Михаил Садовяну

Братья Ждер

Ю. Кожевников. Роман о румынском народе и о господаре Штефане Великом

Исторический роман, трилогия «Братья Ждер», Михаила Садовяну (1880–1901), крупнейшего румынского писателя современности, писался долго. Первая часть — «Ученичество Ионуца» — вышла в свет в 1935 году; на следующий год появилась вторая, «Белый источник», и только в 1942 году — завершающая часть, «Княжьи люди». Весь мир потрясали страшные события, фашизм, в том числе и в Румынии, набирал силу, разразилась вторая мировая война, которая в кровавый водоворот свой вовлекла и румынский народ, а Садовяну, как бы не замечая всего происходящего, писал исторический роман, углубившись в события отдаленного XV века. Но такое суждение было бы весьма поверхностным. Историческая трилогия была продуманным и выношенным ответом на современные события, роман выражал твердую позицию писателя среди разгула политических и националистических доктрин, «учений» и спекуляций различных буржуазных партий Румынская литература не впервые обращалась к истории, к прошлому, и историческая тема была для нее не чем-то отвлеченным, оторванным от современности, не являлась для писателей убежищем от бурь и треволнений действительности.

Становление румынской литературы в XIX веке теснейшим образом связано с развитием исторической темы. Румынские писатели, связавшие свою творческую и общественную деятельность с борьбой румынского народа против ига Оттоманской империи за национальную слободу и единство, за социальный прогресс, глядя в будущее, опирались по прошлое. Песни и баллады, драмы и повести на исторические темы, воспевавшие борьбу против турок и других захватчиков, доблесть и отвагу, самопожертвование, патриотизм, не только воскрешали «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», но как бы воссоздавали моральный кодекс румынского народа, призывали его быть стойким, последовательным в борьбе за общенациональные идеалы. Щедрую дань отдали исторической теме писатели-классики XIX века Александреску, Александри, Кырлова, Одобеску, Погруцци, Болинтиняну, Эминеску. К концу XIX века, когда создается единое Румынское государство, свободное от турецкой зависимости, историческая тема как бы сходит со сцены, сыграв свою патриотическую роль вдохновителя не одного поколения. Произведения на историческую тему теряют общественную значимость, современность звучания. История становится достоянием второстепенных писателей, фоном для романтических приключений. В самом конце XIX века в Румынии был популярен автор так называемых «гайдуцких романов» И. Д. Попеску. Михаил Садовяну, будучи еще подростком, зачитывался ого романами, увлекаясь приключениями, романтикой гайдуцких подвигов.

Прошлое родного народа с детских лет привлекало и увлекало Садовяну. «История была первым предпочитаемым мною предметом» [1], — вспоминал он в биографической книге «Годы ученичества» (1944). Поэтому вполне естественно, что одной из первых книг молодого писателя была историческая повесть «Соколы» (1904). За ней последовала другая — «Соколиный род» (1915). Но в этих повестях было больше романтики, чем истории, больше возвышенных чувств, чем воссоздания давно минувших времен. Они скорее свидетельствовали об определенной инерции детских и юношеских увлечений, чем о стремлении глубоко художественно воспроизвести минувшие события и деяния. Основное направление творчества Садовяну в течение многих лет связано с такими жгучими проблемами современности, как положение крестьянства, поиски выхода из общественного тупика, куда капиталистические отношения загнали крестьянина, утверждение человечности.

Но это вовсе не означало, что обращение к исторической теме в 30-е годы явилось чем-то неожиданным в развитии творчества писателя. Крестьянская тема занимала Садовяну не только как актуальнейшая социальная проблема, но и как проблема национального, вернее сказать, народного характера. Проблема народного характера присутствует и в произведениях, где социальные вопросы занимают главенствующее место, в таких, как «Улица Лопушняну» (1921), где дается картина разложения высшего румынского общества в период первой мировой воины, и в романе «По Серету мельница плыла» (1923), в котором показан процесс разложения боярского рода. Естественно, что произведения, в которых народный характер становился главным предметом исследования, не лишены социального звучании. И в книге «На постоялом дворе Анкуцы» (1928), и в романе «Секира» (1930) мотив борьбы за справедливость, тема мести народной за перенесенные обиды, унижения звучит с неменьшим пафосом, чем в других произведениях Садовяну. Это и не удивительно, ибо народный характер, как понимал и отображал его Садовяну, включал в себя негасимое стремление к справедливости, к торжеству совести. Именно стремление показать народ как национальный комплекс, со своим характером, устойчивым жизненным укладом постепенно подводил писателя к исторической теме.

В современной румынской деревне, в обществе 20-30-х годов буржуазные отношения посеяли внутреннюю вражду, неприязнь, зависть, имущественную междоусобицу. Но писателю необходимо было внутренне осмыслить это явление в исторической перспективе. Поэтому он как бы отступает, делает шаг назад в историю, перенося действие своих произведений в минувшие времена. Интерес к судьбе народа в ее исторический последовательности постепенно укреплялся в творчество Садовяну, порождая антибуржуазный протест и неприятие шовинизма, который насаждали румынские фашисты.

Говоря о народе, о единстве, основанном на его национальном характере, выкованном за века в борьбе против стихии, лишений и нашествий, на его многовековой культуре, Садовяну резко расходился с фашиствующим шовинизмом, который проповедовал якобы ту же идею, Шовинизм в руках фашистов служил тому, чтобы замазать социальные противоречия, сделать угнетенного трудящегося еще более покорным ослепить его мнимым сознанием национального превосходства. Шовинизм разжигал национальную ненависть, подсовывал ядовитую иллюзию того, что все внутренние непримиримые социальные противоречия можно разрешить якобы за счет других народов.

Садовяну же, как истинный гуманист и патриот, видел великое социальное зло имущественного неравенства и искал средства его уничтожения. Любя свой народ, он уважал и призывал уважать другие народы. Но из народного единства, как представлял его себе писатель, он исключал как космополитическую буржуазию, так и эксплуататоров, прикрывающих шовинизмом свои социальные интересы. И это прекрасно понимали румынские фашисты, которые жгли на кострах книги Садовяну, которые прислали писателю разрубленный пополам экземпляр его романа «Секира» с припиской, что и автора ждет та же участь.

С фашистской идеологией империализма мириться было нельзя. Нельзя было принять его античеловеческую философию. Нужно было искать внутренние силы сопротивления. В середине 30-х годов писатель задумывает цикл романов о прошлом. В 1935 году он выпускает книгу «Гнездо нашествий», в предисловии к которой он писал, что его пугает «кочевник, который учится владеть пулеметом и танком» [2]. Перспектива развития современного варварства, вооруженного последними новинками военной техники, представлялась ему в самых мрачных красках. «Поскольку нам, несчастным современным людям, дано еще жить, пусть техническая программа движется к всеобщему разрушению, мы же меланхолическими глазами будем смотреть на вчерашний мир. В руинах прошлого мы провидим завтрашние руины» [3]. Садовяну не создал цикла исторических произведений разных времен и разных народов. Он углубился только в историю собственного народа, стремясь найти в ней то, что мог бы противопоставить буржуазной цивилизации, технизации, стремлению фашизма к мировому господству, которой предполагало покорение всех народов. Об этой стороне его творчества свидетельствуют романы «Зодиак Рака» (1929), «Свадьба княжны Руксандры» (1932), «Золотая вещь» (1933) и др.

Прямым подступом к трилогии «Братья Ждер» можно считать книгу Садовяну «Жизнь Штефана Великого» (1934). Между этими произведениями непосредственная связь. Одно произведение дополняет и поясняет другое. Книга о Штефане написана как биография князя правителя Молдовы, излагая которую автор прямо высказал идеи, нашедшие в романе свое образное воплощение.

«…Есть народы, — писал он, — которые пускают корни в земле, как леса и травы выпрямляются после бурь и ливней и стоят упорно, дожидаясь своего часа, предназначенного богом. Эти народы не копают другим могилы, не льют потоки крови, не воздвигают пирамид из трупов, не собирают в казну золото мира. Они не пользуются ни большими благами, ни слишком цветистой славой. Жизнь землепашца и оседлого пастуха ограничена: она определена заходами и восходами солнца, временами года, семейным очагом, могилами предков. Материальный достаток их весьма средний, и поэтому они создают духовные блага. Вера и легенда, песни и традиции — это для них более существенные блага, чем золото. К этой низшей категории случилось принадлежать и жителям Дакии еще с доисторических времен. Их развитие, их судьба, которая движет нами по все подымающейся спирали человечества, была с самого начала предопределена богом. Воплощение ее в новом поколении сопровождалось взрывом энергии, которого хватило на три столетия. Сила инерции была подхвачена лишь в наше время, когда весь народ инстинктивно объединился, готовый обрести полное сознание и почувствовать свое предназначение» [4].

Конечно, в 30-е годы Садовяну достаточно идеалистически представлял себе развитие истории даже своего народа. Отвлекаясь от социально-экономических сил, двигающих общество вперед, он переоценивал значение «судьбы», «предназначения» народа. Но он был прав, когда противопоставлял буржуазной «цивилизации» народный характер, гуманизм и демократизм народа, его творческий гений. Садовяну говорил о громкой, но неоправданной и преходящей славе различных правителей, эфемерной и краткой, по сравнению с неиссякаемым потоком народной жизни. «Перед сфинксом, глядящим в неведомое на краю Ливийской пустыни, все они одна лишь пыль, рассеянная ветром, — писал он о властителях, царях, полководцах. Сокровищница человечества состоит из материала совсем невесомого. Ни дождь, ни снег, ни бури не повредят ему. Зерно его прорастает неожиданно и дает на первый взгляд странные плоды. Так, в сегодняшних цветах молдавской земли я могу узнать сущность былой жертвы» [5], — утверждал писатель незыблемость народной культуры, народного характера, самого бытия народа.

Стремясь раскрыть характер и определить судьбу румынского народа, Садовяну вовсе не случайно выбрал эпоху Штефана Великого, правление которого было поистине героической, яркой и неповторимой страницей в истории румынского народа. Штефан IV, прозванный впоследствии в народе «Великим», мечом проложил себе дорогу к трону, выгнав из стольного града Сучавы своего дядю Петру Арона, убийцу господаря Богдана II, отца Штефана. Воцарившись на престоле в 1457 году, Штефан правил Молдовой до своей смерти в 1504 году. В ту пору Молдавское княжество находилось в тяжелейшем положении. На его независимость посягали турецкие султаны, польские и венгерские короли, с востока совершали опустошительные набеги ногайцы. Внутри страны шла междоусобная борьба. Если Штефан правил страной почти полвека, то с 1432 года, после смерти его деда, Александру Доброго, до воцарения Штефана, то есть за двадцать пять лет, престол семнадцать раз переходил из рук в руки. Штефан в первую очередь навел порядок внутри страны. Одних крупных бояр он привлек на свою сторону, других, непокорных, казнил. При Штефане стала цениться не родовитость, а ум, доблесть, отвага, верность. Мелкие бояре, служилые люди, горожане, купцы, свободные крестьяне-рэзеши, несшие военную службу, стали подлинной опорой как для Штефана, так и для всего государства. Штефан смело и отважно защищал свои границы, когда мечом, когда дипломатическими ухищрениями. Чтобы обеспечить безопасность с севера и желая иметь сильного союзника в борьбе против Венгрии и Турции, Штефан одно время признал себя вассалом польского короля Казимира IV, Когда же его сын Ян I Альбрехт посягнул на Молдавское княжество (1497 г.), Штефан разгромил королевское войско и, как было записано в русской летописи, «и… возвратился король с великим срамом восвояси» [6]. Штефан пресек мечом и попытку венгерского короля Матяша Корвина поработить Молдову (1467). Но самым опасным и сильным врагом княжества была Оттоманская империя. Султан Мехмет II, покоритель Константинополя, в 1475 году послал войско Сулеймана-паши для завоевания Молдовы, но потерпел поражение под Васлуем. В следующем — 1476 году Мехмет сам возглавил огромное войско. Штефан потерпел поражение, отступил на север, но окончательно покорить Молдову туркам не удалось. Крепости Нямцу, Хотин, Сучава выстояли против турок. Большие потери в сражениях и эпидемии заставили Мехмета начать отход из молдавских земель. Штефан, призвав под свои знамена народное ополчение, напал на турецкие войска и заставил их в полном беспорядке покинуть пределы княжества.

Но Штефану было ясно, что против турок одной Молдове не выстоять. Валашские князья при первой угрозе переходили на сторону султана, хотя Штефан и делал все, чтобы на валашском престоле были его сторонники. Поляки и венгры были плохими союзниками. Папские нунции и венецианские послы выражали свое восхищение борьбой Штефана и его военным талантом, однако практической помощи не оказывали. Римский папа Сикст IV писал Штефану после его победы над Сулейманом: «Дело, совершенное тобой с такой мудростью, и храбрость против неверных турок, наших общих врагов, принесли славу твоему имени, все говорит о тебе и славословят тебя» [7]. Однако даже обещанной денежной помощи папа Сикст Штефану не оказал. Желая обезопасить свою страну от разгрома, Штефан в 1487 году заключил с Турцией мир и согласился платить дань.

