычно мы поднимались на заре, собирались и шли дальше, несколько часов ходьбы без передышки, потом останавливались на перекус и отдых, но накануне вечером было решено идти в ночь, потому-то мы сейчас и нежились в тени утеса, нависавшего над неглубоким оврагом.

— Приятно услышать колокольцы, — Элдгрим покачал головой. — Но лучше бы не тут, а дома, на лугу под заснеженными холмами.

— Ага, и чтобы ветер пробирал до костей, предвещая зиму, когда овец придется выкапывать из сугробов, — откликнулся Квасир, присаживаясь рядом на корточках. Он принял от Финна деревянную плошку, буркнул что-то одобрительное и, пошарив под рубахой, вытащил костяную ложку. Он ел, отмахиваясь от мух и выплевывая тех, что попадались на зуб. А остальных попросту проглатывал.

Если Коротышка и грезил об овцах в сугробах, вслух он этого не сказал. Только задумчиво покивал и уныло покосился на наконец-то приготовленное варево.

— Не канючь, — проворчал Финн, шлепая ему каши, чересчур горячей даже для мух. — Рано или поздно ты плюхнешься в снег голым задом, вот тогда-то и вспомнишь теплые деньки в Серкланде.

Рано или поздно. Нас осталось четыре десятка, причем четверо больны. Я проклинал себя и всех богов, что мы задержались на пиру у Бранда — хотя, если рассудить здраво, разве у нас был выбор? А ведь брат Иоанн предостерегал, вынырнув из сумрака на следующий день после того, как мы прикончили Скарпхеддина и его ведьму.

— У реки сваливают в кучу окровавленные тела, — сказал он, и пояснять не пришлось, ибо я уже видел нечто подобное при осаде Саркела. Ну да, на следующий день четверо наших подхватили лихорадку, и пот из них потек крупными каплями.

Потом был пир, а потом мы ушли, и к тому времени трое больных умерли и легли в громадную ямину, которую Бранд велел выкопать для таких вот бедолаг. Четвертого мы оставили у греческих врачей в Антиохии, сами скрылись в жаркой пустыне, а Гизур с помощниками вывел «Сохатого» в море. Я помолился Одину, чтобы хворь нас миновала, и подумал, что сделал правильный выбор, — сначала мы идем за нашими товарищами, а затем выслеживаем Старкада.

В общем, мы тосковали по зеленым холмам и серовато-синему морю с белыми гребешками волн и по снегу, летящему с высоких гор, точно грива Слейпнира на ветру. Лучше всего тосковалось с закрытыми глазами, потому что так ты не видел ни этой чужой земли, ни гряды могучих выветренных камней, под которыми мы разместились, ни каменных рыжих языков, словно тянущихся к белесому от зноя небу.

Никаких овец, только мелкие чешуйчатые ящерицы, сновавшие по камням и забиравшиеся в крохотные отверстия — судя по всему, ходы к птичьим гнездам. Все вокруг выглядело бурым и тускло-зеленым, все эти диковинные валуны, похожие на грибы, и песчаные вихри, что переливались будто всеми цветами Бивреста. Должно быть, у Али-Абу и его народа столько же слов для песка, сколько у саамов — для снега.

А еще я думал о ней, целый день напролет, покуда не пришел мой черед нести дозор, и даже после. Одни и те же мысли: ее смех, тот день, когда мы с ней и Радославом пошли в Антиохию на Оронте, день столь же совершенный, как плод руммана, плод, прекрасный снаружи, но гниющий изнутри. Треснувший колокольчик дружбы и любви, уже тогда. И одной такой измены достаточно. А двух и подавно.

Финн и брат Иоанн подошли ко мне, когда Али-Абу и прочие взялись навьючивать стонущих верблюдов. Оба они хмуро уставились на меня. Я оглядел их и дернул подбородком, приглашая говорить.

— Трое перегрелись, — сказал брат Иоанн. — Они оправятся, если их как следует поить и держать в теньке.

— Хорошая новость, — ответил я, со страхом ожидая продолжения.

— Еще один слег, но у него не оспа, — сообщил монах. — То ли лихорадка, то ли падучая, то ли все вместе. Он умрет, уж поверь, и ничего тут не поделать. В его рвоте кровь. Dabit Deus his quoque finem.

Бог и вправду кладет предел невзгодам. Я припомнил Саркел. У нашего побратима Берси было что-то похожее, и он умер на следующий день; а рябая рожа Скарти повествовала без слов, что он пережил оспу — но погиб от вражеской стрелы. Лихорадка все же лучше, от нее можно исцелиться, подумаешь, пару дней пострадать, — но вот когда в твоей рвоте кровь, это значит, что ты обречен.

— Ему нужен Годи, — прибавил Финн. В последний раз я видел у него такой взгляд, когда мы стояли над телом Овейга. Ты следующий, Убийца Медведя, сказал он тогда.

Я протянул руку, и он вложил мне в ладонь рукоять меча.

Это оказался Свартар, чеканщик из Йорвика; он лежал на подстилке из ветвей кустарника и своего плаща. Жизнь вытекала из него прямо на глазах, он словно съежился, стал меньше ростом и весь трясся, потел и закатывал глаза. Рядом с ним отчетливо воняло хворью.

Я позвал его по имени, но если он и услышал, то никак не отозвался, просто лежал и стучал зубами, дрожал и потел. Брат Иоанн опустился на колени и стал молиться; Финн вставил в ладони Свартара рукоять сакса, а я не мог даже сглотнуть. Годи, когда я приставил его лезвие к шее страдальца, показался холодным, как лед.

Глаза Свартара вдруг блеснули, и я понял — он знает и ждет.

— Когда перейдешь Биврест, — выдавил я наконец, — расскажи другим о нас. Скажи: «Еще нет, но скоро». Доброго пути, Свартар.

Сильно давить не пришлось, Финн не зря целый день точил клинок, изводя всех нас скрежетом оселка. Шея разошлась, как кожура плода, Свартар содрогнулся и затих, и лишь толика крови вытекла наружу. Железистый запах сразу привлек жадную толпу мух.

— Хейя, — одобрительно произнес Финн. Я поднялся, вытер лезвие начисто и передал ему, надеясь, что моя рука не дрожит, — во всяком случае, не так, как ноги.

Сигват, брат Иоанн и остальные принялись собирать камни, выкопали в песке мелкую могилу и положили в нее чеканщика из Йорвика, а сверху насыпали камней. Пять лет он провел, дробя камни, только ради того, чтобы быть похороненным под ними. Шутки Одина никогда не бывают смешными, но порой даже криво не усмехнуться, так стискиваешь зубы.

Эта смерть была дурным предзнаменованием и превратила наш долгий путь сквозь ночь в унылую и тоскливую дорогу под луной. Когда наконец показалось солнце, золотая капля из-за края мира, мы уселись на корточки, переводя дух и слизывая собственный соленый пот пересохшими, потрескавшимися губами; еще день жары, а за ним благословенная прохлада ночи.

Кое-кого пробрал озноб, и побратимы дружно принялись осматривать один другого, выискивая красную сыпь. Те трое, кого хватил удар от жары, вроде бы шли на поправку, хотя на ногах еще толком стоять не могли.

Али-Абу и его люди молча готовились идти дальше. В последних лучах заката, с гребня, под которым приютился наш маленький лагерь, араб оглянулся, будто высматривая сыновей, что остались у Бранда. На мгновение его рваные одежды словно залатались сами собой, и он предстал нашим взорам истинным ярлом.

Во мне росло уважение, какое скиталец на Дороге китов испытывает к тем, кто избрал этот путь, и отличает их с первого взгляда, пусть таких выдает разве что взор, устремленный за край света.

До сих пор сарацины мнились мне визгливыми Гренделями с оружием, коварными дикарями, привыкшими ковыряться в собственных отбросах, — они ели одной рукой, а другой вытирались, и поклонялись единому богу, и враждовали друг с другом из-за этого.

Но бедуины странствовали по своему морю, песчаному морю, столь же умело, как любой водитель драккаров вдали от берегов, и находили средства к существованию от земли, как мы от волн. Пожиратели ящериц, крыс и сырой печени, они топили жир из верблюжьих горбов, смешивали его с желчью и жадно поглощали, причмокивая от удовольствия, как мы после доброй плошки овса на молоке.

— Потные ятра Одина! — прорычал Финн, когда я высказал это вслух. — Хоть они жрут дерьмо и ездят на лошадях с горбатыми спинами, это не значит, что их надо уважать!

— Они горды и благородны, — ответил я. — Они научились выживать на этой земле. Ты бы смог?

Финн сплюнул и решительно выставил плечо вперед.

— Пусть-ка перезимуют в Исландии, тогда и поговорим. Они владеют этой землей, Торговец, потому что больше никому нет до нее дела, а в покое их оставляют потому, что брать у них попросту нечего. На хрен сдалась такая жизнь? И кожа у них цветом как у мертвяка двухнедельной давности, а вон тот хитрозадый жрун ящерицы Али-Абу не придумал ничего умнее, как обозвать любимую жену Лужей. Задница Одина! Чего ты там наплел, и так все ясно. — Он споткнулся, выбранился и восстановил прежний шаг. — Никогда не понимал, с чего ирландцы так ценят синекожих рабов. Они же дохнут, едва выпадает снег, а до Дюффлина путь неблизкий, чтобы они не перемерли еще на хавскипе.

Я хмыкнул, иного ответа и не требовалось. Финн смотрел на мир вдоль лезвия меча, прикидывая, что могло бы пригодиться лично ему. Но, даже идя по дороге Одина, я все равно воспринимал этих бедуинов как мореходов в море песка и камня, прокладывающих пути в неизведанное и всегда находящих новое. В один прекрасный день я приду к ним, чтобы учиться, а не грабить, — если попустит Один.

Крик Али-Абу выдернул меня из грез. Пот жалил глаза, песок пустыни скрипел в каждой складке кожи. Я остановился, тяжело дыша, опустился на одно колено, подобно остальным, и поднял над головой палку с тряпицей — убогую защиту от солнца.

Подметка на одном сапоге оторвалась, ослабел и ремешок, которым я ее перетянул, и я слепо зашарил в своем мешке, ища запасные. Вся наша морская обувь давно уже никуда не годилась, жара ее не пощадила, подошвы держались только на ремешках, а костяные вставки повыпадали.

Косоглазый приблизился, сжимая в руках лук с натянутой тетивой, и я понял, что дело серьезное. По такой жаре он предпочитал держать оружие завернутым в тряпки и верблюжий жир, чтобы жилы и дерево не пересохли.

— Другие верблюды, — сказал он. — И вооруженные люди.

Я выпрямился и принялся отдавать приказы. Ботольв, единственный, кто не носил ни кожаного нагрудника, ни кольчуги, ибо подходящего размера попросту не нашлось, развернул стяг с вороном, но ткань обвисла, как висельник в петле.

Подошли Козленок и Али-Абу, а мы выстроились неплотной стеной щитов. Али-Абу замахал руками и что-то затараторил, а я порадовался за себя, потому что смог разобрать хоть слово из шести.

— Это изгои, — стал переводить Козленок, — люди, которым пришлось бежать и поселиться в пустыне. Али-Абу их знает, но они не шави. Он спрашивает, понимаешь ли ты?

Я понимал. Шави обозначало что-то вроде «те, кто жарит»; бедуины гордились этим прозвищем, сулившим всякому гостю приют и сытную еду. Если нам навстречу идут не шави, им нельзя доверять.

Втроем мы быстро прикинули, как быть. Разобьем лагерь, побратимы покажут свою силу, а Али-Абу и его братья будут улыбаться и говорить с этими изгоями. Если повезет, мы узнаем новости и, быть может, добудем немного воды и припасов, да и кровь проливать не придется.

— Будто корабли сошлись в отдаленном фьорде, — проворчал Финн, сутулясь под халатом.

— Жарковато для фьорда, — пробормотал Квасир.

— И воды в помине нет, — добавил брат Иоанн.

— Отвалите, — буркнул Финн, слишком взопревший, чтобы спорить. — А ты чего к ним не идешь, Торговец?

Он был прав, но Али-Абу намеренно не позвал меня с собой, так что я остался с побратимами ждать, покуда изгои поставят свои шатры. У нас шатров не было.

В конце концов к нам направились Делим и двое чужаков. Они отвели меня в тень шатра, а вслед мне с завистью глядели побратимы.

Вожак изгоев звался Тухайбой, что, как мне сказали, значит «малый слиток золота». Это был карлик, сморщенный, как высохший козий мех, с седой щетиной на подбородке и дырками вместо зубов во рту. Но глаза у него были как у ночного зверя.

Наш разговор, должно быть, со стороны напоминал игру, и я оказался гусем, за которым гонятся лисы. Но все же мне удалось выжать суть.

Козленок сказал:

— Впереди, в дне пути, деревня Аиндара, эти люди захаживают туда время от времени, но сейчас идти боятся. В последний раз, совсем недавно, они нашли деревню покинутой, местные бежали — те, кого не убили. И там они наткнулись на afrangi, которого хотят продать нам.

Afrangi означало «франк», так арабы называли всех нас, переняв это слово у невежественных греков.

— Такой, как мы? — уточнил я.

Они заговорили друг с другом, и поднялся треск, будто сосновых дровишек подбросили в костер. Потом Козленок снова повернулся ко мне.

— Нет, Торговец, он не большой и не светловолосый. Смуглый. Грек, я думаю. Они говорят, что нашли его после боя, в котором победил желтокудрый.

По спине побежали мурашки, я закидал вождя торопливыми вопросами, добиваясь внятного ответа, но наверняка выяснил лишь одно: Старкад прошел этим путем, и спасенный был с ним.

Сообразив, что я заинтересовался, арабы приволокли пленника, трясущегося грека по имени Евангелос, — или это было не имя, а слово из молитвы, которую он непрерывно лепетал, пуская слюни, точно слабоумный. Требовать от него правды было все равно что черпать воду пальцами.

Сперва я решил, что он сбежал из миклагардского войска, но на ногах у него были следы оков — застарелые, однако явно до сих пор досаждавшие.

— Фатал Баарик? — спросил я, и он резко вскинул голову. Я снова произнес эти слова, и он опять затрясся. Будь он собакой, наверняка поджал бы хвост.

— Пелекано, — проговорил он тихо. Повторил громче. Потом завопил во весь голос, и мы отшатнулись, а воинов с обеих сторон пришлось успокаивать жестами.

— Кто такие Пелекано? — спросил я у Козленка. Тот пожал плечами.

— Точнее, что. Это значит «плотник». Может, это его ремесло?

Грек услышал знакомое слово и кивнул, закатывая глаза. Потом сгорбился, словно норовя свернуться в клубок, и прошептал: «Кальб аль-Куль».

Арабы зашевелились, зашептались, кто-то шумно втянул воздух, а сморщенный старик-бедуин процедил какое-то словечко — явно оберег от зла.

Козленок посмотрел на меня и вновь пожал плечами.

— Думаю, это значит «человек с темным сердцем». Знаешь, они болтают на своем наречии, мне трудно их понимать.

Ничего другого грек сказать не смог или не захотел, и когда это стало ясно, его уволокли прочь, а мы стали торговаться за воду и еду. Конечно, изгои хотели, чтобы мы поделились оружием, сулили столько воды и припасов, что я даже испугался, как бы они сами не умерли от жажды и голода. Надеюсь, они обойдутся одним топором.

Брат Иоанн злился, что я оставил христианина в руках неверных, но остальные со мной согласились — к чему нам бесполезный нахлебник?

— А прежде, Орм, ты бы так не поступил, — грустно сказал брат Иоанн, и правда в его словах заставила меня разъяриться.

— Прежде, жрец, я не носил гривну ярла.

И, как всегда, я услышал шепоток Эйнара насчет цены этого украшения с руническим змеем. Теперь в мою жизнь заползла еще одна змея, треклятый рунный меч, который необходимо вернуть.

Мы постарались отойти подальше от изгоев, ибо мне совсем не хотелось, чтобы они вздумали опробовать тот топор на наших черепушках. Прохладная ночь едва вступила в свои права, когда Али-Абу нагнал нас с братом Иоанном — мы оба искали способ примириться. Во мраке, облаченный в длинное платье и бородатый, Али-Абу выглядел одним из тех пророков, о которых вещают писания брата Иоанна.

— Я не стал бы входить в Аиндару, — сказал Али-Абу через Козленка. — Недалеко от деревни есть старый храм хеттов, а за ним, в холмах, копи. Я дальше не пойду, но буду вас ждать семь ночей.

— Почему? Чего ты боишься? — спросил я. Он ничуть не оскорбился, просто кивнул. Бедуины не стыдятся страха, как я узнал.

Он поведал нам, в этой темноте, под жужжание насекомых:

— Те изгои говорят, что тут не все ладно. Друзья друзей, по их словам, известили их, что некоторые солдаты сбежали из копей, потому что им не платили и припасы из Алеппо перестали доставлять, серебро иссякло, а война такая жестокая, что копи забросили. Кое-кто даже утверждает, что оставшиеся принялись разбойничать, и они вправду осмелели, коли напали на Аиндару.

Верблюдов стреножили, полотно натянули, костры разожгли. Было очевидно, что Али-Абу не переубедить. Побратимы же явно растерялись.

Я покосился на Козленка, продолжавшего переводить, и наклонил голову в немом вопросе. Козленок пожал плечами.

— Он боится не только солдат. Я слышал, как он говорил со своими братьями. Уж не знаю, о чем они толковали, но они все перепуганы, Торговец.

— Так спроси его, — велел я. Он послушался. Али-Абу замахал руками, как будто отказываясь говорить дальше, но перехватил мой взгляд и догадался, что я не отступлюсь. Снедаемый страхом, он все же оставался бедуином, а у них не принято отпускать гостя одного навстречу опасности.

Глаза его сверкнули, пламя костра отбросило длинную, изломанную тень.

— Гуль, — выдавил он. Другие бедуины, услышав это, замерли на миг. Потом возобновили свои занятия с такой поспешностью, будто норовили прогнать овладевший ими животный ужас. Али-Абу затарахтел, плюясь словами, как если бы ему больно было говорить и он желал поскорее избавиться от этой боли.

Лицо Козленка казалось бледнее обычного.

— Он слыхал, что в копях люди едят людей. Говорит, так бывает иногда, в засуху и голод, когда люди звереют. Сам он питался ошметками верблюжьего дерьма — но не осмелился есть человеческую плоть.

Побратимы дружно сотворили знаки против зла и потянулись к оберегам, а брат Иоанн произнес молитву.

Мы, северяне, опасаемся поедателей трупов и испытываем к ним отвращение, стараемся избегать тех, о ком такое болтают, пусть даже это случилось, когда все завалило снегом и иного выхода не оставалось. Почти все побратимы готовы рассказать какую-нибудь историю на сей счет, услышанную у домашнего очага, и многие из этих историй — не более чем детские страшилки.

Но тут совсем иное, как не замедлили сказать Квасир с Сигватом. Если в копи не посылали еды, а деревня сгинула, и слухи о поедателях мертвых разошлись далеко, значит, у охраны копей положение и вправду отчаянное.

Так кого же они едят?

— Давай поторопимся, Убийца Медведя, — прорычал Финн, и его голос был черным, как сама ночь. — Пока наших товарищей не поджарили.

12

Сарацины твердят, что у их бога, Аллаха, сотня имен, и девяносто девять из них записаны в какой-то там священной книге. А верблюд, похоже, единственное живое существо, ведающее сотое имя Бога, вот почему он вечно смотрит на тебя через губу, как принц, которому под нос подсунули дохлую крысу.

Особо им гордиться больше нечем. Да, они способны нести груз, который весит не меньше двух крепких бойцов в полном снаряжении, и могут опередить лошадь — но человек на двух ногах может идти быстрее, чем верблюд на четырех.

Ездить на верблюде верхом — сомнительное удовольствие, ибо он качается, точно дурно построенный корабль на волнах, и пусть меня никогда не одолевала морская болезнь, на спине верблюда я то и дело ощущал, как кишки подкатывают к горлу.

Даже взобраться на верблюда сложнее, чем перескочить в море с одного кнорра на другой. Верблюды брыкаются, если пробуешь влезть, пока они лежат, так что тянешь за веревку, пропущенную через ноздри животного, и заставляешь его пригибать голову, чем-то похожую на змеиную. Потом ставишь ногу на сгиб шеи и отпускаешь веревку, верблюд выпрямляется, и ты оказываешься у него на спине.

Если хорошо держишься, можно расположиться на горбу; если нет, в конечном счете упадешь, и придется повторять все заново.

Али-Абу отдал нам троих из четверых самцов, раз уж мы не умели доить верблюдиц (хотя честно пытались вспомнить прошлые навыки — многолетней давности, когда кое-кто из нас доил коров и коз). Одной верблюдице оплеванный и разъяренный Ботольв в конце концов вышиб кулаком зубы, Делим и прочие арабы, хмурясь, увели животных подальше. А та тварь все норовила добраться до Ботольва и укусить его оставшимися зубами, желтоватыми, как кабаньи клыки, и это заставило нас улыбнуться.

С тремя самцами мы кое-как справлялись и ранним свежим утром направили их к Аиндаре, рассчитывая попасть в деревню прежде, чем станет по-настоящему жарко.

Плоская равнина, рыжая, как лисий мех, и с бурыми проплешинами, выглядела безжизненной, только вилась по ней пыльная дорога; и вдруг глазам стало почти больно — впереди возникли большие рощи олив и зеленые огороды. Вдалеке виднелись покатые холмы, у их подножия различались беленые глинобитные домики и редкие пальмы. Ясное небо мало-помалу затягивали облака, крошечные красные птички щебетали в чахлых деревцах вдоль дороги.

— Видно что-нибудь?

Косоглазый, заслонив глаза ладонью, снова посмотрел вперед и покачал головой. Его лицо было оттенка старой кожи, а рубаха, прежде красная, выгорела едва ли не до белизны. Я знал, что и остальных здешнее солнце не пощадило. Мои собственные волосы из рыжих сделались бледно-золотистыми.

Косоглазый и Гарди двигались первыми, в халатах и местных головных уборах. Гарди снял кольчугу и сапоги — все равно они лишились подметок — и шагал босиком.

Мы неторопливо следовали за ними, и вскоре с холмов задул ветерок, принеся мелкие брызги песка и пыли. Я наклонился, поправил белый халат, покрытый коркой пыли и плотно обернутый вокруг моей головы. Песчинки, несомые ветром, жалили ноги даже через штаны, а верблюды брели, низко опустив головы.

Зеленые поля вокруг деревни словно подернулись дымкой, за ними вставали каменистые холмы и бескрайняя равнина песка, камней и пересохших ручьев.

— Идет буря! — крикнул брат Иоанн; ему пришлось изрядно повысить голос, чтобы перекрыть вой ветра. — Надо где-нибудь укрыться.

Косоглазый и Гарди присели на корточки, поджидая нас, а когда все собрались вместе, мы гурьбой ввалились в Аиндару, где нас приветствовал разве что стук открытого ставня.

Посреди деревни нашелся пустырь перед унылой кирпичной мечетью, чья громадная подкова входа зияла двумя распахнутыми дверями. Деревянные стенки, раскрашенные под мрамор, высились по бокам этого входа, что вел в голый двор, с утоптанной до каменной твердости землей.

Деревенскую площадь украшал каменный колодец с желобом, где женщины набирали воду и стирали белье. Ветер гнал рябь поверхности воды в желобе, стенки устилал тонкий слой пыли; ясно, никто к колодцу давненько не подходил, ведь мусульмане почитают проточную воду, а стоячую мнят нечистой. Вокруг площади стояли дома, двери нараспашку; изгородь вдоль сада при одном из домов, перевитая какими-то зелеными растениями, манила глаз синими и белыми цветами.

Мечеть казалась самой просторной, так что мы ввалились в нее, завели верблюдов во внутренний двор, большой, как сарай, и с колоннами. Высоко в стенах виднелись сводчатые оконца, ставни на некоторых сорвались, и песок сочился сквозь них на каменный пол и короткую лестницу, что упиралась в стену.

