Шипунова Светлана Евгеньевна

Дети солнца

Светлана Шипунова

Дети солнца

Курортные рассказы

Ужин в Христофоре

Замысел возник так.

Однажды сидели мы с друзьями на летней террасе ресторана «Христофор Колумб», пили красное сухое вино и смотрели на море. Метрах в трёхстах от берега, раздув паруса, скользила мимо нас знакомая яхта.

— Абханак дует, — сказал тот из моих друзей, кто знает толк в морских ветрах, и мы согласились: действительно абханак, с этим ветром легко бежать по волнам в сторону Дагомыса.

— Туда легко, назад хуже.

И с этим мы согласились. Когда возвращаешься в Парусный центр, лучше, чтобы от Новороссийска дул норд–ост, но это уж как повезёт.

Время от времени нам надоедало смотреть на море, тогда мы свешивали головы с террасы и глазели вниз. Там, внизу, по узкой набережной пляжа «Маяк», лениво прогуливались туда–сюда загорелые, беззаботные отдыхающие. Некоторые из них останавливались у ворот нового аквапарка, задирали головы вверх и прислушивались.

— Любить, так любить, гулять, так гулять… — гремело сверху. Это в «Фестивальном», у которого отсутствует стена, выходящая на море (так что, сидя в зале, можно одновременно смотреть на сцену и видеть проходящие мимо корабли), шёл заключительный концерт «Кинотавра».

— Розенбаум поёт, — заметила моя подруга, которая все ещё следит за современной эстрадой. – Не вылезает из Сочи.

— И правильно делает, на его месте мы бы тоже не вылезали, — сказали мы, дружно поднимая бокалы.

Итак, в тот, видимо, июньский вечер (поскольку кинофестиваль в Сочи всегда бывает в июне), когда дул абханак и пел Розенбаум, мы сидели в «Христофоре», смотрели на море, слушали бесплатно концерт и пили красное сухое вино. Кажется, это было «Каберне Мысхако», хотя не исключено, что и «Бордо» или какое‑нибудь «Мерло». Теперь в Сочи французских вин больше, чем кубанских или грузинских, не говоря уже о молодом абхазском вине «Маджара», которого нет вообще по причине все ещё закрытой границы по реке Псоу и все ещё не снятой экономической блокады этой маленькой, но, как известно, гордой республики.

И тут мне в голову ни с того, ни с сего пришла мысль, которая крайне меня удивила, и я поспешила поделиться ею с друзьями.

— Все‑таки странно, — сказала я. – Про все черноморские города есть рассказы, — про Севастополь есть, про Одессу есть, про Сухум тоже есть, — а про такой замечательный город, как наш Сочи, почему‑то нет.

Друзья не меньше моего удивились, сразу даже не поверили и принялись каждый про себя что‑то припоминать, но скоро должны были согласиться: действительно нет. Тогда стали думать, почему такая несправедливость, чем это наш город хуже других, и быстро установили, что не только ничем не хуже, но совсем наоборот – лучше!

В обоснование этого тезиса один из моих приятелей, по национальности абхаз, свободно говорящий на русском, абхазском и украинском, сказал следующее:

— Потому что Сочи, слава Богу, пока ещё в России! А вот где все остальные? Где Ялта вместе с Евпаторией? Где Гагра с Пицундой и где, наконец, Батум?

— За границей! – ответили мы, и, не сговариваясь, устремили грустный взгляд к горизонту, за которым скрывались где‑то в морской дали все вышеперечисленные города.

— И о чём только эти писатели думают?

Всё более или менее продвинутые писатели живут в Москве, а в Сочи, если и бывают, то на кратковременном отдыхе и уже после того, как наваяют за зиму очередной роман из столичной жизни, и надо же им после этого как следует расслабиться и оттянуться. Своих же писателей в нашем городе нет, если не считать одной всеми уважаемой поэтессы преклонных лет. Да и может ли нормальному человеку прийти в голову заниматься каторжным литературным трудом в городе, где даже дети, отвечая на вопрос, кем они хотят стать, когда вырастут, отвечают: «Отдыхающими».

Последним из писателей, кто жил, писал и умер в Сочи, был Николай Островский. Дело было очень давно, в 1936 году, да и роман «Как закалялась сталь» написан хотя и в Сочи, но, строго говоря, немножко не про то. Тем не менее, благодарные сочинцы до сих пор содержат музей–квартиру единственного дорогого их сердцу писателя – в переулке, разумеется, носящем имя Павла Корчагина, по соседству с библиотекой имени, естественно, Николая Островского. Мало того, они ещё ухаживают за гранитным горельефом на углу Курортного проспекта и улицы Театральной, изображающим голову писателя с большим, выпуклым лбом, а по праздникам носят цветочки к бронзовому памятнику в сквере у кинотеатра «Стерео», где он, напротив, изображён в полный рост (раза в три преувеличенный), в красиво развевающейся шинели, весь в движении, правда, немного паралитическом.

— Жизнь даётся человеку один раз, — любят повторять мои приятели, – и прожить её надо в Сочи!

Последнее слово произносится обычно хором, после чего неизменно следует тост за наш замечательный город и его жителей, то есть – за нас.

— Я конечно, не Островский, — сказала я, отхлебнув для куража то ли «Каберне Мысхако», то ли «Божоле» розлива 1999 года. – Но вообще‑то могу попробовать написать что‑нибудь такое… про наш город. Если, конечно, вы мне поможете.

— А сколько нужно? – поинтересовался тот из моих друзей, кто ближе других к коммерческому банку «Сочи».

— Деньги тоже не помешают, но это потом. Когда надо будет проталкивать текст в печать. А пока гоните сюжеты.

— О! – сказали мои друзья. – Это пожалуйста, сколько хочешь! Чего, чего, а сюжетов у нас навалом!

Сделав такое заявление, они глубоко и надолго задумались.

— Только не пиши, ради Бога, про «сочинское дело», — сказал, наконец, знаток морских ветров. – Зачем ворошить старое? Люди своё отсидели, вышли. Какая это мафия? Так, смех один… Лучше напиши про нашу гордость.

— Про что это?

— Да про Красную Поляну!

— Путеводитель по биосферному заповеднику?

— Зачем? Рассказ. Можно сказать, быль. Вот слушай. Поднимаются люди по канатке на третью очередь, и вдруг подъёмник остановился, завис (ну, это бывает), они смотрят, а на встречной линии, прямо перед ними висит в кресле… президент страны. В красивом таком лыжном костюме и с супругой. От неожиданности они чуть вниз не попадали, не каждый день встретишь живого президента на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря. Они ему говорят: «Здрасьте, Владим Владимыч!», он им тоже: «Здрасьте». Тут подъёмник врубился, их ка–а–ак дёрнет! И поехали в разные стороны.

— Подумаешь! Что у нас президента никто не видел, что ли? – пожала плечами я.

— Так они же не местные были, из Норильска!

Тут вмешивается ещё один мой приятель, между прочим, лицо, приближённое к городской мэрии, и говорит:

— Нет, напиши лучше, как мы приглашали к себе Зимнюю Олимпиаду, и как сам Самаранч признал, что у нас тут не хуже, чем в швейцарских Альпах.

— Толку от этого…

— Эх!.. Построили бы олимпийские деревни, одну внизу, в Адлере, другую наверху – в Красной Поляне… Международный аэропорт, наконец, достроили бы, отели пятизвездные пооткрывали…

— Кстати, почему все‑таки не получилось?

— Чечня.

— Где мы, а где Чечня!

— Но они‑то этого не понимают! Они на карту смотрят – кажется, что рядом. Вот МОК и сдрейфил, выбрал вместо нас Солт–Лейк–Сити какой‑то.

Приятель мой вздохнул, подумал немного и добавил:

— Ну, да ещё не все потеряно, наши опять заявку подали, теперь на 2010 год.

— Думаешь, война к 2010 году закончится? – спросила я с надеждой.

— Кавказские войны длятся обычно лет сто, от силы сто пятьдесят, — сказал наш друг абхаз, безжалостно убивая надежду на открытие Международного аэропорта в Сочи ещё при нашей жизни.

— А напиши‑ка ты лучше, знаешь, про что? – встрепенулась подруга, имеющая родственные связи в правоохранительных органах. – Про клад! Помнишь, в прошлом году один чудак клад нашёл где‑то в районе старого монастыря – монеты там, женские украшения, сосуды всякие…

Как же, помню. Чудак этот ещё пытался клад втихаря в Грецию сбыть и даже кое‑что успел‑таки переправить, но доблестные сочинские чекисты узнали, пресекли и вернули законному владельцу, то есть государству. Оказалось, второй век до нашей эры. Из Эрмитажа специалисты приезжали и сделали заключение, что кладу цены нет, а главное, окончательно подтверждается факт проживания древних греков на территории современного Сочи.

— Ну, как, годится сюжет?

— А если греки прочтут мой рассказ и начнут качать права насчёт территории? – усомнилась я. – Мы ещё с потомками древних убыхов не разобрались.

— Логично, — сказали друзья.

На этом поиски сюжетов временно зашли в тупик, тем более что нам как раз принесли заказанную час назад форель. Рыба эта, доставляемая в «Христофор Колумб» прямиком из Адлерского форелевого хозяйства, особенно хороша запеченая с грибами и сыром, а если выдавить сверху ещё и ломтик лимона, — то и вовсе пальчики оближешь. Этим приятным делом мы и занялись.

Между тем, солнце коснулось моря и в считанные минуты в нём утонуло, яхта скрылась из виду, и даже отдыхающие перестали бессмысленно бродить туда–сюда, расселись за столиками в нижних кафе, а из «Фестивального» грянула с хрипотцой Алла Борисовна, из чего мы заключили, что концерт там подходит к концу.

— А я такая, блин, такая…

И тут меня второй раз за вечер осенило.

— Может, мне к Деду съездить?

— Это мысль! – одобрили друзья с явным облегчением. – Вот уж кто знает кучу всяких историй! Дед – это ж не просто дед, а ходячая курортная энциклопедия. Поезжай!

Всякому замыслу надо дать отстояться. Я не поехала к Деду ни на следующее утро, ни через неделю, ни через месяц. Только в конце лета случилось мне побывать с гостями в Уч–Дёре, в знаменитых «чайных домиках». Там‑то, за чашкой чая с горным мёдом и вареньями из фейхоа и айвы, я и услышала несколько типично сочинских историй, из которых получился впоследствии первый курортный рассказ.

Ну, а дальше оно как‑то само пошло.

Байки чайного домика

Один крупный краевой начальник, сам выходец из степной станицы, любил подразнить сочинцев, когда те наезжали в Краснодар отчитываться о готовности к очередному курортному сезону.

— Та шо там готовиться? – говорил он. – Лодки покрасить, да девок на пляже вовремя переворачивать, шоб не сгорели, ото и вся ваша работа.

Сочинские функционеры знакомой шутке подхихикивали, но про себя обижались. Какие лодки, какие девки? На самом деле с наступлением курортного сезона не знали они ни сна, ни отдыха. Помимо обычных дел – вроде ремонта санаториев, обустройства пляжей и создания запасов продовольствия, раз в пять превышающих потребности местного населения, была у них ещё одна головная боль – как следует встретить прибывающих на отдых высоких гостей, обеспечить им приятное времяпрепровождение и так же, как следует, проводить.

В Сочи, отдыхающие высокого ранга преображались до неузнаваемости: ходили в светлых брюках и лёгких цветных рубашках, много пили и ели, рассказывали анекдоты и пели хором песни советских композиторов, для чего в отделе пропаганды горкома всегда держали наготове песенные сборники. Местные партийцы, обязанные повсюду сопровождать высоких гостей, напротив, должны были оставаться в рамках номенклатурных приличий, т. е. носить все же галстуки, исключительно белые рубашки и ни в коем случае не светлые брюки. Светлые брюки – прерогатива отдыхающих, а мы – на работе. Единственное попустительство состояло в том, что рукава у рубашек могли быть короткими, из‑за чего руки у сочинских функционеров всегда загорали только ниже локтя (это называлось «партийный загар»). Но пиджак был всегда наготове. Что касается пития, то пить местным партийцам позволялось и даже вменялось, только надо было знать – с кем и сколько. Если отдыхающее лицо само было пьющее, то и прикреплённый к нему на время отпуска местный чиновник должен был всячески поддерживать компанию. Если лицо было уже старенькое и больное (как поздний Брежнев), то и прикреплённому надлежало держаться трезвенником. Через несколько лет работы в Сочинском горкоме партии или горисполкоме печень у многих превращалась, как любили шутить сами чиновники, в «ливер».

Анатолий Алексеевич Масленников был одним из таких функционеров. Во времена, когда в Кремле ещё сидел Брежнев, а Краснодарским краем правил Медунов, Анатолий Алексеевич служил первым секретарём Адлерского райкома партии. Вообще‑то высокие гости размещались на отдых не у него, а на территории Центрального района Сочи, где и по сей день находятся государственные дачи и лучшие санатории. Зато в Адлере, то есть в партийном ведении Анатолия Алексеевича, был аэропорт, и это значило, что за всё, что связано с прилётом–отлётом, встречами–проводами гостей, отвечает именно он, Масленников.

Теперь, когда Анатолий Алексеевич давно уже не партийный работник, да и партии прежней не стало, а высокие гости (с другими, конечно, лицами и другими именами) как ездили, так и продолжают ездить в Сочи, случается ему иногда бывать участником застолий, и всегда просят его:

— Ну, расскажите что‑нибудь про те времена!

И Анатолий Алексеевич, довольный вниманием, рассказывает.

Сетка с грушами

— Отдыхал у нас, значит, один товарищ, не буду называть фамилию, вы все его хорошо знаете, потому что потом он был председателем Центральной избирательной комиссии, а тогда отвечал в правительстве РСФСР за самое главное, то есть за распределение фондов. Ну, и сами понимаете, как мы его обхаживали весь отпуск. И вот надо ему улетать, и, как положено, в санатории, прямо в его люксе накрыт стол, все городское начальство приехало, провожаем. Ну, тосты, спасибо, что приехали к нам отдыхать, ждём вас на следующий год и все такое прочее, как обычно. Первый горкома меня потихоньку спрашивает: «Там с билетом все в порядке у него?». Я говорю: «Все в порядке, билет у нашего заворга, он нас ждёт на лётном поле, у трапа».

Едем. В аэропорту, в спецдомике, тоже стол накрыт, как положено, тут уже начальник аэропорта угощает. Спасибо, что не забываете нас, дорогой Василий Иванович, желаем, как говорится у нас, авиаторов, чтобы количество взлётов всегда совпадало с количеством приземлений. (А «посадок» говорить было не принято, могли неправильно понять). Тут подсказывают, что самолёт к взлёту готов, и пассажиры уже сидят в салоне, ждут.

Приезжаем к трапу, опять прощание, спасибо, что отдохнули у нас, объятья, поцелуи, все, как положено. И тут вдруг выясняется, что билет у него не в первый салон, а где‑то в самом хвосте самолёта. (Тогда ведь никакого бизнес–класса ещё не было, все летали за одну цену). Как не в первом? Почему? Кто оформлял билет? Отзываю я в сторону начальника аэропорта, делаю ему страшные глаза и приказываю, чтобы быстро нашли место впереди, а если нету, то освободили, пересадили кого‑нибудь. Начальник аэропорта, в свою очередь, делает ещё более страшные глаза своему работнику и посылает его в салон улаживать дело. Гость, ни о чём не подозревая, продолжает со всеми прощаться, хотя и посматривает уже с нетерпением на трап. Пассажиры тоже выглядывают в иллюминаторы, не пора ли, мол, лететь, имейте совесть.

Минут через несколько работник аэропорта, весь красный, сбегает по трапу и растерянно так докладывает, что мест впереди нет, ни одного. Ещё бы! Дело происходит перед самым первым сентября, отдыхающие детей в школу увозят, в эти дни мы обычно дополнительные борта даже заказывали, и всё равно на всех не хватало, самолёты летели битком набитые.

Тогда я посылаю в салон самого начальника аэропорта и прошу его высадить какого‑нибудь пассажира, гарантируя тому, что буквально через час он улетит следующим рейсом. Бедный начальник в белой парадной форме идёт нехотя в самолёт, оглядывает внимательно пассажиров и замечает в первом ряду какую‑то старушенцию. Она, значит, сидит и держит на коленях авоську с грушами, такую, знаете, с крупными ячейками, и из них торчат во все стороны хвостики этих груш. Начальник аэропорта подходит к ней и начинает сначала шёпотом, а потом все громче уговаривать её пересесть в конец салона или, на худой конец, выйти вообще из самолёта. Бабка ни в какую. Вцепилась в свою сетку и сидит, грушами ощетинилась. Он ей и так, и этак, меня, говорит, с работы уволят, если вы не пересядете. Ну, уломал, в общем. Стюардессы поволокли эту бабку с авоськой в хвост самолёта, а на её место благополучно водрузился высокий гость, ведающий распределением фондов в РСФСР. Он, между прочим, так ничего и не понял, что произошло.

Улетели. Мы все, конечно, перенервничали немного и потому решили вернуться в спецдомик. А поскольку в этот день никто из больших людей из Сочи уже не улетал, сели мы за оставленный стол и, пока все не доели и не допили, не встали.

На следующий день звонит мне начальник аэропорта и говорит:

— Анатолий Алексеевич, меня с работы снимают.

— Как снимают? Кто? За что?

— Министр наш. За вчерашнее.

Я сначала не понял, что такого вчера было, выпили не больше обычного, разъехались засветло, никаких ЧП вроде не было потом.

— За что за вчерашнее?

— Ну, за то самое, что с местами получилось.

— Постой, так мы же его отправили, он что, не долетел?

— Он‑то долетел.

— Так в чём же дело?

— Помнишь, эту бабку с сеткой?

— Ну.

— Пожаловалась в ЦК.

— Как в ЦК? Ах, ты, старая кляча!

— Кляча‑то кляча, да она, оказывается, Ленина видела.

Тут я и сел.

— Ну а дальше? – спрашивают уже нынешние гости. – Дальше что было? Сняли его?

— С трудом, но удалось отстоять. Он мужик‑то хороший был, работник толковый и как человек. Доложили в Краснодар, Медунову, тот на кого‑то в Москве вышел (он ведь до этого десять лет в Сочи первым работал, всю московскую верхушку лично знал), ну, и отстояли кое‑как, выговором отделался. В аэропорту, правда, пришлось кое–кого наказать, но это уж как водится.

— Да… — говорят гости. – Суровые были времена. А можно ещё чайку?

Всем известный Краснодарский чай на самом деле растёт в Сочи. Это для России здесь юг, а с глобальной точки зрения город наш стоит все же в северных широтах, где‑то между 41–м и 42–м градусами. Поэтому здешний чай считается самым северным в мире.

В прежние времена фирма «Краснодарский чай» гремела на весь Советский Союз. Каждый, кто отдыхал в Сочи, желал увезти с собой в Москву, на Камчатку или за Полярный круг хотя бы несколько упаковок с нарядными этикетками, изображавшими наши чайные плантации. Особо высоким гостям чайные наборы в фирменных коробках преподносились в качестве сувениров, а для простых отдыхающих это был, конечно, предмет большого дефицита. Однако с приходом в наши широты рынка фирма «Краснодарский чай» как‑то быстро захирела и скоро перестала быть предметом гордости сочинцев.

Сохранились, однако, знаменитые «чайные домики» в маленьком предгорном селении Уч–Дёре под Дагомысом, куда и прежде возили, и теперь ещё возят «на чаёк» гостей, отдыхающих в Сочи. Чаепитие в Уч–Дёре имеет свой незыблемый ритуал. Сначала гостям предлагают обозреть вид чайных плантаций, разбросанных по окрестным склонам. Прежде во время такого обзора московскому начальству докладывали о видах на урожай в текущем году и прямо тут же, на склоне горы, обещали перевыполнить, как всегда, план. Теперь сопровождающие от фирмы только вздыхают и разводят руками: часть плантаций уже погибла, а те, что ещё остались, давно не дают и половины прежних сборов чайного листа. Прежде начальство качало довольно головами, теперь отводит глаза и тоже вздыхает, мол, сами знаете, не до чая нам сейчас.

Потом по тропинке гуськом идут к двухэтажному домику, похожему на терем. Говорят, его построила когда‑то семья гуцулов – отец и два сына, орудуя только топорами. В тереме уже накрыт длинный деревянный стол, и девушки в русских сарафанах и кокошниках начинают носиться, как угорелые, подавая в большом количестве закуски и напитки, отнюдь не в чайниках. Упадок чайного производства никаким образом не сказался на обилии застолья, которое неизменно заканчивается чаепитием из огромного старинного самовара. К чаю подаются разнообразные варенья, мёд в сотах и пироги с сыром, называемые по–кавказски хачапури. И уже на выходе довольным и вспотевшим от чая гостям преподносят фирменные пакеты с набором «Краснодарского чая», уже почти забытого на просторах необъятной Родины.

Чаепитием в Уч–Дёре неизменно руководит лично генеральный директор фирмы «Краснодарский чай» Анатолий Алексеевич Масленников (тот самый), между прочим, агроном по образованию и знаток субтропического земледелия. Едва ли он не один–единственный из бывших сочинских партийцев, кто и сегодня при деле. С некоторых пор все зовут его Дедом, признавая, значит, за аксакала.

— Анатолий Алексеевич, а расскажи‑ка ты про этого, как его… ну с которым вы к узбекам‑то завалились…

— А… — отзывается Масленников. – Было такое дело…

«Челюскинцы»

— Звонит мне как‑то один наш краевой руководитель, мы с ним вместе Кубанский сельхозинститут заканчивали. Я, говорит, тут по соседству отдыхаю, в Гагре, но что‑то мне скучно, выпить даже не с кем, приезжай. Ну, я в машину и — к нему, тут езды‑то полчаса, границы с Абхазией ещё не было тогда, проезд свободный. Приезжаю, он в санатории имени ХУ11 партсъезда разместился. Пошли мы с ним гулять, в одном местечке посидели на свежем воздухе, в другом… А в Абхазии ведь как? Всюду вином торгуют прямо на улице, зазывают: «Подходи, дорогой, попробуй!». Ну, мы с ним напробовались как следует. Возвращаемся поздно уже в санаторий, он просит: ты только меня до моего номера доведи, а то я уже плохо помню, куда идти. Заходим в санаторий, света нигде нет, ну, мы почти что на ощупь движемся, вроде вестибюль прошли, вроде по какой‑то лестнице поднялись, потом вроде куда‑то, наоборот спустились, вдруг дверь, я её чуть толкнул – открылась, заходим, он за мной идёт, полагает, что я знаю, куда идти, а я и сам первый раз там, да и выпил тоже. Ну, зашли, я по стене рукой пошарил, нащупал выключатель, раз – свет зажёгся. Смотрим: зал, ряды стульев, народ сидит, в основном в тюбетейках, вроде как узбеки. То ли они там кино смотрели, то ли концерт, я так и не понял. Свет загорелся, все тюбетейки разом к нам повернулись, смотрят молча.

Товарищ мой пятиться начал и куда‑то пропал, а мне неудобно стало перед ними, ну, я и говорю:

— Здравствуйте, товарищи узбеки!

Они заулыбались и нестройно так загудели: салям алейкум …

— Как, — говорю, — отдыхается? Как кормят? Жалобы на обслуживание есть?

Они ещё больше разулыбались и головами мотают: нет, мол, жалоб, все хорошо!

— Ну, продолжайте, — говорю, — отдыхать.

Свет обратно выключил и – в дверь. А узбеки там остались сидеть, в темноте. Чего они там сидели, мы так и не поняли. Это вообще не наш санаторий оказался. Нам надо было в «ХХУ11 партсъезда», а мы к «Челюскинцам» забрели.

Весь чайный домик покатывается со смеху, девушки в кокошниках подливают чайку, кто‑то просит вместо чая налить ещё рюмочку… Дед Масленников вошёл, кажется, в раж.

— Про лосося, Анатолий Алексеевич, давай про лосося.

— Разве в Чёрном море лосось водится? – удивляются гости из Москвы.

— А! Не верите! Вот и маршал Устинов не поверил, — смеётся Дед.

— Маршал Устинов? Разве он уже маршал?

— А вы про какого Устинова? Если про генпрокурора теперешнего, то он‑то насчёт лосося как раз в курсе, он же у нас прокурором города был. А то – другой Устинов, министр обороны был такой, маршал.

Черноморский лосось

— Так вот. Приехал к нам на отдых маршал Устинов. Дмитрий Фёдорович его звали. Ну, застолье, как водится. Подали рыбу разную — форель, осетра, барабульку тоже, копчёную. И зашёл само собой разговор про рыбалку, кто когда чего ловил и поймал. И кто‑то из наших ляпнул вдруг про лосося. Маршал сразу:

— Да откуда в Сочи лосось?

Вот точно, как вы сейчас, с недоверием. Наши все в один голос:

— Водится, Дмитрий Фёдорович! Черноморский лосось называется.

— Да это не лосось, наверное, что‑нибудь другое. Не может тут быть никакого лосося, уж я‑то знаю!

— А вот мы вам докажем. Завтра же к обеду будет вам черноморский лосось.

— Ну, ну, посмотрим… — и видно, что всё равно не верит.

А начальником КГБ был у нас в то время такой полковник Соколов. Вот он вышел из комнаты, связался по телефону со своими и дал им поручение: найти немедленно рыбаков знающих, и чтоб к утру был лосось. Поймать, говорит, и доложить мне лично в любое время суток. Ну, те всех на ноги подняли, нашли мужиков надёжных, отвезли ночью куда надо, места‑то знают, и к утру выловили большого такого, хорошего лосося. И часа уже в четыре утра звонят на квартиру этому полковнику Соколову, докладывают: поймали! Тот спросонья не понял, кого поймали, где, что? А у самого моментально сработало: министр обороны находится на вверенной территории, лицо, как у них говорят, охраняемое. Мало ли что!

— Кого поймали? – кричит в трубку.

— Да лосося!

— Ах, лосося, тьфу ты! – он про него и думать забыл.

— Куда нам его?

Ну, тот в сердцах, что разбудили, да напугали зря, говорит:

— Засуньте его себе в ж…!

Хорошо, что звонил его же сотрудник, дежурный. Он как человек военный понял, конечно, правильно, сориентировался. В общем, полежал этот лосось в дежурной комнате КГБ до рассвета, а чуть солнышко — отвезли его на дачу к маршалу, отдали на кухню и к обеду преподнесли ему уже приготовленного.

Маршал удивился, конечно.

— Надо же, — говорит. – Действительно лосось, теперь буду знать.

Но есть почему‑то не стал. Его, кажется, адъютанты потом съели, лосося этого.

— Да… — говорят гости. – Весёлые были времена!

— Почему были? – обижается Анатолий Алексеевич. – У нас и сейчас не соскучишься. Вот уже при Ельцине был случай…

— Ах, при Ельцине? Тогда наливай!

Привет Азату!

— Как вы знаете, Борис Николаевич любил отдыхать в Сочи. По несколько раз в году наезжал. И когда он тут бывал, многие политики старались к нему на дачу попасть. Говорят, на отдыхе, на природе его легче было уговорить указ подписать или там снять кого с должности. Вот они и ездили сюда один за одним. А ещё была такая мода – приглашать президентов СНГ. Те с удовольствием. На Чёрном море погостить кому не охота! Тем более за хозяйский счёт. Президентам – отдых, а нашим, конечно, дополнительная головная боль: встретить, разместить, обеспечить сопровождение и все такое прочее…

Однажды ждали Шеварднадзе. По протоколу мэр Сочи должен встретить его в аэропорту и сопроводить на дачу к Ельцину. Мэром у нас все эти годы был Николай Иванович Карпов. Вдруг он узнает, что грузинский президент летит не один, а с супругой, значит, и Николаю Ивановичу надо свою везти в аэропорт, а она, как на грех, улетела накануне в Ленинград, к детям. Что делать? Одному встречать? Некрасиво получится, нарушение протокола. Не станешь же объяснять у трапа, кто куда уехал.

И вот что хитроумный Николай Иванович придумал. Звонит он своему непосредственному подчинённому, главе администрации Адлерского района, и заводит речь издалека: как, мол, семья, супруга как, дети? Тот говорит: слава Богу, все здоровы, а сам насторожился: с чего это он семьёй интересуется? В конце концов, Николай Иванович говорит:

— Слушай, Азат, ты это… не одолжишь мне на пару часов свою Тамару?

А Тамара – женщина видная, можно сказать, красивая, во всяком случае, Манане Шеварднадзе вполне под стать будет.

Глава администрации Адлера, конечно, в недоумении: как это «одолжишь», в каком смысле? Ну, Николай Иванович все, как есть, объяснил, тот подумал–подумал и согласился. Единственное сомнение высказал:

— А если кто узнает, ничего?

— Да кто там узнает, кому это надо!

Со своей стороны Тамара тоже немного посомневалась, но, в общем, восприняла правильно. Раз надо, значит, надо. Ей даже приятно было, что выбор не на кого‑нибудь, а именно на неё выпал, можно сказать, почла за честь. Побежала сразу в парикмахерскую, причёску сделала, нарядилась и к назначенному часу прибыла на место, благо, это недалеко, аэропорт у нас, как вы знаете, как раз в Адлере находится.

Мэр окинул взглядом, одобрил, пару шуточек даже отпустил на тему происходящего, хорошо, мол, что моя Светлана Михайловна не видит. А главное, проинструктировал, как подойти, что примерно сказать, когда цветы вручить и все такое. И стали ждать.

В назначенный час нет самолёта. Связываются с Тбилиси. Оказывается, он ещё и не вылетел. Ждут. Час ждут, два, три. А лето, жара. Макияж плывёт, причёска начинает оседать. Но ничего не поделаешь. Сидят, ждут. Нет самолёта. Вроде бы в Тбилиси что‑то случилось, и Шеварднадзе, пока не разберётся, не полетит. Наконец, ближе к вечеру поступает сообщение: вылетел. Тамара уже никакая, устала страшно.

И вот подлетают, сели, подают трап, выходит Шеварднадзе, за ним супруга, оба озабоченные (потом уже выяснилось, что у них в этот день теракт случился, чуть ли не на самого в очередной покушались). У трапа как ни в чём ни бывало — с улыбками и цветами — встречает мэр с красавицей–супругой. Тамара цветочки преподносит, ручку пожимает и что‑то щебечет насчёт погоды. А тут уже и машины на поле стоят под парами, гости сразу садятся и – с сиреной, с мигалками срываются с места. Мэр – в следующую машину, за ними.

Тамара как стояла у трапа, так и осталась стоять, только и успела спросить:

— И это всё?!

— Всё, всё! Спасибо тебе, дорогая! – на ходу крикнул Николай Иванович и уже из машины добавил:

— Привет Азату!

Московские гости только головами качают: ну, вы, братцы, даёте!

А у Деда этих баек — до утра мог бы рассказывать. Да пора гостям возвращаться в город.

— Вы приезжайте к нам на следующее лето, что‑нибудь новенькое расскажу. Жизнь‑то идёт.

Жаль, что сам он не пишет.

А нам тоже пора двигаться дальше – к совсем другим историям.

Несчастный случай

Памяти Саши С.

1.

В одном из военных санаториев в ночь на 2 августа случилось вот что. С балкона третьего этажа корпуса №2, прозванного отдыхающими «Коварство и любовь», выпал мужчина. Этот короткий и, как оказалось в дальнейшем, трагический полет могли наблюдать обитатели двух нижних балконов, которые в этот час (было начало первого) ещё не спали, а любовались видом ночного моря и усиленно дышали запахом хвои и ароматом роз, цветущих прямо под окнами. В этот‑то розарий и угодил несчастный с третьего этажа, и всё могло бы закончиться для него царапинами от шипов, приземлись он на полметра дальше от бордюра. Но судьба управила так, что упал он именно на бордюр и, стукнулся, конечно, головой.

Не успели недремлющие в ночи курортники понять, что это такое пролетело сейчас мимо них, как снизу раздался короткий и жуткий вопль–всхлип, и наступила не менее жуткая тишина. Одна женщина говорила потом, что лично ей показалось в первый момент, будто это полотенце или халат чей‑то сорвало ветром с балконной верёвки. Никакого, впрочем, ветра в ту ночь не было. А была обычная для юга темнота, хоть глаз выколи. И отдыхающие, что на балконах дышали, перевесились в тревоге через перила и стали вглядываться в эту темноту, но углядеть ничего не могли. Крик, однако же, явно был, и женщины сказали мужьям: сбегайте, мол, вниз, посмотрите, что там упало, и кто кричал. Мужчины не то, чтобы побежали, но, подтянув штаны и сунув ноги в пляжные шлёпанцы, нехотя пошли, не предвидя ничего хорошего. На выходе из корпуса ещё и ночную дежурную, мирно дремавшую под картиной Айвазовского «Девятый вал», с собой прихватили – как лицо официальное на случай чего. И вот в таком составе, посветив зажигалками, они и обнаружили под балконом почти бездыханное уже тело.

Тело было субтильное и принадлежало мужчине совсем маленького роста и веса, одетому, к тому же, во все тёмное – тёмные трико и майку. Может, потому никто ничего и не разглядел, когда оно летело.

Тут, конечно, — охи, ахи, задирание вверх голов и вычисление, откуда именно он мог свалиться, но на том балконе, предположительном, темно и тихо, а с двух нижних свешиваются головы умирающих от любопытства женщин:

— Ну что там, кто?

— Человек!

— Живой?

Другие окна тоже зажглись, и оттуда стали высовываться отдыхающие.

«Сейчас весь санаторий на ноги поднимут», — огорчилась дежурная по корпусу и побежала звонить куда надо. В лежащем под балконом человеке она узнала отдыхающего из 22–го номера, прибывшего накануне утром. Он ещё раскладушку приходил просить после обеда. Сказал, что сам будет спать на воздухе, а жена в номере, потому что он курит, а она не переносит. Вызвав «скорую» и милицию, дежурная некоторое время размышляла, звонить ей на квартиру начальнику санатория или не звонить. И пока она думала, он сам позвонил и спросил голосом тревожным, но строгим:

— Что там у нас случилось?

Тем временем под балконом стали собираться отдыхающие, в том числе и из стоящего напротив корпуса №3, в свою очередь, прозванного отдыхающими «Собака на сене» (в прежние годы в этом корпусе селились семейные отдыхающие, тогда как в корпусе №2 – одиночки, потом всё смешалось). Некоторые подходили совсем близко и наклонялись над лежащим, пытаясь, видимо, определить, не знают ли они его, что вполне могло быть, поскольку санаторий ведомственный и посторонних тут не бывает. Никто, однако, пострадавшего не узнавал.

Во 2–м корпусе горели уже все окна, и только одно окно оставалось загадочно тёмным, то самое, что выходило на злополучный балкон третьего этажа. Милиционер, ночная дежурная и те два добровольца, что первыми спустились, вошли в вестибюль и двинулись по широкой лестнице наверх. Дверь 22–го номера была, несмотря на ночь, не заперта, так что вошли беспрепятственно. Зажгли свет и убедились, что в комнате пусто. На составленных вместе кроватях разбросаны были кое–какие вещи – два казённых полотенца, женский сарафан и московская газета со скандинавским кроссвордом. Тогда выглянули на балкон и там, на раскладушке, с трудом, как видно, втиснутой в пространство между дверью и перилами, обнаружили безмятежно спящую маленькую женщину. Растолкали и стали спрашивать, где её муж.

— Спит, — сказала женщина и закрыла глаза.

— Где спит?

— Тут, — женщина пошарила рукой по раскладушке позади себя и позвала: — Саша, Саша!

Тогда дежурная, наклонившись над женщиной, сказала ей в ухо:

— Вставайте, он у вас с балкона выпал…

Женщина вскрикнула, открыла широко глаза и с недоумением уставилась на милиционера и компанию.

2.

Утром, за завтраком, проходившем в большом, с высокими потолками и колоннами вдоль стен зале все только и говорили, что о ночном происшествии. Уже известно было, что до больницы упавшего не довезли, скончался по дороге от сильного внутреннего кровоизлияния, и что жена его до сих пор находится в мало вменяемом состоянии, рыдает и ничего объяснить не может.

Главным предметом всех разговоров – в столовой, на пляже и в очереди на лечебные процедуры – были в этот день версии происшедшего. Дамы были уверены, что дело не обошлось без спиртного.

— Как только заезжают в санаторий, — говорили они между собой, имея в виду всех мужчин сразу, — так начинается: то «прописаться» надо, то за встречу, то за открытие купального сезона – так весь срок и прикладываются.

Мужчины, напротив, подозревали семейную сцену.

— Небось, не успели приехать, как пилить начала: не пей, куда пошёл, на кого посмотрел… Это они умеют, другая так достанет, что и с балкона сиганёшь.

Что касается персонала санатория, то, обсуждая ночное ЧП, медсестры и горничные прежде всего со знанием дела интересовались, из своего ли номера выпал отдыхающий или был у кого в гостях, а узнав, что из своего, интересовались дальше: со своей ли женой он прибыл в санаторий. Потому что бывали, оказывается, случаи, когда прыгали с балконов от чужих жён, правда, обходилось всего лишь сломанными ногами.

Вспомнили заодно некоего Василия Илларионовича, служившего в Москве большим начальником, который несколько лет назад привёз на отдых свою молодую секретаршу (самому было под 60), поселил её в соседнем номере и в первую же ночь прямо на ней и помер от сердечного приступа, видать, переусердствовал. Еле она, бедная, из‑под него выбралась, мужчина был крупный. И таким образом вся их связь, благополучно длившаяся, как потом выяснилось, не один год, раскрылась. За покойником приехали жена и взрослый сын. А секретарша подумала–подумала и осталась отдыхать, не пропадать же путёвке, тем более, кто ей теперь даст, когда шеф помер. На пляже дамы смотрели на неё с демонстративным осуждением, впрочем, не без любопытства и держали дистанцию. Но она ничего, только купила себе чёрный купальник (закрытый) и так весь срок в нём одном и проходила, потому что два других у неё были цветные и раздельные, и она сочла, что это будет не совсем прилично.

Ну, ладно, в случае с Василием Илларионовичем всё было ясно: умер, что называется, от любви. (Некоторые, между прочим, мечтают о такой смерти). Но за что, спрашивается, отдал свою жизнь этот «новенький», прибывший с законной женой и совсем ещё, говорят, не старый – сорока пяти лет от роду? Непонятно. Не столько сам факт смерти, сколько полная неясность, от чего она произошла, больше всего будоражила отдыхающих, оказавшихся в это время в санатории.

— Надо же, только приехал человек, даже в море окунуться не успел и – на тебе…

А ничего удивительного, говорили на это знающие люди, большинство неприятностей случается с отдыхающими как раз в первые дни. Почему? А кто его знает, почему. Таковы уж отдыхающие. Стоит им только выйти из поезда на перрон Сочинского вокзала или спуститься по трапу в Адлерском аэропорту, как они тут же расслабляются на всю катушку. Куда что девается – солидность, ответственное выражение лица, галстук, наконец… В шортах и майке, с фотоаппаратом на пузе и счастливой улыбкой идиота, отпущенного из дурдома на свободу, чешут они в 30–градусный зной по Курортному проспекту, тащатся пешком на гору (причём у жены – туфли на каблуках) и с восторгом тинейджеров носятся на водном мотоцикле в опасной близости от торчащих их воды голов. В результате – ох, ах, солнечный удар, растяжение связок у жены и материальный ущерб в виде разбитого о волнорез мотоцикла (слава Богу, сам успел соскочить в последнюю минуту).

Вот год назад в соседнем санатории был случай. Приехала на отдых семья из Москвы: муж, жена и ребёнок, девочка 12 лет. На второй или третий день пребывания черт их понёс из санатория, расположенного почти в центре города, в совершенно безопасном месте, на прогулку в Кудепсту. Вроде бы одни их московские знакомые отдыхали там в пансионате «Электроника», который, совсем наоборот, стоит довольно высоко над морем. И вот они стали там фотографироваться. Этот папаша поставил всю компанию – жену с дочкой и друзей – над обрывом, солнце светит, день чудесный, все улыбаются, предвкушая тысячу удовольствий. Он глазом к видоискателю «Кодака» прилип и пятится, пятится, пятится назад, видать, хотел побольше красоты в объектив захватить…

Так и рухнул вниз прямо на глазах у жены, дочки и друзей.

Они не сразу даже поняли, что произошло. Только что стоял, и вдруг – все, нету. Подбегают, а вниз даже глянуть страшно, там метров десять высота и добро бы хоть кустарник, так нет, голая, можно сказать, скала. В общем, пока вызвали спасателей, пока те приехали, пока спустились и достали его, ему уже никто помочь не мог. Тоже, между прочим, молодой ещё был, сорок с чем‑то.

И кого винить? Сказать: зачем, мол, фотографироваться пошли? Ну, а как же? У нас же это первое дело – привезти с юга, из Сочи, фотографии, показывать потом всю зиму родственникам, сослуживцам: вот мы в дендрарии, на фоне слоновых пальм, а вот в башне на горе Ахун, оттуда весь город видно, а это в парке «Ривьера», под цветущей магнолией…

Или сказать: зачем полезли на гору? Так экзотика же! На ровном месте и в Москве можно сняться. В том‑то и интерес, что на горе. Нет, как хотите, а главное тут – потеря бдительности. Приехал, расслабился и – пожалуйста! Правда, случай этот — с фотографированием над обрывом – совсем уж редкий, другого такого в Сочи и не припомнят. Чаще неприятные приключения происходят, конечно, на море.

Приезжает, например, в санаторий мамаша с двумя мальчиками, одному лет 14, другому 9, то ли 8. Пока она вещи распаковывала и в номере обустраивалась, пацаны – бегом на море. А там как раз в этот день шторм. И небольшой, в общем, шторм, балла три, но лезть‑то в него зачем? Нет, эти два дурачка московских полезли. Сначала, рассказывают, меньшего волной накрыло, а старший увидел и стал его вроде как спасать, и, видно, повисли друг на друге, ну и… И люди как будто были на берегу, сидели наверху, на скамейках, дышали, но никто внимания не обратил, дети ведь всегда у самой воды балуются – шторм–не шторм. Одна только женщина крикнула им, мол, не ходите, мальчики, там волны большие. А они ей: «Нам мама разрешила». Спрашивается, зачем же разрешать? Только приехали, 20 дней впереди, будет ещё погода хорошая, нет, им не терпится, а мамаша от радости, что вырвалась, совсем голову потеряла, а может, она по жизни такая клуша. И много их, таких мамаш, между прочим. Сама лежит под зонтиком, кроссворды разгадывает или загорает, аж дымится вся (что женщинам после тридцати вообще‑то вредно), а ребёнок битый час из воды не вылезает, до полного посинения. И вот представьте себе, что потом с той мамашей было, когда она своих мальчиков не дождалась и пошла искать. Их волной же и вынесло, даже водолазы не понадобились, они близко от берега утонули.

Такие вот печальные истории из курортной жизни рассказывали в тот день знающие люди (медицинский персонал санатория) отдыхающим, отпуская им процедуры подводного массажа, иглоукалывания и мониторного промывания кишечника. Благодаря этим поучительным историям, лечебные процедуры имели некоторый дополнительный эффект, так как отдыхающие выходили после них в глубокой задумчивости и какое‑то время вели себя более или менее осмотрительно, во всяком случае, заглядывали себе под ноги, прежде чем куда‑нибудь ступить.

3.

Я ещё спала, когда зазвонил телефон, и в трубке возник искажённый всхлипами голос моей московской приятельницы Лёли. То, что я услышала, было настолько невероятно, что в первую минуту я засомневалась, Лёля ли это звонит, в своём ли она уме и вообще, не снится ли мне этот звонок. Но уже в следующую минуту я сказала: «Бегу!». И побежала.

От нашего дома до военного санатория – всего ничего, надо только подняться в горку, миновать двухэтажный корпус городской больницы, прошмыгнуть незамеченной через проходную санатория «Заполярье», спуститься по его территории, похожей на парк, к морю, пройти в самый конец пляжа, там сбросить обувь и по воде обогнуть высокую металлическую решётку, отделяющую владения «Заполярья» от военного санатория. Теперь надо добежать уже по их пляжу до высокой, как маяк, башни лифта, в котором есть только две кнопки: «вверх» и «вниз» (мне, естественно, вверх), подняться, выйти и – оказаться лицом к лицу с монументальным ансамблем из трёх, поставленных буквой П зданий сталинской постройки – с башенками, колоннами и массивными парадными дверями. Корпус №2 – это, если подниматься от моря, — слева, мне туда.

Ещё издали я заметила людей, сгрудившихся у входа. Двое из них показывали руками то вверх, на один из балконов с фигурной металлической решёткой, то вниз, на отцветающий уже розарий, и что‑то объясняли остальным, молчаливо внимавшим. Судя по полотенцам на плечах и надувным кругам под мышками, люди эти двигались вообще‑то на пляж, но задержались ненадолго у места ночного происшествия, чтобы своими глазами увидеть злополучный балкон и роковую клумбу. Я тоже подошла, постояла, прислушиваясь.

О том, кто таков был этот нечаянно погибший, говорили не вполне определённо. То ли он из разведки, то ли из спецназа. Насчёт звания тоже — то ли две у него звёздочки было, то ли три. И вроде бы вот только что, прямо перед отпуском из «горячей точки» вернулся. Какой? Ну, ясно какой.

Я отозвала одного из мужчин в сторонку и кое о чём его порасспросила, представившись знакомой того самого человека, что, в общем, соответствовало действительности. Хотя, если бы меня спросили, кем он на самом деле был и чем именно занимался, я бы не ответила.

…Последний раз они были у нас в гостях позапрошлым летом. Весь вечер обнимались с Лёлей на нашем диване. Я ещё подумала: «Вот сразу видно, что любит». Пил он в тот раз много и с какой‑то поспешностью, как будто хотел быстрее захмелеть, и – то ли забыться, то ли отвязаться по полной программе.

— Пошли гулять! Пошли к морю! – звал Саша, когда уполовинили вторую бутылку.

— Какое море, ты посмотри на часы, десятый час! – отмахивались мы.

Сочинцы ленивы и тяжелы на подъем. Нас и днём‑то на море не затянешь, чего мы там не видели, лучше телик посмотреть.

Я поймала себя на мысли, что ищу задним числом каких‑то проявлений обречённости в тогдашнем Сашином поведении, но ничего такого не припоминалось. Обычное поведение человека, который целый год вкалывал и вот, наконец, дождался отпуска и уже прибыл на курорт, и даже уже сидит за столом с друзьями, которых сто лет не видел.

Надо было пригласить их вчера к нам, — думала я, поднимаясь на третий этаж уже не бегом, а наоборот, медленно. — Поужинали бы, поболтали и, возможно, они остались бы у нас ночевать, и тогда ничего того, что случилось, не случилось бы. Ну, почему я этого не сделала? Подумаешь, муж в отъезде. Подумаешь, с дороги они устали. Вот ничего нельзя откладывать на потом, потому что потом может и не быть.

Лёля никуда в это утро не выходила, тем более – на балкон, она даже избегала смотреть в ту сторону, стараясь так присесть, поджав ноги, в кресле или прилечь бочком на широкой кровати, составленной из двух узких, чтобы быть к проклятому балкону спиной. Несколько раз она начинала собирать в чемодан вещи, но собрать не могла и бросала. В номере уже перебывало много чужих людей. Были два следователя, один из милиции, другой – из прокуратуры. Первый внимательно осмотрел номер, заглянул даже в ванную и в туалет, где обнаружил две пустые бутылки из‑под водки, потом долго что‑то изучал на балконе. Второй тем временем задавал Лёле какие‑то вопросы, и она отвечала, совершенно не понимая, о чём её спрашивают, и не слыша своих ответов. Приходил, в сопровождении дежурного врача, начальник санатория – приятный, обходительный человек с выражением сострадания на лице. Пока врач в очередной раз мерил Лёле давление, начальник, шумно вздыхая и с трудом подбирая слова, что‑то говорил, должно быть, соболезновал, значение слов плохо до неё доходило. Звонили из приёмного покоя, интересовались, когда она думает уезжать и какая ещё нужна помощь. Гроб и все такое они берут на себя, ей надо только приготовить одежду, чтобы передать в морг. При словах «гроб» и «морг» Лёля забилась в истерике, так что пришлось звать сестру и колоть успокоительное.

А тут ещё я.

— Лёля! — сказала я, заключая её в объятья и ощущая исходящий от неё запах то ли крепких духов, то ли слабого спиртного, а может, того и другого вместе. – Бедная Лёля! Боже, какое несчастье!

В первый момент она смотрела на меня отстранённо, будто не узнавая. Выглядела она не лучшим образом. На ней был синий джинсовый сарафан с пуговицами по всей длине, половина которых (снизу) была расстёгнута и видны молочно–белые ноги, какие бывают только у вновь прибывших. Вокруг глаз размазана, как видно, с вечера не смытая тушь, волосы не убраны, лицо мокрое и красное.

— Бедная, бедная Лёля!.. Бедный Саша!

— Это ты… — сообразила наконец Лёля и, скривив лицо, как маленький ребёнок, беззвучно заплакала.

Она плакала долго, упиваясь слезами, я сидела рядом на кровати, гладила её по дрожащей спине и ждала, когда она успокоится. В какой‑то момент Лёля произвела глубокий судорожный всхлип и умолкла. Тогда я поднесла ей стакан холодной воды, мокрое полотенце – утереться, и сказала:

— Ну, рассказывай.

— Я не знаю, что рассказывать, — всхлипнула Лёля. – Весь ужас в том, что я ничего не помню.

— Совсем?

Она скривилась, готовая снова заплакать, но я не дала ей этого сделать, тряхнула довольно сильно за плечи и строго сказала:

— Всё, всё. Не надо.

Она испуганно посмотрела на меня и не стала плакать, только сморкалась и вздыхала.

— Я, правда, не знаю, почему он это сделал.

Тут уж я напряглась. Что она имеет в виду? Уж не хочет ли она сказать, что Саша сам…

— Лёля, ты соображаешь, что говоришь?

Она кивнула.

— Я тебе одной скажу, только это между нами, хорошо? Он однажды уже делал это, то есть не так, а по–другому (она показала пальцем на потолок), правда, это давно было, в молодости, он мне сам рассказывал. На почве несчастной любви.

Значит, действительно ничего не помнит, или просто не видела (спала, что ли?), вот и ищет теперь хоть какого‑нибудь «разумного» объяснения.

— Лёль, ну, что ты такое говоришь? Это же полная ерунда.

— Почему? – спросила она обиженно, задержав очередной всхлип.

— Потому что Саша не тот человек. В молодости, конечно, всё могло быть. Но не сейчас. Так что не бери грех на душу, не придумывай.

Лёля надулась и молчала.

— Вот вы в Москве где живёте?

— На Юго–Западе, ты же знаешь.

— Этаж какой, я не помню?

— Четырнадцатый.

— Видишь! А здесь – третий всего–навсего, с него прыгать – никакой гарантии. Так что нелогично. Уж проще было бы в море… Море‑то под боком.

Сказала, а сама подумала: это ведь никакой логике вообще‑то не поддаётся, накатило внезапно – вот и вся логика. Но тогда должна же быть какая‑то причина.

— У него что, были неприятности по службе?

Лёля пожала плечами. Откуда она знает! Он ей почти ничего не рассказывал. Но в последнее время нервничал, психовал, уставал сильно, поэтому и в отпуск так рвался, прямо дождаться не мог, так хотел расслабиться, отдохнуть от всего, от всех…

— А вы вечером одни в номере были или к вам кто‑то заходил?

Лёля наморщила лоб, изо всех сил стараясь сообразить, был ли тут кто‑нибудь ещё. А ведь был, она только теперь вспомнила. Саша сказал, что этот человек из их управления и тоже отдыхает здесь, только в другом корпусе. Они уезжают завтра, то есть, получается, сегодня. Но он ушёл, когда ещё светло было, да, часов в семь, перед ужином…

— А они пили?

Выпили, конечно, он принёс с собой, этот парень, и она с ними выпила, но немного, совсем немного, Саша сказал: давайте за начало нашего отпуска и чтобы, пока мы здесь, погода не портилась.

— Ты точно помнишь, что этот человек ушёл ещё засветло? И больше не возвращался? Кстати, а почему у вас дверь ночью не заперта была изнутри?

— Разве?

— Ну да, к вам же вошли свободно – милиционер и кто там ещё.

Лёля пожала плечами. Должно быть, они с Сашей просто забыли запереть.

— А вы, когда остались одни, — вкрадчивым голосом спросила я, — ещё немного выпили, да?

Выпили? Лёля задумалась. Нет, кажется, больше нет, хотя… может быть, ещё только по одной.

(Ага, по одной… А две бутылки в ванной?)

— Но вы не ссорились случайно? Знаешь, как бывает: слово за слово. Не помнишь?

Лёля покачала головой. Нет, они не ссорились, с чего бы им ссориться, они так ждали этого отпуска, так радовались, что будут вместе целых двадцать дней. В Москве же как? Рано ушёл, поздно пришёл, потом эти командировки, она так их боялась…

Тут она опять залилась слезами, так что пришлось мне на время отступить. Я уже не рада была, что затеяла весь этот разговор, стало так жалко её, бедную, напуганную, плохо соображающую, накапала ей капель в чайную чашку, уложила и укрыла одеялом.

— Ты поспи немного, а я посижу с тобой.

Но уснуть не дали. Пришли какие‑то люди, сказали, что Сашины сослуживцы, спросили, не надо ли чем помочь, и среди них мелькнул, как показалось Лёле, тот, что вчера был (значит, не уехал ещё). Он смотрел на Лёлю молча, удивлённо, во все глаза, как будто хотел о чём‑то спросить, но не спросил, потоптался и ушёл.

— Что ж ты мне не сказала, что это тот? Я бы с ним поговорила.

— Он тут ни при чём.

— Ладно, попробуй уснуть.

Она натянула одеяло на голову и затихла.

Я вышла на балкон. Отсюда хорошо было видно море, и в другое время я бы с удовольствием им полюбовалась (из окон моего дома видны только горы). Но сейчас лишь мельком взглянула на слепящую водную гладь и занялась разглядыванием обстановки на самом балконе. Слева от выхода, у стены стояла раскладушка со смятой постелью, на полу под ней – пепельница с одним окурком и мужские тапочки. Вдоль перил, на их же уровне, не выше, натянута тонкая верёвка для сушки купальников, не сразу заметная.

Во мне вдруг проснулся азарт мелкого сыщика. Взгляд мой упёрся в раскладушку. Всё дело в ней, конечно. Не окажись здесь эта чёртова раскладушка, ничего бы не случилось, потому что тогда Саша лёг бы спать в комнате, на нормальной кровати и даже, если встал бы ночью покурить… Стоп. Встал покурить. И что? Сел верхом на перила? Зачем? Во–первых, неудобно, а во–вторых, где же в таком случае сигарета, где окурок? Внизу, на клумбе его нет, это я от мужиков знаю, осматривавших место происшествия. Но вот же он, лежит себе спокойно в пепельнице под раскладушкой, значит, курил Саша лёжа (для этого‑то удовольствия – курить лёжа – он и запросил себе раскладушку на балкон) и докурил до конца, загасил. Тогда зачем же он вставал? Или он вообще не ложился? Нет, судя по окурку в пепельнице, ложился, иначе, если бы стоя курил, выбросил бы окурок на клумбу, так все мужики делают. Значит, они с Лёлей выпили, он покурил, и они легли спать, она – в комнате, он – на раскладушке. Нет, не так. Мужики внизу сказали, что когда ночью вошли сюда, Лёля спала здесь, на балконе. Ерунда какая‑то получается. Две кровати в комнате стоят пустые, а они вдвоём на раскладушке? Она не должна была здесь укладываться. Да, ну и что? Не должна, а захотела лечь с ним и легла, ничего особенного, вряд ли он возражал, они оба маленькие, худенькие, вполне могли поместиться. Значит, они легли на раскладушку вместе, или сначала он лёг, покурил, а потом она к нему пришла и тоже прилегла. И что дальше?

— Лёля, — сказала я, заглядывая в комнату. – Ты где обычно спишь, у стенки или с краю?

Лёля лежала и смотрела в потолок.

— Он у стенки, а я с краю.

Я так и думала.

— А этой ночью ты где спала, на балконе или в комнате?

Зачем я спрашиваю, ведь знаю уже, что на балконе.

— В комнате, — сказала Лёля. – На этой кровати.

Бедная Лёля, совсем ничего не помнит.

— А дома вы на чём спите?

— На диван–кровати, — сказала она и всхлипнула.

— А вот скажи, когда Саша дома ночью вставал, он как… перелезал через тебя или, знаешь, как некоторые делают: встал на ноги и — тюх, тюх по постели, а в торце дивана сошёл на пол, нет?

Лёля пожала плечами.

— Может быть…

Я вернулась на балкон и снова уставилась на раскладушку. Торцом она упиралась в перила балкона. Это, если на полу стоять, то перила доходят мне (значит, и Саше) до пояса, а если встать ногами на раскладушку, тем более, что она немного проваливается, тем более, что тебя слегка покачивает… Да ещё эта верёвка вдоль перил, запросто можно в ней запутаться ногами. Тем более в темноте.

Я попыталась представить, как всё могло быть. Вот он встаёт ночью, чтобы выйти, допустим, в туалет, пили все‑таки. А сам‑то ещё не усвоил (они же первую ночь в санатории), что они уже не дома, что это не диван–кровать, и не стул какой‑нибудь в торце, через который можно перелезть, а перила балкона, натыкается на них и…

Тут я почувствовала, что кто‑то стоит у меня за спиной, и обернулась. В дверях стоял молодой человек в белом халате с тонометром, пришёл измерить Лёле давление, а она, кажется, задремала, наконец.

— Пытаетесь провести собственное расследование? – спросил он чуть насмешливо.

— Пытаюсь понять.

— Что тут понимать, — вздохнул он. – Несчастный случай.

— Да, конечно, следователь тоже так сказал. Но… вам не кажется странным, что несчастные случаи никто не расследует? Убийства расследуют, самоубийства тоже расследуют: кто довёл, почему? А когда несчастный случай — сразу все успокаиваются, мол, ничего не поделаешь, судьба!

Доктор оглянулся на Лёлю.

— Давайте выйдем, пусть она отдохнёт.

На цыпочках мы вышли в коридор. Там было прохладнее, чем в номере, окна выходили на противоположную от моря сторону, в тенистый парк. Мы присели на диванчик у окна, и он спросил:

— А вы не согласны, что – судьба?

— Может, и согласна. Но я хочу понять, как именно она это проделала.

— А что это меняет? Человека‑то не вернёшь.

— Когда понимаешь, — легче. Неизвестность усугубляет.

— Ну, и что вы там поняли? – он кивнул на дверь 22–го номера.

Я изложила ему свою версию. Он выслушал молча и вдруг сказал:

— Знаете, я ведь говорил с ним вчера, когда санаторную книжку ему выписывал.

Я охнула и даже за рукав его схватила.

— Он вам что‑нибудь сказал?

— Сказал, что очень устал и хочет денёк–другой просто отдохнуть, отоспаться, безо всяких процедур. Многие так говорят. Приезжают – вымотанные, измочаленные, ничего не хотят, только спать. Синдром хронической усталости, слышали?

Я кивнула.

— Для людей, постоянно находящихся в экстремальных ситуациях, а у нас чуть ли не весь контингент такой, — это обычное состояние. Но, знаете, что интересно? Некоторые это состояние переносят даже лучше, чем состояние покоя, отдыха.

— Да? А почему?

— Там – все напряжено, сосредоточено, отмобилизовано. Тут – напротив – все расслабляется, все тормоза отпущены, и иногда организм не выдерживает именно этого – отсутствия привычных нагрузок. Отдых на курорте, да ещё таком, как наш, – это, я вам скажу, ситуация по–своему экстремальная.

— Но ведь здесь все эмоции вроде как положительные.

— Организму, если он находится в состоянии той самой хронической усталости, это без разницы. Инфаркт ведь и от радости случается.

— Ну, и что это объясняет в нашем несчастном случае?

Он вздохнул и пожал плечами.

— Может, и ничего, а может, кое‑что. Говорят, он был довольно ценным специалистом по своей линии. А тут — такая неосмотрительность. Кстати, вам разве не сказали, что он упал не вниз головой, а на спину?

— На спину? – удивилась я. – И что это значит?

— Ну, это значит, что он стоял или сидел, я не знаю, спиной к перилам, может быть, на перилах, и так упал. То ли потерял равновесие, то ли… его толкнули. Если он действительно сидел на перилах (что с его стороны довольно безрассудно), то самого лёгкого толчка хватило бы.

Преподнесённая доктором информация плохо вписывалась в придуманную мною версию. Да и черт с ней, с версией! Но кто это мог толкнуть Сашу? Да и с чего бы он взгромождался верхом на перила? Нет, что‑то опять не так. Теперь я уже окончательно ничего не понимаю.

— Знаете, что я вам скажу? – посоветовал доктор. — Не мучьте себя этим. Бывают смерти, о которых не дано узнать, как они произошли. И гадать не надо.

— Как вы думаете, могу я сходить на море? – Лёля стояла в дверях и смотрела на нас виновато и жалобно. – Я ведь теперь не скоро его увижу, море, может, вообще больше не увижу.

— Конечно, — сказал доктор. – Только, пожалуйста, не одна. Уже темнеет.

Мы спустились вниз, сменившаяся дежурная в вестибюле проводила нас равнодушным взглядом. Внизу остро пахло розами и хвоей – от сосен, окружающих со всех сторон санаторные корпуса. Было тихо, тепло, безлюдно, как будто ничего не случилось. Мы обогнули фонтан, прошли по кипарисовой аллее к лифту, съехали в дребезжащей металлической коробке вниз, под горку, спустились по широкой лестнице с каменными фигурками морских коньков по бокам на санаторную набережную и тут увидели, что у моря полно народу. Люди сидели на скамейках и на деревянных лежаках, бродили у самой кромки воды, что‑то подбирая, наверно, ракушки. Мы нашли пустую скамейку в конце пляжа и сели.

— Он так хотел поплавать, – сказала Лёля, – но оказалось, мы плавки дома забыли, собирались купить сегодня новые…

На море уже легла лунная дорожка, и какая‑то пара плескалась в воде, стараясь в неё попасть.

Я молчала. Одна мысль не давала мне покоя: как это у него получилось упасть на спину?

Утром санаторная машина отвезла нас в аэропорт. Лёля была тихая и спокойная, какая‑то заторможенная. Я проводила её до выхода и сказала:

— Держись.

Она кивнула. Гроб, зашитый в большой ящик из свежеоструганных досок, погрузили в самолёт отдельно, она не видела, как.

В тот же день начальник санатория издал распоряжение, которым запретил отдыхающим спать на балконах. Но они, насколько мне известно, всё равно спали. Лето в тот год было душное.

Шуры–муры, или Национальные особенности курортной любви

После обеда условились снова собраться в дальней беседке. При этом дамы настаивали, чтобы на сей раз не было никаких «страшилок» – про утонувших в шторм или унесённых на надувном матрасе в открытое море, а рассказывать исключительно что‑нибудь романтическое, про любовь.