Не только меч Штефана спасал Молдову от порабощения, но и дипломатия. Он заключал союзы с королевствами Польским и Венгерским, с Оттоманской империей и Московским княжеством. Дочь Штефана Елена была выдана замуж за московского князя Ивана III, а сам Штефан был женат на киевской княжие Евдокии, родственнице великого московского князя. Почти полвека Штефан оборонял страну от врагов и предотвращал внутренние междоусобицы, что способствовало процветанию страны, в которой уважались ремесла и торговля, а хлебопашец знал, что его труд находится под покровительством князя. Летописец Грегоре Уреке писал о Штефане: «Был он полон ума, не ленив и дело свое умел делать: где его не ожидали, там он и оказывался. В военных делах мастер; где была нужда, он сам вмешивался, чтобы видеть, что его войска не пятятся. И потому он в редком сражении не побеждал. А если случалось, что его одолевали другие, он не терял надежды, ибо умел, упавши вниз, подняться над победителем»[8]. И. М. Карамзин в «Истории Государства. Российского» восславил Штефана, «дерзнувшего обнажить меч на ужасного Магомета II и славными победами над многочисленными турецкими воинствами вписавшего имя свое в историю редких героев: мужественный в опасностях, твердый в бедствиях, скромный в счастии… он был удивлением государей и народов, с малыми средствами творя великое» [9].

Не удивительно, что Штефан получил не только прозвище Великого, но стал героем народных баллад и песен, что его образ запечатлен во многих произведениях румынских писателей. Штефан в трилогии Садовяну изображается именно как господарь, как князь Молдовы. Сам писатель смотрит на него несколько отстраненно, как бы глазами его подданных, глазами народа, для которого Штефан-водэ действительно был воплощением их чаяний, надежд, вершителем национальной судьбы. Создавая образ Штефана Великого, Садовяну словно вдохновлялся народными балладами. На страницах романа Штефан появляется так же торжественно и пышно, как и в народной балладе «Холм Бурчела»:

В светлый праздник день хорош,

В светлый праздник день пригож,

Льется с неба солнца свет,

Мир как в золото одет.

И, как солнцем осиян,

Выезжает князь Штефан,

Князь Штефан непобедимый,

Всей Молдовою любимый.[10]

Штефан предстает как воплощение борьбы за независимость и единство народа. Его образ дается Садовяну как символ, вроде иконы в храме, которая охраняет от бед и спасает от болезней. Он для народа как знамя, под которым идут в бой. Его имя сливается с понятием родины.

Но главный герой романа — это народ. И Садовяну, как художник, воплощая эту стихию, шел своим намеченным уже в других произведениях путем («На постоялом дворе Анкуцы», «Секира»). Широкое понятие народа, народной жизни, народного характера действительно необычно трудно воплотить в одном образе. В книге «На постоялом дворе Анкуцы» представление о народе и его жизни складывается из рассказов различных людей, тщательно отобранных художником с тем, чтобы они показали народ и его жизнь в различных ракурсах, в различных аспектах, начиная от встречи с господарем, кончая местью извергу помещику. К этому же приему прибегает Садовяну в трилогии «Братья Ждер», с той только разницей, что в трилогии есть «сквозной» герой, Ионуц Черный. Жизнеописание Ионуца Черного — это тот композиционный стержень, на котором держится весь роман.

Кроме того, Садовяну, как художник, не забывает и других художественных особенностей жанра исторического романа. Он вводит в каждую часть трилогии свою сюжетную линию, свою интригу, которая придает роману динамику, движет действие, возбуждает и поддерживает интерес читателя. В первой части, «Ученичество Ионуца» такой интригой является переплетение двух сюжетных линий: попытка недругов Штефана выкрасть знаменитого белого жеребца Каталана, который, по легенде, приносит господарю военное счастье, и любовь сына Штефана Александру и Ионуца к боярышне Насте, ее пленение татарами и попытка Ионуца спасти ее из плена. Во второй части, «Белый источник», интригой служит любовь старшего брата Ионуца, конюшего Симиона, к Марушке, дочери боярина Яцко, перипетии ее похищения житничером Никулаешем и освобождении братьями Ждер. Сюжетную основу заключительной части трилогии «Княжьи люди» составляет путешествие Ионуца на Афон с целью разведать, как турки готовятся к нападению на Молдову, и сама победоносная война Штефана против захватчиков.

Элементы интриги, сюжетных ходов, увлекательных приключений не ограничиваются этими основными линиями, которые, как обручи бочку, крепко держат общую композицию романа, придают ему строгую форму, но далеко но исчерпывают содержания. В умении строить интригу Садовяну почти не уступает Дюма отцу, но румынский писатель не придает главное значение интриге, занимательности, как французский романист.

Основу содержания всей трилогии составляет стихия народной жизни. Если Штефан символизирует идею борьбы за независимость, то именно народ порождает эту идею, и этот же народ осуществляет ее в борьбе. Поэтому то он и является подлинным героем трилогии Садовяну. Писатель, как уже говорилось, не дает какого-нибудь одного образа, который вобрал бы в себя все это емкое понятие. Народ он изображает через стихию народной жизни, которая поистине пронизывает весь роман. Сюжетные линии для художественной ткани трилогии — основа, а народная жизнь — уток, который превращает эти нити в плотную художественную ткань, украшает ее красочными узорами. Садовяну вовсе не бытописатель в своей трилогии, у него нет скрупулезной последовательности в показе быта, различных сторон жизни. Он очень свободно обращается с материалом, вплетая детали, разбрасывая яркие пятна, рисуя отдельные сцены и картины, вкрапливая диалоги и рассказы, так что в конечном счете перед читателем предстает вся полнота жизни. Рождение и смерть, помолвка, свадьба, всевозможные обычаи и приметы, народный календарь — месяцеслов, заговоры, поверья, пиры и охота, вся стихия народного быта, неповторимого и неистребимого, как сама жизнь, воплощающего в себе народное своеобразие, народный характер широко раскрывается в трилогии.

Творчество Садовяну неоднократно называли энциклопедией румынской народной жизни. Действительно, более ста книг, созданных писателем, запечатлели жизнь румынского народа как на различных исторических этапах, так и в разных социальных аспектах. Но наиболее красочным и широким в этом отношении из всех многочисленных произведений Садовяну является, конечно, трилогия «Братья Ждер». Именно в этом романе, показывая стихию народной жизни, Садовяну раскрыл не только ее внешнюю живописность и красочность, но и глубины народного характера, то внутреннее национальное единство, которое помогло румынскому народу выстоять, несмотря на всяческие беды, кровопролитные войны, на многовековой национальный и социальный гнет. И та простая и вместе с тем величественная идея, которая заложена в этом историческом романе, идея о том, что народ бессмертен, что рано или поздно народная справедливость восторжествует, нашла свое реальное подтверждение в жизни самого румынского народа, строящего новое общество.

Ю. Кожевников

Ученичество Ионуца

ГЛАВА I

О престольном празднике святой обители Нямцу в лето господне 1469-е и о рассказе Некифора Кэлимана, старшины государевых охотников

Несметные толпы народа собрались под стенами Нямецкой обители и в монастырских дворах по случаю престольного праздника вознесения господня. Кто приехал послушать богослужение, кто — за благословением либо за освященной просфорой, за молитвами от лихоманки, а кто — повергнуть кликуш под епитрахиль иеромонахов, наделенных даром исцелять их молитвами. Этим благостным даром был особенно славен преподобный Иосиф, настоятель монастыря — и не только в молдавской, но и в ляшской и российской землях [11]. Гости знали, что получат вдоволь еды и вина; обитель известна была своим гостеприимством. Усердием бояр и благоволением господарей монастырь был щедро одарен отарами овец в горах, виноградниками в угорье, пашнями в Прутской долине. По милости божьей можно было насытить толпу богомольцев и побольше той, что собралась тут в светлый майский день лета 1469-го.

В монастырских садах еще цвели яблони. Солнце пронизывало кроны розовым сиянием. В большом храме только что отслужили раннюю обедню, как вдруг на наворотной башне ударили в било, а вслед за тем мерно загудел большой колокол.

Толпа тревожно зашевелилась, люди, переглядываясь, громко спрашивали, что случилось. Часть приезжих сгрудилась на площади у входа в обитель, вокруг колодца и беседки, где зимой обычно сооружалась иордань. Лишь немногие монастырские да земские чины знали новость, которая была теперь у всех на устах. Иных служителей известили еще два дня тому назад, но они ни словом не обмолвились богомольцам, приехавшим в монастырь. В минувший вторник в обитель прискакали гонцы с грамотой к настоятелю Иосифу. Один остался в монастыре, другой помчался далее — в крепость, в село Вынэторь [12], а затем в Тимишский конный завод, где много лет сидел конюшим старый Маноле Черный, давний сподвижник усопшего князя Богдана, отца господаря Штефана.

Грамота, которую преосвященник Иосиф разобрал не без труда, держа восковую свечу у самых глаз, извещала, что на престольный праздник Нямецкой обители пожалует князь Штефан. Эту весть узнал теперь народ. Протяжно и гулко бухал большой колокол; монахи-черноризцы шныряли в толпе, то и дело приникая бородами к ушам людей. Словно огонь по пороховой дорожке, пошел глухой говор по толпе с одного края до другого, перекинулся в крестьянские дворы. Беспокойные, неразумные бабы схватились за голову, заголосили, бросились разыскивать своих ребятишек.

Мало ли что может случиться, когда так трезвонит колокол и едет сюда сам князь! А ну как потекут с гор потоки, разольется Молдова или опять начнется война! А дома кошка заперта в кладовой, куры бродят на свободе, и некому покормить их… Не лучше ли запрячь коней да поскорей убраться подобру-поздорову; только надо сперва узнать, о чем толкуют люди, и посмотреть на государя — особенно тем, кто ни разу его не видел. Конечно, лишь храбрец отважится поднять на него глаза; простой люд падает ниц в дорожную пыль. Но уж бабы хоть одним глазком, а обязательно взглянут на князя. Так ли он грозен, как говорят? Верно ли, что у него особый меч, которым он карает иных вельмож? Да что там простые смертные! Даже венгерский король Матяш — и тот поспешил прочь от города Баи, когда на него двинулся князь Штефан на белом скакуне. От такой напасти король сказывают, даже занемог, три месяца отлеживался. Потерял он тогда и полки, и большие бомбарды.

И не только он — все соседние владыки трепещут перед грозным Штефаном, покорителем Хотинской и Килийской крепостей.

Ходит в народе молва, будто отец Штефана — Богдан тайно благословил его в церквушке на Афонской горе, наказал собрать великое войско и пойти на поганых измаильтян.

Придется кошке да курам потерпеть — надо же хозяевам взглянуть на господаря да послушать новости из уст дворян и воинов. А кроме того, нынче праздник. Слыханное ли дело пускаться в путь на пустой желудок! И кто это сеет тревожные слухи? К чему такая спешка, когда люди не увидели и не услышали того, что следует увидеть и услышать, не отведали яств, изготовленных в поварне святой обители? До чего же бестолковы в Молдове мужчины, раз они могут так опрометчиво поступать! Что сдалось бы с нашей землей, не будь в ней женщин, разумных и степенных молдаванок! Негоже и даже глупо бежать от лика господаря. Напротив, самое доброе дело — выйти ему навстречу.

И молдаванки рьяно принялись дознаваться, где пройдет княжеский поезд.

Никто ничего не знал.

Ни один служитель, ни один монах не мог в точности сказать, где и как проедет князь со своей свитой.

На что же нужны эти служители и монахи, когда они и таких простых вещей не знают? Пусть служители заглянут в свои книги, а монахи в свои молитвенники — и дадут ответ.

Где уж там! Нынешние книги да молитвенники ничего не стоят против прежних.

Да еще говорят, князь и вовсе не приедет. Зря гудит колокол, только народ мутит: у господаря есть дела поважнее.

Так уж теперь повелось: бояре видят князя каждый день, голытьба — ни разу. Вот бы не стало бояр! И установить бы хотя по одному монастырскому празднику на день! Да чтобы хоть раз в год увидеть на таком празднике князя во всем благолепии.

Говорят в деревнях, что ростом он не велик, но грозен, когда насупит брови. Но коли он едет в святую обитель, так нечего ему хмуриться. Ежели монахи не болтают вздор н князь на самом дело едет в обитель, так должен он взирать на людей ласково, все вокруг видеть. Тут заметит дитя малое, там — дивчину, дальше — молодицу. Чей младенец? Чья молодица?

На то он и владыка молдавской земли, чтобы знать, чей младенец и чья молодица. Сановитые бояре тут же шепнут ему на ухо, чьи они. Вот он и будет знать, что делается на белом свете. Тем более что после смерти княгини Евдокии господарь вдовствует много лет; должен же он хотя бы изредка полюбоваться на людей, смягчить, постоянную свою суровость.