Я был слишком рад избавлению от ветра и песка в лицо, чтобы ломать голову по поводу этой лестницы или новой «подковы» с каменными столбами, вроде бы двери, но никуда не ведущей.

Среди леса колонн мы быстро привязали верблюдов, развьючили их и сунули каждому по охапке грубого корма. Разбили лагерь, поставили дозорных у двери во двор, единственного пути наружу.

Дверь оказалась толстой и тяжелой, закрывать ее пришлось втроем, и петли визжали, как застрявшие в норе свиньи. Другая дверь, сбоку, была совсем крохотной, сторожить такую хватит и одного человека.

Финн и Гарди побродили вокруг и нашли фонари, заправленные маслом. Квасиру удалось развести костер из веточек верблюжьего корма. Косоглазый и Ботольв отыскали лестницу из крашеного дерева и принялись бодро крушить ее на дрова.

А потом Клегги и его приятель Харек сын Гуннара, по прозвищу Городской Пес, нашли еще одну дверь, позади; за ней пряталась узкая витая лесенка на самый верх башни при мечети.

Мы видели, как сарацинские жрецы взбираются на такие башенки в Антиохии и криками созывают правоверных к молитве. Я послал Гарди наверх, в дозор; чуть погодя он спустился пониже, из-за песка, который сек ему глаза даже сквозь ткань халата, обернутого вокруг головы.

Козленок все озирался, повторял, что не годится осквернять мечеть, но побратимы только посмеивались. Мы оставили за собой долгую вереницу поруганных храмов отсюда до Готланда — что нам еще один?

Брат Иоанн погладил Козленка по спутанным кудрям, стряхнул с пальцев песок и сказал:

— Salus populi surpemo lex esto — это значит, молодой человек, что наша потребность важнее, чем бог неверных.

Сигват, проходивший мимо с обломками деревянной лесенки, усмехнулся и прибавил:

— Не трусь, медвежонок, у этого Аллаха нет молний, так я слышал.

Словом, мы расположились там, пережидая бурю, а ветер шипел и вздыхал, как море по гальке; этот звук теребил наши сердца всю долгую ночь напролет.

Конечно, нельзя потешаться над богами, пусть им поклоняются другие, ибо все боги злопамятны. Наутро буря стихла, а мы узнали, насколько разозлили этого мстительного Аллаха.

— Торговец, у нас гости.

Сон умчался прочь, будто пена с гребня волны, — сон, в котором я сражался со Старкадом, и он отрубил мне руку. Меня растолкал Финн, дернул за руку, чтобы разбудить. Я поднялся, оглядел побратимов, собиравших кожу, кольчуги и оружие.

За спиной Финна, мрачного и встревоженного, стоял Рунольв Скарти, чей черед как раз был нести дозор; заячья губа, которой он и заслужил свое прозвище, изрядно мешала разбирать его слова, но все же он сумел объяснить, что заметил людей на соседнем холме. Много людей, идущих вместе.

— Много — это сколько?

— Сотня, — прошепелявил он. — Или даже больше.

— С оружием?

— Я послал Городского Пса и Косоглазого проверить, — вмешался Квасир, кидая мне мою кольчугу. Я неловко поймал ее и натянул на себя, поежившись, когда холодное железо коснулось кожи. Меч выскользнул из проложенных изнутри шерстью деревянных ножен, просыпалась струйка песка. Финн прокашлялся, явно оскорбленный таким пренебрежением к оружию.

Закрепив ремешок шлема под подбородком, я взял щит и снова оглядел побратимов — красно-бурые лица, кривые ухмылки и мрачные взгляды. Знакомо пахло провонявшей потом кожей и страхом, железом и предвкушением схватки.

Ярл получше меня нашел бы ободряющие слова, восхвалил бы вдоводелов, крушителей щитов и колебателей земли, посулил бы им горы золота и серебра и славу, достойную сыновей Тора. Вместо этого я повернулся к Козленку и попросил его развести костер — мол, когда закончим рубиться, пора будет перекусить. На это все довольно заухали, застучали по щитам и хищно заулыбались.

Косоглазый и Городской Пес вернулись, тяжело дыша.

— Добрую сотню насчитали, — выдавил Пес. — Оружие, правда, так себе: несколько луков, копья, скорее заостренные палки, и дубинки. Топоров и мечей почти не видать.

— Если это крестьяне, — сказал брат Иоанн, шлем которого забавно сполз набок, — стоит с ними потолковать. Может…

— Не стоит, — пропищал Козленок, — после того, что мы учинили в мечети. — Брат Иоанн метнул на него гневный взгляд, явно раздосадованный дерзостью мальчишки.

В любом случае, подумалось мне, куда все эти селяне удалились, побросав свои дома?

Косоглазый покачал головой и натянул тетиву лука.

— Это не деревенские, — сказал он. — И не местные. Одни мужчины, ни женщин, ни юнцов. Одеты в рванье, как рабы, но с оружием.

Он прав. Эти оборванцы — наверняка шайка грабителей, отребье отребья. Они крадучись проникали в деревню, перебежками двигались по улице к площади, сжимая в руках кожаные мехи и, очевидно, направляясь к колодцу. Прохладный ветерок неспешно заметал площадь песком, и вода в желобе у колодца приобрела ржавый оттенок.

Когда они заметили нас, вставших стеной щитов по другую сторону площади, то застыли как вкопанные, не понимая, как быть. Послышался крик: «Варанги!» Значит, кому-то из них знаком греческий язык. Беглецы, подумал я, из войска Великого Города.

Они сбились толпой, переглядывались и перешептывались, а я ждал, когда соизволит показаться их вожак. Финн, однако, уже грыз римский костыль и бормотал, что мы должны напасть прямо сейчас, покуда они в растерянности.

А вот и вожак, грек или иудей, судя по маслянистым черным волосам и бороде, с кривым мечом и в северной кольчуге — было нетрудно разглядеть толстые кольца, на наш манер, сарацинские тоньше и легче. Это решило участь чужаков, ибо имелся единственный способ, каким Черная Борода смог заполучить такую кольчугу.

— Пора, — сказал я тихо, и Финн заорал, требуя построиться плотнее, а стяг с вороном взвился над головами и затрепетал на утреннем ветерке, что шипел по-змеиному и гнал вдоль улицы клубы песчаной пыли, словно составляя затейливые узоры. Я различил в клубах мужское лицо с одним глазом и подивился, хороший ли это знак.

Им бы побежать, но вожак, видно, решил, что нас гораздо меньше, чем его людей, а жажда заставила его неуместно расхрабриться. Он завопил, замахал своим кривым сарацинским мечом, ткнул им в нашу сторону, веля нападать. Чужаки подчинились. Конечно, когда они добрались до нас, сам Черная Борода оказался в задних рядах.

Не было времени о чем-либо задуматься: они навалились, копья нацелились в наши щиты, одно устремилось на меня, за ним я мельком разглядел разинутый рот, безумные глаза и клубок волос и бороды, точно дикарь выскочил из леса. Я отбил копье, вывернув свой клинок плашмя, а потом ударил сам, сверху вниз. Противник замешкался, попятился. Двигался он словно замедленно, хотя чувствовалось, что к копью в руках он привычен.

Бывший солдат, подумал я, наседая на него, отражая копье щитом, задирая древко вверх прежде, чем он успел опомниться, а затем рубя по коленям. Он споткнулся о чью-то ногу, и мой меч полоснул его по ляжке; алые края раны широко разошлись, когда он повалился навзничь с истошным воплем.

Этот готов, так что я не стал с ним дольше возиться. Наша стена щитов понемногу распадалась, но побратимы по-прежнему дрались по двое и по трое.

Слева от меня горстка чужаков бросилась к домам, стреляя из коротких луков, и я увидел, как Квасир, с дюжиной побратимов за спиной, рванулся навстречу. Передо мной выросла чья-то фигура, я отразил удар и одним движением вернул его — что поделаешь, меня хорошо обучили.

Волнистое лезвие пело в дымке песка и пыли, поражая врага в шею, метнулось вверх и отсекло ему челюсть. Крик захлебнулся, перешел в бульканье, и я пнул упавшее тело. Давно я клинок не точил, подумалось мне, а он все такой же острый.

Раздался вопль, я резко обернулся, подставил щит под наконечник копья, змеиным жалом метнувшийся мне в лицо. Другой чужак кинулся на меня, завывая от ярости, но Городской Пес, сверкая глазами, нанизал его на свое копье, а затем стряхнул наземь, высвобождая оружие.

Они наконец побежали, врассыпную, а побратимы добивали бегущих. Стрелы свистели в воздухе, цокали по камням и утоптанной земле; там, где деревенские дома переходили в дынные и бобовые поля, я убил своего последнего противника, нанес несколько быстрых ударов подряд, перерубив ему ребра, пока он, рыдая, пытался уползти от меня.

Пришлось добить, раскроить ему череп, как яйцо, ибо он никак не хотел умирать, истекая кровью и поскуливая. Потом я уселся рядом с трупом, который мгновенно облепили мухи; меня подташнивало. Кто был этот человек, чего он ждал от дня, когда пошел со всеми набрать воды?

Когда я вернулся на площадь, тела уже уволокли прочь. Финн, завидев меня, облегченно крякнул.

— Думал, ты вляпался, Торговец, — сказал он. Я помотал головой, зачерпнул воды из колодца и облил голову. Ржавые струйки потекли по лицу и бороде.

— Вот чистая, — сказал Козленок, приподнимая ведро, и я жадно припал к краю. — Еда готовится, — прибавил мальчишка, и мужчины дружно заухали. Те, кто мог, разумеется.

У нас оказалось шестеро раненых, все легко, никого не пришлось поить луковой настойкой брата Иоанна. Один погиб: Городской Пес получил стрелу под мышку — он развел кольца, чтобы кольчуга не сидела слишком плотно.

— Я же говорил ему, чтобы руками не размахивал, — угрюмо бубнил Квасир. — А он все тряс своим дурацким копьем, вот и допрыгался.

— По крайней мере, у него была кольчуга, — укоризненно проворчал Ботольв, вытирая кровь со своего топора. Потом развернул стяг с вороном и принялся смывать кровь с полотна; надо сказать, в итоге стяг стал внушать страх даже мне, с этими кровавыми разводами.

— Кто они такие, мы узнали? — спросил брат Иоанн, подбоченясь; в руке он по-прежнему стискивал копье. Порою я спрашиваю себя, вправду ли он избран этим его Христом в священники. Подобных ему монахов мы больше не встречали.

Кто они? Мне нечего было ответить брату Иоанну, однако он пристально разглядывал кого-то из убитых мною и заметил изрядную худобу, грязь и старые потертости от оков на запястьях и лодыжках.

Когда мы похоронили Пса, отдав ему последние почести, я отправил десяток побратимов в ту сторону, откуда явились чужаки, мимо канав с водой и истоптанных полей, мимо заброшенных оливковых рощ, на каменистую равнину.

С холма, где высились колонны хеттского храма, мы заметили внизу пыль — это улепетывали немногие уцелевшие враги, и Черная Борода с ними.

Я не знал, кто такие хетты, — верно, очередное племя, давным-давно истребленное, — но строили они знатно: плоскую макушку холма устилали крупные обтесанные камни, из них торчали обломки колонн, причем некоторые кривились, как деревья. Там еще был алтарь и приземистые квадратные здания с несколькими лестницами, что вели под землю.

Тут и отсиживались разбойники, это было очевидно: храм превратили в своего рода крепость, с земляными валами. Они пробыли тут достаточно долго, судя по числу кострищ и мусору.

— Прямо чертог ярла, — сказал Финн, кивая в сторону деревни. — Вода под рукой, если понадобится, — хотя лучше бы они оставили охрану, чтобы не подпускать незваных гостей вроде нас.

— Вода, — повторил я. — А из жратвы только дыни и бобы. Неудивительно, что они так исхудали. Беглецы из копей.

Финн покачал головой.

— Не тот, которого я прикончил. Он умел драться — грек или булгарин, если спросишь, уж брань-то я отличу. Больно крепкий и ловкий для того, кто питался бобами с дыней.

Брат Иоанн поворошил кости в одном из кострищ и наткнулся на череп, который никак было не назвать черепом животного. Я чуть не сблевнул. Не только дыни и бобы. Мясо. В краю, где и ящериц редко встретишь.

Кладовую мы обнаружили там, где и ожидали ее найти, — под землей, в прохладе. Уж могли бы завернуть мясо получше, поплотнее, чтобы уберечь от мух, а так часть найденного мяса успела загнить.

С другой стороны, им не было нужды слишком уж заботиться о сохранности запасов. Они отыскали способ питаться свежатинкой: отрезали лакомые кусочки, а раны перевязывали, чтобы «дичь» не истекла кровью. Мы нашли четверых мужчин, без рук и без ног, подвешенных на крючьях за лопатки. Меня замутило, а Финн прорычал, что надо отловить и прибить тех, кто удрал в холмы.

Трое из четверых были мертвы. Четвертый едва дышал — и мы его узнали. Финн сказал, что это Годвин, сакс-христианин, присягнувший данам; он окликнул Годвина по прозвищу, известному всем, — Путток, саксонское слово, означавшее «Стервятник». Это прозвище Годвин заслужил своим крючковатым носом. Он был человеком Старкада и стоял за спиной своего хозяина, когда мы переругивались над погребальным костром Ивара.

Мы сняли его с крюка — содрав еще плоти, что не имело значения, так как он вряд ли протянет долго, — и положили на пол. В прохладном и вонючем полумраке он вцепился ногтями единственной оставшейся руки в рукав Сигвата. Другая его рука была отрублена чуть ниже плеча и перетянута окровавленным поясом.

— Помоги мне, — прошептал он. Сигват отпрянул, как если бы его ткнули ножом, а все остальные забеспокоились. Брат Иоанн опустился на колени и затянул негромкую обрядовую песнь, отсылавшую Годвина к Белому Богу, а мы все собрались в этой пещере, где от вони свербело в носу, и стали слушать его историю, столь же суровую и печальную, как любая виса Скаллагримссона.

Сигват, посидев в молчании, внезапно поднялся и ушел наружу. Я не заметил этого тогда, чересчур поглощенный словами, что срывались с запекшихся губ Годвина.

Он состоял при Старкаде, значит, этот не ведавший устали пес тоже побывал здесь. Выходит, Мартин-монах прошел этой дорогой, и такой расклад судьбы заставил меня покачнуться. Норны прядут, как им заблагорассудится. Мы все жаждали убить Старкада, но сходились в том, что, несмотря на его козни, он — отличный охотничий пес, вполне достойный своей славы. Может, монаха слопали? Вряд ли, такой скользкий тип способен выбраться и из кипящего котла.

Стража копей, поведал Годвин голосом, тихим, как шелест крыльев мотылька, разбежалась, компаниями и поодиночке, а узники разломали оковы и освободились; к тому времени, конечно, они уже голодали. Годвин думал, что среди рабов были и бывшие солдаты Великого Города, они-то и встали во главе и принялись разбойничать, напали на Аиндару ради еды, заодно перебив деревенских. Когда же в деревне еда закончилась, рабы взялись за своих.

Тут-то и явился Старкад, вместе с Годвином и прочими, оголодавшими и измученными жаждой. Вожак рабов, по-гречески Пелекано, а по-сарацински Кальб аль-Куль, напал без промедления, и было много убитых с обеих сторон; Старкаду пришлось бежать. Годвину не повезло — его схватили и несколько недель откармливали бобами, а потом стали кромсать его тело.

— Ну, жаль, что мы упустили этого Пелекано, — проворчал Коротышка Элдгрим. — Я бы сказал ему спасибо за то, что наподдал Старкаду, а затем вырезал бы его печень и заставил сожрать сырой.

Смех Годвина походил на скрежет ржавого ворота.

— Пелекано вы и не видели. Это был Гиоргиос, армянин. Он отказался идти с Пелекано, а тот будто обезумел от желания убить Старкада. Они расстались не по-дружески. Пелекано увел с собой часть своих, и воинов, и добытчиков. Другие остались с Гиоргиосом.

— Значит, копи пусты?

— Никого… Все ушли.

Голова Годвина упала на камень, брат Иоанн нагнулся, пригляделся и пожал плечами.

— Живой, просто заснул. Надо ослабить пояс на руке, иначе рана загноится, и он умрет. Правда, если мы так сделаем, кровотечение откроется снова, и он все равно умрет.

Я слушал его краем уха, но вытянул руку и перерезал пояс — из сострадания. Кровь немедленно начала сочиться из обрубка, покрытого струпьями, а мысли в моей голове грохотали, как прибой на мелководье.

Вальгард и прочие, за кем мы пришли, уже мертвы. Мы опоздали. Я допускал, что так может случиться, что их могут убить, убедил себя, что это вполне возможно. Но такая смерть?.. Стать пищей пожирателей мертвечины? Даже Свала с ее ворожбой этого не пророчила.

Один, похоже, не склонен прощать тех, кто нарушает данную ему клятву.

13

Брат Иоанн хотел, чтобы мы двинулись вдогонку за тем греком или армянином Гиоргиосом, чтобы, как он сказал, «положить предел этому кощунству». Я ответил, что мы поспешим на юг, поскольку думал, что иные пути небезопасны. Али-Абу, когда мы его отыскали, подтвердил мою правоту, начертив на песке понятный всем рисунок.

Вокруг Алеппо, сказал он и ткнул в камешек, обозначавший город, кишат Хамданиды, которые подзуживают остальные племена воевать против Великого Города. Многие из тех, с кем мы сражались, были из бедуинского племени китаб.

На востоке располагались Буйиды, последние в длинной череде племен, державших в заложниках багдадских халифов из династии Аббасидов. Они на словах примкнули к Хамданидам против Великого Города, но на деле воевать не торопились; а карматы из Дамаска на посторонний взгляд мало чем отличались от Фатимидов, однако Фатимиды считали, что карматы недостойны называться мусульманами. И все соглашались, что в руки к карматам попадать совсем не стоит.

На юге — празднуя победу в заново поименованном Каире — сидели Фатимиды аль-Муизза, которыми командовал некий Джахар, скакавший под красно-зеленым флагом. Они враждовали со всеми, кто почитал иных богов, нежели они сами.

И повсюду, рассеянные в пустыне, были бедуины, с собственными пристрастиями и кровавыми распрями.

— Вот влипли, — мрачно подытожил Квасир. — Столько верблюжатников дерутся за эти земли! Можно подумать, тут прямо новый Асгард. А оглядишься, так сплошные камни и пыль. Я могу понять, когда бьются за зеленые поля. Но здесь-то за что погибать? Даже серебряные копи — и те иссякли.

Али-Абу объяснил, что главная ценность здешних краев — лошади, асиль, лучшие кони на свете. Люди убивают друг друга из-за них. Именно из-за такого коня, прибавил Али-Абу, он сам угодил в лапы ярла Бранда в Антиохии.

В племени китаб есть могущественный клан Мирдасидов, и Али-Абу послали к ним от племени бени-сахер с берегов Асфальтового моря, чтобы вызнать родословную сорока коней, которых бени-сахер угнали у них несколько месяцев назад. Было известно, что племя китаб до сих оплакивает эту потерю.

— Погоди, погоди, — перебил Финн, воинственно выпячивая подбородок. — Что-то я запутался. Он хочет сказать, что приехал в становище племени, ограбленного его соплеменниками, чтобы узнать, насколько ценным добром они разжились?

Именно так и было. Похоже, Али-Абу приняли столь же радушно, как и любого вестника, ведь первое, что хочет узнать бедуин, заполучивший асиля, — происхождение животного.

Однако, выяснив все необходимое, Али-Абу счел, что не стоит злоупотреблять гостеприимством китабов, и отправился коротким путем обратно. Он задержался по торговым делам в Антиохии — и в итоге его сыновья оказались у Бранда.

Он хотел вернуть мальчишек, благополучно доставив нас к Асфальтовому морю. Это греческое название, сарацины именуют это море Мертвым, но вообще-то никакое оно не мертвое. Мы убедились, что вода в нем зеленее всего вокруг, пусть кромка суши белая от соли, а сама вода непригодна для питья, даже если процедить ее через ткань.

Финн выслушал историю Али-Абу, качая головой и все удивляясь, как тот посмел явиться в стан тех, кого недавно ограбил. Побратимы обсуждали это весь день напролет — кроме Сигвата, который занимался тем, что чертил руны на песке, стирал и чертил снова.

Брат Иоанн никак не мог успокоиться и требовал, чтобы мы покарали мерзкого Гиоргиоса и его присных. Я напомнил ему, что мы искупали Годвина в масле и сожгли заодно с подземной кладовой. Гиоргиосу и его дружкам придется жрать друг друга, когда они сюда вернутся.

— Или же их прикончат солдаты, — сказал я.

Брат Иоанн, лицо которого выгорело до черноты, лишь морщинки в уголках глаз оставались светлыми, посмотрел на меня и покачал головой.

— Malesuada fames, — произнес он. — Голод бывает разный.

Голод, понуждающий ко злу. Возможно, в чем-то монах прав. Мы неслись вперед без оглядки, снедаемые этим голодом, пересекали море песка в грезах о кладе Аттилы. По-прежнему на Дороге китов, но вдали от увенчанных пенными барашками волн.

Не все были довольны этим. Нас осталось тридцать восемь, обожженных солнцем и измученных постоянной жаждой, потных и валившихся с ног от измождения, и лишь малую часть от этого числа составляли исконные побратимы. Некоторые даны с Кипра во главе с Косоглазым уже бурчали, не скрывая недовольства, что их завели в пустыню на погибель, а остальные пока прислушивались. И ничуть не помогало, что Косоглазый напоминал мне меня самого в ту пору, когда вожаком Братства был Эйнар, и я понимал, что Эйнар должен был чувствовать.

Подобно Эйнару, я старался не обращать внимания и, так сказать, пахал дальше, пусть в борозде частенько попадались камни. Мы передвигались из тени в тень, единственным доступным способом перемещения по земле, где солнце убивает, а никакое полотно не защищает от ослепительного света, бьющего прямо в лицо. Любого, кто остановился — или, хуже того, падал без чувств наземь, — сразу поднимали, ибо зной высасывал влагу из тела. Мы научились плотно запахивать одежды, это помогало справляться с жарой, а все наши мехи с водой были обмазаны пеной от взбитого верблюжьего молока, чтобы вода не просачивалась наружу.

Ложитесь только в тени, говорили бедуины. Глядишь, какая-нибудь ящерица посторожит ваш сон — они достигали в длину двух локтей и питались мелкой живностью, так что охранники из них были хоть куда. А если не спится, считайте верблюжьих блох, таких больших, что их легко заметить издалека.

Мы узнали много нового о еде. Бедуины племени бени-сахер, например, ели постную лисятину, о которой говорили, что она полезна для слабых костей. Также они ловили зайцев, свежевали и потрошили, как коз, а затем резали мясо на куски. Эти куски они запихивали обратно в шкуру и крепко ее завязывали. В песке копали яму, туда кидали хворост и поджигали, еще ставили два камня, один под хворост, другой сверху. Потом забрасывали яму тлеющими угольями и песком и оставляли на три-четыре часа — самый подходящий срок для длительного отдыха знойным днем, когда жарко и без того, чтобы сидеть рядом с костром. Мясо вынимали из шкуры, и оно светилось, как золото.

Мы ели его с хлебом, который арабы пекли каждый день, смешивая червивые зерна с водой и солью, раскатывая тесто, смазывая его золой и выпекая пять минут с каждой стороны. Золу скалывали, и на вкус лепешки получались отменные.

Все мы теперь с большим уважением относились к Али-Абу, его братьям и женам, но страшно удивились, когда узнали, что и они считают нас достойными людьми.

— Это потому, что вы плаваете по морю, — объяснил Козленок. — Они называют это Океаном и боятся.

Выяснилось, что в Океане, как верили арабы, обитают самые злобные джинны, твари вроде наших призраков. Вообще они повсюду и никогда не ступают на землю, а опознать их можно по песчаным вихрям, которые отмечают шаги этих существ.