И вот сошлись и уселись по кругу в белой ротонде, которая замыкала собой сосновую аллею и как бы нависала над морем. В море шипел и пенился стихающий шторм, но пляж был ещё закрыт для купаний, и отдыхающие слонялись бесцельно по территории, сидели в спрятанных между деревьев беседках, ждали, когда установится погода.

Три изрядно загоревшие женщины вместе выглядели живописно: лиловый балахон (брюнетка), ярко–оранжевый спортивный костюм (рыжая) и сарафан цвета морской лазури (блондинка).

Мужчины, одетые почти одинаково – в джинсы и светлые футболки, – сильно отличались друг от друга оттенком кожи: один был дочерна загоревший, второй – весь красный, успевший лишь обгореть; третий – совсем ещё бледный, видимо, из вновь прибывших.

Сначала немного поспорили, кому начинать. Дамы, которые и затеяли эту игру, никак не хотели рассказывать первыми. Тогда вызвался начать один из мужчин – самый смуглый, самый худой и самый небритый.

— Только предупреждаю: у меня история не слишком романтическая, скорее — курьёзная. Это ничего?

— Ничего, валяйте! – сказали красный и бледный.

Дамы расслабились и приготовились слушать.

Рассказ загорелого господина

— Лет семь назад отдыхал я здесь же, в Сочи, в санатории «Кавказская Ривьера». И так же, как сейчас один, без жены. Был я тогда помоложе и, когда ехал сюда, в поезде ещё решил, что раз уж так получилось, надо этот шанс использовать. И в первый же день, чтобы времени зря не терять, познакомился на пляже с симпатичной такой женщиной. Она тоже одна отдыхала, ну, и завязались у нас с ней известные отношения, и стали мы везде вместе ходить – на танцы, в кино, на пляж, а вечером она ко мне в номер приходила и, бывало, оставалась, а бывало, что побудет часов до одиннадцати и уходит, говорит, перед соседкой ей неудобно. Она в двухместном номере жила, а я один.

— Дама хоть интересная была? – подмигнул рассказчику краснолицый.

— Ну, не дама с собачкой, конечно, но тоже ничего. Библиотекарша из Норильска.

Женщины многозначительно переглянулись, а темнокожий продолжал:

— И поскольку я был один, в столовой посадили меня к семье из трёх человек: муж, жена и мальчишка лет десяти. Ну, за обедом, как обычно, разговоры всякие, и женщина, соседка по столу, у меня спрашивает, почему, мол, вы один, без супруги отдыхаете. Я говорю, что жену с работы не отпустили, но, возможно, она позже приедет, и последнюю неделю мы вместе будем отдыхать. Я вообще‑то просто так сказал, но проходит две недели, и вдруг от жены телеграмма, что дали ей, наконец, отпуск и она едет ко мне. Что поделаешь, я этой своей знакомой не без сожаления говорю: так, мол, и так, придётся нам прекратить хождения. Она говорит: жалко, конечно, очень ты мне понравился, но семья есть семья, так что я не в обиде. Надо ж, думаю, хорошая какая женщина попалась, с пониманием, а то ведь всякие бывают.

И вот за обедом или там за ужином, я не помню, объявил я своим соседям по столику, что на днях приезжает моя законная супруга. Они говорят: очень хорошо, приятно будет познакомиться. Надо сказать, что они на мои шуры–муры особого внимания не обращали, они всё больше по экскурсиям – Агурские водопады, Воронцовские пещеры, дендрарий…

— А вы сами, значит, не интересуетесь? – съехидничала одна из дам.

— Почему не интересуюсь? Просто я все это в прошлый раз видел, когда с женой отдыхал.

— А, ну–ну…

— Разрешите продолжать? Так вот, вечером после этого разговора стучится кто‑то ко мне в номер. Открываю – стоит мальчишка, сынок моих соседей по столу. Я говорю:

— Тебе чего?

А он, паршивец, смотрит на меня ясными такими глазками и говорит:

— Дядя, а сколько вы мне дадите, чтобы я вашей жене ничего не сказал про ту тётеньку?

Я говорю:

— Что–о–о? Ах ты…! Да я тебе сейчас уши надеру и к родителям отведу!

А он:

— Да? Ну, как хотите. А ваша жена тоже такая жадная?

В общем, я подумал–подумал и решил, что дешевле будет откупиться от пацана. Полтинник ему дал, взял с него слово, что будет помалкивать, и назавтра на всякий случай пересел от них за другой столик.

На этом загорелый и небритый господин прервал рассказ и обвёл взглядом сидящую в ротонде компанию.

— Ну? Теперь угадайте, что было дальше.

Дамы заохали, зацокали, одним словом, оживились.

Первой высказалась брюнетка, похожая в своём лиловом балахоне и сложно закрученной чалме того же цвета, на спелый баклажан.

— Должно быть, — сказала она низким голосом, — гадкий мальчишка все‑таки выдал вас жене, в результате чего вы имели большие неприятности и…

— Ничего подобного! – перебил её рассказчик.

— Тогда, наверное, он продолжал вас шантажировать и вымогать денежки до конца отпуска! – предположила вторая дама, рыженькая, нестерпимо шелестя тонким оранжевым спорткостюмом.

— Ещё чего! – весело огрызнулся рассказчик.

Третья дама, в открытом сарафане цвета морской лазури и маленькой соломенной шляпке, долго ничего путного не могла сообразить, наконец, без всякой уверенности спросила:

— А может, всё обошлось?

— Допустим. Но — как?

Морская лазурь пожала голыми плечиками:

— Даже не представляю …

По установленным дамами правилам, мужчины не имели права отгадывать, если рассказывал кто‑то из них. Посему они только слушали и молча ухмылялись.

— Ладно, мы сдаёмся, — сказала дама в лиловой чалме. — Рассказывайте, чем там у вас кончилось на самом деле.

— А кончилось гораздо проще, чем вы думали. Жена так и не приехала – билет не смогла достать. Вы ж помните, что раньше творилось в кассах, тем более — июль месяц, южное направление.

— У–у–у… — разочарованно протянули дамы.

— Минуточку, это не все! И вот, когда я окончательно понял, что тревога была ложная, я, естественно, захотел возобновить отношения с той норильчанкой. Сунулся, а она мне, знаете, что ответила? Прости, говорит, дорогой, но я уже нашла тебе замену! Как замену? А так, что жаль мне тратить зря последние отпускные денёчки, поскольку впереди меня ждёт долгая и одинокая полярная ночь! А? Каково? А вы говорите: любовь… Никакой любви на курорте не бывает. А то, что вы называете «курортный роман», на самом деле – обыкновенные шуры–муры, сегодня с одним, завтра – с другим.

— Ладно, ладно, сами вы хороши! – загудела на него лиловая чалма. – Жена вот–вот приедет, а он туда же, хоть что‑нибудь, да урвать! Небось, и после библиотекарши не сильно‑то скучал, нашёл какую‑нибудь… парикмахершу.

— А как вы хотели? Не пропадать же отпуску! Кстати, вы угадали, она была парикмахерша. Из Магадана.

— Что вы говорите! В таком случае мы выиграли. 1:0!

Спустя несколько минут, в течение которых улеглись хихиканье дам и смущённое покашливание рассказчика, рыжая дама в шелестящем спорткостюме сделала следующее заявление:

— А я не согласна, что на курорте любви не бывает! Вот у меня приятельница ездила в прошлом году на море с собственным мужем. Так что вы думаете? У них там такая любовь началась, как в первый год женитьбы. Они, правда, дикарями отдыхали, жили в палатке, ночью голыми купались, при луне. Представляете? Ну, и… прямо, как молодые. Откуда что взялось.

— Ха! – сказал господин с обгоревшим лицом. – Чем же им ещё было заниматься в палатке? Ни телевизора, ничего!

— И вообще, – поддержала его дама в лиловом. — С мужем – это никакой не курортный роман, а обыкновенный отпуск.

— В том‑то и дело, что необыкновенный! – защищалась оранжевая.

— Ну, пусть необыкновенный, но всё равно – с мужем не считается.

— Хорошо, а не с мужем может быть любовь?

— На курорте? Ой, не смешите меня! – продолжала гнуть своё лиловая. — Вы как будто не знаете, для чего мужчины сюда без жён ездят! Слышали, что наш уважаемый визави только что рассказывал? У них программа–минимум — развлечься, отдохнуть от семьи, попробовать чего‑нибудь свеженького, желательно — помоложе. Но при этом учтите: на будущее они никогда ничего не обещают, и как только вы станете задавать им вопросы типа: «А ты мне позвонишь? А ты мне напишешь? А мы ещё встретимся?», они от вас тут же и сбегут. Так что называйте это как хотите: если вам не нравится слово «шуры–муры» (мне самой оно не нравится), пусть будет интрижка, флирт, курортный роман, но только не любовь, я вас умоляю!

— Ну, так и быть! – сказала оранжевая, решительно откинув назад растрёпанные рыжие волны. — Не хотела я рассказывать, да уж, пожалуй, расскажу! Дело в том, что у меня самой в жизни случилась именно такая любовь. Курортная!

— О! – обрадовался не успевший загореть господин. – Это поинтереснее, чем вести пустой спор о терминах. Мы вас очень внимательно слушаем!

Рассказ дамы в оранжевом

— Было это ещё во времена Союза. Дали мне путёвку в дом отдыха в Пицунду. И познакомилась я там с одним человеком из Москвы, сама я, как вы знаете, живу в Саратове. Звали его Сергей. Красивый был очень – волосы тёмные, глаза голубые, высокий, подтянутый, прямо атлет. Дома у него, конечно, семья, дети, как и у меня, впрочем. Мы с ним как‑то сразу друг друга заметили и сначала все смотрели издали — я на него, а он – на меня, как будто удивлялись, а где‑то на третий–четвёртый день нашего там пребывания уже сошлись. И так сошлись, что просто минуты одной друг без друга не могли находиться. А чтобы отдыхающие на нас не косились, мы всё время уединялись – то в рощу пойдём, там великолепная самшитовая роща была, бродим, гуляем, то по берегу уйдём далеко–далеко, и практически ни с кем не общались. Он меня «золотой рыбкой» звал. Мне тогда двадцать семь было, а он на пять лет старше. Вскоре нас вычислили, и пошли разговоры всякие, и дошло до главврача. А главврачом там был симпатичный такой пожилой абхаз, Томаз Георгиевич. Вот он приглашает нас обоих к себе в кабинет и говорит:

— Уважаемые! Я человек кавказский, мне ничего объяснять не надо, но люди здесь разные отдыхают, кому‑то не нравится, когда у них на глазах шуры, амуры…

А Серёжа ему:

— Томаз Георгиевич! Я люблю эту женщину.

У меня сразу слезы, ведь мне самой он ещё ни разу этих слов не говорил.

Главврач посмотрел внимательно на него, на меня и вдруг достаёт из ящика стола ключи и отдаёт их Сергею. Вот, говорит, это номер на третьем этаже, в самом конце коридора, он свободен, можете им располагать.

— Ничего себе! – присвистнула лиловая чалма.

— Да, представьте! И с тех пор мы каждый год приезжали туда, и каждый раз этот замечательный главврач разрешал нам поселяться вместе. Зимой мы переписывались до востребования и перезванивались, ждали лета, а летом был у нас совершенно сумасшедший месяц счастья. Персонал к нам привык и уже не обращал внимания, а отдыхающие, те просто считали, что мы – муж и жена. И так продолжалось целых пять лет, пока однажды…

Тут золотая рыбка умолкла, отвернулась и стала смотреть на море, взволнованная, как видно, собственными приятными воспоминаниями.

— Ну, господа, думайте! — скомандовала вместо неё лиловая чалма.

По правилам, именно мужчины должны были отгадывать конец истории, рассказанной дамой.

Мужчины молчали, слегка озадаченные.

Первую попытку сделал господин, обгоревший на солнце – самый упитанный и самый безволосый, так что красным цветом горели у него не только гладкие щеки, но и такая же гладкая лысина.

— Я подозреваю, — вкрадчиво начал он, — что ваш муж в конце концов узнал обо всём и больше не стал отпускать вас одну на юг. Честно говоря, я очень удивляюсь, как он вообще…

— Вы не угадали, — отрезала дама в оранжевом.

— А, ну, тогда, вероятно, жена вашего возлюбленного, все узнала и неожиданно нагрянула в Пицунду.

— И вы не угадали, — вежливо улыбнулась рыженькая небритому, загорелому господину.

Наступил черёд самого бледнолицего, который после дополнительного размышления сказал следующее:

— Поскольку, как только что выяснилось, ни муж, ни жена ничего не узнали, логично было бы предположить, что ваш…э–э… нетипичный курортный роман продолжается до сих пор. Однако вы отдыхаете здесь одна, значит, это предположение неверно. Так же, как и то, что вы оба развелись и стали жить вместе, иначе вы опять же были бы здесь не одна. Есть ещё третья версия, так сказать, политическая. Вы сказали, что дело происходило в Пицунде в те ещё времена, то есть, до 1991 года. Как известно, вскоре после этого в тех местах началась война, следовательно, ездить туда вы больше никак не могли. Возможно, вы просто расстались?

— Вы угадали, — сказала золотая рыбка с большой грустью. – Только причина была совсем не политическая. Всё случилось ещё до того, как раз в самый последний спокойный год.

— Сделайте одолжение, расскажите.

— Последний раз мы встретились в Пицунде летом 1990 года. И узнали, что прежнего главврача и нашего благодетеля ещё зимой отправили на пенсию, а на его место назначили нового, вернее – новую, так как это была женщина, присланная не то из Сухуми, не то из самого Тбилиси. Поначалу нас поселили по старой памяти в тот самый номер, где мы всегда жили, в конце коридора на третьем этаже, но прошло несколько дней, и об этом узнала каким‑то образом новая начальница. Произошёл скандал. Одну сотрудницу, ту, что нас оформляла, уволили, ещё двоих наказали, а нам предложили немедленно расселиться в разные номера или покинуть дом отдыха. Да ещё пригрозили сообщить по месту службы.

— Бедные! Что же вы сделали? – всплеснула маленькими ручками дама–морская лазурь.

— В тот же день ушли на частную квартиру. Томаз Георгиевич нас приютил в своём доме. И все бы ничего, но там была довольно большая семья – сыновья, невестки, внуки, и хотя он отдал нам лучшую комнату, мы не могли себя чувствовать свободно, нам всё время казалось, что мы их стесняем, да и сами стеснялись чужих людей. Словом, все уже было не то и не так. Сергей очень нервничал, и дня через три говорит: давай уедем. Что я могла сказать? Давай, говорю.

— А почему вы в гостиницу не пошли?

— Что вы! Какая гостиница? Кто бы нас в те времена вместе поселил, да и попробуй, сними в разгар сезона хотя бы один номер! Пришлось уезжать раньше срока, и отпуск, можно сказать, пропал.

— И больше вы с ним не съезжались?

— Нет. Но мы перезванивались — сначала часто, потом, правда, реже, и всё ждали, как он говорил, лучших времён, но…

— Выходит, я был прав, — заключил бледнолицый господин. – Окончательная причина вашего разрыва, как ни крути, политическая!

— Ах, при чём тут политика! — поморщилась дама, похожая на баклажан, и, обернувшись к рассказчице, спросила строго: – А вы действительно любили этого человека?

— Я и сейчас его люблю.

— Ну, разумеется. А он вас?

Оранжевая смутилась.

— Не знаю, как сейчас… Но тогда – да, любил, и очень любил. Мы ведь в тот последний год договорились, что разведёмся оба. Я развелась. А он не смог, что‑то помешало.

— Когда любят, милочка моя,  - ничто не помеха. Ни расстояние, ни семья, ни тем более, какая‑то там политика. Просто человек не захотел усложнять себе жизнь. Пока все само собой устраивалось – путёвки, ключи от номера, добрый главврач — он пользовался. Дома весь год – одна жена, летом, на курорте – другая. Удобно, приятно! А вот когда понадобилось что‑то решать – он и дал слабака.

— Зачем вы так говорите? Вы же его не знаете! – обиделась рассказчица.

— Да знаю, знаю, все они одинаковые!

— Не хочу никого защищать, — заметил темнокожий господин, — но время для развода – 91–й год — действительно было не самое подходящее.

Лиловая чалма пропустила это замечание мимо ушей и продолжала поучать рыженькую.

— А знаете, милочка, может, и хорошо, что всё кончилось именно так. Что ни делается – к лучшему. Женись он на вас тогда, ещё неизвестно, что бы из этого получилось. Ведь что такое, в сущности, курортный роман?

— Да, что?

— Слушайте меня внимательно. Курортный роман – это временная связь между двумя свободными в данный момент людьми с целью отдохнуть от рутины семейной жизни и без всяких претензий друг к другу в дальнейшем. Последнее – самое важное! Потому что как только начинают искать продолжения своих летних приключений – так и начинаются драмы и трагедии. Я вижу, милочка, вы мне не верите. А вот я вам сейчас расскажу одну историю, и тогда вы все окончательно поймёте. Кстати, счёт 2:0 в нашу пользу.

— Кто б сомневался, — сказал загорелый.

Рассказ дамы в лиловом

— А история такова. Один мужчина познакомился вот так же, на курорте, с молодой особой. Причём он отдыхал, а она жила тут и работала массажисткой в туркомплексе «Дагомыс». Когда это знакомство произошло, ему было хорошо под сорок, а ей всего лет 20. И вот он, мало, что каждый отпуск стал тут проводить, так ещё и в межсезонье при всяком удобном случае мотался из Москвы в Сочи. И долго это всё тянулось, намного дольше, чем у вас. Ну, эта девушка стала постарше, ей уже лет 25–26 было, и стала она его донимать, чтобы он на ней женился. Я, говорит, тебе свои лучшие годы отдала и все такое. А у него — семья, сын. Сына он бросать никак не хотел. И как‑то сдуру пообещал ей, что вот доучит его, поставит на ноги, тогда с женой разведётся, на ней женится и заберёт её в Москву. Она ждёт. И приходит время, когда сын вырос, женился, а жена, соответственно, постарела. И тут он решился. Объявил своё решение жене, которая и так давно все знала, но терпела. А когда он ей объявил, она ему высказала, конечно, всё, что о нём думает, но силой удерживать не стала.

И вот он развёлся и сразу же женился на этой молодой, которой, впрочем, уже под тридцать было к тому времени, купил однокомнатную, а жене оставил большую квартиру, что было с его стороны, конечно, благородно. И стали они жить.

И вот тут начинается самое интересное, ради чего, собственно, я вам все это и рассказываю. Эта новая его жена, которую он почти десять лет знал, и, как ему казалось, любил, предстала вдруг перед ним совершенно в ином свете. Ведь, когда он к ней приезжал, у них как всё было? Он снимал номер там же, в Дагомысе, она к нему приходила, они шли на пляж, купались, загорали, вечером – ресторан, словом, каждый раз не жизнь, а праздник. И она, эта женщина, так и ассоциировалась у него с праздником. К тому же, пока она была любовницей, она себя вела более или менее скромно, что называется, знала своё место. Но как только она стала законной женой, с ней случилось что‑то невероятное. Во–первых, у неё от столичной жизни, видимо, немного крыша поехала, девушка, что ни говорите, была из провинции. Она стала им командовать, помыкать, требовать, чтобы он её туда повёл, сюда повёл, и, если он отказывался, она ему закатывала немыслимые сцены и истерики. «Зачем ты меня привёз в Москву, чтобы я тут в четырёх стенах сидела?!» — так она ему орала. Между прочим, она на его счёт тоже заблуждалась по–своему. Она‑то думала, что он всегда такой заводной, каким она его в Сочи знала. А оказалось, что он любит на диване поваляться, у телевизора, книжку почитать. К тому же он привык, чтобы дома чисто было, уютно, обед приготовлен, рубашки наглажены. А тут – все вверх дном, все валяется, носков найти не может. Вообще, она оказалась не хозяйка, то есть совершенно, готовить не умела, он сам себе яичницу жарил. И не мудрено: до тридцати лет девушка не знала, что такое муж, семья, привыкла по гостиницам и ресторанам шастать.

Короче говоря, очень скоро он уже не рад был и стал понимать, что, наверное, совершил большую ошибку, что одно дело – отношения на курорте и совсем другое – повседневная жизнь, а ведь с этой стороны он её совсем не знал. Пожили они так с полгода, помучились и оба поняли, что ничего у них не получается. Он стал мало бывать дома, проводить время на работе или с друзьями, она тоже неизвестно где стала пропадать. И наконец случилось то, что должно было случиться. Однажды он заехал днём домой и застал её с каким‑то совсем уж молодым человеком, как позже выяснилось, соседом по лестничной клетке. Произошла безобразная сцена, во время которой она кричала, что он ей всю жизнь испортил и что пусть выметается из квартиры, а он ей в ответ на это залепил по физиономии – впервые за всё время их отношений.

Рассказчица в баклажановом балахоне остановилась и с такой неприязнью посмотрела на сидящих перед ней мужчин, будто это они, все трое, были героями только что рассказанной ею истории.

— Ну? И чем, по–вашему, все это должно было кончиться?

Мужчины переглянулись и хором сказали:

— Разводом.

Рассказчица удивилась, но виду не подала.

— А потом?

— Должно быть, к старой жене вернулся, — сказал господин с обгоревшей лысиной.

Дама в лиловом никак не ожидала такого скорого и точного ответа и пробормотала с досадой:

— Надо же. Просто такое впечатление, что вы с ним знакомы.

— Мы даже не знаем, про кого вы говорите, — сказал бледнолицый. — Хотя одна догадка имеется.

— Оставьте её при себе. Счёт 2:1, и закончим на этом.

Но не тут‑то было. Глаза обеих дам блестели любопытством.

— И неужели старая жена его пустила? – спросила блондинка в лазурном сарафанчике, и на лице её отразилась смесь удивления и брезгливости.

— Ясное дело, пустила! – усмехнулся краснолицый. – Это ж какое для неё торжество было – от молодой вернулся!

— Во–первых, старая жена – не такая уж старая, — уточнила дама–баклажан. – А во–вторых, сами посудите: куда ж его было девать? Однокомнатная – тю–тю. Сам, считай, на улице остался. Жалко.

— Значит, это вы про своего мужа рассказали? – с торжествующей улыбкой спросила рыжая дама.

— Про своего, милочка.

— И что же, расписались с ним по новой?

— Не сразу, но расписались.

— И все хорошо с тех пор? – с деланным сочувствием продолжала допытываться оранжевая.

— Как вам сказать… Через год он опять завёл любовницу, ещё моложе той. Чёрного кобеля не отмоешь добела.

— Теперь понятно, почему вы так настроены против курортных романов.

— Ну, допустим, на этот раз у него роман служебный. Да я и не против, может, оно и нужно, даже в некотором смысле полезно – для встряски организма. Все мы не безгрешны. Но! Всему своё время и место.

Последние слова мужчины встретили одобрительными ухмылками, а дамы только плечами пожали: мол, вас не поймёшь.

Между тем, море мало–помалу утихомирилось, улеглось, и на пляж потянулись уже самые нетерпеливые отдыхающие — если не купаться, то хотя бы полежать на камнях: как известно, солнце посылает загар даже через толщу облаков. В ротонде становилось жарко, и рыжая расстегнула молнию на своём шелестящем спорткостюме, под которым обнаружилась обтягивающая жёлтая маечка с надписью «Sochi» поперёк груди. Лиловая, в свою очередь, размотала чалму и оказалась действительно брюнеткой, но крашеной. Только дама, одетая в лазурный сарафанчик, ничего не сняла и не расстегнула, ей и нечего было снимать, кроме маленькой соломенной шляпки, но та сидела прочно, как гриб. Сама же дама о чём‑то сосредоточенно думала.

— Я так полагаю, — повёл разговор дальше господин, обгоревший на солнце, — что все эти курортные похождения – это сугубо наше, российское, там этого нет и быть не может.

— Отчего же? Что ж там люди не отдыхают, что ли? – удивилась жёлтая маечка.

— Отдыхать‑то они отдыхают, и получше нашего, только у них при этом наших проблем нет.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что им лето или зима – все одно. Они любовью занимаются где хотят, когда хотят и с кем хотят, и ни перед кем не отчитываются. У них до этого никому дела нет, и штамп в паспорте никто не проверяет. Так что «курортный роман» — это чисто наше, совковое. Потому что только на курорте, вдали от начальства, месткома, семьи и бабок у подъезда бедный наш гражданин и мог себе позволить немного свободной любви.

— А как же тогда служебный роман? – спросила дама, оставшаяся без чалмы. — Между прочим, наблюдается сплошь и рядом.

— Служебный роман и роман курортный – это две большие разницы.

— А по мне, так это абсолютно одно и то же, — не унималась лиловая. — Что там супружеская измена, что тут. В чём разница‑то?

— Ну, как же. Служебный роман зреет долго, исподволь, потом так же долго тянется, потом мучительно долго не может закончиться, а когда заканчивается, всегда остаётся неприятный осадок, — пустился в объяснение обгоревший господин. — А роман курортный? О! Это совсем другое! Возникает быстро (нет же времени на долгие ухаживания), протекает бурно, заканчивается строго в срок, отведённый путёвкой, и всегда остаётся приятное воспоминание. Притом учтите: любовь в городе и любовь на лоне природе – это далеко не одно и то же. В городе пока до раздевания дойдёт! А тут сразу с этого начинается – лето, пляж, все полуголые ходят. Ну, где ещё, как не на курорте, простой советский гражданин мог видеть столько раздетых женщин? У нас же раньше ни в журналах, ни в кино, ни на телевидении  - нигде ничего такого народу не показывали, правда? Пардон, бордели ещё в 1917 году закрыли. Стриптиза в помине не было. За порнуху посадить могли. Да что там говорить, некоторые и дома‑то ничего подобного не видели. Мне один приятель рассказывал, что у него жена всю жизнь переодевается за дверкой шифоньера и спит в ночной рубашке, он с ней двадцать пять лет живёт и толком ни разу её голой не видел.

Оранжевая дама хихикнула, а лиловая сказала:

— Ничего удивительного. Я сама, пока мы молодые были, не могла себе позволить, не потому, что стеснялась, а сами посудите: одна комната, мы с мужем, мама моя и ребёнок. А теперь, когда и мамы давно нет, и сын отдельно живёт, и квартира трёхкомнатная, возраст уже не тот, чтобы голышом ходить, хотя бы и перед собственным мужем.

— Вот потому он от вас и ездил в Сочи, к молодой любовнице, — вставил темнокожий, за что тут же удостоился испепеляющего взгляда.

— Но дело даже не в том, где и при каких обстоятельствах простой гражданин мог наблюдать раздетых женщин, — продолжал рассуждать обожжённый солнцем. – Просто воспитали нас так, что в большинстве своём, люди мы законопослушные и закомплексованные. Раз в году на курорте только и отводили душу!

— Раз в году, говорите? – неожиданно отозвалась блондинка в соломенной шляпке и лазурном сарафанчике, самая тихая из трёх. — Хорошо, вот я вам про себя расскажу случай.

— Я уж и не надеялся вас услышать, — послал ей нетерпеливый взгляд господин, не успевший загореть.

Рассказ дамы в лазурном

— Было это… Впрочем, неважно, когда. Отдыхала я на турбазе «Сокол», это прямо в центре города. Комната на двоих, соседка моего возраста, откуда‑то из средней полосы, не помню. Шустренькая такая, как вечер — она накрасится, нарядится и – на танцы. Танцы у нас там через вечер были. Вечер – танцы, другой вечер – кино. С танцев обязательно идёт с кем‑то гулять в город, к поющим фонтанам или на набережную, туда, где маяк. Является домой за полночь, а то и под утро. Я ничего у неё не спрашивала, какое мне дело, хотя и не по себе было, она приходит такая всегда довольная, мурлычет прямо, валится на кровать, руки за голову и лежит, млеет. Я себя рядом с ней чувствовала немного ущербной, потому что она пользуется успехом, а на меня мужчины вроде как ноль внимания. Хотя один довольно молодой ещё человек (думаю, он был моложе меня лет на пять) в мою сторону, как мне казалось, поглядывал, и мне самой он немножко нравился. Но никакой инициативы он не проявлял, а я – тем более. У меня вообще было какое‑то предубеждение против всех этих курортных романов, я их, честно говоря, остерегалась.

И вот эта моя соседка, Люба её звали, как‑то раз говорит:

— Ты не будешь возражать, если мы вечером в нашей комнате посидим, отметим мой день рождения?

Я говорю:

— А у тебя день рождения сегодня?

— Да нет, — говорит, — у меня уже был, в феврале, это я нарочно, чтобы одного человека пригласить. Я всё куплю и посидим, не возражаешь? Они вдвоём с соседом придут.

Я согласилась. Неудобно же отказывать, да и интересно было посмотреть, как она это всё делает, как она себя держит с мужчинами. Вот вечером она накрыла столик журнальный – коньяк поставила, конфеты, яблоки–груши, сыр нарезала, пирожные с кремом, сама принарядилась, накрасилась, как всегда. Ну, я тоже приоделась и даже волосы накрутила, все‑таки гости. И приходят они. Один новенький, буквально дня два как приехал, а второй… Я глянула и чувствую: краснею. Тот самый молодой человек, который мне давно уже нравился. Ну, познакомились. Этого, «моего», Алгис зовут, то есть он, оказывается, прибалт. То‑то я смотрю, что он такой светлый весь, не похож на наших. Выпили, разговорились, шуточки всякие, смех, смотрю: Люба моя уже жмётся вовсю к этому новенькому. Мне как‑то не по себе стало, не знаю, куда глаза деть. Алгис почувствовал, что мне не слишком нравится, и говорит:

— Хотите, прогуляемся?

Люба тут же:

— Вот–вот, пойдите, прогуляйтесь часок, а мы тут пока приберём, — и хихикает многозначительно.

Пошли мы гулять. Он мне про себя стал рассказывать, что живёт с родителями, и девушка есть, но жениться пока не собирается. Я тоже про себя рассказала и зачем‑то соврала, что замужем. Сама не знаю, зачем, может, чтобы он не подумал, будто я им так уж интересуюсь. После этого вечера мы с ним стали здороваться и иногда перебрасываться парой фраз, а однажды даже танцевали, правда, я сама его пригласила на белый танец. Но и только. У Любы же вовсю бушевал роман с тем новеньким, и часто приходилось мне или Алгису освобождать для них «плацдарм» (их комната была через стенку от нашей и балконы рядом). Тогда я шла гулять по Платановой аллее, а Алгис обычно в таких случаях спускался к морю.

Наконец у Любы моей вышел срок, и надо было ей уезжать домой. Тут она меня просит, чтобы я ушла на всю ночь. Куда ж я уйду? Она говорит: ну что ты, как маленькая, в самом деле? Иди к Алгису, или пусть он сюда идёт, а я туда. Я говорю: ты с ума сошла, я не могу, с какой стати и вообще… Она говорит:

— У вас что, до сих пор ничего не было с ним? Ну, ты даёшь! У тебя же через три дня путёвка кончается! Я бы таких, как ты, вообще на курорт не пускала, место только занимаешь!

Я говорю: раз ты так, я вообще никуда из комнаты не уйду. Не знаю, как уж там они устроились, к нему ходили или прямо на пляже… Словом, уехала она. И последние три дня я была одна, никого ко мне не подселяли. И Алгиса я в эти дни тоже почему‑то не встречала. И вот в последний самый день пошла я после ужина, как обычно, прогуляться, и вдруг идёт он мне навстречу.

— О! – говорит. – Я думал, вы уехали.

— Нет, это Люба уехала, а я завтра.

— Вот как. Жаль. А про Любу я в курсе, — говорит и смеётся.

— Почему вы смеётесь?

— Потому что меня сегодня опять попросили погулять.

— Как? Уже?

— Представьте себе.

— И что же вы будете делать? – спрашиваю я, а у самой мурашки по телу бегут.

— А, ничего! Как‑нибудь, — и смотрит на меня пристально.

Пошла я к себе и зачем‑то двери на два оборота закрыла, легла, а спать не могу и всё время о нём думаю. И вдруг слышу: какой‑то шорох на балконе, я вскочила, дрожу, не от страха, а от… возбуждения, что ли… Вижу: тень за занавеской, я даже охнуть не успела, как он вошёл в комнату и шёпотом так:

— Не бойся, это я.

По акценту только и поняла, что это действительно он.

— Надеюсь, у вас хватило ума его не прогонять? – быстро спросила золотая рыбка.

— Хватило. Только на это и хватило, а в остальном было полное безумство. И такой короткой показалась эта ночь, что мы и на завтрак не пошли, и на обед, а после обеда пора было мне уезжать. И чуть я не плакала от досады на себя, на свою вечную закомплексованность. И так мне было обидно, что всё случилось только в последний день, так хотелось вернуть назад эти дни, да поздно…

— А он что? – опять нарушила правила игры оранжевая, за что получила от главной дамы лёгкий толчок в спину.

— Обещал написать, и действительно, примерно через месяц после моего возвращения пришла открытка с видом Вильнюса, и несколько строк всего, какие‑то общие слова, только в конце: «вспоминаю с нежностью…». Очень мне хотелось ему ответить, но… не было обратного адреса.

— А ещё были письма?

Второй толчок в спину, почувствительней.

— Нет, не было. Но я долго ту единственную ночь вспоминала. И, знаете, за всю жизнь это был единственный мой курортный роман, хотя его и романом‑то нельзя назвать. Вот. А вы говорите: раз в году…

— М–да… Ну, и что мы тут должны угадывать? – не понял загорелый господин. — Вы, мне кажется, и так всё рассказали?

— Почти…

— Ах, значит, что‑то все‑таки осталось недосказанным? — краснолицый внимательно смотрел на рассказчицу. – А позвольте узнать, сколько лет назад была эта история?

— Восемь.

— Ага. Вы теперь замужем или по–прежнему?

— По–прежнему.

— Не хотите ли вы сказать, что так же, как ваша очаровательная соседка, до сих пор любите того человека и помните ту довольно… случайную связь?

— Нет, теперь я люблю другого человека. Но о той, как вы выразились, случайной связи я не могу забыть, даже, если бы очень этого захотела.

— О! Тут слышится какая‑то загадка! – погрозил пальцем бледнолицый.

— А я не буду вас мучить загадками и открою вам конец этой истории. Простите, если он покажется вам банальным. В общем… вскоре после моего возвращения из Сочи выяснилось, что я беременна.

Дамы ахнули, а мужчины сказали: «Э–ге–ге…».

— И вы решили родить этого ребёнка? – с ужасом, а может, и с завистью спросила золотая рыбка.

— Да, — просто ответила дама–морская лазурь. — Возраст у меня был уже критический – 31 год. С замужеством все не получалось, и я уже давно подумывала о том, чтобы просто родить себе ребёнка. А Алгис, он был красивый, молодой и здоровый мужчина…

— Ну и?

— И родила. Сынок у меня, Олежка, в этом году в первый класс пойдёт.

Компания с восхищением смотрела на даму в лазурном.

— Это ж надо, одна ночь и… Что значит судьба! – оранжевая даже прослезилась (заодно вспомнив о своих тайных послеотпускных абортах).

— А папаша, конечно, не в курсе? – уточнил господин, не успевший загореть.

— Нет. Я ведь даже фамилии его не знаю.

— Ну, это можно было и узнать, на той же турбазе.

— Что вы, зачем?

— Но вы не жалели потом, что все так случилось?

— Бог с вами! Олежка – это моё счастье, единственный человечек, которого я люблю, и никто, кроме него, мне не нужен.

Теперь и лазурная дама разрумянилась, почувствовала жару и даже шляпку свою сняла, обнажив маленькую светлую головку. Солнце действительно припекало, и хотелось уже бросить все и спуститься к морю, но лиловая дама–распорядительница игры была неумолима:

— Так нечестно. Остались вы двое. Рассказывайте быстро, и пойдём. Счёт, пока в нашу пользу, 3:1. Вы ещё не забыли уговор? Кто проиграет, тот…

— С вами забудешь! — сказал небритый. Он слегка устал от женских историй и теперь с надеждой ожидал, что мужчины расскажут что‑нибудь повеселее.

— Вас послушать, — задумчиво произнёс упитанный краснолицый господин, — так все женщины только и ищут на курорте, что романтической любви. Но любой мужчина, кто хоть раз сталкивался с этим феноменом, скажет вам, что это не так, и далеко не так! Женщины на курорте встречаются разные. Лично я разделили бы их на три основные категории.

— Ну‑ка, ну‑ка! Уже веселее! – обрадовался загорелый.

— Отдыхающих с мужьями и детьми, мы в расчёт не берём. Берём только тех, кто приезжает самостоятельно. Итак. Категория первая. Едут на юг в тайной надежде встретить здесь свою судьбу, то есть найти жениха, или, на худой конец, любовника для длительных отношений с возможной перспективой опять‑таки замужества. Категория вторая. Дома, как правило, остался муж, разводиться с которым они не собираются, но не прочь заодно с принятием морских и солнечных ванн наставить ему парочку хорошеньких рожек. Таких, кстати, среди одиноких отдыхающих женского пола, лично по моим наблюдениям, – большинство. Категория третья. Женщины, которым не нужна ни романтическая любовь, ни развлечения, а нужны деньги. Они сюда на работу едут, бабки заколачивать.

— А вы сами с какой категорией предпочитаете иметь дело? – ехидно спросила дама–баклажан.

— Конечно, со второй! Меньше всего хлопот.

— Ну, и как, бывали успехи?

— По всякому бывало, — уклончиво ответил упитанный. – Тут ведь что важно? Вовремя распознать, к какой из трёх перечисленных категорий относится данная особа, и не ошибиться. Кстати, как раз по этому поводу я и собираюсь рассказать вам совсем маленькую историю.

Рассказ обгоревшего господина

— Знавал я тут одну мадам, она ещё в 80–х каждое лето приезжала в Сочи на заработки. Летом деньги зарабатывала, а зимой вела вполне добропорядочную жизнь где‑то в Рязани, то ли в Казани. Когда я последний раз видел её здесь, она была уже в возрасте, сама не котировалась, но вывозила на промысел двух своих дочек, одной лет 20, и она уже года четыре как с мамашей ездила, второй 16, и тоже уже участвовала вовсю. Система у них была такая. Мамаша снимала люкс в «Жемчужине», там же высматривала клиентов, предлагала, договаривалась о цене, а девочки шли отрабатывать. К тому времени она обеим уже по квартире купила и копила на иномарки. При этом она утверждала, что любит своих дочек и желает им хорошего будущего. И что работать они будут только до 25 лет, а потом она их выдаст замуж за иностранцев и отправит за границу.

— А вы с мамашей дело имели или с дочкой?

— Если я вам скажу, что с обеими, вы меня очень осудите?

— Вы шутите!

— Нет, правда. Просто я в тот момент совершенно не в курсе был, кем они друг другу приходятся. Я думал: они сестры, мамаша выглядела прекрасно, больше тридцати дать было невозможно, дочка же, наоборот, казалась старше своих лет. Познакомился я с ними на пляже «Жемчужины» и совершенно не предполагал, что…

— А узнали уже после того как?

— Ну, если вам так интересно, то – во время того как. Сначала была мама, а потом – дочка, и я ей говорю: слушай, а сколько лет твоей сестре? Она говорит: тринадцать. Ах, у вас ещё одна сестра есть, младшая? Да, говорит, только она дома осталась, с бабушкой. Нет, я о старшей спрашиваю, об Элле. А Элла – это не сестра, это наша мама. У меня просто всё опустилось сразу. Ну, думаю, влип. А тебе самой сколько? – спрашиваю. Она говорит: скоро семнадцать. Я её быстренько одел и выпроводил, и все ждал потом, что за мной милиция придёт, арестовывать за совращение несовершеннолетней. Но никто за мной не пришёл, а с мамашей мы потом в баре встретились, она сама ко мне подошла. Вы, говорит, извините, если что не так, она только учится. И сама мне про свою жизнь все рассказала, хоть я и не просил.

Больше я с ними дела не имел, но видел их здесь каждый год, сначала двоих, а потом уже и троих. Ну, а потом они как‑то пропали с горизонта.

— Это всё? – уточнила дама без чалмы.

— Всё.

— И что вы предлагаете нам отгадать?

— Право, и сам не знаю. Разве что дальнейшую судьбу этих женщин.

— А вам самому она известна?

— Нет.

— Зачем же тогда гадать? Впрочем, я вам и так скажу, что судьба их плачевна.

— Ну почему? — возразил рассказчик. — Бывает, что действительно выходят потом замуж за иностранцев, уезжают за границу и начинают там новую, благопристойную жизнь.

— Где вы такое видели? В кино? За границу – да, бывает, что уезжают. В Турцию, например, тут недалеко, ночь на пароме – и вы в Стамбуле. С парома – прямо в бордель. Знаете, сколько там сейчас наших?

Две другие дамы молчали, явно не желая гадать о несчастных проститутках.

Решено было этот «раунд» никому не засчитывать – в виду нарушения правил игры господином рассказчиком.

— Позвольте тогда мне высказать своё мнение? – попросил бледнолицый.

— Валяйте, всё равно проигрываем!

— Я, собственно, вот что хочу сказать. История ваша сильно отдаёт нафталином. И семейка эта наверняка давно уже сошла с дистанции, как, впрочем, и все остальные нелегальные проститутки советских времён.

— Ещё бы! Они уж старухи теперь! – хмыкнул небритый.

— Не в том дело. Времена нынче другие. Теперь это вполне легальный бизнес, если хотите, — целая отрасль. Откройте любую газету, вот хоть курортную, там этих объявлений – страницы: секс вдвоём, секс втроём, вчетвером, да всколькером хотите! Зайдите в ресторан – там вам ближе к ночи, после всяких фуа–гра, фрикассе и фондю такое ню покажут, пальчики оближете! Куда там Западу до наших девчонок, и когда только успели научиться! Заселитесь в гостиницу – там прямо в лифте понатыканы карточки с номерами телефонов, а нет, так сам портье сунет вам визитку: будьте любезны, можете вместе с номером–люкс снять заодно и девочку–люкс, хотите – на три дня, хотите – на неделю, сколько сможете оплатить. А все эти массажные кабинеты, сауны с интимом, ночные стриптиз–клубы… Большой бизнес! Сотни людей заняты. Кто‑то же всех этих девочек (кстати, и мальчиков тоже), возит, кто‑то охраняет, кто‑то за диспетчеров сидит. А ещё «крыша», а ещё в ресторанах и гостиницах свои люди. Одиночки теперь не выживают. Выживают фирмы, и то не все. А вы тут про какую‑то маму рассказываете. Да её уже давно похоронили вместе с дочками.

— Как похоронили? – ойкнула дама без шляпки.

— В фигуральном смысле. Более молодые и более наглые конкуренты. А может, и не в фигуральном, такие случаи тоже бывали.

Бледнолицый, ставший от собственного спича ещё бледнее, перевёл дух и остановился.

— Господи, каких вы страстей наговорили! – прошептала враз притихшая дама в лиловом.

— А вы как думали! Это здесь, в санатории, тишь да гладь, да божья благодать – минеральные клизмы, кислородные ванны и биокефир на ночь, а там (бледнолицый простёр длинную руку в сторону скрытого за деревьями города), там идёт по ночам своя жизнь, совсем другая. И если подумать, то все, о чём мы с вами битых два часа говорим — все эти старозаветные отношения на курорте, высокопарно называемые «романами», — это позавчерашний день. Нет никакой необходимости нагружать себя такого рода отношениями, когда существует целая индустрия сексуально–курортного обслуживания населения. Сами подумайте: ну, зачем мне ухаживать, слова какие‑то говорить, силы свои душевные расходовать, да при этом ещё рисковать нарваться на ответную «любовь–морковь», которая мне сто лет не нужна, и на претензии типа: «Давай поженимся». Зачем всё это? Когда можно просто заплатить, получить удовольствие и – остаться свободным.

— Какой вы, однако, я никак не думала… — протянула золотая рыбка, пристально разглядывая бледнолицего господина.

— Да я ведь не про себя говорил, девочки мои, откуда здоровье! Так, чисто теоретически.

— Я дико извиняюсь, — вмешался темнокожий. – Но и не каждому здоровому эти удовольствия по карману. Если б у меня вчера было сто долларов, но у меня и сегодня ни одного нет. Так что мы уж лучше по старинке, поухаживаем, доброе слово женщине скажем, трудно, что ли? И будет всё то же самое, только бесплатно.

Дамы надулись – то ли на господина с бледным лицом, развернувшего перед ними ужасающую картину современных нравов, то ли, наоборот, на смуглого, который вроде как и защитил привычный порядок вещей, однако, двусмысленной репликой, насчёт «бесплатно», все испортил.

— А вы рассказ рассказывать будете или ограничитесь теоретическими рассуждениями? – наехала на бледнолицего дама–распорядительница.

— Да я и не знаю, ей–богу, что вам рассказать. Разве что про Лёву…

— Кто это, Лёва?

— Да есть у меня в Питере такой приятель, попал тут недавно в одну забавную историю. Если хотите…

— Хотим! – сказали дамы.

Рассказ господина, не успевшего загореть

— Приятель мой раньше был обыкновенным чиновником, а теперь весьма успешный бизнесмен. И с некоторых пор водится за ним странная манера: исчезать. Вдруг раз! – и исчезнет, и никто не знает, где он и когда опять объявится – ни жена, ни друзья, никто. А он в это время где‑нибудь на Мальдивских островах загорает. Позагорает дня три–четыре, на яхте с девицами прошвырнётся по океану, в казино деньги спустит и – домой, в холод, в дождь, словом, в Питер. Это у него называется провести «уик–энд». А так, чтобы в настоящий отпуск, с семьёй – этого он не любит. Он вообще долго на одном месте не может находиться, всё время ему надо перемещаться, ехать куда‑то, лететь, плыть… Я думаю, это от того, что первую половину жизни он сиднем за канцелярским столом просидел, и вот теперь навёрстывает.

А в последнее время пристрастился он почему‑то к Сочи. Говорит, что все мировые курорты уже видел, и они ему поднадоели. Пора, говорит, начинать отечественные поддерживать своим присутствием. То ли шутит, то ли заодно присматривается, куда тут деньги можно вложить, он человек вообще‑то цепкий. Сочи, говорит, – это, во–первых, ближе, во–вторых, не хуже, а что касается девочек, так они здесь даже лучше.

Тут надо вам пояснить, что он как мужчина мало привлекателен – маленький, щупленький, некрасивый, нос у него кривой, к тому же. Он успехом у женщин никогда в жизни не пользовался. Жена такая же – неказистая, вечно дома сидит, он с нею никуда не ездит и даже не выходит, по–моему, стыдится её.

А когда он наезжает в Сочи, то снимает апартамент в лучшей гостинице – «Рэдиссон–Лазурная» — и сразу пускается в загул, ночь напролёт гуляет, две, три. Потом полдня отсыпается и – назад. И обязательно ему нужно, чтобы во время этих загулов рядом с ним находились молоденькие, красивые девочки, ноги от ушей, а сам он им едва до ушей и достаёт. При этом ему даже не обязательно, чтобы они с ним спали, ему достаточно, что он сидит ночью в ресторане в их окружении, или плавает с ними в бассейне, или разъезжает по городу в лимузине (там они на прокат). Он себя чувствует этаким султаном. Его там все знают, и когда он приезжает, девочки уже в очереди стоят, чтобы к нему попасть, потому что денег он не считает, раздаёт налево–направо, и все зелёными, разумеется.

И вот с этим Лёвой вышло такое приключение.

Он, видите ли, решил как‑нибудь необычно встретить старый Новый год. И прямо из Питера заказал номер в горном отеле, есть тут такой в Красной Поляне, «Пик–отель» называется. Сам я там не был, но Лёва рассказывал, что подниматься надо аж на 600 метров над уровнем моря, притом узкой, извилистой дорогой вдоль скал – уже экзотика, женщины, кто первый раз, просто визжат от страха. Сам отель стоит как бы в чаше, вокруг – горы в снегу, одним словом – сказка!

И вот он отправился туда с двумя девицами сочинскими, снял в «Пик–отеле» не просто люкс, а так называемую «Казанова–рум», понимаете, да?

— Нет.

— Ну, это такой номер, специально оборудованный для влюблённых, или, как они там говорят, «для романтических парочек».

— Господи, это что ещё за оборудование такое? – выкатила глаза лиловая дама.

— Не пугайтесь, мадам, ничего особенного, просто джакузи стоит прямо в комнате. Можно из постели в джакузи нырнуть, и наоборот. Итак, поселился он со своими девицами, и в первый день всё шло по плану: покатались они на снегоходе, потом на лошадках, потом по канатной дороге поднялись в горы на высоту 1,5 тысячи метров, Лёва говорит, вид оттуда – швейцарские Альпы отдыхают! Вниз на параплане хотели спуститься…

— А что это – параплан?

— Вроде парашюта, прицепят вас и пустят с горы, вы и парите себе над всей этой красотой, пока не приземлитесь внизу, на склоне.

— Страх какой…

— А люди большие деньги платят, чтобы этот страх испытать, адреналинчику в кровь добавить. Но девицы Лёвины тоже забоялись, и он не рискнул, да и замёрзли. Спустились, как поднялись, — на канатке. А в «Пик–отеле» – тепло, уютно, камин трещит, а над камином головы оленей, туров развешены… Они сразу – в турецкую баню, на камнях погреться, после – в бассейн, он там целый холл внизу занимает – плещешься, Лёва говорит, а вокруг – через стеклянные стены – горы в снегу. Ну, а ночью в ресторане стол накрыт, свечи, ёлка живая …

— Они одни там были, что ли?

— Почему одни? В это время там много таких, романтических парочек, как эта… троечка. В общем, встретили они старый Новый год, дичи поели…

— А какой, не говорил? – с уважением к Лёве и к дичи поинтересовался худой, смуглый господин и даже слюну сглотнул (близилось время ужина).

— Говорил: медвежатина, оленина…

— О–о!..

— Под утро поднялись они в свою «Казанова–рум», Лёва как рухнул на широченную эту кровать, так и вырубился. Не до секса ему, конечно, тем более – втроём. А ну‑ка, столько удовольствий сразу! Ну, вот. А утром ждала его большая неожиданность. Попробуйте угадать, какая.

Никому ничего не хотелось угадывать, все смотрели в ту сторону, где темнели хребты гор, и сокрушённо вздыхали.

— Я однажды канаткой на Эльбрус поднимался, – похвастался обгорелый. – Тоже ничего.

— А я однажды джакузи пробовала – щекотно! — призналась рыженькая.

— Медвежатина, она немного жестковатая… — с видом знатока сообщил загорелый.

И только дама, по–прежнему похожая на баклажан, сосредоточенно морщила лоб:

— Что же там могло случиться? Неужели девицы его обчистили? Клофелину подсыпали и бумажничек – того… По телевизору недавно показывали, как они это делают.

— Мадам! Это неинтеллигентно! И потом рассудите: он же их с собой привёз, девицы – знакомые, проверенные, не какие‑нибудь профурсетки уличные.

— А может, они от него к другим сбежали? – придумала рыженькая. — Он уснул, а они – шмыг! Вы же сами сказали, что он неказистый с виду. Да ещё пришёл – и сразу спать завалился. Тоже мне Казанова!

— Да это пусть бы! Он их не очень‑то и держал. Но, как я вам уже докладывал, это место, «Пик–отель», высоко в горах, и туда, если уж заезжают, то парами. Каждый со своим самоваром.

— Сдаюсь, — сразу предупредила лазурная и снова спряталась под шляпку.

— Ну, тогда слушайте. Конец истории действительно неожиданный.

За ночь выпал такой снег, что дорога вниз, в Сочи, оказалась закрыта, и надолго. Здесь это бывает. Стоит только упасть большому снегу, как в горах тут же рушатся опоры электропередач, и весь город в одночасье остаётся без света, без воды и без связи с миром.

— Вот тебе и Сочи!

— Южный город, мадам! Для зимней стихии совершенно не приспособлен. А тут — глобальные катаклизмы! Так вот, нечто подобное случилось и в тот раз. И пришлось бедному Лёве с двумя девицами, которые уже на второй день ему обрыдли, куковать в этой снежной ловушке и ждать, пока снег перестанет идти, и дорогу расчистят. Спать с ними он уже не мог, отдал им эту кроватищу, а сам прямо в джакузи устроился. Кормить их там, конечно, кормили, но уже сильно экономили, подвоза‑то нет. Хлеб, например, кончился на третий день. Правда, спиртного было – завались. Лёва пил и злился, что приходится важные деловые встречи, назначенные на эти дни в Питере, пропускать, мало того, одна крупная, давно готовившаяся сделка оказалась теперь под вопросом, никто ведь не знал, где Лёва пропадает. Связи‑то нет, ни по мобильнику, никак. С девицами говорить было совершенно не о чем, как известно, чем ноги длиннее, тем ум короче. Одним словом, тоска и скука смертная.

— И долго они там просидели?

— Да всего неделю, но ему показалось – вечность.

— А я бы с удовольствием в таких условиях, хоть две недели! – мечтательно заметил худой проголодавшийся господин.

— Кому как. А Лёва говорит, был даже момент, когда он подумал: «Лучше бы здесь сейчас Татьяна моя с детворой оказались, хоть в снежки бы с ними поиграл…». Он даже решил про себя, что в следующий раз обязательно привезёт сюда семью.

— И привёз?

— Да нет, на следующий Новый год он, кажется, в Эмираты подался с какой‑то девицей.

— История так себе, — сказала лиловая дама. – Но очко вы выиграли, окончательный счёт 3:2 в нашу пользу, игра окончена, господа! Надеюсь, вы помните уговор?

Солнце спустилось к морю. Отдыхающие потянулись с пляжа в обратном направлении – на ужин. Живописная компания в ротонде тоже поднялась.

— Господа проигравшие приглашают дам–победительниц на ужин! – бодро объявил упитанный господин.

— В столовую? На чай с запеканкой? – привычно съехидничала лиловая.

— Не угадали! В этом городе есть места куда более злачные, чем наша столовая, и сегодня мы славно отдохнём там от рутины санаторной жизни. Все за мной!

И упитанный, краснощёкий господин резво выскочил из ротонды на аллею. За ним торопливо потянулись остальные.

— Только, чур, без дальнейших претензий! – кокетливо напомнила золотая рыбка.

— Там видно будет! – пообещал бледнолицый и, подхватив под локоток даму–морскую лазурь, повлёк её в глубь начинающей темнеть аллеи.

Яхта Абхазия

В конце лета 1992 года в гавани сочинского Центра парусного спорта можно было видеть сиротливо покачивавшуюся на волнах в некотором удалении от других белую красавицу–яхту. Она появилась тут недавно – едва в соседней Абхазии неожиданно для всех начались боевые действия.

Где‑то там, на расстоянии всего лишь 30 километров от Сочи, утюжили набережную неуклюжие на этой узкой полоске земли танки, на безмятежные пляжи обрушивался с моря десант автоматчиков, а в горах грохали снаряды, выпущенные с вертолётов, прежде возивших почту чабанам.

Сюда же, на рейд Парусного центра, не доносилось ни звука, море лежало тихое и сонное, и белые треугольники парусников мерно качались на горизонте.

Хозяина яхты почти никто не видел. Рассказывали, что на следующий день после начала войны, он пригнал её сюда под полными парусами, благо ветер дул как раз в сторону Сочи, вывел прямо из‑под носа у «храброго» грузинского десанта Китовани и, появившись в акватории Парусного центра, запросил стоянки. Здесь его знали, не столько его самого, сколько яхту, побывавшую на своём веку в нескольких кругосветных путешествиях. Сам хозяин, звали которого Зураб, исчез так же внезапно, как появился, видимо, вернулся, уже по суше, домой, в Абхазию, — воевать.

Если Сочи – райский уголок на земле, то Абхазия – Гагра, Пицунда и сам Сухуми (который позже, отделившись от Грузии, абхазы станут называть по–своему: Сухум) – это самый уже рай и есть. Голубая мечта каждого отпускника в бывшем Союзе ССР. Разве бывает война в раю? Нам, живущим по эту сторону реки Псоу, не верилось. Но хлынули через пограничный мост беженцы, стали рассказывать, что там на самом деле творится, и сомнений не осталось. В тех благословенных Богом местах шла самая настоящая война, гибли люди, разрушались красивые, нарядные здания санаториев, горели пальмы, кипарисы и столетние эвкалипты.

Зурабу в те первые дни войны тоже не верилось. Часто представлялась ему совсем другая картина. Как ещё недавно возвращался он со Средиземноморской регаты, шёл на одних парусах, потому что кончилось топливо, кончились продукты и деньги, всё кончилось, лишь небольшой запас воды оставался, и непонятно было, как он доберётся домой. И встретился ему в открытом море наш рыболовный сейнер, дал подойти к своему борту и подняться на палубу. Зураб рассказал капитану, что участвовал в Международной регате, но успел пройти только первый этап, как вдруг московский банк–спонсор отказался от дальнейшего финансирования, не оставаться же в Италии, и вот возвращается домой на одних парусах, да и сам одним ветром питается. Капитан приказал яхтсмена накормить, дать с собой провизию и воду, а главное – заправить на яхте движок.

Вы, может, скажете: ну, и что? На месте капитана так поступил бы каждый. Но яхта называлась «Абхазия», и Зураб был чистокровный абхаз, а капитан сейнера по иронии судьбы оказался… чистокровным грузином. И до войны Грузии с Абхазией оставалось всего ничего.

Те полтора года, что шла за рекой Псоу эта странная война, яхта «Абхазия» простояла на причале Парусного центра в Сочи. Время от времени Зураб появлялся, бережно её осматривал, прибирал и даже выводил в море, но недалеко, после чего снова возвращал в гавань, а сам исчезал. Говорили, что он сопровождает гуманитарные грузы, идущие через Россию в Абхазию. Потом, когда война кончилась, и Абхазия на долгие годы застыла в изоляции и экономической блокаде, Зураб и сам перебрался поближе к яхте. Теперь он и его жена–белоруска (когда‑то давно она отдыхала в Сухуми, встретила там молодого тогда ещё Зураба, и осталась с ним навсегда) зарабатывали, как могли, на берегу.

В частности, нашёлся вот какой вид заработка. Отдельные высокопоставленные отдыхающие выражали желание прокатиться по морю на хорошей яхте. Их привозили в Парусный центр, показывали хозяйство и говорили:

— А вот у нас ещё есть яхта «Абхазия», между прочим, бывала в кругосветках.

Услышав про кругосветки, гости из Москвы тут же изъявляли желание подняться на борт, лично осмотреть и, если можно, прокатиться с ветерком. В программу прогулки входила остановка в открытом море и рыбалка с борта яхты. Летом у берегов Сочи легко и обильно идёт на удочку голяк, ставридка и барабулька. Натаскав из моря ведёрко рыбёшки, гости, довольные собой, передавали его из рук в руки Зурабовой жене, которая тут же, в крохотной, но идеально чистой (как и вся яхта) судовой кухоньке, жарила её и спустя какой‑нибудь час, в течение которого гости имели возможность ещё и поплавать в открытом море вблизи яхты, приглашала в каюту. Гости усаживались за небольшой стол, пили абхазское вино «Лыхны» и хрустели жареной рыбёшкой. В застольных разговорах не обходилось, конечно, без политики.

— Ну, что, плохо там у вас, дома‑то? – спрашивали московские гости.

— Очень плохо, — говорил Зураб. – Денег нет, работы нет, ничего нет. Если бы не мандарины, совсем бы пропали.

(Поздней осенью через границу тянутся длинные вереницы людей – везут в ручных тележках и несут на себе тонны мандарин, чтобы сразу за мостом, в селе Весёлом, отдать их по дешёвке перекупщикам с Сочинского и более дальних рынков).

— Где же выход? – задавал кто‑нибудь из гостей неосторожный вопрос.

— Выход есть, – отвечал Зураб.

— Ну‑ка, ну‑ка, интересно узнать мнение рядового, так сказать, представителя…

— Примите Абхазию в состав России! Единственная республика из всех бывших сама к вам просится. Почему не принимаете?

Гости мялись и мямлили что‑то насчёт геополитических интересов России и суверенитета Грузии.

Зураб горячился и объяснял, что абхазы и грузины – это два совершенно разных народа. Что корни абхазов здесь, на Северном Кавказе. Что вовсе не грузины, а адыги, абазины, черкесы и кабардинцы – вот кто их кровные этнические братья. Почему же все они — в России, и только абхазы остались за её пределами? Разве справедливо?

Гости мямлили про исторически сложившуюся реальность.

— А кто у нас историю делает? – напирал Зураб. — Это ж Сталин нас к Грузии присоединил. Почему не отменить?

— Разве Абхазия была когда‑нибудь самостоятельной? – удивлялась какая‑нибудь столичная дама.

— А Абхазское царство?! – гордо вскидывал голову Зураб. – А Абхазская ССР?

— Сложно все, очень все сложно, — качал головой тот из гостей, кто был старше других по чину. – Не нам решать. Давайте‑ка лучше выпьем! За что? За дружбу народов, конечно!

Выпив, гости заводили песню:

— Самое синее в мире – Чёрное море мое…

За бортом проплывали виды берега: вот миновали Дагомыс, вон пляж первой госдачи, знаменитого Бочарова ручья, где отдыхает сам российский президент, а дальше – пляжи, пляжи, пляжи – одного санатория за другим: «Беларуссия», «Русь», «Заполярье», «Россия», «Сочи»… И вот уже шпиль морвокзала показался впереди, а там рукой подать до Парусного центра, значит, скоро — конец прогулки. Гости скажут Зурабу «спасибо» и сойдут на берег, а он будет долго прибирать и обихаживать яхту, словно винясь перед ней за всё, что тут было, и обещать:

— Ничего, мы с тобой ещё сходим в море! И в кругосветку сходим! Потерпи…

Так прошли года два или три, и из Сухума стали передавать Зурабу через разных людей, что абхазское руководство недовольно им и просит (требует) вернуть яхту домой, поскольку это собственность республики. Зураб тянул с возвращением сколько мог, но в один прекрасный день выдраил палубу, поставил паруса, распрощался с сочинскими своими друзьями и взял курс на восток – домой.

Яхта простояла у сухумского причала всего несколько дней. И однажды ночью, налетел небывалый шторм и… разбил «Абхазию» в щепки.

Бедный, бедный Зураб! Много дней и ночей провёл он на берегу, собирая по кусочкам то, что осталось от его любимицы. Он без устали нырял, пытаясь найти на дне какие‑то металлические части и приборы, и находил, доставал и снова нырял… Но все уже было напрасно. «Абхазия» погибла.

И часто с тех пор можно было видеть на берегу одинокую фигуру человека, сидящего на краю причала, лицом к морю. О чём он думал? Какие путешествия вспоминал? Какому Богу молился? Кого проклинал?

Не знаю. Я никогда не встречала его с тех пор.

Старая Мацеста

(Разговоры)

— Вы легенду о Прометее помните?

— Ну, так… Более или менее. А что?