А если князь, погрузившись в свои мысли и державные заботы, не оглянется по сторонам, то хоть бы ратники его да дворяне посмотрели на людей.

Хороши престольные праздники, когда их украшают такие пышные зрелища.

В среду утром на монастырский двор въехал боярский сынок верхом на пегом жеребчике. Усы у него едва пробивались над губой. На нем были кунтуш из голубого фландрского сукна, красные сафьяновые сапоги; у пояса висел кинжал. Сдвинув кушму [13] набекрень, он улыбался весне. Ехал юноша со стороны крепости.

То был младший сын Маноле Черного из Тимиша. Должно быть, конюший послал его встречать господаря.

Выходит, князь непременно прибудет.

Кто говорил, что он не приедет?

А зачем бы тогда гудел колокол, да так, что в ушах звенит?

Смиренные чернецы рассказывали, что боярского сына зовут Ионуцем, хотя он более известен под своим прозвищем. Старого конюшего Маноле окрестили Ждером [14]. А сынка величают Маленьким Ждером. Женки, приметив, что он левша, тут же стали предсказывать ему великую удачу в любви. По лицу видать — весь в отца: тот поздно произвел его на свет, невесть где и с кем, не в собственном доме, а по-кукушечьи, в чужом гнезде. Но когда сын достиг отрочества, Маноле ввел его в свой дом, наравне с законными сыновьями. Старый Ждер твердит, что это крестник его из Нижней Молдовы, но боярыня Илисафта Ждериха знает всю подноготную и только усмехается. Правда, Маленький Ждер нравится всем: по сердцу он и ее милости боярыне Илисафте.

Ионуц приехал к старшему брату Никодиму, монаху Нямецкой обители. Отец Никодим протянул ему руку для лобызания, ласково обнял, ибо тоже знал тайну Маленького Ждера. Поздоровавшись, оба поспешили туда, где собралась монастырская братия.

Стало быть, недолго осталось ждать приезда князя.

У колодца, где скопилось особенно много народу, поднялся во весь рост дед Некифор Кэлиман, старшина государевых охотников, и не торопясь спросил, угодно ли кому-нибудь из присутствующих узнать, по какой причине приезжает князь в святую обитель.

Люди сгрудились вокруг, аж дохнуть стало трудно. Все знали, что старшина Некифор близкий князю человек. Служил он раньше и князю Богдану, покойному родителю Штефана. Некифор — сухощавый крепкий старик, длинные усы его как будто свиты из узловатых веревок. На шапке он носил княжеский знак, а в правой руке сжимал чекан [15]. Когда он говорил, то слегка косил глазами и морщил нос. Лицо его, заросшее редкой, словно выщипанной гусями бородкой, изрезано было морщинами. Ему уже перевалило за семьдесят, но волосы у него оставались черными. Только левая бровь поседела — отметина давней раны.

— Коли охота вам, добрые люди, узнать, по какой причине едет сюда господарь на престольный праздник святой обители, то навострите уши и послушайте, что я вам скажу, — промолвил дед Кэлиман. — Чур тебя, нечистая сила! А коли не желаете, могу и помолчать.

— Говори, старшина, — отозвались крестьяне. — Говори, не тяни, как бы жены наши не захворали от нетерпения.

— Что ж, тогда скажу, люди добрые, только начать придется издалека.

— Начни издалека, милый человек, только не томи душу, не держи нас в неведении.

— Так слушайте же, люди добрые. Его светлость Штефан-водэ [16] едет на престольный праздник святой обители ради того, чтобы встретиться с Некифором Кэлиманом. Чур тебя, нечистая сила!

Мужчины захохотали басом, женщины вторили им тоненькими голосами.

— Чур тебя, нечистая сила! — продолжал старшина, поводя носом влево и кося глазом. — Да будет вам известно, что светлый князь назначил мне на этом самом месте срок суда над моими обидчиками. Я уж не раз бывал по этой тяжбе в стольном городе Сучаве. А теперь князь Штефан послал мне весть и повелел явиться сюда в день вознесения господня. У меня с князем старая дружба, со времени одной свадьбы в Реусень, — тому уж шестнадцать лет. Слыхали вы про село Реусень?

— Слыхали.

— Чур тебя, нечистая сила! Добро! В ту пору княжил Богдан-водэ. И пригласил его на свадьбу своего сына боярин Агапие Чернохут. Непременно хотелось ему иметь посаженым отцом князя Богдана. В осенний мясоед, после сбора винограда, князь Богдан и отправился на свадьбу. А я, старшина государевых охотников, навьючил на коней восемь косуль, двадцать семь корзин озанской [17] форели и не мешкая отправился с двумя своими помощниками в указанное место. Переправился я через Серет-реку, гляжу, едут чужеземные ратники. Удивился я. А они спрашивают: «Куда путь держишь?» Я им отвечаю: так, мол, и так — рассказал все как есть. А они, не долго думая, отобрали у меня и рыбу и косуль, а меня в полон взяли. Что тут делать бедному человеку? Покорился я. Но все прикидываю — зачем пожаловали эти ляшские ратники, любители государевой дичи? А едут они туда, куда и я путь держал. И о чем все раздумывает и шепчется с другими тощий боярин с восковым лицом и жидкой бороденкой? Только позднее узнал я, что это был князь Петру Арон. Как только они оставили меня в селе за Серетом на попечении стража, упал я наземь и закричал, что умираю, пусть приведут пола — читать отходную. Караульный бросился за попом, а я тут же прянул на ноги, вскочил на коня этого самого стражника, да и был таков. Скачу напрямик через лес и на вершине холма, с которого видно село Реусень, нагоняю ватагу боярских сынов, а среди тех боярских сынов вижу: смеется беззаботно тот самый Штефан, от которого я нынче жду правого суда. Княжич ехал, ни о чем не ведая, со своей свитой на свадьбу. Я ему тут все обсказал, как было: пусть, мол, поостережется и спешит. Не видать было, чтобы он заробел, а вот поспешить — поспешил. Чур тебя, нечистая сила! На околице села, глядим, скачут слуги господаря Богдана, а за ними вдогон — чужие ратники. «Захватили государя, кричат. Скинули арканом на землю и зарубили. Теперь ищут Штефана!» А село так и гудит в вечерней мгле. И конные с факелами скачут в нашу сторону. Вижу — княжич сбрасывает с себя доломан, швыряет в пыль соболью шапку, хватается за саблю и подбадривает свиту. Чур тебя, нечистая сила! Ну, думаю, дело дрянь. Стало быть, Чернохут продал князя Богдана тому самому боярину с жидкой бородкой и восковым лицом. А коли он продал государя Богдана, то, значит, и тебе, княжич, не миновать аркана и меча. Так что уж лучше схвачу-ка я твоего коня за повод, поворочу его за своим и поскачем к лесу, от беды подальше. А там уж пусть свершится господня воля. Так я и сделал, люди добрые. А княжич, хоть ростом и невелик, забился, заскрипел зубами. Я его не отпускаю. Ударил он меня рукоятью сабли по голове. Я закрываю глаза и еще крепче прижимаю его к себе. Стал он бить меня, ударил по лбу и левому виску, кровью залил. И теперь еще рубец, виден около брови. Вот тогда-то я и понял, что старая кость крепче в беде. Так мы и пошли скитаться с княжичем по чужим краям, покуда не настал час и господь не поставил его на родительский престол. А я отправился домой и стал там старшиной. Нашел сынов в добром здравии и порадовался. Жена к тому времени еще больше прибавила в теле — этому я тоже порадовался. А вотчину забрали у меня, — тут уж было не до радости. Жена утешает: все, дескать, от господа. Зато нашел я и прибыль в доме: чужого младенца. «И этот тоже от господа?» — спрашиваю. «Тоже», — отвечает баба. Вот с той поры и ведется моя тяжба за вотчину, Штефан-водэ определил мне крайний срок — сегодня. Чур тебя, нечистая сила!

Давиденская крестьянка, дородная и острая на язык, не замедляла спросить старого Кэлимана:

— Сделай милость, старшина, расскажи, как же ты поступил, когда нашел в своем доме такую проруху и такую прибыль?

Некифор Кэлиман скосил в ее сторону нос и глаза и увидел, как она подталкивает локтем своего соседа.

— Женщина, — заговорил он, зажмурил один глаз, сморщив щеку и скривив рот, — поглядеть на тебя, так ты, наверно, держишь постоялый двор на шляху.

— Правильно, — гордо ответила она.

— А человек, что рядом с тобой, — твой куманек?

— Правильно.

— А муж остался двор сторожить?

— Ага!

— Чур тебя, нечистая сила! Что же, охотно отвечу на твой вопрос, только невдомек мне, чему смеется честной народ? Теперь, когда все кругом угомонились, скажу: видите, и колокол уже не гудит. Пройдет малое время, и он возвестит прибытие господаря. Будет работы всем звонарям и тут, и в храме святого Иоанна, и у Введения, чтоб услышали святые на нижнем небе и послали весть повыше. Так, мол, и так, князь Штефан следует в Няменскую обитель. А там он перво-наперво протянет руку с булавой и сотворит правый суд по давней, двенадцатилетней тяжбе Некифора Кэлимана. Так вот, недолго засиделся я в Вынэторь, когда увидел, что от вотчины моей осталась половина, а виноградник в Бэйчень отнял у меня пыркэлаб [18] Чопей. Чур тебя, нечистая сила! Года не прошло, как сел я на коня и поехал после светлой седьмицы к государю в Сучаву. Приехал в воскресенье на святого Фому. Гляжу: на крепостных стенах — воины. Вход заказан. Прежней кутерьмы у ворот не видать. Стража преграждает мне копьем путь: «Нельзя!» — «Как так нельзя! Я — Некифор Кэлиман, приятель государев». — «Отойди на два шага, — приказывает стражник, — и жди!»

Взяла меня тогда тоска. Чур тебя, нечистая сила! — думаю. Выходит, и дружба в Молдове столь же коротка, как и княжеская власть. Прав был преосвященный Феоктист, когда, выйдя на Поле справедливости [19] помазать Штефана на княжение, вздыхал и жаловался, что в нашей стране власть устанавливается на недолгие годы, а то и на месяцы. Столько довелось ему помазать князей на царство, что правая рука у него заболела. Вот, к примеру, он помазал сына Богдана-водэ в дни святой пасхи. Чья очередь настанет на рождество?

Горемычная страна! Если и Штефан начнет гулять на свадьбах, то не миновать и ему аркана. Но я- то знал, что он человек умный и осмотрительный. Вижу — стражу завел надежную. И не пирует, а собирает войско. А вдруг начнет заигрывать с боярами, как делали все сыны Александру Старого? В молдавской земле правят верхние бояре, а у князей власть больно уж недолгая. Оттого-то и горевал владыка Феоктист.

Гляжу, едут на конях бояре, за ними — слуги. Стража скрестила копья. «Что ж, — думаю про себя, — это уже похоже на порядок». И радуюсь. В таком случае и на правду можно надеяться.

Стоим, ждем — вдруг заиграли трубы. Бояре расступились. Выезжает на коне князь, за ним — воины. Все мы поклонились. Потом опустился я на колени и низко понурил голову.

Князь остановился. Сердце у меня екнуло, когда он заговорил.

«Подними глаза, старшина Кэлиман, — приказывает государь. — Понимаю, что пришел ты бить челом о беде своей. Отныне получишь знак для свободного входа в княжескую крепость. Говори».

И откуда у меня только смелость взялась!

«Светлый князь, говорю. Настанет, возможно, час, когда мое дело рассудит боярская рада, та самая, где государь и вельможи его правят державные дела. А ныне я пришел пожаловаться моему молодому приятелю».

«Ступай в крепость и жди!» — повелел мне государь.

Вокруг него теснятся конники в кольчугах и шлемах. А в крепости я тоже увидел немало добрых воинов, и порядок был отменный.

«Приятель мой ведет себя разумно», — решил я про себя.

Подошли ко мне служители и повели в какую-то келью.

«Государь велел угостить тебя, — объяснил мне один из них. — Подожди тут до полудня, старшина Кэлиман; у его светлости дела в городе. Назначает пошлины львовским купцам. А как разделается с купцами и вернется в крепость, примет варшавских послов с грамотами. Князь Штефан-водэ повелел ляшским панам отдать в его руки Петру Арона, погубителя его отца».

«Неужто так и повелел?» — удивился я.

«Так и повелел».

Чур тебя, нечистая сила! — обрадовался я. Выходит, мой приятель Штефан-водэ трудятся, чтобы отдохнула правая рука владыки Феоктиста.

Ждать пришлось ровно столько, сколько было сказано. В полдень снова затрубили трубы. Засверкали на солнце воинские шлемы и латы. И такая настала тишина, что заробел я. Слышу, по крытому проходу звенят шпоры государя. А потом раздался и его голос. Вы, люди добрые, не знаете, что это за голос. А мне не раз доводилось слышать его на чужбине. У государя голос кроткий, только не советую вам довериться этой кротости.

«Приведите старшину Кэлимана», — повелел князь.

Предстал я перед ним. Он посмотрел на меня пытливо и улыбнулся.