Бедуины предпочитали не упоминать о них без необходимости — разумно, ведь мы тоже избегаем говорить о призраках, по той же причине. Эти джинны могут вселяться в людские тела и сводить людей с ума; Али-Абу утверждал, что видел одного одержимого, настолько безумного, что он ел песок и его пришлось держать и долго отмаливать. Впрочем, он так и не стал самим собой.

Али-Абу рассказал нам все это, обеспокоенно косясь на Сигвата, который, по его словам, вел себя точь-в-точь как тот человек, разве что песок покуда не грыз.

Я тоже тревожился и никак не мог успокоиться, но Сигват упорно отмалчивался, держался в сторонке и размышлял о чем-то весь долгий день пути до другого древнего города — очередных развалин и обломков, прежде, как я узнал впоследствии, именовавшихся Пальмирой. Мы двигались на юг, в направлении настоящей пустыни, как поведал Али-Абу, но скоро повернем на запад, чтобы попасть к Асфальтовому морю, а затем в Йорсалим.

— Настоящая пустыня? — прохрипел Коротышка Элдгрим, облизывая губы. Он бы сплюнул от отвращения, да вся слюна во рту высохла. — Что может быть хуже той, которую мы уже одолели?

Мы узнали это, миновав во тьме обломки колонн старинного города Пальмира и сарацинскую крепость аль-Гарби, этакие призраки в ночи, незримые и неслышимые.

Мы отдыхали, как обычно, весь следующий день, жаркий, будто нас живьем запихнули в растопленную печь, под белесым небом. Земля словно дрожала, на окоеме вставали видения водоемов, которых на самом деле не было и в помине, и холмов, чьи макушки как бы подпирали небосвод.

По вечерней прохладе мы снова двинулись в путь, и, когда пала ночь, земля мгновенно остыла и сделалась студеной, как летняя вода во фьорде.

— Муспелльсхейм, — раздраженно проворчал Финн. — Мы попали в Муспелльсхейм.

— Что такое Муспелльсхейм? — полюбопытствовал Козленок, и Финн ему растолковал. Пылающий лед и жгучее пламя — вот каков Муспелльсхейм, место, где зародилась жизнь.

Тут тоже все ярилось и сверкало, и прежде чем миновало два часа пути, Тор излил на нас свой гнев: свирепая гроза обрушилась на наши головы, как раз когда мы достигли привала на старинном Шелковом пути. Удача Одина была по-прежнему с нами.

Мы укрылись среди древних камней, сгрудились во мраке, который рассеивали только сполохи молний, и при их свете мы различали низкие клубящиеся тучи.

Громовержец говорил из туч, а затем с воем налетел град, лед с песком, и мы припали к земле, пережидая ветер, что стелился над равниной и стегал ее своими невидимыми хлыстами. Увы, несмотря на всю ярость грозы, ни капли влаги не упало, и это было совершенно неожиданно для нас, привыкших промокать в грозу до нитки.

Даже брат Иоанн был напуган, хотя и злился на то, что мы вышли в ночь и не позволили ему припасть к некоему столпу возле Алеппо, на котором какой-то святой по имени Симон восседал птицей много лет, равно как и посетить Прямую улицу в Дамаске и древние развалины Пальмиры.

— Будь это обычное странствие, одно из тех, в какие пускаются ваши peregrinatores, — резко ответил я на бурчание монаха, — я бы с тобой согласился. — Я помолчал, оценив его гримасу при очередном сполохе, затем прибавил: — Но это не глупое блуждание во славу твоего Христа. Мы окружены врагами и, только крадучись в темноте, можем попасть туда, куда должны добраться.

— И куда же, молодой Орм? — с горечью спросил брат Иоанн. — Мы преследуем людей, гонимся за теми, кто следует за священником в сатанинские глубины. Что это, как не безумие, насланное теми джиннами?

В чем-то он прав, подумалось мне, и мрачные лица побратимов показывали, что и другие разделяют мои мысли.

— Наш путь домой ведет по дороге, с которой сошел Старкад, — сказал я громко, чтобы все услышали. — Мы пришли добыть рунный меч и освободить наших товарищей. Когда это будет сделано, я первым побегу обратно на «Сохаты» и распущу парус, чтобы поскорее убраться из этой проклятой всеми богами земли. Надеюсь, что никогда больше ее не увижу. И те, кто связан клятвой, могут бежать за мной.

— За серебром, которое сделает нас всех конунгами, — вставил Квасир. Побратимы задумались под вой ветра и раскаты грома.

— Если наши товарищи еще живы, — прорычал Коротышка Элдгрим, блестя глазами в темноте. Громыхнул гром, будто соглашаясь с ним. — А вдруг мы опоздали и они уже лишились своих ятр?

— Тем больше причин для спешки, — свирепо оскалился Финн. — Ежели любой из нас… Да пошевелите же мозгами, во имя всех богов! Похищенные пожирателями мертвечины, лишившиеся ятр… Вы бы отказались от всякой надежды, даже Братство.

— Если они остались без ятр, — проворчал Квасир, — тем лучше, этим людоедам меньше достанется.

Послышался недовольный ропот, а Квасир только развел руками — дескать, что такого он сказал?

Я промолчал, ибо расслышал в голосах побратимов страх и неуверенность. Потом перехватил взгляд Ботольва: похоже, наш здоровяк думал о том же самом.

— Это не болезнь, — произнес новый голос, вклинившись в мрачное молчание и раскаты грома. Сигват.

— О чем ты? Очухался, что ли? Давно пора, — пробурчал Финн.

Сигват словно не услышал, лишь подсел поближе к остальным. Ветер выл отчаянно, незримая колесница Рыжебородого мчалась по небу на окованных железом колесах.

— Поедание мертвых — не болезнь, и эти люди не одержимы. Всему виной голод, настолько сильный, что в пищу берут любое мясо, какое подворачивается.

— Люди, отведавшие человеческой плоти, уже не люди, — возразил брат Иоанн. — Спиной к ним лучше не поворачиваться.

— Как и к любому из нас, — ответил Сигват, — ведь и мы способны на то же самое, если крепко прижмет.

— Лично я тебя слопаю последним, — сказал я, чтобы хоть немного поднять всем настроение. Несколько мужчин усмехнулись, но Сигват, так его, не пожелал разогнать мрак Торовой ночи.

— Или я окажусь первым, — произнес он ровно. — Ведь смерть идет за мной.

— Это как? — встревоженно уточнил Ботольв. Смерть никого из нас не пугала, но этот верзила, при всей его силе, по-детски боялся норн.

— Годвин, тот сакс, — пояснил Сигват. — Он говорил со мной. Мой вирд, как предупреждала меня мать.

С неба громыхнуло так, словно захлопнули громадную дверь, и меня ослепила ярчайшая вспышка. К горлу подкатил комок, в чреве будто что-то завозилось, заколыхалось; вспомнилось, как Сигват глядел в серое небо над Кипром и рассказывал, что его мать узнала от вельвы из соседней долины — ее сын найдет погибель, когда с ним заговорит стервятник.

Прозвище Годвина, Путток, как раз и означало «стервятник».

Сигват объяснил это побратимам, и все замолчали. Сидевшие рядом с ним потянулись похлопать по плечу или по руке; никто не усомнился в неизбежности его гибели — кроме брата Иоанна, конечно, который, можно сказать, забился в падучей от негодования.

Он называл нас безмозглыми язычниками, ничтожествами, которым не суждено приобщиться райского блаженства, если только мы не обретем свет истинной веры, тупыми варварами, окунать которых в святую воду все равно что попусту метать бисер перед свиньями.

Мне почудилось, будто я различил сочный шлепок — что кто-то съездил монаху по уху; но никто не посмел поднять руку. Вместо этого побратимы покорно внимали его воплям, словно раскатам грома; подобно грозе, довольно быстро монах угомонился.

Потом, почти угоревшие в этой безумной ночи, мы выбрались из пустыни. Легко на словах, гораздо тяжелее на деле; это заняло у нас несколько дней блуждания по бескрайним песчаным просторам и переваливания через волны песка, катящиеся из ниоткуда в никуда. Песок тек вокруг нас, словно вода, заползал, будто живой, в каждую складку и дырку.

И даже тут, в этой бесплодной пустыне, я видел, как Али-Абу выкопал ямку, вставил в нее длинную тростинку, и, как по ворожбе, из тростинки начала сочиться вода. Теплая и грязная, она казалась слаще меда.

Это было единственное утешение. Даже Ботольв выбился из сил к тому времени, когда песчаное море вдруг перешло под ногами в твердый камень; он уже давно волок на плечах Козленка, хрипевшего и кашлявшего от песка, что забивался во все поры.

— Он легче кольчуги, которой у меня все равно нет, — пробормотал Ботольв, и мы бы рассмеялись, но наши губы склеились от остатков пота и этого треклятого песка.

Бергтор, напарник Коля Рыбий Крюк, получил рану в стычке в Аиндаре: маленький порез на предплечье. Рана воспалилась, побагровела и начала источать вонь, сколько ни молился брат Иоанн, прикладывая к руке Бергтора чистую тряпицу.

Водянистый красный гной из раны капал ему на штаны. Днем гной подсыхал, однако продолжал отравлять воздух сладковатой вонью. Мало-помалу Бергтор позеленел и теперь брел пошатываясь, как пьяный, а когда увидел впереди подъем, то упал на колени и заплакал — совсем беззвучно.

Сильный мужчина, вытерпевший все, что ниспосылали ему боги, рыдал из-за пореза на руке! Мы, честно сказать, подивились, что у кого-то из нас еще осталась влага для слез, и отвернулись, потому что тоже были сильными мужчинами и знали, что сами заплачем, когда придет наше время. Когда мы окажемся на краю, когда наши зрение и ум откажут, и тело перестанет повиноваться, — тогда и мы зарыдаем.

Мне следовало бы взять в руки Годи, но я хотел, чтобы он сам окончил свой путь. Четверо из нас отнесли его на поросшую бурым кустарником скалу, и это потребовало немалых усилий стонущих мужчин и изможденных верблюдов. Наконец мы очутились наверху, и свежий ветерок повеял на нас, и мы увидели блеск воды и зелени, такой яркой, что глазам сразу стало больно.

— Иордан, — сказал Али-Абу. — Мой долг исполнен. Я покажу, где вы сможете переправиться и в какую сторону Иерусалим.

— Иордан, — повторил брат Иоанн. Кровь сочилась из его потрескавшихся губ.

— Тут безопасно? — выдохнул Коротышка Элдгрим.

Али-Абу пожал плечами.

— Иерусалимом владеет турок по имени Мухаммад ибн-Туг, — ответил он. — Он принял титул Ишкида, но правление его непрочно, пусть он и твердит, что город этот свят для всех людей Книги. Христиан в Иерусалиме больше, чем иудеев или правоверных. Там есть мечети, иудейские храмы и церкви Христа, но иудеи обустроились лучше христиан, ведь христианские церкви порой оскверняют, особенно когда Великий Город затевает воевать. Закон запрещает строить новые и чинить старые храмы, но город свят для всех, так что ни один храм еще не сровняли с землей.

— Mirabile visu, — сказал брат Иоанн, опустился на колени и начал молиться. Он бы, верно, тоже заплакал, но в нем не сохранилось и капли влаги. Да и мы бы заплакали, если бы могли, ибо город был прекрасен, как и предрекал монах. Никогда прежде я не видел такой зеленой зелени.

Бергтора стошнило, блевотина вяло поползла к нашим ногам, смешиваясь с пылью и густея на глазах. Ее пронизывали струйки крови, и пустыня жадно их поглощала. Гной, желтый, как сливки, капал с почерневшей руки.

Конечно, надо было убить его, ведь ясно, что сам он этого не сделает; но я не мог себя заставить, после всего того, что мы вынесли все вместе. Я хотел, чтобы он прожил еще немного, успел увидеть зелень и ощутить дуновение ветра на лице. Когда я сказал об этом, побратимы закивали и потащились вниз, оставив Бергтора.

Козленок убрал крупные камни, мы переложили Бергтора поудобнее и сидели, слушая, как он блюет в сухой песок пустыни. Мы дали ему попить, но он все пролил, и пустыня опять поглотила влагу.

Затем Финн вложил рукоять своего сакса в здоровую руку Бергтора, но тот был слишком слаб, чтобы удержать оружие, так что я присел рядом, взял его за руку и сомкнул пальцы на рукояти. Его рука дрожала. Вернувшиеся побратимы принялись собирать камни и рыть яму.

— Так мы все закончим, — пробормотал Косоглазый, и кое-кто поддержал его негромким ворчанием. Я ничего не сказал, но понял, где пролегла черта: шов между старым Братством и данами с Кипра лопался на глазах.

Бергтор закашлялся, будто песок проник ему в грудь, как бы требуя его как свою законную добычу. И я увидел, хотя перед глазами все поплыло, словно я очутился под водой, как пустыня подобралась вплотную и накинулась на умирающего.

Она будто облекла его, цепляясь за капли пота и рвоты на лице, раскрасила его кожу серыми узорами, ухватилась за бороду… Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха втянул еще песка — и будто растекся по земле, сливаясь с поверхностью пустыни..

Мы кое-как уложили тело в вырытую яму, насыпали сверху камней и пошли прочь в сумерках, оставив его одного на краю пустыни, этого свирепого зверя, что день за днем становится все крупнее и жрет всякого, кто ему попадается.

Мы спустились в Йорсалир, будто опьяневшие от городской суеты и зелени, подгоняя четырех верблюдов, которых выделил нам Али-Абу под наше снаряжение, проталкиваясь к воротам по дороге, битком забитой нищими и убогими, паломниками и ворами, купцами и солдатами.

Никто к нам не присматривался, даже когда люди замечали наши густые нечесаные кудри, голубые глаза и оружие. «Афранги» — беззлобно летело нам вослед, а самые суеверные разве что поминали своего Аллаха да творили знаки от дурного глаза.

Стражники у ворот встретили нас настороженно, и мы в ответ свирепо уставились на них, ведь они были сарацинами и с их сородичами мы сражались совсем недавно. Но так уж тут заведено; стражники в конце концов пожали плечами и пропустили нас через ворота Баб аль-Сахайрад, названные в честь мусульманского захоронения неподалеку. В переводе это название означало «Ворота тех, кто не спит по ночам».

Один из стражников сказал что-то нам в спину. Козленок недоуменно перевел его слова — мол, какой-то мир Омара. Мы растерянно переглянулись.

Знаете, вспоминая эти слова и прочие предвестия, сегодня я готов признать, что нам поистине подобало вступить в священный город христиан через ворота, предназначенные для мертвых, а покинуть его позднее через Мусорные ворота, из которых выбрасывали дерьмо.

Вонь и жара навалились разом, и мы остановились на многолюдной площади, первой с колодцем из тех, что нам встретились, а потом вынуждены были оттаскивать верблюдов от поилки, чтобы нам самим досталось воды. Я плюхнулся в купальню, всплыл, отфыркиваясь и наслаждаясь струйками, стекающими по спине. Послышались негодующие крики: дескать, мы замутили воду, но все смолкло, стоило положить ладони на рукояти и нахмуриться.

Моя кольчуга висела на спине верблюда, однако я потел и без нее в вонючей шерсти и пережил слишком многое, чтобы на меня лаялись всякие местные козодои.

— Как тебе не совестно, Орм сын Рерика, вести себя так в этом святом городе, — проворчал брат Иоанн, когда я высказался от души. Побратимы загоготали, и мне вдруг подумалось, что для восстановления прежних уз оказалось достаточно толики воды и общего врага.

— Торговец прав, — возразил Финн. — Пусть себе брешут. Я прошел эту долбаную пустыню, можно сказать, прополз на брюхе, и даже мой член полон песка. Довольно. Если эти ублюдки хотят прикончить меня, вот он я. — Он подбоченился, мокрые волосы торчали в разные стороны, повел могучими плечами, а потом распростер руки, словно обнимая всех вокруг. — Вот он я, слышите, козодои и пожиратели собак! — Он с размаха двинул себя кулаком в грудь. — Финн сын Барди, со Скани, которого прозвали Лошадиной Головой, и я жду вас! Ну, кто первый?

Все на площади замерли на мгновение, что было поразительно для столь многолюдного места. Потом люди снова загомонили, заспешили по своим делам, а Финн так и остался стоять, выпятив бороду и широко раскинув руки. Мало кто отваживался коситься на нас, а тем более бурчать.

— Вот дерьмо! — воскликнул вдруг Квасир, заметив двух вооруженных копьями стражников. — Отлично, Финн сын Барди, со Скани, которого прозвали Лошадиной Головой, мы не провели в городе и пары минут, как ты уже втравил нас в неприятности.

Стражники затараторили на своем языке; я понял только, что они желают потолковать с нашим главным. То есть со мной. Козленок, бледный, но решительный, скользнул ко мне, словно тень, и завязалась беседа в шесть рук, в которой мы изрядно поднаторели.

Все прояснилось быстро и без лишних оскорблений. Мы очутились не в том квартале, нам следовало бы быть в той части города, что предназначена для чужестранцев, именно там обитают большинство афранги и прочих, и входят они в город обычно через западные, Яффские ворота. А иудеи и армяне — через южные.

В любом случае нам надо было поторапливаться: мир Омара оказался договором, который сарацины заключили с христианами, и этот договор, среди всяких других глупостей, запрещал христианам носить арабские одежды и ходить с оружием. И вообще, впредь нам следует вести себя потише, ибо в городе нынче едва терпят греков и христиан, которых тут больше всех, но у которых нет власти.

— Мы не христиане, — фыркнул Финн, но поймал взгляд брата Иоанна и пожал плечами. — Ну, свеженькие, не те святоши, к каким они здесь привыкли.

Мы двинулись на запад, по узким, запруженным народом улицам, пустив вперед Козленка, чтобы он предупреждал о нашем приближении; Финн, Квасир и Коротышка Элдгрим гордо вышагивали за его спиной, ладони на мечах, чтобы никто не усомнился в криках мальчишки. Я видел следы старых пожаров, обугленные черные здания и развалины — да уж, тут явно не цены на зерно обсуждали.

Потребовалось много времени, по знойному полудню, чтобы выйти к Яффским воротам. Мы наконец заметили верблюдов и приюты для путников — со стенами, похоже, из кирпича-сырца. И вдруг на нас накинулись какие-то местные, требуя мыту.

Я отвел в сторонку мужчину с исчерченным шрамами лицом и злобным взглядом и договорился об оплате. Побратимы принялись развьючивать верблюдов, прямо на улицу, где лавки со съестным лепились одна к другой, а жаровни и печи нагоняли еще больше жара.

Запаха горячего масла и запеченного мяса было вполне достаточно, чтобы большинство из нас кинулись за кусками жирной баранины на вертелах из ветвей оливы, за виноградными листьями, в которые был завернут шмат козлятины, за рыбой, пряным сыром, смоквами и теми лимонами, что так пришлись нам по вкусу. Пустыня лишила нас грез об улыбчивых нагих девах с мешками серебра и рогами эля; теперь мы грезили о простой еде и кристально чистой воде.

Потом побратимы вернулись — бороды жирные, челюсти все жуют, на губах улыбки, пальцы обожжены. Уселись, скрестив ноги, в тени и вскоре взялись перебирать снаряжение и чинить то, что поддавалось починке.

— Поутихли вроде, — пробормотал Квасир, вручая мне два вертела с бараниной. — Знаешь, Торговец, лучше бы в конце пути нас и вправду ждала добыча.

— Боги благоволили нам до сих пор, — сказал я, — ведь с этих мусульман сталось бы нас прирезать. Если мы их ограбим, о гостеприимстве можно забыть.

Квасир кивнул, неохотно признавая мою правоту.

— В таком случае давай поскорее найдем Старкада и покончим с этим. Думаю, надо будет вернуться и ограбить Кипр по дороге к нашему сокровищу. Так мы не просто разживемся добычей, но и позволим данам отомстить тем, кто держал их в плену.

Неудачная мысль: предостережение Льва Валанта по-прежнему звучало в моих ушах, а путь к морю с огибанием всех греческих кораблей требует большей удачи, чем та, какой нас снабдили боги. Тем не менее нужно, пожалуй, пообещать это данам; так я и сказал Квасиру.

Он усмехнулся и кивнул.

— Молодец, Торговец. Эйнар не придумал бы лучше.

Он хотел меня похвалить, но от его слов тем знойным полднем мое чрево словно заледенело, а улыбка, которую я выдавил, получилась весьма кривой.

Когда Квасир ушел, чтобы распустить слух среди данов, я порадовался, что брат Иоанн не слышал нашего разговора: еще один понимающий взгляд монаха положил бы предел нашей дружбе. Призрак Эйнара преследовал меня до самого вечера и даже ночью, когда запах жареного мяса, казалось, сделался сильнее прежнего, а крики продавцов — еще пронзительнее.

Мы распугали всех, кто точил зубы на это пристанище, к явному неудовольствию Лица-со-шрамами. Он дважды пытался повысить цену и дважды был прогнан, причем во второй раз Финн посулил ему пинок по заднице, если он явится снова. Наши кошели были пустее голодного брюха, так что только на пинок мытарь и мог уповать.

Те же самые пустые кошели заставили большую часть побратимов мрачно сидеть у костра, грезя о Кипре, где будут грабежи и месть, а не о доступных женщинах. Немногие при деньгах болтали о новых сапогах, но имели в виду выпивку и баб; я и сам мечтал о том же на этой улице обжираловки, когда вдруг появился брат Иоанн, сияющий улыбкой и в темном одеянии христианского жреца, какого при нем раньше не было.

— Я получил это от монахов Гроба Господня, уж поверь, — весело поведал он. — Пусть они нераскаявшиеся язычники-греки, такие одеяния у них выдают паломникам.

— Что за гроб? — озадаченно спросил я, удивленный возбуждением ирландского священника.

— Церковь Гроба Господня. Новая. Прежнюю разрушили лет триста назад местные неверные, да смилуется Господь над их темными душами.

— Ты бы так не кричал, особенно тут, — посоветовал я и покачал головой: и как можно называть новым здание трехсотлетней давности? — Рад, что ты нашел дружелюбных христиан, брат Иоанн, вон как приободрился и одежду сменил.

— Обновленный духом, мой мальчик, — поправил брат Иоанн. — Я стоял на месте, где был распят наш Господь Иисус Христос, моя мечта сбылась. Теперь можно и домой, в Ирландию.

Я моргнул. Конечно, маленький священник бывал занозой в заднице, но мне не хотелось расставаться с ним, вот так, внезапно. Он заметил мой взгляд и улыбнулся, качая головой.

— Надеюсь, ты мне поможешь, молодой Орм, потому что я до сих пор не очень хорошо плаваю.

— Да уж, — согласился я и невольно вздрогнул, когда какой-то продавец проорал длинную вереницу слов, из которых я узнал только «рыба» и «Галилея».

— Я не просто обновил свой дух и одежду, — продолжил брат Иоанн, подстраиваясь под мой шаг. Я вздохнул; будем считать это знаком богов, а шлюхи и выпивка подождут. Новые сапоги всяко важнее.

— Что еще?

— Узнал новости. Пожары, следы которых мы видели, случились тому несколько недель. Главный здешний греческий священник, патриарх Иоанн, публично призвал василевса отвоевать Иерусалим, глупец. Мусульмане и иудеи напали на Анастасий, подожгли крышу Мартирия и разграбили базилику Святого Сиона. Они нашли патриарха в чане с маслом и вытащили наружу. Говорят, факел поднесли слишком близко… Так или иначе, он сгорел. Ишкид, этот турок, сильно извинялся и восстановил мир, но с тех пор сарацины избегают неприятностей.

Своевременная новость: надо вести себя неброско и держать языки за зубами.

— Именно так, — согласился брат Иоанн, обнимая себя за плечи, будто чтобы не наговорить лишнего. Я уже начал злиться, и тут он наконец вывалил на меня главное: — Я знаю, где Мартин-монах и где Старкад.

Его слова заставили меня замереть, а брат Иоанн мило улыбнулся и стал рассказывать.

Он прикинул, что Мартин, подобно ему самому, наверняка отправился в одно из священных мест этого святого города, а здесь нет ничего святее для всякого христолюбца, чем церковь Гроба Господня, куда редко захаживали афранги — потому-то тамошние греческие священники помнили каждого из нас.