— Самое главное помните, что с ним произошло?

— Его, кажется, к скале приковали за то, что похитил огонь у богов и передал его людям.

— Совершенно правильно. А где эта скала знаете?

— В Греции, должно быть.

— А вот и нет! Скала эта у нас находится!

— Как у нас? Где?

— Да недалеко совсем. Если от Старой Мацесты вверх по горной тропе пойти, за час пешком можно дотопать.

— А откуда известно, что это именно та скала?

— Да уж известно! В легенде что говорится? Ежедневно к Прометею прилетал орёл и клевал его печень. Так вот это место называется – Орлиные скалы. Оно и есть. Там и памятник в скале вырезан.

— Кому?

— Да Прометею! Не орлу же.

— А греки что?

— А греки ничего. Они, может, и не знают про это.

* * *

— Господа, мы с вами находимся на склоне хребта, разделяющего долины рек Агура и Мацеста. Перед вами – знаменитая дача Сталина «Зелёная роща», построенная в начале 30–х годов…

— Скажите, а он сам тут бывал?

— Бывал и неоднократно. Вы сейчас увидите его кабинет, спальню и каминный зал, в которых сохранились подлинные предметы интерьера тех лет: письменный стол, кровать, кожаный диван…

— Скажите, а присесть на диван можно?

— В порядке исключения, ненадолго.

— Скажите, а зачем это спинка и подлокотники у дивана такие высокие, выше головы? Сидишь, как в ящике…

— Из соображений безопасности. Чтобы когда он садился, в окна не видно было, что кто‑то сидит.

— Но здесь метров пять от земли. Да и лес кругом.

— Это лесопарк, памятник природы. Между прочим, дача построена в таком месте, что её ниоткуда нельзя увидеть – ни с земли, ни с моря, ни с воздуха. Она есть, и её как бы нет. Это её особенность.

— Скажите, а этот зелёный цвет, которым все тут выкрашено – и забор, и ворота, и дом – тоже для маскировки, из соображений безопасности?

— Здесь все из этих соображений сделано. Даже та огромная пальма, которую вы видели на клумбе посреди двора. Сначала на этом месте был устроен фонтан, потом решили, что фонтан – это небезопасно, засыпали и посадили пальму.

— А чем фонтан‑то был опасен?

— Мало ли!

— Послушайте, но ведь отсюда очень далеко до моря! Здесь что, тоннель прорыт?

— Тоннель‑то прорыт, да только он им практически не пользовался.

— Как же он купаться ходил? Под гору пешком, что ли?

— А он и не ходил. Он моря боялся. Боялся утонуть. Он, если и приезжал сюда, то с дачи никуда не выходил.

— А, ну тогда понятно насчёт фонтана.

* * *

— Алло, дедуль! Угадай, откуда я тебе звоню? Из Сочи, да, но откуда именно? Ни за что не угадаешь! С дачи Сталина! Очень просто попали, за деньги. Да, тут теперь так: бабки платишь – и можешь отдыхать, как в гостинице. По–разному, дедуль. Если в его спальне ночевать – 250 баксов, если в спальне Светланы – чуть меньше, а ты как думал! Конечно, в его. Да нет, дедуль, кровать совсем маленькая, я не ожидала, у нас на даче и то шире. Нет, вообще‑то, понравилось, прикольно.

Алло, алло! Дедуль, слышно? Слушай, что расскажу. Вовчик ночью вышел из спальни и ка–ак заорёт! Оказывается, вместо туалета по ошибке в кабинет зашёл, а там он сидит. Ну, кто‑кто, Сталин! И глаза у него светятся, представляешь! Глаза не знаю из чего, а сам из воска, наверное, сделан, восковая фигура, короче. Но все остальное натуральное у него — усы, трубка, сапоги, потом этот, как его… да, френч. Короче, сидит, как живой. Вовчик с перепугу чуть не… Прикольно, да?

Дедуль, ну, скажи, думал ли ты когда‑нибудь, что твои внуки будут… Алло! Алло!

* * *

— Вы знаете, я только ради мацесты каждый год сюда приезжаю. Она мне от нервов хорошо помогает.

— Нет, а я суставы лечу. У меня одно время ноги совсем не ходили. Сюда приехал – буквально десять ванн принял – и пошёл, пошёл потихоньку…

— Что ж вы хотите! 20 химических элементов и соединений, и главное — сероводород! Тут многие на ноги встают.

— А раньше у меня желудок болел, так я всё в Кисловодск ездил, на нарзан.

— Нарзан, говорят, и здесь есть, целая Долина нарзанов, не слышали? Только его разрабатывать нельзя, потому что все источники на территории заповедника находятся.

— Что вы говорите? Не знал. Я и про мацесту‑то раньше не знал. Желудок, можно сказать, вылечил, а с ногами — беда.

— Вы прямо, как Брежнев.

— В каком это смысле?

— А он тоже всю жизнь то в Кисловодск ездил отдыхать, то в Ялту, последние только года три, говорят, в Сочи и побыл. А вы помните, как он передвигался под конец жизни?

— Да как и я, на полусогнутых.

— Его и в Карловы Вары возили, на воды, не помогло. А сюда, говорят, приехал, мацесту попринимал и сразу лучше стало, с ногами‑то. Он медсёстрам, которые его тут обслуживали на ваннах, так и сказал: «Эх, девчата, давно надо было мне к вам ехать, я бы уже бегал!».

— Да… Раньше сообразил бы, глядишь, и бегал бы до сих пор. И никакой ни перестройки, ни реформ – ничего бы не было!

Легенды Бочарова ручья

Легенда о призраках

Рассказывают, что Хрущев, став первым лицом страны, категорически не хотел останавливаться на «Зелёной даче» Сталина, хотя на тот момент она была ещё в очень приличном состоянии. Будто бы ему там из каждого угла мерещился усатый хозяин, пальцем грозил и что‑то непонятное бормотал по–грузински.

А иначе, зачем бы Никита Сергеевич уже в 1953 году стал строить в Сочи новую дачу, да ещё с условием, чтобы была подальше от той, зелёной? Место для неё нашли замечательное, на противоположном от Мацесты конце города, в не тронутом лесном массиве между Мусин–Пушкинской балкой и долиной одной совсем уж малой речушки. Словом, на Бочаровом ручье. Построить построили, а у Хрущева к ней душа всё равно не лежит. И стали новую сочинскую дачу считать как бы запасной, а для души и для отдыха он ещё две соорудил – в Ялте и в Пицунде. Последнюю особенно любил. И надо же! Как раз, когда он на этой своей любимой даче отдыхал в 1964–м, соратники против него и сговорились.

Прав, выходит, был призрак отца народов, бродивший по заброшенной зелёной даче и бормотавший: «мене, мене, текел, перес…», что в приблизительном переводе с грузинского означает: «что мне, то и тебе…».

Брежнев призрака с зелёной дачи совсем не боялся, тем более, что к тому времени дача успела одряхлеть в запустении, а дух хозяина почти совсем выветрился. Однако и в новую, обжитую предшественником резиденцию в Пицунде не спешил. Рассказывают, будто долго ещё как‑то неспокойно там было. То шляпа соломенная откуда‑то сверху упадёт и накроет забытого хозяевами кота, и тот понесётся, как угорелый, в этой шляпе по всем этажам; то старый башмак с отбитой подошвой неожиданно выкатится непонятно откуда на лестницу и застучит, застучит, так, что эхо по всему дому; а то и вовсе — аппарат ВЧ, давно отключённый, вдруг задребезжит и даже как будто голос чей‑то послышится в тяжёлой чёрной трубке: «мене… мене…».

— Кого тебе? Нет тут никого! – ответит в сердцах охранник, но куда надо доложит на всякий случай.

Там, где надо, подобную информацию всерьёз не принимали, но когда приходило время решать об отдыхе, советовали: туда не стоит, лучше на Кавминводы.

И только к концу жизни, когда у генсека совсем плохо стало с ногами, пригодилась сочинская запасная резиденция. Никитой на Бочарке и не пахло, а пахло председателем Совмина Тихоновым, секретарём ЦК Сусловым и кое–кем из лидеров братских стран социализма. Всех – по боку, на другие госдачи, поменьше и поскромнее. А здесь отныне – резиденция генерального секретаря, и называться будет госдачей №1. Три последних осени он чувствовал себя тут вполне бодро. После него в светлых, просторных комнатах с видом на море остался тяжёлый старческий дух, и застоявшийся запах лекарств.

Горбачеву стоило только намекнуть, и Бочарку проветрили бы так, что ни духа, ни запаха, ни даже памяти не осталось бы о дряхлом предшественнике. Но чур его, чур! Новый правитель не может отдыхать там же, где отдыхал предыдущий. И если тот ездил в последние годы в Сочи, значит, этот будет ездить в Крым, где очень кстати уже строится для него новая резиденция.

Всем хорош был Форос! Но иногда по ночам являлись последнему генсеку тени низвергнутых вождей. То Иосиф явится, склонится над изголовьем и пристально так смотрит, смотрит… То Никита придёт, станет в дальнем углу и кулак показывает. А чаще других Юрий Владимирович приходил, сверкал в темноте очками и зачем‑то пальцем в висок тыкал, тыкал… Последний генсек просыпался в холодном поту и просил тихо (чтобы Раису Максимовну не разбудить):

— Перес…перес… перестаньте меня учить!

Раиса Максимовна любила Форос и параллельно строила ещё одну дачу, в Мюссере. По красоте и комфорту она должна была переплюнуть все прежние. И переплюнула бы, кто ж сомневается, но…

Ах, эти роковые для наших правителей новые дачи! Где теперь тот Форос? Где та Пицунда? Где Ялта? Один только Бочаров ручей и уцелел из некогда длинного списка летних резиденций главы государства.

Первому российскому президенту, выбирать было уже не из чего. Он и не выбирал. Впервые Ельцин появился здесь в конце августа 1991 года, да не один, а со всей своей тогдашней камарильей. Несколько дней они шумно праздновали победу над ГКЧП. Говорят, что шампанское лилось рекою, и под это дело рождались грандиозные планы будущего устройства государства.

С тех пор он не раз ещё здесь пировал, то, празднуя очередные победы, то — зализывая очередные раны. Вот уж кого тени забытых предков не беспокоили вовсе! Только однажды, в 93–м, будто померещилось, что зовёт его кто‑то из темноты, со стороны моря: «Валтасар! Валтасар!».

Оглянулся – а уж и нет никого…

И все годы, что правил тот президент, было на Бочаровом ручье многолюдно и весело, о чём до сих пор ходят по городу вполне правдивые легенды.

Легенда о природных катаклизмах

Ельцин любил, чтобы в аэропорту Сочи его встречало много народу. Прилетал он специальным самолётом, а то и двумя–тремя (лимузин, охрана, родные и присные). Из самолёта выходил расслабленный полётом, весь в предвкушении приятного отдыха, приветствовал выстроившихся на лётном поле перед трапом чиновников какой‑нибудь незатейливой шуткой, вроде того, что не могли, мол, к моему приезду погоду организовать получше! Хотя небо и так ясное и температура плюс 20 в ноябре. Жал всем руки, нарочито строго взглядывая каждому в лицо, словно проверить хотел: боятся его или нет. Но долго не распотякивал, тут же пересаживался в вертолёт и улетал на Бочаров ручей.

Сочинские жители, заслышав сверху характерный гул винтов, задирали головы, прикрывая ладонью глаза от солнца, и говорили:

— Ельцин полетел.

И хотя по телевизору о внеплановом отпуске президента ещё не объявляли, и в Москве все ещё думали, что президент с ними, и даже его собственный пресс–секретарь отвечал на каком‑нибудь брифинге, что шеф работает с документами, в Сочи все знали: на самом деле он уже здесь.

И многих это огорчало, потому что было вскоре замечено: стоит президенту появиться в Сочи, как погода тут же портится. Некоторым даже жалко его становилось, и они говорили: да пусть бы солнышко ему посветило, может, пенсию прибавил бы нам. А третьи злорадствовали: так ему и надо!

Постепенно местные жители стали связывать различные природные катаклизмы, то и дело обрушивавшиеся в эти годы на город, с ельцинским правлением вообще и частыми наездами его в Сочи, в частности.

— Сроду, — говорят, — такой плохой погоды в наших краях не бывало, а теперь что творится? То снег, то сель, а то и вовсе — смерч!

А президент, глядя на проливной дождь за окнами, маялся, ругал сочинского мэра и все городское руководство и, в конце концов, на всех обидевшись, возвращался досрочно в Москву. Провожая глазами вертолёт, направляющийся в сторону Адлера, сочинцы с облегчением вздыхали: завтра погода восстановится. Так оно и случалось. Почему – одному Богу известно.

Легенда о русалке

К Ельцину часто наезжали в Сочи другие президенты – в основном, из стран СНГ. Он их принимал, угощал, вёл какие‑то, видимо, не слишком официальные беседы (потому что для официальных бесед можно было бы и в Кремль подъехать), после чего они дня два–три отдыхали вместе.

Народ же чего только по этому поводу ни сочинял! И что пьют они (то есть президенты) беспробудно, и что союзные долги делят за бильярдным столом (кто проиграл, тот и платит). Ходили даже слухи, что кое–кому из гостей… специальный стриптиз показывают. Ну, это уж слишком! Хотя…

Однажды приехал президент Украины Леонид Макарович Кравчук. Вышли они с нашим президентом прогуляться. Настроение у обоих хорошее, даже весёлое, должно быть, только от стола. А дело происходило на территории туркомплекса «Дагомыс», почему‑то именно там проходили у них переговоры, там они, выйдя из ступенчатой высотки, и двинулись к морю.

Это было самое начало 90–х. Ельцин ещё не забронзовел и здоров был более или менее, так что мог запросто, как обыкновенный отдыхающий, пройтись пешком. Что касается украинского президента, то его вообще мало кто мог в лицо опознать.

И вот приходят они на пляж, а там народ – купается, загорает, притом некоторые девицы загорают топлес, что для русского глаза вообще‑то непривычно. И вот два президента – в белых рубашках с короткими рукавами, без галстуков – взошли на волнорез и стали по нему прогуливаться туда–сюда и беседовать, в хорошем, повторяю, настроении. А вокруг волнореза женщины и дети плещутся. На президентов, между прочим, ноль внимания. И вот они дошли в очередной раз до края волнореза, постояли там, посмотрели на море и назад поворачивают, и в это время из воды буквально выпрыгивает и карабкается на волнорез дамочка без верхней части купальника. Они остановились и смотрят на неё не без интереса. Дамочка такая, ничего себе, в самом соку. Вдруг она тоже обращает на них внимание и как завопит:

— Ой, Борис Николаевич! Это вы?!

Ельцин, довольный тем, что его узнали, а Кравчука нет, заулыбался и говорит:

— Я, кто же ещё!

— Ой! – вопит дамочка. – Извините! – и ладошками закрывает свои довольно увесистые прелести.

То есть перед всеми другими мужиками, которые на пляже, красовалась – ничего, а тут, видите ли, президента застеснялась.

Тот ещё шире разулыбался и рукой так сделал, как бы успокаивая:

— Купайся, купайся!

Мол, разрешаю, чего там!

Но дамочка, ладошек от голой груди не отрывая, бочком, бочком и – плюх назад в море. Из воды уже ручкой им махнула игриво, вроде как: привет, мальчики! Прямо русалка.

— Ну, что, Леонид Макарович, видал, какие у нас россиянки? – спрашивает Ельцин.

Кравчук посмотрел ей вслед, вздохнул и говорит:

— Пошли отсюда. Работать невозможно в такой обстановке.

Они, оказывается, обсуждали, как Черноморский флот делить.

Легенда о рукоприкладстве

Прежде бывало, только президент прилетел, назавтра уж потянутся к нему члены правительства, министры, силовики, партнёры по теннису и Бог знает кто ещё. Бывало, что по пять спецрейсов за один день приземлится в Адлере. Каждый ведь на своём самолёте летит.

Однажды случился день рождения супруги президента. С утра – один за другим, один за другим – государственные чиновники с поздравлениями. Первым самолёт тогдашнего министра обороны сел. За ним – госсекретарь (была поначалу такая должность) летит вместе с пресс–секретарём. Следом – министр иностранных дел. Нет бы взять с собой того же Чубайса, так тот на своём самолёте, а этот – на своём. Последними, кажись, Виктор Степаныч с Рем Иванычем сели, хоть эти вдвоём, по старой дружбе.

Город, естественно, весь день перекрыт. «Всем стоять, пропустить колонну!». На Бочаровом ручье — гулянье до утра, благо, территория большая – 40 гектаров, забор высокий, охрана надёжная, а вокруг на приличном расстоянии – ни живой души, давно всех отселили.

Назавтра – большой разъезд. Снова весь город перекрыт, «Всем стоять! Пропустить колонну!». В аэропорту, при отлёте, один из высоких гостей замечен был со свежим фингалом под глазом. Суров был первый президент, бивал своих, если что не так скажут ему, вот и этот попался, видать, под горячую руку. И как ни прятал он глаза под тёмными очками, как ни отворачивал лицо в сторону, провожающие всё, что надо, увидели. Сразу разговоры пошли, президент, мол, его снимет. Нет, не снял. То есть, снял, конечно, но не тогда, а гораздо позже и за что‑то совсем другое.

Теперь не то. Нет того куражу. Тихо на Бочаровом ручье, пристойно все. Новый президент в Сочи, а присные – в Москве сидят, работают. Никакого тебе турнира «Большая шляпа», чтобы понаехать всей оравой в теннис играть, пока в стране черт знает что творится. Никаких тебе дней рождения детей и супруги.

Скучно!

Попугай по имени Фриц

Попугай был самый обыкновенный – маленький, ярко–зелёный, из породы волнистых попугайчиков. И обитал он в самой обыкновенной квартире, на втором этаже блочного дома по улице Гагарина, сидел там в высокой, с круглым верхом клетке (впрочем, всегда открытой), заглядывал в зеркальце и клевал семечки. Вот только имя у него было странное – Фриц. И те немногие слова, которым он в своей жизни выучился, он произносил по–немецки, низко и глухо:

— Кутен моркен! Кутен так!

Квартира, в которой Фриц обретался, изнутри все же отличалась от обычных сочинских квартир. В гостиной, прямо над клеткой попугая, висел на стене миниатюрный – размером с ящичек из туалетного столика – деревянный стеллажик со множеством ячеек, в каждой из которых помещались крошечные керамические кувшинчики, фигурки лошадок, собачек и осликов – занятная вещица, явно привезённая откуда‑то из Европы. Чуть не половину противоположной стены занимала старинная гравюра – в раме и под стеклом, – изображавшая план города Мюнхена. А по обе стороны от дверей, ведущих в прихожую, темнели в золочёных рамах масляные портреты неизвестных в средневековых одеяниях. Рабочий кабинет хозяина был от пола до потолка заставлен шкафами с книгами, корешки которых отблёскивали замысловатым готическим шрифтом. А в маленькой столовой, где хозяйничала его жена, белел за стеклянными дверцами посудной горки мейсенский фарфор…

Всё в этой квартире – и картины, и книги, и даже разноцветные диванные подушечки – выдавало нездешний уклад жизни и нездешнее происхождение хозяев. И над всем этим летал, шумно хлопая рябыми крыльями и присаживаясь везде, где вздумается, попугай по имени Фриц.

Хозяева Фрица были, разумеется, немцы. Но не те, советские немцы с Поволжья или из Казахстана, которые с конца 80–х зашевелились, сдвинулись с места и потянулись на историческую родину, никогда до того ими не виденную. Нет, эти немцы были натуральные, немецкие немцы. В Сочи они появились в начале октября 1990 года. Но откуда и как они прибыли – об этом в городе знали лишь два–три человека, по долгу службы посвящённые в обстоятельства их жизни и помогавшие им обустроиться на новом месте.

Как раз в те дни стало известно о крушении Берлинской стены и слиянии двух Германий.

Первое время загадочная пара почти не выходила из дому, то ли опасалась чего‑то, то ли просто привыкала к новому своему обиталищу. Но постепенно, видимо, убедившись, что никому в этом тихом курортном городе нет до них никакого дела, они стали выходить и прогуливаться в сторону моря, и заходить по пути в кофейни и разные торговые места (тогда‑то, в зоомагазине на улице Воровского, и был куплен зелёный волнистый попугайчик, названный впоследствии Фрицем). И даже стали общаться понемногу с соседями – кланялись им и здоровались кое‑как по–русски. Те, в свою очередь, строили на их счёт самые невероятные догадки.

— Может, наши обменяли их на какого‑нибудь шпиона?

— Меняют на своих. А эти по–русски ни бельмеса.

— Скорее, сам он и есть шпион. Бывший.

— Тогда уж не шпион, а разведчик. На нас, наверно, работал.

— А чего ж тогда он из Германии сбежал? Ну, и работал бы до сих пор.

— Чудак–человек. Он же, небось, в ГДР работал, а ГДР‑то теперь – тю–тю…

— Не, в ГДР мы не шпионили, это ж, считай, свои были, соцлагерь. Он, если шпионил, то в ФРГ. От них и дёрнул.

— Вообще‑то он на разведчика мало похож. Разведчик должен быть незаметным. Вот возьми Штирлица. А этот наш? Высокий, толстый, холёный такой, его ж за километр видно!

— Так может, он, наоборот, сейчас против нас шпионит? Поселился тут, понимаешь, под видом бизнесмена какого‑нибудь, а сам…

— Это вряд ли. Староват уже. Да и где в Сочи шпионить? По санаториям, что ли?

— Не скажи! Вон по телевизору передавали: турецкого агента здесь накрыли недавно. Значит, есть чего.

Между тем, немцы (назовём их Карл и Клара) вели тихую жизнь пенсионеров: гуляли по набережной – от Зимнего театра до гостиницы «Ленинград» и дальше, по Курортному проспекту – вниз, к Торговой галерее, заходили в магазинчики, сидели в маленьких уличных кафе, или просто дышали воздухом в какой‑нибудь беседке над морем.

Карлу в то время было уже за 60, Кларе около того. Он был розоволицый и рыжеволосый, с мелкими чертами на полном лице, с маленькими голубыми глазками за стёклами тонких золотых очков. У неё, напротив, были большие, печальные глаза, крупный нос, хорошая для её возраста фигура и короткая, под мальчика, седая стрижка. Каждый, кто встречал их в городе, безошибочно узнавал в них иностранцев – по одежде, всегда светлых тонов, по ни к кому специально не обращённым, но всегда наготове улыбкам, по отстранённости лиц. Наши старики не такие, и одеты не так, и выражение лиц другое, и походка…

Между собой и с Фрицем они говорили исключительно по–немецки. Вне дома, если была необходимость, объяснялись с трудом, но по–русски. В хлебном магазине Клара показывала пальцем на белый нарезной батон и спрашивала с виноватой улыбкой:

— Булёшка? Да, да?

Слово «да» она знала лучше других и заменяла им многие требовавшиеся в уличном обиходе слова. В данном случае её двойное «да» означало вопрос: свежий ли батон? Как ни странно, в магазине понимали, о чём она спрашивает.

— Булочка свежая, — отзывалась продавщица, — только привезли.

Раз в неделю такой же неразлучной парой они появлялись на Центральном рынке и шли прежде всего в мясные ряды, где уже были у них знакомые продавцы. Мясо они выбирали долго, тщательно, при этом вопросы задавал Карл, усваивавший русский гораздо быстрее.

— Свиня? Карошо?

— Свинья хорошая, гут! – весело отвечали краснощёкие торговки.

Там же, на Центральном рынке, покупали корм для Фрица, чем всякий раз удивляли продавцов, полагавших, что перед ними – иностранные туристы, а зачем интуристам птичий корм?

На рынок немцы ездили машиной. Это был один из тех редких случаев, когда Карл садился за руль своей «Волги». Машина (новенькая ГАЗ-24 белого цвета) приобретена была одновременно с квартирой, но если в квартире жили, то машина большую часть времени стояла в гараже, прямо во дворе их дома. Однажды, в самом начале их жизни в Сочи, её стукнул какой‑то «Жигуль», водитель которого сначала покрыл растерявшегося Карла отборным русским, а потом, услышав в ответ немецкую речь, быстренько улизнул с места происшествия, предоставив странному немцу самому объясняться с подоспевшими гаишниками. С тех пор Карл избегал без крайней надобности ездить по городу.

Случались и другие бытовые неурядицы. Например, соседи сверху несколько раз заливали их горячей водой, что приводило немцев в неописуемый ужас. Или вдруг в разгар лета выходил из строя кондиционер, и тогда они просто умирали от жары. Во всех этих и многих других случаях Карл звонил по заветному номеру, являлся симпатичный человек по имени Володя и улаживал дело. Этот Володя, хорошо владевший немецким (в середине 80–х он работал в Германии), был единственным звеном, связывавшим их с чужим и малопонятным миром здесь, в России.

Клара приглашала его на кофе, заодно выяснялись подробности последних событий. Телевизор был настроен у них на Германию, и все новости, в том числе и российские, узнавали они в интерпретации своих соотечественников. Наши каналы тоже включали, но за скороговоркой дикторов не поспевали и понять мало что могли. Нюансы разъяснял Володя.

— Правда ли, что Москва решила выдать Германии Хоннекера? – спрашивал Карл по–немецки.

— Похоже, что так, — нехотя признавал Володя и, уловив тревогу в больших глазах Клары, добавлял: — Но вы не волнуйтесь! Хоннекер – это Хоннекер, тут особый случай. Никого больше Москва, уверяю вас, выдавать не собирается.

Немцы сокрушённо качали головами и говорили, что им очень трудно понять происходящее сейчас в России. Шёл уже 1993 год.

Все это время Карл писал мемуары. Работал он методично, каждый день по несколько часов: с завтрака до обеда и вечером, после ужина. В такие часы Клара ходила на цыпочках и старалась ему не мешать. Попугай же сидел у него на плече и нахально заглядывал в рукопись. Карл привык к этому и не начинал работу, пока Фриц не залетал в кабинет и не усаживался на своё привычное место. Про рукопись Карл говорил, что в Германии её ждут, и, как только он закончит и передаст её туда, она сразу же будет издана большим тиражом и станет бестселлером.

Так оно и случилось. Году уже в 97–м или 98–м из Берлина переслали только что выпущенную там его книгу – толстенный том в черно–красной обложке. Действительно, стала бестселлером. К тому времени в Германии много чего напечатано было о самом Карле, некоторые, наиболее грубые публикации ему пересылали из Москвы, он воспринимал их болезненно.

В Германии оставались у них родные: мать Клары, с которой изредка удавалось поговорить по телефону, и три дочери Карла от первого брака (первая его жена умерла много лет назад), все три — взрослые, замужние; фотографии внуков стояли у него на письменном столе. Но, судя по тому, что одна из дочерей даже приезжала в середине 90–х погостить в Сочи, их никто не преследовал. Карл и Клара специально летали тогда в Москву, чтобы встретить в Шереметьево дочь, зятя и внука, крупного белобрысого мальчика, удивительно похожего на Карла. В Сочи всему семейству выписали пропуска на пляж закрытого ведомственного санатория, и Карл возил их туда на своей «Волге». Русский дедушка.

Наведывались и гости из Москвы, приезжавшие вообще‑то на отдых в Сочи, но считавшие долгом навестить заодно «немецких друзей». Клара накрывала стол – не слишком искусно: бутербродами и салатами, Карл выставлял на тележку с колёсиками напитки: водку, шампанское, виски (сам он любил больше водку). Когда уже сидели за столом и закусывали, Клара вставала и надолго уходила в кухню, где только теперь начинала готовить второе блюдо, обычно это было мясо, что‑то вроде лангета, всегда выходившее у неё несколько жестковатым (она готовила его в микроволновке). При гостях оба были чрезвычайно оживлены, даже возбуждены. Говорили все исключительно по–немецки. Знающий язык хотя бы на уровне школьной программы мог выудить из их разговора кое–какую отрывочную информацию.

«Они по–прежнему полагают, что вы в Москве… В «Шпигеле» напечатана ещё одна статья о вас, Карл… Да, все те же обвинения… Да, мы перешлём через Владимира».

В дни, когда в доме собиралась непривычно большая компания, Фриц натурально сходил с ума. Он носился под потолком, вылетал за дверь и устремлялся в кухню, где норовил усесться прямо на принесённый гостями торт, снова врывался, как истребитель, в гостиную и камнем падал на плечо Карла, но долго не засиживался и, перепрыгнув на стол, скакал там между тарелок мейсоновского фарфора и даже пытался заглянуть в рюмку с водкой, в результате чего опрокидывал её на скатерть. Карл поощрял все его выходки, Клара нарочито всплёскивала руками, приглашая гостей умилиться проворству маленького Фрица. Гвоздём программы была демонстрация знания попугаем немецкого языка. Карл собственноручно усаживал его на плечо, косил на него глазом и спрашивал:

— Ви хайст ду?

— Фр–р–итс–с! – выкрикивал попугай.

— Ист Фриц гут? – продолжал Карл.

— Кут, кут! – кричал попугай.

«Русские коллеги» смеялись и аплодировали. Распрощавшись, обменивались между собой впечатлениями:

— Кто это придумал – подарить им попугая?

— Никто. Сами купили.

— Все‑таки они скучают…

Вдруг именно с Фрицем приключилось несчастье. Однажды Карл выпустил его, как обычно полетать по комнате, тот полетал–полетал и сел зачем‑то на открытую дверь в ванную комнату. Карл не заметил этого и, войдя в ванную, как нарочно, сильно хлопнул дверью. Фриц упал замертво.

Горю их не было предела. На предложения взять в дом кошечку, собачку или нового попугая они только качали сокрушённо головами и повторяли:

— О, Фриц, Фриц…

Именно с этого момента Карл и Клара всерьёз засобирались в Москву. Они и раньше об этом подумывали. С некоторых пор у Клары стало плохо со зрением, нужна была операция и квалифицированное наблюдение. Но видно было, что уезжать из Сочи им вовсе не хочется. Тогда, в 1990–м, они сами выбрали этот город из нескольких предложенных. Говорили, что хотят прожить остаток жизни у моря. В общем, им здесь нравилось. Клара говорила: «Зочи».

— Зочи – карашо! Красиво!

Теперь вдруг решились.

— Не жалко вам уезжать? – интересовались у Клары соседки, успевшие привыкнуть к тихим, аккуратным немцам.

Она показывала пальцем на один глаз, на другой.

— Клара плакать.

В начале 2000 года, прожив в Сочи почти десять лет, они уехали.

Уже после их отъезда по телевидению прошёл документальный фильм о Штази, и мелькнуло знакомое лицо Карла, только более молодого, чем мы знали его в Сочи. Голос за кадром назвал его двойным агентом, работавшим в разведке ФРГ на ГДР и Советский Союз. О Кларе не сказано было ни слова. И это хорошо, потому что она чаще бывает в булочной и в аптеке, её скорее узнают жители Бутово, Черкизово (или где там они живут теперь), которым случайно попадётся на глаза эта передача.

Сочи и сочинцы

Искатели золота

— Что эти люди здесь делают?

Двое мужчин – совсем молодой и постарше (возможно, отец и сын) бродят по пляжу в высоких резиновых сапогах и брезентовых брюках, тычут перед собой длинными шестами, разгребают нанесённый штормом мусор.

— Что они там ищут?

— Как, ты разве не знаешь?

Мы стоим на набережной и смотрим вниз, на пляж. Осень, холодно, утро после шторма. Там, где летом стояли лежаки и загорали отдыхающие, теперь горы брёвнышек, веток, намытой гальки, мусора. Мы наблюдаем за этими двумя вот уже полчаса, не специально, а так, просто. Дышим. Воздух после шторма хороший, резко пахнет йодом и водорослями. Говорят, это полезно – дышать йодом.

За полчаса они ничего не нашли.

— Разве там что‑нибудь есть?

— Если бы не было, они бы не искали. Какой смысл?

Тот, что помоложе, наклоняется, что‑то поднимает и, даже не рассмотрев, кладёт в карман.

— Видала?

— Ну да. И что это было?

— Не знаю. Может, серьга. А может, кольцо или цепочка.

— Я однажды тоже кольцо потеряла, когда в море купалась. А знаешь, почему? Я тебе не рассказывала? Ой… У меня такой роман был с одним отдыхающим… Похудела страшно, оно и соскользнуло. А этот мужик, с которым я… он говорит: я тебе другое куплю.

— И что, купил?

— Нет. Уехал и все.

— Да, видишь, как… Соскользнуло твоё колечко и упало на дно. И лежало себе до осени. А осенью – шторм, его и выбросило, пришли такие вот дяди и нашли. Знаешь, сколько людей тут бывает за сезон?

— Представляешь, уехал и даже не позвонил больше никогда.

Кордон Умпырь

В дебрях Кавказского биосферного заповедника разбросаны егерские кордоны, у каждого – своё название: кордон Лаура, кордон Пслух или вот ещё — кордон Умпырь.

На Умпыре – большая поляна на берегу горной речки, на поляне две деревянные избы, и живут две семьи, в обеих дети, по двое маленьких. Утром мужчины садятся на лошадей и объезжают окрестности: не сломаны ли где ценные деревья, не подстрелил ли кто медведя или серну, не повреждён ли бурным водным потоком бревенчатый мост…

Женщины на хозяйстве. Хозяйство у них натуральное – куры, коровы, поросята (поросята – пятнистые, значит, домашняя свинья с диким кабаном погуляла). Дети целыми днями на воздухе, румяные, крепенькие. А воздух тут… Во времена Союза именно в этих местах делали так называемый «забор» эталонного воздуха. Спать ложатся рано, как стемнеет, света у них нет, а ночь непроглядная, если только луна не светит.

— Не страшно вам? — туристы спрашивают.

— Нет, хорошо. А кого бояться?

— Ну, зубров…

— Э… Их, знаете, сколько осталось?

— А не скучно?

— Нет, нормально. С хозяйством скучать некогда.

— Ну, а телевизор, радио, газеты?

— Да это все нам ещё в городе надоело.

Оказывается, они всего два года тут, на Умпыре. Сами попросились. А раньше внизу жили, в городе. Между прочим, с образованием все четверо.

Педикюрша

Зовут её Вера. Худенькая, маленькая блондинка с большими глазами, улыбчивая и говорливая. Целый день она сидит на низкой скамеечке перед двумя металлическими раковинами для ног, встроенными в деревянный подиум и чистит, скоблит, разминает, массирует пятки клиенток. Клиентки восседают на стульях, по две сразу; пока Вера занимается одной, другая распаривает свои ноги. На педикюре женщины чувствуют себя королевами, важно подают ногу маленькой Вере, сидят, откинувшись на спинку стула, смотрят рассеянно в окно, подоконник уставлен цветами в горшках, за окном гуляют отдыхающие в шортах и цветных юбках нараспашку, а они сидят, прислушиваясь к щекочущим Вериным движениям, и балдеют.

У Веры своя многолетняя клиентура. К ней ходят только по записи, иначе – сиди и жди, и вряд ли дождёшься. Во–первых, местные, сочинские. Эти выручают зимой, в межсезонье. Во–вторых, отдыхающие из соседних гостиниц «Приморская» и «Ленинград», иногда даже из «Жемчужины», хотя она дальше, забредают, гуляя, именно к Вере. В сезон Вера работает без выходных и каждый день, с 8 до 8. «Как проклятая». Отпуск она тоже не берет, боясь потерять лишний день и лишний десяток клиенток. Так и сидит все лето, уткнувшись в чужие пятки, и чистит, скоблит, полирует до блеска. И без умолку болтает.

— Ну, как там море сегодня? – спрашивает Вера у очередной клиентки. – Сколько градусов вода? Купались? А я этим летом ещё не окунулась ни разу.

— Как? – удивляется клиентка, москвичка. – Живёте в Сочи и не купаетесь в море?

— А вы в Третьяковской галерее часто бываете? – спрашивает Вера. – Если я на море начну ходить, кто ж деньги зарабатывать будет?

Вера живёт одна с сыном. Она политически подкована, знает, что к чему, и рассуждает – о действиях президента, о дебатах в Думе и о внешней политике. Она всегда знает, когда президент приезжает на отдых в Сочи, в раскрытое окно парикмахерской доносятся с Курортного проспекта звуки сирен и усиленные динамиком голоса: «Принять вправо, остановиться!». Это значит, идёт кортеж с президентом, называется «спецпроезд».

— О! – говорит Вера, неистово скобля пятку. – Прибыл. Теперь жди, что погода испортится.

— Почему это? – пугается клиентка с Севера.

— А так, — говорит Вера со знанием дела. – Как только он приезжает, сразу погода портится – дождь, шторм.

Вера знает также обо всём, что происходит неподалёку от парикмахерской, в Зимнем театре.

— Это вы на закрытие «Кинотавра» сегодня идёте? – спрашивает она у клиентки из местных (артистки приезжают на кинофестиваль с почищенными в Москве пятками). – Ну, и что там? Кому Гран–при в этом году дадут, не слыхали?

— Не знаю, — пожимает плечами клиентка, которая конкурсных фильмов не видела ни одного. У неё муж начальник, она бывает исключительно на банкетах открытия и закрытия. – Наверное, «Сибирскому цирюльнику»?

— Ну, что вы! – возражает осведомлённая Вера. – Никита Сергеевич идёт вне конкурса! Ему наш «Кинотавр» — тьфу! Ему Канны подавай.

Педикюр стоит у Веры 100 рублей. Постоянные клиентки платят чуть больше, кто – 120, а кто и 150. Вера берет деньги молча, не глядя, и, не давая себе ни минуты отдыха, пересаживает клиентку с размокшими ногами к себе поближе, а на её место, быстро вычистив и ополоснув раковину, зовёт отмокать следующую.

— Вера, ты когда‑нибудь отдыхаешь?

— Какой отдых? Летом самая работа.

— А зимой?

— А зимой где отдыхать? Вот тут и отдыхаем. Сидим, в окно смотрим. Женщины у нас тёмные все‑таки, они только тогда на педикюр идут, когда босоножки надевают, а зимой можно и с порепанными пятками ходить. А потом ещё удивляются, что у них колготки рвутся!

Испорченный отпуск

Чтобы узнать, сколько у вас на самом деле родственников, друзей и знакомых, а также друзей у ваших родственников и родственников у ваших друзей, надо поселиться в Сочи. Ежегодно, начиная примерно с мая, вам будут звонить из разных городов нашей все ещё необъятной родины, интересоваться вашим здоровьем, погодой и особенно тем, не уезжаете ли вы куда‑нибудь на лето, потому что очень хочется повидаться, ну, просто очень сильно хочется. И желательно в июле–августе. В сентябре, конечно, тоже хорошо, но детям ведь в школу, а хотелось бы, чтобы вы и на детей посмотрели тоже. «Кто, мы?». «Ну да. Вы не представляете, как они выросли за этот год!».

Одна такая семейная пара, переехав в начале 90–х на постоянное жительство в Сочи, поначалу даже радовалась многочисленным звонкам, хотя и удивлялась слегка тому, откуда это звонившие узнают номер их домашнего телефона.

— Это кто звонил? – спрашивала жена мужа.

— Как тебе сказать… — затруднялся муж. – В общем, это материного брата дочка от первого брака, что ли…

— Разве у твоей матери есть брат?

— Так двоюродный же!

В другой раз звонила уже её родня, свекровь младшей сестры и спрашивала, нельзя ли как‑нибудь, хоть на недельку, с внучком, потому что одной ехать, сами понимаете…

Или объявлялась вдруг подруга по университету, с которой никогда, за все двадцать пять лет после выпуска ни разу не виделись и даже не перезванивались.

— Угадай, кто звонит! – почему‑то хохотала в трубку бывшая подруга. – Не узнаешь? Это Люда! Ха–ха–ха! Как какая! Ты что, меня не помнишь?

Приезжали вчетвером – сама подруга, до неузнаваемости растолстевшая, подругин муж и двое детей, взрослый парень и маленькая, очень шустрая девочка, которая с порога начинала бегать по квартире и открывать все двери, в том числе у холодильника, спрашивая при этом: «А тут у вас цо?».

Первое лето они кое‑как пережили нашествие гостей, даже старались найти в этом что‑то положительное, например, радость общения – когда бы ещё стольких людей сразу повидали! Единственное неудобство – жена очень уставала от постоянной готовки, уборки и стирки, потому что, проводив одних, надо было быстро все за ними убрать, перестирать–перегладить и приготовиться встречать других. Из‑за этого сама она за все лето была на море всего раза три–четыре, в перерывах между заездами гостей.

Зимой они с мужем как‑то сели и подсчитали в столбик на бумажке, что за сезон, то есть с мая по октябрь, у них в типовой трёхкомнатной квартире с большой, правда, лоджией, где помещались две раскладушки, перебывало… Сколько бы вы думали? 50 человек! Ну, пусть не ровно 50, но очень около того. Тогда они решили, что на следующий год надо действовать не так. Надо заранее составить график для самых–самых близких родственников и друзей, а остальным, когда начнут звонить, так и говорить: первая декада июня уже расписана, вторая тоже и т. д.

— А если телефон поменять?

— Не поможет. И новый узнают.

Не одни они такие в Сочи. Тут у кого не спроси, у всех так: гости или только что уехали, или вот–вот приедут.

— Родственников пускать – самое гиблое дело, — поучала соседка с первого этажа. – Я раньше тоже пускала, а потом думаю: нет, хватит. Я лучше чужих пущу, чужие хоть платить будут, все живая копейка.

— А как же родственники? Не обижаются?

— Первое время обижались, потом привыкли. Теперь в Анапу ездят, к другой сестре. Она у нас сердобольная, вроде вас, всех жалеет, всех приглашает.

Соседка эта, пользуясь тем, что у неё первый этаж, да ещё в торце дома, выхлопотала себе разрешение и постепенно пристроила к своей однокомнатной квартире ещё две комнатёнки – одну с торца дома, другую – со стороны подъезда. Теперь она могла пускать сразу три семьи и иметь с этого почти тысячу рублей ежедневно.

— Я теперь, как лето, сама на дачку перебираюсь, а квартиру сдаю.

— А где дачка у вас, далеко?

— На Мамайке. По правде сказать, это никакая не дачка, просто щитовой домик в лесу. Там когда‑то база отдыха была, потом забросили её, никого там нет, вот мы её и заняли, нас там человек пять таких, кто квартиры сдаёт на лето. Конечно, удобств никаких, но зато тихо, спокойно.

— А мы в отпуск только осенью выбираемся, в октябре–ноябре. В Железноводск ездим.

В железноводском санатории в первый же день происходило знакомство за столом с соседями, с которыми предстояло 21 день завтракать, обедать и ужинать.

— А вы сами откуда будете? – спрашивали соседи.

И услышав, что из Сочи, сильно удивлялись.

— Как? Живёте в Сочи, а отдыхать сюда едете?

— А куда ж нам ехать?

Новые знакомые, подумав, соглашались: и правда, некуда.

Через несколько лет жизни в Сочи наша семейная пара уже всерьёз подумывала о том, куда бы деваться из собственной квартиры на лето. Кроме того, жена стала завидовать тем, кто отдыхал в это время года в сочинских же санаториях.

— Ну почему мы так не можем? Ходили бы каждый день на море…

— Кто тебе не даёт ходить? – возражал муж.

— Принимали бы разные процедуры, гуляли бы по парку…

— Кто тебе мешает гулять по парку? Пойди в Ривьеру и гуляй, пока я на работе.

— Да? А кто будет обед готовить? Стирать? Гладить? Собаку выгуливать? Не говоря уже о гостях. Кстати, звонил какой‑то Гриша, говорит, вы с ним вместе в армии служили. В субботу приезжают.

— Какой ещё Гриша?

— Приедут – увидишь.

И вот однажды мужу дали отпуск летом, в августе. И они решили провести эксперимент: выхлопотали путёвку в один из сочинских санаториев, чтобы хоть раз в жизни почувствовать, как это бывает – отпуск летом и в Сочи. С вечера она собрала необходимые вещи в дорожную сумку, а утром они встали и пошли в санаторий. Идти было ровно пятнадцать минут. Поселили их в хороший корпус, с видом на море, большая лоджия, можно спать прямо там. В столовой соседями их оказалась очень симпатичная супружеская пара из Москвы, и они, конечно, первым делом спрашивают:

— А вы сами откуда будете?

— Да мы местные, — отвечает муж, почему‑то стесняясь.

— В каком смысле? – не поняли те.

— Ну, местные, сочинские.

— Живёте, что ли, в Сочи?

— Ну да. Во–о–н в том доме, — показала жена в окошко. – Зелёненьком.

Соседи очень удивились. Жить в Сочи и отдыхать в Сочи?

— А куда ж нам деваться?

Надо сказать, что квартира их пустой, конечно, не осталась. Прибыла тёща с племянницей и была оставлена присматривать за домом и собачкой. Они целые дни проводили на пляже, который как раз соседствовал с санаторием, разделяла их только невысокая металлическая решётка. И вот наши отдыхающие, муж и жена, приходили тоже на пляж и устраивались возле этой решётки с одной стороны, а с другой появлялись тёща с племянницей и тоже стелили свои тряпочки возле решётки. Так они загорали и всё время разговаривали. Мамаша спрашивала, где у дочки мука, да где мясорубка, а дочка интересовалась, как там пёсик, не сильно ли скучает, и давала мамаше всякие ценные указания. Это с утра. А часов в 12, когда солнце начинало припекать слишком сильно, они уходили с пляжа, те шли домой, а эти – в санаторий, но потом ещё не раз в течение дня перезванивались по разным мелким вопросам. Время от времени отдыхающая даже бегала домой что‑нибудь взять и заодно пёсика проведать.

На море она ходила раз в день, да и то не каждый день, потому что прихватила с собой одну работу, которую давно хотела, но никак не могла закончить, и вот там, устроившись на лоджии, в виду моря, она сидела после обеда до самого ужина со своими бумажками и работала. С мужем получилось ещё хуже. Дней через пять после начала отпуска случилась у него на службе какая‑то авральная ситуация, ему позвонили и попросили приехать. И практически весь остаток отпуска он, позавтракав, тут же уезжал на работу, а она оставалась одна и, не очень, впрочем, скучая, работала тоже на лоджии. На обед она спускалась теперь одна, и соседи за столом, с которыми успели подружиться, качали каждый раз головами, мол, где же ваш муж и что же это у вас за отпуск такой?

— Да уж, — отзывалась она. – Лучше бы мы в ноябре, как всегда, в Железноводск поехали.

Незаметно пролетел положенный 21 день, и пора было съезжать из санатория. А там такой обычай заведён, что отъезжающий накрывает в номере стол для тех, кто остаётся, «отвальная», одним словом. И вот она съездила на Центральный сочинский рынок, накупила разного–всякого, потом сходила домой, на квартиру, все приготовила и вечером накрыла в номере стол совершенно по–домашнему, с горячим и пирогами, и все их новые санаторские друзья остались очень довольны.

А муж сказал:

— Нет, в Сочи – не отдых. На следующий год поедем в Ессентуки.

2002 г.

Сочи–Краснодар

Маленькие семейные истории

Бедный наш папа

История автомобиля

Я увидела его случайно — осенью, в центре города, он вынырнул из потока машин, двигавшихся навстречу, и свернул в боковую улицу. И такая знакомая, милая физиономия промелькнула, что я вскрикнула:

— Стой! Подожди!

Но Алёша и не думал тормозить свой великолепный белый фольксваген–пассат, только спросил удивлённо:

— Мам, ты чё, совсем уже?

— Вон он, смотри!

— Кто?

— Маленький, чёрный! Только что повернул!

— Ну и что я должен делать?

— Это ж наш «Москвичонок», дедушкин!

Маленький чёрный «Москвич» остался далеко позади. Я чуть шею себе не свернула. Это был он, никаких сомнений.

— Откуда ты знаешь, что это тот? Ты же в машинах не разбираешься.

— Это я в новых не разбираюсь, а наш узнаю среди всех. Ты заметил, какой у него передок?

— Самопальный какой‑то.

— Так это ж дедушка когда‑то сам радиатор переделал, представляешь?

— Не–а, не представляю, — говорит Алёша.

Надо же, до сих пор бегает… Да сколько ж ему лет? Папа купил его, кажется, в 58–м, он уже был не новый, сейчас 98–й… выходит, ему хорошо за сорок. Красавчик! И как идёт ему этот чёрный цвет, просто «а ля Штирлиц» какой‑то, настоящее ретро. Мы медленно двигаемся в потоке машин, половина из которых — иномарки, но даже из них с интересом поглядывают на новенький Алешкин фольксваген. Видел бы папочка, на чём разъезжают его внуки!

— Надо бы на кладбище съездить.

Я говорю это нашим детям при каждом удобном случае, так сказать, внедряю в сознание, приучаю к мысли, что существует такая семейная обязанность, которая и их касается.

— Не сегодня, ладно?

Ладно, не сегодня.

В 1958–м этот «Москвич» был небесно–голубого цвета, весь такой круглый, с надутыми, как у карапуза, щёчками, выпуклыми глазами–фарами и запасным колесом на багажнике, похожем на большую чёрную пуговицу от пальто. Он был симпатяга! Мы с сестрой ходили вокруг, трогали его руками и гладили, как будто он был живое существо, например, собака. Папа отвинчивал сзади широкий колпачок, я тут же совала туда нос и нюхала. Запах бензина казался мне необыкновенно приятным. Маленькая токсикоманка! Я потом не раз это проделывала, чего не скажешь о моей сестре, которая была почему‑то равнодушна к запахам.

Мы помещались в нём всей семьёй. Сбросив сандалии, я и моя сестра влезали с ногами на сиденье и ехали задом – наперёд, выглядывая в узкое, сплющенное овалом заднее окошко, из‑за этого меня быстро укачивало, опять же в отличие от сестры, которую не укачивало нигде, даже в «кукурузнике». Но как хорошо, как просторно было нам вдвоём на заднем сиденье! Потом подросла наша третья сестра, и её тоже стали сажать с нами, потом появилась на свет ещё одна… К тому же, мы ведь всё время росли и уже не могли влезать на сиденье с ногами, а должны были держать на коленях сначала одну маленькую сестричку, потом другую, да ещё следить, чтобы они не стукнулись головой о переднее сиденье, когда папа вдруг резко затормозит. А если и бабушку брали зачем‑то с собой (ясно, зачем — чтобы на море она готовила нам обеды), то он, умница, пыхтя, вёз нас всех семерых.

— Семь человек? — не верит Алёша. — Как же вы туда помещались?

— Запросто. Папа за рулём, мама — рядом, Аллочка у неё на руках. Сзади бабушка и мы с Неллей, а Женька маленькая то у бабушки на коленях посидит, то к нам переползёт. Притом учти, папа был довольно высокий, у него голова прямо в потолок упиралась, так что ему, бедному, приходилось даже немного горбиться за рулём, а бабушка у нас была такая полная, что как раз одна половину заднего сиденья занимала. Что говорить, было тесновато. Но если подумать, — не теснее, чем дома, на наших 23–х квадратных метрах. И потом нам же главное было — ехать.

— И куда ж это вы на нём ездили?

В последнее время я все чаще замечаю у Алёши эту снисходительную интонацию, когда он со мной разговаривает.

— А куда только ни ездили!

На самом деле большую часть времени «Москвич» стоял в гараже, который папа сам сложил из кирпичей во дворе нашего дома. Это был длинный одноэтажный дом типа «барак», в котором в четырёх квартирах проживало семь семей. Машина была на тот момент только у нас одних, и соседи великодушно разрешили папе пристроить гараж к сараям. Двери на гараже были деревянные, сбитые из широких досок, и между двумя их створками оставалась такая большая щель, что когда мы в неё заглядывали, то видели одиноко поблёскивавший в полутьме нос автомобиля. Сбоку к гаражу примыкало ещё одно, совсем уж маленькое строение — собачья будка, у которой не было задней стенки, а было отверстие, выходящее прямо в гараж. Там обитала немецкая овчарка по кличке Тарзан. Днём Тарзан бродил на длинной цепи по огороду и грелся на солнышке у своей будки, а ночью проходил сквозь неё в гараж и там спал на старой автомобильной покрышке, застеленной тряпками. Много лет он исправно сторожил машину, грозно рыча изнутри гаража всякий раз, когда кто‑то посторонний просто проходил мимо.

Летом, в жаркий выходной день, папа иногда сажал Тарзана в машину и вёз на Старую Кубань. Там он с разбегу бросался в тёплую, пахнущую камышом воду, Тарзан — за ним, сначала они плыли рядом, но потом, где‑то на середине реки, папа вдруг нырял и долго оставался под водой, дразня и пугая Тарзана, который начинал кружить на месте и жалобно подвывать. Папа выныривал, говорил: «Ку–ку!» и весело смеялся. Но это удовольствие – съездить с Тарзаном на Кубань – папа позволял себе не часто. Надо заметить, что в те времена к личным автомобилям вообще относились совсем не так, как сейчас…

— В каком смысле «не так»? — уточняет Алёша.

— Сейчас человек пару лет поездит на новой машине и уже торопится её продать, купить ещё более новую, а там еще… А тогда автомобиль покупали, можно сказать, раз и на всю жизнь, потому и относились к нему трепетно, куда попало не ездили, берегли только для особо важных случаев. Тебе этого не понять, тебя даже за хлебом пешком не вытолкаешь.

Бедный наш папа! Он, хоть и имел личный автомобиль, на работу ездил трамваем через весь город, из‑за чего вставать ему приходилось в пять утра. Ещё темно на улице, а он — «Беломор» в зубы — и потопал себе пешочком на остановку, и хорошо, если сразу трамвай подошёл, а то, бывало, стоит там полчаса, ждёт этой «шестёрки» проклятой. Летом ещё ничего, а зимой… Зимой трамваи в Краснодаре всегда плохо ходили. Казалось бы, у тебя же машина своя — садись и езжай! Нет, бензин экономил, резину жалел и вообще… Берег!

Раза три в году, перед большими праздниками — Новым годом, первым мая и ноябрьскими — папа с мамой ездили на рынок в станицу. Они вставали очень рано, часа в четыре утра, садились в машину и ехали за 60 километров от Краснодара, в станицу Холмскую. Там, на большом станичном рынке, всё было дешевле, чем в городе, поэтому закупки делались оптовые — два мешка картошки, мешок лука, целая корзина яиц, целая канистра подсолнечного масла, обязательно — солёное сало, килограммов пять, не меньше, это для папы. Ещё они привозили оттуда парочку живых гусей или даже индюков — на откорм, для чего специально покупался ещё и мешок кукурузы. Ехали гуси из станицы в город с ветерком — на крыше «Москвича», в ящике с широкими щелями, который папа основательно привязывал верёвками к багажнику. Дома их поселяли в сарае, где делался для этого специальный загончик, а сверху устраивался ещё и низкий навес, чтобы гуси не могли поднимать головы и расти вверх, тогда они росли вширь и становились жирными. Каждое утро бабушка не просто кормила, а силой наталкивала их кукурузой — опять же для жирности. Перед самым праздником выбирали наиболее тучную из птиц, и, пока мы были в школе, папа резал её во дворе, перед сараем, после чего мама с бабушкой усаживались в кухне на низкие скамеечки, ставили на пол оцинкованную детскую ванночку, клали в неё зарезанного гуся и начинали быстро–быстро его ощипывать, или, как говорила бабушка, «скубти», при этом пух и перья тут же собирали в наволочку, чтобы потом набить ими подушку. Когда мы приходили из школы, все уже было кончено. Гуся жарили с яблоками и рисом в духовке, предварительно зашив ему брюшко суровой чёрной ниткой. Да ещё натапливали с него литровую банку жира, мы потом мазали этот застывший с жареными шкварками жир на хлеб и ели, это было вкусно.

Но главная поездка на автомобиле была летом – на море. Этой поездки мы ждали целый год, и уже с конца мая начинали надоедать родителям: ну скоро? ну когда? Наконец, в июле или августе родители объявляли, что у них с понедельника отпуск, и что в субботу едем. С вечера папа расстилал на верхнем багажнике огромную десятиместную палатку, укладывал на неё складные столик и стульчики, четыре походных раскладушки, несколько подушек и одеял, заворачивал все это в палатку и привязывал к багажнику, мы бегали вокруг машины, помогая ему натягивать верёвки. С собой брались также: керогаз, кастрюли, ведра, набор пластмассовой посуды, транзистор, книжки, купальники, сарафаны, кофты на вечер и кое‑что из продуктов – соль, сахар, крупа. Основные запасы делались по дороге и потом пополнялись уже на месте, в приморском посёлке Новомихайловском, где был большой дикий пляж и разрешалась стоянка личных автомобилей.

В субботу нас поднимали рано–рано, когда на улице ещё темно, и, сонные, мы загружались в машину. Ехать до Новомихайловского было часов пять (тогда ездили ещё через Новороссийск), мы не спешили, несколько раз останавливались, покупая прямо на трассе то яблоки–груши, то огурцы–помидоры. Мы знали эту трассу наизусть — какой посёлок следует за каким, и выкрикивали наперебой:

— Сейчас будет Нижне–Баканская!

— И нет! Сначала Верхне–Баканская, а потом Нижне!

Но самое интересное было выгружаться и устраиваться на берегу моря. Родители шли искать среди хаоса машин и палаток свободное место, такое, чтобы было «в холодочке», под деревьями, и чтобы недалеко ходить на море. Машину ставили на близком расстоянии от палатки, между ними натягивали брезент и получался навес для «кухни». Потом папа разбирал внутри машины сиденья, стелил сверху одеяла и выходила сплошная постель, мы начинали спорить, кому спать в машине, а кому — в палатке, всем хотелось и там, и там. Что касается папы, то, если не было дождя, он вообще спал на улице, на надувном матрасе, укрывшись с головой одеялом. Но если шёл дождь и, бывало, среди ночи подмокала палатка, все снова забирались в машину и пережидали, благо, дожди на море летом недолгие. Как только выглядывало солнышко, у палатки задирали все края, чтобы просохло как следует, а одеяла–подушки раскладывали на капоте машины и развешивали на деревьях. Так, «дикарями», жили целый месяц, целый прекрасный, необыкновенный, замечательный месяц! Ни разу за всю свою жизнь мама с папой так и не побывали в санатории или доме отдыха и никогда не отдыхали одни, без нас.

В 1961 году, летом, была предпринята историческая для нашей семьи поездка в Закарпатье, в город Ужгород, где жила тётя Инна — единственная родная мамина сестра. Весь дом вышел проводить нас в это далёкое путешествие, и кое‑кто из соседей сильно сомневался, что «Москвич» довезёт нас да места.

— Ну, до Ростова‑то ничего, доедешь нормально, — говорили папе. — Может, и до Харькова доедешь, а дальше — кто его знает…

Рискованный человек был наш папа! Везти в такую даль, да на такой машине троих малолетних детей (нам с Неллей было в тот год девять и десять, Аллочке — четыре, а Женя ещё не родилась), жену с тещей… И только сейчас мне впервые приходит в голову мысль, что, возможно, всё дело и было в бабушке, которую таким образом отвезли «пожить» к её младшей дочери, во всяком случае, назад она с нами уже не поехала и вернулась только спустя год, когда мамина сестра с мужем и дочкой нанесли нам ответный визит. Они добирались из Ужгорода в Краснодар поездом, с двумя пересадками, но тётин муж, дядя Саша, сам был железнодорожник, притом крупный чин — зам. начальника Закарпатской железной дороги, он специально ехал в форме — светло–серой, с чёрными петлицами, и на всём пути следования перед ним трепетали дежурные по перрону, проводницы и бригадиры поездов. Для бабушки ехать с таким зятем, как дядя Саша, было одно удовольствие.

Мы же двигались в Ужгород «своим ходом», на папином «Москвиче», дня три, на ночлег останавливались где‑нибудь в поле, возле стога сена; останавливались и днём — обычно в лесополосе, мама варила походный супчик на керогазе, мы со страшным аппетитом ели, бегали в кустики и просто носились кругами, устав от многочасового сидения; папа лежал на траве под деревом и курил, а бабушка далеко от машины не отходила и все вздыхала:

— И когда ж мы уже приедем на место?

У папы была книжка — «Атлас автомобильных дорог Советского Союза», и он всё время с ней сверялся. Ни разу мы не сбились с пути, ни разу машина не сломалась, и ни в какую аварию мы, слава богу, не попали. После Львова решено было больше не останавливаться и ехать всю ночь. Мы спали, бабушка дремала чутко, а мама всю дорогу разговаривала с папой, чтобы он не уснул за рулём. В какой‑то момент, проснувшись, я услышала, что они поют: «Эх, путь–дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая…». Я выглянула в окно: там была довольно светлая ночь, и звёзд в небе почти не было видно, не то, что у нас, на юге.

На следующий день, в Ужгороде, во дворе дома на улице Готвальда, 5, где жили тётя с дядей, наш «Москвич» окружили мальчишки и стали нахально его разглядывать.

— Это откуда такая машина приехала?

— Из Краснодара! — гордо отвечали мы.

— А это у вас у Краснодаре такие номера — «ЦЦ»? Это что — муха цэцэ? Ха–ха–ха!

— А вы шо, поездом йихалы, а його на платформу загружалы?

Одни мальчики говорили по–украински, другие — по–русски, но всё равно с каким‑то не нашим акцентом.

— Сами вы — поездом! Сами вы цэцэ! Мы своим ходом! — повторили мы папино выражение.

Мальчики не верили и смеялись. Но тут вышел из подъезда наш папа, и мы закричали:

— Папа, папа! Скажи им, правда же, мы своим ходом приехали!

— А ну отойдите от машины! — сказал папа.

Мальчишки чуть отбежали, но не отстали:

— Дядько, а скажить, сколько километров вы пройихалы? — спросил самый старший из них, смешивая русские и украинские слова.

— Считать умеешь? — сказал папа. — Умножь три на пятьсот.

— Тю… — сказали пацаны. — Мы думали больше!

Боюсь, они плохо представляли, где находится Краснодар, а может, спутали его с Красноярском.

Он был член семьи, наш «Москвич». Получив зарплату, родители начинали рассчитывать: детям — ботинки, ему — резину хотя бы на два колеса; в другой раз: Аллочке надо пальтишко тёплое на зиму, ему  — чехлы новые на сиденья. В конце концов, пальто мама перешивала из своего, предварительно перелицевав, а на чехлы покупали новый материал, на ощупь похожий на гобелен с оленями, что висел над нашей с Неллей кроватью. Мама расстилала его на полу и кроила, прикладывая заранее заготовленную выкройку из газетной бумаги. Шила мама на ножной машинке «Подольск» все подряд — и большие, толстые чехлы для «Москвича» (иголка брала их с трудом и ломалась), и маленькое пальтишко для Аллочки, и белые школьные фартуки для нас с Неллей, и летние платья для себя, и халаты для бабушки… И даже одной молодой девушке, Любе, нашей соседке по дому, которой не в чем было пойти на танцы, мама сшила однажды замечательное голубое поплиновое платье с подъюбником, в котором эта девушка сразу стала похожа на Людмилу Гурченко в «Карнавальной ночи» и очень скоро вышла замуж, правда, неудачно.