Мы были одни.

«Говори, дед», — сказал князь.

Я все рассказал ему. Князь выслушал меня и по плечу похлопал.

«Дай срок, старшина Кэлиман. — проговорил он, — дай срок. — Вот закончу войну, затеянную мною, а там придет черед и твоему делу».

Я молчу, а про себя удивляюсь. Страна живет в мире, — самое время творить суд.

А князь улыбается, но глаза его смотрят сурово.

«Знай, старшина Кэлиман, говорит, что войну эту я веду против неурядиц на земле нашей. В Молдове усобицы гуляют, словно ветер в поле. Много владык нашел я тут. А быть должен один. Вот я и ополчился против тех самых бояр, что отняли у тебя вотчину. Стране нужен порядок во всех городах и селах, на всех торговых путях. Дозволь же мне закончить эту войну, старшина Кэлиман».

«Дозволяю, светлый князь».

«Благодарствую, старшина. А до той поры получай мельницу на Белой речке и два погона [20] княжеского виноградника в Котиаре. Опальную же землю бери в нашей вотчине на Озане-реке».

Отправился я восвояси и стал ждать. А князь довел свою войну до конца. И начали было разбирать мою тяжбу. Потом князь осадил Хотинскую крепость. И когда он отнял ее у ляхов, явился я опять в стольную Сучаву. Вскоре стал он воевать Килию. А когда взял он и эту крепость, настал новый судный срок. Потом — по прошествии времени — началась война с венгерским королем. Сами знаете — князь разбил короля и потом опять позвал меня на суд. А в прошлом году случился набег на секейские земли [21], когда князь Штефан изловил Петру Арона и за содеянное в Реусень воздал ему той же мерой. Теперь не иначе как настал срок и для моей правды. Теперь то уж я непременно одержу верх над пыркэлабом Чопеем. Придется еще одному спесивцу усмирить свою гордыню.

— А как же насчет твоей прибыли, честной старшина? — не унималась шинкарка, толкая опять локтем соседа.

— Чур тебя, нечистая сила! Про какую прибыль говоришь, кумушка?

— Про ту самую, которую послал тебе господь. Ты же нашел дома лишнего младенца…

— Что верно, то верно. Младенец был чужой… А вы, люди добрые, чем ухмыляться, почтили бы лучше поклоном память усопшей жены моей Варвары, встретила она меня тогда с младенцем на руках, преподнесла его мне и говорит: «Муж мой, это осиротевшее дитя принесла мне благочестивая инокиня. «Он рожден в Нижней Молдове, — сказала монахиня — у самого Днестра. И мать его — сестра моя кровная — умерла недавно. И на смертном одре открылась она мне и назвала отца. «Когда вырастет дитя, — наказала сестра, — отведи его, коли можно будет, к отцу, и пусть он полюбит ребенка, как любил когда-то меня». Когда настало время, люди добрые, я так и поступил. Отдал отцу родное его дитя. Вы только что видели его. Он был в голубом кунтуше и спешил со своим братом, отцом Никодимом, на совет к игумену. Чур тебя, нечистая сила!

Только успел старшина это сказать, как весенний воздух огласился колокольным звоном. По толпе пошли волны. Раздались призывные возгласы, радостные крики. Монахи и миряне на стенах монастыря на что-то показывали рукой. Звонари сгрудились на колокольне, выставив головы в проеме, обращенном к долине Немцишора. В монастырских дворах возчики, поднявшись на грядки телег и вытянув шеи, смотрели туда же — в сторону зеленых полян на другом берегу. Среди редколесья, под елями и одиночными цветущими черешнями, показались вдалеке маленькие фигуры конников в ярких одеяниях. Они медленно ехали по дороге, залитые солнечным сиянием.

Значит, княжеский поезд приближался со стороны Рышки [22]. Народ всполошился, повалил по улицам к берегу Немцишора, чтобы там встретить князя. Но тут из-за монастырских стен показались конные рэзеши [23] под предводительством княжеского капитана и остановили толпу. Глашатай поднял на копье свою шапку, требуя внимания.

Люди затихли. Быстро встав ногами на седло, глашатай оповестил:

— Государь повелеть изволил, чтобы вы ждали его здесь. Расступитесь, дабы он мог пройти к святой чудотворной иконе. В подтверждение этих слов рэзеши склонили копья до самых ушей своих коней. Со стороны верхних полян между тем прискакали новые отряды всадников. Вскоре на улицах показались немецкие наемники под предводительством своих капитанов. Другие, обойдя монастырскую крепость, направились по большому шляху к городу Нямцу. Еще один отряд поднялся по противоположному склону к скиту Покрова.

По заведенному Штефаном порядку капитаны отрядов занимали все выходы и входы в долину, дабы ключи к месту княжеского привала находились в руках господаревой стражи.

«Миновало время боярских свадеб, когда князей ловили арканом», — думал про себя старшина Кэлиман, наблюдая за всеми этими передвижениями.

На улицу вступил новый отряд из двухсот латников со знаменосцем. Неторопливо подвигаясь вперед, латники освободили широкую площадь. В воротах монастыря показалось духовенство во главе с игуменом Иосифом в ризах. По обеим сторонам владыки выступали иеродьяконы со свечами в руках. Третий дьякон нес перед настоятелем Евангелие в серебряном окладе. За благочестивой братией шли местные бояре и государевы служители.

Колокола затрезвонили с новой силой, когда на тех же полянах под одинокими елями и цветущими черешнями показался княжеский поезд. Люди, стоявшие на стенах и на башне, различили вдали только белого скакуна господаря да сверканье алмазов на собольей шапке всадника.

ГЛАВА II

В которой мы знакомимся с великим князем и Маленьким Ждером

Благочестивый иеромонах Никодим, в миру сын тимишского конюшего Маноле Черного, принадлежал к тем, кто черпает мудрость в печальных размышлениях и священных книгах. Он жаждал, но не мог забыть, что люди называли его когда-то «Вторым Ждером». Как и у остальных четырех сыновей конюшего, у него подле левой брови красовалась овальная метка, величиной с отпечаток большого пальца, заросшая темной шерсткой.

Поначалу у конюшего было только четыре сына. Лет семь тому назад прибавился пятый. Когда в Тимиш прибыл в сопровождения конюшего Маноле и старшины Кэлимана этот худощавый ребенок, чужой, без родителей, никому и в голову не приходило, что он меньшой брат остальных. Только три года спустя супруга конюшего, Илисафта, женщина ясного ума, стала приглядываться к резвому отроку и заметила, что у него на виске, у самого кончика левой брови, появляется кунья метка. Сперва потемнела кожа, потом появился пушок — и вот уже видна хорошо знакомая метка, величиною с отпечаток большого пальца, точь-в-точь как у ее сыновей. Перепугалась боярыня Илисафта и стала по пальцам пересчитывать свои роды. И еще больше полюбился ей злосчастный отрок, еще ласковее стала она обнимать Ионуца, прижимать к груди лицо его с куньей меткой. Пышногрудая боярыня славилась некогда красотой во всей Верхней Молдове. Взгляд у нее был жаркий, брови черные, голос звучный, хоть и часто, но без злости она покрикивала на людей. «Мать этого отрока, — рассуждала Илисафта громко, дабы слышали все, кому следовало знать, — была моложе меня и много краше, коли конюший спешился у ее ворот в дни своих скитаний по Нижней Молдове. Господь отметил дитя меткой и направил ко мне, чтобы я заменила ему ту, что погибла невесть где и когда. Эту тайну никто — может, и сам конюший — не ведает…»

Случилось так, что меньшой Ждер появился в Тимише в то самое время, когда Никоарэ постригся в Нямецкую обитель, и, с благословения отца Иосифа, принял имя Никодима. Совпадение казалось знаком мудрости всевышнего: взяв себе в служители второго сына конюшего, господь послал взамен него новоявленного отрока. И оттого отец Никодим, хотя он и меньше всех знал Ионуца, всегда был рад видеть «ниспосланного сына».

Как только в келье показывалось улыбчивое лицо брата, монах радостно вставал из-за столца, и, отодвинув старые, закапанные воском книги, обнимал Ионуца за плечи, и целовал в темя, вдыхая аромат полевых цветов, исходивший от его кудрей. Он любил слушать речи младшего брата. Иногда поучал его, вставляя мудрые замечания, но мальчик в ответ только смеялся. Его ничем нельзя было пронять. Он был подобен мотыльку, пламени, изменчивому дьяволенку.

Красивым Ионуца никто бы не назвал: нос у него был великоват, как у старого Ждера. Юнец был падок до пустых забав и красивых нарядов. «Да разве ему не на кого походить? — восклицала боярыня Илисафта, обращая взор к святым образам. — Яблоко от яблоньки недалеко падает…»

Ионуц не любил покоя. С готовностью становился участником любых проказ. С малых лет он перенял у старшины Кэлимана все охотничьи уловки, а теперь неотлучно находился при старшем брате Симеоне в государевом конском заводе. И не боялся скакать на самых норовистых жеребцах.

Тихо беседуя, отец Никодим и Маленький Ждер спускались от опушки леса, близ которого стояла келья иеромонаха. Они шли в крепость, где должны были собраться на совет монахи Нямецкого монастыря и правители края… Изредка звонили колокола, потом снова наступала тишина.

— Я видел государя три года тому назад, — рассказывал Ионуц. — Он погладил меня по лицу и голове. На пальце у него перстень с большой печаткой. Тогда я не осмелился взглянуть на пего. Теперь непременно взгляну.

— Небось оробел? — спросил с улыбкой Никодим.

— А то нет! Только один раз довелось мне так испугаться. Тогда тоже душа в пятки ушла. В ту пору я был еще совсем мальцом.

— Когда же это было?

— Это было, батяня Никоарэ…

— Не называй меня так на людях.

— А случилось это, отец Никодим (ты уж дозволь мне тихо называть тебя «батяней Никоарэ»), случилось это со мной, отче, когда мне было от роду пять лет. Отправились мы как-то с дедом Кэлиманом-старшиной на русаков. У старика своя охотничья повадка: кидает изогнутую кизиловую палку и попадает в зайца с двадцати шагов. Стоит собакам поднять косого с лежки, — старик тут же достает его. Правда, охотится он на зайцев и с борзыми, но мне больше по душе, когда он мечет свою кизиловую палку. А потом поднимается в седло, сажает меня впереди себя — и едем домой. А на пороге уже нас ждет тетка Варвара. И случилось как-то, что тетке Варваре некого было послать к мельнику — сказать, чтобы он завез муки для калачей. «Мельница-то рядышком, ее с порога видать. Пойди, Ионуц, передай мельнику мо приказ». И я пошел себе по тропиночке. Из мельницы вышел лохматый мельник, но я не заробел, передал все, как было велено. Потом стал я вертеться около мельницы, да и зашел за дом. Гляжу — поворачивает ко мне голову столетний заяц и смотрит на меня. Тут-то и взяла меня оторопь. Закричал я, пустился во все лопатки к тетке Варваре, рассказал ей, что случилось.

— Какой еще столетний заяц?

— То был мельников осел, — улыбнулся юноша. — В другой раз я расскажу тебе, батяня Никоарэ — отец Никодим, и про другие чудеса, случавшиеся со мной в жизни. А теперь уже некогда рассказывать: сейчас государь прибудет.

— Скажи, Ионуц, для чего ты вдруг свернул на эту тропку, а не пошел напрямик мимо людей?

— Да разве это другая тропка? Я и не приметил.

— Слушай, парень, не оскверняй уста свои ложью.

— Что за ложь, батяня Никоарэ?

— Почему ты обошел старшину?

— Какого старшину, батяня Никоарэ и отец Никодим?

— Да ты что по-бабьи поворачиваешься? Уж будто и не знаешь, о каком старшине говорю?

— Знаю, батяня.

— Так зачем же ты его обходишь?.. Застыдился, что он простолюдин, а ты стал боярским сыном?

— Нет, отец Никодим. Причина иная: стоит деду Кэлиману увидеть меня, он сразу начинает дразнить: «Хе-хе, как дела, жеребчик?» А мне стыдно, что он зовет меня жеребчиком на людях, да еще при женщинах.

Скрывая улыбку, монах отвернул в сторону лицо, заросшее белокурой бородой.

Юноша жалобно продолжал:

— Знаю, отец Никодим, что многогрешен я и недостоин своих братьев. Нет такого дня, чтоб родитель наш не хвалился вами. Встанет с постели и начинает: «А сыны-то у меня во какие!» Так он о вас говорит. А на меня смотрит, как на малую букашку.

— Он еще не верят в твои силы. Ты же еще дитя.

— А вот маманя уже побаивается, что я упорхну скоро из-под ее крыла.

— Какая маманя?

— А я и позабыл, что ты отрекся от всего мирского и нет у тебя ни отца, ни матери. Маманя — это ее милость боярыня Илисафта Ждериха. Раньше бывало, как ворочусь с пастбищ, ищу ее по всем комнатам и нахожу на кухне, где она печет хлеб. Она мне всегда преподносила печеного жаворонка с глазами из угольков. А коли заставал ее у квашни с тестом, то она выгоняла меня кочергой. А теперь отдает мне поклон и дивится моим усикам. Вот и решил я, что вышел из детского возраста. И цыганочки тоже, замечаю, сторонятся меня.