Итак, пять или шесть дней назад монах с крючковатым носом и узлом на спине пришел, чтобы помолиться, а потом спросил дорогу к гробнице Аарона. День спустя прихромал воин с золотыми волосами и расспрашивал о горбоносом священнике. А потом пришли мы.

Брат Иоанн встал, сложив руки на груди и спрятав ладони в рукава своей новой одежды.

— Отлично потрудился, — сказал я, и его лицо, такое яркое в сумерках, казалось, вот-вот треснет от довольной ухмылки. — И что это за гробница Аарона?

— Церковь, где, как говорят, похоронен брат Моисея, — ответил брат Иоанн. — Там полным-полно западных священников.

Хотя кельтов маловато, мысленно продолжил я, зато они, по крайней мере, крестятся правильно и лучше, чем греки. Неудивительно, что Мартина понесло туда, там он найдет отдых и еду.

— Отлично потрудился, — повторил я. — Но вот о Вальгарде Скафхогге никто не упоминал.

— Да как сказать, — усмехнулся брат Иоанн. Женщина прошмыгнула у него за спиной, приостановилась, выжидательно поглядела на меня. Я сглотнул, гадая, не впустую ли отвергаю это явное приглашение. А брат Иоанн вещал дальше: — Греческие священники в ярости из-за слухов, что некоторые беглецы из войска Великого Города отважились разбойничать так далеко на юге. Караваны с востока, из Багдада, подверглись нападению. В общем, дело тонкое, и они не хотят давать мусульманам и иудеям повода… Ты меня слушаешь, мальчик?

Я моргнул, но он заметил, куда я смотрел. К тому времени женщине надоело ждать, и она скрылась из вида.

— Конечно, слушаю, — ответил я. — Просто задумался. Похоже на тех, кто захватил наших товарищей. Сколько их, не узнал?

Брат Иоанн покачал головой.

— Сотни. Даже пусть это слухи, кое-какие из них должны оказаться правдой. Ни один караван из Багдада в эти дни не выходит без вооруженной охраны.

Сотни. Наши товарищи — быть может, их все меньше день ото дня — там, в пустыне, с этими пожирателями мертвечины, которые безумнее призраков в полнолуние. Я словно воочию увидел Темносердого, припавшего по-волчьи к земле и грызущего одни боги ведают что; и меня пробрал такой озноб, что заметил даже священник.

— Именно так, — сказал брат Иоанн мрачно. А затем вдруг спросил, куда я иду. Я соврал — мол, иду покупать сапоги, — а сам все думал о той женщине в переулке.

— Я с тобой тогда, — заявил он.

— Нет. Сам знаешь, сапоги покупают в одиночку. Передай Финну с Квасиром то, что сказал мне.

Он посмотрел на меня, пожал плечами и пошел прочь, будто скользя над землей в своей новой одежде до пят. Я глядел ему вслед, затем медленно вернулся обратно к тому переулку.

Она была там, я видел в свете желтого фонаря, что висел в дальнем конце переулка. Подумай я головой, а не сами знаете чем, это бы меня насторожило, ведь там не было ничего, кроме каменных ступенек, ведущих на первый уровень крыш. К чему шлюхе продавать себя под фонарем?

У меня не было опыта с мусульманками, так что я подходил медленно, зная лишь, что срывать покрывало с ее лица — грех, пусть бедуинки в пустыне делают это сами, без всякого стыда. Она повела плечами, одежда соскользнула вниз, и я увидел самые спелые груди на свете. Они будто светились изнутри, темные соски подрагивали. Во рту пересохло. Я сделал шаг — и услышал позади шорох.

— Ха! — воскликнул брат Иоанн. — Сапоги, значит? — Он встал передо мной и воздел руку, чтобы перекрестить женщину. Я в раздражении попытался его оттолкнуть, а он зарычал — не на меня, на нее: — Убирайся! Apage Satanas!

Я уже было накинулся на него, когда прилетела стрела. Удар швырнул его вперед, а я вытаращился на странное пернатое древко меж его лопаток. Женщина закричала.

Я понял, что буду следующим, и прыгнул вперед, сорвал фонарь с крюка; светильник с глухим стуком покатился в одну сторону, а я метнулся в другую, на уже не освещенные ступени. Просвистела вторая стрела, женщина взвизгнула, и я услышал, как упало тело.

Тишина, мрак, вонь рыбьего жира от фонаря. Женщина стонала, а вот брат Иоанн не издавал ни звука. Зато грохот собственного сердца почти заглушал мое дыхание. Сколько я ни напрягал зрение, ничего было не разглядеть.

Шорох наверху, на крыше, куда вела лестница.

Я различил тень чернее ночи. Мне хотелось вернуться к брату Иоанну, наверняка истекающему кровью, задыхающемуся, как рыба на суше, посмотреть, можно ли ему помочь. Но убийца рядом, так что я совершил отчаянную глупость — рванулся вверх по лестнице.

Я застал его врасплох, и стрела сорвалась с тетивы и пролетела совсем рядом с моим лицом — почти поцеловала в щеку. Я ударил и слышал, как он тяжело выдохнул, потом лук упал наземь, а потом я сам повалился навзничь и покатился по плоской крыше. Стукнулся локтем и едва не завопил от боли.

Тень перескочила на другую крышу, а я кое-как поднялся, благодарный всем богам, что, как стало понятно сейчас, убийца был один. К своему стыду, я оставил брата Иоанна, поглощенный преследованием загадочной тени.

Темная тень — без плаща — перепрыгнула на следующую крышу. Под ноги убийце подвернулся горшок, и он выбранился. Судя по голосу, северянин с востока. Значит, один из данов Старкада, оставшийся в городе убить меня.

Темная тень споткнулась на очередных ступенях, упала и снова выбранилась. Послышался крик, внизу появились фигуры — люди спали на крышах в эту жару, и убийца, сам того не ведая, наступил на кого-то из них. Я увидел, как блеснул клинок, и местные поспешно раздались в стороны.

Я пробежал сквозь них, как сквозь камыш, и убийца заметил меня. Кто же это такой? Он замахнулся на кого-то и кинулся дальше, спрыгнул и приземлился, споткнувшись, на крышу дома пониже.

Я мчался следом, выбирая, куда ставить ногу, благо он показывал мне дорогу. Повсюду загорались огни, желтые светлячки в темноте. Вонь готовки ударила в ноздри, и я понял, что мы на крыше над улицей обжираловки.

Он застыл на мгновение на краю, а потом с громким криком рухнул вниз. Я подоспел миг спустя и увидел, как он хромает по улице, свернув угольную жаровню, просыпав угли и разлив масло. Затем он замер посреди улицы, тяжело дыша.

Продавец, чью жаровню перевернул убийца, и его соседи словно обезумели, принялись размахивать руками и пронзительно верещать. Их вопли стали еще визгливее, когда я приземлился между ними; тут моя больная нога подвернулась, и я рухнул в чан с горячим маслом. Языки пламени заплясали вокруг, масло выплеснулось на пыль под ногами, пролилось на рассыпанные угли. Крикуны кинулись сбивать огонь и тушить его мокрыми тряпками.

Они было схватили убийцу брата Иоанна, потом отпрянули, когда он выставил нож. Один оказался неповоротливее прочих, он вдруг прижал руку к боку, и сквозь его пальцы просочилась кровь. Только теперь человек заорал и бросился прочь, показывая свою рану всем встречным. Люди шарахались от него, будто от прокаженного.

Чьи-то руки подхватили меня, поставили на ноги. Чернобородое лицо зашлось в крике, слюна брызнула мне в глаза. Я хотел обойти его, добраться до убийцы, выяснить, кто он, но Черная Борода ткнул меня под ребро, отчего я вздрогнул. Я ударил его, и внезапно все накинулись на меня, принялись колотить руками и ногами, пытались разорвать мою одежду, и поэтому я упал и обхватил руками голову.

Один, толстяк в лохмотьях, провонявших луком, наклонился, слегка расставив ноги и норовя вцепиться мне в волосы, и я отмахивался от его рук, словно от мух.

Вдруг нога в сапоге возникла между его ног, и толстяк истошно завопил, уже летя вверх тормашками по воздуху.

Вряд ли он когда-нибудь сможет снова ходить, скорее всего, останется калекой до конца дней.

Другой отскочил в сторону и бухнулся в стену, подняв клуб пыли. Остальные разбежались, и я увидел Финна, Квасира, Ботольва — это он пнул Луковицу — и прочих побратимов.

Еще я увидел убийцу, с ножом в руке, приподнимающегося с земли. Что-то было не так с его ногой.

— Держите его, — прохрипел я. — Он застрелил брата Иоанна… в переулке…

Убийца хромал прочь, но могучая длань Ботольва взяла его за шкирку, а Коротышка Элдгрим выбил нож из его руки, чтобы уже наверняка.

— Хейя, ты, задница, хватит дрыгаться, или я тебя придушу, — дружелюбно произнес Ботольв, держа убийцу так, что его ноги не касались земли.

Я распрямился и медленно встал, ощупал себя, чтобы убедиться, все ли цело. Ботольв пошел на свет, волоча за собой упирающегося убийцу. Когда все увидели его лицо, он перестал вырываться и обмяк — угрюмый, губы плотно сжаты.

Я понял, что женщину наняли заманить под нарочно повешенный фонарь и что брат Иоанн принял стрелу, предназначавшуюся мне. Убийца заставил замолчать женщину, когда все пошло наперекосяк, безжалостно прикончил ее в мгновение ока.

Увы, я был уверен, что это Старкад оставил одного из своих лучших людей, чтобы поквитаться со мной. Я думал так, покуда гнался за ним по всем этим крышам.

Но в руке Ботольва, будто пойманная акула на крюке, висел Косоглазый.

14

Церковь с гробницей Аарона выглядела скоплением белых домиков — отсюда, с плоской макушки холма, куда нас привела извилистая тропа. За спиной остались выжженные солнцем равнины со скудными кустарниками. Я глядел вниз, и мне чудилось, будто я плыву по враждебному морю, а под водой шныряет, подобный акуле, кто-то темный и злонамеренный.

Солнце било наотмашь, как молот Тора, поля уже не радовали глаз зеленью, чахлые изгороди кренились, словно спьяну, торчали этакими редкими зубами в кроваво-красной пасти этой земли. Сплошное отчаяние, вот что собой представляет это место.

Показались Финн и Квасир, сопровождая какого-то типа в длинном одеянии, руки спрятаны в рукава, даже по такой жаре. Это оказался монах, судя по выбритой кругом голове; волосы его отливали сизым, как волчья шкура, но взгляд был пронзительным, как у молодого. Звали этого человека настоятель Дудон.

— Что ж, Торговец, — сказал Финн, — брат Иоанн этого не увидит. Жаль, верно?

— Он был занозой в заднице, — угрюмо согласился Квасир, — но это была наша заноза и наша задница.

— Я скорблю о вашей потере, — произнес Дудон. — И она вдвойне горька оттого, что ваш товарищ был моим братом во Христе и погиб от руки предателя.

Он говорил на северном наречии с легким диковинным пришептыванием; выяснилось, что родом он из Байе в Валланде и когда-то последовал за сыном Вильгельма Длинный Меч, когда этого юнца отослали в Байе из Руана, учить язык предков, ибо уже тогда северяне в тех краях — они именовали себя норманнами — мало-помалу забывали о Севере и перенимали обычаи франков.

С тех пор минуло больше тридцати лет, но Дудон неплохо помнил donsk Tunga, наш язык, и только порой запинался на отдельных словах.

— Убит одним из наших, — прорычал Финн. — В спину, безоружный! Твоему Богу, должно быть, надо поставить лишних свечек, чтоб он принял такую смерть — сам знаешь, мы называем ее соломенной?

Дудон улыбнулся и покачал головой.

— Для Господа нашего все смерти едины, — сказал он и, по счастью, не стал христарадить, как я опасался. — В конце концов, это церковь Аарона, лишенного своего сана собственным братом, Моисеем, по велению Божьему, и умершего от позора и горя. Однако же он был принят в лоно Христово.

Не знаю, вправду ли брат Моисея опочил тут или нет, но это не имело особого значения. Мы пришли сюда по двум причинам: во-первых, брат Иоанн не пожелал бы похорон в любой греческой церкви патриархата Йорсалира; во всем городе не нашлось, не считая хилых несторианских и яковитских часовен, достойной Христовой церкви для нашего товарища.

Второй причиной был Ибн аль-Бакилани аль-Дауд, наместник города Йорсалир, правивший от имени Икшида, Мухаммад ибн Туга, правителя Египта, Сирии и Палестины, — как он сам утверждал.

Я слышал достаточно об аль-Дауде, чтобы понимать, сколь непрочно его положение: войск у него мало, а Икшид слишком занят, проигрывая войну против Фатимидов аль-Муизза. Не говоря уже о всех прочих местных царьках, что расплодились, точно черви, в умирающей плоти империи Аббасидов.

Нас в ту ночь окружили стражники, все в доспехах, шлемах и с копьями, их лица скрывали кольчужные бармицы, виднелись только глаза. Они явились, чтобы задержать нас — и не позволить толпе местных разорвать чужаков в клочья.

Меня и Косоглазого они увели. Нас разместили поодиночке в одной из сторожевых башен у Яффских ворот.

Под утро, когда я уже отчаялся согреться в этом стылом каменном мешке и вдосталь наслушался шебуршания мышей в соломе на полу, меня наконец вывели наружу; щурясь от солнечного света, я взобрался по витой лестнице на самый верх башни, где выскобленный дочиста деревянный пол покрывали циновки, а стены были завешаны расшитым полотном.

Меня ждал мужчина в зеленых с белым одеждах, что струились вниз, будто сотканные из воды; на плетеном поясе висел кинжал с изукрашенной самоцветами рукоятью; голову его венчал складчатый тюрбан с зеленым камнем, за который, если это и впрямь смарагд, у нас в Вике можно купить целый хутор.

— Абдул-Хассан ибн аль-Бакилани аль-Дауд, — назвался он на безупречном греческом.

— Орм сын Рерика, — отозвался я. Он вяло махнул рукой.

— Я знаю, кто ты такой. Источник неприятностей.

Не самое лучшее начало, подумал я, вспоминая слова ярла Бранда насчет того, что рано или поздно мне подпалят задницу. Я благоразумно не стал возражать и просто ждал, покуда он открывал небольшую шкатулку на столе и извлекал своими пальцами в перстнях мой оберег, молот Тора, — один кончик зацепился за потемневший от пота кожаный шнурок.

— Значит, вы не верите в Иисуса, — проговорил он, поднося оберег к глазам и пристально рассматривая. — И все же с вами христианский священник — и не ромей из Константинополя, а человек, приплывший сюда с дальних западных окраин мира. Таких редко встретишь в наших краях в эти времена.

— Мы христиане, — поправил я осторожно, — крестились в святой воде, как положено. У тебя в руках знак Христа.

— Я часто думаю, — произнес он ровно, — что мы, правоверные, лишаем себя благодати и удовольствия, не позволяя ремесленникам изготавливать вот такое. Что это, как не чудо двусмысленности? Если сей знак обозначает вашего бога, выходит, христианский Иисус, похоже, потерял свой крест и обзавелся молотком.

— Это знак Тора, — ответил я, признавая очевидное. — Он бог грома, сын Одина и защитник людей.

— Я так и думал. Вы не люди Книги, пусть этот крохотный джинн и мнится могущественнее христианского Бога. — Аль-Дауд с отвращением кинул оберег в мою подставленную ладонь. — Тебя-то он спас, а вот бог священника не позаботился о своем жреце.

Как ни странно, я понял, что эти слова меня разозлили, да еще как.

— А та женщина? Разве Аллах не был снисходителен к ней? — спросил я.

Его лицо не дрогнуло, однако он склонил голову набок, явно удивленный тем, что я знаю имя его бога.

— Она армянка и шлюха, такая же неверная, как вы или христиане. Та богиня, которой она поклонялась, ее предала, как заведено у всех ложных божеств, — проронил он сухо. — Куда интереснее то, почему она и священник погибли от руки одного из твоих товарищей.

— Когда это выяснится, мы были бы рады узнать.

Он вздохнул, задумчиво похрустел пальцами. Его глаза казались угольно-черными.

— У меня на руках двое мертвых кяфиров и несколько раненых правоверных, не говоря уже об уроне, который нанесен имуществу горожан. Едва не случился бунт. Вы провели в городе всего пару часов, пришли из пустыни или из Дамаска. Еще раз спрашиваю: почему убили священника?

Рубаха на спине промокла от пота, ибо голос наместника был весьма холоден. Я развел руками и улыбнулся.

— Спроси у убийцы. Его зовут Хальфред, и, пока не увидел его лицо после беготни по крышам — к сожалению, мы кое-что свернули на бегу, — я даже не подозревал, что это он. До сих пор я считал его другом.

Аль-Дауд в упор уставился на меня, словно норовя вынуть душу.

— Его уже допросили. Как следует. Он не отрицает своей вины, но я не вижу ни малейшего смысла в его оправданиях. Что-то насчет грека по имени Валант.

Пусть он произнес это имя жутко переврав, я узнал его. Моя голова дернулась, и наместник это заметил.

— Знакомое имя, так?

Я кивнул.

— Это ромейский правитель, который меня не любит. Думаю, он подослал этого Хальфреда, преследуя собственные цели, и первая стрела предназначалась мне. Брат Иоанн просто оказался у нее на пути. А женщине, я уверен, заплатили, чтобы она заманила меня туда, где Хальфред мог стрелять. Он убил ее, дабы она не распустила язык.

Аль-Дауд кивнул, потом поджал губы, окаймленные черной бородой.

— Он сказал в целом то же самое, да я и сам догадался, — произнес он ровно. — Значит, ты жертва, а не подозреваемый.

— То есть я могу идти?

— Не спеши, — отозвался он без намека на веселье в голосе. — Мне не нужны новые неприятности в городе, так что чем скорее вы уйдете, тем счастливее я буду. Ты вернешься к своим людям, а как стемнеет, вас сопроводят за стены. Тело священника вам отдадут, сможете похоронить, как посчитаете нужным. С вашей стороны было бы неплохо оплатить ущерб — полагаю, двух верблюдов из тех, что у вас есть, будет достаточно.

Я поклонился. Цена крови — нам, северянам, к такому не привыкать. Повезло, что отделались так легко, — но боль от гибели брата Иоанна не позволяла радоваться. Она обвилась вокруг моего сердца, как дракон Нидхегг вокруг корней Мирового древа.

— Еще у меня будет задание для вас.

Я не удивился бы сильнее, задери он вдруг свои одежды и начни отплясывать. Сперва я подумал, что ослышался, и разинул рот, как рыба на отмели. Это зрелище вызвало у него улыбку — первую за все время нашего разговора. Но уж лучше бы он не улыбался — ничего приятного в этой улыбке не было.

— В пустыне бесчинствуют разбойники, — продолжал он. — Сначала я принял вас за них. Но про них говорят, что это греки, беглые рабы из копей на севере, а вы не похожи ни на рабов, ни на беглых, ни на греков.

— Да уж, — просипел я.

— Также я подумал, что вы из мамлюков, которых столь охотно нанимают неверные Аббасиды. Среди них хватает турок, славян и прочих. Но все они приняли Аллаха, пусть по-своему, а вы идете другой дорогой.

— Мы следуем Одину, — согласился я, проглотив комок в горле. — Ну, и Христу отчасти.

— Итак, — сказал наместник. — Вы те самые руссы, о которых я слыхал, — наемники?

— Ну… — я перехватил его взгляд, поспешно заткнулся и лишь позволил себе заискивающую улыбку.

— Я дам тебе еды, снаряжения и письмо, из которого будет явствовать, что вы у меня на службе. Вы найдете и истребите этих разбойников. Мои солдаты нужны мне в городе. — Он погладил бороду. — Когда я узнаю — а я узнаю, поверь, — что они рассеяны или мертвы, а их вожаки казнены, вы сможете вернуться за наградой. Решите иначе — что ж, тогда я, скрепя сердце, разберусь и с ними, и с вами. А поскольку это потребует многих хлопот и расходов, не ждите от меня милосердия.

Я задумался. О размере платы не было сказано ни слова; поглядев на него, я понял, что уточнять не стоит, что нам придется довольствоваться любой наградой, какую они сочтут возможной. Так или иначе, наши жизни в их руках.

Но письмо может оказаться полезным в землях к югу от Йорсалира. Аль-Дауд словно прочел мои мысли и кивнул:

— Хорошо. Так и поступим.

— А Хальфред?

Наместник изумился моему вопросу.

— Он виновен в убийстве. Мы повесим его в клетке на стене, в назидание, и все люди Книги будут бросать в него камни, покуда он не умрет. Так осуществится правосудие, по воле Аллаха.

Мне позволили увидеть Хальфреда, прежде чем выпустили меня из башни, — проводили в жарко натопленную каморку, где он лежал на тюфяке, весь потный. С ним обращались сносно, позаботились о сломанной ноге и даже дали какое-то снадобье против боли — после того как силой вытянули из него все, что он знал.

— Ну, — протянул я, когда он повернулся ко мне лицом; выдубленная ветром и морем кожа не скрывала бледности, глаза казались серыми, как летнее море, — один глядел за плечо, а второй уставился на меня.

— Ну да, — ответил он со вздохом. — Сдается мне, удача меня оставила. Локи постарался, точно. Я-то надеялся вернуться домой с прибытком.

— Что Валант пообещал тебе и чего ради? — спросил я, присаживаясь рядом с ним, поскольку сесть, кроме пола, было не на что.

— Сто унций серебра, — ответил он. — Цена тридцати молочных коров. — Выражение моего лица заставило его хрипло хмыкнуть. — Знаю, не так чтобы много, но после пяти лет в каменоломнях цена казалась приемлемой. Во всяком случае, этого от меня потребовали, когда ты одурачил греков и украл тот кожаный мешочек, а не доставил его по назначению, как было условлено.

Целую вечность назад. Я вспомнил, как мы тащились по берегу к «Сохатому», прикрываясь щитами, и вдруг стрела вонзилась в мой щит с тыльной стороны. Теперь я знал, кто ее послал; что ж, он почти сумел выполнить поручение. Одину, похоже, я зачем-то нужен, пусть и чтобы изводить.

— Ты долго тянул, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Попробовал пару раз, — признался он с кривой ухмылкой, и мне вдруг вспомнилось, как он смотрел на меня в Като Лефкаре, — тетива натянута, стрела наложена, взгляд как у мальчишки, попавшегося в кладовой с медом на губах. — Когда мы сбежали от Валанта, я прикинул, что оно к лучшему, что ты приведешь нас всех к тому кладу. И решил тебя пощадить.

— Ага, — сказал я. — Ждешь благодарности?

Он словно не услышал мой вопрос.

— Я даже был готов прикрывать тебе спину в той стычке под Алеппо. Мне тогда изрядно повезло, хотя та сарацинка была вовсе не принцесса, или вольного нрава, потому что мои ятра с тех пор чешутся не переставая.

Мы оба усмехнулись воспоминанию, хотя меня переполняло сожаление о впустую потраченном времени.

— Потом стало ясно, что ты спешишь за сокровищами, и почудилось, будто мы обречены сгинуть в этой раскаленной печи. Люди в лагере Красных Сапог хотели тебя умертвить, даже если ты вернешь тот кожух. Я согласился, что это разумно, но даже так… уж больно приятно было слушать твои байки о серебре. В конце концов я посчитал, что байки и есть байки. После твоей смерти я собирался вернуться на Кипр за наградой от Валанта, он-то сулил настоящую добычу.

Уж конечно, подумал я, но ты бы, скорее всего, снова очутился в каменоломне, на сей раз ослепленный. Еще мне пришло на ум, что вряд ли он действовал в одиночку, но когда я спросил, он покачал головой.

— Никаких имен. Я унесу их в могилу.

— Тебе виднее, — ответил я, ощущая горькое разочарование, — тут я ничем не могу помочь. Дома нужно кого-нибудь известить о твоей смерти?

Он снова покачал головой.

— Если такова судьба, которую сплели норны, так тому и быть, но сага не слишком хороша, чтобы передавать близким. Да, мне жаль нашего святошу.