Чехлы эти, серо–голубые, в крапинку, служили много лет, периодически мама их стирала (руками, потому что в машинку было не затолкать) и сушила на верёвке во дворе, а когда они совсем протёрлись, сшила новые — в красно–жёлто–коричневую клетку. К тому времени папа и «Москвича» перекрасил в другой цвет. Красил он его сам  — во дворе, на полянке, приспособив пол–литровую баночку с бежевой, как какао, краской и пульверизатором — к пылесосу. Все дети нашего двора стояли вокруг, наблюдая, как ровно ложится и блестит на солнце свежая краска. Трава вокруг машины тоже немного покрасилась, как бы покрылась среди лета инеем. Мне нравилось вдыхать запах краски и очень хотелось провести пальцем по только что выкрашенному боку машины, прямо руки чесались, но я была уже большая девочка и умела сдерживать нехорошие желания. Свежевыкрашенный автомобиль с новыми, в цвет, чехлами выглядел, как новенький. Но это снаружи, а внутри…

Ему всё время что‑нибудь было нужно. Выплывают из детства наполовину непонятные фразы: «карбюратор барахлит», «аккумулятор сел», «резина совсем лысая»… Постепенно папа весь его перебрал и заменил в нём все внутренности. Особенно гордился он тем, что удалось поставить мотор от 407–го «Москвича». Когда после этого кто‑то посторонний спрашивал у папы, какая у него машина, он говорил:

— «Москвич» 401–й, но мотор у него от 407–го!

Бедный наш папа! Он не вылезал из‑под своего автомобиля. Отработав неделю в гальваническом цеху, где «за вредность» ему даже полагалось в обеденный перерыв молоко, субботу и воскресенье он проводил, лёжа на брезенте под машиной. Вечно в ней что‑нибудь ломалось, вечно мы слышали от папы эту фразу: «Ну, пойду поковыряюсь в машине». Но иногда, «проковырявшись» весь день, папа так и не мог исправить поломку, тогда он тихо злился и говорил в сердцах:

— Продать его, что ли, к чёрту?

— Я тебе продам! — говорила мама.

На самом деле он его любил. Когда у человека в семье целых шесть женщин — жена, тёща и четыре дочки, автомобиль — единственная его отрада. Папа был хороший водитель, мог даже «Волгу» обогнать на трассе, но бывало, что где‑нибудь на горном перевале наш «Москвичонок» переставал тянуть, тогда мы все выходили и толкали его руками. В такие моменты папа злился ещё сильнее и говорил:

— Я его сейчас разгоню и разобью к чёртовой матери!

— Голову себе лучше разбей! — отвечала мама.

В глубине души папе всегда хотелось иметь «хорошую» машину. Хорошими считались сначала «Победа» и «ЗИМ», на них ездили в основном отставники–военные. Наш папа не был отставником, хотя и провёл в армии семь лет, из них первые два — на фронте, после чего война кончилась, но его год, 1925–й, ещё пять лет не отпускали по домам, а папе очень хотелось домой, потому что к тому времени он уже успел жениться на нашей маме и мечтал поскорее к ней приехать. К «Победе» и «ЗИМу» папа оставался как будто равнодушным или виду не показывал, но когда появилась «Волга», папа затосковал, — «Волга» ему очень нравилась, она стала голубой, несбыточной мечтой его жизни. Потом начали выпускать «Жигули», и город стал быстро наполняться этими лёгкими и быстрыми автомобилями, демонстрируя рост благосостояния населения. И даже одни наши соседи по дому купили себе «Жигули» вызывающе красного цвета. Папа был сражён, он открыто завидовал соседу и говорил маме:

— Видишь, Правицкие деньги на барахло не тратят, скопили — купили!

На что мама резонно отвечала, что у Правицких двое детей, а у нас четверо, и все одеты, как куколки. Мама не умела копить деньги, я вообще удивляюсь, как они смогли купить хотя бы такую машину, наверное, она совсем дёшево стоила.

До «Москвича» у папы был тяжёлый мотоцикл с коляской, а до мотоцикла — велосипед. Во времена велосипеда мы ещё жили на частной квартире, вернее, в частном саманном домике на улице Степной, состоявшем из двух крошечных комнат и кухни, в которой спала наша бабушка. Хозяйку дома, пожилую тётку, мы видели раз в месяц, когда она приходила за квартплатой. Папа приделал на велосипед впереди своего сиденья маленькое креслице с подушечкой и сажал туда меня или Неллю, чтобы повезти, например, в гости к своей матери, нашей бабушке Даше. Что касается мамы, то она тоже могла бы ехать — сзади, на багажнике, но маме это почему‑то не нравилось, кроме того, она не слишком ладила с бабушкой Дашей. Я и сейчас вижу папу на том велосипеде, на руле у него прикручена сетка крупной вязки, а в ней завёрнутый в газету свёрток, это обед, с которым он едет на работу, там четвертинка серого хлеба, кусок сала и луковица.

Потом велосипед был продан, и куплен мотоцикл. Он был чёрного цвета, большой и очень громко тарахтел. Во времена мотоцикла у нас ещё не было Тарзана, а была его мать, Джульетта — красивая немецкая овчарка, серая с подпалинами, которую папа очень любил. Когда она умерла (её отравили злые соседи), папа долго сидел на кухне, закрыв лицо руками, и мы подглядели, что он плачет по–настоящему. Тогда и мы с Неллей дружно и громко заревели, потому что никогда до этого не видели, чтобы папа плакал. Эта Джульетта слышала за три квартала, когда он возвращался домой на мотоцикле, и начинала рваться с цепи и лаять, так мы узнавали, что едет папа. На мотоцикле ездить было лучше, чем на велосипеде, у него была довольно глубокая коляска, папа сажал нас туда и накрывал до подбородка дерматиновым чехлом, так что торчали одни головы. Ветер дул нам в лицо, ехать было хорошо, но и немного страшно: на не мощёных улицах мотоцикл так подпрыгивал, что казалось, коляска вот–вот оторвётся, и папа уедет, а мы останемся на дороге. Потом папа продал мотоцикл и купил «Москвич», и тогда же мы переехали на новую квартиру — в тот самый барак на семь семей. Но больше, чем на «Москвич», наши родители уже не потянули, он так и остался единственным автомобилем в папиной жизни.

Теперь я думаю, что страсть к автомобилю и вообще к технике появилась у папы на войне. В Краснодаре времён его юности верхом богатства было иметь наручные часы и велосипед. Кое у кого они были, но только не у папы. Пацаном он ходил летом по городу в чёрных сатиновых трусах и босиком, в таком виде его даже пускали в кинотеатр «Геркулес», находившийся на центральной улице города, Красной. На войну папу забрали в 1943–м, когда ему только–только исполнилось 18. От Краснодара до Ростова, рассказывал папа, шли пешком, и идти было даже весело, — впервые он уходил из дома, впервые видел новые незнакомые места, рядом были такие же, как он, молодые ребята, и всем им не терпелось поскорее попасть на фронт.

На войне папа впервые близко соприкоснулся с разной техникой, сначала — с артиллерийскими орудиями (в Ростове его выучили на артиллериста и только потом отправили на фронт). Позже, когда погнали немцев к западной границе, ему пришлось иметь дело с танками, не в том смысле, что он на них ездил, а в том, что по ним стрелял (отчего и вернулся с войны немного глуховатым). И уже где‑то в Австрии, в местечке Бреслау, папа впервые в жизни сел за руль трофейного автомобиля, и это событие даже запечатлено на фотографии, где папа совсем молодой и очень красивый — со светлыми, вьющимися волосами и белозубой улыбкой. Наверное, оттуда и пошла его страсть–тоска по машине. И ещё откуда‑то оттуда, из Австрии или из Германии, папа привёз страсть к аккордеону, вальсам и женщинам–блондинкам. Возможно, в его жизни там, на войне, была такая женщина, а может, он знал её лишь издали, но когда много лет спустя в каком‑нибудь фильме папа видел белокурую женщину с аккордеоном, глаза его затуманивались каким‑то далёким и грустным воспоминанием.

Наша мама не умела играть на аккордеоне и сначала не была блондинкой. Но году на пятнадцатом их совместной жизни пошла мода обесцвечивать волосы перекисью водорода, и в один прекрасный день мама вернулась из парикмахерской с причёской, как у Любови Орловой в кинофильме «Цирк». Папа долго не мог к этому привыкнуть и даже стал сильнее ревновать маму к каким‑то неизвестным, предполагаемым ухажёрам — мама ведь была настоящая красавица, что с чёрными волосами, что с белыми. Примерно в то же время папа наконец купил аккордеон. Он был синий с перламутром и назывался странно — «Сарапул». Оказалось, что у нашего папы абсолютный слух. Не зная нот, он подбирал любую мелодию и играл так задушевно, что соседи собирались послушать, поскольку играл папа обычно во дворе, сидя на лавочке под нашей верандой. Правда, играть ему доводилось редко, в основном по праздникам.

После сытного праздничного застолья папа говорил кому‑нибудь из нас:

— Ну‑ка, доча, достань аккордеон!

— Начинается… — бурчала мама.

Папа и её пытался научить играть на аккордеоне, но у мамы не оказалось необходимых способностей. Папа любил играть военные песни, особенно — «Ночь коротка, спят облака…», иногда он сам себе подпевал, но как‑то неуверенно и тихо. Иногда, под настроение, подпевала и мама — громко и довольно артистично. Вместе они пели обычно одну песню — «Три года ты мне снилась…». Папа любил маму, называл её, когда все у них было хорошо, «Бубенчик», а когда натянуто — «Мэм». Мамина фотография была вставлена в круглую сердцевину руля на папином «Москвиче», и когда он сигналил, нажимал прямо на мамино изображение.

Верой и правдой автомобиль прослужил нашей семье 20 лет и был продан только в конце 70–х, когда родители переехали из барака в новую, большую квартиру на другом конце города. Гаража на новом месте не было, а построить стоило уже слишком дорого. Некоторое время наш «Москвич» оставался стоять в своём гараже на старой квартире, одинокий и как бы забытый. Иногда по выходным папа ездил его навестить, выкатывал во двор, проверял зажигание и сцепление, ощупывал колеса и… закатывал назад. К тому времени мы с Неллей уже вышли замуж и жили отдельно, проехаться со своими молодыми мужьями в такой старой машине мы стеснялись. Аллочка окончила школу и неожиданно для всех рванула с подружкой на Дальний Восток. С родителями оставалась теперь только самая младшая – Женечка. Ездить было особенно некуда, к тому же, у папы стало плохо со зрением. Тогда‑то мама и сказала: «Надо его продать». В тот момент она как раз надумала сделать в новой квартире ремонт, и нужны были деньги. Папа тянул резину какое‑то время, но мама настаивала, и в конце концов он продал его, как сам потом говорил, «по дешёвке» — то ли за 800, то ли и вовсе за 600 рублей. Долго после этого о нём жалел и скучал и иногда рассказывал, что видел его в городе и что он ещё «бегает вовсю», потом стал вспоминать все реже, а когда вышел на пенсию, с первых же пенсионных денег купил себе… велосипед. Наши мальчики, папины внуки, уже не заставшие деда за рулём автомобиля, так и запомнили его — на велосипеде. В хороший день он садился на него и объезжал нас всех, живущих теперь в разных концах города. Я жила ближе всех, на 9–м этаже блочного дома, и папа затаскивал велосипед стоймя в наш лифт, боясь оставить его на улице («Ещё украдут…»).

— Ну что, доча, может, бутылки есть у тебя пустые? — спрашивал папа. — А то я могу сдать поехать.

— Пап, посмотри сам на балконе, что найдёшь, все забирай, и вот тут ещё молочные.

Папа аккуратно все собирал, если бутылки были пыльные с балкона, мыл их в раковине, складывал в сумку, привязывал её внизу, на улице, к сиденью и катил в ближайший магазин. На обратном пути он уже не поднимался, а кричал снизу, от подъезда:

— Света–а–а!

Я выглядывала с балкона.

— Сдал на пять рублей! Занести тебе или спустишься?

— Оставь себе! — кричала я и посылала ему воздушный поцелуй.

Потом папа ехал к Нелле и спрашивал, не надо ли ей чего‑нибудь прополоть на даче, на что Нелля с готовностью отвечала: «Давай!». И папа, довольный своей нужностью, катил на дачу, которая находилась за Кубанью, так что нужно было переправляться с велосипедом на пароме, и наводил там порядок. Потом, когда замуж вышла Женя, любимым папиным занятием стало ездить к ней и нянчиться там с маленьким Родей. Ехать надо было через весь город, в потоке машин и троллейбусов, пересекая несколько раз трамвайную линию. Но папе это было ничего, одно удовольствие. А однажды он даже махнул к Аллочке, во Владивосток, но, конечно, не велосипедом, а поездом, который тащился целых восемь суток, зато таким образом папа единственный раз в жизни использовал свой бесплатный проезд участника войны.

В 1990 году исполнилось папе 65 лет, и вдруг загорелся он снова старой своей страстью — автомобилем. Вычитал в местной газете, что инвалидам войны будут выдавать «Запорожцы» бесплатно. А инвалидность он получил года за два до этого, старые осколки в ноге стали его мучить, ходить не мог, идёт–идёт, присядет на краю тротуара на корточки и сидит, боль пережидает.

— А что, — говорил папа. — «Запорожец» тоже машина.

Пошёл в военкомат, записался в очередь, собрал кучу справок, но оказалось, что надо пересдавать на права, ведь он уже несколько лет не водил машину. Один из папиных зятьёв, Неллин муж, работал тогда в милиции, папа стал к нему «подъезжать», чтобы устроил права «по блату». Но тут мы хором запротестовали:

— А как ты будешь ездить? Правила‑то поменялись, движение теперь не то, что раньше. Не дай бог, что случится с тобой! Нет уж, лучше ты походи и подучи все, чтобы мы были спокойны, когда ты снова сядешь за руль.

Бедный наш папа! Безропотно записался он на курсы для ветеранов, а курсы почему‑то находились аж в станице Тимашевской, в 60 км от города, правда, курсантам предоставляли там какое‑то общежитие. Всю неделю он занимался на этих курсах и жил в общежитии с другими такими же стариками – по четыре человека в комнате, а на выходные автобусом приезжал домой. Жаловался, что очень трудно ему учиться, ни черта не запоминается, голова болит. А мы ему:

— Ну что ж, папочка, ты сам захотел, надо потерпеть.

В конце апреля была сдача экзаменов. Папа очень старался, но не сумел ответить правильно на все вопросы, и экзамен ему не засчитали, назначили пересдачу. Он приехал домой растерянный и расстроенный и — слёг, сильно болела голова. Мы сначала не придали значения: отдохнёт, пройдёт. Числа 25–го апреля он позвонил мне и сказал:

— Что‑то, доча, мне совсем плохо, устрой меня, наверное, в госпиталь.

Я бросилась звонить, договариваться, приехала за ним на служебной машине, отвезла в госпиталь инвалидов войны. Оказалось — инсульт. Неделю он там лежал, что‑то ему кололи, но лучше не становилось, наоборот, парализовало правую сторону, он уже не вставал. Седьмого мая мы все были у него, кормили, рассказывали, как внуки, как что, он улыбался слабой улыбкой, спрашивал, нет ли письма с Камчатки, куда к тому времени успела перебраться наша Аллочка со своим семейством. Ближе к вечеру пришёл начальник госпиталя со свитой из врачей и сестёр — поздравлять с наступающим Днём Победы. Была пятница, и праздник выпадал на выходные, вот они и устроили обход заранее. Папа спросил, можно ли ему выкурить хоть одну сигаретку ради такого праздника. Начальник госпиталя сказал:

— Ну, если только одну и не затягиваясь.

Женька тут же ему — свои сигареты, а папа говорит:

— Да это говно… А «Беломора» нет?

— Откуда ж у нас «Беломор»!

Он сделал пару затяжек и отдал.

Ночью позвонила мама, дежурившая в больнице, и сказала, что папа без сознания. Мы с Неллей вызвали такси и помчались в госпиталь. Отец был в коме. Двое суток мы сидим возле него, не зная, что делать, чем помочь, то плачем, то заглядываем в глаза врачам: «Он ведь не умрёт?». Они отводят взгляд и пожимают плечами. «В таком возрасте всё может быть…». Да в каком таком возрасте! Ему всего‑то 66!

Умер папа в полдень 9 мая. Был День Победы, и дома его ждала открытка. «Уважаемый Евгений Константинович! Приглашаем Вас — ветерана Великой Отечественной войны на празднование 46–й годовщины Победы, которое состоится на базе отдыха зеркально–фурнитурного комбината. Отъезд автобусом на Шапсугское водохранилище от проходной комбината 9 мая в 12.00. Профком». На «зеркалке» папа работал последние лет пятнадцать и оттуда ушёл на пенсию, и каждый год в мае ждал этого приглашения и ездил с радостью, с удовольствием. Там, на берегу искусственного озера для ветеранов накрывали столы, приглашали оркестр, вручали подарки. Папа возвращался поздно вечером, пьяненький и счастливый, и каждый раз говорил маме:

— Зря ты не поехала, так хорошо посидели, и столы такие хорошие накрыли, даже лучше, чем в прошлом году, Толик тоже был, Гришка…

— Ещё я с твоим Гришкой не выпивала! — отмахивалась мама.

— Вот видишь ты какая! А он тебе привет передавал.

Позже, уже после похорон, пришла ещё одна открытка, из военкомата, удостоверяющая, что его номер в очереди на бесплатный «Запорожец» — такой‑то. Выходило, что, останься папа жив, он должен был бы получить заветную машину где‑нибудь года через два- три, то есть году в 93–94–м, а в эти годы уже такое творилось в нашей стране… Какие там бесплатные «Запорожцы»! Он бы его всё равно не дождался.

От папы у нас остались велосипед и аккордеон «Сарапул» — в очень хорошем состоянии, почти как новый. Мама сказала, что лучше бы мы их забрали, а то они напоминают ей о папе и сильно расстраивают. Велосипед сначала стоял у Нелли на лоджии, потом стал мешать, она выставила его за дверь, в общий с соседями коридор, но однажды в коридоре забыли запереть дверь, и ночью велосипед украли. Что касается аккордеона, то его забрала себе Женя, которая потом переезжала с квартиры на квартиру, аккордеон мешал, путался под ногами, и в один из переездов, она забросила его на дачу к Нелле, ту самую, за Кубанью, которую сестра с мужем строят вот уже десять лет и никак не могут закончить. Где теперь папин перламутровый «Сарапул» – пылится ли на недостроенном чердаке, или постигла и его участь велосипеда, я и не знаю.

А «Москвичонок» — то, оказывается, живёт, бегает! Пережил, значит, своего хозяина.

— Что ж вы, не могли сделать отцу права? — говорит Алёша. — Вот я же себе сделал, и ни на какие курсы не ходил. И Антону дядя Серёжа сделал, а деду не мог, да? Я уж не говорю, про машину. Могли бы и машину ему нормальную купить, не позориться с этим «Запорожцем».

— Купить… Ты хоть представляешь, сколько мы тогда получали? Еле–еле на памятник наскребли все вместе.

Слезы катятся у меня по щекам.

— Мам, ну ты чё, ещё плакать мне тут будешь?

— Да я не тебе плачу, сынок, я себе…

Сашенька

История мальчика

— Интересно, как теперь этот мальчик, Саша?

— Какой Саша?

— Ну, тот, из Владивостока.

— А… наверное, большой уже.

— Тётя Света, вы про какого Сашу говорите? Про нашего? – встревает Арина, племянница.

Любит она сидеть и слушать, о чём говорят взрослые. (Как и я когда‑то любила, бабушка называла меня за это «старая голова»).

— Нет, Ариночка, нашего тогда ещё не было. Был у нас другой Саша, ты разве не знаешь эту историю?

— Так, смутно…

— Вообще‑то из‑за тебя вся эта история и случилась, — говорит Нелля.

— А ты помнишь, как он нас всех мамами называл?  - спрашивает Женя.

Помню ли я? Конечно, помню. Меня это больше всего тогда поразило. Я первая пришла в тот вечер к родителям, только мне дверь открыли, а он – пулей по коридору и – прыг мне на шею, ухватился, целует и говорит: «Мама!». Следом приходит Нелля, он и к ней так же – на шею и: «Мама!». Уже интересно стало. Ждём Женю. Он к ней не сразу кинулся, замешкался, потому что уже за стол усаживались, и это, видимо, больше его занимало. Но через пять минут за столом и к Жене прислонился, трётся щёчкой и говорит: «Мама…».

— Я не твоя мама, — отвечает ему Женя, которая не ездила с нами на вокзал и была не в курсе происходящего. – У меня свой сыночек есть, вот он в колясочке лежит, видишь? Его зовут Родион. А тебя как?

— Меня Саша, — говорит мальчик, безмятежно улыбаясь.

— Слушайте, чей это ребёнок, кто его привёл? – спрашивает Женя.

— Мать наша учудила, — говорит, усмехаясь, папа.

— Ну, ладно, ладно, — машет рукой мама, — кушайте! Кушай, Сашенька.

Мы едим, расспрашиваем маму, как там наши на Дальнем Востоке, какая девочка у Аллы, на кого похожа, а сами все поглядываем на этого мальчика. Он всем улыбается, всех целует и гладит своими маленькими ручками. Никогда ещё не видела такого ласкового ребёнка. Наших не допросишься бабушку поцеловать. А с каким удовольствием он ест! Не то, что наши, каждый кусок надо им силой запихивать – это буду, это не буду.

— Смотрите, как мальчик хорошо кушает, приятно посмотреть, — говорит мама Антоше и Алёше.

Те лениво ковыряют вилками в тарелках и с молчаливым изумлением поглядывают на непонятно почему сидящего за столом чужого мальчика.

— А он что, голодный? – спрашивает Антоша.

— Нет, мы с ним в поезде кушали, но он уже проголодался. Он вообще всё время кушает, молодец, — говорит мама.

— Она что, в поезде его нашла? – шёпотом спрашивает у меня Женя.

— Из Владивостока привезла.

— Так он чей, не Котин, случайно?

— Ты что? С ума сошла? Откуда?

— Ну, я ж и думаю…

— Все правильно, все сходится, ребёночек не наш, — шепчет через стол Нелля.

Что не наш, это и так ясно. Но чей? И каким образом она его… Ну, ладно, подождём, узнаем.

Утром мы встречали маму на вокзале. Поезд, как обычно опаздывал, мы бродили взад–вперёд по перрону — я, Нелля и папа. Папа немного нервничал. Он уже отвык расставаться с мамой надолго, а тут её не было целых три месяца. Аринка у Аллочки родилась 22 апреля, а в мае, сразу после праздников, мама рванула во Владивосток. В другом каком‑нибудь случае папа, возможно, возразил бы против такой дальней и трудной поездки: а ну‑ка через всю страну! Но что поделаешь, если две дочки рожают с разницей в месяц: Женя – здесь, в Краснодаре, Алла – там, на Дальнем Востоке. Тут нас много, а Алла с Серёжей там одни.

Жить без мамы за эти три месяца папа устал, у него даже случился микроинсульт, и он недели две лежал в больнице, о чём мы, посовещавшись, решили маме не сообщать. И вот уже лето кончается, середина августа, и мама наконец возвращается. Всё то время, пока она едет в поезде, мы ждём и считаем сначала дни, потом часы.

Странное это все‑таки состояние – встречать, всегда почему‑то волнуешься. В детстве я думала, что на вокзале вообще полагается плакать, когда встречаешь или провожаешь родных, потому что бабушка и мама всегда плакали, встречая и провожая мамину сестру тётю Инну, которая всю жизнь переезжала со своим мужем–железнодорожником из города в город. Глядя на них, я тоже старалась заплакать, но у меня не получалось, при встрече я прыгала от радости, а при расставании лишь делала печальные глаза и сильно вздыхала. (Много лет спустя, когда уже не стало ни мамы, ни тёти, я встречала на вокзале её дочку, нашу двоюродную сестру Ирочку с сыном Тимуром, они вышли из вагона, я увидела их и… слезы сами собой полились у меня из глаз).

Мамин вагон — номер ещё неделю назад сообщён телеграммой — остановился, конечно, не там, где мы примерно высчитали, приходится немного пробежать назад. В проёме вагонной двери появляются пассажиры – дядьки и тётки в спортивных штанах, с помятыми лицами. Они выставляют вперёд себя чемоданы и сумки, чтобы передать с рук на руки встречающим. Мамы пока не видно. И вдруг какой‑то мужчина подхватывает под мышки маленького мальчика и подаёт его стоящему в напряжённом ожидании прямо у вагона нашему папе. Папа не реагирует, даже пытается посторониться, а я говорю этому мужчине:

— Это не наш.

— Ваш, ваш! – загадочно улыбается мужчина. – Берите.

Папа берет мальчика (что ему, трудно, что ли?) и ставит его на асфальт перрона, глазами продолжая выискивать среди теснящихся в тамбуре пассажиров маму. И вот она, наконец, выплывает, и кто‑то подаёт её вещи, кого‑то она на ходу благодарит, с кем‑то прощается. В общем, мама в своём репертуаре — за неделю пути со всем вагоном перезнакомилась и подружилась. Сойдя на перрон, она первым делом берет за руку этого мальчика и так, держа его крепко, чтоб никуда не делся в толчее, по очереди всех нас целует.

— Мама! Чей это мальчик? – спрашиваем мы с Неллей.

— Наш, — говорит мама. – Наш. Сашенька. Я вам потом всё объясню. Вы на машине? Ну, поехали.

В машине мальчик Саша сидит у меня на руках, смотрит с интересом в окно и про всё, что видит, спрашивает: «А это что? А это что такое?». Поговорить с мамой толком не получается, тем более, что она и не настроена с первых минут все нам рассказывать.

— Вы лучше скажите, как вы тут без меня были?

— Ничего хорошего, — говорит папа. – Я в больнице лежал.

— Как в больнице? – пугается мама.

— У него микроинсульт был.

— Ещё чего не хватало! А почему вы мне не сообщили? Между прочим, я как чувствовала…

— А что сообщать? – говорит папа. – Пока бы ты доехала, я бы уже подох.

— Папа! – хором восклицаем мы с Неллей.

— Па–па! – радостно повторяет мальчик Саша, смотрит на нашего папу и хочет дотянуться до него ручкой.

— Хороший пацанёнок, — говорит папа. — Так где ты его взяла?

— Потом, потом, дома… — улыбается мама, довольная интригой.

А дома суета, разборка чемоданов, разглядывание фотографий маленькой Аринки (вылитая Котя в детстве), инспекция холодильника: ты его хоть раз размораживал? Я ж в больнице лежал! Ах, да! Саша хочет в туалет, покажите ребёнку, где у нас туалет. А что мы будем кушать, есть, что кушать, или надо готовить? Я тут рыбы привезла, икры, понюхайте кто‑нибудь, не задохнулась она в дороге? Мам, ты что, мы ещё вчера все приготовили, вы пока перекусите, а мы поехали на работу, а вечером придём, тогда уже посидим, поговорим, все расскажешь, ладно? Да, икра немного того…

И вот уже вечер, и мы сидим за столом – человек одиннадцать, не считая Родиона в коляске, исключительно все свои – мама, папа, сестры, зятья, дети и этот мальчик, Саша. Сияет от счастья, ко всем льнёт, всех любит, нас называет мамами, а маму – бабушкой Раей. На вид ему годика четыре. Он худенький, бледный, личико нежное, как у девочки, ясные голубые глазки и мягкие светлые волосики. Прямо ангелочек. Пока дети за столом, мама ничего такого не рассказывает. Наконец, поели, Саша – хорошо, наши – кое‑как, выпроваживаем их в другую комнату, разрешаем взять всё, что они хотят, лишь бы не мешали поговорить.

— Смотрите, мальчика не обижайте, вы уже большие, а он ещё маленький!

Антошке и Алёшке в тот год по десять лет.

Наконец, по слову, по словечку вытягиваем из мамы «всю правду». История та ещё.

Приехала, значит, наша мама во Владивосток, живёт у Аллочки, нянчит новорождённую внучку. Днём вывозит её в коляске во двор и гуляет. А во дворе всё время бегает маленький мальчик; по одёжке, по грязной мордашке видно, что мальчик неухоженный и сам себе предоставленный. Как‑то он с первых дней к нашей маме прилепился и стал рядом с ней ходить и гулять. Мальчик оказался смышлёный, разговорчивый. Наша мама его спрашивает:

— А ты, Сашенька, почему всё время на улице, почему домой не идёшь?

— А мне мама сказала, чтобы я гулял.

— А что мама делает?

— Спит.

Ну, спит и спит, мало ли чего, может, болеет.

На другой день то же самое – «мама спит», и на третий.

— Сашенька, а папа где твой?

— А папа Коля в тюрьме, а папа Витя повесился.

От таких слов, спокойно произнесённых четырёхлетним ребёнком, мама наша так и села на лавочку.

— А мама что… спит?

— Ага. Сначала с другим дядей, а потом с другим.

Мама потащила мальчика к себе домой.

— Аллочка, ты представляешь…

— Да я знаю, — сказала Котя. – Это Таньки с первого этажа мальчик, у неё там такое творится, толпами ходят. Мама, зачем ты его сюда привела, может, он больной, не хватало ещё Аринку заразить.

— Он до Аринки не дотрагивался, — обиделась мама и повела мальчика Сашу сначала в ванную – умывать, потом на кухню – кормить.

С этого дня Саша неотступно следовал везде за нашей мамой. Он ждал её во дворе на скамейке, и только она появлялась, бежал навстречу, сообщая:

— Бабушка Рая! А я ещё сегодня не кушал! А ваша Аринка кушала?

Мама выносила ему булочку с маслом или пирожок, или бутерброд с колбасой, садилась на скамейку и ждала, пока он съест, потом они шли гулять. Саша шёл рядом с коляской и держался за неё одной рукой.

Однажды мама решила поговорить с этой Танькой. Она позвонила в её дверь на первом этаже и долго ждала, пока откроют. Выглянул мужик в майке и трико, заспанный, посмотрел пустыми глазами и, ни о чём не спросив, ушёл в комнату, оставил дверь открытой. Мама собралась с духом и вошла. Мужик уже лежал на полу, на матрасе, лицом вниз, кроме этого матраса, в комнате был ещё диван, и на нём спала, обнявшись, какая‑то парочка. Под окном, вдоль батареи, стояли и лежали пустые бутылки. Сама Танька, оказавшаяся молодой (моложе нашей Аллочки) и довольно симпатичной девушкой, сидела на кухне и курила. Она была не то, чтобы пьяная, но так, слегка выпившая. На голом, без клеёнки столе стояли тарелка с холодной вареной картошкой и несколько тёмных изнутри, со следами старой заварки чашек. Мама не стала садиться на показавшийся ей липким стул и так, стоя, завела с Танькой разговор.

— Ты Сашина мама?

— Ну, я, а что?

— Что ж ты за ним не смотришь совсем? Родить родила, а смотреть кто будет, Пушкин?

— Он уже большой, — сказала Танька. – Что за ним смотреть?

— Как это «что»? Бегает ребёнок целый день голодный, грязный. У тебя у самой родители есть?

— Ну, есть, — сказала Танька.

— И где они?

— Далеко, на Украине.

— Где на Украине? Украина большая.

— Ну, в Донецке.

— А они знают, что ты тут вытворяешь?

— А что я такого вытворяю?

— Где у тебя Сашенька спит?

— А это не ваше дело, вы за своим ребёнком смотрите!

— Ладно, — сказала мама. – Я к тебе ещё зайду.

Танька, как ни странно, зашла на другой день сама. Её привёл Саша. Она была трезвая, тихая и как будто испуганная. Мама провела её на кухню, налила чаю и сказала:

— Ну‑ка, давай, рассказывай все, как есть.

И Танька, захлюпав носом, стала рассказывать. Пять лет назад она завербовалась во Владивосток, на рыбфлот, но на пароход её не оформили из –за какой‑то незначительной болезни, чуть ли не простуды. Пришлось искать работу на берегу, но работы не было и жить негде, тут подвернулся один парень, Колька, приютил… В общем, как‑то сразу всё пошло не так, как думала, парень оказался пьющий, да ещё дружков водил… Забеременела она почти сразу, и сама точно не знает, от кого из них – девчонка была, неопытная в этих делах. Родила, а родителям сообщить побоялась.

— Так они что, до сих пор не знают про Сашу?

Танька покачала головой: не знают.

— А почему ж ты сразу, как это случилось, домой не уехала?

— Да я хотела, но денег на билет не было.

Ещё несчастная эта Танька рассказала, что парень, у которого она жила, сел за какую‑то кражу, а она осталась нелегально жить в его квартире, да это и не квартира на самом деле, а так, комната в малосемейке, считается, — общежитие. Ждёт, надеется, что вернётся. Но ждать ещё долго.

— Так, с этим ясно, — сказала мама. – А что ещё за «папа Витя»?

— Друг его, полгода жил, потом взял и повесился. По пьяни.

— Дай‑ка ты мне адрес своих родителей.

— Зачем? – испугалась Танька.

— На всякий случай, — сказала мама.

— Не надо, теть Рай, я туда всё равно уже не вернусь.

— Ты можешь не возвращаться, — сказала мама, ударяя на слово «ты».

После этого разговора мама что‑то надумала, но ни Таньке, ни Аллочке до поры до времени ничего не говорила. Зато, гуляя с коляской по улице, мама разговаривала о своём предстоящем отъезде с маленьким Сашей. Вот, мол, уедет скоро твоя бабушка, как ты тут будешь? Будешь за мной скучать? Саша обхватывал её посреди улицы за ногу и говорил:

— Бабушка Рая, я тебя не пущу.

— А хочешь со мной поехать в Краснодар? На поезде?

— Хочу на поезде! – с готовностью отвечал Саша.

За неделю до предполагаемого отъезда мама снова пошла к Таньке. Та была одна, и в комнате было более или менее прибрано. Видно, накануне ночью обошлось без гостей.

— Я домой еду, — сказала мама. – Могу Сашеньку забрать с собой. Может, твои родители в Краснодар приедут, это ж намного ближе, и я им Сашу отдам. Ты только письмо напиши, чтобы они знали, что это их внук.

Танька опустила голову и сказала:

— Хорошо, теть Рай.

Мама обрадовалась, потому что в душе сомневалась, что Танька так просто отдаст ей ребёнка, какая ни есть непутёвая, а все же мать. Но та согласилась, не раздумывая, только с письмом тянула до последнего, да так и не написала.

Перед отъездом мама купила Саше одёжку поприличнее, сама его подстригла, искупала и нарядила во все новое. Аллочка напекла им в дорогу пирожков, сварила курицу, яиц. На дорожку всплакнули обе.

— Как я без тебя управлюсь с Аринкой?

— Теперь управишься. А там тоже – Женечка, Родик маленький, папа – как они без меня? Надо ехать.

И поехали они с Сашей поездом через всю страну. Ехали долго, неделю до Москвы, там пересадка, да оттуда сутки. Саша в поезде привык, был, как дома, бегал по всему вагону, ходил в гости в соседние купе, где его угощали купленными на станциях орехами и ягодами. Днём разрешалось ему лежать на верхней полке и глазеть оттуда в окно, а вечерами мама читала ему купленную в дорогу книжку — «Русские народные сказки». За время пути они каждую сказку прочитали по два–три раза, и некоторые Саша запомнил почти наизусть.

— Вообще, мне с ним хорошо было ехать, не скучно! – закончила мама свой рассказ.

— Да уж, с ним не соскучишься, — сказали мы.

Папу больше интересовал практический вопрос.

— Так тебе эта мамаша адрес родителей дала?

— Дала. Письмо не написала, говнюшка такая, а адрес дала. Может, говорит, вы сами им напишите.

— Так ты ж возьми и напиши сразу, не тяни, — гнул своё папа.

— Успеется, — сказала мама. – Пусть ребёнок отдохнёт с дороги, поживёт в нормальных условиях.

— А вдруг они вообще не захотят его взять? – спросила Женя.

— Не возьмут и не надо. Будет у нас жить. Усыновим.

Только после этих слов поняли мы, наконец, что она на самом деле задумала. Надо было знать нашу маму, чтобы не удивиться такому её заявлению. Усыновит запросто! И нас не спросит.

Тут пора, пожалуй, рассказать предысторию описываемых событий.

Начать придётся издалека. Со своего собственного рождения. Я была у родителей первым ребёнком. Имя мне придумала бабушка, которая где‑то услышала, что так зовут дочку Сталина. Мои мама, незамужняя тётя и бабушка (особенно бабушка) меня обожали, но вот папа… Папа, оказывается, хотел сына. Мне было всего три месяца, когда мама снова забеременела. По рассказам бабушки, мама не хотела так быстро рожать второго ребёнка и даже отправилась было в больницу, чтобы сделать аборт, но тут вмешалась одна мамина подруга, убедила её этого не делать, чуть ли не с больничной койки стащила и за руку домой привела. «А вдруг там мальчик?» – говорила эта подруга. Мама послушалась и оставила ребёнка, из‑за этого у неё пропало грудное молоко, и меня пришлось вскармливать искусственно, чего бабушка никогда потом не могла простить ни маме с папой, ни моей сестрёнке. В детстве я часто болела, и бабушка каждый раз пеняла маме:

— Вот видишь, а все потому, что она искусственница!

Сестру назвали Неллей в честь той самой маминой подруги, которой она обязана была своим рождением. К Нелле бабушка относилась прохладно, считая, что я, её любимая первая «унучечка», обделена из‑за неё вниманием родителей. Сама она жалела и любила меня изо всех сил до самой своей смерти.

После второй неудачной попытки мама целых пять лет не решалась больше рожать. А когда рискнула (это случилось уже после нашего переезда в Краснодар), горячо убеждала папу, бабушку и нас с сестрой, что уж на этот раз точно будет мальчик. Кто‑то ей, якобы, нагадал.

От тех событий остались у меня довольно смутные воспоминания. Нам с Неллей шесть и пять лет, мама лежит на диване, а мы стоим на коленках на полу и поочерёдно прикладываемся ухом к её большому животу.

— Слышите? – спрашивает мама. –Это ваш братик.

Когда «братика», оказавшегося на самом деле девочкой, принесли из роддома, мы с трудом смогли её разглядеть, такая она была крошечная. Видимо, из‑за того, что мама сильно переживала, девочка родилась раньше срока, семимесячной, и весила всего кило восемьсот. Врачи вообще сказали маме, что она не выживет. Два месяца её держали в каком‑то пуху, и она не только выжила, но росла потом таким крепышом, какими мы с Неллей сроду не бывали.

С её появлением в доме связана была одна не самая приятная для нас процедура – мама заставляла нас пить сцеженное в гранёный стакан грудное молоко. Молока у неё было в тот раз много, в какой‑то момент она даже кормила им не только нашу Аллочку, но ещё и свою племянницу Ирочку, которая родилась на три месяца раньше и которую мамина сестра тётя Инна привозила летом из Тбилиси к нам на показ. Мама прикладывала их к груди поочерёдно, они наедались и отваливались, тогда наступала наша очередь. Мама сцеживала молоко тонкими голубоватыми струйками в стакан, накрывала его марлей и звала через раскрытое во двор окно нас с Неллей. Мы не хотели пить это молоко, оно казалось нам слишком тёплым, сладким и приторным.

— Пейте, я кому сказала! – приказывала нам мама. – Это вам не магазинное!

Мы морщились и пили.

Папу я запомнила в тот день (1 марта 1957 года), когда родилась наша третья сестричка, сидящим за столом посреди комнаты, спина его была согнута, голова опущена на руки. То ли он выпил, то ли спал, то ли просто молча страдал, но что‑то такое с ним происходило. Бабушка, дежурившая у роддома весь день и заглядывавшая там в окна в надежде увидеть или услышать, как мама будет рожать, первой узнала, что девочка. Она поехала домой и довольно скорбно сообщила об этом папе, только что пришедшему со смены и как раз собиравшемуся идти проведывать маму. Узнав про девочку, папа передумал идти в роддом и сказал бабушке, что и вообще туда не пойдёт, пусть она, если хочет, сама свою внучку забирает, а ему она не нужна! И не пошёл. Зарегистрировали девочку тоже не сразу, а только месяца через полтора, и все это время не было у неё никакого имени, говорили просто «малая».

— Будем сегодня малую купать?

— Слышишь, малая кричит, пойди покачай!

Об имени шли в доме какие‑то споры, помню, фигурировали Шура и Люба, но кончилось тем, что папа записал её Аллой – в честь киноактрисы Аллы Ларионовой, которая ему в тот период очень нравилась.

— Значит, дедушка Женя мою маму не любил? – надувает губки Арина, и, кажется, вот–вот заплачет.

— Ещё как любил!

Аллочке (она же Алёнка, она же Котёнка, прозванная так папой за любовь к найденному на улице котёнку, она же до сих пор Котя) – года три, она у нас настоящая акробатка, папа устраивает с ней целые представления на берегу моря: подбрасывает её и ловит, она делает мостик, а он поддерживает её под спинку, он ложится на песок, вытягивает вверх руки, и она делает на них стойку вверх ногами, только косички болтаются. Он называет её «моя любимица», учит плавать и обещает: «Котёнка наша точно пловчихой будет!».

После Аллочки проходит ещё несколько лет, и мы с Неллей уже совсем большие, нам 12 и 11, а Котя идёт в школу, и вдруг…

Однажды (должно быть, это была осень 1962 года) я сижу за круглым столом посередине комнаты и, откинув жёлтую бархатную скатерть, делаю уроки. Бабушка сидит позади меня, прислонясь к тёплой печке (она всегда там сидит – спину греет) и разговаривает как бы сама с собой, но с явным намерением вовлечь в разговор и меня.

— Твоя мама уже совсем с ума сошла. Она хочет быть, как Сара! – произносит бабушка.

Я отчего‑то испугалась этих слов, совершенно ещё не понимая, что бы они значили, но почувствовав за ними что‑то нехорошее, даже стыдное. Слишком я знала все бабушкины интонации. Я не обернулась и ничего не спросила, а только втянула голову в плечи и замерла, ожидая продолжения фразы.

— Ей мало трох, ей надо чатырох, — закончила бабушка.

Несмотря на свои 12 лет, я совершенно точно поняла, что она имела в виду. У нашей мамы будет ещё один ребёнок! И нас станет четверо! Как у нашей соседки, адыгейки тёти Сары, недавно родившей четвёртого ребёнка, мальчика Рамазана. Хоть бы и у нас был мальчик, хоть бы мальчик!

В ближайшую субботу, в бане, куда мы ходили всей семьёй (женщины – в отдельный номер, а папа – в общее мужское отделение), я стала исподтишка разглядывать мамин живот, но ничего нового не заметила. Новое появилось гораздо позже, и было стыдно и страшно наблюдать, как «оно» растёт и шевелится. Мама разрешала нам потрогать свой живот, мы трогали, и «братик» отзывался лёгким вздрагиванием. «Ножкой стучит, — говорила мама, — бегать хочет». Мы терпеливо ждали, а пока придумывали имена. У нас с Неллей был целый список имён, в котором перечислены были все те мальчики из нашей школы, которые нам более или менее нравились, потом, конечно, артисты кино – Олег (Стриженов), Кирилл (Столяров), потом космонавты – Юрий, Герман и Валерий (Быковский), а больше к тому времени ещё никто не полетел.

И вся история повторяется. Бабушка караулит возле роддома, папа на работе, мы трое целый день торчим возле трамвайной линии (дело происходит летом, у нас каникулы). Мы ждём известия о братике. И вот вдалеке, на остановке появляется бабушка. Она с трудом слезла с высокой подножки трамвая, чуть не упала, мы несёмся ей навстречу, она сначала не видит нас, идёт медленно и смотрит себе под ноги, мы кричим: «Бабушка–а–а! Ну что? Мальчик?». Она поднимает голову, видит нас и машет с досадой рукой:

— Можете не бежать. Девочку родила.

Мы останавливаемся, как вкопанные. Котя сходу начинает плакать. Она плачет и приговаривает:

— Папа маму убьёт.

Мы с Неллей, не хуже её понимая весь драматизм ситуации, тем не менее, держимся стойко, Нелля даже выписывает Коте лёгкий подзатыльник, чтобы заткнулась.

— Может, не говорить папе?

— Ага, а если он пойдёт в роддом и узнает?

Папа и на этот раз не пошёл в роддом и целую неделю пил «с горя», как объясняла, защищая его, папина мать баба Даша.

Четвёртую девочку назвали Евгенией – в честь папы. И это было последнее, чем мама могла его утешить. Правда, она предприняла тогда ещё одну совершенно отчаянную попытку сгладить ситуацию. Оказалось, что когда она рожала Женю, одновременно с ней одна совсем молодая девушка родила… негритёнка и подписала на него отказную. И вот мама пишет нам всем, в первую очередь, конечно, папе, записку из роддома. В ней она описывает, какой хорошенький этот негритёнок, просто весь роддом ходит на него посмотреть, так вот, если мы согласны, мама может забрать его вместе с нашей девочкой, и будут у нас девочка и мальчик. Как бы близнецы. Братик, правда, чёрненький, но очень симпатичный.

Мамина записка всерьёз обсуждалась в доме, и мы трое – я, Нелля и Алла — были, конечно, «за». Мальчик! Негритёнок! Вот это да! Ни у кого в школе такого нет, а у нас будет! Это был 1963 год, время большой популярности у нас Африки и африканских лидеров, борющихся за освобождение от колониализма. Наша школа носила имя Патриса Лумумбы, убитого за два года до этого, и нас учили солидарности с нашими «чернокожими братьями». Совершенно не помню, какую позицию занял в этом вопросе папа. Но бабушка встала стеной и сказала, что, если мама это сделает, она, бабушка, немедленно уедет к тёте Инне в Ужгород, и пусть тогда мама сама нянчит «усех» — и чёрненьких, и беленьких. Видимо, папа придерживался схожей точки зрения, потому что ничего из маминой безумной затеи не вышло.

Впрочем, мама, кажется, готова была родить и пятого ребёнка. Любимым её выражением в то время было: «Где четверо, там и пятеро». (Папа называл это «идти до победного конца»). У них был уже чисто спортивный интерес: ну, хоть когда‑нибудь родится мальчик или нет? Возраст, однако, взял своё: когда мама родила Женю, ей было уже сорок лет, так что пришлось на этом остановиться.

Что касается папы, то с годами он совершенно успокоился и уже не считал себя «бракоделом», напротив, очень гордился дочками, говорил, что мы у него все красавицы, все как на подбор. К старости он вообще стал сентиментальным и, подвыпив, особенно если дело было при гостях, заводил такой разговор:

— Значит, у меня четыре дочки. Но самая любимая это… — тут он обводил взглядом всех нас по очереди и, если дело происходило на моём дне рождения, то останавливался соответственно на мне: — … Светочка!

В другой раз, на дне рождения у Жени, он говорил, что самая любимая — это, конечно, Женечка! Гости смеялись, и кто‑нибудь говорил: «Константинович! А остальные как же?». Папа делал вид, что удивлён, и начинал сначала:

— Подожди! У меня четыре дочки, так? Все — любимые. Но самая любимая это… Мать, скажи!

— Уже готов, — говорила мама. — Больше ему не наливайте.

Выпить папа любил всегда, но, выпив, был смирный и добрый, лез целоваться к маме и, в конце концов, засыпал на диване одетый, обняв пушистого белого пёсика по имени Дружок, который жил с ними в последние годы, когда никого из нас уже не было в доме. Все мы выросли, вышли замуж и жили отдельно.

Поначалу «проблема мальчика» невольно передалась и нам. Будучи с детства твёрдо убеждены, что мальчики родятся в чьих угодно семьях, только не у нас, мы с Неллей и не надеялись на такое счастье. И даже заранее честно предупредили своих мужей, чтобы на сыновей не рассчитывали и никаких претензий нам потом не предъявляли. Первой родила Нелля. Мальчик! Моя реакция на это известие была такая: я упала на грудь мужу и зарыдала. Рыдала я по двум причинам: во–первых, от радости за сестру, что она отмучилась (почему‑то за её роды я переживала больше, чем за свои). Во–вторых, я решила, что раз у Нелли родился мальчик, то уж у меня наверняка будет девочка, не может же это счастье выпасть нашей семье два раза подряд! Через два месяца у меня родился сын. Потом подросли и вышли замуж наши младшие сестры, и там тоже пошли мальчики. Надо ли говорить, как счастлив и горд был папа!

Наши дети рождались почему‑то парами. Сначала, в 1975 году, с разницей в два месяца родились Антоша и Алёша. Потом, десять лет спустя, в 1985–м, с разницей в месяц – Арина и Родион. Ещё через три года появились на свет Саша и Кирилл, у этих разница чуть больше – в несколько месяцев, но всё равно парочка. При этом никто ни с кем, конечно, не договаривался: давай, мол, сестра, с тобой разом… Само собой как‑то выходило. Сначала мы с Неллей, потом Алла и Женя, потом (по второму заходу) Нелля и Алла.

В детстве все мы думали, что, когда вырастем, будем иметь много детей. Как мама и даже больше. Играя в куклы, «хвастались» друг перед другом:

— А у меня будет трое!

— А у меня четверо!

В итоге нашей не слишком бурной детородной деятельности мы все, вместе взятые, произвели на свет шестерых детей – пять мальчиков и одну девочку. Но все были довольны и счастливы – и наши мужья, и мы сами, и, конечно, папа, который называл внуков «пацанятами» и мечтал дожить до того времени, когда можно будет выпить с ними по кружке пива.

На этом кончается предыстория, и продолжается собственно история владивостокского мальчика Саши.

Когда он появился в доме у наших родителей, им обоим было уже за 60. Но для нашей мамы это ровным счётом ничего не значило, она на полном серьёзе готова была его усыновить. Папа смотрел на это дело скептически и до поры до времени помалкивал. По выходным мы приходили их проведать и брали Сашу с собой, чтобы вместе со своими мальчиками сводить в кино или в парк, на качели–карусели. Саша ждал этих походов с восторгом, всему радовался и за каждую мелочь говорил: «Вот спасибо!» (он произносил это по–своему, врастяжку: «Ву–у–ут спаси–и–бо!»). Мы с Неллей выгребли из своих шкафов все детские вещи, из которых выросли Антоша и Алёша, и теперь в них ходил–красовался Саша. Мальчики, видя такое дело, стали отдавать ему свои старые машинки, велосипеды, игрушки и книжки. При этом все никак не могли понять, кем он им приходится – братиком, или кем?

— Дядей! – смеялись мы.

О маме Тане Саша не вспоминал, если его о ней специально не спрашивали. А когда спрашивали (например, мамины подруги с бывшей её работы, иногда заходившие посплетничать о начальнике), Саша говорил: «Она плохая, она меня била и кушать не давала». А однажды вдруг ни с того, ни с сего поведал такие подробности про «других дядей», которые заставляли его «делать нехорошее», что трём немолодым тёткам стало дурно.

— Может, он выдумывает?

— Откуда ребёнок может такое выдумать?

В Донецк мама ещё только собиралась написать, отговариваясь тем, что все как‑то некогда. Папу эта ситуация настораживала. Не то, чтобы он плохо относился к чужому мальчику, нет, они вместе выгуливали собаку, ходили за хлебом, лёжа в обнимку на диване, смотрели по телевизору футбол. Но папа считал, что мать зря так долго не отдаёт его родным деду с бабкой, привыкнет ребёнок, потом не оторвёшь.

— Его же когда‑то и в школу придётся оформлять, ты об этом подумала? У тебя ж на него никаких документов нет, кроме метрики.

Наконец, мама написала письмо в Донецк и стала с тревогой ждать ответа. Через неделю раздался телефонный звонок. Звонил из Донецка Сашин дедушка. В голосе его чувствовалось недоверие. Это действительно Танин ребёнок? А почему она сама ничего им не писала про него?

— Ну, это вы у неё потом спросите, — сказала мама, которая никаких подробностей про Танькину жизнь в письме не сообщила.

Он задал ещё несколько вопросов в том же духе, после чего сказал:

— Я сейчас жене дам трубку.

Танина мама была настроена не лучше. Стала говорить что‑то о материальных трудностях и о том, что приехать вот так сразу они не имеют возможности.

— Да я вас и не тороплю! – обрадовалась наша мама. – Пусть Сашенька у нас пока живёт, здесь его все любят, и дети мои, и внуки, ему у нас хорошо. Вот можете сами с ним поговорить.

Сашина бабушка растерялась.

— А он… разговаривает хорошо?

— Да что вы! Он такой умный мальчик, он вам что хотите расскажет! На, Сашенька, поговори со своей родной бабушкой.

Саша, заранее подготовленный нашей мамой, взял трубку (говорить по телефону он научился недавно, названивая по вечерам «маме Свете» и «маме Нелле»).

— Аллё! – закричал он в трубку. – Здравствуй, моя родная бабушка! Это я, Саша!

Потом из Донецка ещё звонили, в основном она, там, видно, шла какая‑то борьба, чувствовалось, что дед не склонен признавать непонятно откуда возникшего внука, а бабка постепенно привыкает к мысли о его существовании и переживает. Всякий раз Саша брал трубку и очень толково разговаривал с родной бабушкой, рассказывал ей, где был, что делал, хвалился: а «мама Нелля» купила ему тёплое пальтишко с брючками, а «мама Света» – ботиночки и шапку. Наконец (дело было уже глубокой осенью) мама сообщила нам, что за Сашей, кажется, едут. Приехали они втроём – бабушка, оказавшаяся довольно ещё молодой, здоровой тёткой, дедушка, который выглядел старше и как‑то мельче её, и чей‑то – то ли её, то ли его – брат, который и привёз их на своей «Волге». Гости привезли с собой литр водки, килограмм сала и альбом с фотографиями маленькой Тани. Мама велела нам приходить вечером с мужьями и детворой.

— А может, не надо? Чего мы все будем толочься?

— Ничего, пусть посмотрят, какая у нас семья.

Сашу всю неделю готовили к приезду родных бабушки и дедушки, опасаясь только одного, что вдруг он станет их дичиться, не захочет уезжать, и они обидятся.

— Не захочет, так останется, — говорила мама. — Я его потом сама к ним отвезу. Пусть хоть познакомятся для начала.

Но она просчиталась. Для Саши приезд родни стал всего лишь ещё одним интересным событием в ряду всех других, случившихся с ним в последнее время. Он отнёсся к нему с тем же восторгом, как к поездке из Владивостока в Краснодар на поезде, походам в луна–парк и обретению велосипеда и тёплого пальто. Едва открылась дверь и в проёме её нерешительно встала крупная фигура его родной бабушки, как он вылетел навстречу, повис на ней, как раньше повисал на мне, Нелле или Жене, и закричал:

— Бабушка моя родная!

Та прослезилась. К моменту, когда подтянулись все мы, они уже хорошо разглядели друг друга, причём, Саша от них не отходил, ласкался, и наша мама, пробегая с очередным блюдом из кухни к столу, ревниво поглядывала на эту семейную идиллию. За столом Танины родители стали показывать привезённый с собой альбом, где Таня – маленькая хорошенькая девочка, и всё сравнивали её с Сашей – похож, не похож. Вообще чувствовали они себя довольно скованно, видно, не ожидали такого приёма (мама накрыла стол – будь здоров). Но постепенно, рюмка за рюмкой расслабились, стали жаловаться на дочку, которая, по их словам, вообще‑то росла послушной, хорошо училась, ходила даже на музыку и собиралась после школы поступать в институт, но вдруг все бросила и укатила на Дальний Восток – совершенно против их воли и согласия.

— И как уехала, так ни писем, ничего, — говорила, вздыхая, Танина мать.

— Я ведь посылал ей деньги на дорогу, чтобы назад ехала, — словно бы оправдывался Танин отец. – Несколько раз посылал. А она… видите, какой нам сурприз преподнесла…

Надо сказать, что наша мама ничего «такого» про их Таньку по–прежнему не говорила, а сказала только, что ей трудно было одной с Сашей, потому она его и отдала. Папа не встревал, целиком полагаясь в таком деликатном деле, как передача с рук на руки ребёнка, на маму. Вдруг он наклонился к Таниному отцу и спросил:

— А она одна у тебя дочка?

— Одна.

— Ну, так ты чудак–человек! Ты ж радуйся, что внук теперь есть! У меня вон четыре дочки и внуков, видал, сколько… Это ещё не все здесь, ещё внучка во Владивостоке!

Саша залезал на руки то к своим, то к нашим, то под стол, то запрыгивал на диван, в общем, был необычайно возбуждён и всё время спрашивал:

— А вы меня с собой заберёте?

Мы разошлись по домам, гости заночевали, а с утра опять уселись за стол и сидели до обеда, наготовлено было много, и разговоров тоже хватило. Наконец, собрались в обратный путь, обещая писать и звонить, в общем, не забывать. Саша сам сносил в комнату, где стоял раскрытым специально для него купленный чемодан, свои вещи, игрушки и книжки. И вроде был рад, что поедет на машине, но в самый последний момент, когда уже спустились с девятого этажа во двор, стали грузиться и прощаться, он вдруг не захотел садиться в «Волгу», спрятался за нашу маму и заревел.

Все заволновались, не зная, что делать, нехорошо было силой мальчика забирать и запихивать в машину, тем более, соседи тут как тут, стоят поодаль, глазеют.

— Не хочу! – ревел Саша. – Не поеду! Хочу с бабушкой Раей!

На лице у мамы одновременно появились торжествующая улыбка и слезы. Она села на скамейку у подъезда, посадила Сашу к себе на колени и стала что‑то тихо говорить ему на ушко. Постепенно он успокоился, слез с колен, мама его поцеловала, он пошёл и сам, молча, уселся в машину. Взрослые поспешили за ним и, толком не попрощавшись, отъехали.

— Что ты, мама, ему наобещала?

— Сказала, что он поживёт немного у родной бабушки, а потом опять к нам приедет, а потом я к нему приеду.

Первое время мама часто звонила в Донецк и разговаривала с Сашей и его бабушкой, та жаловалась:

— Вы его разбаловали, он теперь нас не слушается.

Дождавшись лета, мама купила два билета на междугородний автобус, взяла с собой в компанию старшего внука Антошу и поехала с ним в Донецк. Шёл 86–й год, Украина была ещё нашей, и проезд был свободный. С собой мама везла в Донецк кучу подарков для Саши – от каждого из нас в отдельности. Саша подрос, вытянулся, успел привыкнуть к новому месту, бабушка с дедушкой тоже к нему привыкли и, кажется, полюбили.

— Он у нас сам и за хлебушком в магазин ходит, и мусор выносит, — рассказывала родная бабушка. – Помощник!

Нашу маму Саша, конечно, узнал, но почему‑то застеснялся и на шею не кинулся, наверное, просто вырос.

— Сашенька, — приставала к нему мама. – А ты помнишь, как мы с тобой в поезде ехали?

— Помню, — говорил Саша и жался к родной бабушке.

После этой поездки мама как‑то успокоилась, стала реже звонить в Донецк, а потом и совсем перестала, лишь писала изредка письма. Как раз в это время на попечение ей был отдан внук Родион, его привозили на всю неделю и забирали только на выходные, и то не всегда.

Когда Саша пошёл в первый класс, из Донецка прислали фотографию – все такой же светловолосый и худенький мальчик в белой рубашке, с цветами и портфелем. На обороте рукой кого‑то из взрослых было написано: «Дорогим бабушки Раи и дедушки Жени от Саши!». Мама поставила её в стенку рядом с многочисленными фотографиями своих детей и внуков. Из последующих писем было известно, что учится Саша хорошо, что дедушка с бабушкой на него не нарадуются и даже не представляют теперь, как бы они без него жили.

— Тётя Света, а что с его мамой стало? – интересуется Аринка, и видно, что, если ей кого и жалко во всей этой истории, то именно её, Сашину маму.

— А это ты у своей мамы спроси, она лучше знает, вы же там, во Владивостоке, по соседству с ней жили, да, Котя?

— Так она ж потом замуж вышла, — говорит Алла. — За хорошего, кстати, парня, за моряка, родила девочку. Муж, по–моему, сначала не знал про Сашу, а когда узнал, дал ей денег, сказал: езжай и привези его, ребёнок должен жить в семье. Ну, она поехала и привезла. Дед с бабкой, конечно, не хотели его отдавать, скучали сильно, потом дед стал болеть и умер. А бабка довольно часто после этого писала нашей маме, жаловалась на свою одинокую жизнь и все такое, а мама её успокаивала и даже приглашала приехать, но уже было такое время, что так просто не приедешь.

— А сколько сейчас этому Саше? – спрашивает Арина.

— Ну, если вам с Родионом по пятнадцать, ему, значит, девятнадцать.

— Так он что, в армии?

Мы с сёстрами удивлённо переглядываемся. Нам самим эта мысль как‑то не приходила в голову, мы и вообще впервые за много лет вспомнили про этого Сашу.

— Может быть и в армии…

— Хоть бы только не в Чечню угодил, да?

— Боже сохрани! Такой хороший мальчик был.

— Мама его очень любила.

— Интересно, помнит он её?

— Он наверное и не знает, что её уже нет.

Некоторое время мы молчим и только вздыхаем.

«В следующее воскресенье надо обязательно съездить на кладбище», — думаю я про себя.

— На кладбище надо бы съездить, — говорит Нелля.

— А давайте в следующее воскресенье, — предлагает Женя.

— Только обязательно! – добавляет Алла. – Не так, как в прошлый раз, собирались и не поехали.

— А можно и я с вами? — спрашивает Аринка.

Семь душ

История квартиры

— Ой, девчонки, знаете, где я недавно была? На старой квартире!

— Да ты что! Как это ты надумалась?

— Так, захотела и пошла.

— Ну и что, стоит наш домик, не снесли?

— Стоит! Все вокруг застроено большими домами, а наш – как стоял, так и стоит.

Надо же… Милый наш, старый домик, где ещё жива была бабушка, где папа с мамой были молодыми, а мы – маленькими…

— Мы ведь никогда и нигде потом вместе, все семеро, не жили, только там, на старой квартире.

— Вот за что я её и люблю.

Секция №2

Когда‑то здесь были вишнёвые сады, память о которых сохранилась лишь в названиях трамвайной остановки и пересекающей её улицы – «Вишнёвая». Сады вырубили в самом конце 50–х, и тогда же несколько предприятий города стали строить на этом месте жилые дома для своих работников. Время пятиэтажных Черёмушек, которые займут вскоре всю восточную окраину Краснодара, ещё не пришло. Строили ускоренным, так называемым «горьковским методом» одноэтажные дома на четыре хозяина каждый.

Одной из первых начала строить дом парфюмерная фабрика, где наша мама работала в цехе розлива — разливала готовые духи и одеколоны по флаконам, отчего руки её и платья вечно благоухали. В то время мама была молода, красива (впрочем, красивой она оставалась всю жизнь) и полна надежд. Главное – полна надежд. Скоро у нас будет своя квартира, трёхкомнатная! Больше не придётся мыкаться по чужим углам, снимать жилье у «частников», отдавать за него треть зарплаты, да ещё терпеть от хозяев. Теперь у нас будет детская, а у мамы с папой – спальня. Скорее бы!