— И это уже заметил?

— Заметил. Я и конюшему сказал. А. он смеется: «Ишь, возомнил!» Да еще велел цыганкам, что служат в покоях мамани, вышить мне платок. «Пусть вытирает платком молочко на губах», — смеется он. Видишь, отче, сколько у меня горестей. А тут еще старшина Кэлиман насмехается: «Хе-хе! Как дела, жеребчик?» Каково мне!

Юноша вздохнул, но тут же заулыбался.

Слева и справа от дороги стеной стояли ратники; вся местная знать во главе с его преподобием Иосифом шествовала к берегу Немцишора. Отец Никодим занял место среди бояр, за ним последовал и Ионуц. Людское море недвижно застыло в лучах жаркого солнца. Был десятый час утра. Заиграли трубы. Перед монастырем воды речки уходили в землю, обнажив усыпанное галькой дно. Преподобный Иосиф остановился в этом месте, дожидаясь княжеского поезда.

Всадники в сверкающих латах и шлемах осадили коней. Князь окинул взором окрестности. Отроки, не медля, взялись за поводья и стремена княжеского коня. Как только спешился князь, очутились на земле и ратники. Княжич Алексэндрел, белобрысый государев наследник, легко соскочил с коня. Он был, как и отец, в одеянии из веницейской парчи, в собольей шапке и сафьяновых сапожках. Трое сопровождавших князя сановитых бояр — сучавский гетман и портар [24] Бодя, Тома-логофэт [25] и Юга-постельничий — оставили коней служителям н поспешили к броду.

Певчие грянули славословие: «Тебе слава подобает…»

Штефану-водэ шел в ту пору сороковой год. Лицо его, опаленное весенним ветром, было чисто выбрито, усы чуть приметно серебрились. Губы крепко сжаты, взгляд зеленых глаз пронзителен. Он был приземист, но людям, стоящим в десяти шагах от него, казалось, что они смотрят на него снизу вверх.

Хор продолжал петь славословие.

Владыка Иосиф, размахивая кадилом, двинулся вперед между дьяконами, державшими свечи, затем, приняв в руки святое Евангелие, протянул его государю, дабы он приложился к эмалевым образкам, крестом расположенным на окладе.

Князь перекрестился и поцеловал Евангелие, затем взглядом приказал сыну поступить так же. Народ и сановники поклонились в пояс славному господарю. Преподобный Иосиф поцеловал княжью руку с золотым перстнем-печаткой. Князь в ответ поцеловал руку старца. Тут же монастырский кравчий поднес князю хлеб-соль. Штефан отломил кусок калача и, коснувшись его губами, торопливо двинулся дальше. Речная галька захрустела под копытами коней. Заметив, что владыка Иосиф с трудом поспешает за ним в тяжелых своих ризах, Штефан остановился на мгновенье и, улыбнувшись, зашагал медленнее рядом с монахом.

«У настоятеля борода дремучая, а тело тучное, — улыбаясь, думал про себя младший Ждер, жадно впитывая все глазами. — Хочет заговорить, да одышка не дает. Поглядывает в отчаянии на господаря, словно просит: «Шагай помедленнее!»

Княжич Алексэндрел тоже это понял: улыбается, баловень, отворачиваясь и озирая небо и окрестности. А вот заметил Маленького Ждера и увидел, что тот смеется без всякого стеснения. На миг взгляды их встретились. Ионуц понял, что княжич вспомнил про него. «Обрадовался, — подумал он. — Мы ведь однолетки. Покажу ему свои охотничьи хитрости».

Медленно двигался княжеский поезд, но достиг наконец ворот обители. Князь Штефан остановился, нетерпеливым движением коснулся пояса, на котором обычно висела сабля и кинжал с рукояткой из слоновой кости. Тотчас подошел третий спэтар [26] Кириак Стурза, поднес ему прямой меч с крестовидной рукоятью, усыпанной рубинами.

— Святой отец, — молвил князь, подходя к Иосифу, — войди с клиром в храм, а я покажусь народу. Потом приду, дабы выполнить долг свой.

И, не дожидаясь ответа, кивнул отрокам, державшим коней под уздцы, Поднявшись в седло, он вознес меч над головой. Народ опустился на колени и затих. Первые ряды, казалось, не смели поднять глаза на светлый лик господаря. Но молдаване, хитрецы по природе своей, кривя шею, старались разглядеть его украдкой.

Штефан тронул поводья и проехал несколько шагов на белом своем скакуне… Взглянул на послушную толпу, сгрудившуюся на пустыре до самой больницы и до первых улиц села. Тут собралось больше двадцати тысяч человек. Колокола уже не гудели, последние отзвуки благовеста дрожали в тишине.

— Пусть люди поднимутся, — повелел князь, — взглянут на своего господаря и на его наследника Алексэндрелу-водэ.

Спешившиеся конники, следившие за порядком, повторили слова Штефана; людской шепот вихрем пронесся в толпе; народ поднялся с шумом набегающей волны. Мужчины встряхнули кудрями, женщины поправили платки. Несколько женщин боязливо вскрикнули, увидя князя где-то в вышине, в сверкании солнечных лучей.

— Народ православный, — проговорил князь, поднимая к правому виску рубиновую рукоять меча. — Вот знак нашего княжения во имя божьего закона и устроения нашей земли. Желаем всем благополучия и достатка. Пусть знает и простой люд, что суд наш вовек не сойдет со стези справедливости, указанной нам всевышним владыкой жизни и смерти.

Ближние ряды с удивлением и страхом внимали этим словам и передавали их задним, — в толпе пробежал шепоток. Вдруг раздались истошные вопли. Народ заволновался. Вопила женщина. Князю доложили, что она, впав в великую робость, произвела на свет младенца.

Князь улыбнулся.

— Из каких мест эта женщина?

Люди расступились, открывая господарю путь к месту происшествия. Бабы в платках, прикрывавших высоко уложенные волосы, окружили роженицу. Одна из них подняла в солнечных лучах младенца, запеленатого в материнскую шаль… Алексэндрел-водэ рассмеялся, услышав, как верещит дитя. Князь сурово взглянул на него, но тут же с улыбкой повернулся к народу, ожидая ответа.

— Она родом из Дрэгушень, государь, — пояснил высокий костлявый старик, пробиваясь к нему в толпе.

Князь вгляделся в него и тут же узнал.

— Благодарствую за ответ, старшина Кэлиман. Вижу, ты явился на правый суд.

— Пришел, государь, как ты повелел, — смиренно ответил Некифор Кэлиман, искоса поглядывая на удивленных соседей.

— Правильно поступил, старшина. Ответь еще на один вопрос. По голосу мне трудно определить, кто родился — мальчонка или девочка?

— Мальчонка, государь…

— Быть ему нашим крестником. Пусть назовут его Вознесением, в честь нынешнего праздника. По прошествии сорока дней доставь его, старшина, к нашему двору вместе с матерью и с отцом. Отдаю тебе в учение младенца, нареченного Вознесением, вырасти из него княжьего охотника.

— Повеление твое, государь, будет исполнено в точности. А пока суд да дело, дозволь, светлый князь, обмыть крестины, поднять кружки во славу твоей светлости.

— Старшина Кэлиман, — ответил князь, — обожди, покуда государь ваш выйдет из храма; дождись решения суда, а уж потом беритесь за чарки. Скажи мне, справляешься ли ты еще со службой?

— Благодарение богу и тебе, государь, — ответил старик. — Справляюсь покуда. Грех жаловаться, силушек хватает. Знаю, однако, что подойдет мой срок, и научил я своих сыновей княжеской службе. Семеро их у меня, и все они княжьи охотники. А тому четыре года, вспомнив, что жить нам не вечно на этой земле, заказал я Савве-плотнику гроб… Иной раз, дабы вспомнить о душе, предавался печали, государь, и ложился в этот гроб. А прошлой весной сыны мои, увидя, что я крепок и все не умираю, спустили тот гроб с чердака и теперь насыпают в него ячмень коням.

Штефан развеселился; а народ в дальних рядах, не знавший, о чем речь, тоже смеялся, глядя на него.

С просветлевшим лицом вступил князь под своды святой твердыни и направился к храму. Не задерживаясь, прошел среди монахов и целого леса свечек к чудотворной иконе богоматери, кисти евангелиста Луки, подаренной еще в старые времена монастырю византийским императором Палеологом; по случаю праздника икона богородицы была украшена белыми пеленами, сверкавшими при свете мерцающего пламени свечей, словно весенние цветы.

Мощно звучал хор под сводами храма. После поминального богослужения князь прошел к гробнице Штефана-водэ Мушата, зажечь свечу на каменной плите. За ним последовали княжич и бояре с притворно печальными лицами. Князь же выглядел спокойным. Но в душе его горестными стихами звучали строки из летописи рода Мушатов:

«А Штефан-водэ из рода Мушатов убил Илиеша-водэ Мушата;

А Роман-водэ, сын Илие, убил своего дядю Штефана-водэ;

А Роман-водэ погиб от яда;

А Богдана-водэ Мушата убил родной его брат Петру Арон-водэ;

А Штефан, сын Богдана, отсек голову Петру Арону-водэ».

Князь погладил сына по голове: княжич поднял на него глаза, и Штефан ласково ему улыбнулся. Но улыбка тут же погасла. Князь вышел пасмурный из святой обители и повелел Томе-логофэту обвязать зеленым шнуром грамоту, заготовленную для старшины Кэлимана, и приложить к красному воску малую печать. Пусть явится сам старшина и услышит правое решение, которого добивался он столько лет. И пусть сельские старосты водворяют на место межевые камни, как было в старину. А его милость пыркэлаб Чопей пусть пожертвует дар какой-нибудь обители во искупление насилия, совершенного им, и обиды, нанесенной достойному государеву служителю.

Солнце стояло высоко в небе. Был двенадцатый час. Монастырские кухни стали отпускать еду для бедноты.

В палате настоятеля поставили столы для трапезы государя и его бояр.

Лишь теперь Маленький Ждер осмелился подойти к князю. Подвел его отец Никодим.

— Это и есть меньшой нашего конюшего Маноле? — улыбнулся Штефан.

— Он, государь. Княжич Алексэндрел знает его с прошлого года, когда они вместе тешились охотой.

— Знаю. Я видел тебя и раньше. Тебя звать Ионуцем.

— Ионуцем Черным, государь, по прозванию Маленький Ждер.

— Можно бы удивиться такому прозвищу, не будь оно написано на твоем лице, — улыбнулся князь. — Стало быть, охотничьему мастерству ты учился у старшины Кэлимана?

— У Кэлимана, светлый государь.

— У него и охотничьи собаки есть, и ястреба, — пояснил княжич.

Штефан изобразил на лице изумление.

— У тебя собаки? — спросил он, хлопнув Ионуца по плечу.

— Сука Долка и кобель Бора, государь. И один-единственный ястреб, которого я притравил к перепелам.

Алексэндрел опять пояснил:

— Тут нужно терпение и терпение. Только через восемь месяцев удалось приучить ястреба.

— Как же ты его притравливал, Ждер? — удивился Штефан.

Паренек весь раскраснелся от удовольствия.

— Светлый князь, поначалу я продержал его голодным.

— Кого его?

— Ястреба, государь. Звать его Стрелой. Продержал я его два дня без пищи, потом стал бросать ему кусочки мяса. Дед Кэлиман научил. От него же у меня и рукавица из железной проволоки, которую я надеваю на правую руку. Я левша, государь, а потому надеваю рукавицу на правую руку. Кладу на эту рукавицу кусочки мяса, ястреб прилетает и клюет. Так я его приучил прилетать на мою руку. Свистну, он и прилетает. А то кричу: «Стрела, сюда!» — он тут как тут. А научив, стал я его притравливать к перепелкам. Ястребу по вкусу перепелиные головы. Клюет их и клекочет от удовольствия. Потом выхожу в поле. На голове ястреба, повыше клюва, привязываю на ремешке серебряный колоколец. Долка поднимает птицу, я отпускаю ястреба. Он летит стрелой и настигает дичь. Я — за ним следом. Ищу его, нахожу по звону колокольчика в траве или жнивьях, отнимаю птицу и отдаю ему голову. И сажаю опять на рукавицу. Нынче я привез для твоей трапезы, государь, перепелок с Тимиша, и конюший Маноле Черный повелел мне поцеловать твою руку и сказать от его имени, что все ладно и тебя, мол, государь, дожидаются в Тимише.

Князь окинул паренька долгим взглядом.

— Какую службу справляешь в Тимише?

— Всякую, какая придется, государь. Помогаю старшему брату Симиону. То ожеребится кобыла, то надобно усмирить жеребца. Мы — рудометы.

— Так ты и к этому делу приучен?