Я кивнул, сочувствуя ему, вспоминая наши былые дела. А потом он уничтожил всю мою печаль.

— Этот коротышка мне вовсе не нравился, — сказал он угрюмо, — но я нарушил свою клятву Одину и подозреваю, что единственным золотом, какое я увижу, будет золотой мост Гьяллар, что ведет в Хель. А раз я убил священника, и Христос меня тоже не примет.

Это было чересчур. Я встал и отошел к двери.

— Скажу ярлу этого места, чтобы тебе голову положили на бедро, — ответил я резко. — Он вряд ли захочет, чтобы твой призрак шлялся по городу. Не больше, чем я хочу, чтобы он преследовал меня, покуда мы тут.

— Проваливай, юнец. Жаль, что я убил не тебя.

— Надо было зажмурить косой глаз, когда целился, — мстительно сказал я и ушел, но черный пес отчаяния следовал за мной всю обратную дорогу к своим: отчаяния оттого, что он и другие нарушили нашу клятву, и сосущая пустота при мыслях о брате Иоанне.

Теперь Братство разделилось, и от него осталась разве что тень былого единства.

Тот же черный пес выбежал за нами через ворота в южной стене Йорсалира, их называют Мусорными, ибо сквозь них вывозят городские отходы и отбросы; мы оценили это обстоятельство, и черный пес получил щедрую подачку желчи.

Он плелся вместе с нами все два дня к этому скоплению белых домиков, где служила горстка священников, достойно принявших бренное тело брата Иоанна.

Настоятель Дудон, окончив проповедь, ушел, а мы с Финном и Квасиром присели в теньке. Наш единственный оставшийся верблюд и парочка мулов, которых я купил, вяло жевали траву под самодельным навесом. Даже мухи не надоедали, кружились медленно и лениво, почти не беспокоя Квасира, пока тот ел плод, который монахи называли золотым яблоком, и бросал кожуру в шлем.

Подобно мне, он ни разу не попробовал таких яблок до вчерашнего дня, а теперь никак не мог ими насытиться. Дудон уверял, что древние римляне верили, будто эти яблоки привезла в Италию из земли Синих людей дочь бога по имени Атлас, она переплыла море в огромной раковине.

Очередная диковинка в этой диковинной земле. Оттуда, где мы сидели, я мог видеть длинный белый шрам дороги, тянувшийся через зеленые и золотые поля к югу от Йорсалира, а за ними растительность мало-помалу делалась бурой — и туда, похоже, нам и предстояло идти. Квасир закончил очищать плод и сунул кусок себе в бороду, где он один мог отыскать свой рот.

— Хотят устроить тинг, — сказал Финн, рисуя в пыли пальцем. — Из-за Косоглазого.

— Кто хочет? — хмуро спросил я. — Те, кто был с ним заодно?

Квасир посуровел. Финн выглядел обескураженным.

— Но это же справедливо, — сказал он наконец. — Коротышка Элдгрим согласен. И Торстейн Бласерк — а он один из нас, Орм.

— Торстейн Синяя Рубаха — известный прихлебала, — отозвался Квасир, и все кивнули. Да уж, точно не острый сакс.

— Так что если даже он думает, что это справедливо… — продолжал Финн.

Я вздохнул; толку драть глотки, если уже ничего не вернуть? Братство распалось. Те, кого не сожрали и не лишили мужского достоинства, вынуждены держаться заодно с товарищами, которым они больше не доверяют, ибо те нарушили клятву и не имеют мужества в этом признаться.

В моей груди нарастало предвкушение: быть может, Один порвал-таки с нами и, устав от всего, удалился донимать новых мертвецов или дразнить связанного Локи. И все, что от нас требуется, — выжить.

Сигват подошел к нам, завершив продолжительный разговор со священниками. Я предположил, что он выспрашивает о способе избежать судьбы с помощью Христа, поскольку уже давно размышлял над этим.

Теперь он прохромал по опаленной солнцем земле между белыми домиками и присел на корточки в тени рядом с нами. Финн предложил ему неказистый кусочек плода, и Сигват принял его; обнадеживающий признак, ведь в последнее время он был весьма равнодушен к еде.

— Мартин-монах побывал здесь и ушел всего четыре дня назад, — сказал Сигват. — Старкад привел с собой десятка полтора. Дудон хорошо его запомнил, говорит, что наш Старкад чем-то сильно обеспокоен и не может спать по ночам из-за дурных снов. Он ушел отсюда два дня как, в южном направлении, следом за Мартином. Никто не знает, куда идет монах, но даже Дудона старина Мартин поразил; настоятель говорит, что он святой человек, которому, верно, суждено стать отшельником, ну, сидельцем на столбе.

Никто ничего не ответил, ибо путь на юг мнился нам протяженным странствием по Муспелльсхейму, и я знал, что все подумали об одном и том же: кто пойдет за мной по этому пути до конца?

Солнце постепенно клонилось к окоему. Птицы порхали черными и белыми проблесками над решеткой оросительных каналов, охотясь на жуков, покуда не пала ночь. Воздух казался зримым и хрупким, что-то странное мерцало на краю моего зрения, некие полупризрачные завихрения пыли, да слышались невнятные мнимые голоса.

Пришли остальные побратимы, с факелами, на которые сразу стали бросаться большие насекомые, собрались тихо и неспешно, будто на тризну у погребального костра, разведенного Финном. На вершине сделалось прохладнее, но костер казался мне все-таки лишним, и я мельком подивился, что же Финн собирается готовить. Мы питались вареными овощами и жесткими лепешками, а из постных монахов вряд ли будет много мяса.

Оказалось, что не терпится высказаться двоим, Клегги и Хрольву, плотнику-дану; Квасир вытолкал их вперед, и они встали передо мной, крутя концы своих поясов, как мальчишки, пойманные с подолами ворованных яблок.

— Ну, так, — начал Клегги робко, — Хальфред Косоглазый был наш родич, и мы прикинули, что надо бы виру взять…

— Почему? — спросил я угрюмо, не желая облегчать их потуги.

Хрольв поглядел на Клегги, потом на меня.

— Ну, он же мертв, ты бросил его у сарацин, в клетке на стене. Его забили камнями, а это не просто соломенная смерть, а вдвое хуже.

— Он убил брата Иоанна, — напомнил я, удивленный их словами. — И женщину. И хотел убить меня.

— Бесчестно, — прибавил Финн, — в темноте и без предупреждения. И не покрыл тело.

Побратимы одобрительно загудели, но Клегги и Хрольв упорствовали: мол, нет никаких доказательств, что Косоглазый сделал это, а что я гнался за ним по крышам, так, может, он просто дышал ночным воздухом или тоже гнался за настоящим убийцей. И вообще, женщина-то была шлюхой, а потому не считается. Да и брат Иоанн, коли уж на то пошло, был всего-навсего жрецом Христа — этого они не отважились произнести, хоть им явно хотелось: все же они понимали, что исконные побратимы относились к священнику с уважением, а потому не решились заходить настолько далеко.

Большинство переминались с ноги на ногу, явно смущенные такими речами, слишком уж дерзкими для побратимов, — даже Квасир, пусть он, как я догадывался, был недоволен тем, что Косоглазого оставили Sarakenoi; правда, винил он в том сарацин, а не меня.

— По-вашему, это было честно? Если птица выглядит как утка, крякает по-утиному и ходит как утка, скорее всего, это не курица, — сказал я. — Кроме того, он признался. — Я сурово посмотрел на них и поведал, как Косоглазый поступил, что он думал вернуться к Валанту на Кипр и что ему обещали награду. — И он действовал не в одиночку, — закончил я.

Их лица вытянулись.

Я было решил, что именно этих двоих Косоглазый втянул в свою затею, однако, если и так, вряд ли он рассказал многое о своих намерениях; во всяком случае, эти его откровения стали для них неожиданностью. И теперь они услышали, как трещит лед под их ногами.

— Это означает, что он и те, с кем он говорил, нарушили клятву, — сказал я, и взгляды всех побратимов копьями вонзились в эту парочку.

Я пожал плечами.

— Если у него есть родичи, недовольные таким исходом, я предпочту рассудить это дело здесь и сейчас, но у нас нет ни законоговорителя, ни положенных дней до суда, ни самого суда. В общем, все равно выходит самосуд. Однако, если вы не против привлечь Сигвата, мы решим все раз и навсегда сегодня ночью.

Пойманные в ловушку, они лишь кивнули, ибо Сигват, как все согласились позже, был отменным выбором, и не просто потому, что слыл колдуном, владеющим силой вельвы, но и потому, что был обречен, а значит, ему ни к чему, как говорят, вострить новые топоры.

Я все это продумал и мысленно похвалил себя за хитроумие. Но еще говорят: если хочешь услышать, как смеются боги, поделись с ними своими замыслами.

— Превратив себя в ничтожество, убив жреца Белого Бога и нарушив клятву Одину, — нараспев произнес Сигват, — Косоглазый стоит не больше нового тралла. Я налагаю за его смерть виру в дюжину унций серебра.

Дюжина унций — вес гривны ярла. Я спросил себя, не тайный ли это умысел, но лица побратимов злорадства не показывали.

Цена оказалась даже лучше, чем я надеялся, ибо Клегги и Хрольв прекрасно понимали, что для них будет означать упорство, — в глазах других они предстанут заговорщиками. Сам я понятия не имел, так это или нет, но если вира позволит покончить с разладом в Братстве, лично я буду счастлив. Таким образом, думалось мне, мы расстанемся если и не как друзья, то, по крайней мере, не как враги.

— Все сказано, — прибавил Сигват. — И виру теперь должны утвердить боги, а потому следует принести жертву Одину. Орм — наш годи. Пусть он пожертвует мула, что вполне может сойти за доброго коня в этой земле.

Я закусил губу, ведь мул нам еще пригодится; но потом кивнул. Клегги и Хрольв тоже закивали.

— И тогда мы сможем поклясться заново, — бодро подытожил Сигват, — если Орм прав и Косоглазый соблазнил других обмануть Одина.

Тут я увидел улыбки на лицах Коротышки Элдгрима, Финна и Квасира — и вдруг догадался, для чего вырыта длинная яма и что там будут готовить.

Они сговорились между собой, и сделано все было хитро, не спорю. Как позже признался Финн, смиренный, как овечка, я бы сам так поступил, не терзай меня скорбь по брату Иоанну. Его слова заставили устыдиться, ибо отвлекала меня не скорбь — нет, радостные мысли о том, что клятва наконец нарушена и теперь я свободен от всех.

Оставалось лишь сидеть и улыбаться, покуда Финн подмигивал и довольно потирал руки.

Мула привели, и я, как годи, произнес необходимые слова, обрекающие животное богам. Монахи было возмутились и стали требовать, чтобы мы ушли отсюда, но обнаженные клинки и свирепые гримасы обратили их в бегство. Финн отсек мулу голову ровно, будто срезал колос со стебля, и, в кроваво-красных отблесках костра, под запах свежей крови, мы хором прочитали клятву Одину.

— Клянемся быть братьями друг другу, костями, кровью и железом. На Гунгнире, копье Одина, мы клянемся, и да проклянет он нас во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим клятву.

Каждое слово будто загоняло мне в сердце большой римский костыль.

Хедин Шкуродер освежевал тушу, а Финн начал ее жарить, покуда остальные, скопом и поодиночке, отправились в церковь. Факелы бросали сполохи на крошечные разноцветные плитки на полу, складывавшиеся в изображение какого-то мужчины в длинном одеянии, с крыльями и с огненным мечом в руках; его голову окружало золотистое сияние. Я мимоходом подивился красоте и искусности картины.

Мы позволили Дудону произнести христианскую молитву. Тело брата Иоанна лежало на каменном столе, обернутое льняным полотном, так что оно мнилось этаким мешком со свечами в голове и в ногах. В конце молитвы, когда Дудон начертал в воздухе крест и сказал: «Pax vobiscum», — послышались рыдания; я обернулся и увидел, как Козленок вытирает слезы мокрым рукавом.

— Он сейчас на небесах, — выдавил мальчишка. Надеюсь, что так, но именно последние слова отходной молитвы словно придавили меня к земле. Почему-то мысль о том, что я больше не услышу, как брат Иоанн говорит на латыни, окончательно сделала его мертвым для меня. Ботольв положил свою громадную ручищу на плечо мальчику, потом удивительно заботливо погладил Козленка по волосам.

Все это и бремя рунных змей — и той, что висела на шее, и другой, на треклятом мече, — сдавливали горло, а потому я давился единственным кусочком жареного мула и дивился побратимам, которые тоже почти не ели; все же смерть брата Иоанна затронула нас сильнее, чем мы отваживались признаться.

В конце концов мы передали жареное мясо монахам, и те мигом забыли о поджатых губах и обвинениях в «поганом язычестве», столь обильно потекла у них слюна, — еще бы, месяцами питаться одними овощами. Они долго спорили, считать мула лошадью или нет, и манящий запах заставил признать, что нет, после чего они накинулись на еду, как мухи на дерьмо.

Квасир сохранил голову мула, и вдвоем с Коротышкой Элдгримом, который умел резать руны, они ночь напролет вырезали вереницы знаков на древке копья, от навершия к торцу, в неверном свете догорающего костра. Я обеспокоенно наблюдал за ними, пока мои веки не смежились от усталости.

В черной, как уголь, земле, рассеченной лентой воды чернее старого железа, черной, как белый свет для слепца, я увидел, как пыль кружится вихрем, подобно джинну с вороньими перьями, бешено и беззвучно. Я стоял там, а река текла мимо, не издавая ни звука, а на другом ее берегу собирались темные фигуры с бледными лицами. Все мертвецы, каких я знал.

Эйвинд и Эйнар, Скапти Полутролль, до сих пор с копьем во рту. Колченог — тут я ощутил укол в сердце, ведь никто из нас на самом деле не видел, как он умер, а его, верно, повалили, затоптали и зарубили.

На моем берегу возник Косоглазый, забрался в лодку, которая появилась из ниоткуда. Поглядел на меня, склонив голову набок, и я различил громадный лиловый синяк у него на шее. Я сообразил — уж не знаю как, — что он просунул голову между прутьями клетки и сломал себе шею.

— Было больно? — спросил я.

— Будет больнее, — ответил он, садясь в лодку, и та поплыла прочь, обдав мое лицо брызгами, ослепив меня, будто слезами, так что я уже не различал толком другой берег и не мог бы поклясться, что видел, как кто-то выпрыгнул впереди толпы мертвецов.

Бледное лицо, бледная кожа, бледные волосы. И никакого рунного меча.

Я проснулся и увидел над собой Козленка и Ботольва. У мальчишки еще капало с той ладони, какой он плеснул на меня водой.

— Тебе снился Старкад, — утвердительно сказал Ботольв. — Уж лучше он, чем та ведьма Хильд.

Я кое-как поднялся, ощущая, как остывает пот на теле. Ятра Одина, и откуда всем ведомы мои сны? Они что, отражаются над моей головой, как лица в озере?

— Это было бы любопытно, — усмехнулся Квасир, когда я поделился с ним, — но на самом деле все проще: спи молча.

Было темно, а луна тоже казалась одним из тех бледных лиц из моего сна, звезды же раскинулись по всему небосводу, и это величественное зрелище делало все прочее почти ничтожным.

— Если они упадут… — протянул Квасир, глядя вверх, но не переставая оборачивать мешковиной голову мула. Я понял, что он имеет в виду: словно ползешь по пещере и ощущаешь над собой тяжесть камня. Спросонья мир пугал и мнился жутко непривычным.

Мы навьючили верблюда и последнего мула, тот вел себя неспокойно, принюхиваясь к запаху крови от завернутой головы мертвого сотоварища. А потом двинулись вниз от церкви гробницы Аарона — и увидели людей у подножия холма.

Я посмотрел на них, мысленно как бы отступив на шаг, — этому умению научил меня Эйнар.

Здоровенные, как пахотные быки; мускулистые плечи, широченные груди; истинные великаны в землях карликов. Спутанные космы светлых волос, бороды, свисавшие едва ли не до поясов, лица и предплечья покраснели от солнца. Сапоги зияли дырками, рубахи пестрили прорехами и почти все были одинакового цвета, щиты иссечены шрамами и зазубринами. Но эти люди держали топоры и копья, сжимали древки скользкими от пота пальцами; их кольчуги заботливо свернуты и уложены, шлемы болтались на крепких кожаных шнурках, привязанных к поясам.

Они были мрачны, как стая голодных волков, и взгляды их не сулили пощады.

Я знал, что нужно сказать. Я указал на юг, лежавший за пыльными, освещенными бледной луной полями и мелкими деревнями, и поведал, что именно эта дорога приведет нас домой. Я напомнил им, что сделал Старкад, как он обошелся с нашими товарищами. Напомнил о награде за смерть пожирателей мертвечины и намекнул, что нас ждет богатая добыча. Напомнил, что мы здесь, чтобы сдержать клятву и освободить наших товарищей, пусть большинство из новичков тех никогда не встречали.

А затем, в равнодушной тишине, я произнес голосом Эйнара:

— Мы поклялись друг другу. Есть на свете и другие варяги, и мы слышали недавно истории о мужчинах из Волина, которых именуют йомсвикингами и которые добились громкой славы. Говорят, что они живут все вместе в общем доме и ни одна женщина туда не допускается. — Я помолчал, давая своим речам пролететь над головами, точно ночным насекомым, а потом пожал плечами. — Ну, лично я без такой славы вполне могу обойтись. Если каждый из них на девятую ночь становится женщиной, а остальные его пользуют, это их дело.

Зазвучали негромкие «Хейя!», кто-то резко выпустил воздух, ибо это был коварный удар; нет оскорбления страшнее, чем сказать, что мужчина ведет себя как женщина каждую девятую ночь. Это запрещено законом в Исландии и в других краях. Я услышал об этом от старика Кривошеего, погибшего в кургане Атли.

— Наша слава будет еще ярче, — сказал я. — В зимних домах до самого Рагнарека будут петь о лохматом Ботольве, Финне Лошадиная Голова и его безжалостном Годи и о златобровом хитроумном Клегги.

— И о постыдном шесте Квасира, — вставил Квасир, когда я снова умолк. Он развернул отрезанную голову мула и насадил ее на копье, испещренное рунами, затем с силой всадил торец в трещину в камнях и повернул мертвую голову глазами в сторону Йорсалира. Я ничего не сказал, ибо только что-то важное могло заставить Квасира прервать ярла.

— Я сработал этот позорный шест своими руками и обращаю позор на Йорсалир и на духов-хранителей этой земли, чтобы они вечно сбивались с пути, не могли отыскать свои жилища, чтобы по всей этой земле утвердился раздор, покуда всякий здешний человек не примет истинных богов, асов и ванов. — Квасир вскинул руки и развел в стороны. — Я говорю дальше и скажу вот что. Да, я был окрещен в новую веру Белого Христа братом Иоанном, но это была ошибка, потому что Христос отказывается спасать даже собственных жрецов! А раз так, какой мне от него прок? Я говорю, что впредь буду почитать лишь асов и ванов и еще буду чтить дис, богинь очага, с этого времени и до конца своих дней, и больше от них не отрекусь. И обещаю принести им в жертву многие жизни, дабы они простили меня за мое отступничество.

Это было сильно. Побратимы зашевелились, принялись перешептываться, словно зашелестел призрачный ветерок. Плечи расправились, головы вскинулись, ладони легли на рукояти, и, будто волки, почуявшие кровь, все глухо заворчали.

Они хотели богатства, славы и милости богов — мы все этого хотим, — и я знал, что они пойдут со мной, хотя от способа убеждения меня подташнивало. Быть ярлом, честно говоря, все равно что сосать серебро — кажется, что такая ценность должна быть сладкой на вкус, но во рту просто остается неприятный привкус. Как после крови.

Мы двинулись в темноту, навстречу неизведанному, снова связанные общей клятвой.

15

Из пыли, густой, как каша, на дорогу вывалилась толпа оборванцев, сплошные лохмотья и настороженные взгляды, выискивающие, где бы стырить плод или корень, цветок или лепешку навоза. Мухи следовали за ними, жирные от крови.

Они нахлынули на нас, растеклись, словно ручей у камня, а затем вдруг остановились в замешательстве, попятились, чтобы не угодить под горячую руку. Те мутноглазые детишки, которым хватило дерзости просить у нас милостыню, быстренько оказались схвачены за шиворот усталыми и явно напуганными матерями. Эти люди вынужденно покинули свои дома и отказались от привычного образа жизни, и их бог, похоже, повернулся к ним спиной.

— Сотни две или около того, — сказал Гарди, садясь, чтобы изучить свои израненные босые ноги. Он прибежал из дозора, и теперь его ступни кровоточили.

— Откуда они?

Гарди мотнул головой куда-то на юг и пожал плечами:

— Думаю, полдня пешего пути. Сдается мне, на них напал тот злодей Черное Сердце, вот они и бежали.

Две сотни деревенских, около трети из них мужчины. Эти разбойники изрядно прибавили в числе и наглости, если напали на столь многолюдную деревню и взяли верх.

Сквозь толпу, вдруг попадавшую на колени и завывавшую, точно стая беспокойных кошек, протолкался какой-то старик. Он опирался на посох, одежды были рваными и грязными, лицо вытянутое, щеки ввалились, борода спутана; он остановился перед нами и обратил на нас скорбный взор глаз-оливок. Затем он поклонился и произнес что-то по-арабски — и немало удивился, когда с полдюжины спекшихся на солнце чужестранцев с лицами как задницы ответили ему подобающим образом.

Он тогда зачастил дальше, и из его скороговорки я понял, что мы вроде как их убьем, потому что у них нет оружия, и такова воля Аллаха. Козленок кивнул, улыбнулся и успокоил старика движением руки.

— Он думает, что мы разбойники, но все же надеется выжить, раз мы до сих пор на них не накинулись, — перевел Козленок. — Его зовут Ахмад, что значит «Достойный восхваления», и он предводитель этих людей из городка Текоа, что лежит под скалами Зиза.

— А он любит поболтать, — хмыкнул Квасир.

— Со страху, — проворчал Финн, затем покосился на меня. — Что скажешь, Торговец?

Я подумал, что у нас в обрез воды и пищи, и вообще мы слишком далеко от того места, где вода бликует на солнце, а чайки громко кричат от радости. И еще подумал, что мы оставили двоих у монахов на холме Аарона — двоих с лицами цвета соломы и с жизнью, вытекающей при каждом вздохе по их ногам. И они наверняка лишь первые из многих.

Вот о чем я думал. Но вслух попросил Козленка узнать у старосты о Мартине и Старкаде, равно как и о любых других афранги, — не ожидая, впрочем, услышать ничего полезного.

Козленок затараторил по-арабски, Ахмад ответил, Козленок внезапно встрепенулся и забросал старика вопросами, а потом повернулся ко мне. Его губы, серые на изможденном лице, дрожали.

— В поселении Ахмада есть развалины римской церкви, — проговорил мальчишка. Его руки как-то странно болтались, будто кожаные ремни на ветру. — Там обитает монах, не грек, а вроде тех, из церкви Аарона. И там были афранги, остались сражаться с разбойниками, вожак которых — человек с алыми волосами. Ахмад опасается, что монах и эти афранги уже мертвы, ибо разбойников было чересчур много, а их вожак — могучий воин. Ахмад говорит, что разбойники одержимы джиннами, но сильно торопились, чтобы не столкнуться с солдатами из крепости Эн-Геди.

— Ага, — заключил Финн, потрепал сияющего Козленка по пыльным волосам и, уронив наземь заплечный мешок, стал развязывать ремешки, стягивавшие скатанную кольчугу. — Настала пора подраться, а, Торговец?

— Кто этот рыжий? — спросил Сигват. — Похож на кого-то из наших.

— Верно, Ингер, — ответил Квасир.

— Ингер? — переспросил Сигват. — Кто такой Ингер?

— Коротышка. — Финн с кряхтением втиснулся в кольчугу. — И кривоногий. Из Хедермарка.

— Того звали Стурла, и он был вовсе не рыжий, — возразил Квасир. — А Ингер — верзила-славянин, кого мы прихватили в Альдейгьюборге.