Строительство «горьковским методом» означало привлечение к работам самих будущих жильцов. Наши родители относились к этому с большим энтузиазмом.

Вот мы едем на папином «Москвиче», петляем по пыльным улицам старой Дубинки, пересекаем трамвайную линию, ещё раза два сворачиваем и перед нами – пустырь, и на этом пустыре белеет вдалеке он, наш будущий дом. Мы ездим сюда каждое воскресенье. Папа копает погреб и обшивает деревом чердак, а мама красит оконные рамы и двери. Родителям явно нравится все это делать, потому что таким образом они своими руками приближают заветное новоселье. Ещё недавно бегали мы с сестрой по лабиринту фундамента, и вот уже стены стоят – настоящие, кирпичные, не то, что на улице Степной, где мы снимаем частный домик, стены там саманные, обмазанные глиной и побелённые сверху извёсткой.

Ещё через месяц – ура! – крыша!

— Ты смотри, — говорит папа. – Шифером кроют. Не халам–балам!

На улице Степной все дома были крыты камышом, серым от дождей и солнца. Мы вытаскивали из камышовой крыши сухие пыльные трубочки и выдували через них мыльные пузыри. Наш будущий дом кажется нам с Неллей необыкновенно большим и красивым. Мы бегаем по пустым гулким комнатам, в комнатах пахнет побелкой и краской. Мама с папой обсуждают, какой лучше делать накат – зелёный или синий. Мы ещё не знаем, что это такое, но скоро станет совсем тепло, в доме откроют настежь окна и двери (чтобы быстрее сохло), и тогда мы увидим, как окунают в ведро с густой зелёной краской резиновый валик и прокатывают им по стене, на которой остаётся широкая полоса с орнаментом, смутно напоминающим виноградные листья. Это и есть накат.

Дом получился приземистым и вытянутым в длину – как барак. Все его так и называли, хотя от классического барака он отличался отсутствием общего коридора. Дом был поделён на четыре «секции», в каждую из которых был свой, отдельный вход. От настоящей квартиры такую «секцию» отличало отсутствие ванной, туалета и водопровода. В доме были только печки, которые первые несколько лет, пока не провели газ, топились дровами. Все остальные «удобства» находились во дворе. Прямо напротив нашей двери, в трёх шагах от порога, возвышалась, как памятник на постаменте, водопроводная колонка с толстой металлической ручкой, которую надо было рывком поднять, чтобы полилась вода. В дальнем конце двора устроили деревянную уборную на два «очка», с перегородкой, через которую можно было переговариваться. А в баню ездили трамваем, остановок пять или шесть.

Вскоре по соседству встали точно такие же дома, построенные госбанком, управлением связи и масложировым комбинатом. Когда из них составилась уже целая улица, ей дали название — 2–й проезд Айвазовского. Где‑то рядом был 1–й проезд и была ещё улица Айвазовского, хотя никакого отношения к этим местам великий русский художник, конечно, не имел.

Люди въезжали в новые дома, и они начинали со всех сторон обрастать огородами, закрываться друг от друга штакетником, некоторые и внутри одного двора городили низкие заборчики, отмежёвываясь таким образом от ближайших соседей. После многих лет жизни на частных квартирах и в общежитиях всем очень хотелось почувствовать себя хозяевами хотя бы вот этих маленьких клочков земли, этих кусочков дворового асфальта, и самое главное – этих долгожданных, своими руками обустроенных квартир, которым, несмотря на полное отсутствие удобств, новосёлы были несказанно рады.

И тут многих ждал большой облом. Не помню, как обстояло дело в домах банковских служащих и почтовиков, но парфюмерная фабрика умудрилась заселить в четыре секции семь семей. Они бы и все восемь заселили, но одна из секций досталась адыгейской семье, кстати, не такой уж многодетной (на тот момент у них было всего трое детей). То ли никто не рискнул жить коммунально с этой семьёй, то ли сам фабком из каких‑то высших соображений не захотел их стеснять, только адыгейская семья оказалась самая привилегированная в нашем доме. В остальные секции подселили так называемых «одиночек» – одиноких работниц с парфюмерной фабрики. Это были довольно уже пожилые женщины – может, вдовы, а может, разведённые. Нам досталась и вовсе старая дева лет, наверное, пятидесяти или старше (возраст её ни тогда, ни позже нельзя было определить).

О наличии непредвиденной соседки мама узнала только в момент вручения ордера. Она ещё пыталась как‑то отбиться, мотивируя тем, что у нас семья – шесть человек (самая большая среди новосёлов), но было бесполезно.

— Решение это временное, — не глядя маме в глаза, говорил председатель фабкома, — поживёте немного, а при первой же возможности мы вас расселим.

И для убедительности тут же записал маму в другую очередь, «на расширение».

Когда наши родители с ордером в руках и с вещами в багажнике «Москвича» приехали заселяться в секцию №2, соседка находилась уже там. Она успела раньше привезти свои вещи, занять комнату (11 кв. метров, вход отдельный из коридора), врезать замок, и теперь сидела тихо, на всякий случай запершись изнутри.

Нам остались две смежных комнаты общей площадью 23 квадратных метра. Маленький коридор, кухню и деревянную веранду с погребом надо было делить пополам. Мама плакала. Её мечты о спальне и детской рассеялись, как дым, как утренний туман. Пришлось им с папой спать в зале, на раскладном диване, а бабушку и нас троих кое‑как устроили в маленькой комнате. Там смогли поместиться: железная кровать с никелированными спинками, на которой спали мы с Неллей, Аллочкина детская кроватка и бабушкин диван с высокой спинкой и круглыми валиками по бокам. Все это стояло впритык друг к другу, и никакой другой мебели, кроме единственного «венского» стула под окном, в комнате не было. Когда через четыре года родилась Женя, её люльку устроили в зале, втиснув в торец родительского дивана, между стеной и шкафом, так, что и видно не было.

По мере того, как мы росли, наши спальные места всё время менялись. Со временем куплены были два раздвижных кресла–кровати, которые, когда их раскладывали на ночь, занимали все пространство зала, так что приходилось перелезать через них, чтобы выйти в коридор. На одном кресле стала спать Нелля, на другом — подросшая Аллочка, в то время как её кроватку в спальне отдали Женечке. Ещё через несколько лет и Женечке она стала мала. И тогда папа обложил кирпичом и застеклил деревянную веранду, отгородил её досками от входной двери и, как мог, утеплил изнутри. В эту новую «комнату» переселили бабушку. Освободившееся в спальне место заняла Нелля, а её кресло – Женечка.

Так мы прожили около двадцати лет.

Несмотря ни на что, мы любили наш дом. Ведь это взрослые понимали, что тесно, что без удобств, а мы, дети, не зная, как это бывает по–другому, были здесь вполне счастливы.

Спустя всего пару лет после вселения наш дом и двор уже утопали в зелени. Прямо за порогом цвели в низком палисаднике белые, жёлтые, кремовые розы. Большой куст тёмной сирени закрывал собою окно веранды. За домом рос чёрный и белый виноград, сорвать который можно было, не выходя из комнаты, стоило только руку протянуть в открытое окно. И чего только ещё не росло в нашем садике за окнами: яблоки–груши, вишня–черешня, клубника–малина, было даже одно маленькое, но плодовитое дерево- персик… А с другой стороны дома, рядом с сараями, поспевали в огороде редиска и морковка, лук и перец, петрушка и укроп, помидоры и огурцы, картошка и капуста.

За тем, чтобы вовремя вскопать грядки, запастись нужными семенами и рассадой, в срок посадить и потом ежедневно обильно поливать, строго следила наша бабушка.

— Сара с Юрой уже копают, а вы ещё думаете! – говорила она родителям.

Или:

— Аня с Асей уже поливают, а вы сидите! – это нам.

Чаще всего бабушка ставила нам в пример именно адыгейскую семью, как наиболее трудолюбивую и организованную. Просто так таскать от колонки к грядкам тяжёлую «поливалку» было скучно, и мы начинали бегать наперегонки с нашими ровесницами Анькой и Аськой, расплёскивая воду по всему двору и оставляя на асфальте липкие комья земли, натасканные босыми ногами с грядок. Позже взрослые рационализировали этот процесс, обзаведясь длинным шлангом, пользовались которым по очереди.

Помидоры мы срывали с куста ещё бурыми и съедали их тут же, во дворе, без хлеба и соли. Яблоки, не давая им дозреть, грызли зелёными, кислыми до оскомины. Абрикосы (мы называли их жердёлы) поглощали едва зажелтевшими, после чего у всех у нас дружно болели животы.

Что нам теснота и неудобства квартир, если все тёплое время года – с апреля по октябрь – мы проводим на улице, во дворе, на поляне за домом, где много лет лежит связка старых брёвен, отполированных нашими задами. Сидя по вечерам на этих брёвнах, дети нашего двора рассказывают друг другу страшные истории.

«На чёрной–пречёрной горе стоит чёрный–пречёрный дом, в этом чёрном- пречёрном доме стоит чёрный–пречёрный стол, за этим черным–пречёрным столом сидит чёрный–пречёрный человек…».

Сердце замирает в предвкушении страшного конца, впрочем, всем хорошо известного, но ведь важно, как именно будет произнесено последнее, самое страшное слово, и кого при этом схватит в темноте за руку рассказчик. Под нашими ногами уже влажная от росы трава, над нашими головами чёрное–пречёрное небо в звёздах, вокруг нас звенящая цикадами тишина летней ночи, а чуть поодаль светятся оранжевым светом окна нашего дома, и чья‑то мама уже зовёт из раскрытого окна:

— Дети! Домой!

А нам не хочется домой, хочется сидеть на брёвнах и слушать страшные истории. И наша поляна на разные голоса (чтобы услышали все мамы сразу) отзывается из темноты:

— Мы ещё немножко–о–о!

Жаба

В кухне всегда было темно. Во–первых, потому, что окно выходило не на улицу, а на веранду, застеклённую и занавешенную, так что дневной свет едва брезжил, особенно зимой. Во–вторых, экономили электричество. За дверью кухни было два выключателя. Нажимаешь один – загорается тусклая лампочка под потолком; нажимаешь второй – зажигается ещё более тусклая в стене справа от входа. Верхняя лампочка считалась нашей, боковая принадлежала соседке. Когда она приходила на кухню со своими кастрюльками, там уже возилась наша бабушка. Соседка не включала свет, копошилась в своём углу в темноте, делая вид, что ей и так хорошо (сама была подслеповата и носила очки). Бабушка тоже не включала, делала все на ощупь. Они не разговаривали друг с другом, даже не здоровались. Могли полдня простоять на кухне плечом к плечу у газовой плиты, помешивая каждая в своей кастрюле, и не сказать ни слова. Стояли в полутьме, ни одна не хотела включать «свой» свет, чтобы им не попользовалась «на дурницу» другая. Свет в кухне загорался только вечером, когда приходили с работы родители и садились ужинать. Соседка в это время уже не высовывалась из своей комнаты, она побаивалась нашего папы. Когда‑то, ещё в самом начале нашей совместной жизни под одной крышей, папа окрестил её «Жабой» (она действительно на неё смахивала), так и прижилось, между собой мы её иначе не называли.

Она была полная, рыхлая, с заплывшими глазками на толстом, красноватом лице. Даже летом носила она шерстяные носки и галоши, поясницу укутывала тёплым платком, а голову туго и низко, до самых очков, повязывала косынкой. Ни разу никто из нас не бывал в её комнате, лишь в те моменты, когда она открывала дверь, можно было краем глаза увидеть там нагромождение вещей и почувствовать спёртый запах никогда не проветриваемого помещения.

Жаба была член партии (как и наша мама) и писала на неё анонимки. В фабком, в дирекцию и даже в райком. Однажды она написала о том, что «дети Шипуновой Р. Б.», то есть мы, сдали в металлолом «государственное имущество» — цистерну из‑под смолы. Эта цистерна много лет пролежала в нашем дворе (никто толком не знал, когда и откуда она тут появилась), давно заржавела, по ней лазили дети, в её пустую гулкую утробу закидывали всякий мусор, и странно, что никто туда не свалился, вытащить было бы трудно. К цистерне привыкли, перестали замечать, хотя места она занимала очень много. А тут как раз начался новый учебный год, в школе развернулся очередной сбор металлолома и макулатуры, и кто‑то из нас (может, даже я) сказал вожатой, что у нас во дворе лежит такая здоровая штука, что, если мы её сдадим, то наша школа сразу выполнит план по металлолому за всю четверть. Вожатая сходила к нам домой, лично обследовала ценный объект, позвонила куда надо и через пару дней приехал то ли грузовик, то ли, может, трактор (я, собственно, не присутствовала), цистерну увезли, а нашей школе записали первое место. Во дворе сразу стало просторно. Как вдруг через некоторое время выясняется, что кто‑то написал на нашу маму анонимку насчёт этой самой цистерны. Ну, кто ж ещё, как не наша Жаба! Во двор приходила комиссия с парфюмерной фабрики, мама писала объяснительную, в школе тоже был переполох. Но цистерну уже не вернёшь, да и кому она нужна.

Написав очередную анонимку, Жаба затаивалась в своей комнате и неделями не показывалась, прошмыгнёт в кухню, пока никого нет, и – быстренько назад. Несколько раз бывало, что наш папа грозился её «придушить», если она не прекратит писать.

— А ты доказал, что это я писала? – низким мужским голосом отвечала из‑за двери соседка.

Между тем, никто на фабрике и в доме в этом не сомневался, у неё даже не хватало ума изменить почерк. Были ещё всякие мелкие пакости, вроде пятерни в оставленном на ночь на веранде именинном торте или расколоченном гипсовом круге, на который собирались вешать люстру.

Мы привыкли не обращать на неё внимания. Весь удар принимала на себя наша бабушка. Это она стояла с ней бок о бок на кухне. Если ей даже нечего было делать там, она всё равно не уходила, сторожила, чтоб «эта зараза» не плюнула в кастрюлю. Иногда после долгой молчанки разражался скандал (например, на тему, чья очередь чистить плиту), тогда уж высказывалось все накопившееся за дни и недели, крик стоял неимоверный, после чего обеим становилось как будто легче.

Нашей тайной мечтой было, чтобы Жаба умерла, или чтобы, на худой конец, ей дали однокомнатную квартиру. Но соседка была «здорова, как бык» (бабушкино выражение), а отдельную квартиру ей не давали, поскольку лет через пять после вселения в дом она вышла на пенсию и как пенсионерка никого в фабкоме парфюмерной фабрики уже не интересовала. Оставалось одно: ждать, когда отдельную квартиру дадут нашей маме. И мы ждали.

— Это она потому такая злая, — говорила мама, — что у неё своей семьи нету.

Вдруг однажды выясняется, что у нашей Жабы есть, оказывается, мать. Она появилась неизвестно откуда, вроде бы привёз Жабин брат, у которого старушка до этого жила (как, у неё и брат есть?). В одно прекрасное утро выходим мы на веранду, а там – здравствуйте–пожалуйста, сидит на стуле старушенция, испуганно на нас смотрит и виновато улыбается.

Больше всего нас поразило несходство нашей Жабы с её родной матерью. У старухи было очень бледное, почти белое лицо с тонкими чертами и рассеянный взгляд выцветших голубых глаз. Что‑то даже благородное было в её лице и виноватой улыбке, с которой она смотрела на всех, не произнося ни слова. Старуха, видимо, обезножела, и сынок, а скорее невестка, выперли её к дочери, рассудив (не без оснований), что пора и той принять участие в уходе за престарелой мамашей. В этом их семейном раскладе не учтено было только одно, что дочь, то есть наша Жаба, живёт не в отдельной квартире, а на подселении у семьи, в которой своих семеро. Бабулька становилась на нашей жилплощади (23 плюс 11 квадратных метров) девятой по счету.

Как ни странно, родители ничего по этому поводу не высказали, и стали молча наблюдать, что будет.

Неожиданно для всех наша Жаба оказалась заботливой дочерью (или демонстрировала, что она заботливая). Мать у неё сидела день–деньской на веранде чистенькая, причёсанная, она ей косичку заплетала из жидких, но длинных седых волос. С приходом лета она стала выволакивать её во двор и сажать на стул под своим окном. Та сидела тихо, почти не шевелясь, а сама Жаба тем временем копалась кверху задом в своём огороде.

Самое интересное, что с появлением старухи скандалы на территории квартиры как‑то иссякли, прекратились. Наша бабушка посматривала на старуху сочувственно, вздыхала и норовила сунуть ей свежеиспечённый пирожок или конфетку, на что Жаба немедленно реагировала из‑за занавески в открытом окне.

— Не надо ей ничего давать. Она не голодная.

Интонация при этом слышалась совсем новая, почти примирительная. Сама же старуха, не понимая сложившихся в нашей квартире отношений, смотрела на всех ласковыми глазами и мелко трясла головой.

Думали, что мать погостит у Жабы только лето, но настала осень, подошла зима, а братец все не появлялся, старуха переместилась с веранды в комнату и уже не показывалась.

— Представляю, чем она её там кормит, — говорила мама. – Она ж готовить вообще не умеет, бурды наварит какой‑то и ест всю неделю.

Когда Жаба открывала свою дверь, в общий коридор вырывался довольно тяжёлый запах, и мы были уверены, что дело там идёт к концу. Но бабулька оказалась живучей и следующей весной снова восседала на веранде, радостно улыбаясь нам, как старым знакомым. За зиму она лишь больше побледнела, и голова её стала трястись с удвоенной частотой.

Исчезла она так же неожиданно, как появилась. То ли сын приехал, наконец, и забрал её назад, то ли Жаба определила её в дом престарелых (но это вряд ли, кто бы её туда взял при живых‑то детях). Так или иначе, но стала Жаба снова жить одна, и постепенно они с нашей бабушкой стали опять поругиваться, то из‑за плиты – чья очередь мыть, то из‑за света – кому включать, и всё вошло в привычную колею.

Звали её на самом деле Елена Дмитриевна. Она пережила нас в этой квартире. Когда спустя почти двадцать лет родители переехали, наконец, из барака в новый дом, Жабе тут же подселили других соседей. Правда, на этот раз ей повезло больше: семья была всего из четырёх человек.

«Парфюмерка»

Разные запахи носились по Дубинке. Сладкие – когда цвела акация, болотные – когда застоится вода в Старой Кубани. В жаркий летний день вдруг подует ветерок и принесёт удушливый, тошнотворный запах мясокомбината. Фу… А то вдруг накатит волна совсем других – нежных и красивых ароматов. Это тянет с парфюмерной фабрики, или, как все здесь говорят, с «парфюмерки». Запахи знакомы и узнаваемы, всю продукцию маминой фабрики мы знаем наизусть: духи «Кармен», одеколон «Шипр», лосьон «Огуречный», зубной порошок «Мойдодыр»…

Как нашла мама эту фабрику, когда ходила в 1955 году по городу в поисках работы? Почему ноги привели её именно сюда, а не, к примеру, на камвольно–суконный или хлопчатобумажный комбинаты, которые находились в той же, восточной части города и на которых работали многие женщины этого района? У меня есть только одно тому объяснение: мама, будучи сама красивой женщиной, любила в жизни все красивое. Даже во время войны, находясь в эвакуации, она умудрялась из ничего сшить себе и своей младшей сестре Инне такие наряды, что люди на улицах города Куйбышева оглядывались на них – то ли с осуждением (война все‑таки), то ли с восхищением. Первое, что сделала мама, когда мы вселились в наш барак на 2–м проезде Айвазовского, — разбила прямо у веранды палисадник и посадила в нём калированные чайные розы и куст сирени – просто так, для красоты. Точно так же мама старалась украсить нашу скромную квартиру изнутри, для чего покупала всякие ненужные, но, с её точки зрения, красивые вещи – разные вазочки и статуэтки, которые папа называл одним словом – «финтифлюшки».

Не могла же она пройти мимо такой замечательной, такой благоухающей на всю округу фабрики!

Между тем, гораздо более завидным местом работы считался на Дубинке мясокомбинат, и устроиться туда было непросто. Те, кому посчастливилось, сами всегда были с мясом и снабжали родственников, соседей и знакомых. Мясо носили по дворам под покровом темноты в небольших хозяйственных сумках.

— Есть печень, языки, не желаете? А рёбрышки?

Наша бабушка почему‑то брезговала этим мясом и не брала, предпочитала покупать на базаре, у колхозников.

— Кто их знает, как они его проносят, может, в штанах!

Но многие брали, и охотно, у «ходоков» была своя постоянная клиентура. Отчего не взять, если в два раза дешевле, чем на базаре.

Что касается парфюмерки, то, как выяснилось со временем, там тоже было чем разжиться. Почти вся продукция фабрики делалась на спирту. Выносили его в специальных фляжках и грелках, в основном для себя, к празднику, чтобы не тратиться на водку, но бывало, и приторговывали. Между теми, кто работал на мясокомбинате, и теми, кто работал на парфюмерке, были свои, особые отношения. Мясо и колбаса хорошо менялись на чистый спирт, и, таким образом, главные составляющие любого праздничного стола были обеспечены. (Другие составляющие – картошка, лук, помидоры–огурцы, зелень – это у каждого было своё, с огорода).

Папа называл эту прозрачную, с резко бьющим в нос запахом жидкость «спиртецкий».

— Ну что, выпьем спиртецкого?

Мог пить неразбавленный. Но вообще‑то спирт разбавляли. Из литра «чистого» выходило четыре–пять (смотря как разбавить) бутылок водки, которые отдавали по 2 рубля за бутылку. Весь наш двор потихоньку приторговывал спиртом. Появлялись по вечерам какие‑то чужие люди, шептались во дворе с кем‑нибудь из соседей, после чего уходили с полными сумками. Теперь я понимаю, что это были, видимо, перекупщики.

— Они дождутся, что их всех посадят, — говорила наша бабушка.

И действительно, время от времени становилось известно о проверках на проходной парфюмерной фабрики, о том, что кого‑то «застукали» со спиртом, но никогда я не слышала, чтобы кого‑нибудь за это дело действительно посадили. То ли спирт носили с фабрики в разумных пределах, то ли у ОБХСС были в то время дела поважнее, но все как‑то обходилось.

В цехе розлива мама работала только первые года два–три, после чего перешла в контору фабрики, а именно – в отдел снабжения и сбыта, где и застряла на много лет, до самой пенсии. У мамы обнаружились редкие по тем временам коммерческие способности, и работа её связана была с тех пор с постоянными разъездами. Вернувшись из одной командировки, тут же собиралась в другую. Мамина работа состояла в том, чтобы «выбивать» у смежников «сырье и комплектующие» — например, розовое и эфирное масло, флаконы и колпачки для флаконов, даже этикетки – всё это, согласно существовавшей системе производства, делалось в разных местах Союза. Эта мамина специальность называлась некрасивым словом «толкач». Однажды я услышала это слово по телевизору, из уст Аркадия Райкина и поняла, что у мамы какая‑то плохая, даже неприличная работа, ведь Райкин над этим самым толкачом явно насмехался. Сама же мама свою работу уважала и говорила, что без толкача, то есть без неё, фабрика вообще встанет и не выпустит не то что ни одного флакона духов, а даже ни одного тюбика зубной пасты, потому что эти самые тюбики (по–производственному – «тубы») надо ещё съездить протолкнуть из какого‑нибудь Днепропетровска.

Отправляясь в командировку, мама обязательно упаковывала в чемодан «презенты» для нужных людей. Обычно это были подарочные наборы духов в бордовых и синих бархатных коробках, отличавшиеся тем, что внутри флаконов находились живые цветы (кажется, глициния). Я никогда не могла понять, как они туда попадают (горлышки у флаконов были совсем узкие, с копейку) и как они там, в этой концентрированной жидкости, живут. У нас дома тоже стояли на трюмо флаконы с цветами внутри, и когда духи кончались, бедный цветочек так и оставался в своём стеклянном заточении, склонив головку и влажно поблёскивая безжизненными лепестками.

Особенно много подарков требовалось для командировки в Москву, в министерский главк, где маме предстояло пройти через десяток кабинетов и подписать десяток различных бумаг. Кроме духов и туалетных наборов (мыло, зубная паста, лосьон, крем для бритья – все в одной коробке), в главк надо было везти также хороший, лучше – армянский, коньяк и хорошие, желательно кубанские, вина. Хорошими кубанскими винами считались «Чёрные глаза», «Южная ночь» и «Улыбка» – приторно сладкие креплёные напитки с красочными этикетками, из‑за которых они, по–моему, больше всего и ценились. Для «организации» такого рода подарков у мамы были свои связи на ликеро–водочном заводе. Вообще через пару лет работы мама уже лично знала снабженцев всех предприятий города. У них была, по–моему, своего рода негласная корпорация, основанная на том, что каждый в нужный момент готов был выручить каждого. «Ты – мне, я – тебе» – это был их лозунг, замотанных, вечно куда‑то спешащих, пронырливых снабженцев плановой системы хозяйствования. И ведь ни сотовых телефонов, ни факсов, и ездили, экономя командировочные, поездами, и конфликты гасили в основном телеграммами. «Срочно подтвердите отгрузку наш адрес трёх вагонов спирта… номер заявки…». А вагоны застряли на полпути и стоят себе в тупике на какой‑нибудь станции Георгиу Деж.

Зато из Москвы мама всегда привозила подарки нам. Обычно она покупала их в универмаге «Детский мир», где выстаивала огромные, змеящиеся по лестницам с первого на третий этаж очереди. Скорый поезд «Москва–Новороссийск» прибывал в Краснодар рано утром, часов в пять или шесть. Папа ездил на вокзал встречать маму, и когда они приезжали домой, было ещё темно, но нас всё равно будили, и мы, сонные, в ночных рубашках, едва поцеловав маму, тут же начинали примерять обновки. Шерстяные платья–матроски ярко–красного цвета, много лет потом служившие нам «на выход» (мы неизменно надевали их 1 мая и 7 ноября), плиссированные юбочки, носочки и гольфики, даже атласные ленты и газовые банты, даже пионерские галстуки (шёлковые, алые) – привозила нам из Москвы мама. Последними извлекались кульки с шоколадными конфетами, купленными на развес в Елисеевском («Мишка на Севере», «А ну‑ка, отними!», «Белочка»), длинные, синего цвета коробки с хрустящей соломкой и полиэтиленовый пакет с крупными, ноздреватыми, густо–оранжевого цвета апельсинами.

Утро маминого приезда из командировки превращало нашу маленькую квартиру в сумасшедший дом, в филиал магазина. Всё было вынуто, примерено, отброшено и ещё раз померено, все открыто, развёрнуто и откушено. Всюду валялись конфетные обёртки и толстая кожура апельсинов, наполнявшая комнату свежим, острым, нездешним ароматом.

Во всё время этой вакханалии тряпок и сладостей папа сидел в сторонке на диване и пристально поглядывал на маму, пытаясь, видимо, угадать, почувствовать, как там всё было у неё – в поезде, в гостинице… Папа ревновал маму и не любил её командировок. Первые два–три дня после возвращения отношения у них всегда были немножко напряжёнными, но потом он успокаивался, и всё шло своим чередом. До следующей командировки.

— Ты что думаешь, мне очень хочется мотаться по стране? – устало говорила мама. –Да я бы давным–давно ушла. А кто будет квартиру пробивать, ты?

Мама работала уже начальником отдела снабжения, её шансы на получение квартиры все повышались, тогда как у папы не было никаких.

Скажи, мы богатые!

Несмотря на тесноту, мама старалась устроить наш дом красиво. Где‑то раздобыт был ярко–жёлтый бархат, из которого она сама за два воскресенья сшила скатерть с бахромой на стоявший посередине зала круглый стол и портьеры на две двери – с ламбрекенами и подвязками. Где мама подглядела такой фасон, если журналов по интерьеру ещё и в помине не было, я не знаю, но на эти портьеры ходили смотреть соседки даже из близлежащих частных домов. Одна из них, толстая тётка Зойка, с утра до вечера крутившая пластинки Муслима Магомаева и Робертино Лоретти с такой громкостью, что слышно было на обеих трамвайных остановках (её дом находился как раз посередине), через некоторое время тоже повесила у себя в домике жёлтые бархатные портьеры. Но почему‑то у неё они смотрелись совсем не так, как у нас, висели тряпками. Постепенно тётка Зойка вступила с нашей мамой в молчаливое соревнование: кто что раньше купит. Соревноваться с тёткой Зойкой было трудно, потому что у неё водились, как говорила мама, «живые деньги». Она торговала на рынке восковыми цветами для свадеб, которые делала сама, своими руками, и, видно, этот промысел давал неплохой заработок: какая же свадьба без веночков для фаты, белых розочек на платье невесты и костюм жениха и розовых, красных – на грудь родне и гостям! И где же взять эти самые веночки–цветочки, как не на Сенном рынке, у тётки Зойки!

Что касается наших родителей, то они жили от зарплаты до зарплаты, вечно брали в долг, чаще всего – у каких‑то маминых знакомых по линии снабжения, но если нужна была совсем небольшая сумма, то у соседки по дому, тёти Лили, самой тихой и приветливой из одиночек–подселенок нашего барака. Одно время мама даже предлагала ей обменяться комнатами с нашей Жабой, но та (то есть Жаба) наотрез отказалась. В детстве самым мучительным для меня было идти к тёте Лиле и просить денег в долг. В такие минуты я готова была ненавидеть маму, которая (ишь, какая хитрая) сама не хочет идти (стыдно, значит), а меня посылает. Тётя Лиля, правда, никогда не отказывала, улыбалась тихой, понимающей улыбкой, говорила мне: «Подожди в коридоре», и выносила пятёрку, десятку, или сколько там просила мама.

Деньги мама никогда не копила. В жизни не было у неё ни сберкнижки, ни заветного «чулка». Как только появлялась в доме «лишняя копейка» (мог и папа подкалымить на своём «Москвиче»), мама тут же шла на «толчок» и покупала что‑нибудь красивое – себе и нам. На оставшиеся деньги набирала продуктов, чтобы приготовить на обед какую‑нибудь «вкуснятину» – например, беляши или люля–кебаб, или даже шашлык (мама любила готовить неординарные блюда). Домой возвращалась с пустым кошельком.

— Ты хоть на трамвай на завтра оставила, на работу доехать? – интересовался папа.

— У меня карточка, — отвечала мама.

Могли потом целую неделю жить без копейки и сидеть на одной картошке, зато щеголяли в обновках. Точно также, с пустым кошельком возвращалась мама и из всех своих командировок, хватало только заплатить за постель и чай в поезде, так и ехала целые сутки, попивая чай с хлебом.

Все крупные покупки родители делали в рассрочку, годами выплачивая потом небольшие суммы прямо по месту своей работы. Раз в месяц домой к нам заявлялась страховщица. Папа встречал её всегда торжественно–вежливо, усаживал за круглый стол с бархатной скатертью, и некоторое время они смотрели в какие‑то бумажки, где‑то там папа расписывался и отдавал ей очередной взнос, кажется, – 17 рублей 50 копеек. Через пять лет первая папина страховка (после которой он немедленно застраховался ещё раз) – тысяча рублей – была получена и употреблена на покупку пианино для Женечки. Она как раз шла в первый класс, и решено было параллельно начать обучать её музыке. Ничего путного, правда, из этого не вышло, Женя учиться музыке не захотела, и пришлось осваивать инструмент самому папе, благо, слух у него был абсолютный, он уже играл на аккордеоне и на гитаре, а вскоре освоил и этот серьёзный инструмент.

Ещё раньше, чем пианино, году в 66–м, куплена была в рассрочку мебель. Всё то, что стояло в квартире до этого – бабушкин допотопный диван с высокой спинкой, облезлый буфет и огромный жёлтый шифоньер, в котором можно было прятаться, — все это мебелью не считалось. Мебель – это когда все вместе, в комплекте и все полированное. Собственно, комплект состоял из серванта с раздвижными стёклами, секретера с откидывающейся вперёд крышкой, платяного шкафа с плохо закрывающимися дверцами, раздвижного прямоугольного стола (старый, круглый нравился нам больше), двух непривычно низких деревянных кроватей с маленькими тумбочками и приземистого, узкого трюмо. Новые кровати поставлены были в спальню и отданы, как ни странно, нам с Неллей.

— Они уже большие девочки, пусть им будет, — сказала мама.

Сами родители продолжали спать на диване в проходной комнате. С появлением в доме мебели часто стала звучать фраза: «Не ставь на полировку!». Ставить не разрешалось ничего, иначе оставались круги и пятна, а чем их оттирать, никто не знал. Все старье было выставлено во дворе и разобрано по дешёвке соседями.

Вслед за мебелью в нашем доме стала появляться разная бытовая техника, и каждое такое приобретение сопровождалось приходом соседей и предложением папе «обмыть это дело».

— Скажи, Светка, мы богатые? – спрашивала моя сестра Нелля.

Я неуверенно пожимала плечами. Дело в том, что иногда я бывала в доме у одной своей одноклассницы, Гали Мережко, у которой папа был полковник в отставке, вывезший после войны из Германии много красивых и по–настоящему дорогих вещей. Я ходила в их дом, как в музей, и после него наша квартира с жёлтыми бархатными портьерами вовсе не казалась мне богатой. Во всяком случае я стеснялась приглашать Галю Мережко к себе.

— Ну, смотри, — не унималась сестра, — машина у нас есть? Есть. Холодильник есть? Есть. Пылесос есть? Есть.

Машина была все тот же «Москвич-401», холодильник «Ока», пылесос – «Урал». Ни того, ни другого, ни третьего в нашем доме ни у кого ещё не было. Ездили на трамвае, подметали веником, а продукты летом хранили в погребе. Постепенно все эти вещи появлялись и у соседей. Понаблюдав, как тот или другой бытовой прибор действует у нас, они тоже решались на покупку.

— Телевизор есть? Есть. Магнитофон есть? Есть.

Это уже чуть позже. Магнитофон назывался «Яуза-5», вертел большие, размером с тарелку, бабины с темно–коричневой плёнкой, часто её зажевывал, часто вообще не тянул, особенно перемотку, и мы с Неллей перематывали плёнку вручную. На этом магнитофоне я впервые услышала записи «Битлз», принесённые нашим двоюродным братом Генкой. Потом на нём крутились запретные песни Галича («Вставайте, граф, рассвет уже полощется…») и Высоцкого («Ну и дела же с этой Нинкою…»), плохо записанные, но такие необычные и тем волнующие. Спасибо брату Гене. Где бы мы с сестрой, скромные и стеснительные девочки, взяли эти записи. Но, заимев у себя на магнитофоне «битлов», мы сразу стали объектом интереса мальчиков из нашей школы.

Что касается телевизора, то первый раз в жизни я увидела его у чужих людей, живших недалеко от нас, на улице Короткой, в частном доме. Я попала туда случайно с кем‑то из школьных подружек. Дело было первого мая, народ находился в приподнятом настроении, детей пускали друг к другу в гости. Мы пришли в этот дом в середине дня, но в главной комнате стояла темнота, были закрыты снаружи ставни. Между двух окон на тумбочке мерцал голубой (особенно голубой в темноте) экран. Перед экраном сидели на стульях, табуретках и просто на полу несколько человек – взрослые и дети и, не отрываясь, смотрели. Кто‑то сказал шёпотом:

— Тихо, садись и сиди, сейчас будут показывать.

Я испугалась (мне было лет девять) и села на пол возле какой‑то табуретки. А что будут показывать? Этого я не знала, а спросить постеснялась. Потом пришёл кто‑то ещё из соседей, и ему сказали:

— Сейчас будут показывать демонстрацию.

Мы просидели в темноте безумно долго – может, час, а может и два. У меня заболели глаза, очень хотелось пойти домой, но я стеснялась. Наконец, так ничего и не дождавшись, хозяин телевизора выключил его и сказал, что он, видимо, перегрелся, потому и не показывает. Я пулей выскочила на улицу, за калитку и побежала домой. Была весна, светило солнце, цвели яблони, всё было прекрасно. Прибежав в свой двор, я сказала соседским детям:

— А я телевизор смотрела!

— Не бреши, — сказал взрослый пацан Витька Белич.

— Смотрела! Там такое посередине кругленькое, а потом такие квадратики, и там цифры разные и буквы. Понял?

Витька смотрел с завистью.

Только когда у нас появился свой телевизор, я узнала, что картинка, на которую я два часа прилежно пялилась, называется «сетка настройки».

А появился он в нашем доме году, наверное, в 60–м. Кажется, это был «Рекорд». Передачи шли тогда только по вечерам, и вот ближе к вечеру мы с сестрой расставляли в зале напротив телевизора стулья – четыре стула в два ряда, как в кинотеатре. Ближе к семи часам начинали подтягиваться соседи – каждый со своей табуреткой, получался действительно кинозал. Телевизор смотрели в полной темноте, почему‑то все были уверены, что свет ему вреден. (На день же его обязательно закрывали вышитой салфеткой). Появлялся диктор, объявлял программу передач, после чего начиналось кино или концерт. Первым фильмом, который я увидела по нашему телевизору, был «Коммунист» с Евгением Урбанским. На протяжении своего детства я смотрела этот фильм много раз и всегда в одном и том же месте плакала. Это когда в кадре уходят, взявшись за руки, Урбанский и Софья Павлова, а голос за кадром говорит: «Это были моя мать и мой отец». Почему‑то от этой фразы я заливалась слезами.

— Скажи, Светка, мы богатые? У нас даже стиральная машина есть!

Стирка белья в стиральной машине – это был спектакль для всего двора. Машина была круглая, с навинчивающимся сверху устройством из двух резиновых валиков для отжима белья. Папа выкатывал её во двор, ставил на асфальт перед нашей дверью и вёдрами заливал в неё воду, предварительно нагретую на газе в кухне. Потом он натирал на кухонной тёрке хозяйственное мыло и засыпал его в горячую воду. От машинки тянулся длинный шнур в комнату, к ближайшей розетке. Машинка страшно грохотала и подпрыгивала, кто‑нибудь – бабушка или мы, дети, должны были при этом сидеть на лавочке под верандой и сторожить процесс. Когда белье прокручивалось, надевались те самые валики и сквозь них пропускались простыни, пододеяльники, наволочки и полотенца, белье выходило между валиков сильно сплюснутое, и было смешно. Грязную воду выпускали через шланг прямо в огород, а полоскали руками, в детской ванночке, поскольку её можно было подтащить прямо к колонке и лить воды сколько хочешь.

Первое время вокруг нашей стиральной машины собирались соседки и молча смотрели, как она трясётся и гудит. Сами они стирали руками в оцинкованных корытах. И, как считала наша бабушка, белье у них выходило даже чище и белее, чем у нас. Но время брало своё, вскоре стиральную машинку купила тётя Сара (на четверых детей попробуй настирай руками), потом тётя Вера… До последнего стирала руками, кажется, одна только наша Жаба.

Баня

По субботам ездили на трамвае в баню. Баня была одна на всю Дубинку – старое кирпичное здание в три этажа. На первом располагалось общее мужское отделение, на втором – общее женское, а на третьем – так называемые «номера», каждый из которых состоял из двух крошечных помещений – предбанника с деревянной лавкой и вешалкой для одежды и собственно помывочной, где торчала из стены длинная, изогнутая труба душа и был скользкий плиточный пол с решёткой для стока воды посередине. Потолки в «номерах», как и во всей бане, были высокие, по углам заплесневевшие от сырости, стены до половины выкрашены густо–голубой краской, внизу вечно облупленной. Но все это было неважно, главное – горячая вода, которой не было у нас дома. Жаль только, долго стоять под горячим душем нам не разрешалось, потому что ходили мы в номер вчетвером, а то и впятером, и надо было уложиться в определённое время, кажется, в час. Ровно через час в дверь начинала стучать банщица, и наша бабушка всегда отзывалась громко: «Одеваемся!», хотя все ещё были мокрые и только начинали выходить из моечной.

Бывало, что билетов в «номер» не хватало на всех желающих, тогда шли в общее отделение. Там можно было находиться сколько хочешь, там стоял густой пар, висели на потолке крупные капли воды, там очередь из голых тётенек, девочек и старух выстраивалась к крану, чтобы набрать в тазик горячей воды. Обмывшись из тазика, шли в другую очередь – к душу, и, если задерживались под ним, очередные начинали подгонять: «Хватит, хватит! Отходите!». Иногда в пару общего отделения появлялась фигура вызванного женщинами слесаря – хмурого дядьки, одетого в белый халат. Ни на кого не глядя, он проходил к крану или к душу, что‑то там подкручивал и так же, не глядя, уходил. Потом подолгу сидели в большом прохладном предбаннике, медленно одевались, с трудом натягивая на влажные ноги узкие чистые чулки, которые никак не хотели натягиваться. Если дело было зимой, то надевать на себя приходилось очень много всего, ведь из бани надо было выходить на морозную улицу, идти два квартала до трамвая и там ещё ждать его неизвестно сколько. Простужались и болели часто.

Я любила болеть. Во–первых, не надо было утром вставать с постели, когда на улице ещё темно и так, в утренних сумерках, идти в школу. Можно было лежать в непривычной днём кровати, читать толстую книжку («Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим») или спать от высокой температуры. Бабушка приносила еду прямо в постель, но можно было и не есть, ссылаясь на больное горло, зато пить сколько угодно сладкого компота из вишен, специально поднятого по такому случаю из погреба и чуть подогретого.

Совсем другая жизнь была летом. Летом, в самую жару мы надевали самодельные ситцевые купальники, выходили в таком виде во двор, набирали в садовую лейку холодной воды из крана и по очереди поливали друг друга прямо на дворовом асфальте. Асфальт шипел, а мы визжали. Позже папа построил в огороде, рядом с гаражом, летний душ. Это была деревянная кабинка, на крышу которой водрузили сорокаведерную железную бочку. Сначала надо было натаскать в эту бочку воды. Папа приставлял к кабинке лестницу и стоял на ней, а мы подносили ему одно за другим ведра с водой. Когда вода нагревалась на солнце, можно было заходить внутрь кабинки и принимать душ, что мы и делали по десять раз на дню. К вечеру, когда возвращались с работы уставшие, разморённые жарой родители, выяснялось, что воды в душе осталось всего ничего, всю выплюхали. И надо было начинать все сначала.

С этим душем связана была одна смешная история. Как‑то мама решила сделать своё виноградное вино. Винограду в тот год уродилось под нашими окнами много, и вина вышло две десятилитровые бутыли. Мама велела папе затащить их на крышу летнего душа и там оставить, чтобы вино побродило как следует на солнышке. И вот стоят там эти бутыли сколько‑то дней, и вдруг мама начинает замечать, что вина в них вроде как убавляется – а видно‑то хорошо. Одновременно мама замечает, что папа стал подозрительно долго мыться по вечерам в душе. А к нам в дом ходил тогда Неллин будущий муж Серёжа, на тот момент её однокурсник по юридическому факультету и как бы уже жених. И вот однажды мама услышала, как папа говорит этому Серёже:

— Ну что, зятёк, пойдём в душе скупнемся?

«С чего это они вместе в душе купаются?» – удивилась мама и решила за ними проследить. Буквально через пять минут открывает она дверь деревянной кабинки и что же видит? С потолка спущена тонкая пластмассовая трубочка, по ней стекает жидкость темно–красного цвета, а папа с Серёжей подставили кружки и ждут, когда они наполнятся. Вообще‑то эта трубочка предназначена была для выхода из бутыли лишнего воздуха, папа лишь удлинил её до нужного размера и протянул через щель в крыше вниз, внутрь душа.

Кончилось тем, что мама велела им немедленно спустить бутыли на землю, и, когда они послушно это сделали, взяла садовую тяпку и ка–а–ак грохнет по одной да по второй. Вино растеклось кровавой лужей и на глазах у всех быстро впиталось в землю.

— Ну мать, ты даёшь, — только и смог сказать папа. – Вино‑то тут при чём?

Неделю потом с ней не разговаривал.

Новая квартира

Все те годы, что мы жили в бараке на 2–м проезде Айвазовского, мама продолжала стоять в очереди «на расширение» жилплощади. Отдельная (без соседей) квартира, хотя бы трёхкомнатная, была главной мечтой, а может, даже смыслом всей её жизни. Разговоры об этой будущей, грядущей квартире велись беспрестанно. Говорилось о планах парфюмерной фабрики построить новый большой дом для своих сотрудников, где маме обязательно должны будут дать квартиру, как же иначе, ведь она столько лет работает и, главное, у нас семья – «семь душ». Но дом все не строился; и тогда начинали говорить, что, может быть, фабком выхлопочет нашей маме квартиру у города, под гарантийное письмо. Вдруг узнавалось, что да, выхлопотали у города, да, под гарантийное письмо, и главное – трёхкомнатную, хорошую, в новостройке, но в последний момент решили дать её не нашей маме, а кому‑то другому. Слезы, проклятье фабкому, походы к директрисе («Анна Ивановна, ну как же так, почему вы не вступились, вы же мне обещали, вы же знаете, в каких условиях моя семья…»), но все уже бесполезно, дело сделано. Зато маму передвинули в очереди, и теперь она первая. Первая! Это значит, что как только…

— Ага, — говорил папа, — тики шо, так сразу…

То вдруг начинали говорить во дворе, что наш барак назначен под снос, и всем дадут новые благоустроенные квартиры то ли в Черёмушках, то ли ещё дальше, на Гидрострое. И снова всеобщее возбуждение, планы, фантазии – как будем переезжать, да что возьмём с собой, да как там у нас будет ванна с туалетом… Потом является некто то ли из домоуправления, то ли из самого райисполкома и сообщает, что со сносом решено повременить. Как, почему?! Известное дело: прикинули, сколько народу в нашем «кубике», а это десять–пятнадцать одноэтажных бараков, да ещё целая улица старых частных домиков, где в каждом курятнике кто‑нибудь да прописан, и сочли невыгодным нас сносить, слишком много квартир надо будет отдать. Так что живите пока.

И снова все надежды на родную парфюмерку. Время от времени там возникает какое‑то шевеление и вроде бы начинают строить, и мама говорит, что теперь уж, если построят, то нам первым, а как же иначе, ведь столько лет…

Наконец дом – большой, девятиэтажный, кирпичный, со всеми удобствами  – действительно начинают строить на противоположной от нас западной окраине города и строят лет, наверное, восемь, а то и все десять. И вот году уже в 1975–м стройка окончена, и дело доходит до главного – распределения квартир на фабкоме… О! Это была битва на Куликовом поле, это было сражение под… не знаю чем. В день решающего заседания мама пила валерьянку и держалась за сердце. Домой она пришла в каком‑то странном состоянии, как будто сама не могла понять, радоваться ей или опять рыдать. Ордер (смотровой) ей дали, квартира, как и положено, четырёхкомнатная. Но не в том новом девятиэтажном доме, который построила фабрика, а в старой хрущёвской пятиэтажке где‑то на Карасунах. Кинулись смотреть эту квартиру. Небо и земля. Дом старый, квартира на пятом этаже, комнаты смежные, разумеется, без ремонта и вообще…

— А вы сами куда съезжаете с этой квартиры? – спросила я, протискиваясь вслед за мамой в узкую прихожую.

Молодая женщина, хозяйка квартиры, не подозревая подвоха, честно призналась, что в новый дом на Тургенева.

— Дом парфюмерной фабрики? — уточнила я.

— Да, — подтвердила хозяйка, не скрывая радости.

— Мама, — сказала я, почуяв верный след. – Эта женщина работает у вас на фабрике?

Мама на всякий случай ещё раз внимательно на неё посмотрела и твёрдо сказала:

— Нет.

— А каким образом вы получаете там квартиру?

Та, все ещё не понимая, что происходит, выдала всё и всех. У меня, говорит, родная сестра там работает, юристом. Её временно наняли, пока дом не заселят, знаете же, при распределении всякое бывает, так что нужен юрист.

В то время я уже работала в газете.

— Передайте вашей сестре, что юрист скоро понадобится ей самой.

Вернувшись домой со «смотрин» квартиры, мама упала на диван, лицом в подушку и прорыдала весь вечер. На все разумные предложения с нашей стороны (пойти туда‑то, сделать то‑то) она отвечала, что у неё больше нет сил бороться.

— Зато у меня есть! – сказала я и наутро пошла по всем инстанциям. Фиг бы, конечно, меня где‑нибудь приняли и выслушали, если бы не удостоверение корреспондента хоть и молодёжной, но все же краевой газеты. А так – со скандалом, со скрипом, но мамино право заселиться в новую квартиру удалось отстоять. Правда, и юристка в новый дом все‑таки въехала (этой квартирой фабрика расплатилась с ней за её юридические услуги), зато сестра её так и осталась в своей хрущёвке.

— Боже мой, чего мне все это стоило! – говорила наша мама, переходя из комнаты в комнату и с невыразимой нежностью оглядывая пустые ещё, оклеенные дешёвыми жёлтенькими обоями стены…

Квартира была под самой крышей, на девятом этаже, окнами на юго–запад, так что после обеда солнце наполняло комнаты, и некуда было деться от палящих и плавящих его лучей, от влажной духоты.

— Ничего страшного, — сказала мама, — шторы повесим, вентилятор поставим. Зато вид из окна, посмотрите, какой красивый!

После нашего барака эта квартира казалась непривычно просторной и светлой – четыре комнаты, и все отдельные! Правда, одна из них совсем маленькая, но это ничего, зал зато большой.

— А лоджия какая! – восхищалась мама. – Здесь диван даже поместится, летом спать можно!

— Если комары не съедят, — добавлял папа.

Мама гордилась своей новой квартирой. Для неё это было больше, чем просто жилище. Это был итог всех её трудов, главное достояние её жизни, заработанное 35 годами непрерывной работы. Это была её сбывшаяся мечта и осуществлённая цель.

Первые несколько лет она все обустраивала и украшала свою новую квартиру. Даже заставила папу продать его любимый старенький «Москвич», чтобы сделать в ней более или менее приличный ремонт (не «евро», конечно, тогда таких ещё не делали, но все же). Куплены были, наконец, мебельная стенка, какие давным–давно стояли у всех, и мягкая мебель (в старой квартире все это просто не могло поместиться). Стало уютно и красиво. И все бы хорошо, но…

За год до новоселья, зимой, в мамин день рождения, умерла, не дождавшись новой квартиры, наша бабушка. Мы с Неллей вышли к тому времени замуж и ушли со своими мужьями на частные квартиры. Обе мы были уже на сносях и подниматься на девятый этаж пешком (лифт, как водится, заработал только через год), нам было трудно (не хватало ещё родить на лестнице), позже, с колясками, с грудными детьми на руках – тем более.

Так и вышло, что в долгожданной четырёхкомнатной квартире остались они вчетвером: мама, папа и две наши младшие сестры. Но вскоре уехала от них и Аллочка, завербовалась вместе с подружкой на Дальний Восток – в загранплаванье. А ещё через пять лет укатила и Женечка – в Москву, учиться.

— Вот так вот… — вздыхала мама. – Всю жизнь, самые лучшие годы, прожили черт знает в каких условиях, в тесноте, а сейчас, когда у нас есть такая замечательная квартира, все от нас разбежались…

Теперь с ними жил только лохматый тибетский терьер Митька. Но на все праздники, дни рождения (а если долго ничего такого не было, то хотя бы в субботу–воскресенье) все мы просто обязаны были приходить к ним в гости. Мама готовила всякие вкусности (о, этот вечный культ еды в нашей семье!), накрывала стол в зале, а папа занимал позицию в окне лоджии и караулил. Стоило нам появиться на углу у их дома, как он кричал маме:

— Рая! Идут! Дети идут!

Приходить полагалось всем вместе, с мужьями, детьми и даже, если хотим, с друзьями. Очень они радовались нашему приходу, одевались понаряднее, ставили пластинки… И очень обижались, когда мы, посидев немного за столом, начинали собираться.

— Ну, вот, — говорила мама. – Пришли, поели и уже уходите. А поговорить с родителями не надо?

— Мамуль, ну, мы ж вроде обо всём поговорили.

— Это у вас называется «поговорили»? Ну ладно…

После папиной смерти, которой никто из нас не ждал, о которой и подумать никто не мог (считалось, что в папиной родне все – долгожители), осталась мама в своей квартире и вовсе одна. Только верный пёс Дружок, сменивший на этом посту старого Митьку, был рядом с ней в последние годы. Конечно, мы навещали маму, старались делать это не все сразу, а по очереди, чтобы выходило почаще, но почаще всё равно не выходило: у всех работа, дети. Мама обижалась, говорила, что, если бы не Дружок…

— Такая умная собака, ну, всё понимает!

Слегла мама как‑то вдруг, неожиданно, хотя о страшной болезни своей знала, и мы знали лет уже десять. В своё время она отказалась от операции, но делали облучение, после которого все вроде затихло. И вот – то ли папина смерть подкосила её (минуло два года), то ли просто срок какой‑то подошёл – вдруг резко и быстро наступило ухудшение. В больницу ехать она не захотела, сказала:

— Я хочу умереть в своей квартире.

Мы ничего не могли с этим поделать. Я временно переселилась к маме, сестры – Нелля и Женя – ночевали по очереди, иногда мы оставались там вдвоём, втроём, потом, когда прилетела с Камчатки Аллочка, бывало, что и вчетвером.

Как странно. Только теперь, когда мама наша умирает, мы собрались в этой квартире все вместе. Казалось, сквозь боль, сквозь забытье, в которое она впадала после укола морфия (мы научились делать уколы сами), мама тихо радуется и торжествует, что хотя бы приближающейся смертью своей приковала нас к себе. Она уже не вставала, но ещё могла говорить, и в какой‑то момент её озаботила дальнейшая судьба квартиры.

— Вы ж никто сюда не пойдёте жить, я вас знаю, — слабым голосом, прикрыв от усталости и боли глаза, говорила мама. –Что же с ней станет? Сколько я сил вложила в эту квартиру, все тут сделала, такая квартира хорошая, неужели никому она теперь не нужна будет?

Мы старались отвлечь её от этих мыслей, а когда она после очередного укола засыпала, шли на кухню, курили там, иногда даже выпивали по рюмке, беспрерывно плакали и тихо, почти шёпотом, хотя мама и не могла нас слышать, обсуждали, что нам делать, когда… когда все это произойдёт.

Тему квартиры мы обсуждать боялись и не хотели. О том, чтобы кто‑нибудь переехал сюда жить, не могло быть и речи. К этому времени каждая из нас самостоятельно повторила мамин путь от частной квартиры – через ожидание в очереди – к квартире пусть двухкомнатной, но своей. Правда, все мы прошли этот путь гораздо быстрее и безболезненнее, чем наша мама когда‑то. А потом… Если уж мы при живых родителях здесь не жили, то как же смочь жить тут после них, когда каждый угол, каждая вещь будет напоминать об этих страшных неделях и месяцах медленного и мучительного маминого умирания.

— Лично я не смогу.

— И я.

— А я тем более.

Значит – что? Продавать? Страшно даже подумать об этом.

…Мама умерла через четыре месяца, в феврале, не дожив ровно девять дней до своего дня рождения и дня смерти бабушки, её матери.

Полгода спустя

— Сколько вы за неё хотите?

Мы называем некую некруглую цифру.

— Да вы что? Таких и цен нет в Краснодаре.

— Но это же четырёхкомнатная!

— Да, но там у вас одна комнатка такая маленькая! Я, если куплю, всё равно буду стену ломать и делать трёхкомнатную.

— Ну, это уже ваши проблемы, делайте хоть двухкомнатную, но по документам она четырёхкомнатная. Притом все комнаты раздельные.

— Да, но девятый этаж, вы не забывайте.

— Зато дом кирпичный. И лифт есть.

— Знаю я, как в этих домах лифты работают. Притом грузового нет, все на себе затаскивать.

— Ну, хорошо, ваша какая цена?

Она называет другую цифру, меньше в полтора раза.

— Вы смеётесь. Тут один район чего стоит.

— Район мне подходит. Но этаж… И потом она же у вас без ремонта, в неё ещё сколько вложить надо!

— Ну давайте так: не наша цена и не ваша, возьмём посередине. Идёт?

Длинная пауза. Все смотрят в разные стороны. Алла разглядывает ковёр над диваном. Наверное, хочет забрать. Это она привезла его когда‑то родителям из очередного плавания по морям–по волнам. Женя смотрит на меня очень выразительно, по–моему, хочет сказать, что надо соглашаться. Я смотрю в окно и думаю с ужасом: господи, зачем мы это делаем? Может, ещё не поздно все остановить? Одна только Нелля смотрит в упор на эту противную бабу (нашего, кстати, возраста, тощую, наглую, ушлую в таких делах, не то, что мы), гипнотизирует её взглядом.

— Ладно, я ещё с мужем посоветуюсь, — говорит эта халда.

Господи, господи, что мы делаем? Слава богу, что мама ничего этого не знает, не слышит. Уже полгода, как её нет. Полгода спустя мы вступили в законное наследство, хотя никакого наследства она нам не завещала, то есть не отписывала, но оказалось, что это и не обязательно, а важно, что мы – родные дети и, значит, законные наследники. Наследство наше – мамина квартира. Зачем мы её продаём и почему так спешим? На дворе – 1994 год. Нам всем нужны деньги. Очень нужны.

И вот все кончено, осталось одно – освободить квартиру от вещей. И тут оказывается, что это‑то и есть самое трудное. Мы ходим сюда уже целую неделю и с утра до вечера разбираем, разбираем, разбираем вещи. Сколько же всего накапливается в доме за одну только человеческую жизнь! И что со всем этим делать? Куда девать? Выбросить на помойку – рука не поднимается. Надо людям раздать. Каким людям? Ну, хотя бы соседям. Приходят какие‑то женщины, раскладывают на полу простыни, увязывают в них мамины блузки, платья.

— Спасибо девочки, ваша мама такая добрая была женщина… А вы почему себе ничего не берете? Надо взять на память о родителях, а как же!

Возьмём, конечно, возьмём, что ж мы, не понимаем, что ли.

Посередине зала стоят открытыми четыре коробки, мы даже надписали их сбоку, чтобы не попутать: С., Н., А., Ж. Каждая откладывает то, что хочет взять себе.

Две фарфоровые, покрытые перламутром статуэтки, изображающие балерин, — мама привезла их когда‑то из командировки в Москву, много лет они служили главным украшением серванта. Широкая ваза с синими цветами на круглых боках – весной мама ставила в неё первую сирень. Две красные, в форме помидорин, фарфоровые шкатулки – в них лежали мамины серьги и бусы.

— Я бы взяла, но они такие старомодные.

— Самое то. Ретро.

— Ну и бери себе.

Ладно, это мелочь, можно и взять, а вот мебель куда? Она ещё ничего, в приличном состоянии, мама умела ухаживать за вещами, берегла.

— Неллюшка, может, ты эту стенку и диван с креслами на дачу увезёшь? Все же память будет, приедем к вам в гости, а там мамино все стоит, а?

Нелля вздыхает, соглашается. Уже легче.

— Девчонки, смотрите, что я нашла.

Три растрёпанных картонных коробки, в них – большие, тяжёлые, с глубокими чёрными бороздками и круглыми красными наклейками в сердцевине пластинки Апрелевского завода.

— «Красная розочка». Исполняет Гелена Лоубалова и оркестр Московского театра эстрады. Вы не помните? А я помню: «Как у нас в садочке, как у нас в садочке…». Так, а это что? «Два сольди»… «Маленькая Мари»… И это помню: «Да, Мари всегда мила, всех она с ума свела…». «Рио–Рита», «Фраскита»… О! «Брызги шампанского»! Вот это они любили. Папа всегда эту ставил по праздникам. А вообще он любил Шульженко, Утесова и Бернеса. Эх, жаль, не на чем прокрутить.

Пластинки я забираю себе. Таких теперь нигде не найдёшь. А вот с журналами что делать? Когда извлекли из всех шкафов стопки журналов, собранные мамой за последние десять лет, и разложили их на полу, они заняли все свободное от мебели пространство комнаты. «Новый мир», «Знамя», «Иностранная литература», «Дружба народов», «Звезда»… 87–й год, 88–й, 89–й…

— Господи, вы только посмотрите, она даже «Урал» выписывала!

— Она хоть их читала?

— А это что?

В каждом журнале аккуратные закладки, и главное находим вот что – общая тетрадь, в которой… полный каталог публикаций по каждому журналу в отдельности.

— С ума сойти можно!

— Нет, ну куда это все девать?

— Вообще‑то она так говорила: когда я умру, вы это все отдайте в какую‑нибудь библиотеку.

— А давайте позвоним в дом престарелых.

Звоним, объясняем. Там не очень понимают, на каких условиях мы им предлагаем.

— Да ни на каких, просто приезжайте и забирайте, бесплатно!

У них нет транспорта, некому грузить и вообще некуда ставить…

А фотографии? Сколько фотографий! Вот папа с мамой молодые, ещё в Куйбышеве. У мамы волосы чёрные на прямой пробор и коса вокруг головы уложена короной, никогда она потом так не носила. А папа – кудрявый блондин, папироска в зубах, прямо киноартист! И одеты интересно – на обоих длинные и широкие светлые плащи, назывались «макинтош». А это серебряная свадьба у них, мама уже блондинка, сложная конструкция на голове, волосы уложены буклями, костюмчик белый, кримпленовый, туфельки на шпильках. А папа – скромняга, тёмный костюм, тёмный галстук (терпеть он их не мог), от кудрей уже мало что осталось, наоборот, залысины высокие, держит маму под ручку, деликатно так, специально для фотографа. Разобрать бы все как следует, рассортировать, сложить в альбомы, в конверты…

— Так мы никогда не закончим, клади все в коробку, потом разберёмся.

Новая хозяйка звонит, интересуется, когда мы, наконец, освободим. А у нас ещё кухня, кладовка…

— Девчонки, из кухни надо просто все на улицу, на лавочку и на помойку, пусть берут, кто хочет.

Мы с Неллей упаковываем мешки и коробки, а Женя с Аллой выносят их во двор. И мы уже видим из окна кухни, как у мусорных контейнеров собирается целая очередь каких‑то людей, которые быстро–быстро растаскивают все в разные стороны.

Осталось решить проблему пианино.

— Может, новая хозяйка оставит себе?

— Я уже спрашивала, ей не надо.

Жалко. Это ж все‑таки не сковородка старая и даже не телевизор, который уже уехал на дачу к моей свекрови.

Пианино стояло в опустевшей и даже начавшей ремонтироваться квартире неприлично долго. Новая хозяйка сначала просто накрыла его какими‑то тряпками, потом передвинула из зала в прихожую, потом и вовсе выставила на лестничную клетку. И там оно стояло ещё какое‑то время, и дети, забегая на 9–й этаж, открывали крышку и колотили по клавишам, чуть ли не сидели на нём, кто‑то прилеплял к его поцарапанным уже бокам жвачку, кто‑то даже тушил, видимо, об него окурки. Очень скоро вид оно приобрело совершенно непотребный.

Наконец Нелле подсказали телефон какой‑то женщины, у которой девочка учится в музыкальной школе, а инструмент купить не на что, она позвонила и предложила ей поехать по такому‑то адресу и забрать пианино.