— Приучен, государь. Батяня Симион укрощает одного норовистого копя, а я другого. Он скачет, словно кузнечик, в одну сторону, я — в другую.

— Сдается мне, сын мой, — повернулся к княжичу Штефан, — что ты хочешь попросить себе Ждера в слуги и товарищи. Коли так, подай руку Ионуцу Черному и усаживайтесь рядом за стол. Отец Иосиф, благослови хлеб и мясо, насыщаться коими мы бы не были достойны, если бы господь посылал нам свои дары по делам нашим…

Настоятель благословил трапезу. Кравчие стали подавать князю яства на серебряных блюдах. Каждый из кравчих первым отведывал кушанье. Подошел чашник и, налив вино в кубок, отпил из него глоток.

Клирошане, разноголосо откашлявшись, разом грянули любимый князем сто третий псалом, да так, что потолок и окна задрожали:

Благослови, душа моя, Господа!

Господи, Боже мой! Ты дивно велик;

Ты облечен славой и величием.

Глаза князя затуманились. Он слушал в глубокой задумчивости, а сотрапезники меж тем усердно трудились над яствами. Служители приносили все новые блюда, подливали вино, вытирали ручниками ладони гостей, поднятые над плечами. Гости переговаривались шепотом. На крыльце, недвижные, словно каменные изваяния, стояли на страже ратники в латах. С улицы доносился гомон людей, толпившихся на солнцепеке за стенами обители.

— Отец Иосиф, — проговорил государь, — позови ко мне благочестивого Никодима. Пусть сядет по левую руку мою. Любо мне слушать сына Ждера.

— Он был сыном Ждера, великий государь. Ныне он смиренный инок, отрекшийся от всего мирского.

— Хорошо. Люб мне этот инок. Он побывал и на святом Афоне?

— Побывал, государь. Только этой весной воротился.

— И преуспел в своем тайном учении?

— Светлый князь, — ответил вполголоса настоятель, — Никодим преуспел в новом учении об откровении святого Иоанна Богослова. Именно тебе, государь, надлежит услышать, что говорит благочестивый монах.

— Значит, он может толковать откровения Апокалипсиса? Добро. Оттого и велю — позови сюда инока.

Услышан повеление, иеромонах Никодим подошел к князю и смиренно опустился на скамеечку слева от него.

— Благочестивый Никодим, — заговорил Штефан, отодвигая от себя серебряные блюда, — нынче думы мои о том, о чем мы с тобой уже толковали однажды. Борения духа исполнены печали. Если честные бояре и благочестивые монахи соизволят замолчать, я хотел бы услышать голос, что раздался в откровении Богослова в главе девятнадцатой.

Настала тишина за невеселой княжеской трапезой. Впрочем, такими нередко бывали трапезы и утехи князя. Лицо отца Никодима, словно преображенное воспоминанием, вытянулось, побледнело. Маленький Ждер взглянул на брата и устрашился. Губы монаха беззвучно шевелились. За тем — сперва хрипло и отрывисто, потом все ровнее — полилось горестное предсказание:

— «После сего я услышал, — произносил он, полузакрыв глаза, строки Апокалипсиса, — после сего я услышал на небе громкий голос как бы многочисленного народа, который говорил: «Аллилуйя!» Спасенье и слава, и честь, и сила господу нашему.

И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует.

Очи у него как пламень огненный, и на голове его много диадим. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Него Самого.

Он был облачен в одежду, обагренную кровью. И воинства небесные следовали за ним.

Из уст же его исходит острый меч, чтобы им поражать народы».

— Светлый государь, — проговорил монах сдавленным голосом, — этот воин на белом коне — новое слово закона Христова. Приспело время, когда воин должен призвать венценосцев ополчиться на зверя, угрожающего народам. Зверь этот — Мехмет-султан. У него семь голов, сиречь все смертные грехи. И десять рогов, сиречь угроза десяти заповедям. И писано, что воин на белом коне встретит его и поразит и прольет мерзостную кровь его.

Князь вздохнул. Лицо его прояснилось. Он протянул чашнику кубок. Алексэндрел-водэ толкнул товарища локтем. Воспользовавшись удобным случаем, оба юноши незаметно выскользнули во двор.

ГЛАВА III

В которой повествуется о крестовом братстве и прочих делах, волнующих юношей всех времен

В ту весну года 1469-го расцвела и быстротечная весна их жизни. С высокого крыльца игуменской палаты четко видны были горы, освещенные полуденным солнцем, и долина Немцишора, вплоть до Браниште затянутая серебристой дымкой. По двору обители сновали монахи. Только латники застыли на своих местах как изваяния. Когда княжич спустился по ступеням, страж, стоявший у нижней ступени, вздрогнул, отставил ногу и стукнул копьем о землю. Алексэндрел улыбнулся ему. Но усатый латник продолжал стоять недвижно и хмуро.

— Это албанец, — пояснил княжич. — Он стоит у дверей государя. — Таких всего пять. Отец привел их с собой из Валахии. Младенцем они носили меня на руках.

— Атанасий, — повернулся он к воину, — сегодня ты не ел, не пил.

— Успеется, — строго молвил воин.

— Чуешь, какой дух несется из кухонь?

Воин промолчал. Княжич, смеясь, удалился со своим товарищем. Двое товарищей Атанасия, скрытых в тени за лестницей, высунули головы в шлемах и, обменявшись с ним скупыми словами, двинулись за юношами, следя за ними издали.

На пустыре за стенами монастыря толпа поредела. Крестьяне отошли к повозкам, стоявшим в конце улиц и во дворах. Во всех проходах подвижно стояли по три наемника. За цепью воинов сновали люди, отовсюду неслись звуки веселья, ибо народ приступил к еде и питью.

Пареньки прошли вдоль стен и, остановившись у церковки святого Иоанна, стали глядеть в низину. Прямо под их ногами был склеп, в котором покоились черепа усопших монахов. А вокруг на лужайках цвели голубые колокольчики.

— Князь держит меня при себе на всех собраниях и трапезах, — пояснил Алексэндрел. — Говорит, так полагается. Приходится покориться. А как станет невмоготу, подойду к нему, прижмусь к его плечу. Коли погладит меня по лицу — значит, я волен идти, куда хочу. А не погладит, я вздыхаю и остаюсь на месте. У тебя, Ионуц, нет таких горестей.

— У меня своих хватает, — ответил Маленький Ждер. — Ничего, все горести проходят, как говорит отец.

— Какие же могут быть у тебя печали, Ионуц?

— Да мало ли их, княжич! Особенно, когда жеребятся кобылы и братец Симион кричит на меня. На служителей он не кричит. Только на меня. Говорит, что хочет сделать из меня рудомета и коваля. Государю Штефану нужны добрые ратные кони. А если не выйдет из меня истинного рудомета и коваля, то останутся государевы полки без коней; кобылы могут выкинуть и сгубить жеребят.

Лицо княжича осветилось вялой улыбкой, обнажившей мелкие зубы. Во всем облике этого юнца с белобрысыми усиками проглядывало какое-то беспокойство, неуверенность.

— Что же ты делаешь? Убегаешь?

— А то как же! Но стоит ему протрубить в бучум [27], я мигом ворочусь. В малолетстве однажды я не воротился, так он меня крепко отколотил. Знаешь, какие у братца кулаки? У тебя, княжич, не бывает такой докуки.

— Такой не бывает. Зато у меня нет ястреба и я не выхожу один в поле охотиться…

— Знаю. И в пруду у мельничной плотины не купаешься. И не подстерегаешь цыганочек конюшихи Илисафты, когда они собираются на посиделки. Зато ты — княжич, а потом сделаешься господином над нами и над всеми нашими владениями. Думаю, все-таки лучше быть князем.

— Ты уж говорил мне это, а сам хочешь оставаться Ионуцем Черным.

— Верно, княжич.

— Я бы тоже хотел быть просто Сэндрелом. Но отец все стращает меня, все говорит про долг и обязанности венценосцев, ибо власть их от бога и надлежит им употребить ее на пользу людям. Жизнь их, говорит он, бедна радостями и утехами. Все в их руках, но всем владеют они не для себя. Смерду и бедняку дозволено ошибаться и грешить. У повелителей дело иное — на них возложен всевышним великий долг. Вот и приходится мне учиться у наставников греческому и сербскому, знакомиться с изречениями Стагирита и блаженного Оригена.

— Таков уж удел твой, княжич.

— Думаешь, я не знаю? Прибавь к тому еще и другие удовольствия: тетка моя Кяжна водит меня по всем гробницам молиться за упокой души наших родичей, павших насильственной смертью. А младшие мои братья льют слезы по родительнице своей княгине Евдокии. Во дворце только и вижу, что собрания бояр, да слышу гневный голос государя. Снаружи — воины стоят на стенах. Бояре только и говорят, что о жалобах, об отнятых вотчинах, о казнях злодеев, о войнах. Знаю, такова участь князей, и стараюсь быть достойным ее. Но тебе хочу доверить одну тайну.

— Говори, княжич. Я слушаю.

— Нет, Ионуц. Ты должен сперва понять, что я открываюсь тебе, как близкому другу.

— Понимаю, княжич. Радуюсь и благодарствую.

— Ты мне понравился еще в прошлом году, при первой встрече. Увидел, что ты прилежен и многому научен. И душа у тебя смелая и верная.

— Государь, не достоин я такой похвалы.

— Не смейся, Ионуц. Я открою тебе тайну. Только поначалу побратаемся, чтобы никто на свете, кроме тебя, не узнал того, что я тебе скажу.

— Такая это страшная тайна?

— Великая тайна.

— Понимаю: любовная тайна. Выходит, ты куда счастливее меня, княжич.

— Почему?

— Потому что у меня таких тайн еще нет.

— Больно ты сметлив, — укорил Алексэндрел своего товарища. — Может, я и познал любовь, да счастливее не сделался. Уж лучше бы ее и вовсе не было.

— Полно, княжич, ты, поди, и сам не веришь своим словам.

— Ты прав. Лучше бы не было кое-чего другого. И прежде всего — ученья по указке наставников. Ты не знаешь, какая это мука!

— Сохрани меня господь! Зачем мне этакая напасть? Чего ты смеешься, княжич?

— А вот когда явишься ко двору в Сучаву, как повелел государь, так и тебе придется учить сербскую грамоту и зубрить стихи Гомеровы.

Ионуц задумался, хмуря брови.

— Или ты посмеешь ослушаться государя?

— Нет. В Сучаву я приеду. Люб ты мне, княжич, да еще и то любо, что хочешь доверить мне свою тайну. А только учение и наставники мне ни к чему. Я должен сделаться рудометом и ковалем, как решил батяня Симион. Отец Никодим хочет учить меня грамоте, а батя не хочет.

— Какой батя?

— Конюший Маноле Ждер. Твердит: «Зачем много учиться, в голове будет мутиться». Он и сам грамоте не разумеет, так зачем же она мне? Отец Никодим учен за всех нас. Хвала господу, что умеем делать другие дела — поважнее, а уж без грамоты как-нибудь проживем. Азбуке-то, может, меня и научили бы, да наш священник отец Драгомир неграмотен. Намедни узнал я, что наш дьячок Памфил — звездочет и книжник. Так и он говорит, что боярину и воину нечего тратить время на пустяки. Монахи читать горазды, дьяки — писать, и хватит. Чему смеешься, княжич?

— Выходит, твой брат, отец Никодим, один свихнулся из всех вас?

— Так говорит и мой батя, Маноле-конющий. А отец Никодим говорит, что это мы обезумели. К чему войны, богатства, должности? Все это суета сует, ибо человек — всего лишь зыбкая тень на земле. Жить надо духом. Услышав такие слова, конюший выходит из себя, кипятится, а потом, успокоившись, просит у отца Никодима прощения. А теперь, княжич, открой мне свою любовную тайну. Что там ни говори иеромонах Никодим, а мне такая наука по душе.

— Для него это тоже суета сует?

— Тоже. Да не верю я ему. А уж как хочется изведать неизведанное.

— Так ты еще не знал любви?

— Нет, княжич. Живу я на конном заводе в Тимише. Хожу на охоту. Ловлю форель. Умею стрелять из лука. Еще умею разводить костер в любом месте и в любую погоду — и в дождь и в снег. А то, о чем ты говоришь, неведомо мне.

— Что ж, вызволим тебя из глухомани — побудешь со мной, узнаешь свет.

— Верно. И государь так повелел. А матушка зашила мне в кушму и в кунтуш наговорного чабреца. Может, и мне достанется такая радость.

— Непременно, Ионуц. И тогда сердце у тебя так и зайдется. Ну, слушай мой рассказ. Только сперва побратаемся.

— Изволь! — коротко и радостно ответил Маленький Ждер.

Он достал из ножен кинжал с рукоятью из оленьего рога и потрогал пальцем острие. Но прежде чем засучить рукав на правой руке, он внимательно прислушался, затем повернулся к углу церкви, где остановились латники-албанцы. Кто-то пронзительно и жалобно просил, чтоб его пропустили. Юноши прервали разговор. К ним, оторвавшись от стены, двигалось кособокое, тщедушное существо. То был аскетического вида инок с высоко приподнятым левым плечом, отчего левая его нога казалась короче. Шагая, он припадал на эту ногу.