— Кто считал себя борцом? — уточнил Ботольв.

Квасир кивнул.

— Он самый. Волосы цвета засохшей крови. Прямо как у тебя когда-то, Имир.

— Свинья языкатая, — беззлобно упрекнул Ботольв. — А с чего ты взял, что это он?

Квасир пожал плечами.

— У него самые рыжие волосы на свете, он был среди прочих, так что должен быть где-то тут, а еще он наполовину халландец, а таким нельзя доверять.

Ботольв нахмурился.

— Я сам из Халланда.

Квасир развел руками и осклабился.

— Вот именно. Два к одному, что Ингер — тот дерзкий ублюдок, о котором верещит этот полудохлый сарацин.

— Спорим, — согласился Ботольв. — Я ставлю унцию серебра, что ты больно много треплешь языком и тебе только кур топтать, а не домыслы строить.

Финн посмотрел на меня, и я ответил твердым взглядом. Говорить ничего не требовалось: если это Ингер, значит, он отвернулся от прежних товарищей и нарушил клятву.

На глазах у деревенских, топтавшихся вокруг и поднимавших клубы пыли, мы облачились в кольчуги и кожу, подтянули ремни и негромко переговаривались, как заведено перед схваткой; привычный расклад, привычная жизнь — другой мы, по большому счету, не знали.

Гарди встал, и я увидел, что у него новая обувка — две подошвы, перетянутые веревками, которые он выменял у деревенских. Какой-то селянин глодал лошадиную кость и таращился на свои босые ноги, а Гарди, ухмыляясь, достал лук и стукнул меня по плечу, прежде чем протолкаться сквозь толпу и пойти вперед по дороге. Хедин Шкуродер последовал за ним; вдвоем они смотрелись парой охотничьих собак.

Ахмад сказал что-то Козленку, который немедленно перевел:

— Он спрашивает, мы что, будем драться с разбойниками?

— Скажи, что да, — ответил я. — И мы требуем еды и воды в уплату за возвращение этой деревни ему и его людям.

— К йотунам этого старика и его людей, — проворчал Торстейн Бласерк, выпятив подбородок. — Мы берем то, что нам нужно, — так было всегда.

— Нам еще возвращаться этой дорогой, когда все закончится, — отозвался я. — Хочешь отбиваться от местных до самого моря?

Он недовольно фыркнул, но унялся, а Коротышка Элдгрим криво усмехнулся — сетка шрамов на его лице напоминала кору дерева.

— Наш Торговец мыслит здраво и глядит далеко вперед, — сказал он. — А в твоей башке нет ничего, что стоило бы прятать под шлемом.

Я рассеянно прислушивался к их перебранке, надевая собственную кольчугу, холодную даже по такой жаре, подтягивая ремни и пробуя острие клинка и все время спрашивая себя, вправду ли тот рыжий воин — Ингер-славянин, один из тех, кому на помощь мы торопились?

Если да, с какой стати он предводительствует людьми, что держат в заключении его товарищей? А остальные уже мертвы и съедены? А монах и впрямь Мартин? И кто те афранги, что защищали деревню? Вальгард и прочие, сумевшие бежать?

Вопросы вились и кружились черными птицами над голыми полями, а побратимы шагали по дороге, оставив позади многоголосый стон и плач. Показались и настоящие птицы, черные и белые, засновали по-над землей, а одна уселась на изгородь, к которой мы как раз подошли, склонила голову набок и уставилась на нас.

Сигват остановился; побратимы насторожились и встали в боевую стойку, озираясь по сторонам и выставив щиты.

— Что такое? — прошипел я.

— Сорока, — ответил он мрачно.

— Ятра Одина! — прорычал Квасир. — Не пчелы, так птицы. Что теперь, Сигват?

Я видел, как Козленок перекрестился, потом поймал мой взгляд и поспешно схватился за оберег Тора.

— Дурной знак. Сорока единственная из птиц не оплакала Христа. И она предвещает скорбь.

Финн с отвращением сплюнул.

— Уже и мальчишка пророчит!

Сигват пожал плечами:

— Не знаю, что там думают христиане, хотя мне и любопытно услышать об этом. Сорока — птица Хель, дочери Локи, у той тоже двойная окраска — лицо наполовину черное, наполовину бледное. Посланница Хель прилетела забрать тех, кто никогда не попадет в Вальгаллу.

Побратимы принялись чертить в воздухе знаки, страх растекался от них, как вонь по болоту.

— Мы все обречены, верно? — крикнул кто-то, и я понял, что нужно сделать. Во рту появился знакомый привкус — горечь ярловой гривны.

— Нет, не все, — произнес я. — Только один из нас, как он сам уверен.

Сигват посмотрел на меня, зажмурился, потом кивнул. Я как наяву услышал мстительный смешок Эйнара, а побратимы громко вздохнули с облегчением.

— Идем, — велел я, суровый, как зима, и они двинулись дальше. Сигват тоскливо улыбнулся и пошел следом, а сорока соскочила на дорогу, потрясывая длинным хвостом. Ботольв вполоборота оглянулся на нее.

— Он умрет?

Это Козленок. Он снова глядел на меня и теребил оберег Тора.

— Быки умирают, родичи умирают,

Сам скоро умрешь,

Только слава не проходит, —

я повторил вслух слова, которые Эйнар произнес на том холме в Карелии, невесть сколько времени назад, прежде чем сойтись в поединке со Старкадом и оделить того хромотой. Понял ли Козленок, в чем суть, — не знаю, но кивнул мальчишка с видом умудренного годами старца.

Потом склонил голову и сказал:

— Селяне голодают. У них не осталось ни козы, ни курицы, так как они накормят нас, если не могут прокормить себя?

Он был умен, и я снова вспомнил Эйнара, смотревшего на меня, как я сейчас, должно быть, смотрел на Козленка — одна бровь приподнята, глаза сощурены.

— Большинство людей мыслят прямо, — сказал я, повторяя слова Эйнара, сказанные в Бирке перед тем, как мы сожгли город. — Они видят только собственные поступки, единую нить на веретене норн, куда узлы впрядаются только при столкновении с другими жизнями. Они видят единственной парой глаз, слышат единственной парой ушей, от рождения и до смерти. Чтобы смотреть чужими глазами, нужно родиться с этим даром, ему нельзя научиться.

Он кивнул, будто понял, а я ждал, покуда он хмурился, размышляя. Он уже почти полностью исцелился, разве что иногда морщился от редкой боли.

— Ты обманул их? — спросил он наконец. — Ты знал, что деревенские не смогут нас накормить, но притворился, будто заключаешь сделку, чтобы побратимы пошли сражаться. И с Сигватом то же самое, раз он говорит, что умрет в любом случае.

Я ничего не ответил, ибо его речь обнажила мои истинные побуждения, которых я сам стыдился. Он улыбнулся и кивнул, счастливый, что раскрыл великую тайну, и вприпрыжку побежал за остальными.

Я посмотрел на сороку, а та воззрилась на меня, не мигая, и ее глаза-бусинки были черны, как бездна, которой нас пугал брат Иоанн. Я отвел взгляд и зашагал вслед побратимам.

Городок выглядел колдовским, как круг камней, отчего все мы старались ходить и говорить потише. Ни единой птицы вокруг, ни коз, ни собак, ни кошек, ни любых других живых существ, только мухи. Тишину нарушало разве что журчание воды в фонтане на главной площади.

Когда я добрался до площади, мимо вереницы белых домиков с плоскими крышами, мимо пальм, что смахивали на перья на палках, побратимы уже успели, перемещаясь настороженно и ловко, как кошки, заглянуть в несколько домов и выставить дозоры.

Единственным признаком жизни были насекомые, гудевшие и жужжавшие повсюду, под потолками и снаружи, перелетавшие от одного кровавого следа к другому. И кругом выпотрошенные тела.

Я пошел к фонтану, одно название — чаша и желоб; снял шлем, окунул руку в чашу и плеснул холодной водой себе в лицо. Моя другая рука оперлась на мягкий мох, под ним прощупывался камень, явно обработанный, закругленный. У меня на глазах очередная капля стекла из желоба и упала в чашу, пустив рябь по поверхности воды.

Этот фонтан стоял тут десятилетиями, наблюдая, как подобные нам приходят и уходят, словно мотыльки-однодневки. Я ощутил себя искоркой костра, подхваченной ветром, и мне пришлось крепче схватиться за мшистый край чаши, чтобы не упасть.

— Следы боя, Торговец, — сказал Квасир, и его голос гулко раскатился в тишине. — Кровь, тела ограблены, некоторые вскрыты. Гляди.

Он зачерпнул воду шлемом и повел меня туда, где валялся белый, как рыба, труп, незрячие глаза запорошены пылью. Жирная муха выползла из ноздри мертвеца.

— Вот, смотри. Разделали, как корову, печень вынули.

Пояснять не требовалось. Сырая печень — отличная еда, когда нужно утолить голод, я и сам не брезговал теплой печенкой свежеубитого оленя.

Я сосредоточился на озабоченном лице Квасира.

— Где церковь? — прохрипел я.

— Финн пошел искать. Намочил бы ты голову, Торговец. Видок у тебя, будто вот-вот окочуришься.

— Где Гарди и Шкуродер? — спросил я, словно не слыша.

Квасир ополоснул бородатое лицо водой, стряхнул капли с усов и пожал плечами:

— В дозоре, наверное. Сам же их назначил.

Подошел Козленок, подковылял на своих тоненьких ножках, потирая бок, куда его ранили, и сказал, что Финн нашел церковь и зовет меня. Я не стал медлить.

Обычная ромейская церковь, мы таких сожгли вдосталь: каменные стены, купол, толстые двери нараспашку, узкое крыльцо, пол с разноцветной плиткой, местами разбитой. Давно заброшена, на радость паукам и крысам, но, как сказал Финн, суровый, точно оселок, тут завелись служители — и мне лучше посмотреть.

Я проскользнул в дверь, сощурясь от резкого перехода из света в полумрак, из жары в прохладу. Внутри было пусто и гулко, будто под колпаком колокола, везде лежали густые тени, под ногами хрустели осколки цветных плиток — картина на полу изображала историю какой-то христианской саги.

Постепенно тени обрели форму: два человека, один сидит, скрестив ноги, другой на коленях, лицом к нему, положил голову на пол, словно в молитве, великолепный ржаво-алый плащ на плечах, коврик того же цвета на коленях. Слышался негромкий гул, будто незримые жрецы тянули свои песнопения.

Скрестивший ноги смотрел, как я приближаюсь, медленно, шаг за шагом. Я различил наконец морщинистое лицо, обожженное солнцем впалые щеки, черные провалы глаз, что глядели на меня с легким недоумением.

— Орм, — устало произнес Мартин. — Добро пожаловать в дом Божий, пусть здесь молились идолопоклонники. Моего товарища ты знаешь: это Старкад. Прости, что он не встает. Боюсь, у него нет сил.

Я подошел ближе и встал чуть в сторонке. Да, коленопреклоненная фигура — точно Старкад, а на спине у него не плащ, а вывернутые наружу его собственные легкие. Мои ноги подкосились, во рту пересохло.

Ему отрубили ребра, отделили от хребта и растянули, чтобы извлечь легкие и раскинуть те на спине, как крылья. Тело покрывала запекшаяся кровь, под коленями Старкада тоже была кровяная корка, а гул, принятый мною за песнопения, издавали разжиревшие от крови мухи, что ползали по полу.

— Я спрятался, — проговорил Мартин. — Когда Старкад и его люди настигли меня здесь, я спрятался. Они искали меня — без грубости, чтобы не сердить местных, — когда на них напали. Сотни. Крики и смерть, молодой Орм. — Он пошевелился, и мухи лениво приподнялись над полом, а потом снова опустились. — Когда я вылез, все исчезли — кроме него. Я сидел с ним и отпустил грехи, когда он умирал.

— Он был… жив?

— Да, — ответил Мартин ровно. — Он прожил еще добрый час, наш Старкад, хотя сказал немного. Я смочил его легкие, чтобы они сохли помедленнее, но даже это причинило ему боль.

Я вытер сухие губы и шуганул мух, пытаясь осознать случившееся. Все было как-то неправильно и бессмысленно. Он должен был погибнуть от руки северянина — а не какого-то отступника-араба или грека; а то, как его прикончили, — явно предупреждение нам, чтобы вселить в нас страх. Значит, Рыжему известно, кто мы такие, и он нас недолюбливает. Рыжий, рыжеволосый и темный сердцем.

Мартин посмотрел на меня поверх тела Старкада, покрытого живым ковром мух.

— Старкад был сатанинским отродьем, — изрек монах жестко, — охотился на меня повсюду, от Бирка до здешних краев, два долгих года. Я отыскал укрытие, но не мог спрятать Святое копье. Он победил, так я думал, — а потом произошло вот это. — Он оскалился, весь дрожа от торжества. — Если ты прежде не верил в Господа нашего, Орм, взгляни на это и внемли! Он обрекает неверных на страшные муки.

Я сморгнул жгучий пот, в церкви пахло смертью и кровью; поскорее бы выбраться отсюда. Я смотрел на Старкада и видел человека, раздетого догола и окровавленного с ног до головы. Ни шлема, ни кольчуги, ни копья.

И никакого рунного меча.

Мартин усмехнулся. Муха ползла по его лицу, но если он и ощущал ее, то не подавал вида.

— Вот так, — сказал он. — Копья нет. Твой пресловутый меч пропал. Им владеет тот, кто убил Старкада. Мы должны найти его.

Донеслись крики снаружи, шарканье ногами. Козленок ворвался в церковь, и отзвуки его пронзительного крика раскатились под сводом купола.

— Торговец, там люди! Сотни! И человек с рыжими волосами!

Я посмотрел на Мартина и шагнул к двери.

— Нам не придется их искать, священник. Прячься обратно. Они сами нашли нас.

К тому времени, когда я обнажил свой меч и повесил на руку щит, они уже ворвались в селение, выплеснулись мутным потоком из пыльных полей, где скрывались, — накатили отчаянной волной оборванцев, истошно вопящих и на удивление хорошо вооруженных.

Козленок попятился, когда у входа выросла могучая фигура. Копна спутанных черных волос, густая борода, рубаха в лохмотьях и длинное копье. Человек споткнулся на расколотой плитке, пошатнулся и хрипло зарычал по-гречески, замигал, чтобы поскорее привыкнуть к полутьме.

Я шагнул вперед, он заметил движение и кинулся на меня, как бешеный пес, и наконечник копья вонзился в мой щит с такой силой, что я едва устоял на ногах. Копье застряло. Я бросил щит на пол, и тот полетел вниз, увлекая копье за собой. Покуда мой противник пытался, наступив на щит, вытянуть свое оружие, я ухватился за древко и прыгнул, занеся клинок для убийственного удара.

Столкновение заставило меня клацнуть зубами, а он вскрикнул и упал, только ребра хрустнули. Когда я приземлился, он уже ерзал по полу, как выброшенная на берег рыба, и тихонько постанывал. Я увидел, что он бос, и ноги его черны, как пепел.

Козленок сунулся к нему, ловко перерезал горло своим ножом и посмотрел на меня, оскалив зубы, точно дикая маленькая собачка. Он мстил за погибшего брата.

Я двинулся к узкому входу, чтобы оглядеть улицы. Обезумевшие мужчины, размахивая топорами, копьями и мечами, носились туда и сюда, некоторые падали, другие вопили, словно одержимые местью призраки.

Вспышкой пламени сверкнули рыжие волосы. Что ж, Квасир выиграл спор. Ингер продрался сквозь кучку своих оборванцев, в тяжелой кольчуге и держа в руке, как я различил с содроганием, сокрушитель щитов — навершие копья, трех пядей длиной и трехгранное, с коротким обрубком древка. Жуткое колющее навершие, способное пробить три кольчуги разом в руках крепкого человека. А Ингер мнил себя силачом.

Он увидел меня, узнал. Его рот раскрылся в крике, обрамленный косматой рыжей бородой, — мне бросали вызов, но слов я не мог расслышать. Он извлек из ножен сакс и закинул щит за спину. И, с оружием в обеих руках, устремился ко мне, напролом, покуда люди вокруг дрались, падали и умирали в пыли и крови.

Ботольв попытался его перехватить, но Ингер встретил его плечом и отпихнул так, что наш здоровяк потерял равновесие. Следом подступил Сигват, решивший, что сумеет застать врага врасплох.

Я видел все четко и ясно, в рамке узкого дверного проема, как на иконе. Ингер принял меч Сигвата на свое копье, полуобернулся на бегу и взмахнул саксом. Брызнула кровь, когда лезвие рассекло Сигвату горло, и голова скатилась с плеч.

Я закричал, завыл, как собака, а Сигват рухнул под ноги сражавшимся.

Ингер бежал мне навстречу, я шагнул к двери, но он был быстрее и сильнее, и мне нечего было противопоставить этому треклятому копью. И все же, ослепленный яростью, что палила мое нутро, я встал на пороге, без щита, с одним мечом. Обреченный.

Он завопил, предвкушая победу, с разгона влетел в дверь, воздел копье, метя мне точно в грудь, и швырнул его на бегу.

Щит на его спине зацепился о косяк, заставив Ингера остановиться.

Ремень, удерживавший щит, разорвался с треском, а ноги Ингера подкосились от неожиданного рывка, и он упал на спину. Копье просвистело над головой, вертясь на лету, и врезалось в разноцветный пол, вспугнув стаю жирных мух.

Я шагнул вперед, поднял меч и замахнулся. Верхней частью меча я вскрыл ему лоб, над правым глазом, расколол череп, как плод руммана, как раз когда он проморгался — и увидел надвигающуюся смерть.

У него было время, прикинул я позднее, чтобы увидеть летящее вниз острие волнистого клинка, переливавшегося всеми цветами Бивреста. Мне было все равно, что он чувствовал; главное — он был мертв. Он носил золоченую кольчугу Старкада поверх своих обносков, и я понял, кто надругался над моим недругом.

— Я получил твою весточку, — сказал я, обращаясь к вспоротому лицу, потом перешагнул через него и вышел наружу, где клубилась пыль, лязгали мечи и сновали темные фигуры, как корабли в тумане. Сверкнул клинок, послышался чавкающий звук.

Из пыли выступил Ботольв, огромный, как утес Зиза, и вскинул руку, заметив, что я принял боевую стойку. Я расслабился — похоже, схватка завершилась.

— Мы не справились бы без них, — выдохнул Ботольв и мотнул бородой куда-то в сторону Мертвого моря. Я поглядел туда и успел различить, в круговороте красно-золотой пыли, всадника на белом коне. Гордо выгнутая шея, пышный хвост, у всадника в одной руке кнут, а другой он снимал украшенный перьями шлем — он был в полном доспехе. Показалась начисто выбритая голова и потное молодое бородатое лицо, ослепительно сверкнувшее белыми зубами.

Из-под брони виднелась белая джубба, и купец во мне узнал атлас из Великого Города. По кайме плаща тянулась золотистая арабская вязь. От всадника пахло алоэ, даже среди вони дерьма и смерти.

— Я Билал аль-Джамиль ибн-Абдель Азиз ибн-Нидал, — поведал он. — Если при тебе нет письма, о котором мне говорили, молись богам, что ведут тебя по жизни.

Я молча зашарил в своем кошеле и выудил мятое, все в пятнах письмо наместника, после чего поклонился, что показалось мне подобающим. Араб принял письмо, разгладил, прочитал, а затем вернул мне с легкой улыбкой, поднял кнут в знак приветствия, поворотил своего великолепного жеребца и ускакал прочь.

— Что за херня? — прорычал Финн, появляясь из пыли, меч и щит в свежих зазубринах.

— Наш спаситель, — ответил я, все еще сбитый с толку.

— Такой милый, — прибавил Ботольв с мрачной усмешкой. Финн рассмеялся и взъерошил пыльные волосы Козленка. Тот тоже усмехнулся, пусть его смешок быстро перешел в надрывный кашель. Смеялись все, даже я. Облегчение выживших.

Квасир обошел площадь и вернулся с докладом.

— Десять убитых, шестеро раненых, — сказал он мне, мрачный, как каменный алтарь. — Сигват мертв. Гарди и Хедина Шкуродера мы нашли в поле, голых и выпотрошенных.

Ботольв тяжело вздохнул. Финн откинул голову и завыл, как больная собака. Квасир дернул его за плечо, только тогда он затих.

— Потерь было бы больше, если бы не сарацины, — продолжал Квасир, гладя Финна по плечу. — Старик Ахмад говорит, что их ведет командир крепости в Эн-Геди.

Я заметил поодаль вожака деревенских, и он тоже увидел меня и склонил голову в знак уважения, а затем пошел вместе с односельчанами в освобожденную деревню.

Сигват лежал на спине и улыбался двумя улыбками — одна протянулась от щеки к щеке, другая зияла от уха до уха. Кровь из обеих стекала в грязную слякоть под его головой.

— Сорока не обманула, — угрюмо произнес Коротышка Элдгрим. — Он был обречен.

— По крайней мере, Ингер убит, — отозвался Ботольв, выходя из разрушенной церкви и вскидывая вверх копье. — Мы положим его к ногам Сигвата и других.

Так мы и сделали, выкопав лодку-могилу за околицей селения, и нам помогали деревенские. Мы погребли Сигвата, Гарди, Хедина Шкуродера, Оски, Арнфинна, Торстейна Синяя Рубаха, Торда, Откеля, Карлсефни и Хрольва, плотника-дана, — сперва, конечно, вымыли и положили в землю с оружием и в кольчугах. А тело Ингера бросили им в ноги.

И в той же могиле мы схоронили Старкада и тех его людей, кого смогли отыскать в разоренных полях и канавах.

Клегги, опечаленный гибелью Хрольва, уверял, что наших погибших выкопают, едва мы уйдем, ведь их похоронили с кольчугами и мечами, но Ахмад настолько оскорбился, когда Козленок перевел ему это, что я уверился — наши мертвые побратимы в безопасности.

Мы заночевали с подветренной стороны разрушенной церкви — никому не хотелось идти внутрь, ибо там по-прежнему пахло кровью и смертью, даже после того, как усталые селяне собрали тела разбойников и похоронили их в другом месте.

Пусть они голодали, Ахмад и другие изрядно постарались и принесли нам кое-какой еды с разоренных полей. Крохи, конечно, однако заодно с нашими собственными скудными припасами это позволило кое-как перекусить, и мы старались не обращать внимания на запахи еды из сарацинского лагеря.

— Сегодня нас потрепали, — сказал Квасир, когда все расселись у костра, угрюмые, как вороны на пожаре.

— Кто бы говорил, — проворчал Ботольв, честно расставшийся с серебром, проспоренным Квасиру.

Но тот не радовался победе.

— Худшее еще впереди, — сказал я, все мигом умолкли. Я стиснул зубы и уставился в огонь, гадая, что сталось с Мартином, — монах исчез во время схватки, — его святым копьем и рунным мечом. Оружия не нашли ни при Ингере, ни поблизости; единственной добычей стало снятое с тела Ингера шейное кольцо Старкада и золотистая кольчуга. Теперь у меня есть то, что нужно ярлу Бранду. Стоило ли оно всех смертей — другой вопрос.

Двое сарацин возникли из мрака, при полном вооружении, и позвали меня побеседовать с Билалом аль-Джамилем ибн-Абделем Азизом ибн-Нидалом. Я, признаться, уходил от костра с облегчением, столь густым было витавшее над ним отчаяние. Козленок, повинуясь моему жесту, поспешил следом. Он сказал мне, что имя Билала означает «Билал прекрасный, сын Нидала, сына Абделя Великолепного, египтянин».

— Ты можешь называть его «господин», — добавил он многозначительно, когда я пробурчал, что с таким имечком язык сломаешь.

Этот Билал аль-Джамиль устроился в белом с золотом шатре, внутри горели фонари, землю устилали ковры, поверх были раскиданы подушки. Меня и Козленка пригласили садиться, как бы не замечая пыли, крови и гнетущего настроения. Я чуть было не отказался.