— Вызовете мастера, он вам его настроит, и будет ещё играть, оно хорошее пианино, — объясняла Нелля.

— Да у меня денег совсем нет, сколько вы за него хотите? — спрашивает эта женщина.

И Нелля отвечает, что нисколько мы не хотим, так забирайте, мы вам ещё спасибо скажем, потому что сердце кровью обливается, как подумаем, что оно там стоит в подъезде. Женщина обрадовалась, и в тот же день пианино снесли на руках с 9–го этажа и увезли в неизвестном направлении.

Дома я стала разбирать мамины бумаги, извлечённые из разных ящиков и торопливо сваленные в одну коробку. Всё перемешалось – трудовая книжка, партбилет, удостоверения — ветерана труда и пенсионное, старые почётные грамоты и благодарности, книжка квартплаты, письма от тёти Инны из Белгорода–Днестровского и Аллочкины с Камчатки, Женин табель успеваемости за первый класс, газета с моей первой публикацией, письмо от Антоши из пионерлагеря, квитанции за газ, вырезки из газет с кулинарными рецептами… И вдруг наткнулась на сложенный вдвое листок. Развернула, там всего две строчки, в столбик, как начало стихотворения:

«Я родилась в Чернигове.

Нас было две сестры…».

Бедная мамочка, что это она? Зачем? И главное – когда? Давно, или, когда уже слегла? Я тихо поплакала над этой бумажкой, потом сложила все назад в коробку, заклеила скотчем и задвинула в дальний угол шкафа.

Всё. Хватит. Надо жить дальше.

Дружок

История собаки

— Дружок! Дружок! — кричу я, высунувшись из окна кухни. — Домой!

Никого не видно на узкой асфальтовой дорожке, ведущей сверху, от магазина, к нашему дому. Но проходит минуты две–три, и откуда‑то из‑за гаражей выскакивает и несётся, сломя голову, так, что уши развеваются, белый, лохматый пёс.

— Домой, домой! — подгоняю я, чтобы он не передумал и не увильнул перед самым подъездом в сторону.

Он забегает в подъезд, проносится мимо лифта на лестницу и пулей взлетает на четвёртый этаж. Я открываю ему дверь и говорю:

— Вот молодец, вот хорошая собачка!

Звать его с улицы приходится только в те дни, когда в одном из соседних домов загуляет какая‑нибудь сучка. Тогда мой Дружок заступает у её подъезда на «боевое дежурство» и караулит. Причём неважно, какой эта собачка породы и какого роста, он любит их всех без разбора и очень многих весьма успешно, судя по тому количеству похожих на него – белых с непременным черным пятном на боку – щенков, которые бегают в нашем микрорайоне. Иногда мои призывы из окна кухни не дают никакого результата, тогда я сама иду на поиски.

— Вы не Дружка ищете? — спрашивает совершенно незнакомая женщина. — Он был в нашем доме, на 11–м этаже.

Его все тут знают.

— Ваш Дружок садился в автобус на остановке «Горбольница».

— Что вы говорите? И сел?

— Нет, его отогнали.

Вот бродяга! Это он за какой‑нибудь женщиной увязался, у которой собака гуляет.

Но если нигде не пахнет, мой Дружок прибегает домой сам и издаёт у двери один, но громкий «гав!». Я рада и иду открывать. Бывает, что он поранит лапу или погрызётся с другими собаками, тогда, раненый, он не может подниматься по лестнице, а сидит у лифта и ждёт, когда кто‑нибудь будет ехать и его подвезёт. Поскольку Дружок — субъект, всем в нашем доме известный, его без вопросов завозят на наш 4–й этаж.

— Ах, ты мой сладенький! — приговариваю я, моя Дружку лапы в ванной.

— Боже мой! — удивляется Нелля, бывая у нас в гостях. — Кто бы мог подумать, что ты — ты! — будешь так любить эту собаку!

— Не то слово, — добавляет Алексей. — Она его любит больше, чем нас с Алёшкой. Не дай бог на Дружочка голос повысить — бросается, как тигрица.

— Уму непостижимо, — говорит Нелля. — Сколько я свою сестру знаю, она собак всю жизнь терпеть не могла, она их панически боялась. «Светочка не любит собак, не подпускайте собаку к Светочке, она боится!». Уже взрослая тётя была, а как собаку увидит: «Ой! Ай!». А собаки, они же чувствуют, если человек их боится, могут и цапнуть.

— Да уж, — вставляет Алёшка, — сколько я просил купить собаку, когда маленький был. Мама: «Только через мой труп!». Так я же просил добермана или дога, а это что за тварь лохматая, беспородная, а? — он ласково треплет Дружка за ухом.

Мои мужики любят его не меньше, чем я, только показывать не хотят.

— А ты знаешь, почему твоя мама боялась собак? — спрашивает Нелля.

Сейчас последует душещипательная история про маленькую девочку, на целых два года отправленную безжалостными родителями далеко от дома, к тёте с дядей.

— Кстати, почему они тебя тогда отправили к тёте Инне, ты не знаешь?

— По–моему, у них назревал развод.

— Да ты что? А почему я никогда про это не знала?

— Тебе было три года, как ты могла знать?

—Посмотрите на неё! Сама всего на год и два месяца старше меня! Но все про всех знает, откуда — уму непостижимо.

— Так что там насчёт собак было, теть Нель?

— Когда твоя мама жила в Тбилиси, у нашей тёти, её там сильно напугала одна собака — большая такая овчарка, ей было всего четыре года, не овчарке, а твоей маме.

В Тбилиси мы жили на самом верху небольшой горы (скорее холма), в двухэтажном доме, опоясанном на уровне второго этажа открытой деревянной верандой. Внизу, в первом этаже большими многодетными семьями жили курды, наверху сдавалось внаём несколько комнат, одну из которых снимали мои тётя Инна и дядя Саша – в то время студент Тбилисского железнодорожного института.

С горы, на которой стоял наш дом, вели вниз извилистые тропинки, по ним мы бегали наперегонки с соседскими девочками–грузинками. Бежать надо было быстро–быстро, не пропуская ни одного изгиба, и при этом ни разу не упасть. В тот день все дети из нашего дома вдруг разом, как по команде, помчались вниз, под гору. Кто‑то сказал, что приехали на мотоцикле милиционеры, и надо бежать смотреть, что они будут делать. Я была, наверное, самая младшая из всех ребят и прибежала последняя. В коляске мотоцикла сидела огромная немецкая овчарка и смотрела прямо на меня неподвижными жёлтыми глазами. Встретившись с ней взглядом, я успела только развернуться, чтобы бежать назад, в гору, но было поздно. Высоким прыжком взметнулась она из коляски и… И вот я лежу, уткнувшись носом в траву, а сверху разлеглась и влажно дышит мне в затылок здоровенная псина, гораздо длиннее меня. Я даже не помню, укусила ли она меня, скорее всего, нет, она просто увидела бегущую цель и накрыла её до прихода своего хозяина–милиционера. Но это было уже неважно — укусила, не укусила — потому что я всё равно умерла от страха, лёжа под этой собакой. Я и сейчас, хотя прошло много лет, вспоминая об этом, чувствую на себе её тяжесть и словно вижу краем глаза огромную лапу, накрывшую мою ладошку. Потом прибежали милиционеры, оттащили овчарку, а меня на руках отнесли домой. Дети бежали рядом и показывали дорогу.

— С тех пор, — рассказывает Нелля – так, как будто это было с ней или как будто она при этом присутствовала, — наша Светка стала бояться собак. Вот увидит даже вдалеке, на цепи и в наморднике собаку, сразу: «Я туда не пойду, там собака!».

— Все правильно, — соглашаюсь я. — Ты только забыла сказать, что, несмотря на это, в нашем доме всегда жили собаки.

— О! Сколько их перебывало у нас! – говорит Нелля.

Надо сказать, что двор нашего детства был полон всякой живности. Тогда ещё не было моды держать в квартирах породистых кошек и собак, но беспородные твари жили и плодились во дворах в больших количествах. Ещё не было моды заводить в квартирах попугайчиков, но на крышах сохранились кое–где голубятни, и, когда их открывали, над домами взмывало и кружило живое бело–сизо–голубое облако. А по огородам свободно разгуливали куры, петухи, гуси, утки и даже индюки. Душным летним вечером на дорожку перед домом могла выскочить и сидеть неподвижно серо–зелёная лягушка, и все знали, что это – к дождю. А после дождя по садовым дорожкам и даже по асфальту змеились блестящие темно–розовые червяки, которых дети собирали в банки, чтобы отдать отцам, идущим на рыбалку.

И какой только ещё живности не обитало вокруг нас! Толстые, мохнатые гусеницы ползали по старой шелковице; нежные стрекозы и бабочки порхали в палисаднике, не даваясь нам в руки; в зарослях малины прятался желтоглазый уж; липли к листам круглые домики улиток; под присказку «полети на небо, там твои детки» взлетала с ладошки красная, в чёрный горошек божья коровка; отчаянно вертел лапками и рогами пойманный за спинку майский жук; в траве за домом скакали на высоких ножках кузнечики и скользили маленькие ящерицы; в пахнущем вечной сыростью подвале таились маленькие, юркие мышки, которых надо было бояться и не пускать в дом; а засидевшись на улице совсем уж допоздна, можно было увидеть крошечные фонарики светлячков и услышать, почувствовать где‑то совсем рядом с собой шуршащий полет летучей мыши. И все это жило, шевелилось, ходило, летало и ползало, плодилось и умирало, не требуя никакого нашего участия, само по себе, естественное, как деревья, земля и воздух.

Но особое место в этой «природе двора» занимали, конечно, собаки. Громадные чёрные, серые и рыжие Рексы, Джеки и Лорды жили в каждом дворе, сторожа огороды и дома, и на каждой калитке непременно висела табличка, извещавшая, что «Во дворе злая собака». Собаки были не столько злые (с чего бы?), сколько гавкучие, и по ночам, стоило залаять одному какому‑нибудь Джульбарсу, вся улица отзывалась самозабвенным, долго не смолкающим лаем.

Самой первой нашей собакой была немецкая овчарка Джульетта. Она жила во дворе, в просторной деревянной будке и ходила по двору на длинной цепи. Было это ещё на улице Степной, где мы снимали у хозяйки две комнаты в небольшом частном домике. Джульетту отравили злые соседи, они подсыпали ей какого‑то яду и она умерла, истекая кровью. Кровь я видела своими глазами, когда мёртвую Джульетту волокли на верёвке, обвитой вокруг шеи, по нашему двору чужие дядьки, приехавшие на специальной машине, — на земле остался длинный красный след. А про яд и злых соседей говорили дома родители, но доказать в милиции не могли, и соседям ничего за это не было, они ходили за забором довольные и улыбались, приговаривая: «Теперь не погавкает!». За несколько часов до отравления у Джульетты родились щенки. Их было шесть — три серых, как сама Джульетта, и три чёрных, наверное, как их отец, которого никто из нас, кроме папы, не видел. Когда Джульетта умирала, она насмерть придавила своим телом половину щенков, и их выбросили потом в уборную во дворе. А трое остались живы, и папа принёс их в комнату. У папы сохранилась с войны кожаная куртка, внутри которой был густой, колечками мех; эту куртку вывернули мехом наружу и положили на него щенков, они стали ползать по ней и тыкаться носами.

— Сиську ищут, — сказал папа.

Незадолго до этого родилась наша Аллочка, так что в доме как раз водились бутылочки с сосками. На первый случай мама сцедила в стакан немного своего молока, перелила его в бутылочку и дала по очереди щенкам. Но при этом сказала папе, что кормить ещё и собак она не собирается, поэтому нужно теперь покупать не три литра молока, как покупали до этого, а на литр больше.

Щенков я совсем не боялась, а наоборот, очень любила, они жили на дне большой коробки, откуда мы с Неллей часто их доставали, трепали и тискали. Щенки были толстые, неповоротливые, забавные. Когда пришло время, папа сказал:

— Ну, выбирайте, какого оставим себе.

Нам больше всех нравился серый щенок, но оказалось, что это девочка.

— Нет, — сказал папа. — Никаких девочек. Надо оставить кобелька.

Папа выбрал его сам — самого маленького и самого, как нам с Неллей казалось, некрасивого из трёх, чёрного с ног до головы — и сказал, что это он сейчас такой маленький, а когда вырастет, будет большой и красивый. Двух других папа отнёс к себе на работу и отдал там каким‑то людям. Чёрного щенка назвали Тарзаном (как героя очень популярного в те годы фильма), вскоре он переехал с нами на новое место – в дом–барак на 2–м проезде Айвазовского – и прожил там целых 17 лет, охраняя двор, гараж и папину машину. Взрослого Тарзана я также избегала. Если случалось мне выносить ему во двор еду, то я останавливалась на расстоянии, куда он не доставал на своей цепи, и издали довольно метким броском закидывала еду в миску. Главной подружкой Тарзана была наша Аллочка, они ведь были ровесники и выросли вместе, Аллочка его жалела и потихоньку таскала ему куски со стола.

Умер Тарзан, должно быть, от старости. Однажды утром, открыв гараж, папа обнаружил его на цементном полу околевшим. Больше всех горевала Аллочка, она даже крестик из прутьев поставила в том месте поляны (недалеко от дома), где папа закопал Тарзана, и положила там букетик мелких пахучих ромашек.

После Тарзана собаки в нашем дворе стали неизвестно откуда появляться и неизвестно куда исчезать. То какая‑то Альба, которой Алла с Женей устроили домик прямо под крыльцом, то какой‑то Пушок, которого Женька притащила в квартиру и поселила за диваном…

Ещё однажды мне пришлось совершенно против своей воли иметь дело с собакой, причём дело вышло очень неприятное. Очередной щенок моих младших сестёр, выпущенный во двор, вдруг куда‑то запропастился. Они искали его, звали, Женька ревела, мне стало её жалко, и я пошла искать сама. Оказалось, щенок свалился в выгребную яму уборной в конце двора. Там было неглубоко, надо было только лечь на землю и постараться опустить руку как можно ниже, щенок барахтался сверху, на виду. Преодолевая отвращение, зажмурившись и заткнув левой рукой нос, правой я полезла в гадостную яму. Щенок был спасён, но от него сильно воняло, пришлось долго мыть его под краном во дворе, после чего также долго мыть руки сначала хозяйственным, потом туалетным мылом, да ещё протирать папиным «Шипром», но даже ночью мне всё казалось, что рука чем‑то пахнет и я старалась засунуть её подальше за спину. Когда вечером мои сестры рассказали эту историю родителям, те не поверили.

— Наша Светка? Собаку? Из уборной? Не может быть! Это что‑то в лесу сдохло, — сказала мама.

Потом я выросла, вышла замуж и ушла жить к мужу. Собак, обитавших в доме родителей уже после меня, я, приходя к ним в гости, старалась не замечать. Лет десять жил у них тибетский терьер Микки, подаренный им моим мужем. Из‑за этой собаки я не хотела переезжать к нему после свадьбы, и надо было куда‑то её деть, выручили мои же родители. Правда, они переименовали этого Микки в простого Митьку. Он свободно бродил по всем четырём комнатам их новой квартиры на улице Тургенева, спал в кресле и вообще чувствовал себя хозяином. Кормила его мама тем, что сами ели, то есть хорошо кормила. Всех, кто приходил, Митька встречал на пороге, обнюхивал и облаивал и без вмешательства папы или мамы не пропускал в комнату. На меня он лаял особенно усердно, и я, едва переступив порог, звала на помощь:

— Папа! Папа!

Выходил папа, брал Митьку за шкирку, утаскивал в дальнюю комнату, закрывал там и не выпускал, пока я не уходила.

Потом, когда Митька состарился и умер, появилась некая Мика — совсем уж дворняжка. Последним в длинной череде собак, коротавших век под одной крышей с моими родителями, оказался этот самый Дружок. История его особая.

В середине 80–х наша мама стала увлечённо читать перестроечную прессу. Каждую среду в шесть утра она выходила из дому и шла к газетному киоску, чтобы успеть купить свежий номер «Московских новостей» и «Огонька», позже там уже выстраивалась целая очередь, и самых интересных изданий на всех не хватало. Мама читала все подряд, всему, что там было написано, верила и за те несколько лет, что она читала, сознание её очень сильно изменилось. Папа предпочитал и в эти годы читать книжки, причём — старые, написанные давным–давно (например, «Морские рассказы» Станюковича), а ко всему происходящему относился довольно скептически и часто говорил маме:

— Бросай ты читать эту политику, а то свихнёшься!

Но мама читала. В киоске «Союзпечать» была у неё своя, прикормленная тётка, которой она немного переплачивала, чтобы та оставляла ей нужные издания. И вот однажды приходит мама утром к киоску, а там сидит собачка — небольшая такая, чёрненькая с белым, похожая на ту Лайку, что когда‑то летала в космос. Сидит и смотрит на маму выразительными карими глазками. В первый раз мама никак не отреагировала, но когда на следующий день опять встретила на том же месте ту же собачку, она уже обратила на неё внимание и даже спросила у своей знакомой киоскёрши, чего, мол, это у вас тут собачка второй день сидит. Та ответила, что вот, мол, приблудилась и сидит. Ещё через день мама, идя за газетами, захватила с собой кусочек колбаски, и это решило всё дело. Собачка проводила маму до подъезда, благодарно помахала ей хвостиком, а наутро встретила у киоска, как родную — прыгала и ластилась. Несколько дней мама носила ей то колбаску, то котлетку, и кончилось, конечно, тем, что в одно прекрасное утро папа проснулся и обнаружил в квартире неизвестное существо. Произошёл небольшой, как он говорил, «скандалевич», во время которого мама заявила, что собака «будет жить у нас», а папа, в свою очередь, что выводить её гулять он не собирается, хватит с него Митьки, которого он водил столько лет.

— Я думал хоть отдохну после него, так нет, она опять привела… – ворчал папа, впрочем, не слишком сердито.

Собачку назвали Мика (в память о Митьке) и оставили в квартире, а спустя полгода она принесла пятерых щенят — всех разного цвета. У мамы с папой жил тогда «на пятидневке» самый младший на тот момент внук — Родион. Именно он и выбрал из пятерых щенков одного — белого с круглым черным пятном на левом боку и чёрными кисточками на ушках (остальных папа вынес на рынок и продал по пятёрке). Родион и имя дал щенку. По радио часто звучала тогда в детских передачах слащавая песенка: «Пропала собака по кличке Дружок…».

— Ну что, как назовём собачку? – спросил папа.

— Дружок! – сказал Родион.

На том и порешили. Папе нравилось смотреть, как они возятся на полу, Родик был худенький, а Дружок толстый и пушистый. Что касается Мики, то, загуляв в очередной раз, она куда‑то исчезла, то ли убежала далеко с «собачьей свадьбой» и не нашла дороги домой, то ли под машину где‑то попала, то ли нашёл и забрал её прежний хозяин, но только больше она к родителям в дом не вернулась. А Дружок вырос и стал очень симпатичной, совсем не похожей на свою мать собакой. У него была длинная, белая шерсть и закрывающая глаза чёлка. Прямо бобтейл, только поменьше и, конечно, с примесью. Люди на улице останавливались и спрашивали маму, когда она выводила его на длинном металлическом поводке:

— А какой это породы у вас собачка?

— Сами не знаем, — говорила мама. – Дружок да и всё.

Когда умер папа, Дружок стал последним живым существом, оставшимся с мамой в квартире. Вместе они ходили на почту – за пенсией и за газетами, вместе сидели на скамейке у подъезда, вместе обедали: мама пекла блинчики, один себе, другой – Дружку, один – себе, другой – Дружку.

Когда и мама слегла, Дружок целыми днями сидел возле её дивана или лежал в кресле напротив и, положив голову на подлокотник, смотрел на неё, просто глаз своих карих, человеческих не сводил.

— Вот так же он и на папу смотрел… — говорила мама и замолкала многозначительно.

— Да что ты, мама, просто он хочет, чтобы ты встала и пошла с ним погулять.

— Не–е–ет, — говорила мама. – Он знает, он чувствует!

А потом умерла и мама. Когда в большой комнате поставили на две табуретки гроб, Дружок лёг под него, между табуретками и лежал там всё время, пока гроб не вынесли из дому. Все поехали на кладбище, а он остался один, и вспомнили о нём только поздно вечером, когда после поминок, устроенных в кафе, потому что было много народу, мы уже одни, без чужих, сидели у Нелли и плакали. Вдруг кто‑то спохватился:

— А где Дружок? Там остался?

Мы ужаснулись, представив эту картину, — собака одна в пустой квартире сидит у двери и воет. Решили послать туда старших мальчиков – моего Алёшу и Неллиного Антона. Мы ошиблись. Дружок не выл, они вообще не сразу нашли его в большой маминой квартире. Оказалось, он лежит под столом в кухне, это было любимое его место. (Мама, бывало, готовила, а он лежал под столом и ждал, когда она ему что‑нибудь вкусненькое подкинет). Мальчики стали его звать – он не шёл. Стали вытаскивать – он упирался. Тогда нашли поводок, надели на шею и силой вытащили из‑под стола, но из квартиры его пришлось выносить на руках и на руках же заносить в подъезд Неллиного дома.

Увидев Дружка, все мы четверо зарыдали с новой силой. Наревевшись, стали думать, что с ним делать. Проблема была в том, что у всех моих сестёр уже были в доме собаки. У Нелли – миттель–шнауцер по имени Рокки, у Жени – бассет Партос, даже у Аллы на Камчатке подрастал сынок этого бассета, Атос, подаренный ей Женей в прошлый приезд. Одна я не держала дома собаки, и три мои сестры стали смотреть на меня выразительно и жалобно.

— Придётся, Светка, тебе его забирать.

— Ага, сейчас. Вы с ума сошли, что ли?

— Ну, не на улицу же его выгонять.

— Хочешь, мы тебе миллион дадим. (Дело было в начале 1994 года, счёт денег шёл тогда на миллионы).

— Идите вы, знаете куда!..

Как я ни отбояривалась от этого «наследства», а уже и сама понимала, что выхода нет. Мама как‑то незадолго до смерти сказала нам:

— Вы только моего Дружочка на улицу не выгоняйте, когда я умру…

Можно сказать, что это было её единственное пожелание, больше она ни о чём нас не просила.

— Ну что делать? Может, возьмём его действительно к себе на первое время, а там посмотрим? – сказала я мужу.

— Возьмём, — сказал муж. – Куда ж его девать?

Но мы не сразу его взяли, сначала один из зятьёв, Сергей, попробовал пристроить осиротевшего вместе с нами пса к своему сослуживцу. Дружок провёл в квартире у этого человека всего одну ночь, но всю ночь просидел у двери, выл и не давал людям спать. А наутро, стоило хозяину только открыть дверь, как он выскочил и рванул в неизвестном направлении. Впрочем, догадаться, в каком, было нетрудно. Изловили его на девятом этаже маминого дома, где он залёг под дверью и не подпускал к себе даже хорошо знакомых ему соседей. Они‑то и позвонили:

— Вы там Дружка не ищете? Он здесь, в подъезде.

Тут уж ничего не оставалось делать, и мы с мужем забрали его к себе. Первое время я ухаживала за ним так осторожно, с таким страхом, какой бывает у молодой мамы, когда ей в руки отдают новорождённого первенца. Боишься кормить, боишься купать – всего боишься, а вдруг что‑то сделаешь не так и повредишь этому беспомощному и бессловесному существу, которое не может само за себя постоять. Постепенно я всему научилась, стала привыкать к постоянному присутствию рядом со мной собаки и в общении с ней даже открыла для себя некую прежде мне неведомую сторону жизни.

— Дружок – это новая реальность моего бытия, — говорила я теперь.

Особенно нравилось мне гулять с ним по дворам и улицам нашего микрорайона. Дружок бежал впереди, совал свой нос под каждый куст и в каждую дырку, его белый, фонтанчиком хвостик мерно колыхался перед моими глазами, вызывая у меня умиление, сравнимое разве что с тем, которое я испытывала когда‑то, выводя на прогулку своего только начавшего ходить ребёнка.

Между тем, Дружок с первых же дней развил бешеную активность в отношении собак противоположного пола, то есть, проще говоря, сучек. Когда я в первый раз увидела, как он с разбегу врезался в целую свору псов, водивших «свадьбу» вокруг какой‑то загулявшей в свой срок дворняжки, я в ужасе зажмурила глаза, потому что предотвратить ничего уже не могла и была уверена, что псы его сейчас разорвут на части. Но через минуту, не услышав никакого визга и рыка, я глаза открыла и обнаружила, что все собаки, включая двух здоровенных бродяг, разбежались, а Дружок загнал эту жучку под самую стену дома и уже делает своё дело.

— Ну, Дружбан, ты силён! – зауважал его мой муж, которому я рассказала вечером эту историю.

Очень скоро наш Дружок был знаком со всеми окрестными собаками, а я – с их хозяйками, и у меня образовался совершенно новый круг неизбежного ежедневного общения. Хочешь – не хочешь, а два раза в день, утром и вечером, выйти с этим барбосом надо.

— Ничего, тебе полезно больше двигаться и больше бывать на воздухе, — говорил муж. – Не все же за письменным столом сидеть.

Как‑то раз, рано–рано утром, часов в шесть (мы ещё спали), раздался телефонный звонок, муж снял трубку и услышал женский голос, который произнёс два совершенно непонятных для него слова:

— Рамона родила.

— Что? – переспросил муж.

— Рамона только что родила, — сообщил женский голос.

— А я при чём? – спросил муж и положил трубку.

— Кто это? – поинтересовалась я.

— Понятия не имею, сказали, что какая‑то Рамона родила.

Я так и подскочила.

— Да это же! Да это ж нашего Дружка… В общем, я тебя поздравляю, наш Дружок стал папой!

Сама я к этому событию отнеслась со всей ответственностью, как если бы у меня лично родились внуки. Взяла бутылку шампанского и коробку конфет для хозяйки, палочку колбаски для собачки–мамы и банку сгущёнки для новорождённых щенят и вместе с Дружком, которым я в этот момент чрезвычайно гордилась, отправилась в гости. Хозяйка Наташа, женщина одного со мной возраста, живущая в общежитии и одна воспитывающая дочь, встретила нас радушно (это она звонила нам чуть свет), а вот Рамона – довольно агрессивно, к щенкам не подпускала, скалила зубы и рычала. Дружок повёл себя и вовсе странно – постарался побыстрее улизнуть в оставшуюся открытой дверь. Пришлось передать гостинцы из рук в руки и ретироваться.

Потом были ещё щенки и еще… Кому‑то я даже помогала их пристраивать, нескольких подарила нашим близким друзьям, и каждый раз подсчитывала, сколько всего их народилось. Но дойдя через пару лет до тридцати, сбилась со счета и бросила это занятие. А если кто‑нибудь предъявлял (в шутку или всерьёз) претензии, я только плечами пожимала: надо, мол, следить за своими собаками. Дружка окрестили «кавалером всей горбольницы» и, случалось, специально приходили с заявками:

— Пусть ваш Дружок с нашей Долли погуляет, а то с другими у неё ничего не получается.

На улице он успевает за двадцать минуть обежать всю округу, все везде обнюхать и везде отметиться. Дома же целыми днями лежит под дверью или под моим письменным столом, или под столом в кухне. Дома его не видно и не слышно. Ему хорошо у нас. И нам хорошо с ним. Я его люблю, как ребёнка. И даже перестала бояться других собак. Случись на улице какая‑нибудь псина оскалится на моего Дружочка, я тут же бесстрашно бросаюсь на неё:

— Фу! – кричу. – Фу! Пошла вон!

— Она за Дружочка сама кого хочешь покусает, — смеётся Алёшка.

Моя сестра Нелля качает головой и вздыхает. Она уже сто раз пожалела, что Дружок достался мне, а не ей. Лучше бы, говорит, я своего Рокки кому‑то отдала, а его взяла.

— Нетушки! — говорю я. – Он мой, я его никому не отдам.

Софья и Дарья

Бабушкины истории

Знаете, за что мы будем любить наших внуков?

За то, что они отомстят за нас нашим детям.

(Тост)

Ночью мне приснилась бабушка Софья. Она сидела в тёмном углу кухни и перебирала фасоль. Я подошла, уткнулась ей в колени, почувствовала знакомый, забытый запах её фартука – запах жареного лука и рыбы – и сказала:

— Как тяжело жить, бабушка!

— А ты думала! – усмехнулась бабушка Софья и погладила меня по голове.

Проснувшись, я сама себе удивилась: с чего это я жалуюсь во сне, да ещё и бабушке, которой давным–давно нет на свете? Потом стала думать о ней, как давно уже не думала, не вспоминала… И среди прочих пришла мне в голову мысль о том, что вот и сама я почти уже в том возрасте, в каком была бабушка Софья, когда расчёсывала мне по утрам волосы, заплетала их в длинную косу и ласково приговаривала:

— Ты ж моя унучечка, ты ж моя рыбонька золотая…

Воспоминание было приятным, и я поймала себя на том, что блаженно улыбаюсь. Но вместе с тем и другая, тревожная мысль царапала, что‑то было не так, и я не сразу сообразила, что именно. Вдруг поняла: в отличие от меня, никакой своей жизни в этом возрасте у бабушки Софьи уже не было, вся её жизнь после сорока лет подчинена была без остатка нам – маме, мне, моим сёстрам.

Я представила себя и своих сестёр в роли кухарок и нянек при наших тоже уже взрослых детях, и даже хмыкнула от обиды. Черта с два!

А как же бабушка? Что‑то я не припомню, чтобы когда‑нибудь она жаловалась на свою судьбу, была недовольна. Просто жила и жила, будто так и надо.

Бабушка Софья была главным человеком моего детства, гораздо более важным и необходимым, чем родители. Не от них, вечно занятых, обременённых рождением детей, зарабатыванием на жизнь, переездами и устройством быта, а именно от неё, исходила и обволакивала меня безмятежным сном любовь родного человека, так же необходимая в раннем детстве, как рыбий жир, как витамин С, как свежий воздух и калорийное питание.

— Ты ж моя куклочка ненаглядная…

Она не хотела, чтобы у мамы рождались другие дети, ей было достаточно меня одной, ибо она уже сосредоточила на мне всю любовь, на которую только была способна, и ни с кем не желала её делить. Трём моим сёстрам не досталось от неё и половины той ласки, которая излита была от рождения на меня, её первую внучку. Но особенно обделена была бабушкиной любовью наша двоюродная сестра Ира. За это младшая бабушкина дочь, тётя Инна, всю жизнь на неё обижалась.

— Там четверо, и все родные у тебя, а моя одна, и как чужая.

Если в этом и было преувеличение, то небольшое, ведь бабушка Софья всю жизнь прожила с нами, а не с ними.

Она была полная, мягкая, уютная, к ней так хорошо было прижаться и поплакать или погреться у неё под боком, или уснуть у неё на руках, слушая её «рассказы из жизни». В детстве мы много разговаривали, я и она. Моих сестёр она уже не удостаивала своими рассказами, да им не очень‑то и хотелось. Теперь они удивляются, откуда я все про всех знаю и помню. Откуда! От бабушки, конечно! Вот она сидит, прислонившись спиной к тёплой печной стене, смотрит на меня бесконечно любящими глазами и рассказывает. А я сижу у неё в ногах на маленькой скамеечке, подперев ладошками щеки, а локотками упёршись ей в колени, укрытые поверх байкового халата длинным фартуком, и слушаю. Бабушка рассказывает мне про деда Бориса, которого я никогда не видела.

— Дедушка твой красивый был, — говорит она с неодобрением, с давней своей досадой на дедушкину красоту.

— А он какой был, большой? – спрашиваю я (даже фотографии дедушки не сохранилось почему‑то).

— Не, небольшой, маленький, такого роста, как ваша мама.

Наша мама роста среднего, папе она едва достаёт до плеча. Сама бабушка и того меньше.

— А волосы у него какие были? Чёрные?

— Не, не чёрные, такие рыжеватые.

— У–у… Разве это красивый?

— А то! У него бородка была, знаешь, какая красивая, аккуратная такая, он её каждый день понемножку ножницами подстригал…

Вообще‑то, о дедушке Борисе она вспоминала редко, а когда вспоминала, всегда чему‑то про себя усмехалась. Никогда я не слышала, чтобы она о нём всплакнула или вслух пожалела. Наверное, она его совсем не любила.

Они приходились друг другу родственниками, но не кровными. Мачеха дедушки Бориса была её родной тётей. Эта тётя в своё время вышла за вдовца с тремя детьми и родила ему ещё одного, четвёртого сына. За старшего своего пасынка, Бориса, она и сосватала впоследствии племянницу. Бабушке было, наверное, лет 19, когда её выдали, потому что в 20 она уже родила нашу маму. С кем ей повезло, так это со свекровью, все‑таки родная тётка. А младший из трёх деверей одновременно приходился ей двоюродным братом. Благодаря этим родственным переплетениям, бабушку в семье мужа не обижали, но вот сам он…

Иногда, рассказывая про дедушку Бориса, бабушка намекала, что он был большой любитель «поухаживать за женским полом». Когда я стала старше, она однажды выразилась более определённо:

— Дедушка твой был хороший… блядун!

Сказано было со вздохом не прошедшей за 30 с лишним лет обиды. Нет, наверное, она его все‑таки любила. Может, это он её не любил? Заставили отец с мачехой, он и женился, а любить не любил. Представить, какой была бабушка в молодости, я никак не могла, а фотографий то ли вообще не существовало, то ли не сохранилось. Но и в старости бабушка Софья была, на мой пристрастный взгляд, очень даже симпатичная. У неё были густые тёмные волосы, на которые седина красиво легла отдельными, тонкими серебряными ниточками, всю жизнь бабушка расчёсывала их на прямой пробор и закручивала на затылке в пучок, который сама называла «кублик». Лицо у неё было в мягких, совсем мелких морщинках, особенно милое и приятное, когда она улыбалась, а улыбалась она почти всегда, когда с кем‑то разговаривала, просто глаза у неё такие были – карие, живые, всегда смеющиеся. Никак нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Прибавьте к этому замечательные способности бабушки в области домашнего хозяйства: она необыкновенно вкусно готовила, хорошо шила и была незаменимой нянькой детям. Какую ещё жену нужно было дедушке Борису? Подумаешь, красавец! Маленький, рыжий… До войны он заведовал в Чернигове хлебным магазином, а бабушка Софья была в этом магазине продавцом. Она хорошо и быстро считала в уме и на бумаге, легко читала, а писала со смешными ошибками: «усе» вместо «все» – как говорила, так и писала. Но что вы хотите? Образование её было – три класса церковно–приходской школы.

По характеру же бабушка Софья была типичная клуша, наседка. Мама рассказывала, что, когда дедушку Бориса забрали на фронт, она как села, так и сидела несколько дней, сдвинуться с места не могла, только повторяла всё время:

— Конец усему…

Мама ей этот «конец усему» всю жизнь потом вспоминала. Подумать только: немцы уже на Украине, наши отступают и отступают, дедушка где‑то на фронте, а бабушка, сиднем сидит и плачет, не зная, куда бежать и что делать. Младшая мамина сестра, Инна, – ещё совсем девчонка, 15 лет, и такая же рохля, как бабушка, собственно, они вместе сидят и плачут с утра до вечера. Слава богу, что мама не такая, она‑то как раз пошла в деда Бориса – энергичная и собранная. К началу войны ей уже 18 лет, и все ложится, конечно, на неё – эвакуация, устройство на новом месте, в чужом холодном городе, работа на заводе, комната в общежитии, продуктовые карточки… Если бы не она, могли бы все погибнуть, как погибла под бомбёжкой бабушкина старшая сестра Анна с четырьмя детьми, они не успели на пароход, увозивший людей в эвакуацию.

— Не слушай её! – обижалась на маму бабушка. – Она уже забыла, как я на крыше вагона ездила у деревню, вещи на продукты меняла.

— Ты – на крыше? – ужасалась я.

Страшная картина представлялась моему воображению: грузная бабушка, в длинном фартуке карабкается на крышу поезда, срывается с неё и летит прямо под колеса…

— Так у вагон же не улезешь. А кушать‑то надо шо‑то, первое время у эвакуации чуть не попухли с голода.

В доказательство своих слов бабушка лезла в старый, с рваной подкладкой чемодан и, порывшись в нём, предъявляла мне фотографию, сделанную сразу после войны, в 46–м году. Увидев её впервые, я никого не смогла узнать и спросила недоуменно:

— А кто это?

— Это я, — ткнула она пальцем в сидящую на стуле худую, как жердь, женщину с тёмным лицом и ввалившимися щеками. – Это мама твоя, а то – Инка. Видала? Одни глаза торчат.

Мама и тётя Инна стояли, держась руками за спинку стула, позади бабушки. Талии у них были… Куда там Гурченке! Эту фотографию я потом называла «три скелета».

— Бабушка, покажи мне карточку, где три скелета.

В детстве я думала, что Эвакуация – название города, так часто звучало у нас в доме это слово, когда мама и бабушка вспоминали свою жизнь во время войны. На самом деле город назывался Куйбышев. Там был большой авиационный завод, делавший самолёты для фронта, и на этом заводе наша мама работала всю войну. В Куйбышеве ей предстояло встретить после войны нашего папу, выйти за него замуж и родить нас с Неллей.

А бабушка Софья как в воду смотрела, когда говорила своё знаменитое «конец усему»: дед Борис с войны не вернулся, и в 40 лет её личная жизнь окончилась. В новой, послевоенной жизни бабушке раз и навсегда было отведено место домашней хозяйки, кухарки и няньки при детях. И всю свою оставшуюся жизнь она считалась иждивенкой у старшей дочери, даже пенсии себе на старость не заработала.

— Зачем тебе пенсия? – говорила мама. – Мы что, тебя не прокормим?

Все‑таки некоторые вопросы остались непрояснёнными. Например, почему они не вернулись после войны в Чернигов? С моей стороны это, конечно, странный вопрос. Если бы они вернулись, меня просто не было бы на свете, и моих сестёр тоже. Мама вышла бы замуж за какого‑нибудь местного хлопца, и у неё родились бы совсем другие дети. В свою очередь папа тоже подался бы после войны домой и там нашёл бы себе девушку из местных, и у него тоже были бы другие дети, не мы.

Но ведь речь не о нас и даже не о папе с мамой. Речь о бабушке Софье. Неужели не хотелось ей хотя бы съездить туда, посмотреть, уцелел ли дом, жив ли кто из родных, соседей? Хотелось, ещё как хотелось. Но решала уже не она, а мама, которая давно, в самом начале войны, перестала её слушаться, ей подчиняться. А у мамы к тому времени была уже своя жизнь – большой город, большой завод, новые подруги… И вот–вот появится на горизонте наш папа. Мама была человек практичный и не видела смысла возвращаться. Был бы жив дедушка – другое дело, а так…

Судьба дедушки Бориса также осталась для меня неясной. Кажется, и сами они – мама, бабушка и тётя Инна – не знали точно, что с ним случилось. Говорили, что он умер в госпитале в 1943 году. Но при каких обстоятельствах, от какого ранения, и, главное, где захоронен – ничего этого они не знали и разузнать не смогли. И это незнание всю жизнь камнем лежало у них на сердце.

Но самой большой загадкой осталось для меня другое: за что бабушка Софья не любила нашего папу. Тут было что‑то давнее, возникшее ещё до нашего рождения, не истреблённое годами жизни под одной крышей. Бабушка до такой степени враждебно к нему относилась, что даже по имени его никогда не называла, говорила: «он».

— Рая, не выливай борщ, или Тарзан доест, или он.

Папа появился на горизонте через два года после окончания войны, в 1947–м. Он все ещё находился в армии, его год, 1925–й, призванный на фронт в середине войны, не демобилизовывали до 1950 года, так что «воевать» папе пришлось целых 7 лет. Часть, в которой он служил, уже вышла к тому времени из Германии и стояла в Одессе, и оттуда их с товарищем послали однажды в командировку в Куйбышев, как раз на авиационный завод, за какими‑то, я думаю, запчастями для самолётов. Папа с товарищем, сделав все дела на заводе, вечером пошли, конечно, на танцы в клуб и там заметили двух симпатичных девушек – стройных, с завитыми волосами, к тому же, очень красиво (для послевоенного времени) одетых – в яркие цветные платья из крепдешина. На папе же были сапоги, гимнастёрка и… фиолетового цвета шарф, такой длинный, что он несколько раз обмотал им шею. Где он его взял и зачем намотал на шею, история умалчивает. Но приманка сработала – наша мама сначала заметила именно этот шарф, а потом уже разглядела папу – высокого блондина с серо–голубыми глазами. Они познакомились, весь вечер протанцевали (папа на удивление легко вальсировал) и ушли из клуба вместе. Выяснилось, что девушки — родные сестры, сами с Украины, оказались здесь в эвакуации, живут с матерью, работают на заводе, а платья шьют себе сами. Папа сразу влюбился в маму, а папин друг – в мамину сестру. Потом папа ещё раз приехал, и они с мамой расписались, было это в ноябре 1947 года, после чего ему оставалось служить ещё три года. Он писал маме письма из Одессы и слал маленькие фотокарточки. У друга с маминой сестрой почему‑то не получилось, о чём папа всегда жалел и ревниво отнёсся к появлению дяди Саши, ставшего её мужем. Но это случилось гораздо позже, когда папу уже демобилизовали, и он приехал в Куйбышев насовсем, и даже уже родились я и Нелля.

Бабушке Софье папа с самого начала не понравился. Он много ел, спал богатырским сном, без конца дымил папиросой и слишком громко смеялся. Когда он появлялся в небольшой комнате, где до того мирно жили втроём мама, бабушка и тётя Инна, в ней становилось тесно и некуда деться. Бабушка с опаской поглядывала на большие, грубые папины руки и говорила, что таким кулаком, как у него, можно человека убить. Возможно, она невзлюбила его всего лишь за то, что он нарушил их сложившуюся за годы жизни в эвакуации семейную идиллию, в которой не было места мужчине как таковому. Бабушка вообще с большим предубеждением и даже некоторой брезгливостью относилась к мужчинам. Сама она после дедушки никогда ни с одним из них не имела дела. А тут является молодой, здоровый и крепкий парень (папе шёл 23–й год, он был на 2 года моложе мамы) и нахально поселяется в одной с ней комнате, портянки свои развешивает на батарее и все такое…

Если до этого у бабушки ещё была какая‑то надежда на возвращение в родной Чернигов, то с папиным появлением она быстро улетучилась.

С самого начала их совместной жизни папа уговаривал маму ехать в Краснодар, к его родителям, говорил, что у них там свой дом, где жить им будет лучше и легче. Мама ехать в незнакомый Краснодар отказывалась, и до 1954 года мы оставались в Куйбышеве. Папа тоже пошёл работать на авиазавод, а жили по–прежнему все в одной комнате, перегороженной платяным шкафом. За шкафом спала бабушка, и стояла детская кроватка, которая недолго была моей и скоро перешла к Нелле, а я стала спать с бабушкой. В 1953–м вышла замуж и уехала с мужем в Тбилиси мамина сестра тётя Инна. И только после этого мама, наконец, согласилась ехать тоже.

Мы полетели в Краснодар самолётом. Он был темно–зелёного цвета и назывался «кукрузник». В полёте самолёт сильно трясло и подбрасывало, и летел он очень долго. Все мы (кроме папы) летели первый раз в жизни, и мама с бабушкой поклялись, что – в последний. Нас троих страшно укачало, а папа и Нелля были хоть бы что. Нелля даже бегала туда–сюда по тесному и душному салону, в котором далеко не мы одни то и дело подносили ко рту специальные бумажные пакеты. В Сталинграде была промежуточная посадка, видимо, для дозаправки. И еле живая мама сказала, что дальше не полетит ни за какие деньги, а поедет только поездом. Папа с Неллей улетели, а мы втроём двинулись дальше по железной дороге.

Надо сказать, что мама с бабушкой клятву свою исполнили, и ни разу в жизни не взошли больше на борт самолёта, сколько ни убеждали их все окружающие, что самолёты теперь совсем не те и что «кукурузники» давно уже не перевозят пассажиров. Даже в самые дальние свои командировки мама ездила только поездами.

В Краснодаре является на сцену другая бабушка, Дарья, прямая противоположность бабушке Софье. Маленькая, сухонькая, с мужским лицом и гладкими седыми волосиками, зачёсанными гребешком. У бабушки Дарьи было так мало признаков хотя бы былой женственности, что казалось странным присутствие рядом с ней вполне симпатичного дедушки – высокого, поджарого, с аккуратными седыми усиками.

Первого мужа бабушки Дарьи расстреляли в гражданскую войну белые. Из чего можно заключить, что сам он был красный и, видимо, участвовал в тех событиях, когда город Екатеринодар переходил из рук в руки, пока в 1920 году окончательно не стал красным, что и отразилось в перемене его названия на Краснодар. В том браке у бабушки Дарьи был сын Николай, который потом, в Отечественную войну, пропал без вести. Она всю жизнь о нём вспоминала, хранила единственную его фотокарточку – темно–коричневую, крошечную, как на старый паспорт. И почему‑то всю жизнь она носила фамилию своего первого, расстрелянного мужа – Мищенко, хотя со вторым мужем, нашим дедушкой Костей, прожила, наверное, лет сорок и имела от него ещё двоих детей – нашего папу и его младшую сестру Миру.

В Краснодаре маму ждало большое разочарование – никакого «своего дома» у папиных родителей не оказалось, дедушка и бабушка сами жили в однокомнатной жактовской квартире, правда, в самом центре города, на улице Янковского, в трёх кварталах от Нового рынка. И тут явились мы, пятеро. Обстановка возникла напряжённая. Тем более, что невестка бабушке Дарье сразу не понравилась. Слишком красивая, слишком бойкая, слишком языкатая, все – слишком. Сама бабушка Дарья, её сестры, покойная Груня и здравствующая Еля, её собственная дочь Мира, все те женщины, среди которых она привыкла жить, были совсем другие – скромные, незаметные, серенькие, как мышки. И невестка, жена единственного, слава богу, уцелевшего на войне сына, должна была быть такой же.

Что касается мамы, то, оказавшись после холодного и сурового Куйбышева в теплом и благодатном Краснодаре, она первым делом направилась на рынок. По сравнению с куйбышевскими цены на краснодарском рынке показались ей смешными. За большого жирного гуся просили всего 35 рублей! А какие фрукты и овощи горами лежали на прилавках! Она таких в глаза не видела с довоенных времён, с тех самых пор, как уехали из Чернигова в эвакуацию. Ясное дело, мама принесла с рынка полные сумки всякой всячины, оставив там едва ли не всю имевшуюся наличность, чем повергла бабушку Дарью в полный шок. Оказывается, новоявленная невестка ещё и транжирка, цены копейке не знает! Куда это столько? На Маланькину свадьбу, что ли? Разве можно столько съесть?

Сама бабушка Дарья была крайне скупа и экономна, борщ варила исключительно постный, если лепила пирожки, то такие крохотные, что умещались по два на детской ладошке (пирожок бабушки Софьи надо было держать двумя руками один). Словом, наша мама пришлась не ко двору, на этой почве пошли скандалы, закончившиеся тем, что, забрав меня и Неллю, она отправилась искать частную квартиру. Папе она объявила, что, если он хочет, может, оставаться.

Тут надо сказать, что до войны, когда папа был ещё совсем пацаном, дед Константин имел на него довольно сильное влияние. Судя по тому, что папа не смел при нём даже курить (хотя сам дед курил), он его побаивался. На войну папа ушёл в 1943–м, 18–летним мальчишкой, а домой вернулся 29–летним мужчиной с женой и двумя детьми. Если бы он взрослел на глазах отца, постепенно, их отношения претерпели бы какие‑то изменения, но они не виделись целых одиннадцать лет, а когда встретились, папа, видимо, на какое‑то время снова почувствовал себя мальчишкой и снова ощутил власть над собой отца. Отец сказал ему про нашу маму: «Пусть она идёт, а ты оставайся, здесь твой дом», и папа предательски остался.

Что до бабушки Софьи, то она вообще была тут лишней, и её ещё в первые дни пришлось отправить в Тбилиси (она говорила «Тибилиси»), к младшей дочери.

Могла ли после всего этого бабушка Софья любить нашего папу? Ясное дело, нет. И она обратила свою любовь к другому зятю, дяде Саше. Он тогда ещё только учился в Тбилисском институте инженеров железнодорожного транспорта, но уже отличался обходительностью, говорил бабушке «вы», а не «ты», как наш папа, и вообще был, как считала бабушка, «культурный», не то, что некоторые…

— Светка моя, обещай мне, что, когда вырастешь, выйдешь замуж за инженера.

Я припадала к бабушке, прятала лицо где‑то в районе её уха и, смущаясь затронутой темы, шептала:

— Обещаю…

Звание инженера представлялось бабушке Софье вершиной жизненного благополучия, она гордилась дядей Сашей и желала мне в будущем такого же мужа. Правда, гордиться зятем–инженером ей приходилось издалека, на расстоянии, она никогда не жила с ними, а только гостила изредка и недолго. Так было и в тот раз. Уйдя от свёкров, мама быстро нашла комнату на Покровке, в районе старых Карасунов, и сразу же забрала назад бабушку Софью.

Не знаю, сколько времени прожили наши родители врозь, но однажды мама надела на меня самое красивое платьице, привязала большой белый бант, и мы с ней поехали трамваем на улицу Янковского. Всю дорогу мама объясняла мне, что я должна буду сделать: зайти во двор, подойти к двери бабы Дашиной квартиры, постучать и, когда выйдет папа, сказать ему, что на улице его ждёт мама и хочет с ним поговорить.

Мы вышли из трамвая и пошли по улице.

— Ты помнишь, где их дверь? – спросила мама.

Я кивнула.

— Ты все помнишь, что нужно сказать? Повтори.

Я повторила. И вот мы подходим к воротам, ведущим в глубокий, извилистый двор, один из тех старых краснодарских дворов, пахнущих дровами и помоями, что и теперь ещё сохранились в центре города.

— Ну, иди, доченька, — сказала мама и слегка подтолкнула меня в спину.

Я опустила голову и встала, как вкопанная.

— Иди же!

Я не шелохнулась. Мама стала объяснять мне все сначала, я смотрела себе под ноги и молчала. Она билась со мной ещё какое‑то время, потом больно шлёпнула по заднице, схватила за руку и потащила назад к трамваю.

— Ну, почему ты такая… противная, а? – допытывалась на обратном пути мама.

Всю эту сцену я вижу сейчас как бы со стороны, но совершенно не помню, что творилось тогда в моей голове и почему я так упёрлась. Мне было четыре года.

Потом папа с мамой, конечно, помирились, и папа пришёл жить к нам, на Покровку. Комнатка, которую сняла мама, была совсем уж крошечная, к тому же, узкая, как трамвай, и без окна, только с дверью. И вот то ли из соображений места, то ли из других каких‑то резонов, но решено было отправить меня на время в Тбилиси, к тёте Инне с дядей Сашей, у которых тогда ещё не завелось (никак не получалось) своих детей.

Я прожила с ними два с лишним года, называла тётю Инну мамой (ещё в Куйбышеве я их путала, когда они надевали одинаковые платья), а её мужа – дядей, чем часто ставила их в неловкое положение, приходилось объяснять посторонним людям, что к чему на самом деле. В Тбилиси дядя Саша быстро научил меня читать. Сначала мы учились по книжкам, но ничего не получалось (мне все ещё было четыре года). Но однажды мы вышли вечером прогуляться по проспекту Руставели, и там как раз включились неоновые вывески кинотеатров, магазинов и ресторанов.

— И вдруг ты стала читать все эти вывески подряд, — рассказывали тётя с дядей.

Они так этому обрадовались, что немедленно пошли в ресторан и отметили это дело, истратив чуть не всю дядину стипендию (он был отличник и получал повышенную, сталинскую). В Тбилиси я научилась немножко говорить по–грузински, хотя никогда в жизни мне это потом не пригодилось, а из всех слов, которые я когда‑то знала, помню до сих пор только одно: «дэда», что значит «мама». Моя тётя шила мне разные красивые платьица, и, нарядную, как куклу, они водили меня на свои студенческие вечеринки, где я должна была вставать на стульчик и читать наизусть «У Лукоморья дуб зеленый…». Они закармливали меня шоколадом и конфетами, которые, по рассказам тёти, я ела, как хлеб, то есть откусывала прямо от большой плитки. Такой сладкой жизни, как в Тбилиси, в моём детстве никогда потом больше не было.

То ли моё у них пребывание благотворно подействовало, то ли ещё почему, но тётя Инна, наконец, смогла забеременеть, и когда приблизился срок её родов, меня, наконец, отправили назад, в Краснодар. Мне было уже шесть с половиной лет, и взрослые решили, что пора отдавать меня в школу. Чего же ждать, когда ребёнок уже вовсю читает и пишет.

Обстановка в нашей семье была к этому времени вполне мирная. Родители снимали небольшой частный домик на улице Степной, мама работала на парфюмерной фабрике, папа – вольнонаёмным в воинской части, а бабушка Софья хозяйничала по дому и очень по мне скучала. После двухлетнего отсутствия мне трудно было заново привыкать к своей настоящей семье.

— Купите мне самую большую шоколадку! – требовала я, но никто не спешил это делать.

— Разбаловали нам ребёнка, — огорчался папа.

Родители ждали уже рождения нашей третьей сестры, Аллочки.

Отношения с папиной роднёй к этому времени тоже кое‑как утряслись. Просто все делали вид, что ничего не произошло. Иногда папа заводил свой мотоцикл и говорил, словно извиняясь перед мамой:

— Поеду до матери съезжу, проведаю.

Мы охотно ехали вместе с ним, мама не ездила никогда.

Папину мать мы называли между собой «баба Даша», а мамину – «наша бабушка». Никаких особых чувств к бабе Даше и деду Косте лично я не испытывала. Полагалось бывать у них хотя бы раз в месяц, приносить «гостинчики» – четвертинку для деда, «Ситро» и пирожные для бабушки (она любила эклеры). В день рождения и 8 марта обязательно надо было подарить ей платочек на голову, открытку и букетик мимозы или тюльпанов. Сама бабушка бывала у нас крайне редко (дед не бывал вовсе) и тоже приносила в кармане «гостинчик», обыкновенно это были завёрнутые в случайную бумажку (например, листок из тетради) несколько сливовых карамелек и печений «Привет». Карамельки и печенья от бабушки Даши всегда немного отдавали нафталином, будто долго лежали в платяном шкафу среди старых простыней и другого белья, что, вероятно, так и было, возможно, таким образом она утаивала их от наших двоюродных братьев Генки и Игоря.

Бабушка Дарья была старше бабушки Софьи лет на семь или восемь, точной даты своего рождения она и сама не знала, когда спрашивали у неё, какого она года, отвечала:

— Та хто его зна… Не то 95–го, не то 96–го…

Имелись в виду, конечно, 1895 – 1896–й годы. Бабушка Софья, в отличие от неё, знала свой возраст точно, она родилась в 1903–м. О жизни каждой из них до того, как они хотя бы узнали друг о друге, то есть года до 1947–го, известно крайне мало. Например, практически ничего неизвестно об их родителях, кроме разве что имён отцов, о которых нетрудно догадаться по отчествам: Дарья была Петровна, а Софья – Владимировна. Даже если бы я очень захотела, я не смогла бы вообразить себе более разных женщин, чем две мои бабушки. В одной и той же ситуации они вели себя совершенно по–разному.

Вот в присутствии обеих бабушек моя сестра Алла собирается в школу.

— Ба! Ты не видела, где мой дневник?

«Наша» бабушка всплёскивает руками, начинает бестолково передвигаться по комнате и квохтать, как наседка:

— Иде ж ты его дела? Шо это за дети, усе пораскидают, ходи за ними, ищи. Иди уже без дневника, а то опоздаешь у школу и получишь два!

В то же самое время бабушка Даша молча подходит к столу, за которым все мы по очереди делаем уроки, поднимает бархатную скатерть, заглядывает под неё, видит лежащий там дневник, как видно, самой же Алкой припрятанный, и невозмутимо спрашивает:

— А это что, собака?

Невозмутимо–спокойной баба Даша, в отличие от «нашей» бабушки, была всегда. Я никогда не видела её ни плачущей, ни сильно о чём‑то переживающей, как, впрочем, и сильно веселящейся, смеющейся тоже.

Всю жизнь бабушка Дарья проработала швеёй в маленькой швейной мастерской, находившейся где‑то недалеко от их дома, на углу улиц Коммунаров и Горького (или Гоголя). Она сидела там у большого окна, склонившись над швейной машинкой, и её было видно с улицы, можно было подойти, стукнуть в окно, бабушка поднимала от машинки плохо видевшие глаза, щурилась из‑за очков, стараясь разглядеть, кто там, за окном. В глубине мастерской сидели в два ряда другие женщины, и стоял сплошной, непрерывный стрёкот ножных машин. В мастерской бабушка Дарья потеряла зрение, зато заработала пенсию. По этому поводу бабушка Софья сильно ей завидовала.

Чем занимался дед Константин, я знаю смутно. Вроде бы когда‑то давно, до войны, он был учителем в начальной школе, но во времена, когда мы появились в Краснодаре, я помню деда Костю ходившим по дворам и пилившим дрова чужим людям. У сарая возле их дома всегда лежало много распиленных брёвен, и, когда дедушка укладывал одно из них на деревянные козлы, я пристраивалась где‑нибудь сбоку, на порожке, и вдыхала необыкновенные запахи сырого мха, горьковатой коры и высекаемых звенящей пилой сухих опилок.

Дедушка Константин носил серый холщовый пиджак и такую же фуражку–шестиклинку с пуговкой на макушке. Он был копия киноартиста Николая Сергеева, игравшего роль старого рабочего Басманова в фильме «Большая семья». И когда дедушки уже не было в живых, а артист Сергеев, бывший примерно одного с ним возраста, все ещё играл в кино, я всякий раз, увидев его на экране, говорила своим младшим сёстрам, деда практически не запомнившим или даже не заставшим:

— Вот, вот, смотрите! Вылитый дед Костя!

Пока дед был жив, он неизменно дарил каждой из нас на день рождения «красненькую», то есть десять рублей. Первое время после его смерти бабушка Даша продолжала эту традицию, но вскоре перестала дарить нам денежку, потому что всю пенсию стала забирать у неё дочь Мира.

Мне было лет 10–11, когда дед умер. Известие об этом принёс папин шурин дядя Жора. Он приехал к нам на Дубинку трамваем, вошёл с улицы в кухню, где были в тот момент только я и папа, пришедший с ночной смены и как раз собиравшийся поесть и спать. Дядя Жора просто так никогда бы днём, один не приехал, это могло означать только что‑то чрезвычайное. И мне кажется, что папа, как только увидел его, все без слов понял.

— Отец умер, — сказал дядя Жора.

Папа бросил ложку, встал и пошёл вон из дома, даже не переоделся, ничего не взял, как сидел, так вскочил, заплакал и пошёл. Меня он словно не заметил в тот момент и ничего мне не сказал. Оставшись одна, я стала думать, как мне следует поступить. Для меня это была первая смерть в нашей семье, хотя смерти (вернее, похороны) чужих людей я видела уже не раз. Там, где мы жили, часто можно было услышать доносящиеся то с одной, то с другой соседней улицы звуки траурного оркестра. «Айда, похороны посмотрим!», — кричал кто‑нибудь из пацанов, и мы ватагой срывались с места и бежали «смотреть похороны». Вид мёртвого человека заключал в себе нечто таинственное и недоступное пока нашему пониманию, но это‑то и притягивало. А ещё мне почему‑то нравилась траурная музыка, непохожая ни на какие обычные звуки, торжественная и тревожная.

Но теперь хоронить будут не кого‑то чужого, неизвестного, а моего родного дедушку, и значит, вести себя надо как‑то совсем по–другому, но как? Вроде бы надо заплакать, но у меня никак не получается. То есть никаких чувств по поводу дедушкиной смерти я не испытываю. Тогда я зачем‑то переодеваюсь в школьную форму, нахожу талончик на трамвай, закрываю квартиру на ключ (до сих пор не понимаю, где находились в тот день все остальные члены нашей семьи), ключ кладу на дно рукомойника на улице, а к двери прикрепляю записку такого содержания: «Мама, ключ в рукомойнике. Я поехала к дедушке. Он умер».

За этот ключ, вернее, за записку мне потом, уже после похорон, здорово попало:

— Светка! – сказала мама. – Ну, ты у нас умная–умная, а дура! Кто ж так делает? Подходи, открывай, бери что хочешь, да?

Никто, конечно, не подошёл, не отрыл и ничего не взял за те несколько часов, пока никого не было дома. Кстати, на ключ наши двери закрывались только на ночь, а весь день были открыты настежь (в тёплое время года, разумеется).

Я ехала в трамвае очень долго. Днём трамвай пустой, можно сидеть у окна и смотреть на город. Всю дорогу я старалась выдавить из себя слезы, для чего представляла всякие страшные картины, мёртвого дедушку и душащую его «грудную жабу» (эти слова я слышала в разговорах взрослых, когда они обсуждали дедушкину болезнь), но слез всё равно не было. От остановки надо было пройти ещё три квартала пешком. Я не шла, а бежала, надеясь, что, может, запыхаюсь от бега и тогда смогу заплакать, но и это не получилось. И вот уже их тесный, закоулками двор и их дверь в самой глубине двора, у сараев, она открыта, только марлевая занавеска колышется. Я вхожу и не вижу ничего и никого, кроме папы, сидящего, согнувшись, на стуле прямо напротив двери. С разбегу бросаюсь я ему на шею, и громкие, взахлёб рыдания оглашают тишину маленькой комнаты. Я плачу долго, упоённо, измусоливаю папе все плечо и шею, а в дверях стоит соседка и говорит:

— Надо же, как внучка переживает, жалко дедушку.

На самом деле, если мне кого и жалко, так это папу. Наконец я решаюсь оторваться от его плеча и с опаской оглядываю комнату. Только теперь я вижу, что на столе накрытый простыней лежит мёртвый дедушка. Отсюда, с папиных колен, мне виден только задранный вверх нос и торчащие из‑под него пегие усы.

Всю ночь взрослые что‑то делали во дворе, готовясь к похоронам. Меня оставили ночевать и положили на высокую бабушкину кровать, которую я очень любила из‑за мягкой перины. Проснувшись ночью, я увидела в окне свет лампочки, специально по такому случаю подвешенной во дворе, и силуэты людей, в которых узнала папу, тётю Миру и бабушку Дашу, ходивших туда–сюда. Между окном и кроватью, на которой я лежала, утонув в перине, стоял стол, и на нём, по–прежнему не в гробу, а так лежал мёртвый дедушка Костя. На фоне окна чётко выделялся его нос с папиной горбинкой. До стола было рукой подать и, если бы я захотела, могла бы, не вставая, дотронуться до простыни, накрывавшей дедушку. Почему‑то мне совсем не было страшно, а может, наоборот, было так страшно, что я даже не могла этого как следует почувствовать.