— Дозвольте предстать перед его светлостью Алексэндрелом-водэ, — жалобно твердил он, отмахиваясь от воинов. — Хочу увидеть его и поклониться ему. Нынче он привиделся мне во сне: авось принесу ему пользу. Благослови тебя господь, князь-батюшка, — продолжал он, останавливаясь перед юношами. — Вижу, с тобой Маленький Ждеренок. От такого товарища мало проку.

— Кто ты, благочестивый инок, и что тебе от нас нужно? — недовольно морщась, спросил Алексэндрел.

— Не гневайся, княжич. Я — Стратоник, убогий инок обители здешней. Служу в больничной палате, где отец Ифрим умело врачует безумцев.

— Будь здоров, отец Стратоник. Почему же тебе не по нраву мой товарищ?

— Не по нраву? — удивился тщедушный инок. — Разве я говорил, что не по нраву?

— Говорил. И еще намекал, что у тебя ко мне дело.

— Что ж, раз говорил, значит, есть на то причина. Вот какое дело у меня к твоей милости: будучи учеником отца Ифрима, лекаря, я искал в этот святой день две травы: царь-зелье и дымянку. Вот они тут, в моей котомке. А за пазухой у меня пузырек с отваром корня царь-зелья. Доброе снадобье против твоего недуга, против кашля. Благословили его и девяносто девять дней держали у чудотворной иконы. Я предстал пред светлое лицо государя, и он дозволил мне найти тебя и отдать этот святой дар. А что касается Ждеренка, то это уже другая притча.

— За снадобье спасибо, отец Стратоник. Остается тебе сказать, чем плох мой товарищ.

— Может, он и не плох, светлый княжич, и я, недостойный и смиренный инок, ошибаюсь. А дело вот какое: преподобному архимандриту нашему отцу Ифриму ведомы не только травы от обычных недугов, но и способы врачевания безумия, кои узнал он от ляшского врача в ту пору, когда учился в Варшаве. Как приведут к нему больного, он его сперва усердно осматривает. И кару налагает на него в зависимости от силы безумия. Там у нас в больнице разные бочки с водой. Если больной не совсем свихнулся, его сажают в воду по пояс. Если свихнулся больше, сажают по грудь. Тех, кто совсем лишился ума, держат в воде по самую шею. Привязывают и держат. Если человек начинает исцеляться, его переводят в бочку, где воды поменьше. Так было и со мной, княжич. Сперва держали меня в воде по шею, потом — по колено. Потом я совсем пришел в разум и теперь, благодарение господу, хожу на свободе и помогаю другим. И дошел до нашей обители слух, что сей юноша, сынок конюшего Ждера, стреляет из лука так, что ни один воин не может с ним сравниться.

— Умение похвальное, отец Стратоник.

— Я так же думаю, княжич. И еще слышал я, что у него две собаки, приученные к охоте, и ястреб с черным клювом.

— А разве есть тут что-либо плохое или постыдное?

— Нет, твоя светлость. И еще слышал я, что он пропадает с утра до позднего вечера на охоте, так что и об еде забывает. А когда вернется утомленный и голодный в шалаш свой при конном заводе, то брат ругает его и колотит. Истинно говорю?

— Истинно, — удивленно подтвердил Ионуц.

— А коли истинно, скажи мне, сколько тебе стоили собаки?

— По золотому каждая.

— А ястреб?

— Один золотой.

— А много ли ты ловишь перепелок?

— Когда как.

— И осужден ты непременно есть такую дичь?

— Я не ем перепелок, святой отец.

— И откуда же у тебя такие большие деньги, чтобы заплатить за собак и ястреба?

— Конюший дал мне.

— Тогда и ему грозит беда. А тебе, Маленький Ждер, мой совет — будь начеку: стоит узнать о тебе отцу Ифриму, он тебя тут же засадит в бочку по самую шею. Получай, княжич, отвар царь-зелья. Будь здрав и веселись с этим безумцем.

Юноши смеялись до слез, весело глядя друг на друга.

А потом Ионуц вытер о полу кафтана лезвие кинжала и, коснувшись острием жилы у запястья правой руки, извлек капельку крови, не больше бусинки. Протянул руку товарищу, и тот слизнул кровь кончиком языка.

Алексэндрел взял, в свою очередь, кинжал, но замялся. Пришлось Ждеру надавить острием и тогда уж слизнуть каплю крови.

— Поклянись, побратим, что сохранишь тайну, — приказал княжич.

Ионуц перекрестился.

— Клянусь душой своей и гробом матушки моей, которой давно уже нет и которой я ни разу не видел.

Оба стояли, устремив взор в небо, синевшее над лесистой горой Плешу. Щедро лился полуденный свет, благоухали цветы.

— Слушай же, Ионуц, — ласково заговорил Алексэндрел-водэ, схватив за руку своего товарища. — Бывают дни, когда я пытаюсь освободиться от моих наставников и от заточения. Я, мои сестры да тетка Кяжна живем, словно в темнице. И так будет, пока не придет новая княгиня и не повеселеет двор. И условился я с Григорашку Жорой, вторым постельничим, чтоб он сопровождал меня в моих вылазках. Князь доверяет Жоре. Потому и отдал он меня под его присмотр и бережение и дозволяет ему брать меня с собой. И вот в великой тайне повел меня Григорашку Жора в место, называемое Двором Македона. Там живет старая его приятельница, боярская вдова, княгиня Костаида. Потешился я там вдоволь. А потом захотелось побывать и в других местах. Когда в ту осень государь отъехал на рубеж Покутья [28], я опять остался под присмотром Жоры. И отправились мы в более отдаленное место под Дорохоем. Только мы успели расположиться на отдых, как прибыли гонцы, оставленные Жорой при дворе. Государь звал нас в войско. Мы не мешкая поскакали. На пути к Черемушу, где был стан государев, застал нас вечер около боярской усадьбы. Постучали мы в ворота, попросились на ночлег. Приняли нас с почетом. Двор богатый, челяди много. Усадьба боярина Ионаша. Хозяина уже нет в живых. Супруга его княгиня Тудосия приняла нас, и тут же показалась и дочь ее княжна Наста. Княгиня рассказала нам со слезами на глазах про своего усопшего мужа и угостила плодами абрикосового дерева, выросшего из косточки, завезенной боярином Ионашем из Анатолии. Добрые, румяные плоды. А я глядел на княжну: щечки ее подобны этим самым абрикосам. Она смеялась и краснела, довольная моими речами. Я сжал ей ручку и почувствовал вдруг удар в сердце, который и тебя не минует. Настанет твой черед, и ты познаешь печаль и радость, как и я. Григорашку Жора, заметив, что глаза мои сперва вспыхнули, а потом разом потухли, предложил княгине Тудосии пойти посмотреть больших ляшских рысаков, которыми она похвалялась. Надо непременно сказать государю об этих конях, коим нет равных в Молдове, — твердил он. Наши кони быстрые, но низкорослые, ляшские скакуны высоки, спины у них широкие, — как раз, чтобы носить крыжаков [29] закованных в латы.

Так улещал Григорашку княгиню. Остались мы с Настой вдвоем. Я собрался было сказать ей сразу, какой огонь пожирает меня, взял ее за руку, да так и не мог вымолвить ни слова. А она все смеялась. Тогда я обнял деву. Но пришлось сразу же отпустить ее: княгиня Тудосия уже спешила обратно, попросив Григорашку досказать свои истории при всех, чтоб и дочь ее послушала. Княжна внимала ему с таким видом, будто совсем обо мне забыла, будто меня там и не было. То и дело смеялась, показывая зубки. Вот тогда-то и стало меня припекать, точно на костре, то с одного, то с другого боку. Я двигался, позванивал то саблей, то шпорами. А она словно не видела и не слышала меня.

Сам понимаешь, что ночью я глаз не сомкнул. Вертелся в постели, пока не проснулся Жора и не спросил, что со мной. Я ответил, что со мной ничего. Тогда он рассмеялся и посоветовал выйти на воздух, освежиться. На дворе тихая осенняя ночь, светит месяц.

Оделся я на скорую руку и вышел… Наши сторожевые стояли у ворот. Псы уже утихомирились, лунный свет лился в открытое окно. Я подошел неслышными шагами и увидел сидевшую у окна княжну Насту. Она испугалась, слегка вскрикнула. Я удивился и спросил: неужто она не видела и не слышала меня?

Нет, она не видела меня, не слышала моих шагов. Я поверил ей. Взял ее за руку, и она не отняла руки. И опять решил я открыться ей и не нашел нужных слов. Хотел было пробраться в окно, поближе к ней, да решетка помешала. Когда настанет час и я, по божьему изволению, сделаюсь господарем, я отменю этот досадный обычай в боярских хоромах.

— Княжич, — заметил Младший Ждер, — все люди, будь то молдаване, ляхи, венгры, забирают окна решетками, коли хотят сберечь свои сокровища.

— Ты слушай, что я говорю, Ионуц. Я все равно нарушу этот обычай. Видя, что от разговоров мне не легче, а решетка не пускает, притянул я к себе Насту и коснулся губами пушка на абрикосовых щечках.

— Выходит, абрикосы пришлись тебе по вкусу, княжич.

— По вкусу.

— А я еще ни разу не отведал даже самой малости.

— Тут малость не насытит, Ионуц, поверь. Хотелось мне гораздо большего. До боли хотелось. А лукавая дева смеялась. «Если соскучишься по мне, князь, приезжай опять. Мне пути в Сучаву заказаны. А ты господин всему и можешь ехать, куда тебе угодно. Только не задерживайся долго, а то у нас родичи в ляшской земле. Как только справимся у себя в вотчине, уедем к ним во Львов».

Вот и все, чего я добился в тот вечер. Пошел я к себе, улегся и опять стал гореть на медленном огне. Одно сказать могу: с тех пор я лишился покоя. На второй день отправились мы к государю в его стан на Черемуше. Прикидывал я по-всякому, как бы снова попасть в Ионэшень. Не вышло. Господарь держал меня при себе. Он хмурился и посылал отряд за отрядом в земли ляшского короля, покуда не явились каштеляне с замирением. Потом, как настал мир в Покутии, воротились мы в Сучаву, и господарь взял меня с собой в Нижнюю Молдову. А по возвращения из Нижней Молдовы мы с Григорашку Жорой решили наведаться в Ионэшень. Придумал Жора причину, и батюшка отпустил меня с ним с положенной стражей. Подъехали мы к той усадьбе с забранными решеткой окнами, над которыми светила полная луна, сердце так и замерло. А когда служители открыли ворота и поведали, что боярыни гостят у родичей, у меня опустились руки. Гляжу на Григорашку Жору и спрашиваю: «Что делать? Поджечь усадьбу? Пуститься с отрядом грабить ляшские земли? Вонзить саблю рукоятью в землю и кинуться грудью на острый клинок?» — «Не надо ничего такого делать, княжич, — отвечал мне Григорашку Жора. — Подожди до весны, когда зацветут абрикосовые деревья…»

Вернулись мы в Сучаву. Григорашку выбрал верного служителя и отправил его во Львов. И находился тот служитель во Львове пять недель. И на вторую неделю великого поста воротился с ответом, и сказано было в нем, чтоб я непременно помнил, что абрикосовые деревья стоят по-прежнему в Ионэшень и скоро опять зацветут. Вот они и зацвели. А у меня душа томится.

— Тебе люба Наста, княжич и побратим мой? — мягко спросил Ждер.

— Люба.

— Нынешней весной ты еще не видел ее?

— Нет, не видел. Невозможно было переступить запрет государя. Недавно Григорашку Жора снова послал своего служителя в Ионэшень с грамотой. Вся усадьба в цвету. А моя милая улыбалась и смотрела на посланца умильно, словно ждет меня. Я и ответ от нее получил.

— Добрый ответ?

— Добрый, думается мне: «Те, что смеялись, теперь опечалены».

— Так и сказано?

— Так. «Те, что смеялись, теперь опечалены». Ты как это понимаешь, Ионуц?

— Я так понимаю, княжич, что надо тебе сесть на коня и поскакать к тем, кто печалится.

— Ты бы так поступил?

— И без промедлении, княжич.

— Что ж, тебе можно. А мне державные дела не позволяют. Князь ведь говорит, что у нас иная жизнь, чем у простых смертных. Нам ни радоваться, ни печалиться нельзя, ибо душа наша отдана в жертву. Да вряд ли это так…

— Я тоже не верю, княжич. Жеребятам положено резвиться, юношам — любить, Я думаю, надо ехать.

— И ты поедешь со мной?

— Поеду, княжич. Как только призовет меня господарь в Сучаву, ко двору — служить тебе товарищем, сразу сяду на коня и поеду за тобой. Если платье мое готово и матушка не рассердится, я готов ехать тут же. А коли нельзя, приеду попозже. И сразу решим, как быть. А какие у нее глаза?

— Зеленые. Глядят из-под густых ресниц, как из тумана.