— Ты Орм, — сказал Билал аль-Джамиль по-гречески, почти чисто. — Аль-Кудс послал весточку, что ты гонишься за разбойниками, которые одолевали нас несколько недель. Мы смогли прикончить часть из них — десятка три, я полагаю, считая и вашего сородича.

— Он нам не родич, — торопливо возразил я. — С севера, как и мы, но не родич. Мы думали, его держат в плену, а он, похоже, был у них вожаком.

Билал аль-Джамиль нахмурился и молчал, пока тихий раб разливал набид в серебряные кубки и накладывал засахаренных орехов, которыми Козленок немедля набил рот.

— Не вожак, — наконец сказал араб и пренебрежительно махнул рукой. — Так, мелкая сошка. Главный у них Черное Сердце. Тот уволок все припасы, награбленные тут, в свое логово и укрылся там с тремя сотнями воинов.

Он скорчил гримасу.

— Они пожирают своих мертвецов, — поведал он. Для меня это была не новость. Потом он улыбнулся ослепительной, открытой, счастливой улыбкой. Так улыбаются безумцы и пьяницы. — Но мы вскроем его логово, этот Кальб аль-Куль, ты и я вместе.

Я поперхнулся набидом. Я-то думал, дело сделано. Насколько я мог судить, у Билала небольшой отряд всадников, как говорят сарацины, сага, а также десяток-другой пехотинцев. Вместе человек сто в лучшем случае, и горстка побратимов в довесок. Очень хотелось сказать ему, чтобы он шел трахать коз, что мне сильно повезет, если Братство не распадется до утра, а уж тащиться боги ведают куда и сражаться с такой оравой врагов…

Вместо этого я вытер губы и справился, где находится логово Черного Сердца.

Билал аль-Джамиль весело улыбнулся.

— В Масаде, — бодро ответил он, — недалеко от Эн-Геди.

16

Это был, как сказал Финн, закуток Хель, подходящее место для убийцы детей вроде старины Ирода. Финново знание христианских евангелий оставляло желать лучшего, но тут он оказался совершенно прав.

Верблюжий катышек с плоской вершиной, гора Масада выглядела жутью навозного цвета, исполосованной дорогой к старому римскому лагерю, а огромный водосброс, который римляне выстроили, ныне превратился в водопад осыпи.

Валы обрушились, но сама отвесная скала была достаточно высока, чтобы увидеть ее из Эн-Геди, так что тем, кто там скрывался, не было нужды подновлять укрепления. Даже подъем по старому водосбросу займет не менее получаса, под беспощадным солнцем и под градом стрел и камней — в общем, проще сразу заколоться.

— Тогда мы нападем ночью, — сказал аль-Мисри. Я вытер пот с лица и оглядел его войско: батили из Египта, иссиня-черные масмуды, местные бедуины. Только масмуды сражались пешими, в длинных рубахах до пят и тюрбанах, вооруженные щитами, копьями и луками; но они не смогли бы найти и собственные члены при свете дня, не говоря уже о том, чтобы подняться на гору ночью.

Был еще один путь вверх, я потрудился узнать. Его именовали Змеиной тропой — опять рука Одина, — к северу и востоку от этой скалистой громадины, гордой, как нос драккара. Тропа, мне сказали, коварна и при дневном свете и так узка, что один крепкий воин может задержать на ней сотню противников. Ночью легче прикончить дозорных, но подниматься намного тяжелее — хуже того, защитники завалили тропу наверху, по словам лазутчиков, отправленных аль-Мисри.

— Единственный путь на вершину — утес высотой в десять ростов человека, — донесли они.

Финн посмотрел на меня, я поглядел на Квасира, сердце бешено заколотилось, а нутро словно стиснула холодная рука.

— Проще простого для паренька, таскавшего чаячьи яйца в Бьорнсхавене, — прогудел Финн и весело хлопнул меня по спине.

— Если встретишь его, дай мне знать, — ответил я с горечью. — Быть может, он расскажет, вытворял ли такое в темноте, на незнакомой скале и в чужой земле.

Но я уже знал, что надо сделать, подозревал, что такова моя участь, с того мгновения, когда Козленок, подсев к костру рядом со мной в Эн-Геди, одним простым вопросом сорвал полотно с лица истины.

Эн-Геди, когда мы пришли туда, оказался самоцветом Мертвого моря в этом краю покатых, бурых и выбеленных солью холмов, местом раскидистых пальм и — чудо из чудес — водопадов. Мы просто стояли под струями воды, запрокинув лица, как умирающие растения, и грезили о высоких кораблях, море и песчаных берегах.

Мы были почетными гостями аль-Куниса, но поселили нас в прохладных шатрах за пределами стен и башен крепости, возведенной для защиты полей бальзама, запахом которого был напоен воздух. Наш хозяин был слишком умен, чтобы допустить ораву викингов внутрь стен.

Мы разожгли костры, и неслышно ступавшие траллы принесли миски с едой — и какой едой! Баранина, ягнятина, мясо молодых голубей, приготовленные с шафраном, лимоном и кориандром, с розовой водой и мурри наки. Мы ели пальцами, спеша набить брюхо впрок, и рыгали в масленые от жира бороды.

Два дня мы провели вот так, чиня снаряжение и востря клинки, приходя в себя после всех испытаний.

Мы плавали в чаше под водопадом, а закутанные в черное женщины с кувшинами для воды визжали от нашей наготы и бежали прочь, закрывая лица руками — и хихикая сквозь пальцы. Были даже женщины, которых мы могли коснуться, присланные аль-Мисри, который, как все согласились, был ярлом ничуть не хуже всякого северянина. Если кто и догадался, что он откармливает нас на убой, таким хватило ума не произносить этого вслух.

В ночь накануне выступления к Масаде, покуда мухи и жуки с гудением носились возле костра, я сидел и слушал разговоры побратимов, наполовину не тут, но — Эйнар мог бы гордиться мною — все же внемлющий настроениям Братства.

Кто-то играл на дудке, скорее перебирал напевы. Финн пытался сделать скрипилиту из местной лепешки и спорил с Ботольвом насчет того, когда получит оставшийся выигрыш за свою правоту по поводу Ингера. Квасир и Хленни, которого прозвали Бримили — Тюлень, потому что он зачесывал назад волосы и мазал их пахучим маслом, — кидали тавлеи и ссорились: было уже слишком темно, чтобы видеть, как падают кости.

Клегги сидел заодно с Козленком возле Коротышки Элдгрима, одного из шести наших раненых, получившего рукоятью меча по виску; признаться, он был в наихудшем состоянии.

Поначалу казалось, что это просто удар по голове, и он встал, шатаясь и вытирая кровь, и даже усмехнулся. Однако час спустя схватился за живот и упал, свернувшись калачиком, и с тех пор так и лежал, дыша громко и натужно.

Я хотел оставить его здесь, вместе с Рыжим Ньялем и Торстейном Обжорой, — один ранен в ляжку, другой лишился двух пальцев на левой ноге. Надеюсь, за Коротышкой приглядят, и мы заберем его на обратном пути. Если вернемся, конечно. Козленок поднялся и пересел ко мне, весь в жире и по-прежнему жующий, — достойный наследник Финна. Побратимы сошлись на том, что прозвище подходит мальчишке как нельзя лучше — он постоянно что-нибудь грыз.

— Как ты? — спросил я. Он кивнул, судорожно проглатывая кусок во рту, чтобы ответить.

— Хорошо. Почти так же хорошо, как в Ларнаке.

— Погоди, вот попробуешь в Миклагарде, — сказал я, и он усмехнулся. А потом спросил:

— Коротышка умрет?

Я пожал плечами.

— Это ведомо Одину. Судя по храпу, он просто спит. Очухается к нашему возвращению.

Мальчик пожевал, потом сказал:

— Если он умрет, мы сами его вымоем. Без женщин?

Я моргнул, но признал, что так можно. Он счастливо улыбнулся.

— А в чем дело? — справился я. — По мне, Элдгрим даже после смерти будет падок до юбок.

Козленок наморщил нос. Он знал, о чем я говорю, но девочки были для него помехой, а женщины — еще хуже и всегда хотели его причесать.

— Они смеются, — сказал он. — Я слышал, как они мыли рыжего.

— Ну, — отозвался я, слушая вполуха, — он был врагом. — Быть может, подумалось мне, он гонял их по всей деревне и наверняка хотя бы одну завалил на спину.

Козленок понял, что я имею в виду, он теперь хорошо знал наши повадки. Но мальчик покачал головой, проглотил последний кусок scripilita и посмотрел на меня своими темными, как у кошки, глазами.

— Они смеялись, потому что у него не было… ну… — Он положил руку на свою промежность. — А у Коротышки есть член, Торговец?

Ночной воздух внезапно остыл, по спине поползли мурашки.

— Что? — Мальчик услышал, как изменился мой голос, поэтому насторожился. — Что там насчет Ингера? — Я не хотел его пугать, но Козленок насупился. Я перевел дыхание и улыбнулся. И повторил вопрос, уже мягче.

— Когда с него сняли одежду, члена под ней не было. Женщины смеялись и говорили, что он не мужчина. Ни ятр, ни члена.

Я молчал, облизывая пересохшие губы, а мысли скакали в голове, обгоняя одна другую. Нет ятр. Нет члена. Отрезаны.

А потом другая мысль, что грызла меня, прокралась вперед и оскалилась по-волчьи, словно в насмешку над остальными, оставив меня ошеломленным и растерянным.

Я все еще чувствовал растерянность, когда мы оказались перед рассветом у подножия утеса, куда вывела Змеиная тропа; вокруг пояса веревка, все побратимы смотрят мрачно, бледные и притихшие в синих сумерках.

— Считай, что на мачту лезешь, — проворчал Финн, приняв мое молчание за страх перед подъемом. Он забеспокоился еще сильнее, когда я не послал его трахаться с козами или что-нибудь в этом духе, но хлопнул меня по плечу, и мы оба осмотрели скалистую стену, различимую в первых проблесках зари.

Меня пугал не сам подъем, а то, с чем я могу столкнуться наверху. То, о чем я не сказал — не смел сказать другим; впрочем, они сами догадаются очень скоро.

Первые четыре локтя я преодолел легко, утренний ветерок выдувал пыль из-под моих пальцев, — хороший признак, похоже, никто давненько не лез этим путем. Это не скала над черным морем, скользкая от брызг и чаячьего помета, с буйными крачками и тупиками, что высовываются из своих тайных нор и так и норовят ткнуть клювом в лицо; к таким-то я привык. Нет, эта скала была сухой и осыпалась под пальцами.

Я лез дальше, нащупывая углубления и трещины, совсем крохотные ямки, ощущая, как тяжесть веревки тянет меня вниз, чувствуя укусы ветра, но все равно обливаясь потом.

На полпути, отдыхая, я посмотрел вниз и различил только скопище теней. Над окоемом мало-помалу разгоралась заря. Надо спешить, времени все меньше.

Двумя локтями выше моя нога соскользнула, и левая рука сорвалась — на ней не хватило пальцев. Меня развернуло, я держался одной правой, болтался, словно висельник, бешено молотил ногами. Я бы закричал, если бы не прокусил губы до крови; сухожилия в правой руке вопили оглушительно — пусть для меня одного.

Хрип громом отдавался в ушах. Из-под ног вниз летели камешки, от подножия донесся тихий шорох — то ли проклятие, то ли вопрос.

Задыхаясь, я изогнулся всем телом, насколько позволяла веревка, изловчился, поставил ногу на опору, сорвался, нащупал снова. Качнулся, вонзил в трещину пальцы увечной руки и вцепился изо всех сил.

Потом слегка расслабился и почувствовал, что пот заливает глаза, во рту солоно. Мои руки и лодыжки словно разрывались от боли.

Я вытянул руку, дрожащую, как крылья мотыля, нашел новую опору, ухватился пальцами и перенес ногу выше. Сапоги отчаянно заскрипели, как бы возражая против своей окончательной гибели на этой скале. Забавно, какие мысли посещают человека в этакие мгновения.

Вершина появилась неожиданно, я тяжело перевалился через край и упал ничком, стараясь отдышаться. Змеиная тропа исчезла в сумраке слева от меня, а наверху не было никаких валов. Основная часть громадного дворца Ирода проступала справа, ветер стонал над холмами, повсюду виднелись странные тени и красные огоньки костров. Где-то поблизости блеяли козы.

Я медленно поднялся, старательно вслушиваясь и следя, чтобы не съехать случайно обратно по предательской осыпи. Вон глыба камня, последняя из толстых колонн, когда-то стоявших вдоль дворцовой дорожки. Я обвязал ее веревкой и сбросил свободный конец с обрыва.

Я ждал, затаившись и наблюдая, а белесая заря разгоралась все ярче. Ветер шелестел в развалинах, подобно горячему дыханию великана. И все же я дрожал.

Квасир влез первым, пыхтя и отдуваясь. Я помог ему взобраться, и он рухнул без сил.

— Задница Одина! Однако…

Финн взлетел по веревке, точно по прямой мачте. Ничуть не запыхавшись, он протянул мне мои щит и меч, которые затащил наверх заодно с собственным оружием. Его улыбка казалась жутким оскалом.

— Молодцом, Торговец. Тебе только по скалам и лазать.

Они взбирались один за другим, хрипатые и потные, лязгая кольчугами, щитами и оружием. Я вздрагивал при каждом новом лязге, опасаясь, что нас раскроют. Даже с веревкой подъем был непростым для мужчин в кольчугах — а Ботольв припер и мою, тщательно свернутую и перекинутую через плечо.

Последним влез Козленок, отчаянно цепляясь за веревку своими мальчишескими ручонками, и у меня снова подвело брюхо — но тут я увидел, что от пояса Козленка тянется кожаный ремень к поясу Ботольва.

Верзила с ухмылкой сел на краю, протянул руку и втянул Козленка наверх, будто спелый колос. Я проглотил сухой комок в горле, потому что не хотел брать мальчишку с нами, но другие озадаченно косились на меня — мол, ты чего, он же побывал с нами во всех предыдущих переделках.

Я прикинул расстояние до ближайшего здания, весьма пышного, пусть и всего двух окон в высоту, и частично обрушившегося. До него пришлось бы бежать по открытой местности, и мне это не нравилось. Арабы должны напасть, когда взойдет солнце, значит, мы здесь слишком долго, сидим глупыми овцами в быстро исчезающем сумраке.

— Что скажешь, Орм? Рванем по-быстрому? — прошептал Финн мне на ухо.

Не знаю, не знаю. В любом случае нас неизбежно засекут, и пусть большинство разбойников греются у костров, кто-то не вовремя отойдет отлить, а до ворот над Змеиной тропой подать рукой. Там почти наверняка дозор, и нас увидят, едва рассветет, а вряд ли разбойники послали в дозор слепого и глухого тупицу.

Как будто в ответ на мои мысли из сумрака раздался крик — ни по-гречески, ни по-арабски, а на северном наречии.

Мы замерли. Крик повторился, на сей раз громче и суровее, и я услышал стук и увидел искру — дозорный пытался зажечь факел. Побратимы переглянулись, явно гадая, как быть, а Финн зарычал. Изо рта у него уже торчал римский костыль, я понял, что он вот-вот гаркнет в ответ — но тут Козленок тоненько заблеял.

Получилось очень похоже на блеяние козы, лучше я в жизни не слышал. Мальчишка проблеял еще дважды. Я стиснул руку Финна, скорее ощутив, чем разглядев его порыв. Северянин на страже? Не друг, но враг…

Дозорный вполголоса выбранился и сгинул в полутьме. Ботольв молча взъерошил волосы Козленку и довольно усмехнулся.

Я поглядел на небо, пытаясь понять, сколько времени у нас в запасе. Хотя — какая разница? Весь окоем уже сделался медово-желтым, а ветер стих.

Один — наш Все-Отец, великий бог. Он оборотень, когда появляется в зримом облике, но если хотите ощутить присутствие Одноглазого, найдите уединенное местечко и подождите. Я делал так и чувствовал, как он движется сквозь лес, в тысячах таинственных звуков, в тихом шелесте ветра, который шевелит листву и ветви, и в яростном вихре, что сотрясает деревья и отмечает путь Дикой Охоты.

Но чаще всего его ощущаешь в той диковинной и жуткой тишине, которая опускается порой на море, горы и лес.

Легко ощутить Одноглазого в земле прозрачных фьордов, студеной воды, голых скал и густых сосновых боров — но той ночью, на пустынной вершине горы в Серкланде мы все ощутили, как Один нисходит в тишине, чтобы, помнилось, напоить воздух хмелем.

Глаза заблестели, побратимы закивали, заежились от мурашек по коже, догадываясь, что что-то происходит. Что-то коснулось моей руки, и я подскочил, ощупал ее и ощутил влагу и песок.

Другое время, другое место… Каменная лестница близ гробницы вождя гуннов под Киевом… Брызги воды с неба, желтого, как волчьи глаза.

— Денгизих! — прошипел я и увидел, как глаза Финна широко раскрылись. Он вспомнил имя вождя гуннов, вспомнил все — как раз опять задул ветер, пригнув к земле языки пламени далеких костров.

— Давай!

И мы помчались, когда мир погрузился во тьму.

Песчаная буря подкралась под покровом ночи с пересохших набатейских холмов, напоенная зноем пустыни Син, прокатившаяся над окрестностями Акабы.

Она сметала все на своем пути в длинной Вади-Араба, завывая, точно скопище джиннов, и накинулась на Соляную долину. Потом расправила могучие плечи, огибая дряхлые камни Моава и холмы Иудеи у Мертвого моря, где встала на дыбы, будто горячий жеребец, и обрушилась на Масаду.

Мгновенно стало нечем дышать, нас поволокло ветром, крутя так и этак, под громкий вой освобожденного Фенрира; солнце отказывалось всходить, рассвет не наступал.

Мы шатались, как пьяницы, цеплялись друг за друга, неслись вперед, когда щиты ловили ветер, словно паруса. Ползли на четвереньках, как собаки, и наконец укрылись в полуразрушенном здании, юркнули крысами в зияющие дыры в задней стене, попрятались за обломками. Что угодно, лишь бы уберечься от секущего ветра, полосовавшего наши тела до крови.

Там горели фонари и потрескивал костер, пламя отбрасывало длинные, причудливые тени. Мужчины у костра вскочили при нашем появлении, потрясенные вторжением шайки незваных гостей.

Они затараторили на греческом и арабском, но в ответ получили только грозный рык и лязг железа, и только тогда эти люди сообразили, что мы не друзья, а враги, и что сбылись их худшие опасения.

Схватка оказалась короткой и кровавой, ибо куда им было против нас. Восемь человек легли замертво, и всем было плевать, как громко они кричали, умирая, ведь никто не мог разобрать ни звука в пронзительном вое ветра. Всего один из них успел схватиться за меч — и немедленно умер.

Побратимы понемногу успокоились и присели у костра. Я огляделся, пнул угольки. Мы находились в просторном помещении с огромным камнем посредине — я узнал ромейский алтарь Христа.

Тут была одна-единственная дверь, надежно закрытая, пусть ветер наскакивал на нее резкими порывами. Песок сыпался внутрь по нашим следам сквозь дырки в задней стене, а костер потихоньку прогорал, отчего громадные тени на стенах диковинно выгибались.

— Ветер Тора, — пробормотал Квасир и улыбнулся. — Наш Орм сам прядет свою судьбу. Глядишь, старик Одноглазый нам подсобит, да и Громовержец не подкачал.

Побратимы принялись творить отводящие знаки, схватились за обереги, ведь этой ночью преграда между мирами истончилась, и неразумно упоминать о богах.

Всем известно, что судьба человека — ее прядут норны — не определена заранее, но может быть изменена. Эйнар верил в это, и, казалось, ему удалось перебороть трех сестер, но его хвастовство побудило норн спрясти новый узор — особенно Скульд, хозяйку того, что могло бы быть.

Во всяком случае, у меня были свои мысли по этому поводу. Один, если только я не принял старика Одноглазого за доброго дядюшку, ясно обозначил цель — ясно для меня, пусть и не для остальных. Я знал, что нам предстоит, и не мог заставить себя сказать другим.

Теперь, когда мы укрылись в этом пропахшем кровью месте, побратимы, озираясь по сторонам, облизывали губы и дивились вслух.

— Люди Великого Города сложили этот алтарь Христа, но до них Ирод держал тут рабов, — поведал Финн остальным. — Он был царем Иудеи.

— Да ну? — усомнился Хленни Бримили. — Я всегда думал, что Христос был царем Иудеи.

Финн пожал плечами:

— Кто их разберет? Говорят, девять сотен иудеев отражали тут осаду древних римлян, которые построили стену, что добраться до них.

Молчание. Мы все видели остатки этой стены. Как сказал Финн, будто Нос Мешком уперся своим носом в гору, но среди нас мало осталось тех, кто помнил старину Гейра, так что шутку не поняли.

— Они победили? — спросил Ботольв.

— Кто?

— Древние римляне. Они победили иудеев?

— Угу, — отозвался Финн, но Квасир громко сплюнул.

— Здесь никто не погиб, как воин, — прорычал он. — Сирийская шлюха в Эн-Геди рассказала мне об этом месте, когда узнала, куда мы идем. Когда древние римляне поднялись наверх, то увидели, что им не с кем сражаться. Все иудеи убили себя: мужчины, женщины и дети.

Снова пала тишина, побратимы смущенно заерзали, будто опасаясь мести призраков этого места.

Я надел кольчугу, и мы стали ждать, наблюдая сквозь отверстия в задней стене, как ярится буря, как мечется пыль и тлеют угли в костре.

Было темно, я так и запомнил, свет исходил разве что от тех громадных, почерневших от времени груд серебра, и трон, на котором он сидел, выглядел огромным. Оковы, прежде удерживавшие Ильдико, свешивались с руки, но ее костей — или костей Хильд — нигде не было видно.

Только Эйнар на троне Атли, каким я впервые увидел его в Бьорнсхавене у Гудлейва, в толстом плаще с меховым воротником, ладонь на рукояти прямого меча, стоящего на острие, другая рука поглаживает усы.

Обрамленное волосами цвета воронова крыла, его лицо именно такое, каким я запомнил его при расставании, молочно-бледное, с желтизной на щеках, а глаза настолько запавшие, что мнятся черными ямами. Я вонзил в него свой меч, взяв выкуп кровью за убийство моего отца.

— Ты откроешь им то, что знаешь, — или они сами узнают.

Мое молчание послужило ответом, и он прибавил:

— Теперь ты знаешь цену Рунного Змея. — И свет отразился от его клинка, вспышка, другая, третья, ослепив меня…

Взошло солнце, ударило мне в глаза, и Финн оказался надо мной, колотя по моим рваным сапогам, — дескать, пора вставать. Все конечности затекли от сна в холодной кольчуге; я кое-как распрямился, и мы сгрудились у задней стены, присматриваясь к местности.

Когда луч солнца коснулся моего лица, вонзился копьем внутрь и словно окатил нас золотом, я обернулся и увидел побратимов, ожидающих в молчании, с лицами суровее мельничных жерновов.

Тогда я понял, ощутил инаковость всего происходящего, неизбежность того, что должно случиться, — и рассказал им, что нас проверяли и что те, кто здесь сейчас, в этом помещении, угодны Одину; они сочтены достойными клятвы в сердцах и на устах. Мы служим Одину, и путь домой будет непрерывной битвой. Проклятие Эйнара снято. Квасир хмыкнул, а я молчал, уповая, что хоть один окажется достаточно умен, чтобы сообразить, чего я не открыл. На мгновение мне почудилось, что это будет Квасир, но он пожал плечами. Усмешка Финна была свирепой, и он заговорил сквозь зубы, обращаясь к остальным:

— Крушители щитов и питатели орлов, молитесь Одину, берите щиты и оружие, потому что мы снова братья по крови, и это будет долгий и кровавый день.

Вдруг Ботольв оглянулся и спросил:

— А где Козленок?

И тут прозвучал рог — аль-Мисри напал на ворота.

От нас требовалось задержать их минут на двадцать, не больше. Мы сражались вдвое дольше и в конце концов очутились в окружении, в кольце щитов, едва переводящие дух, с окровавленными мечами и топорами, и те, кто был бос, спотыкались и скользили меньше тех, кто дрался в ошметках сапог.