Вскоре после того, как похоронили деда Костю, наша мама устроила тёте Мире вступление в кооператив (было самое начало развития жилищных кооперативов) и даже помогла занять у кого‑то деньги на первый взнос. Спустя два–три года, семья папиной сестры уже въезжала в новенькую трёхкомнатную «распашонку» на пятом этаже (до этого они тоже жили на частной квартире). Туда же взяли жить оставшуюся в одиночестве бабушку Дарью. Кооператив этот находился неподалёку от нас, на улице Вишневой, и теперь бабушка Даша могла чаще приходить к нам в гости. В свою очередь, и мы с сёстрами заявлялись иногда к тёте Мире, чтобы искупаться в их ванной, это было ближе, чем ехать в баню.

Наша мама недолюбливала папину родню, видно, не могла забыть, как её встретили когда‑то, при этом ни в каких просьбах никогда им не отказывала, а наоборот, чем могла, помогала. Но в гости к ним ходить не любила, считала, что они слишком скупые.

— К твоей Мирке когда не приди, у неё всегда только постный борщ, удавится чем‑нибудь угостить.

— А что, я люблю постный, — пожимал плечами папа.

— Постный он любит! Когда ты его ел в последний раз?

У нас варили только мясной борщ, из говяжьей грудинки, или, реже, из петуха. При этом бабушка старалась самые жирные куски положить в тарелку папе. Если варили к празднику холодец, то, разобрав по тарелкам мясо, бабушка говорила маме:

— Позови его, пусть кости посмокчет.

Папа приходил на кухню, садился перед большой тарелкой, полной костей с остатками мяса, и с большим удовольствием их «смаковал», после чего кости выбрасывали Тарзану.

Напротив, тётя Мира и вся её семья очень любили бывать в гостях у нас. Мама накрывала обильный стол и щедро угощала. Сама тётя Мира ела мало, она была худая, как будто измождённая, в то время как муж её, дядя Жора (все звали его Жорик), имел большой живот и двойной подбородок. И он, и наши двоюродные братья, Генка и Игорек, которого наша бабушка упорно называла «Огирок», лопали так, что «за ушима трещало» (её же выражение). Причём Жорик тут же отваливался на диван и мгновенно начинал храпеть, а братцы шли гулять во двор, но ещё не раз забегали в комнату и хватали со стола то пирожок, то кусок колбасы, что очень не нравилось нашей бабушке. Она не любила, когда хватают со стола.

— У них этот Огирок какой‑то самашечий! Прибежал, ухватил, опять побежал! С голодного края, чи шо?

Если это замечание делалось в присутствии бабы Даши, она недовольно поджимала губы, но возражать не решалась. Она и сама ругала внуков «скаженными» или – того лучше – «малахольными».

Было забавно наблюдать встречу двух бабушек. Они называли друг друга «сваха», лицемерно улыбались и говорили о том единственном, что их поневоле связывало, то есть о нас, их общих внучках. При этом по давнему негласному уговору я считалась любимой внучкой бабушки Софьи, больше всех на неё похожей, а Нелля – любимицей бабушки Дарьи, она была похожа на папу, следовательно, немножко и на неё. К двум нашим младшим сёстрам, родившимся уже в Краснодаре, обе бабушки относились, кажется, одинаково спокойно.

Бабушка Дарья жила у тёти Миры долго, больше двадцати лет, по поводу чего наш двоюродный брат Гена шутил в последние годы, что «её пора заносить в «Красную книгу».

— Как тебе не стыдно! – говорили мы. – Это же твоя бабушка, она же вас с Игорем вырастила!

— Между прочим, она такая же ваша, как и моя, — отвечал на это брат Гена, но мы относились к такому утверждению с известной долей отстранённости. Наша бабушка – это наша бабушка.

На рынок, или, как говорила бабушка Софья, на базар, ездила она трамваем через весь город, потому что жили мы на Дубинке, а это была тогда почти окраина. Гуляя во дворе, мы каждые полчаса выглядывали из нашего узкого проулка на трамвайную линию — не идёт ли? И вот идёт, плетётся еле–еле, устала, ноги старые болят, тащит в обеих руках, аж гнётся. Тогда мы наперегонки мчимся навстречу — помочь донести и получить тут же, на улице что‑нибудь вкусненькое: бублик, густо усыпанный маком, или мягкую булочку с изюмом. А бабушка, опустив на землю сумки, садится на скамейку возле чужого дома и говорит: «Ой, дети, погодьте…».

В обязанности бабушки входило: поднять нас утром с постелей, покормить, отправить в школу, встретить после школы и опять накормить.

— Рая, шо сегодня готовить?

— Что хочешь, — говорит мама, собираясь на работу.

— Борщ варить, чи шо?

— Вари, конечно, — говорит мама, раскручивая на голове бигуди.

— А шо на второе? Котлеты, чи шо?

— Можно котлеты, — машинально отвечает мама, цепляя серёжки.

— А може лучше вареники исделать?

— Ну, сделай, — говорит мама, подкрашивая перламутровой помадой губы.

— А и с чем? С картошкой, чи с чем?

— Мама! — говорит мама. –Да жарь котлеты! Я из‑за тебя на трамвай опоздаю.

— А шо на гарнир? Пюре отварить, чи шо?

Но мама уже стучит каблучками–шпильками по двору. А бабушка долго ещё топчется по квартире и ворчит себе под нос:

— Откуда я знаю, шо готовить?

Но к моменту нашего прихода из школы обед всегда на столе. И бабушка стоит, сложив руки под грудью, на порожке и поджидает нас. Едва кто‑нибудь из нас свернул из проулка на асфальтовую дорожку двора, как тут же раздаётся:

— Светка! (Нелька! Алка!) Иди кушать!

Она называла нас «Светка–Нелька», но у неё это звучало уменьшительно–ласкательно, как «детка» или «рыбка, птичка».

— Иди кушать, я кому сказала.

— Я не хочу!

— Я тебе дам «не хочу»!

Когда вечером мама приходила с работы, бабушка ей докладывала:

— Исделала вареники, 30 штук. Всем по чатыре, ему – шесть.

«Ему» – это, разумеется, папе. Чуть он задерживался с работы, она говорила:

— Придёт або пьяный, або выпивший.

Из всех возможных вариантов развития событий бабушка Софья всегда почему‑то предполагала самый худший. Если от кого‑нибудь из родственников долго не было письма, она говорила:

— Это точно что‑то случилось. Може, их уже и в живых нет.

Писание писем было одним из самых важных занятий бабушкиной жизни. Дело в том, что трое родных братьев деда Бориса остались живы–здоровы, после войны жили в разных городах Советского Союза, и бабушка Софья много лет с ними переписывалась. Один из них, дедушка Миша, жил в Чернигове с женой и двумя дочерьми, старыми девами, которых наша мама и тётя Инна, много лет безуспешно пытались пристроить замуж, организовывали им знакомство по переписке и все такое. В результате младшая, Нина, вышла‑таки замуж, но без их участия, сама по себе, а старшая, Лиза, так и осталась. Другой брат её мужа – дедушка Юра, имевший нормальную дочь Люду и душевнобольного сына Гришу, проживал в Томске. А самый младший её деверь (он же двоюродный брат), дедушка Илья, отставной полковник, тоже отец двоих детей – дочери Люды и сына Лёни осел во Львове.

Во все эти города бабушка исправно писала, пока глаза её хорошо видели. Позже писать письма она просила меня. Я вырывала из школьной тетрадки двойной лист, садилась к столу, и она начинала мне диктовать:

— Здравствуйте наши дорогие все–все! Во первых строках своего письма сообщаю, что мы все живы–здоровы, чего и вам всем желаем!

Я этот «зачин» знала наизусть и строчила, не дожидаясь диктовки. «Во вторых строках» надо было написать: «письмо ваше мы получили, за что большое спасибо». Далее следовал бабушкин как бы отклик на прочитанное. Если кто‑то умер, бабушка выражала сочувствие, если кто‑то женился, вышел замуж или родил ребёнка, бабушка поздравляла и желала «крепкого здоровья, счастья и долгих лет жизни». Затем коротко сообщались новости из жизни нашей семьи, передавались приветы от мамы и пожелания «усего самого наилучшего». Заканчивала диктовку бабушка тоже всегда одинаково: «Целуем крепко–крепко – все».

Когда письмо было продиктовано, я читала ей его вслух. Бабушка внимательно слушала, одобрительно кивала головой, потом аккуратно складывала листок и сама запечатывала конверт. Последним ритуальным действием было такое: бабушка клала конверт на стул, садилась на него и долго на нём сидела, полагая, что так оно лучше заклеится.

Много лет бабушка Софья была хранительницей родственных связей. Когда её не стало, переписка с роднёй сразу же оборвалась и никогда уже не возобновлялась. Маме было не до этого, а нам – тем более. Где теперь все эти двоюродные тёти и троюродные братья – один Бог знает.

Пока бабушка была жива и здорова, под её неусыпным контролем находилось все происходящее не только в нашей семье и в семьях родственников, но также у соседей, во дворе и вокруг. Переделав все домашние дела, она выходила во двор, садилась на лавочку под верандой и зорко наблюдала, кто куда пошёл, кто откуда пришёл, кто что принёс и так далее. Вечером обстоятельно докладывала родителям обо всех важных событиях прошедшего дня. Папа называл её за это «комендантом».

С мамой у бабушки были сложные отношения. Она была не властна над ней, но упорно продолжала хотя бы на словах ею командовать, во все вмешиваться и уж во всяком случае все комментировать, то есть – сотрясать воздух, мама все пропускала мимо ушей.

— Подожди, вырастут твои дочечки, они тебе ещё не то покажут! –грозила бабушка.

Потом похожие слова мы слышали от нашей мамы:

— Вот подождите, повырастают ваши дети, тогда узнаете!

И почти то же самое говорю я теперь своему взрослому сыну.

— Вот будут у тебя свои детки, тогда ты поймёшь!

До сих пор сердце моё сжимается от жалости и стыда, когда я подумаю, как доживала свою жизнь наша бабушка Софья. Ей было 70 лет, и она уже не могла ходить, только лежала или сидела в жёстком деревянном кресле, специально сделанном для неё папой. В кресле было вырезано круглое отверстие, под которое ставили ведро. Получалось, что бабушка сидела на самодельном подобии унитаза. Так решена была самая неприятная проблема ухода за ней. Кресло и кровать, на которую её надо было перетаскивать на руках, стояли на веранде. Папа сам её утеплил, обложив кирпичом, оббив войлоком, застеклив и законопатив окна. Настоящего отопления там, однако, не было. Всю ночь и весь день рядом с бабушкиным креслом и кроватью включены были два калорифера, так что было даже жарко.

Сидя на своей веранде, бабушка иногда заглядывала оттуда в окно кухни, ласково улыбалась и стучала по стеклу пальцем. Кормил её тот, кто был в это время дома. Но ела она уже совсем мало, только просила иногда «горачево чаю». Больше всех досталось ухаживать за бабушкой, вытаскивать из‑под неё пелёнки, стирать, перестилать чистое, перетаскивать её с кровати на кресло и обратно – вовсе не мне, её любимой первой «унучечке», а нашей третьей сестре Аллочке, которой было тогда лет 14–15. Я в то время училась в Москве, Нелля вышла замуж, Женечка была ещё слишком мала, а мама, как всегда, работала. Впрочем, хватило, конечно, и маме. Самое трудное – купать, переодевать – это могла делать только она.

Умерла бабушка Софья зимой 1974 года, в мамин день рождения.

23 февраля, папа встал первым, вышел на веранду и заглянул, как там бабушка. Вернулся в комнату и сказал:

— Слушай, кажется, мать того, готова…

Как‑то грубо у него получилось, маму это покоробило, но она ничего не сказала, только глянула испуганно и пошла посмотреть на ватных ногах. Бабушка лежала на боку, лицом к окну. Мама дотронулась до её руки, рука была уже холодная…

В библиотеку на Моховой, где я с раннего утра занималась (готовилась к госам), днём пришла девочка из нашего общежития и сказала:

— Там на вахте тебе телеграмма лежит, только ты не волнуйся.

— А что случилось?

— У тебя бабушка умерла.

Я заплакала и пошла из библиотеки. Пошла я на почту, К-9, звонить в Краснодар. Дома у нас телефона не было, и я стала звонить на мамину парфюмерную фабрику. Там взяли трубку и сказали, что Раисы Борисовны нет, она сегодня мать хоронит.

— Во сколько? – спросила я, понимая, что, во сколько бы ни было, я уже всё равно не успеваю.

— Да уже поехали. А ты не Света?

— Да.

— Так мама сказала, чтобы ты не приезжала. Потом приедешь.

Было 24–е число. Телеграмма сутки пролежала на вахте.

Я полетела домой только на 9 дней, но маленький холмик на краю кладбища, укрытый тремя скромными венками – от нас, от тёти Инны и от соседей – не произвёл на меня никакого впечатления. Представить, что там, под этим холмиком, лежит моя бабушка Соня, никак не получалось. Ни тогда, ни когда‑нибудь потом. Просто она была, и её не стало.

А бабушка Дарья умерла летом 1984 года, почти 90 лет от роду. Умерла тихо, ночью, как и бабушка Софья, которую она пережила на целых десять лет. Только та года два перед смертью уже не вставала, а эта шаркала по кооперативной квартире до последнего дня. Никто особо не плакал о ней, даже родная дочь, не говоря уже о внуках, все будто давно ждали, когда это случится, и испытали какое‑то облегчение. К концу своих дней бабушка Даша стала такой маленькой, так согнулась и высохла, что почти сравнялась ростом со своей восьмилетней правнучкой. Мёртвая, она лежала на белой кровати в белой кофточке и белом платочке, укрытая до пояса белой простынкой. На беглый взгляд могло показаться, что просто тряпочки какие‑то белые лежат, так иссохла, избыла её телесная оболочка. И гроб ей понадобился совсем маленький, почти детский.

Один только папа пролил над ней немного слез. Думаю, он любил её.

Папа пережил свою мать, бабушку Дарью, всего на семь лет.

Выйдя на пенсию, он брал в погожий день лопатку, веничек и ехал велосипедом на Славянскую, там у нас кладбище, потом звонил и докладывал:

— Доча, я ж сегодня на кладбище был. Ну, значит, всех объехал потихоньку, у матери у своей был, подравнял там могилку, земли подсыпал, потом, значит, у Жорика, правда, еле нашёл, позарастало так… Потом до вашей бабки заехал, тоже поубирал там все. Надо б ей оградку покрасить, но это я уже в другой раз как поеду, захвачу серебрянки и покрашу…

Сами мы редко выбирались в те годы на кладбище, а мама так и вовсе не ездила, очень она не любила там бывать, даже у своей матери, «нашей бабки». Не любила и все. Пугало её, что ли, кладбище, а папа чувствовал себя там спокойно, по–хозяйски — где покрасить, где бурьян вырвать, где подравнять, вроде за этим и ездил.

Знала бы бабушка Софья, кто будет ухаживать за её могилкой!

Я не видела бабушкиной смерти и не была на её похоронах, оттого она мне как‑то легко вспоминается, не то что папа и мама, которые умирали у меня на глазах, а мама – даже у меня на руках. С тех пор я только это и вижу.

Тётя Инна умерла через год после нашей мамы. Весь этот год, до самой своей смерти, переживала она, что не смогла приехать на похороны единственной, горячо любимой сестры, с которой всю жизнь они крепко держались друг дружки. Из Полтавы, где она (похоронив незадолго до этого мужа), жила в последние годы, зимой 1994 года уже не ходили в Краснодар поезда и не летали самолёты. Другое государство.

Сейчас, когда я пишу эти строки, из всех жива только тётя Мира. Она стала такая же маленькая и сгорбленная, как была баба Даша. Внуки шутят, что её «пора заносить в Красную книгу».

Это я, сестра твоя

История любви

— Имейте в виду, — сказала я мужу и сыну задолго до праздника, — этот Новый год я хочу встретить со своей семьёй!

— А кого, собственно, ты имеешь в виду? – уточняет муж. – Если нас с Алёшкой, то мы вот они, и тоже хотим встретить Новый год с тобой.

— Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду, — говорю я.

— Хорошо. Я не против твоих сестёр, только надо подумать, как все это будет.

— А что тут думать?

— Где всех разместить.

— Да, мам, это как‑то… Я ведь уже ребят пригласил. Ты сама их пригласила. Где мы там все поместимся?

— В доме? О чём вы говорите!

— Нет, давай посчитаем, сколько всего получается народу.

— Давай посчитаем. Тётя Нелля – четверо, тётя Алла – четверо, тётя Женя – трое, это сколько получается, одиннадцать, да? И нас, если твои друзья приедут, — пятеро. Одиннадцать да пять… шестнадцать, что ли? Ой…

— Вот тебе и ой.

— Надо было побольше дом строить! Что это за дом – три спальни?

— Кто‑то не хотел и такого, — говорит муж.

— Да, я не хотела, потому что я не привыкла, я всю жизнь прожила в маленьких советских квартирах, я этих ваших усадеб не понимаю и не…

— Всё ты прекрасно понимаешь. Сестёр для чего собираешь? Похвастаться?

— Если хочешь знать, сколько этот дом строился, столько я мечтала, что наступит день, когда я их всех смогу собрать под одной крышей и мы проведём вместе хотя бы несколько дней. Как в детстве.

— Да… — говорит сын. – Жениться, видимо, лучше на сироте.

— Причём круглой, — добавляет муж.

— Бессовестные вы оба, — обижаюсь я и ухожу в другую комнату.

— Делай, как хочешь, — говорит мне вдогонку муж. – Только Алёшка прав, надо тогда хоть прикинуть заранее, как всех разместить.

— Знаете, что? — говорю я, возвращаясь. – Когда мы были маленькие и жили с родителями на старой квартире, у нас там была комната, считалась залом, 14 метров. Так в ней за столом помещалось 20 человек. 20! И ничего.

— Ага. Как селёдки.

— А спать, если приезжали родственники, ложились даже на полу, покотом, как бабушка говорила. И ничего. А тут целый дом. Поместимся. Главное же не в этом.

— Главное в том, мамочка, что это будет не Новый год, а сумасшедший дом! Я тогда вообще не поеду, я лучше с ребятами где‑нибудь.

— Здрасьте! Сынок, да ты что? Я же хочу с тобой этот Новый год встретить! Это ж все‑таки не обычный год, а Двухтысячный! И я хочу, чтобы все были, все мои родные, а ты ж мой самый родной!

— Вижу я, кто у тебя самый родной.

— Я вообще молчу, — говорит муж.

Господи, ну, как им объяснить, чтобы они не обижались и поняли? Вовсе мне не хочется портить кому‑то праздник, но и отступать от своего, давно задуманного я тоже не хочу. Тем более девчонкам уже пообещала …

— Мам, я придумал, как надо сделать! Давай мы Новый год встретим своей как бы маленькой семьёй, а на Старый новый год ты пригласишь свою как бы большую семью. Я как раз уже уеду.

— А что, — подхватывает муж, — это мысль. Надо, конечно, девчонок свозить дом показать, но на Старый новый год это даже лучше будет, поедете одни, без нас и отдохнёте сколько хотите.

Первая моя реакция, конечно, — возразить, начать объяснять все сначала, но… вдруг я понимаю, что они, пожалуй, правы, так будет лучше для всех, и для меня тоже, по крайней мере, не придётся разрываться между своей семьёй и сёстрами с их ещё более многочисленными семействами.

2000–й год я встречаю в новом, недавно построенном доме на берегу моря вместе с мужем, сыном и свекровью Ольгой Ивановной. В последний момент к нам присоединяется моя незамужняя подруга Зина. Странная у нас получается компания.

Ну, ничего, думаю я про себя, зато на Старый новый год…

Все оставшееся до 13–го января время я живу в заботах и приготовлениях, без конца прокручивая в голове одно и тоже: где я кого положу, что постелю, чем буду угощать и как развлекать. Мне хочется, чтобы всем, в первую очередь сёстрам, было у меня хорошо.

Жаль только, что нельзя привезти в этот дом маму с папой. Вот бы кто порадовался, вот кому было бы здесь хорошо! Постелила бы я им в верхней, просторной и светлой спальне, где полукруглое окно во всю стену, где высокая и широкая кровать (они на такой никогда в жизни не спали). Утром спустились бы они по красивой лестнице вниз, а там, в большой столовой, за круглым столом уже накрыт для них завтрак – лёгкий и вкусный, с фруктами, мягкими булочками, кофе и сливками. Позавтракали бы они, и провела бы я их на открытую галерею, что опоясывает весь фасад дома на уровне второго этажа, и там усадила бы в плетёные кресла, и сидели бы они на воздухе, папа курил бы, а мама любовалась морем. А если б захотели они прогуляться по двору – пожалуйста, места много, гуляйте, а хотите – какую‑нибудь нетрудную работу сделайте, вы ведь не можете без дела сидеть. Хочешь, папа, можешь вот эти пальмочки полить, видишь, их недавно посадили, и нужно всё время поливать, чтобы принялись. Потом они бы ещё долго ходили по дому, всё внимательно оглядывая и радуясь тому, что сделано основательно и красиво, и спрашивали бы: «А что это, доченька, у вас везде свет горит, надо экономить, и так светло, видно». «А воду у вас не отключают? А, свой котёл, ну да, ну да! Это очень хорошо, удобно!». Потом мы бы долго, не торопясь, обедали и про всё разговаривали, и мама бросалась бы к раковине – мыть посуду, а я сказала бы ей: «Ну что ты, мама, зачем, у нас для этого посудомоечная машина есть». И мама с папой удивлялись бы и шли смотреть, как эта машина действует, и папа обязательно спросил бы: «А фужеры не побьются, доча?». А вечером мы зажгли бы камин, уселись в мягкие кресла, смотрели бы телевизор и поглядывали на огонь. И папа снова беспокоился бы, не надо ли подбросить поленца, а мама говорила бы ему: «Женя! Не трогай тут ничего, а то ещё, не дай бог, сломаешь!». А я бы сказала: «Да пусть, пусть подбросит! Помнишь, папа, как на старой квартире ты печку дровами топил?». А они бы засмеялись и замахали руками: «Что ты! Разве сравнить!». И было бы нам хорошо–хорошо. Так хорошо, как никогда в жизни не было.

По–настоящему начинаешь любить родителей, когда их уже нет на свете…

Сестры приехали все, а из зятьёв только двое. Слоняются по дому, не знают, чем заняться. Пива уже попили, на велоаргометре педали покрутили, сидеть с нами и слушать наши разговоры они не любители.

— Включите телевизор, там сто каналов, — говорю я. – Только если напоретесь на порнуху, смотрите, чтобы дети не зашли.

Дети бродят во дворе вокруг бассейна, пробуют руками воду, кричат нам снизу:

— Тёплая!

— Вечером затопим сауну, — обещаю я, — тогда можно будет и бассейн попробовать.

— Мужики пусть пробуют, а мы на них посмотрим.

После обеда мы выходим на галерею, усаживаемся в плетёные кресла, кто с кофе, кто с сигаретой, лично я – со стаканом ананасового сока (теперь везде пишут, что он способствует похуданию), и начинаем усиленно дышать воздухом.

— Надо же, 13 января, а такая теплынь!

— А воздух какой! Не то, что в городе.

— А тихо как!

И правда хорошо – тихо, тепло, морем пахнет, и главное – все мы вместе. Какое счастье!

Я не помню себя единственным ребёнком своих родителей, поскольку в этом состоянии пребывала только первые год и два месяца своей жизни, после чего на свет явилась моя сестра Нелля. Мы росли почти, как близнецы, мама одевала нас в одинаковые платьица, одинаково причёсывала. Самое стойкое понятие моего детства – $1разделить поровну». Если конфет было много (кулёк), они высыпались на диван и честно раскладывались на две равные кучки. Если конфета была одна, её следовало разломить пополам и съесть одновременно, чтобы никто не остался со своей половиной конфеты, когда у другого уже нет.

Среди немногочисленных игрушек нашего куйбышевского детства были две особенно ценных вещицы, не знаю, кем подаренные: детские наручные часики с настоящим ходом и детский же фарфоровый сервизик (чайный). Поделить их между собой мы никак не могли и нашли такой выход. 12 января, я дарила Нелле на день рождения «свои» часики, а 19 ноября Нелля дарила на день рождения мне «свой» сервизик. На следующий год мы менялись подарками: я дарила ей назад её сервизик, а она мне назад мои часики. Так продолжалось, пока у нас не родилась третья сестрёнка. Когда ей исполнился год, мы с облегчением подарили ей наше «богатство» целиком, и вскоре оно было побито и поломано вместе с другими игрушками.

Из‑за того, что я родилась в самом конце года, а Нелля – в самом начале, в школу я пошла шести лет, а Нелля – почти восьми, и разница у нас с ней получилась в целых два класса. Когда я уже училась в первом классе, а Нелля ещё не ходила в школу, был Новый год, и была школьная ёлка.

— А можно я с тобой? – спросила сестра.

Я не знала, можно или нет, но мы нарядились и пошли в школу вместе. Школа была старая, одноэтажная, учились в ней только начальные классы, с первого по четвёртый. Вход в актовый зал был со двора, там росли большие деревья, и стояла скамейка. Мы пришли раньше всех, сели на эту скамейку и стали ждать. Когда во дворе собралось уже много детей, дверь актового зала открылась, вышла чужая учительница и велела всем строиться по классам. Я встала и пошла строиться с 1–м «А», всё время оглядываясь на Неллю и не понимая, как я должна поступить, не ставить же её в строй, она ведь не учится в 1–м «А». Как только мы построились, нас стали запускать в зал, потому что на улице было довольно холодно. Посреди зала стояла большая ёлка, украшенная, помимо стеклянных шаров, фонариками из разноцветной сжатой бумаги, в которых я узнала те, что мы вырезали и клеили на уроках труда. Нас поставили в круг, и мы стали ходить вокруг этой ёлки и звать Деда Мороза и Снегурочку. Я всё время смотрела на дверь и думала только об одном — о моей сестре, которая осталась сидеть на скамейке во дворе. Но выйти из круга, подойти к кому‑нибудь из учителей и сказать об этом, я боялась, а моей учительницы Антонины Лукиничны в зале почему‑то не было. Я бы её сразу заметила, она была старенькая и носила повязку из бинта, закрывавшую один глаз (как Кутузов). Свою учительницу я уже успела полюбить и совсем не боялась, будь она рядом, я бы непременно сказала ей про Неллю.

Вдруг я вижу, как та же чужая учительница, которая велела всем строиться, вводит в зал мою сестру, помогает ей снять в углу пальтишко и о чём‑то спрашивает. Нелля показывает пальцем на меня.

— Что ж ты свою сестрёнку на улице бросила? – укоризненно говорит учительница, подводя ко мне Неллю.

Я чуть не плачу от стыда и от радости, что всё устроилось.

Оказывается, учительница выглянула во двор, чтобы посмотреть, не пришёл ли ещё кто из детей, и увидела сидящую на скамейке маленькую девочку.

— Ты из какого класса? – спросила она её.

— Я ни из какого, — сказала Нелля. – Я сестру жду.

— А на ёлочку не хочешь пойти? – спросила учительница.

Нелля гордо покачала головой.

— У нас дома есть.

Остаток праздника я совершенно не помню. Как только Нелля оказалась рядом со мной в зале, все мои переживания разом кончились, и все остальное – Дед Мороз, Снегурочка, подарок – было уже неважно. Но то ощущение, которое я пережила, пока находилась в теплом зале, а моя сестра на холодной улице, я помню всю жизнь.

При всей любви друг к другу мы с Неллей росли очень разными. Я считалась послушной девочкой, Нелля – строптивой, даже вредной. Бабушка не могла с ней справиться, называла её за это Нелька–чертелька (чертёнок) и часто жаловалась на неё родителям. Когда бабушкины жалобы достигали своего апогея, папа брал ремень и говорил:

— Опять не слушается? Я ей сейчас чертей всыплю!

Выглядело это так: папа держит её одной рукой за руку, а другой замахивается сложенным вдвое ремнём. Нелька, естественно, от ремня убегает и крутится вокруг папиной оси, и он поневоле крутится вместе с ней. Вокруг этой вращающейся пары – папы и Нельки – бегаю я и, заливаясь слезами, прошу папу «не бить Нелличку», потому что «она больше не будет так делать». Сама Нелька при этом молчит и терпит, заставить её заплакать папа никак не может и в конце концов бросает ремень и отпускает мою несчастную сестру, которая тут же убегает на улицу. Я бегу за ней, нахожу её за домом, на брёвнах, где она сидит, потирая попу и исподлобья поглядывая на наши окна.

— Больно? – спрашиваю я, все ещё продолжая всхлипывать.

— Не–а, — говорит Нелька. – Не плачь.

Особенно любила она поупираться за едой. Сядет за стол и водит ложкой в тарелке: «Я это не буду…я это не хочу…». В таких случаях бабушка говорила:

— Ешь, а то на голову вылью!

Просто у нашей бабушки была такая присказка. Но однажды папа пришёл с работы раньше обычного и услышал, как они пререкаются.

— Что ты с ней разговариваешь? – сказал папа бабушке, взял тарелку с супом и… надел её Нельке на голову, как шляпу.

Суп потёк в стоявшие позади стула валенки, но Нелька и тут не заревела, а только надулась, как сыч, и так сидела, наклонив голову и предоставив порядком перепуганной бабушке, которая уже и не рада была, что сказала, вытаскивать у неё из волос толстые, разваренные макаронины.

Бывало, её ставили на колени в угол, тогда рядом, с другой стороны двери становилась на колени и я, так мы стояли, перешёптываясь и хихикая, пока не приходил кто‑то из взрослых и не разрешал нам выйти, при этом выговаривая мне:

— Ну, ты‑то, дурочка, чего стоишь, тебя ж не ставили?

— Светка, ты написала мне сочинение?

— Пишу, не видишь?

— Ты только не пиши слишком умно, а то будет, как в прошлый раз.

В прошлый раз литераторша Нелле не поверила, сказала: «Это тебе, наверное, старшая сестра пишет?».

Пока я пишу сочинение одной сестре, другая, Алла, крутится тут же и ноет:

— Чё ты все Нельке, мне тоже примеры надо…

— Неси, я порешаю! — великодушно предлагает ей Нелля.

Бабушка Софья радуется больше нас самих, когда, придя из школы, мы сообщаем: «сегодня две пятёрки», «сегодня пять, пять и четыре». Но если кто‑нибудь приносит двойку, она раздувает из этого целую трагедию и делает далеко идущие выводы.

— Учти: будешь носить двойки – станешь дворником, улицы подметать пойдёшь.

Особенно часто она обещала это будущее Нелле и сумела так её убедить, что бедная моя сестра почти смирилась с такой своей участью и только думала про себя: «Ну, ничего, я буду вставать рано–рано, когда все ещё спят, быстренько все улицы подмету, и никто не узнает, что я дворник».

Нелля поступает на юридический факультет. На экзамен по истории мы идём с ней вдвоём. Слава богу, аудитория, в которой сдают, находится на первом этаже, низкие широкие окна выходят прямо во двор. Как договорились, она берет билет, садится прямо у окна и первым делом кладёт билет на подоконник, чтобы я прочитала вопросы. Первые два ещё ничего: НЭП и что‑то про последний съезд партии, это она более или менее знает; последний вопрос похуже – о литературе и искусстве Европы Х1Х века. Нелля делает несчастные глаза и показывает мне три пальца. Дальше – дело техники. Я отхожу в дальний угол институтского двора, сажусь на скамейку и на отдельном листке бумаги быстро–быстро, а главное коротко и внятно пишу ответ на 3–й вопрос. И вот я уже снова стою у окна, прилепив листок к стеклу. Сестра косит глазом и лихорадочно переписывает. Как хорошо, что стол преподавателя далеко, и он ничего не видит. Мы получаем пятёрку. По русскому – сочинение, и тут уже номер с окном не пройдёт. Три дня мы пишем дома диктанты, потому что главное – не содержание, главное – написать без ошибок. Я диктую, она пишет. Я проверяю, нахожу ошибки, диктую на эти ошибки новые предложения, и так целый день. Она устала, говорит, что ничего уже не соображает, а я прошу:

— Ну, Нелличка, миленькая, ну, давай ещё разок, и все.

По русскому мы получаем четыре, а немецкий она сдаёт сама, тут я ей не помощник, по недосмотру родителей мы учили в школе разные языки. Три балла, но этого достаточно. Мы поступили. Папа с мамой рады, хотя понятия не имеют даже о том, где этот институт находится.

С Серёжкой они дружили с восьмого класса. Примерно с этого времени он и стал ходить к нам домой и ходил чуть не каждый день, очень ему у нас нравилось. Сам он был у родителей один–единственный, ни сестры, ни брата. Обедать у них принято было так: каждый сам идёт на кухню, берет на плите, что хочет, садится и ест. У нас по выходным дням садились за стол обязательно все вместе, и Сергей с нами. Ему нравилось это большое застолье, вкусный обед, под который наливалась ещё рюмочка «спиртецкого» или стаканчик домашнего вина. Постепенно стал он совсем своим, и уже его, а не нас посылали в магазин за хлебом или за пивом, ему, а не папе, поручали почистить селёдку, натереть хрен на тёрке или арбуз разрезать. Он ходил в детский сад за Женей, ездил с нашим папой на рыбалку, помогал копать огород, а летом, в жару поливал нас с Неллей из лейки на раскалённом асфальте двора (эта процедура ему нравилась особенно, ведь мы были в купальниках).

В общем, он сначала стал членом нашей семьи и подрос вместе с нами, а уже потом, будучи на четвёртом курсе юрфака, женился на нашей Нелле. Ему было 20 лет, ей – 21. Она долго не могла привыкнуть к жизни с его родителями. Там всё было по–другому. Ни шумных застолий, ни беспричинного хохота, когда, взявшись за живот, катаешься по дивану, ни дверей нараспашку и свободного хождения туда–сюда соседей и подружек. Родители Сергея были люди тихие, предпочитавшие уединённый образ жизни и больше всего заботившиеся о своём здоровье. Их двухкомнатная квартира с высокими потолками пропахла лекарствами, в ней всегда, даже днём, стоял какой‑то больничный полумрак. Не принято было включать громко телевизор или музыку, приглашать гостей и самим ходить в гости. Здесь рано гасили свет и рано укладывались спать, после чего в квартире воцарялась гробовая тишина. Ясно, почему Серёжка столько лет бегал к нам и проводил больше времени у нас, чем у себя дома. Но Нелля должна была теперь жить в этой обстановке! Она выдерживала не больше двух–трёх дней кряду, после чего прибегала домой.

— Ой, как у нас хорошо! Мама, можно, я ночевать останусь?

— Ещё чего не хватало! – говорила мама. — Что его родители подумают?

Иногда днём, когда Неллины свёкор со свекровью были на работе, я её навещала.

— Ну, как ты тут? – спрашивала я, внимательно оглядываясь в тихой, прохладной комнате. – Что тебе, собственно, не нравится? Комната большая, ты одна, никто не мешает, сиди себе, занимайся.

— Я за вами скучаю, — вздыхала Нелля.

— Мы тоже, — вздыхала я. – Слушай, а у тебя нет чего‑нибудь… э–э… воды попить?

Нелля всё понимает и хохочет. Мы вместе хохочем. Потом она говорит:

— Знаешь, я тоже есть хочу, но боюсь что‑нибудь сама брать, жду, когда они придут.

— И сидишь голодная?

— И сижу.

— Поехали домой, поедим!

— Поехали!

Долгое время она никак не называла своих свёкров – ни мама–папа, ни по имени–отчеству. «Вы», и все. Впрочем, при ближайшем рассмотрении Сережкины старики оказались людьми по–своему добрыми и хорошими, просто другими, непохожими на наших. Постепенно они привыкли друг к другу, и когда появился на свет Антон, которого дед с бабой сразу неистово полюбили, моя сестра уже вполне освоилась и командовала всем распорядком жизни в этой семье.

Я вышла замуж через год после Нелли, и мне тоже пришлось первое время жить с родителями мужа и привыкать к совсем иному укладу и иным, чем были в нашей семье, отношениям. Например, свекровь, вернувшись из поездки в Москву, за руку здоровалась со свёкром и собственными двумя сыновьями (в том числе, моим мужем). Увидев это, я чуть не упала. Мы свою маму целовали, даже когда она просто приходила с работы, не то, что приезжала из Москвы. Но они были норильчане, совсем недавно выехавшие из Заполярья на большую землю, и, как видно, суровые условия Севера наложили на нравы в их семье свой отпечаток. Впрочем, очень скоро я приучила их всех при встречах и расставаниях целоваться не только друг с другом и со мной, но даже с моими родителями и сёстрами.

Случалось, мы с Неллей жаловались нашей маме на свою жизнь в чужой семье.

— А как же вы думали? Замужем так! – говорила нам мама, которая сама никогда не жила со свекровью.

Впрочем, и мы не стали, а чуть подросли наши дети, ушли от греха подальше на частные квартиры.

— Так что ж наш любимый зятёк не приехал дом посмотреть?

— Да ну его! – говорит Нелля. – Я хоть отдохну у тебя от них, от всех.

Она приехала с Кириллом. У этого мальчика огромные, грустные карие глаза, из‑за которых на него уже сейчас обращают внимание девочки, хотя лет ему всего 11. Нелля родила его поздновато, в 37, когда старшему, Антону, было уже 14 лет. Так получилось. Кирилла она любит со страшной силой, называет «жизнь моя» и говорит, что не представляет, что бы сейчас без него делала.

— Отдохни, сестричка, а то они тебя совсем замучили!

Жалко мне Неллю. Три мужика в доме, не считая собаки. На всех приготовь, всем постирай–погладь, и ни от кого никакой помощи. При этом она продолжает служить в своём УВД, между прочим, майор милиции.

— Светка Нелюшку больше всех любит, — ревниво замечает Женя.

— С чего это ты взяла? Я всех одинаково люблю, особенно тебя.

— И почему родители не остановились на мне? – задумчиво говорит Нелля. – Были б мы, Светка, с тобой вдвоём, как бы нам хорошо было, скажи! Так нет, народили ещё этих двух!

— Вот ты, Нелька, бессовестная. Нам же с Котей тоже жить хочется!

— Да? А мы при чём? У нас из‑за вас никакого детства не было, вечно вас нянчили.

— Ты меня нянчила? Ты меня била! – смеётся Котя.

— Тебя била, а Женьку нянчила.

— Женьку все нянчили.

— Котя меня не нянчила, она меня била, — говорит Женя.

— Я тебя била? Когда? Вот наглая!

— А помнишь, ты скатерть бархатную порезала и заставляла меня сказать, что это я, потому что мне ничего не будет, а тебе попадёт.

— Сколько можно одно и то же рассказывать?

— Нет, самое смешное было, — не унимается Женя, — как Котя учила меня кувырок делать. Ты, говорит, неправильно делаешь, смотри, как надо. Стала на кровать… А сама уже здоровая дылда была, и — бабах! Окно ногами выбила.

— Ну и что смешного?

— Ничего. Просто.

— Светка! Нелька! Бегите скорее! Там вашу Котю девчонки лупить хотят!

Мы срываемся с места и несёмся за дом, на поляну, но там никого нет, тогда мы, не сговариваясь, бежим к банковским домам и там, в глубине чужих дворов натыкаемся на стоящих тесным кольцом девчонок лет восьми–девяти. В центре кольца вся красная стоит наша Котя.

— А ну‑ка не трогайте её! – хором кричим мы с Неллей, и девчонки нехотя расступаются.

— А чего она обзывается?

— Я не обзывалась! Они сами! – орёт вмиг осмелевшая Котя.

Я хватаю её за руку и тащу в сторону нашего дома, Нелля сзади подталкивает её в спину, потому что эта говнюшка ещё и упирается.

— Попробуйте только её тронуть, получите! – грозит Нелля кулаком девчонкам из банковских домов.

С Котей вечно происходят какие‑то недоразумения.

Однажды Нелля идёт из школы и вдруг видит такую картину: возле трамвайной линии стоит наша Котя и разговаривает с незнакомым взрослым мужиком. И этот мужик, на вид очень подозрительный, придвинулся к нашей Коте довольно близко и что‑то ей такое внушает. А ей было лет, наверное, десять, и была она крепенькая, полненькая, с круглой мордашкой. Нелля как крикнет издали:

— Алка! А ну иди сюда быстро!

Котя глянула безмятежно и спросила:

— А чё?

— Я тебе сейчас объясню, «чё», — сказала Нелля, подбегая и беря её за рукав пальтишка. – А вам что от неё надо? – строго, как взрослая, сказала она мужику. – Идите своей дорогой, а то сейчас милицию вызову!

Мужик повернулся и пошёл. Нелля повела Котю домой, попутно уча её уму–разуму.

— Ты зачем с чужим дядькой останавливаешься? А вдруг это маньяк?

— Какой ещё маняк?

— Такой. Вот утащил бы тебя, тогда бы узнала, какой.

Котя у нас немножко увалень – спокойная, медлительная и очень обидчивая, чуть что – сразу в слезы. Она ходит на плавание и в цирковую студию. Папа мечтает вырастить из неё акробатку.

Вот она пытается продемонстрировать упражнение с предметом, который подбрасывается и ловится ногами лёжа на спине. Подходящего предмета в доме не находится, тогда она говорит Жене:

— Нам сказали, можно и сестру подкидывать, если другого ничего нет.

Женя подумала и говорит:

— Ага, хитрая! Сейчас опять что‑нибудь разобьёшь, а на меня свалишь.

Тут в проёме двери возникает соседская девочка Светка, она помладше Жени, маленькая и очень хрупкая.

— Светка, давай я тебя подкину, — предлагает Котя.

— А как это?

Котя объясняет. Светка влезает на стул, перебирается с него на её поднятые вверх ступни, усаживается, Котя делает невообразимый финт ногами, и бедная Светка с грохотом вылетает за дверь. Вечером к нам приходит Светкина мама тётя Вера, она демонстрирует нам её выбитый зуб и сломанный палец и говорит:

— До каких пор это будет продолжаться?

У Коти все не так, как у нас. И родилась‑то она семимесячной, не как все. И толстушкой в детстве была в отличие от нас с Неллей, худых и нескладных в этом возрасте.

— Ты слишком много яиц ешь, — говорили мы ей. – Потому ты такая толстая.

— Ну и что, — отвечала Котя. – Хочу и ем.

Яйца есть она могла утром, днём и вечером, жареные, варёные, сырые – всё равно. Тем не менее, годам к 16 неожиданно для всех вытянулась, постройнела и у неё прорезался голос (может, как раз благодаря усиленному употреблению яиц). Она забросила акробатику, стала носить длинные, прямые, распущенные по спине волосы и петь в вокально–инструментальном ансамбле одного НИИ, занимавшегося вообще‑то вопросами переработки газа. На эстраде восходила тогда новая звезда по имени Алла Пугачева, и песни из её репертуара шли на «ура», тем более Котя слегка на неё смахивала.

Но в отличие от Пугачихи музыкальная карьера нашей Аллы рухнула, даже не начавшись. После школы пыталась она поступить в музыкальное училище, но слишком усердно готовилась, сорвала голос и на прослушивание не пошла. На следующий год с голосом было все в порядке, и прослушивание она преодолела успешно, но срезалась на первом же экзамене, не сумев ответить на вопрос о новой, только что принятой в тот год Конституции.

После этого наша Котя обиделась на весь белый свет и даже надумала уехать из Краснодара куда подальше. Вместе с подружкой, которая тоже никуда не поступила, написали они письмо аж во Владивосток и стали ждать ответа. И вот проходит месяца три, и как‑то раз приходит она домой, а мама спрашивает:

— Так ты куда собралась?

Котя говорит:

— На танцы.

— Нет, куда ты ехать собралась? – говорит мама и показывает ей письмо на бланке управления «Востокрыбхолодфлот», в котором нашу Котю официально приглашают на работу, описывают все условия, и даже прилагают пропуск, поскольку Владивосток – город закрытый.

А она уже и думать забыла о том своём запросе. Стали они с мамой внимательно читать письмо и советоваться, и мама вдруг говорит:

— А что, доченька, может, и правда, тебе туда поехать? Хоть мир посмотришь. А чего тут сидеть, высиживать?

И она поехала.

Папа сначала это дело не одобрил и даже ругал маму, зачем она молодую девчонку одну в такую даль отпускает, но потом смирился, а впоследствии даже гордился Котей, говорил:

— У меня средняя дочка по заграницам плавает.

Плавала наша Котя на разных больших судах  - спасателях, танкерах и так называемых перегрузчиках. Они подходили к плавбазе или к рыболовному судну, перегружали улов с его борта на свой и везли его в порт. Её судовая роль была – хлебопёк, хлеб она сама выпекла, а это вот что значит: встать в 4 утра, поставить тесто, дождаться, пока оно взойдёт, замесить, выложить в формы и поставить в печь, чтобы уже к завтраку подать на стол экипажу горячие, свежеиспечённые буханочки.

Лично я в жизни бы так не смогла, не потому даже, что работа физическая и трудная, а просто не могу я просыпаться в такую рань. К тому же, меня на море, как и в самолёте, сильно укачивает.

Из каждого своего плавания Алла слала домой, родителям, радиограммы, что жива–здорова и чтобы не волновались за неё. Потом, сойдя на берег, писала длинное письмо с подробным отчётом, где побывала и что повидала. Мы только диву давались, читая названия стран – Япония, Новая Зеландия, Австралия, Сингапур…

— Вот даёт морячка! – восхищался папа, который со времён войны ни разу больше за границей не бывал.

Изредка она присылала домой посылки с икрой в поллитровых стеклянных банках, закрытых простой полиэтиленовой крышкой, и свежевяленной рыбой. Икра была прямо из бочки и отдавала всеми запахами моря, не то, что магазинная, в запаянных банках, та вообще ничем не пахнет. Икры у них там, на Дальнем Востоке, было, как мы поняли, – завались, не знали, куда девать.

Однажды, рассказывала Алла, их экипажу пришлось несколько бочек этой икры… выбросить за борт, потому что они не должны были забирать её с плавбазы, их ассортимент был – минтай, а не икра. И то обстоятельство, что вместе с минтаем в сети попадается и красная рыба, а из неё просто сама сочится икра, никого в порту не интересовало. Сказано минтай – значит, минтай.

— Все понятно, но зачем же выбрасывать? – не могли мы взять в толк.

— А чтоб не оштрафовали в порту за неположенный груз.

— Ох, и дурбалаи! – возмущался папа, непонятно кого имея в виду.

Рыба в посылке, бывало, задыхалась и была уже не слишком пригодна к употреблению. Но родители всё равно оставались довольны: дочка прислала, позаботилась!

Раз в два года она приезжала в отпуск и тогда привозила всем подарки – папе с мамой, каждой сестре в отдельности, зятьям и маленьким племянникам, Алёшке и Антошке. Зарабатывала она по тем временам совсем неплохо, но к замужеству своему ничего скопить так и не смогла – то родителям на ремонт квартиры подкинула, то Женечке на дублёнку, чтоб не мёрзла в Москве…

О музыке и пении она, кажется, и не вспоминала. Только однажды, в отпуске, случайно увидев по телевизору певца Александра Серова, удивилась и сказала:

— Надо же, а мы с ним в шефском концерте вместе пели, перед колхозниками, он тогда в нашей филармонии работал.

В истории с замужеством тоже дала о себе знать Котина особость, ни на кого не похожесть. Эту историю следует, пожалуй, рассказать поподробней.

Летит, значит, наша Котя из очередного отпуска, проведённого у родителей, назад во Владивосток, и уже в Москве подсаживается в их самолёт, на единственное свободное место, симпатичный молодой военный в форме лейтенанта. И это свободное место оказывается, конечно, как раз рядом с нашей Котей.

Сначала они летели молча. Потом принесли им обед, тут она увидела, с какой жадностью этот лейтенантик на сухую куриную ножку набросился, и так ей жалко его стало, что она говорит ему:

— Если хотите, можете и мою порцию съесть, я не голодная.

Он, видать, и правда, очень проголодался, не стал отказываться, съел и её курицу. Ну, дальше слово за слово. А лететь‑то целых 7 часов, пока летели, почти все друг другу про себя рассказали.

Выяснилось, что молодой человек только что окончил военное училище в Краснодаре, получил назначение во Владивосток, и вот следует (через Москву) к месту службы. На Дальнем Востоке никогда раньше не бывал, что там и как – не представляет. Ну, она ему на правах старожила все про Владивосток рассказала, какой он красивый, весь на сопках, а рядом лежит океан, который, между прочим, она лично бороздит на судах Дальневосточного рыбфлота вот уже пять лет. Молодой человек оказался скромным и даже немного застенчивым, слушал с интересом и смотрел на нашу Котю с большим уважением.

Ну, а ближе к посадке она, конечно, поинтересовалась, есть ли у него, где остановиться на первый случай. Прилетали‑то они на место в выходной день, в субботу, когда начальство, которому он должен доложиться о прибытии, наверняка отдыхает. И Котя пригласила попутчика на квартиру к своей подружке, той самой, с которой вместе они приехали когда‑то из Краснодара, только та уже успела к тому времени выйти замуж и родить ребёночка, поэтому сидела дома. А Котя, прийдя из очередного плавания, всегда у неё останавливалась.

Лейтенанта звали Сергей, назначен он был в штаб флота, и поскольку никаких других знакомых, а тем более земляков, в городе у него не было, стал он захаживать к нашей сестрице, когда она бывала на берегу. Она его и покормит, и приветит, и гостинец из загранки привезёт. И кончилось, конечно, женитьбой, хотя разница в возрасте у них – 5 лет не в пользу Коти. (Тут она в очередной раз всех нас «умыла»).

С рождением Аринки (и опять сестра наша отличилась, родив – единственная из нас – девочку) загранплавания ей пришлось оставить. Ещё через три года родился Сашка, а потом Сергея перевели на Камчатку, в маленький городок под названием Елизово, где жили одни военные моряки. Дальше – полный абзац, как говорили когда‑то в нашей редакции. Котя поступает на… военную службу! Ей присваивают благородное звание «старший матрос» со всеми вытекающими последствиями (книжка моряка, льготы и все такое), однако, по сути ничего не меняется, она опять печёт хлеб, только теперь не для рыбаков, а для военных моряков.

Поначалу жизнь на Камчатке им нравилась: места красивые, природа почти нетронутая… Потом начались проблемы. То трясёт, то зарплату не платят. На случай землетрясения был у них всегда наготове «тревожный чемоданчик» с вещами первой необходимости, а дети обучены тому, как себя вести.

— Ну и как вы должны себя вести? – спрашивали мы у маленького Сашки.

— Открыть дверь в туалет, стать в дверной косяк, упереться руками–ногами и стоять.

— Нас когда в прошлый раз затрясло, — рассказывает в свою очередь Аринка, — папа ночью первым делом к нам кинулся, а мама, знаете куда?

— Куда? – в ужасе спрашиваем мы.

— Свою любимую вазочку держать!

К землетрясениям постепенно привыкли, хуже было с зарплатой. Чтобы прокормиться зимой, когда по полгода нет никаких выплат, пришлось ещё с лета завести и выкармливать кабанчика. Всякий выходной Сергей с другими офицерами рыбычил на океане, рыба – кижуч, горбуша, корюшка – была у них основным продуктом, они её и варили, и жарили, и вялили, и сушили, и консервировали. Сама Алла с другими жёнами офицеров все лето и осень собирала в окрестных лесах грибы (белые, подосиновики, опята) и ягоды – бруснику, княженику, жимолость. Из этих запасов приготавливали на зиму варенье, компоты, даже винцо своё.

Через несколько лет их ещё дальше вглубь полуострова заслали, в некий Вилючинск. Там старшего матроса Котю зачислили на службу в секретную часть при плавучем штабе, и стало ей хоть немного полегче: бумаги перекладывать – это вам не хлеб из печи тягать. Теперь она пекла его только дома, для своих. А в нескольких километрах, рядом с базой подводных лодок, хорошо ловились большие океанские крабы. Привезёт Сергей мешок таких крабов – на неделю есть, чем семью кормить.

Последние несколько лет жить на Камчатке стало совсем невмоготу. Алла писала нам отчаянные письма, мы собирали в ответ посылки с продуктами. Мама несла крупу и домашние закрутки, мы с Неллей покупали самую сухую колбасу, печенье–конфеты детворе, а больше что пошлёшь – посылка идёт долго, мясо испортится, фрукты потекут.

— Надо им уезжать оттуда, — все чаще говорили мы между собой.

И в письмах стали их уговаривать: возвращайтесь! А как вернёшься, как уедешь? Они же оба на военной службе. Да и как ни плохо там, а на большую землю ехать тоже боятся, как насмотрятся по телевизору, наслушаются по радио, что тут творится, в Москве и везде… Нет, говорят, мы уж лучше здесь останемся, у нас хоть в подъездах не убивают, и войны нет.

— Серёня, посмотри, где дети, что‑то их давно не слышно!

«Серёня» отлипает от телевизора и идёт искать детей – Аринку и Сашу, потом заглядывает к нам на галерею и доладывает:

— Котя, все нормально, они внизу, возле бассейна.

Мы сидим в полном расслаблении, прикрыв глаза и подставив лица слабым лучам зимнего солнца. Нет, хорошо все‑таки — тепло, тихо, морем пахнет, и мы снова вместе. Как когда‑то, как в детстве.

— Светка, может, ты нам ещё сказку расскажешь?

…Тогда это было так. Все трое устраиваются с ногами на мамином диване и наблюдают, как я чищу пылесосом палас. (Дело происходит на старой квартире, в бараке). Я вожу щёткой по паласу и в такт собственным движениям нараспев декламирую:

Царь с царицею простился,

В путь–дорогу снарядился,

И царица у окна

Села ждать его одна.

Ждёт–пождёт с утра до ночи,

Смотрит в поле,

Инда очи…

Иногда я нарочно замолкаю, предоставляя моим сёстрам самим закончить строфу, пора ведь уже запомнить, сколько раз им читано. Наизусть я знала три сказки Пушкина: кроме Мёртвой царевны, ещё о Царе Салтане и о Золотом петушке. Но сёстрам больше всего нравилось о Мёртвой царевне, особенно то место, где «королевич Елисей между тем по свету скачет…». Когда мне надоедало рассказывать им настоящие сказки, я начинала придумывать что‑нибудь сама, но забиралась в дебри, запутывалась и долго не знала, как закончить.

— Ладно. Конец я вам завтра дорасскажу.

Другим любимым нашим занятием были самодельные куклы. Вот я, уже довольно большая девочка, можно сказать, девица, сижу на веранде и, высунув от старания кончик языка, рисую на плотном картоне куколок – с косичками, с ручками–ножками, в кружевных трусиках и сорочках. Потом каждая куколка вырезается, и на неё «шьются» из бумаги разные красивые наряды. Мы играем в ателье. Мои сестры, а также их подружки выстраиваются к окну нашей веранды в очередь и делают мне заказы для своих картонных кукол.

— Сделайте мне, пожалуйста, бальное платье вот из этого матерьяла!

И протягивает мне золотистый фантик от конфеты. Я беру его, разглаживаю на столе, кладу на него куколку и по её силуэту «выкраиваю» ей бальное платье. Куклами обеспечены девочки не только нашего двора, но и всей улицы, и у каждой в запасе уже целая коробка нарядов.

Я хожу в детскую художественную школу, и рисовать для меня – одно удовольствие. Кроме кукол, я ещё рисую «на заказ» карадашные портреты моих сестёр и их подружек. Особенно мне нравится рисовать младшую сестрёнку, Женечку, но трудность состоит в том, чтобы уговорить её позировать. Она у нас слишком подвижная, шустрая, заставить её хотя бы несколько минут посидеть, не шевелясь, на стуле никак не удаётся, тут же вскочит и убежит. Так что Женечку я рисую по памяти.

…Во дворе нашего старого дома была небольшая полянка, к которой примыкал узкий проулок. Возвращаясь из школы, мы шли прямо по трамвайным шпалам и через этот проулок попадали к себе во двор. И вот первые сентябрьские дни 1963 года, я хожу уже в седьмой класс, мы идём из школы с двумя подружками, которых я не видела все лето, минуем наш проулок и видим, что на полянке во дворе стоит детская коляска, накрытая тюлевой накидкой.

— Смотрите, коляска! – говорит одна из моих подружек. – А у кого это ребёнок родился, не у вас?

— Да… нет… — почему‑то говорю я и краснею.

В коляске спит моя младшая сестра Женечка. Она родилась ещё 5 июня, ей уже три месяца. Но мне стыдно сказать подружкам, что мои мама и папа родили ещё одного ребёнка, и я делаю вид, что никакого отношения ко мне эта коляска не имеет.

На самом деле я обожаю эту девочку с первой минуты. Когда её привезли из роддома и спящую положили в эту самую коляску, я села рядом, на бабушкин диван, и сидела, не сводя с неё глаз, очень долго, пока она не проснулась. С тихим изумлением разглядывала я длинные чёрные реснички, пуговку носика в мелких белых крапушках, пухлые щёчки, нависающие над туго завёрнутой пелёнкой, и крошечный ротик, причмокивающий во сне. Когда она проснулась, обнаружились совершенно синие глазки, окончательно меня изумившие. Я полюбила её раз и навсегда.

Теперь нам с сёстрами не нужны были куклы – ни целлулоидные, ни картонные, теперь у нас была живая кукла. Мы не спускали её с рук, даже ссорились из‑за этого.

— Ты уже подержала, дай мне подержать.

Очень быстро мы научились все делать сами, без мамы – пеленать, подмывать, поить из бутылочки, укачивать спать. «Три няньки, одна лялька», — говорили про нас соседи. Чуть она научилась ходить, мы стали везде таскать её за собой. Мне было уже 14 лет, Нелле – 13, и когда я или она несли куда‑нибудь на руках свою маленькую сестричку, нам хотелось выглядеть ещё старше, нам даже хотелось, чтобы чужие люди думали, что это наш – мой или её – ребёнок.

— Женюшка, — шептала я в трамвае ей на ушко, — скажи, пожалуйста, на меня: ма–ма!

Она смотрит хитрыми глазками и выкрикивает громко, на весь трамвай:

— Се–та!

Позже, когда у меня уже появился жених, случилось вот что. Как‑то я пошла к нему в гости и взяла с собой Женечку, которой было уже лет, наверное, пять. Родителей его дома не было, но соседи нас заметили, и по двору пошли слухи, что Юра из 16–й квартиры встречается с девушкой, у которой есть ребёнок. Мать его очень по этому поводу забеспокоилась, стала наводить справки, потом спрашивает у него:

— Это правда, что у неё есть ребёнок?

Юра рассмеялся и говорит:

— Да это её сестра.

— Как сестра? А почему она такая маленькая?

Тогда я опять пришла к ним с Женькой, чтобы его мать сама посмотрела и убедилась. Она завела её на кухню, дала конфетку и спрашивает:

— Женечка, а Света тебе кто?

Та говорит:

— Сестричка.

— Не мама?

Та говорит:

— Мама.

— Так мама или сестричка?

— Сестричка–мама.

Совсем запутала бедную женщину. Позже, когда мы с Юрой уже поженились, она сама объясняла соседям:

— Это сестрёнка её, но она ей, как мать.

В садик водил Женю тот из нас, кто учился во вторую смену, а забирал – кто в первую. Вождение в садик было не таким простым делом, надо было всю дорогу рассказывать ей сказку, иначе она идти не хотела. Иногда, зимой, когда долго не было трамвая, приходилось топать две остановки пешком, а её нести на руках. Сама в шубе, она в шубе, идёшь, ничего под ногами не видишь, да ещё сказку рассказываешь. Однажды я выносила её на руках из трамвая, на мне были сапоги на каблуках, я задела каблуком за подножку и… не вышла, а вывалилась из вагона вместе с ней лицом вниз. Зима в Краснодаре сырая, слякотная, на остановке была, как всегда, большая лужа, в неё мы и угодили. Лежим и хохочем. Люди идут:

— Ой, девочки, вам помочь?

— Спасибо, мы сами.

Встали, отряхнулись, посмотрели друг на друга и опять хохочем. Шубы у нас были из искусственного меха, у Женьки светло–серая, у меня – бежевая, а стали обе чёрные.

— Ну, все, Нелька меня убьёт.

Дело в том, что это была не моя, а Неллина шуба, и, когда я её надевала, я не хотела, чтобы она об этом знала. Думала: сбегаю быстро за Женькой в садик и сниму. А тут эта лужа. Вообще‑то шубы нам покупали в своё время, конечно, две, совершенно одинаковые, но моя была уже старая, изношенная, а у Нелли ещё ничего. Просто она носила свои вещи более аккуратно, чем я. После неё ещё Аллочка могла донашивать, а после меня можно было только выбросить. И часто бывало так, что, износив свою вещь, я начинала покушаться на точно такую же Неллину.

Увидев свою шубу, мокрую и грязную, Нелля сказала:

— Так. За это я буду твои сапоги на платформе носить не три дня, как договаривались, а всю неделю.

Ничего ни за кем не донашивала одна только Женя. Ей покупалось все новенькое, все самое красивое, все самое–самое. Кто бы из нас куда ни поехал, где бы ни оказался, первым делом искали, что бы такое купить Женечке. Теперь уже не мама, а я привозила из Москвы, из магазина «Детский мир», платьица–туфельки, куколок–зайчиков, употребляя на покупки всё, что удавалось сэкономить во время учёбы.

— На кой вы её так балуете? – говорила, бывая у нас в гостях, баба Даша. – Потом наплачетесь с ней.

Вот Нелля, уже студентка, едет летом в Джубгу, вожатой в пионерлагерь «Чайка». Женю, которая только что закончила первый класс, естественно, берет с собой. В отряде все дети называют вожатую по имени–отчеству — Нелля Евгеньевна. Женя никак не может к этому привыкнуть и открывает другим девочкам «страшную тайну»:

— Это никакая не Нелля Евгеньевна! Это моя сестра Нелька! Я, если захочу, могу даже на неё «дура» сказать.

Девчонкам интересно, они просят: а ну, скажи!

Женька подходит к Нелле и говорит, правда, тихо:

— Нелька, ты дура!

Нелля уже не рада, что взяла её в свой отряд.

— Если ты не перестанешь называть меня Нелькой, — говорит она ей. – Я тебя домой отправлю.

— Ладно, я больше не буду, — соглашается Женя. – А ты мне грамоту дашь?

Права, права была баба Даша: избаловали на свою голову.

Я выхожу замуж, в доме предсвадебная суета, все радостно возбуждены, считают, сколько будет гостей, закупают продукты. Одна Женя ходит грустная, смотрит на меня большими своими печальными глазами и вздыхает.

— Света–а, а когда ты замуж выйдешь, ты мне будешь кто?

— Вот дурочка маленькая! Я тебе всегда буду сестра, всю жизнь!

— Да–а–а?

Всё равно не верит и на свадьбе чуть не плачет. Не представляет, как она будет без меня жить. Честно говоря, я и сама себе плохо это представляю.