Отменная сага для доброго скальда, но, как многие другие, она осталась несложенной. С тех пор я пытаюсь поведать ее, но безуспешно.

Помню только обрывки и отдельные картины, словно осколки разбитого зеркала, — вот Клегги бродит кругами, причитая, что потерял свой щит, и кровь хлещет из обрубка его руки. Вот араб пятится от меня, его зубы летят из пасти, точно расколотые напольные плитки.

И Финн, рубящий, колющий и подставляющий щит, вдруг замирает, пялится на человека, которого хотел убить, а тот огрызается и замахивается.

Финн лишился части волос и уха из-за этого промедления, вскрикнул от боли и ужаса, когда ему открылась истина, и разрубил в куски щит противника. Наконец очередной его выпад раздробил кольчугу и кость, а следующий поразил противника прямо в бороду.

Хав сын Хроальда, мы звали его Ордигскегги, Щетина, погиб. Один из побратимов, которых мы пришли спасти.

К тому времени как масмуды перебрались через насыпь, рассеяли разбойников и принялись охотиться на них, мы уже попадали на колени в кровавую слякоть, изливая в пыль слюну и кровь. Как будто я шел под водой и видел жемчужный поток пузырьков изо рта, чувствовал, что легкие горят от недостатка воздуха. Земля и небо покачнулись, поменялись местами…

На всем небосводе двигались лишь два ворона, этакие иссиня-черные кресты в полупрозрачной синеве, подернутой дымкой зноя. Казалось, я лежу на волнах, глядя на воду над собой.

Вороны лениво кружили противосолонь. Все вороны левши, так говорил Сигват. Если это вороны. Наверное, и вправду вороны, посланцы Одина.

Я лежал на спине. Не помню, как это случилось.

— Торговец?

Небо заслонила собой человеческая фигура, черные пряди волос развевает ветер. На мгновение, на бесконечное мгновение мне почудилось, что это Хильд отыскала меня, восстав из мертвых. Но нет, она давно мертва, погребена в кургане Атли.

— Торговец, ты цел? На, выпей.

Фигура наклонилась, исчезла, появилась вновь. К моему лицу поднесли мех с водой, и я понял, что это Квасир, со своей вечной ухмылкой. Он потерял повязку, и мертвенно-белый глаз сверкал, как жемчужина, на перемазанном кровью лице. Кожа на лбу содрана и болтается, словно тряпка, пахнет от него железом и смертью. И кругом вьются мухи.

— Ты упал, как срубленное дерево. Небось перегрелся, — пояснил Квасир. — Но теперь уже все, и у нас есть вода. Пей.

Теплая и солоноватая вода показалась мне слаще меда. Я кое-как встал. Рядом валялись тела, усеянные мухами, а Хленни Бримили обшаривал трупы и срезал кошели.

— Восемнадцать наших мертвы, Торговец, — сказал Квасир, оторвавшись от меха. — Но эти ублюдки порублены в клочья. Вон, гляди.

Он указал на бурую равнину за полуразрушенными зданиями, где висела знойная дымка, заставлявшая дрожать перед глазами дворец Ирода. Какие-то фигуры, жутко искаженные из-за дымки, ходили туда и сюда — явно не просто так.

Конечно. Последнее убежище, три огромных ступени вниз от клина Масады, этой полной призраков и проклятой богами горы посреди воплощенного Муспелльсхейма.

Я пошатнулся и оперся на Квасира. Под холстиной, которую мы все напялили на себя, его кольчуга обожгла мою ладонь. Наверняка и моя тоже раскалилась. Ноги подкашивались.

— Козленок?

Квасир покачал головой.

— Никаких следов. Верно, сгинул еще там, в той дыре.

Я мотнул головой, чтобы прочистить мозги, и это движение отозвалось страшной болью. Я чуть было не упал, но Квасир подхватил меня и сунул мне в руки мех с водой:

— Выпей еще. Но не слишком.

Я выпил, почувствовал себя лучше и улыбнулся ему:

— Не кровь, я надеюсь.

— Он ответил кривой ухмылкой.

— Только христиане боятся крови, — сказал он, явно вспомнив историю Радослава.

Кровь в воде. Хитроумный замысел Одина.

Путь к истине пролег сквозь кровь тех, кого мы пришли спасти, и большинство убил рыдающий Финн. Другие чувствовали себя не намного лучше, все теперь знали то, что я выяснил первым, — наши побратимы были вожаками разбойников, кастрированными пожирателями падали.

Я наткнулся на Гейрмунда сына Сольмунда, который помог мне залечить лодыжку, поврежденную в погоне за Вигфусом Щеголем по крышам Новгорода. Он истекал кровью из полудюжины ран и даже не мог говорить.

Потом мне попался Траин, которого мы прозвали Фьорсфавнир, Забиратель Жизней, когда он на спор прикончил больше вшей, чем кто-либо еще, проведя горящим факелом по швам своей одежды и спалив мерзких тварей. Теперь у него на губах лопались алые пузыри.

И Сигурд Хеппни, дурацкая шутка, ибо его никак нельзя было назвать Удачливым. С его распластанного тела я забрал знакомый предмет — святое копье Мартина.

Они и другие, все мертвы, все те, кого мы пришли спасать.

Последний стоял на развалинах верхнего яруса во дворце Ирода, упершись спиной в поручень: рунный клинок жадно скалится в одной руке, Козленок дергается в другой. Финн, рычащий и окровавленный, Годи, тоже весь в крови, возвышался перед ним; Ботольв, с широким копьем в могучем кулаке, встал рядом.

Ну вот, опять. Другое время, другое место, биение сердца, клинок у горла Козленка, алый отблеск пламени факела, рука Свалы…

Как и она, Вальгард Скафхогг не собирался сдаваться. Колющий Дерево. Утонченные греки сумели подобрать только «Пелекано». И он точно черен сердцем.

— Отпусти мальчишку, — процедил Финн, дрожа всем телом от безумной ярости, готовый выплеснуть ее, как мед из переполненного рога. — Слышишь, Вальгард?!

— Меня укоротили, — ответил Вальгард, — но ума я не лишился, Лошадиная Задница.

— Мы пришли за вами, — взвыл Финн, чуть не плача. — От самого Миклагарда! Вы же наши братья…

— Побратимы, — поправил Вальгард, качая головой. — Сначала мы перестали быть мужчинами, а потом побратимами и верными Одину. Он оставил нас — жребий Эйнара, сам знаешь. То, что мы совершили, чтобы выжить, не заслужит нам одобрения старухи Хель.

Его голос был тих и спокоен, и это пугало сильнее, чем если бы он рычал и метался, как бешеный волк. Он почернел лицом от солнца, как масмуди, носил местную одежду и остатки тюрбана, высох до костей от зноя и отчаяния. И все равно в его рассуждениях был изъян. Тут он заметил меня.

— А вот и юный Бальдр.

В его голосе не было ничего, кроме усталости, но глаза загорелись, когда он перехватил мой взгляд. Вальгард шевельнул рукой с мечом, и блик пламени озарил волнистые руны на лезвии.

— Старкад сказал, что этот меч был когда-то твоим, мальчик, — сказал он. — Рунный меч. Он сказал, что ты добыл его в гробнице Атли.

Старкад много чего наговорил, подумал я, особенно если ему вспороли ребра, а он молил остановиться. Вальгард моргнул, когда я произнес это вслух, и я понял, что угадал в точности, — было именно так, как если бы я видел все собственными глазами, скрытый от чужих взоров силой сейд.

— Я забрал меч, — ответил Вальгард с вызовом, но все же неуверенно, будто пытаясь убедить себя, что если я владею сейд, этот меч давал мне силу — а теперь даст ему. Его страх смочил потом пальцы на рукояти, сжимавшиеся и разжимавшиеся, и пот начал стекать по резьбе, открывавшей дорогу к невообразимому богатству.

— Теперь я заберу его у тебя, — сказал я, заметив, что Ботольв подобрался ближе, намереваясь рывком выхватить Козленка у Вальгарда. Большие круглые глаза мальчишки были устремлены на меня, правой рукой он сжимал оберег Тора на шее. — Ты причинил своему ярлу немало хлопот, Вальгард Скафхогг, но я сдержал свою клятву.

— Это какую?

— Я пришел за тобой. Я ярл Обетного Братства, в конце концов.

Он улыбнулся, криво до отвращения. Я мотнул головой, указывая на Козленка:

— Что теперь, Вальгард? Твои люди разбежались, а сарацинский ярл жаждет поиметь тебя в задницу. — Я надеялся, что мой голос звучит убедительно, а внутри изнемогал от страха.

— И ты спасешь меня?

— Я твой ярл.

Его рот исказился, он с немалым трудом выдавил:

— Не ярл. Не мой. Ты ничтожество, парень. — Его лицо было безумным, глаза чернели скважинами отчаяния, но голос его был резок и разил не хуже меча. — Мы заплатили цену. Мы, те, кого Эйнар оставил в жертву.

— Мы все заплатили за Эйнара, — возразил я. — Но это закончилось. Один улыбается.

Ответом был хриплый смех, похожий на вороний грай.

— Один улыбается? Ты теперь и годи? Если так, тебе ведомо, что Одноглазый улыбается лишь тогда, когда чует вонь жертвы.

Я знал это, конечно. Я знал это и не поделился с другими до боя. Все те, кто нарушил клятву, должны были умереть — и он последний. Финн уже догадался, что к чему, и потому отчаянно глядел на меня и на него.

Я пожал плечами, притворясь, будто мне все равно, и потеребил бороду жестом, который позаимствовал у Рерика, кормчего Братства, погибшего под Саркелом. Скафхогг заметил этот жест. Они были друзьями, кормчий и корабельный плотник, но теперь уже плевать на всякую дружбу.

Ботольв шевельнулся, и Вальгард плотнее прижал лезвие к шее Козленка.

— Еще шаг, Имир, и голова мальчишки покатится по камням. Бросайте оружие.

Финн тяжело вздохнул и кинул Годи на пол. Я заметил, как он смотрит на Вальгарда, и вдруг вспомнил, что они были приятелями задолго до того, как я появился на «Сохатом». Еще я видел, что Вальгард не понимает тоски Финна, и Финн это чувствует, отчего и сидит на корточках, будто лишившись сил.

Ботольв с грохотом уронил навершие копья. Вальгард посмотрел на меня.

Я бросил свой меч, и он слегка размяк, хоть и не ослабил хватки на горле заложника. Козленок был бледен, но глаза его не отрывались от моего лица. Плохо, все плохо… И для нас самих, а уж для паренька… Я мысленно поклялся, что, если Один его спасет, больше никогда не потащу мальчишку с собой.

— Я так удивился, когда этот малек выскочил из тучи песка, — сказал Вальгард, лаская пальцами щеку Козленка. — Я понял, что у нас неприятности — а в нем наше избавление.

— Отдай его, — хрипло проговорил Финн.

Вальгард промолчал, только метнул на Финна презрительный взгляд. Он не собирался сдаваться: тот, кто совершил все эти злодейства, чтобы выжить, кто грыз еще теплую печень другого человека или вспарывал ребра ненавистному врагу.

Ботольв опять пошевелился. Поймал мой взгляд. И подмигнул.

Во рту пересохло, я облизал губы. Я знал, что должен усмирить безумца, раз уж Вальгард сосредоточился на мне.

— Что ты намерен сделать с мальчиком? — спросил я, мысленно суля Одину все на свете, лишь бы мой голос не дрожал.

— Буду держать при себе, покуда не получу обещаний, — сказал он и засмеялся. — Клятвы тоже сгодятся. И шербет.

Он знал, чего хочет, это точно. Если он выпьет шербета Билал аль-Джамиля, это будет означать, что его приняли как гостя, а гостя не убивают. Если он заставит нас поклясться Одином, Локи убережет его от расправы.

Но араб не предложит прохладного напитка за жизнь тощего греческого мальчонки — Один об этом позаботится, ведь он требует смерти Вальгарда-клятвопреступника, и даже норны не посмеют его остановить. Или Аллах.

Ботольв наклонился и переступил с ноги на ногу, и я увидел, как голова Вальгарда начала поворачиваться к нему. Ботольв явно изготовился к отчаянному прыжку. И Один надоумил меня, как поступить.

— Тебе не справиться с ним, Скафхогг, — сказал я презрительно. — Думаешь, этот оборвыш позволит тебе сбежать? Делай с ним, что хочешь. Но ешь его поскорее, потому что другой еды у тебя уже не будет.

Вальгард взвыл, и в этом вое было все — ярость, стыд, злоба. Он запрокинул голову и завыл еще громче, а Ботольв бросился вперед.

Я знал, что у него не получится. Вальгард взревел и махнул мечом. Волнистое, испещренное рунами лезвие готово было ровнехонько отсечь Ботольву глупую башку. Он тоже знал, что погибнет, и с рыком стремился в Вальгаллу.

Именно тогда Козленок выпустил оберег Тора и локтем засадил Вальгарду в пах. Потом он рассказывал, что почувствовал удар там, куда и метил попасть, насмотревшись на мертвое тело Ингера, — в тростинку, через которую Вальгард мочился.

Та погрузилась, по его словам, во что-то мягкое. Вальгард согнулся пополам и завопил, его рука с мечом дернулась — и отрубила Ботольву левую ногу ниже колена. Нога взмыла в воздух, разбрызгивая кровь, и даже падая, точно мачта, Ботольв правой рукой схватил Вальгарда за горло, потряс, как собака крысу. А потом повалился навзничь, увлекая врага за собой.

С истошным воплем Вальгард рухнул с уступа и полетел вниз. Он дрыгал руками и ногами, будто пойманная вошь, а затем, с коротким то ли смешком, то ли проклятием, сгинул под пронзительный скрежет рунного клинка по опоре и наконец распластался неподвижно на камнях далеко внизу.

Финн бросился к Ботольву, сумел поймать тело, когда то уже готово было отправиться вниз. Козленок кинулся ко мне, а я опустился на колени и обнял его; оба мы тряслись, как в лихорадке, и я был гораздо ближе к тому, чтобы зарыдать.

— Я и в этот раз не боялся, — прошептал он, дрожа так сильно, что вполне мог прикусить себе язык.

Я не мог ответить, только обнимал его и глядел, как Финн оттаскивает Ботольва от края и перехватывает поясом окровавленный обрубок ноги.

Потом, мокрый от слизи и пота, он сумел остановить кровотечение. Улыбнулся красными губами, когда Ботольв застонал и попросил принести сапог, после чего глаза верзилы закатились, и он потерял сознание.

Финн усмехнулся, сплюнул кровью сквозь зубы.

— Большой дурак выживет — но станет короче на одну ногу.

Эпилог

Наиболее ценное имущество морского разбойника — не добрый меч, не крепкая кольчуга и не серебряные кольца. Это морской сундук, немного длиннее меча, шириной в ладонь и глубиной в локоть.

Там хранят все, что имеет ценность, а прочее, что туда не влезло, просто бросаешь при необходимости, пожимая плечами без сожаления. Сундук еще и твое сиденье на палубе, за веслом, подушка, чтобы преклонить голову, первое, что ощущаешь, когда просыпаешься, и последний ночной сон; это твоя жизнь.

В моем сундуке до сих пор лежит какое-то количество серебряных монет, полученных от Sarakenoi, что оказались верны своему слову и не только набили наши заплечные мешки, но и проводили нас до берега; а там мы послали весточку Гизуру. Он приплыл к нам на «Сохатом», с командой из людей ярла Бранда, ибо побратимов теперь едва хватало на то, чтобы вести корабль на веслах, — столько погибло, а уцелевшие почти все были ранены. Кроме меня, конечно; Квасир смерил меня взглядом единственного глаза и покачал головой, дивясь моей глупости — ну как можно верить, что Рунный Змей и вправду исцеляет?

Мой меч. Я спустился вниз и вырвал его из мертвой хватки Скафхогга, а потом попросту не смог устоять перед желанием осмотреть лезвие — я ведь слышал, как меч скрежетал по камню, когда Вальгард падал. Ни царапины, ни зазубрины. Даже солнечный свет, казалось, очень осторожно перемещается вдоль этого лезвия, а мое лицо искажалось и дробилось сотней отражений в затейливой веренице рун.

Меч стоил нам боли и смерти. Эта рунная железяка, с ухмылкой, как оскал черепа, завела нас в Одинову кузню на краю света, где Одноглазый перековал Братство в то, что ему требовалось, выбросив лишнее.

И ради чего? Чтобы получить в дар все серебро в мире? Чтобы оказаться достойными этой рунической змеи? Я завернул меч в драный арабский серк и сунул в свой морской сундук, заодно с треклятым копьем, похоронив под запасной рубахой, штанами и сложенным плащом. И все же я чувствовал, как струится из них сейд, ощущал резьбу, которую сам нанес на рукояти, с указаниями на дорогу к серебру Атли. После всего, что случилось, я до сих пор понятия не имел о цели Одина, догадывался лишь о цене.

Еще в моем сундуке был сухой лист, который я вытащил изо рта Арнора после боя в тутовой роще. Он напоминал мне, среди прочего, о том, как мы потеряли Арнора и Власия, брата Козленка, о смертях, которые я мог бы предотвратить, но не потрудился это сделать. Как сказал ярл Бранд, что нам ромейские кровавые распри? Тем не менее я долго чувствовал на губах привкус ярловой гривны, железистый привкус крови, — так хочется сплюнуть…

Также в сундуке лежала серебряная гривна Старкада, покуда я не передал ее Бранду, когда мы вернулись, — он как раз получил кучу дирхемов за сдачу Антиохии и готовился отплыть в Море Тьмы. Свалы в его стане уже не было, ее продали арабам, и я бы, верно, разозлился. Но вместо гнева испытал облегчение — и сам того устыдился. В общем, мы присоединились к Бранду в качестве особого отряда.

Наконец в моем сундуке лежал и кусок веревки с «Сохатого», туго свернутый и перетянутый шнуром, просмоленный от высыхания. И лежит там по сей день.

Когда я открываю сундук, чтобы достать костяную иглу или сухие носки, запах возвращает меня в море, на борт «Сохатого», и я воочию вижу побратимов: вот Козленок, серьезный, бледный и худой, с тонкими ручками и ножками и большим бело-розовым шрамом на боку; вот звериный оскал Финна; вот Ботольв, в лихорадке от раны, из обрубка ноги сочится гной; вот Коротышка Элдгрим, очнувшийся и понявший, что ничего не может запомнить, ибо в голове каждый день словно кто-то подметает.

И мертвецов я тоже вижу: Вальгард Скафхогг и Щетина, Траин Забиратель Жизней и другие, потерявшие мужество и веру в Одина, а с ними и саму жизнь; призраки кружат, точно джинны, призраки тех, кто сгинул навсегда в песках Серкланда.

На другой чаше весов Одноглазого выжившие: Финн, Гизур, Квасир, Хленни Бримили, Торстейн Обжора и остальные, едва ли больше двух десятков, все выкованы Одином, истинные побратимы, на веслах «Сохатого», гребут, направляя корабль вослед ярлу Бранду, и чают оказаться в море, где брызги замерзают серебряными бусами.

Нос «Сохатого» был устремлен на север, и мы развернули парус, а воины были уверены, что Убийца Медведя, любимчик Одина, приведет их к таинственному сокровищу, раз он вернул себе рунный меч. Если кое-кто и недоумевал, с чего это ярл вечно хмурится и забивает себе голову всякими глупостями вроде просмоленной корабельной веревки, которой отбивают лад движения весел, такие люди хранили молчание. Орм Убийца Медведя, поговаривали, убил противника на хольмганге с одного удара.

У кормчих, как всегда, нашлось собственное название даже для этого огрызка веревки. И коварство Локи в этом названии не ускользнуло от меня, когда я мысленно сравнивал гибель Скафхогга и прочих с ценностью проклятого клада Одина.

Они называют его «горьким концом».

От автора

Попытка понять смысл событий на Ближнем Востоке в конце X века — или в любой другой период — немедленно вызывает головную боль.

Суннитский халифат Аббасидов медленно рушится под натиском собственного войска мамлюков, состоящего из турок, славян и берберов, на троне сменяют друг друга малозначимые халифы, которых вырезает семейство Буйидов из Багдада. В то же время другая династия, Хамданиды, утверждается в Алеппо, но все же сражается под черными знаменами Аббасидов, клянясь на словах в верности багдадским халифам.

Между тем торжествующие шииты-Фатимиды покоряют Северную Африку, берут Александрию и заново переименовывают ее в Каир (Победоносный), а затем движутся на север, чтобы положить конец распрям и принести стабильность в хаос малых царств Сирии и Палестины, одно из которых пребывает под властью самозваного Икшида Мухаммада ибн-Туга в Иерусалиме.

Одновременно возрождающаяся Византийская империя бьется за Антиохию и Алеппо, ряд кампаний Никифора Фоки приводят к захвату Тарса и в год, описанный на страницах этой книги, к большому походу, опустошившему Джезиру.

Примерно два года спустя Никифор Фока был убит Иоанном Цимисхием (Красные Сапоги) и Львом Валантом — при попустительстве императрицы Феофано, — зарезан во сне в своем дворце. Иоанн стал новым императором, и кое-кто полагает, что это спасло Византийскую империю. Красные Сапоги — и следом за ним Василий II — в конце концов завладели Антиохией, а также половиной Сирии, Халабом и большей частью Палестины вплоть до Назарета, в религиозной реконкисте, что предшествовала Первому крестовому походу столетием позже.

Ярлы Бранд и Скарпхеддин — собирательные образы, составленные на основании «портретов» нескольких северных вождей той поры, в основном с территории нынешней Швеции, что уходили разбойничать в Средиземное море со всеми мужчинами, женщинами и детьми, которыми правили; главным образом, они бесчинствовали в Испании, где до 976 года находился у власти аль-Хакам II, а потом его сменил легендарный аль-Мансур.

Нет никаких исторических сведений о массовом побоище при Антиохии, включавшем полноценное участие византийского войска, но почти наверняка там произошло несколько крупных стычек. Мне хотелось, чтобы Орм и Братство приняли участие в таком конфликте, поэтому я придумал великую битву — за что мне ничуть не стыдно.

Как всегда, когда пишут об этом периоде, основным источником сведений является Лев Диакон, родившийся около 950 года. В ранней юности он приехал учиться в Константинополь, а в 986 году участвовал в походе на болгар императора Василия II, присутствовал при осаде Триадицы (София), где имперская армия потерпела сокрушительное поражение, и едва не расстался с жизнью.

Около 992 года он начал писать историю империи, предположительно в Константинополе, но не успел закончить этот труд до своей смерти. История Диакона состоит из десяти книг и охватывает период от 976 года, то есть правления Романа II (959–963), Никифора Фоки (963–969) и Иоанна Цимисхия (969–976).

Лев Диакон описывает войны против арабов, в том числе возвращение Крита в 961-м, завоевание Антиохии и Северной Сирии (968–969), болгарскую войну (969) и победу над русами (971), один из самых блестящих периодов в истории поздней империи. Применительно к правлению Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия труд Диакона — единственный сохранившийся источник, из которого все последующие историки черпали и черпают сведения.

Тот факт, что более чем за сто лет до крестовых походов византийцы начали религиозную войну за возвращение Иерусалима, часто упускают из вида. Иерусалим считался городом трех религий — иудейской, христианской и ислама, — и арабы защищали его именно как таковой, от всякого, кто подступал к городским стенам.

Это позволяло христианам совершать паломничества в Святую землю, посещать святые места, упомянутые в Писании и не опасаться преследований. Вызывает неподдельное изумление то обстоятельство, что многие из паломников были свежеокрещенными северянами, норманнами и славянами из русских земель; их ничуть не страшили дальняя дорога и чужая земля, они охотно плавали в Иордане, доказывая верность новому божеству.

Кажется правильным, что те, кто верил в старых северных богов, также могли искать обновления веры в Святой земле.

Как всегда, это сага, которую надлежит рассказывать у костра длинными темными вечерами. Любые ошибки или упущения являются моими собственными и не должны испортить повествование.

Content

Роберт Лоу
Волчье море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

От автора