Но когда у нас с Неллей рождаются дети, эта избалованная всеобщей любовью и заботой девочка становится нашей первой и незаменимой помощницей. Каждый день, рано утром (благо, лето, каникулы) она садится сама в трамвай и едет к Нелле. Там она безропотно делает всё, что ей Нелля ни скажет: застирывает подгузники, гладит пелёнки, качает Антошку. У Нелли она находится до обеда, после чего снова садится в трамвай и едет ко мне, чтобы делать всё то же самое, только для Алёшки. В первое время она даже кое‑что мне подсказывает:

— А Нелля ему пупочек не так мазала, а вот так.

И я её слушаюсь, потому что Антоша на два месяца старше Алёши, и Женя уже успела набраться кое–какого опыта.

Но больше всего ей нравится катать маленьких племянников в коляске, лучше – обоих сразу, потому что она никак не может решить, кого из них она больше любит. Теперь мы называем её уважительно: «тётя».

— Где же наша тётя? Когда же она придёт мальчика понянчить? Ах, тётя, у братика Антоши!

А тёте всего‑то 12 лет.

Иногда я беру её с собой на работу, в секретариат редакции. Она помогает мне раскладывать на столе свежие оттиски гранок, ей это дело очень нравится.

— Я тоже хочу быть журналистом.

— Правда?

— Да. Мне так нравятся эти длинные ножницы, и как ты ими хранки режешь.

Через несколько лет она поступает на журфак. До экзаменов надо пройти творческий конкурс – написать некий текст, показав при этом свои литературные способности.

— Ты, главное, не пытайся никому подражать. Как сама думаешь и чувствуешь, так и пиши. Искренность – это главное, — научаю я её.

Дали несколько тем, в том числе: «Мой дед – ветеран войны». По рядам ходил преподаватель и смотрел, чтобы ниоткуда не списывали. Женя подозвала его и спросила:

— А можно я буду писать «Мой отец – ветеран войны»?

Преподаватель опустил очки на нос, внимательно посмотрел на абитуриентку: вроде молоденькая девочка.

— Ну, если у вас действительно отец воевал… Пишите.

Перед первым и главным экзаменом – сочинением сидим с ней всю ночь в гостинице, пишем шпоры. Устно все уже проговорено сто раз. Но со шпорами надёжнее. В три часа ночи, оторвав голову от стола, я вижу, что моя сестра спит сладким младенческим сном. Видала она эти экзамены! Я тоже хочу спать, но чувство ответственности перевешивает. Одну шпору я, пожалуй, ещё в состоянии написать. Но надо решить, какую именно. И я начинаю думать. Значит, так, в прошлом году на вступительных была тема «Реализм и народность «Евгения Онегина». Но в этом году – юбилей Гоголя, 130 лет со дня смерти, следовательно, обязательно будет Гоголь. И скорее всего – «Мёртвые души», что же ещё? А как могут сформулировать тему? Как, как… Да господи! Так же: «Реализм и народность…». Поняв это, я быстренько строчу мелким почерком очередную гармошку. Сестра сладко спит. В шесть утра засыпаю, завершив свой кропотливый труд, и я. В восемь просыпаюсь, бужу свою абитуриентку, мы наскоро приводим себя в порядок, пьём чай, приготовленный с помощью кипятильника, я упаковываю её карманы шпаргалками, и мы отправляемся на Моховую, тогда ещё проспект Маркса.

Дальше – тягостные часы ожидания в таком знакомом и любимом скверике, в виду памятника Ломоносову, в течение которых только куришь да вздыхаешь, да обмениваешься незначительными репликами с другими ожидающими, как правило, родителями, но у нас я вместо них. Наконец, моя сестра выплывает из дверей факультета на зелёный пригорок двора, и по её вполне довольной физиономии я понимаю, что все не так плохо.

— Знаешь, какая тема была?

— Ну? – напрягаюсь я.

— «Реализм и народность поэмы Гоголя «Мёртвые души»!

— Не ври!

— Честное пионерское, под салютом всех вождей!

— Ты списала?

— А то!

На втором курсе Евгения наша является на летние каникулы уже с женихом, однокурсником по имени Юра. Жених нам вроде нравится. Хоть и рановато ей замуж, но раз уж надумала, пусть выходит, мама никому из нас не препятствовала, и ей не будет.

— Женюшка, а когда ты замуж выйдешь, ты мне будешь кто?

Прямо в длинном свадебном платье невеста падает на диван, я – рядом, и мы начинаем дико хохотать.

— Эй, вы, дурносмешки! — говорит мама. – Смотрите, не уписяйтесь! Скоро в загс ехать.

Мы многого ещё не знаем в тот год, 1984–й, когда выдаём замуж нашу младшую сестру. Мы безмятежны, мы смеёмся. Нам кажется, что и их, и всех нас ждут одни только радости, что впереди у них и у нас – бесконечно долгая, счастливая жизнь…

У наших родителей теперь полный комплект зятьёв: два Сергея и два Юрия. Оба Сергея – военные, оба Юрия – штатские. Оба Сергея моложе своих жён, оба Юрия – старше. Оба Сергея – краснодарские, оба Юрия — иногородние (второй из Калининграда). Там, где Серёжи, родится по два ребёнка, а там, где Юрии, – по одному. Вы спросите: что все это значит? Я отвечу: ровным счётом ничего, совпадение оно и есть совпадение, хотя… Что‑то в этом все‑таки есть.

— Ну, что, мать, все дочки устроены, внуков дождались, теперь можно и на Славянскую? – шутит папа.

— Теперь только и пожить, порадоваться за них! – возражает мама.

Когда в семье три журналиста, а в городе две газеты, вопрос трудоустройства решается непросто. Тем более, если один из троих числится в газете главным редактором. Работать с родственниками – не мой принцип, прямо скажем, это не слишком удобно. Но, как говорила наша бабушка: «А шо зробишь?». Хорошо хоть время уже другое, перестроечное, и на семейственность в одном коллективе смотрят теперь сквозь пальцы.

— А как нам тебя лучше называть? — спрашивает Женя при поступлении ко мне на работу. – По имени–отчеству или как?

— Зачем? – говорю я. – Называйте, как всегда, главное, не говори при других сотрудниках «Светка–дура». Тут тебе не пионерлагерь «Чайка».

Мы ещё не знаем и даже в страшном сне не можем себе представить, что эта газета когда‑нибудь развалится и рухнет, а для нашей младшей сестры и её семьи начнётся длинная и тяжёлая полоса безработицы, переездов с места на место (из Краснодара в Калининград и обратно), скитаний и неустроенности.

Мы также не знаем ещё, что примерно в то же самое время на Тихоокеанском флоте начнётся сокращение офицерского состава. И другому моему зятю, совсем ещё молодому офицеру (ему и сорока нет), дослужившемуся только до звания капитана 3–го ранга, придётся уходить в отставку, после чего семейство нашей средней сестры вернётся‑таки домой, в Краснодар. (Родители не доживут до этого события, они бы порадовались. Не отставке зятя, конечно, а возвращению дочери).

И почти в то же самое время, «отдубасив», как он сам говорит, двадцать с лишним лет в органах внутренних дел, в звании подполковника, подаст рапорт об отставке наш третий, а вернее, самый первый по счету зять. И двинется, куда бы вы думали? В частное детективное агентство, уму непостижимо…

Все в очередной раз совпало. Все разом остались без работы (слава богу, родители этого уже не увидели). Всех разом надо трудоустраивать. И если бы не Алексей…

Тут требуются некоторые пояснения.

Моего первого мужа, Юры, давно уже нет на свете, он умер молодым от тяжёлой болезни, опухоли мозга. Случилось это в 1985 году, и стало для нас неким началом и знамением наступающих тяжких лет, хотя мы далеко не сразу это поняли. (Это отдельная и трагическая история, которую я расскажу как‑нибудь в другой раз).

С его родителями, которые по сей день живы–здоровы, мы живём, как родные. Ходим друг к другу в гости, и, если я не позвоню хотя бы раз в неделю, свекровь пугается, не случилось ли чего. Они как‑то сразу признали и полюбили моего второго мужа, оказавшегося (очередное совпадение имён в нашей семье) тёзкой моему сыну, а их любимому внуку. Мы называем их Алёша–большой и Алёша–маленький.

Алёшу–большого все мои сестры боготворят. Они его любят и боятся одновременно. Боятся, потому что он строг и суров, как все генералы. А любят, потому что он добр и щедр, как «отец родной». Алёша–большой (а он действительно большой – рост 5–й, размер 60–й, башмаки – 46–й) – это благотворительный фонд и спасательная служба в одном флаконе. Мне его жалко. Быть женатым на женщине, у которой полно родни, – не самая большая удача в жизни. Добро бы в родне числилась, к примеру, парочка старших братьев, это ещё куда ни шло. Но три сестры, и все – младшие…

Он говорит, что ему меня тоже жалко. Быть старшей сестрой – это всё равно, что мамой, тем более, когда мамы уже нет на свете. Всё время приходится думать о них: как там одна, а как там вторая, да что там у третьей? Плюс зятья, плюс племянники. Если я когда‑нибудь проснусь, и меня не посетит мысль о моих сёстрах, или хотя бы об одной из них (обычно это бывает очень конкретная мысль о том, что надо решить какую‑то её проблему), это будет означать не то, что все проблемы кончились, этого мне не дождаться никогда. Это будет означать, как в том анекдоте, что я уже умерла.

Проблемы своих сестёр я решаю чаще всего так. Выбираю подходящий момент, чтобы муж был, во–первых, сыт, во–вторых, в хорошем расположении духа, и… жалобным голосом начинаю рассказывать ему про «бедную» Нелличку, или про ещё более «несчастную» Аллочку, или про совсем уж «разнесчастную» Женечку…

— Жениться, конечно, лучше на сироте, — говорит Алёша ритуальную в нашем доме фразу, но при этом снимает трубку и включается в решение «вопроса».

Не знаю, на ком лучше жениться, но он женат на мне. По той простой причине, что любит меня, а я люблю его. А раз уж так случилось, что мы любим друг друга (кстати, случилось это довольно поздно, когда ему было уже 40, а мне 37), значит… Вообще‑то, это ещё ничего не значит, он ведь на мне женат, а не на моих сёстрах.

— Просто человек такой попался, отзывчивый, — говорит Нелля. – Повезло нашей Светке. И нам заодно.

Алёша–маленький, слыша краем уха об очередной проблеме в стане своих тёток, говорит:

— Мама! Когда ты перестанешь грузить его этими делами? У человека своих дел выше крыши!

За глаза Алёша–маленький называет его «отец».

— А ты сам разве не грузишь его своими проблемами?

— Гружу. Но я же сын.

— Гружу, но я же дочь, — могла бы сказать и Маша.

Маша у нас врач–гинеколог. У неё тоже случаются проблемы, а у кого их нет. Материально–технические она решает с отцом, морально–психологические – со мной. Наши отношения с Машей развивались не просто. Поначалу она меня не воспринимала никак, потом был длительный период очень сложных и противоречивых контактов, а теперь, как бы шутя, она называет меня «мамо» и звонит из Москвы, чтобы я погадала ей на картах на жениха.

— Семейка у вас, конечно, интересная, — говорят мои сестры. – Все на разных фамилиях, все в разных городах, но все вращаются вокруг одной оси.

«Ось» нашей семьи  – это, конечно, он, Алёша.

— Передай ему, что мы его очень любим!

— Передай ему большое спасибо за все и скажи, что ваш «домик у моря» нам очень понравился.

— И ещё передай: жаль, что в этот Старый новый год его не было с нами.

— Ничего, у нас ещё все впереди! – обещаю я.

— Да и жизнь вроде налаживается! – в тон мне говорит Женя.

Взрыв беспричинного смеха оглашает тишину подворья. Отсмеявшись, мы, наконец, встаём с уютных кресел и идём готовить праздничный стол. Одна чистит, другая моет, третья режет, и все вместе варим, парим и жарим. Вместе возиться на кухне хорошо, получается в четыре раза быстрее, и совсем не устаёшь.

— Ну, что, ты пишешь про нас? – спрашивают сестры.

— Пишу.

— Все–все пишешь?

— Все–все написать невозможно. Так, кое‑что.

Новый 2000–й год по–старому календарю мы встречаем, как я и мечтала, при свечах, при горящем камине и ёлке, сверкающей посреди холла, за большим овальным столом, накрытым так, как обычно накрывала новогодний стол наша мама. Специально приготовили все её блюда – салат оливье, винегрет, холодец, судака под маринадом, буженину по–домашнему, гуся с яблоками…

— Ну что, девчонки, первый тост за маму и папу. Царство им небесное!

— Да… Не дожили, бедные, такую красоту увидеть.

— А может, они оттуда все видят. Смотрят сейчас на нас и радуются.

— Чему?

— Тому, что мы все живы и вместе.

— А что? Это тост. Давайте тогда сразу по второй. Как ты сказала?

— За то, что мы живы и вместе!

Прощёное воскресенье

(Необходимое послесловие)

— Где‑то тут тряпка была, я в прошлый раз оставляла.

— В машине у меня возьми, под сиденьем.

— Ставь цветы сюда, только ножки пообрезай, а то вытащит кто‑нибудь.

— Ты плиту протёрла уже? Я хочу салфетку сюда постелить.

— Стели. И достань там, в сумке у меня, бутылку и бутерброды.

— А стопки взял кто‑нибудь?

— Я взяла.

— А я пирожочков с курагой напекла.

— Молодец. Протри ещё с той стороны памятник.

— Как уберёшь тут все, цветочки поставишь, даже на душе легче, да?

— Вот ещё куст сирени зацветёт – вообще красиво будет.

— А они с портрета прямо на нас смотрят, скажи?

— Да. И как будто улыбаются. Рады, что мы к ним пришли.

— Сегодня день такой. Ну, наливай понемножку.

— Одного я не могу себе простить, что дали мы умереть папе… Он же мне тогда, дня через три после похорон приснился, я сначала обрадовалась, а потом говорю: «Папочка, ты же умер, мы же тебя похоронили!», а он отвечает: «Да, но дело в том, что я не должен был умереть…». Проснулась, и меня как током: а ведь действительно не должен был!

— Просто мы дуры были, поверили врачам, что это конец, и даже не пытались бороться.

— А что мы могли сделать?

— Надо было настоять, чтобы его в реанимацию перевезли, может быть, его бы там вывели из этой комы.

— Я тогда вообще не понимала, что такое кома. Мне сказали, и я так поняла, что это уже все, фактическая смерть, только замедленная, ничего сделать нельзя. А потом уже через время смотрю эту «Санта–Барбару» дурацкую, и там этот Си–Си лежал, лежал в коме несколько серий, а потом встал и, как ни в чём ни бывало, живёт дальше, да ещё пять раз женится.

— Ну, это же кино, что ты сравниваешь.

— Кино‑то кино, но я потом и в жизни сколько раз слышала, что из комы людей выводят. Просто раньше, пока с папой это не случилось, я на такие вещи никакого внимания не обращала. А теперь, стоит услышать, сразу думаю: ну, вот, а мы папу не спасли. Не могу себе этого простить.

— А помните, мы разговариваем о том, что вот он уже умирает и что нам теперь делать, а у него из уголка глаза слеза выкатилась и к уху покатилась. Значит, он слышал все в этой коме!

— Бедный наш папочка. Мог бы до сих пор жить и жить. Почему такая несправедливость?

— Ладно с мамой ничего нельзя было сделать, там действительно, неизлечимо было, но он…

— Насчёт мамы тоже… Я всё время вину чувствую перед ней.

— Но тут мы все сделали, что могли.

— Нет, не все. Не все. Дело же не только в уходе. Кстати, и ухаживать можно было получше, просто мы не ожидали, что это так страшно будет, эта чёрная рвота и все такое… Может, в таких случаях, действительно, лучше чужого человека нанять, чтобы ухаживал, чужому ведь не жалко и не больно, он делает свою работу и все. А мы же родные, нам же невыносимо было видеть, что с ней творится, во что она превращается у нас на глазах. И мы что делали? Ревели да курили, да кофе без конца пили, до полного одурения. Женя почему в обморок упала, когда гроб стали выносить? Она же несколько суток ничего не ела, только курила.

— Нет, девчонки, понимаете, если бы мы, допустим, чужого человека наняли за ней ухаживать, мы бы сейчас ещё больше себя казнили, а так хоть знаем, что все своими руками сделали.

— Но я даже не за это себя виню, а знаете, за что? Надо же было, пока она ещё более или менее неплохо себя чувствовала, как‑то поговорить с ней о чём‑то таком…

— О чём? О смерти? Как ты себе представляешь?

— Я не знаю, как, но о чём‑то не обыденном, типа: мама, ты кашку будешь? А о чём‑то главном, самом важном. У неё ведь жизнь подошла тогда к самому концу, заканчивалась, и она это прекрасно понимала, так же, как и мы. Неужели ж нам не о чем было поговорить с ней на прощанье? Не о чем спросить? Не за что поблагодарить её, пока она ещё жива?

— Это тебе сейчас легко говорить. А тогда… Мы ведь старались делать вид, что все хорошо, что она ещё поправится, встанет. Ну, как же можно было завести с ней такой разговор?

— Я не знаю как, не впрямую, конечно, но мы бы друг друга поняли.

— Знаете, девчонки, что я вам скажу? Это все пустой разговор. Если бы даже мы тогда все так понимали, как сейчас, мы бы всё равно не смогли. Потому что мы боялись. Боялись её надвигающейся смерти, боялись об этом думать, не то, что говорить. Да просто на первой же фразе расплакались бы, вот и весь бы был разговор.

— А почему она сама ничего такого нам не сказала перед смертью? Не пожелала ничего, не благословила, ведь одних нас оставляла.

— Сначала она тоже не хотела об этом думать, а потом ей было уже не до этого, такие боли адские, мы ж не знаем, что она чувствовала на самом деле. И потом вы ж не забывайте, что мы ей морфий кололи по три раза в день.

— Ой, вот об этом я вообще не могу думать спокойно. Мне кажется, мы её этими уколами медленно убивали.

— Но это же врач назначил, всем же таким больным назначают.

— Вот пусть бы сам и колол, а зачем же нашими руками… Я этого забыть не могу, простить себе не могу.

— Что теперь говорить!

— Мне бы только знать, что они нас простили, что они не обижаются на нас там.

— Сегодня как раз и надо просить прощения, сегодня день такой, Прощёное воскресенье.

— И сегодня, 12 марта 2000 года, папочке 75 лет. Вот как совпало.

— Мог бы быть в этот день с нами.

— Прости нас, папочка.

— И мамочка, прости.

— Простите нас оба за все, за все…

1998 — 2000 г.г.

Французские новеллы

1. Человек из России

В последний свой день в Париже он сел на площади Инвалидов в пригородную электричку и поехал в Сен–Женевьев‑де–Буа. Был конец октября, с утра барабанил мелкий холодный дождь. В такую погоду туристы из России предпочитают провести день под крышей – бестолково бродя по лабиринту Лувра или, того лучше, — прочёсывая вдоль и поперёк торговые залы Галери Лафайет. В вагоне электрички было тепло и уютно. Немногочисленные пассажиры читали газеты и пили кофе из пластмассовых стаканчиков. Он заказал в маленьком баре, находившемся в торце вагона, стакан горячего чаю с лимоном и стал отхлёбывать осторожными глотками, глядя в окно и думая о том, удастся ли ему быстро отыскать могилу или придётся, как в прошлый раз, немного поплутать. Белые хризантемы, купленные им в цветочном магазинчике вблизи отеля (он нарочно выбрал самые крупные), теперь лежали на откидном столике и мелко подрагивали в такт движению.

На станции в Сен–Женевьев‑де–Буа он взял такси и минут через десять уже стоял у высоких глухих ворот Русского кладбища, за которыми виднелась голубая маковка небольшой церкви. Дождь тем временем припустил сильнее, но он и не подумал о возвращении, лишь поднял короткий воротник замшевой куртки, раскрыл предусмотрительно захваченный зонт и громко постучал в деревянные ворота. Кладбищенский служащий, приоткрыв одну створку, удивлённо оглядел неурочного посетителя с ног до головы и, задержав взгляд на хризантемах, молча пропустил на территорию.

…Нет более унылой, щемящей сердце картины, чем пустынный, продуваемый ветром, мокнущий под осенним дождём погост. Какими одинокими и заброшенными кажутся в такой день и потемневшие, с искрошившимися углами мраморные надгробия, и чёрные от дождя деревянные кресты над могилами! И как неуютно и страшно должно быть забредшему сюда в такой день живому человеку…

Человек был высок ростом, широкоплеч и плотен, волосы имел темно–русые, уже с сединой, но лицом был моложав, румян и бодр. Он шёл по безлюдному кладбищу быстрым, уверенным шагом, каким ходят спортсмены или военные, не оглядывался и нигде не останавливался, лишь слегка поворачивал голову влево и вправо, успевая на ходу схватывать взглядом фамилии и даты на памятниках, мимо которых проходил. Фамилии были всё русские, изредка — немецкие, каких и теперь полно в России, только с давно несуществующими «приставками» — урождённая княгиня такая‑то; лейб–гвардии поручик такой‑то… Глядя на облепленные мокрой листвой надгробия с уже стёршимися кое–где фамилиями, он думал обо всех этих людях, так и не нашедших обратного пути в Россию и упокоившихся здесь после полной испытаний жизни. Было же время, когда и они были молоды, полны сил, о чём‑то мечтали, кого‑то любили, от чего‑то страдали. И вот все кончено для них навсегда, и лежат они плотными рядами в окружении чужих, случайных, вечных соседей…

Могила, к которой он шёл, находилась в центральной части кладбища, но он не сразу направился туда, а сначала по боковой аллее прошёл в самый конец его, к глухому забору, за которым стеной поднимался лес. Там, в дальнем углу кладбища, окружённая берёзами, виднелась довольно большая площадка с ровными рядами одинаковых белых крестов над такими же одинаковыми — белыми и плоскими плитами, в каждую из которых впаян был настоящий погон. То было братское захоронение русских кадетов. Отделив от букета четыре хризантемы, он положил их на выступ небольшого обелиска, закрыл зонт и немного постоял, подставив голову холодному дождю. Потом все тем же быстрым шагом пошёл назад, но уже не по прямой, а сворачивая с одной узкой дорожки на другую и пересекая кладбище как бы по диагонали. Так он миновал величественный мемориал галлиполийцев со ступенчатой пирамидой в центре и приметное, из редкого тут чёрного мрамора братское захоронение дроздовцев; мелькнуло где‑то справа высокое надгробие с надписью: «Казакам – сынам славы и воли»… Отсюда было уже совсем недалеко до той могилы, ради которой он приехал. Можно было и не делать этого, не ехать, но ведь кто знает, приведёт ли его судьба в Париж когда‑нибудь ещё!

Полгода назад, весной, он уже был здесь, и все тогда было другим. По залитым солнцем дорожкам прохаживались немногочисленные туристы, которые по давно заведённой традиции всегда первым делом интересуются могилой Бунина, а нашедши, обычно удивляются её скромности – простой белый крест над гробницей, засаженной ярко–синими анютиными глазками, и — ни портрета, ни хотя бы маленькой фотографии. Подивившись, охотно снимаются «на фоне» и идут по чистому, ухоженному кладбищу дальше — искать могилы Галича, Тарковского и Нуреева, чьё искусство так и осталось для большинства из них неизвестным, и лишь имена все ещё на слуху, подогревая запоздалое и равнодушное любопытство. Про могилу Нуреева ходят среди русских туристов легенды, что устроена она не по–православному, но красоты необыкновенной: издали кажется, будто яркий восточный ковёр наброшен на могильный холм, а подойдёшь ближе – искусная мозаика. Говорят ещё, что во всякое время сидит там и плачет какая‑то женщина, по всему — тронувшаяся умом поклонница великого артиста.

Видел и он этот «ковёр» и эту женщину, сидящую перед могилой на корточках и переставляющую с места на место рамку с фотографией летящего над сценой кумира. Видел и причудливую, всю уставленную горшочками с цветами могилу Тарковского, и строгую, чёрную – четы Галичей, и перенесённую на новое место могилу Виктора Некрасова, и совсем ещё свежую — Владимира Максимова… В тот свой приезд он никуда не спешил и медленно обошёл все кладбище, одинаково внимательно прочитывая надписи на могилах знаменитостей и людей вовсе не известных. Он ещё подумал тогда, почему это так бывает: одним — слава при жизни и после смерти, другим — полная безвестность и забвение. Только ли мера таланта тому причиной? Или сложение обстоятельств жизни и то, что принято называть случаем, играет свою роковую роль в судьбе человека, быть может, не менее других достойного, но прожившего и ушедшего тихо, бесславно…

Он уже пошёл было по второму кругу, когда обнаружил, наконец, то, что искал. Это была ничем не примечательная могила с памятником в виде креста, вырезанного из недорого светлого песчаника. Как и большинство таких же крестов вокруг, он сильно потемнел и даже позеленел от времени, зацвёл по краям бурыми пятнами. На небольшой мраморной плитке, привинченной в основании креста, под укрытой тусклым стеклом лампадкой, давно, как видно, не зажигавшейся, было выбито:

Войска Донского

Николай Николаевич

Туроверов

1899 — 1972

Мимо шли люди, и слышна была русская речь, но никто не останавливался у этой могилы, никто не спрашивал, а не тот ли это Николай Туроверов, который…

Мало кто знает о нём в России! Он и сам ещё недавно ничего не знал об этом человеке, кроме стихов, случайно вычитанных им однажды в каком‑то из московских литературных журналов. Это была небольшая подборка, всего из трёх стихотворений, уместившихся на одной странице. И стихи‑то самые простые, безыскусные, но чем‑то они его тронули, зацепили. Часто потом замечал он, что повторяет их про себя, испытывая всякий раз странное чувство горечи и сожаления. О ком? О чём? Бог весть!

Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня;

Я с кормы всё время мимо

В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая,

За высокою кормой,

Все не веря, все не зная,

Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы

Ожидали мы в бою.

Конь все плыл, теряя силы,

Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо -

Покраснела чуть вода…

Уходящий берег Крыма

Я запомнил навсегда.

Под стихами стояла дата: 1940 г. Париж. Из этого он заключил, что автор принадлежит к первой волне русской эмиграции, той её части, что осела в 20–е годы во Франции. Два других стихотворения навели его на мысль, что автор, возможно, выходец из казаков. Кто ещё из русских способен так любить и воспевать лошадей!

Не выдаст моя кобылица,

Не лопнет подпруга седла…

Время от времени среди череды дел он ловил себя на мысли, что думает об этом человеке — жив ли он ещё, или окончились уже его дни? И если так, то где похоронен — в России ли, которую, судя по стихам, продолжал любить всю жизнь (иначе не писал бы и в 40–м году все о том же), или в приютившей его чужой стране?

Некоторое время имя это – Николай Туроверов – не попадалось больше ему на глаза. Вдруг старый дружок, однокашник по «кадетке», зная о его пристрастии, привёз ему из Москвы два первых тома «Антологии поэзии русского зарубежья», где вкупе с другими неизвестными у нас поэтами (вроде Алексея Дуракова и Жозефины Пастернак) напечатаны были и стихи Туроверова, прежде им не читанные, но поразившие все той же печалью.

Сам он не был ни поэтом, ни литератором. Сын военного и сам военный, смолоду слыл он страстным и жадным до книг читателем. В последние же годы увлёкся чтением всего, что написано было за долгий ХХ век русскими эмигрантами, словно спешил наверстать не по своей воле упущенное. Тем временем в Россию одна за другой возвращались из эмиграции русские книги, и в этом потоке смешалось все – мемуары князя Юсупова, дневники Деникина, романы Набокова… Легко же было затеряться среди них скромным стихам безвестного русского поэта!

Ещё лишь раз мелькнуло ему имя Туроверова: в какой‑то газете сообщалось о выходе в свет отдельного сборничка его стихов. Он кинулся искать на книжных развалах и в магазинах, но торговцы только плечами пожимали: не знают, даже не слышали…

И вдруг весной 1997–го выпала ему командировка в Париж – по линии военного сотрудничества. Он оказался единственным человеком в делегации, неплохо говорившим по–французски и в услугах переводчика поэтому не нуждавшимся. Вечерами он отрывался от своих и с удовольствием бродил по Парижу один, легко узнавая улицы и здания, про которые знал, кажется, все – из книг. В один из таких вечеров где‑то вблизи Латинского квартала набрёл он на очередной книжный магазинчик и по привычке своей зашёл. В небольшом, тесном помещении сидел за конторкой и что‑то записывал молодой человек с пышным венцом волос вокруг ранней лысины.

— Бонсуар, мсье! – сказал он ему.

— Добрый вечер, — отозвался молодой человек по–русски.

С первого взгляда на полки стало ясно, что это магазин русской книги. Слева плотными рядами громоздились многотомные Толстой, Чехов, Достоевский, справа, заставляя глаза разбегаться, теснились разномастные писатели–эмигранты — от Георгия Иванова и Нины Берберовой до Войновича и двуязычного Андрея Макина с его ещё не переведённым тогда «Завещанием из Франции». Он спросил у молодого человека, не знаком ли ему случайно такой поэт — Туроверов. Тот кивнул. Может быть, в магазине найдётся сборник его стихов? Да, был, но уже нет, к сожалению. Посетитель выглядел расстроенным.

— А вы ведь из России? — спросил в свою очередь молодой человек и, получив утвердительный ответ, как будто даже удивился:

— Ведь у вас в Москве вышел недавно сборник Туроверова!

— Да, да, я знаю, но слишком уж маленький тираж – всего тысяча экземпляров. Для России это всё равно, что ничего. Мне вот не досталось.

— А, понимаю, — молодой человек смотрел внимательно, словно раздумывал. — Ну, хорошо. У меня есть один экземпляр. Правда, он с автографом, подарок составителя. А вас случайно не Александр зовут?

— Алексей.

Молодой человек вежливо улыбнулся.

— Вам повезло. Там не слишком разборчиво — «Алику» или «Алексу», что‑то в этом роде. Мне эта книга, честно сказать, не очень нужна, а вы, я вижу, всерьёз интересуетесь.

Книгопродавец ушёл вглубь магазина, где за маленькой узкой дверкой была, вероятно, подсобная комната, быстро вернулся и протянул ему тонкую книжицу в мягкой голубой обложке.

Он взял её в руки так бережно, как никогда никакую книгу не брал, и несколько минут молча, удивлённо разглядывал, словно не веря своей удаче. Ведь мог бы пойти другой улицей и не наткнуться на этот магазин. Мог бы и молодой человек уже закрыть свою лавочку и уйти домой.

На темно–голубой, как вечерние сумерки, обложке изображён был казачий дозор: с десяток казаков в папахах и с пиками наперевес скакали в ночь по размытой станичной дороге, оставляя позади приземистые южнорусские хаты. На этом фоне стояло внизу простое название: «Николай Туроверов. Стихи».

С оборота обложки глянуло очень русское лицо — чуть курносое, с ясным взглядом светлых глаз, с округлым, но крепким подбородком. Примерно таким он его и представлял. На русых, по–видимому, волосах (фотография была черно–белая) — наведённая ретушёром светлая «волна». Портрет относился к 30–м годам и немного напоминал фотографии позднего Есенина — те, где он в таком же строгом костюме и галстуке, с гладко зачёсанными наверх волосами.

Он попытался всучить молодому человеку какие‑то деньги, но тот только головой мотал и сдержанно улыбался, всем своим видом показывая, что рад оказать бескорыстную услугу соотечественнику.

В тот же вечер, в гостинице он залпом прочитал всю книжку. Только теперь, из выстроенных в хронологическом порядке стихов (первое датировано было 1916–м, последнее — 1971 годом) и нескольких страничек предисловия узнал он, наконец, подробности судьбы Николая Николаевича Туроверова.

Оказалось, что родом он с Дона, из казачьей станицы Старочеркасской. Стало быть, почти земляк. «С семнадцати лет в седле и на войне, сначала — первой мировой, потом – гражданской», — писал составитель. «Как отец», — подумал он и только теперь сообразил, что есть и другие совпадения. Отец тоже был Николай Николаевич, и годы жизни почти те же. (Тут встал у него перед глазами памятник на Славянском кладбище в Краснодаре и две цифры на чёрном лабрадоре — 1895–1974). «Ледяной поход с Корниловым… — читал он дальше. — Бои за Перекоп… Осенью 1920 года с остатками Донского корпуса на одном из последних кораблей Туроверов покинул Крым в звании подъесаула…» Сколько ж ему было тогда? 21 год, мальчишка! Отец постарше был к тому времени. Но в те же годы обретался в тех же местах, на той же самой войне. Только, конечно, с другой стороны – с той, что как раз и гнала Донской корпус к Чёрному морю…

Про начало эмигрантской жизни Туроверова сообщалось скупо: «В Сербии рубил лес, работал мукомолом… С большим трудом перебрался в Париж… Ночами грузил вагоны, днём ходил на занятия в Сорбонну…» Что ж! Типичная судьба русского человека, вынесенного ветром революции и гражданской войны на чужбину. Он знает немало таких судеб, ещё и гораздо более трагических. А Туроверов, кажется, любил эту «чужую страну», коль добровольно служил во Вторую мировую в знаменитом Иностранном легионе.

Франция, страна моей свободы –

Мачеха весёлая моя…

Перевернув последнюю страницу, он некоторое время лежал без сна, глядя в потолок, на котором подрагивали отсветы ночного Парижа, и думал о чужой, минувшей жизни и о том, почему судьба этого, уже почти ушедшего поколения так никого ничему и не научила в России. Никого и ничему.

Утром, за завтраком, состоявшим из чашки кофе, белых булочек, масла и джема (чего было явно маловато, и он требовал для себя хотя бы яичницу из трёх яиц, чем повергал в недоумение официантов отеля), за этим‑то чисто французским завтраком он рассказывал товарищам по делегации о своей вчерашней находке и о поэте по фамилии Туроверов.

— Представьте только: пятьдесят лет человек живёт в Париже и все это время не перестаёт писать стихи про Россию, которую он и знал‑то мальчишкой!

Коллеги дружно намазывали круассаны маслом и сверху джемом и кивали головами. Мол, русский человек есть русский человек, это неистребимо.

— Мало того! Он, оказывается, был тут… как бы это вам сказать… вроде атамана всего парижского казачества!

— Парижского казачества?

— Ну да! У них тут был свой Казачий союз, и как раз Туроверов много лет его возглавлял.

Все заулыбались, видно, представив вышагивающих по Елисейским полям людей в черкесках и папахах, с засунутыми за сапог нагайками, каких часто можно видеть теперь в южных городах России.

— Насчёт черкесок не знаю, а вот оружие, регалии – это они, конечно, берегли…

И он бегло рассказал про музей Атаманского Его Императорского высочества Наследника Цесаревича полка (в этом полку и служил когда‑то Туроверов), про «Общество ревнителей русской военной старины», устраивавшее в Париже вечера и выставки, про кружок казаков–литераторов, выпускавший свой альманах, который опять же Туроверов редактировал.

— Вот только не знаю, сохранилось все это после него или в распыл пошло…

— Так он умер уже, этот твой Туроверов?

— Давно. В 72–м. В госпитале Ларибуазьер.

И продекламировал вполголоса:

Пора, мой старый друг, пора, —

Мы зажились с тобою оба,

И пожилые юнкера

Стоят навытяжку у гроба…

— Да, интересно… — неопределённо сказал один из членов делегации и посмотрел на часы.

Была суббота, заранее предназначенная для похода по магазинам и покупки подарков домашним, но он ещё с вечера решил, что ни в какие магазины не пойдёт, а поедет в Сент–Женевьев‑де–Буа и попробует отыскать там могилу Туроверова. Для чего, зачем? Этого он не мог бы объяснить.

…Был солнечный весенний день, мимо шли и оживлённо переговаривались посетители кладбища, в основном русские. Он стоял перед потемневшим за четверть века крестом, у неприметной среди других, никем, как видно, уже не посещаемой могилы и не знал, что ему следует предпринять. Постоять ли молча, попытаться ли вырвать торчащие из гробницы засохшие стебли? Но кто он такой, чтобы хозяйничать тут? А если никого из родных не осталось? Жена и дочь Туроверова покоятся здесь же. Судя по датам, обозначенным на мраморной плитке, сначала сам он похоронил жену свою, Юлию Александровну, (урождённую Грекову); потом дочь их, Наталья Николаевна, схоронила здесь отца; а потом и сама она упокоилась все в той же родительской могиле. Кто хоронил её — дети, друзья? Где они теперь? Бывают ли здесь хоть изредка?

Тут он снова подумал о своём отце и о той шумной толчее из сыновей, невесток, внуков и правнуков, что происходит у его могилы раз в году, 9 мая, которое по замечательному совпадению — не только День Победы, но и отцов день рождения. Что бы он сказал, интересно, если бы мог знать, что его, командира Красной армии, сын (поздний, любимый) будет в 1997 году стоять у могилы белого донского казака, эмигранта? Сильно бы удивился, наверное…

На обратном пути с кладбища он завернул в контору — одноэтажный домик в тылу кладбищенской церквушки. В сумеречной комнате за деревянным барьером сидела благообразная старушка. На барьере разложены были книги, православные календари, план–карта кладбища. Такая же карта, только увеличенная, висела на стене. За спиной у старушки стояли низкие шкафчики со множеством выдвижных ящичков — картотека.

— Здравствуйте, — сказал он, кланяясь.

— Бонжур, мсье, — отозвалась старушка.

— Вы не говорите по–русски? – удивился он.

— Но, мсье, — покачала она тщательно причёсанной головкой и добавила: — Хотя я и русская по происхождению.

Он улыбнулся ей понимающе и, перейдя на французский, спросил, не известно ли администрации кладбища что‑либо о родственниках похороненного здесь господина Туроверова.

— Мы не сообщаем сведений о родственниках, — сказала старушка вежливо, но твёрдо.

— В таком случае… могу ли я оставить вам некоторую сумму для приведения в порядок его могилы?

Старушка кивнула. Знает ли мсье номер могилы? Он не знал. Старушка укоризненно покачала головой и раскрыла лежавший прямо перед ней толстый журнал. Перегнувшись через перила, он стал следить за её сухим пальцем, скользящим вниз по странице, в углу которой значилась большая лиловая буква «Т». Страниц с этой буквой было несколько, и фамилия Туроверов оказалась ближе к концу. Дойдя до неё, старушка опять кивнула.

— Силь ву пле, мсье.

Он уже протягивал ей заранее приготовленную стодолларовую купюру. Она жестом попросила его подождать, пошла к стоявшему отдельно от картотеки шкафчику, порылась там и подала конверт.

— Прошу вас, мсье, надпишите своей рукой, кому и для чего вы предназначаете эту сумму.

«Для ухода за могилой г–на Туроверова Н. Н. Номер такой‑то…» — написал он по–французски.

Не хочет ли мсье указать, от кого это пожертвование? Он смешался. Ни фамилия его, ни генеральское звание не имели для такого случая ровно никакого значения. Он подумал и дописал: «Человек из России». Старушка торжественно приняла конверт, понесла в тот же отдельно стоящий шкафчик и заперла его на ключ. Пока она это проделывала, он успел ухватить глазами последнюю графу туроверовской строки в оставленном раскрытым журнале. Графа эта касалась, по–видимому, наличествующих в живых родственников; ему показалось, что там написано «Ирина». Он купил у старушки книгу «60 лет русской эмиграции» Никиты Струве и план–карту кладбища и распрощался.

— Мерси, мадам.

— Мерси, мсье.

Возвращаясь электричкой в Париж, он все думал, кто может быть эта Ирина. Внучка? Младшая дочь? Может, она живёт где‑нибудь далеко, или вовсе не во Франции? А может, это вообще никакая не родственница? Между этими мыслями мелькнуло вдруг сомнение: пойдут ли оставленные им деньги по назначению, или… Но он тут же устыдился и стал смотреть в окно на аккуратные домики парижского предместья с красной черепицей на крышах и неизменной геранью на крохотных балкончиках. Милая картина. Какие‑то птицы, разглядеть которых он не мог, неровной стаей летели некоторое время параллельно поезду, а потом поднялись выше и исчезли из поля зрения.

Над весенней водой, над затонами,

Над простором казачьей земли,

Точно войско Донское — колоннами

Пролетали вчера журавли…

Минуло полгода. И случилось так, что снова пришлось ему ехать в Париж. В составе наполовину обновлённой делегации, которая должна была теперь, в октябре, довершить начатые весной дела и переговоры. Как и в прошлый раз, по вечерам он гулял по городу, заходил в музеи и соборы, прокатился даже на специальном пароходе по Сене, любуясь бесчисленными мостами и видом знакомых уже зданий со стороны набережной. И всё время хотелось ему ещё раз наведаться в Сен–Женевьев‑де–Буа. Он даже приглашал с собой коллег, но любителей ходить по кладбищам среди них как‑то не нашлось.

Последний перед отъездом день выдался, как нарочно, холодный и дождливый, но откладывать было уже некуда, и он отправился. На этот раз кладбище было совершенно безлюдным, только в стороне от русских могил, в той его части, где хоронят французов, итальянцев и всех других, кому выпало жить и умереть в Сен–Женевьев‑де–Буа, копошился, несмотря на дождь, кладбищенский служащий: сгребал с дорожек мокрые листья и ссыпал их в тележку.

Он заранее решил, что не станет теперь прогуливаться и разглядывать памятники, а навестит только братьев–кадетов и поэта Туроверова. Припомнив купленную прошлый раз карту кладбища, он мысленно соединил эти два захоронения диагональю, по которой и двигался теперь, сворачивая с одной дорожки на другую.

Крест над могилой Туроверова он заметил, отличил ещё издали. Теперь его нельзя было не заметить. Даже в сумеречном свете дождливого дня он выделялся из общего ряда неестественной на старом кладбище белизной. Видно, добросовестно прошлись по нему пескоструйкой (или чем тут у них шлифуют старые камни?). Что касается гробницы, то и она была заново отшлифована, очищена от старых цветов, засыпана свежей землёй, и внутри посажена была молодая, зелёная ёлочка. Но удивительнее всего было то, что лампадка за тусклым стеклом теперь светилась слабым светом, горела!

— Ну, вот и хорошо. Вот и слава Богу…

Он вздохнул глубоко, с облегчением и положил мокрые, отяжелевшие от дождя хризантемы рядом с ёлочкой.

Может, и вправду существует на свете эта Ирина – то ли дочка, то ли дальняя родственница. Может, это она была тут недавно и, значит, придёт еще…

Наутро он улетел в Москву. А ещё через неделю уехал оттуда на Кавказ.

2. Смотритель кладбища

Мы отдыхаем в Ницце вот уже неделю, и муж всё зовёт меня сходить в город – осмотреть достопримечательности.

— Какие могут быть достопримечательности, если есть море? – каждый раз отвечаю я, томясь под горячим августовским солнцем и не желая даже сдвинуться с насиженного местечка под большим красным зонтом.

Наконец в одно прекрасное утро я понимаю, что не смогу сегодня и в ближайшие пару дней надеть купальник и загорать, и тогда говорю мужу:

— Ладно, так и быть, сегодня пойдём в город.

Муж лихорадочно, пока я не передумала, ищет видеокамеру и фотоаппарат, навешивает все это на себя, мы выходим из отеля и идём в сторону от моря и пляжа, в глубину городских кварталов, туда, где Ницца узкими улочками поднимается вверх, наползая на прибрежные холмы.

Надо признать, муж был прав: город действительно хорош и вдали от моря. Некоторое время я с любопытством разглядываю старинные особняки, в которых останавливались когда‑то русские отдыхающие. Я даже пытаюсь представить себе этих петербургских дам, прогуливающихся по городу не в шортах и майках, под которыми нет лифчиков, а в длинных светлых платьях (интересно, носили они летом корсеты?), с ажурными зонтиками в руках.

Между тем муж тащит меня все дальше, хотя солнце стоит уже высоко, и пора бы немного передохнуть, укрывшись в тени какого‑нибудь из уличных кафе, которые попадаются здесь на каждом шагу.

— Потом, потом, — говорит он, приглядываясь к названиям улиц и сверяясь с захваченным из отеля карманным путеводителем.

Наконец мы сворачиваем в какой‑то коротенький переулок, поднимающийся к тому же вверх, и, пройдя его, оказываемся в тупике перед очень узкой металлической калиткой. С двух сторон она зажата каменными столбами, густо увитыми плющом, образующим арку над входом. Справа выглядывает из‑под плюща мраморная табличка с надписью:

«Русское кладбище»

Ну, так я и знала, что он притащит меня в какое‑нибудь такое место!

Тут надо кое‑что объяснить про моего мужа. Во–первых, он – историк, специализируется на проблемах русской диаспоры, а во–вторых, у него есть немного странная привычка – посещать кладбища. В какой бы стране он ни оказался, обязательно ищет там русские могилы. Он уверяет, что надписи на надгробиях можно читать, как увлекательную книгу, что это тоже часть истории, которая лично ему говорит о многом. Только теперь мне становится ясно, что поход был задуман с самого начала, и проблема была только в том, чтобы найти сюда дорогу.

Итак, мы стоим перед входом на Русское кладбище в Ницце и ждём, чтобы нам открыли. Муж уже нажал кнопку звонка и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, а я удивляюсь, почему это доступ на кладбище не свободный, как у нас, а надо звонить и ждать. Тем временем сбоку, из‑за примыкающего к воротам двухэтажного дома сначала выглядывает, а потом нехотя выходит невысокий пожилой человек в холщовых брюках и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, похожий на садовника или фермера. Он останавливается за воротами с той стороны и молча на нас смотрит. Муж говорит ему: «Здравствуйте!», а я: «Бонжур!», и мы ожидаем, как он ответит. Если по–русски, тогда я, возможно, ещё что‑нибудь скажу, например, спрошу, почему это у них вход не свободный. А если по–французски, то мне придётся помолчать, полагаясь во всём на мужа.

— Здравствуйте! – довольно хмуро отвечает этот человек и не спешит открывать калитку.

— Можно осмотреть кладбище? – очень вежливо спрашивает муж.

— Сегодня нет посещений, — бесстрастно отвечает человек.

Но надо знать моего мужа. Ни за что не уступит и уговорит кого угодно. Сходу сочиняет про завтрашний отъезд (на самом деле впереди у нас целая неделя), про то, что «мы так много слышали» и «давно мечтали»… Хозяин кладбища только плечами пожимает, мол, ничем не могу помочь. Хотя вряд ли это подходящее слово — хозяин, должно быть, он  – здешний смотритель, а ведёт себя так, будто кладбище – его личная собственность. По всему видно, что посетителей он не любит и предпочёл бы держать ворота закрытыми всегда.

Муж решает зайти с другой стороны.

— Скажите, а правда, что это единственное русское православное кладбище в Европе? – спрашивает он.

— В мире, — поправляет человек по ту сторону калитки.

— Как? – удивляюсь я. – А то, что под Парижем, Сен… Сент.. Жене…

— Там не только русских хоронят, — нарочно громко объясняет мне муж и продолжает допытываться: – А скажите… ведь это здесь захоронены Екатерина Долгорукая, князья Волконские, Юденич?

Кажется, весь этот разговор производит на неприветливого хозяина некоторое впечатление. Позвякивая ключами, он медленно спускается к калитке. И, все ещё надеясь от нас отделаться, предупреждает:

— Но снимать здесь нельзя.

— Что вы! – восклицает муж. – Мы и не думали снимать, так, на всякий случай захватили.

Калитка, наконец, открывается, и мы всходим по высоким, сразу уводящим вбок ступеням, чтобы оказаться в довольно странном месте, меньше всего подходящем для кладбища. Представьте себе узкие уступы холма, на которых рядами расположились высокие каменные склепы, нависающие друг над другом и амфитеатром поднимающиеся вверх над небольшим двориком, из которого кладбище видится все разом – в причудливом смешении белых православных крестов, пальм, берёз и кипарисов. Видя, что мы поражены открывшейся картиной, смотритель кладбища окончательно теплеет лицом и даже удостаивает нас своими пояснениями. У него совершенно неприметное, какое‑то стёртое лицо, его можно с одинаковой вероятностью принять и за русского, и за немца, и за француза, но меньше всего – за француза.

— К Николаю Николаевичу поднимайтесь вот этими ступенями, на самый верх, но имейте в виду, что могила его абсолютно скромная, вы её отличите разве что по надписи, а больше – никаких особенностей.

— Кто это Николай Николаевич? – шёпотом спрашиваю я мужа.

— Юденич, — говорит смотритель. – Вы ведь, кажется, интересовались.

— Да, да, спасибо, — говорит муж и в тон ему продолжает: — А к Катерине Михайловне как пройти?

— Я, пожалуй, провожу вас туда, но… послушайте совета: не спешите, начните осмотр отсюда, снизу, здесь тоже немало интересных захоронений, хотя и не столь знаменитых.

С этими словами он кладёт руку на мраморную плиту склепа, у которого мы как раз стоим, и говорит:

— Вот здесь, например, покоится господин, с которым связана довольно романтическая история…

Тут он преображается и — с неизвестно откуда взявшимся вдохновением — рассказывает нам историю итальянского художника Жозефа Фрисеро, который в 1847 году, будучи в Санкт–Петербурге, влюбился в юную Жозефину Кобервейн, приходившуюся внебрачной дочерью царю Николаю Первому, и увёз её сюда, в Ниццу, где она и стала его женой…

Как, однако, хорошо он говорит по–русски. Пожалуй, даже слишком хорошо. Интересно, кто он такой? Из старых он эмигрантов или из новых?

— Замечательная история! — говорит муж, рассматривая замысловатое надгробие художника Фрисеро. – Только почему же нельзя снимать?

Смотритель наш снова напускает на себя строгость.

— Видите ли, в чём дело. Бывали случаи, когда недобросовестные люди снимали тут без спросу целые фильмы, а потом выпускали их на телевидение, и там оказывалась куча ошибок, неточностей. Это крайне неприятно, это такое, знаете ли, неуважение ко всем к ним, — он делает неопределённый жест в сторону ближайших склепов.

— Что вы, какой фильм! У нас и камера‑то любительская, мы так, для себя, несколько кадров на память.

— На память – извольте, можете снять несколько фрагментов.

Он поднимается с нами по ступеням, попутно давая такие подробные, пересыпанные датами и именами объяснения, что я даже начинаю сомневаться, простой ли перед нами смотритель или, может быть, на этом кладбище держат специальный штат экскурсоводов? И так, беседуя, поднимаемся мы к могиле Екатерины Долгорукой. Над склепом – высокая каменная ротонда, в которую при желании можно даже войти.

— Вот, прошу – княгиня Юрьевская,  – говорит наш гид–смотритель, словно представляет не склеп, а живую княгиню. – Вы, вероятно, знаете, что, когда Александр Второй венчался с ней, он своим указом наделил её этим именем. (Муж кивает: знаем, знаем). Под этим именем она и похоронена здесь в 22–м году.

— Как в 22–м? – удивляюсь я. – Она что, дожила до… советской власти?

— Представьте себе. Она ведь очень молодой сошлась с государем, он был много старше её.

— Лет на тридцать, — подсказывает мой муж.

— Как странно, — говорю я. – Кажется, Александр Второй – это так давно, после него ещё два царя были и революция, а она, значит, все жила…

— Да, и жила здесь, в Ницце, на своей вилле. Здесь и дочь их, Ольга, венчалась, кажется, в 1895 году, с внуком Пушкина Жоржем де Меренбергом.

— Ну надо же! А бывает здесь кто‑нибудь из её потомков?

— В прошлом году приезжал из Америки молодой человек, кажется, прапраправнук. Цветы принёс Катеньке нашей, свечку поставил в часовне, да ещё и денег дал на поправку склепа.

Однако любит он этих своих покойников! Прямо, как родных. Муж тоже это заметил, поглядывает на него со все большим любопытством.

От каменной «беседки» мы все же решаем подниматься наверх самостоятельно. Смотритель кладбища даёт нам ещё несколько советов — куда ступать и что не пропустить, и возвращается вниз. Вскоре, оглянувшись, я вижу, как он уже возится в своём дворике с длинным тяжёлым шлангом, оттаскивая его поближе к забору. Оставшись одни, мы начинаем лихорадочно снимать, вернее, муж снимает, а я обеспечиваю прикрытие. У нас действительно нет никакой задней мысли, и мы не понесём эту плёнку ни на телевидение, ни ещё куда‑нибудь, просто мужу она может пригодиться для его работы. Да и друзьям интересно будет показать.

— Столыпин, — читаю я. – Это какой Столыпин? Тот самый, что ли? Его как звали?

— Нет, это не тот, — говорит муж. – Тот был Пётр Аркадьевич и похоронен он дома. Но вполне возможно, что какой‑нибудь его родственник.

Щербатовы… Гагарины… Трубецкие… Епанчины… Эдуард Барклай де Толли…

— А это — тот или не тот?

— Не тот, но всё равно из тех.

— Иди скорее сюда! Посмотри, что тут! – зову я мужа.

Я уже взобралась на самую верхнюю галерею и увидела торчащий прямо из земли простой белый крест, на котором написано одно только слово: МАРУСЯ.

— Что это значит, как ты думаешь?

— Не знаю, — пожимает муж плечами. – Может, какая‑нибудь сестра милосердия, которую знали только по имени?

— Надо будет спросить у этого… Он тут всех знает.

На самом верху кладбище заканчивается глухим забором и кустами, ничего интересного. Зато, обернувшись назад, мы вдруг видим вдалеке море, верхушки пальм и крыш – кажется, вся Ницца лежит перед нами. Некоторое время мы стоим молча, прислушиваясь к себе. Странное чувство, смесь восторга и грусти, поднимается в душе при виде этой пышной чужой природы и этих ветхих родных могил.

…И долго ещё петляем мы между склепами, любуясь изящными мраморными фигурками, украшающими некоторые надгробия, и прочитывая друг другу вслух надписи, среди которых попадаются и очень длинные, как на могиле Александра Раевского, где высечена в камне чуть не вся история дружбы его с Пушкиным. Наконец возвращаемся в тот самый дворик, куда выходят окна и двери двухэтажного дома, одна дверь в первом этаже, другая – наверху, от неё ведёт вниз наружная лестница. Дворик наполнен разной домашней утварью, из чего можно заключить, что это никакая не контора и не сторожка, здесь живут. Смотритель кладбища возится с цветами и, кажется, поджидает нас.

— Можно тут присесть на минутку? Ноги устали.

— Прошу, садитесь.

Я буквально падаю на деревянную скамейку у стены дома. Муж остаётся стоять, с интересом разглядывая дом и двор.

— А жена у вас на казачку похожа, — вдруг говорит смотритель, поглядывая на меня, но обращаясь к мужу. – Она случаем не казачка?

— Казачка, — улыбается муж, а я слегка краснею.

— Не донская ли?

— Нет, — говорит муж. – Кубанская.

Смотритель тоже улыбается и, обращаясь уже ко мне, говорит:

— Вы на мою бабушку в молодости похожи. Бабушка моя была казачка.

— Да что вы! – всплескиваю я руками. – Вот это да!

— Только она родом была с Дона, из станицы… — тут он слегка запинается и видно, как трудно произнести ему это длинное непонятное название, он выговаривает его осторожно, по слогам: — Кал–ни–бо–ло–цкой. Ударение он делает на втором слоге, у него получается: Кални–и–и…

— Калниболо–о–о–тской? – хором восклицаем мы, усиленно ударяя на «о».

— Так Калниболотская – это не на Дону, это у нас, на Кубани, — говорит муж.

— Как на Кубани?!

Видно, что он сильно удивлён и даже как будто озадачен этим простым обстоятельством.

— Большая, кстати, станица, зажиточная, – добавляю я.

— И сейчас зажиточная? – спрашивает он недоверчиво.

— И сейчас, — говорю я уверенно, будто сама там живу.

Смотритель кладбища делается взволнован и несколько раз повторяет:

— Вот так да… Вот так да…

Потом он идёт в дом и через некоторое время выносит оттуда несколько старых фотографий, коричневых, с изломанными краями, на них какие‑то люди, мужчины в гимнастёрках и сапогах, женщины в длинных тёмных юбках, в белых платках. Он тычет пальцем в фотографию: вот она, бабушка из Калниболотской. Я заглядываю с любопытством. С чего он взял, что я на неё похожа, и близко ничего нет.

— Значит, Кал–ни–и–и–болоцкая на Кубани находится? А я и не знал, всю жизнь считал, что это на Дону.

— А может, она раньше и была на Дону? – шепчу я мужу. – Сколько ж раз все перекраивали!

Он одёргивает меня: помолчи!

— А отец мой и дед — донские, — говорит смотритель. — Дед до революции школьным учителем был в Батайске. Знаете Батайск?

Ну конечно, мы знаем Батайск. Муж начинает методично выспрашивать подробности, и постепенно выясняется вот что.

Отец этого человека в 18–м году записался в Добровольческую армию, воевал под началом у Врангеля, а после разгрома ушёл с белыми за границу. Там он оказался сначала в Галлиполи, потом в Сербии, словом, помыкался по разным странам, пока не осел во Франции, в городе Лионе. Человек он был ещё молодой, дома, в России, ничему, кроме как воевать, научиться не успел, и пришлось ему идти в шахту каменотёсом. Это была очень тяжёлая работа, подорвавшая его здоровье. Лишь через несколько лет он смог найти себе работу полегче – на ткацкой фабрике. Там он познакомился с одной работницей, француженкой, влюбился и женился, в результате чего родился на свет наш собеседник. (То‑то я смотрю, что он ни на русского, ни на француза толком не похож, а он, значит, полукровка и есть). Родители отца, то есть нашего смотрителя дед и бабка, остались, между тем, в России. Первые годы они изредка переписывались, но в 34–м году от деда пришло из Батайска письмо, в котором он просил сына прекратить с ними всякую связь, потому что в России наступают суровые времена и такая связь чревата.

— И что же, они перестали переписываться?

— Перестали. Отец говорил, что это опасно.

— А что было потом?

— Потом… Он больше ничего не знал о них, даже не знал, живы они или умерли.

— И отец никогда больше не был в России?

— Нет, не довелось. Он умер довольно молодым, перед самым началом Второй мировой войны.

— Это отец научил вас говорить по–русски?

— Сначала он научил мою маму, и, когда я появился на свет, в доме у нас уже говорили на двух языках, но больше все‑таки по–русски. Отец и в православную церковь приучил меня ходить. И ещё, знаете? Он ведь завещал мне непременно жениться на русской.

— А вы?..

— Я так и сделал.

— Так у вас русская жена! Она, наверное, тоже из эмигрантов?

— Нет–нет, я привёз её из Советского Союза.

— Как это?

— Очень просто. Купил тур, поехал в Россию, нашёл там себе жену и привёз её сюда.

Мы с мужем переглядываемся: «Вот даёт!».

— И… где же она?

— Здесь, — он поднимает глаза наверх, где на втором этаже приоткрыто окно и виден край тюлевой занавески. – Она сегодня немного нездорова.

— И вы с ней тут и живёте?

— Тут и живём.

— Но… как это случилось, что вы стали смотрителем кладбища?

— О, это отдельная история, — говорит он, усаживаясь рядом со мной на скамейку.

Выясняется, что перебраться из Лиона в Ниццу заставила его болезнь суставов, врачи посоветовали сменить климат. Но, с детства приученный ходить в церковь, он и здесь, в Ницце, стал исправно посещать православный храм Святого Николая. А храм этот держит над Русским кладбищем опеку. И вот, спустя некоторое время, отец–настоятель, как видно, приметил прилежного прихожанина и предложил ему должность смотрителя.

— И вы не испугались? – задаю я глупый вопрос.

— Я почёл за честь и за долг.

Вдруг я замечаю, какой он старый. Ему, должно быть, лет семьдесят. У него выцветшие глаза и рябые руки. Интересно, есть ли у них дети?

— Бог не дал, — говорит он коротко и встаёт со скамейки.

Мы понимаем, что пора уходить, он ничего больше не расскажет. На прощанье я спохватываюсь: целый час проговорили, а не спросили даже, как его зовут.

— Зовут меня Евгением Николаевичем, — слегка наклоняет он голову. – Фамилия Верёвкин.

— О, легко запомнить! А знаете, почему? Мой отец был Евгений, а мужа отец был Николай!

И снова он немало удивлён, даже головой качает.

— Вот сколько совпадений сегодня!

— А вы нас пускать не хотели, — напоминаю я и тут же получаю от мужа лёгкий толчок в спину.

Впрочем, наш новый знакомец пропускает эти мои слова мимо ушей. Мы прощаемся, и он запирает за нами калитку. Больше он никому не откроет сегодня.

— А жалко, что жена его не вышла, — говорю я, едва мы выбираемся из узкого переулка на более или менее широкую улицу Шмен де Кокад. – Хотелось бы мне на неё посмотреть…

Мы живём в Ницце ещё неделю, загораем на пляже, гуляем вечерами по набережной или, сидя в открытом ресторанчике с видом на море, попиваем красное французское вино, и часто вспоминаем нашего Верёвкина и говорим о нём.

— Кто же будет беречь это кладбище, когда его не станет? – сокрушаюсь я.

— Да брось ты! Он ещё крепкий старик, ещё поживёт, — говорит муж.

А осенью, в пору затяжных дождей, сидим мы как‑то поздним вечером дома, у телевизора, и идёт передача из Франции, как раз из Ниццы и как раз о Русском кладбище. Известный телеведущий — преклонных лет и сильно картавящий — рассказывает о том, как он специально поехал в Ниццу, как хотел снять репортаж с этого самого кладбища и как его туда не пустили.

— Это Верёвкин! – почему‑то радуюсь я. – Он не любит, когда снимают!

— Кстати, всё забываю тебе сказать, — говорит муж. — Я ж навёл справки. Нет в Батайске никаких Верёвкиных.

— Как нет? Обманул, что ли?

— Да нет, они, конечно, жили там когда‑то. А теперь – никого.

Content

Шипунова Светлана Евгеньевна Дети солнца

Светлана Шипунова Дети солнца

Курортные рассказы

Ужин в Христофоре

Байки чайного домика

Сетка с грушами

«Челюскинцы»

Черноморский лосось

Привет Азату!

Несчастный случай

Шуры–муры, или Национальные особенности курортной любви

Рассказ загорелого господина

Рассказ дамы в оранжевом

Рассказ дамы в лиловом

Рассказ дамы в лазурном

Рассказ обгоревшего господина

Рассказ господина, не успевшего загореть

Яхта Абхазия

Старая Мацеста (Разговоры)

Легенды Бочарова ручья

Легенда о призраках

Легенда о природных катаклизмах

Легенда о русалке

Легенда о рукоприкладстве

Попугай по имени Фриц

Сочи и сочинцы

Искатели золота

Кордон Умпырь

Педикюрша

Испорченный отпуск

Маленькие семейные истории

Бедный наш папа История автомобиля

Сашенька История мальчика

Семь душ История квартиры

Секция №2

Жаба

«Парфюмерка»

Скажи, мы богатые!

Баня

Новая квартира

Полгода спустя

Дружок История собаки

Софья и Дарья Бабушкины истории

Это я, сестра твоя История любви

Прощёное воскресенье (Необходимое послесловие)

Французские новеллы

1. Человек из России

2. Смотритель кладбища