— Ростом высокая?

— Нет, невысокая. Туго опоясывает стан и носит длинные платья, как ляшские девушки. А рука у нее крохотная. Пальчики холодные, а щечки горячие.

— И зовут ее Настой?

Он задал этот вопрос скорее самому себе, устремив взор в одну точку. В ярком свете полудня смутно виделся ему призрачный образ девушки. Видение тут же растаяло. Ионуц радостно улыбнулся своему приятелю.

ГЛАВА IV

В которой обнаруживаются и другие изъяны нашего приятеля Ионуца

Согласно родительскому наказу и княжьему повелению Ионуцу надлежало в тот же день вернуться в Тимиш. Назавтра в пятницу, день памяти святых царей Константина и Елены, князь собирался заехать по пути на конский завод. Посмотрев, как там идут дела и отдав нужные распоряжения, он переправится через Молдову-реку и поедет вершить суд в город Роман около Новой крепости.

Проводив княжича до крыльца игуменских покоев, младший отпрыск Маноле Черного решил сходить к отцу Никодиму — получить от него благословение на дорогу. По пути он завернул к церковке святого Иоанна, словно надеясь, что там еще витают обрывки прежних разговоров, тайн и грез. Несколько старых монахов с изрядно румяными лицами храпели, раскинув руки и скривив шею, в тени стрехи на плоской кровле склепа, в котором когда-нибудь предстояло им найти вечное успокоение. Благоуханные испарения таяли, поднимаясь к солнцу. Расположившиеся чуть поодаль незнакомые бражники весело поднимали кружки с вином во славу его светлости Штефана-водэ.

Ионуцу хотелось побыть одному со своей нежданной радостью, которой было для него чудо дружбы, и тайной, которую он, словно бесценный клад, хранил только для себя. Он долго бродил, дойдя до самого храма Введения, и явился к отцу Никодиму лишь перед заходом солнца.

На большой звоннице ударили в било, и воины на пустыре зашевелились. Кое-кто из крестьян просил дозволения предстать пред государем с челобитной. Войдя в ограду монастыря, они падали на колени и, только услышав голос князя с крыльца игуменской палаты, дерзали подойти, поднять глаза и заговорить. Грозный владыка стоял в окружении бояр. Меченосец держал его меч и булаву. Никто — ни боярин, ни простолюдин — не мог уйти от этой руки, творившей правый суд. Все чувствовали ее несокрушимую силу, словно и впрямь ниспослана она была богом. Казалось, что с той поры, как воцарилась в Молдове эта сила, смягчились даже стихии. Дожди лили в положенное время, зимы выдавались снежными. Ни разу не прорывало плотин на прудах, мельницы и речки пели в долинах; пасеки множились на лесных полянах, дороги стали безопасны. Купцы спокойно ездили в немецкую, либо ляшскую землю, либо к татарам, или в угорскую сторону. Пошлины взимались справедливо, никто не чинил урона торговым людям. За пять лет господаревы конники изловили всех грабителей, шаливших на дорогах. Трупы их висели на придорожных деревьях, вороны и коршуны клевали их, покуда не оставались одни белые кости. Служилые, обиравшие купцов на торговых заставах или обижавшие бедный люд, были заперты в клетки и спущены на дно копей, чтобы никогда больше не видели они солнца. В Молдавском господарстве восторжествовала правда, спесивые толстопузые бояре склонили головы и покорились. Вот о чем говорили люди — и те, что поднимали кружки у гробницы при церквушке святого Иоанна, и те, что еще стояли около своих телег у Введения, и те, что шли через пустырь к воротам монастыря.

Вслед за билом коротко прозвонили колокола. Новые люди прошли в ворота, спеша пробиться со своей бедой к государю. Еще немало оставалось ядовитых сорных трав от той поры, когда в Молдове царила усобица. В канцелярии логофэта Томы выдавали новые жалованные грамоты, более справедливые, чем прежние.

Многие крестьяне уже запрягали лошадей и отправлялись по домам. Женщины увозили в чистых платках просфору, нательные крестики из кипарисового дерева, бутылочки с лампадным маслом, благословленным владыкой Иосифом, и молитвы от лихоманки. Все уезжали довольные, уверенные, что обрели средство одолеть вражду, любовное наваждение и смерть.

Отец Никодим сидел на крыльце своей кельи, украшенном резными столбиками. Подняв голову, он улыбнулся Ионуцу и, отодвинув от себя книгу, над которой склонился, указал рукою, чтобы брат сел рядом. Хлопнув в ладоши, он велел келейнику принести свежей колодезной воды, миску с медом и ложечку.

Ионуц сел насупротив монаха.

— Я просил тебя сесть рядом со мной, — улыбнулся отец Никодим.

Маленький Ждер, оставив прежнее место, опустился рядом с братом. Они походили друг на друга, особенно выражением карих глаз. Странно выглядело одинаковое родимое пятно — кунья шерстка, — отметившее обоих. И улыбка была у них одинаково добрая.

— Ты ходил с Алексэндрелом-водэ?

— Да.

— Он поведал тебе свои горести и печали?

— Нет, батяня Никоарэ и отец Никодим, — ответил Ионуц, и сердце его тревожно забилось. — Это я ему рассказывал о своих охотничьих делах, о наших тимишских скакунах.

— Вы подружились?

— Подружились, но не очень. Вот покажу ему свои охотничьи уловки, тогда он больше привяжется ко мне.

— Добро, Ионуц. Постарайся, чтобы Алексэндрел полюбил тебя, тогда и государь возлюбит тебя. И удостоишься ты, и братья твои, и родители господаревой милости. А когда приедешь ко двору в Сучаву, как тебе велено, то и грамоте научишься. Не криви губы, книга — добрый друг. Для меня она стала утешением в жизни. Подружился я с ней да с безлюдьем и обрел покой и мудрость. Будь и ты разумен и слушайся наставников. Помни повеления господаря и не поддавайся прихотям Алексэндрела-водэ… Говорил он тебе что-нибудь? Сманивал на озорство?

— Ничего он не говорил, ни на что не сманивал, отче Никодим.

— Посмотри на меня. Что же ты покраснел?

— Да ведь ты возводишь на меня напраслину.

— Хорошо жить праведно в чистоте душевной, Ионуц, и ничего не скрывать от старших, любящих тебя. Ты оставляешь отчий дом, а для стариков наших то великая печаль. Смотри же, не усугубляй эту печаль необдуманными поступками. Клянешься?

— Клянусь душой своей и душой почившей матери моей.

Но про себя Маленький Ждер лукаво переиначил свою клятву, связывая ее с побратимством, заключенным у церкви святого Иоанна. Перед глазами плыли черные и красные круги, но он крепился изо всех сил, верный клятве, сильнее и дороже которой не было для него на свете.

— Хорошо, — успокоился отец Никодим и погладил меньшого по голове. — Верю тебе. Не скажу, что я столь же уверен в княжиче. Много с ним забот у родителя. Если он еще не говорил тебе о своих проказах с боярскими дочками и молодыми вдовами, то, наверное, скажет. Отец его тоже горазд насчет женщин, но у Алексэндрела слабость эта приметнее, ибо нет у него сил сдержать себя. Хороши утехи жизни, надобно знать только меру. А княжич может отважиться на любое безумство, броситься как в омут головой, меж тем как отец его даже тут обдумывает каждый свой шаг и лишь затем действует. И коли уж надо тебе учиться таким делам, то учись у господаря, а не у его сына. Понял меня?

— Понял, батяня Никоарэ. Не сомневайся, буду поступать разумно.

— Не очень-то я полагаюсь на тебя. Поживем — увидим. А случится что-нибудь, дай знать господарю или домой пошли весть, и кто-нибудь из нас примчится к тебе. И еще скажу тебе кое-что, о чем ты и не думаешь, а это важнее всего. Случись с княжичем беда, она нанесет удар прямо в сердце господарю. В Алексэндреле видит он свою надежду, наследника престола. Гибель княжича — великое горе для князя. Можно сказать, что ради этого юноши и случилась прошлогодняя заваруха в секейской земле, когда князь Штефан изловил Петру Арона и снес ему голову. Давно добивался он смерти Арона, и не столько из мести за гибель Богдана, отца своего, сколько того ради, чтобы не осталось иной ветви от древа Александру-водэ Старого. И, зная, что придется ему казнить Арона, господарь заранее добивался прощения и возвел святой храм для молитв о спасении души. Нынешней осенью будет освящен Путненский монастырь. Там готовит он себе место вечного успокоения и поминания, дабы простил ему господь страшную его вину. Алексэндрел этого не разумеет. Может быть, ты поймешь это, Ионуц.

Глаза Ионуца затуманились, но он крепился и молчал, верный клятве и братству, заключенному у стен церкви святого Иоанна.

— Целую руку, батяня Никоарэ — отче Никодим, — вкрадчиво шепнул он. — Пойду готовить коня в дорогу. Отец и матушка наказали сегодня же домой вернуться.

— Торопись, чтобы ночь не застала тебя в пути. Луна на ущербе. Не боишься ехать во тьме?

— Не сказал бы, что не боюсь. Хоть и заговорен я, а все же страшно, как бы не встретить нечистого в обманчивом обличии.

— В каком бы обличии он не показался, не бойся. Особенно если обличие женское. Скорее остерегайся вооруженных мужчин.

— Я и тех побаиваюсь, батяня, да меньше… У меня ведь тоже сабля да лук и стрелы в колчане. А все же признаюсь смиренно, что я слабее духом, чем мои братья. Батяня Симион робеет только перед женщинами. Денно и нощно клянет он этих духов бездны.

— Что ж, прав Симион, — улыбнулся монах. — Из-за них-то и остался он холостяком, а я сделался затворником. Когда-нибудь поведаю тебе печальную быль в назидание. А теперь поспешай, солнце склоняется к лесу. Но забудь свой кафтан. Спроси-ка, насыпал ли коню брат Герасим зерна. Возьми этот хлеб, спрячь в седельную сумку. Передай нашим в Тимише, что я жив, здоров и шлю им свое благословение. Куда же ты?

— Ты же велел идти, батяня.

— Погоди немного, посидим перед дорогой. Вижу, не зря так любовно смотрит на тебя и балует конюшиха Илисафта. Не уходи, пока не получишь от меня господареву грамоту с печатью — предъявить дозорам в Браниште. Сам князь, как только узнал, что ты отвезешь весть в Тимиш, велел написать для тебя грамоту, дабы в пути не чинили тебе препятствий. Дай обниму тебя, благословлю. Ну, можешь ехать.

Подтянув подпругу да проверив саблю и колчан со стрелами, Ионуц вскочил в седло, не касаясь стремени. Этому искусному прыжку научил его Симион. Положив ладонь на холку коня, он одним махом влетел в седло, затем, усевшись поудобнее, подбоченился и гордо посмотрел вокруг.

— Придет время, и станет этот хлопчик видным мужем, — говорили меж собой крестьяне, глядя на Ионуца, когда он проезжал мимо них. А бесстыдницы бабы и девки смотрели на него с телег и лукаво смеялись вслед.

Некоторое время он ехал рысью, поднимаясь к источникам под Браниште. Наверху, где горели костры заставы, его остановила стража. Вызванный сотник, прочитав грамоту, велел раздвинуть копья и пожелал Ионуцу доброго пути.

В дубовом лесу его настигла ночь. Когда он ехал берегом Озаны, засияла сквозь ветви луна. Вскоре он увидел костры, — то крестьяне, возвращавшиеся с монастырского праздника, расположились на привал. Люди были веселые, разговорчивые. Некоторые предлагали Ионуцу спешиться и закусить с ними. Но юноша поскакал вперед и вскоре опять остался один. Луна поднималась в небо, открывая взору затянутые мглою ложбины.

Из ложбин порою выходят навстречу путникам ночные призраки. Но в ту ночь кругом было чисто. В траве тут и там посвистывали перепела.

Ионуц ехал глушью, чутко присматриваясь, готовый в любое мгновенье защититься крестом или схватиться за саблю. Но вскоре он нагнал новую ватагу путников, и на душе у него стало спокойно.

Спешившись, он достал из седельной сумки припасенный хлеб.

— Просим к нашему костру сынка конюшего Маноле, — весело встретил его самый старший из крестьян. — Не побрезгуй отведать наших яств. У нас еще осталось монастырское вино. Надо допить остатки и домой отвезти, как положено, порожнюю посуду. Садись, боярский сын, не брезгуй простым людом.

— А я и не брезгую, добрый человек.

— Вот и ладно. Приложись к кувшину и будь здрав сегодня и во веки веков. Была у меня дума ныне зайти к господарю Штефану, да заробел чего-то. А хотел я просить его: сделай меня, государь, волком. Рассмеялся бы князь и сразу смекнул, что я хочу попасть в бояре.

Ионуц счел за благо рассмеяться. Потом подумал, что должен рассердиться на эти дерзкие слова пахаря, но вино развеселило и смягчило его.

— Сказал бы я и другую притчу нашему молодому гостю — насчет женского пола, — продолжал шутник. — А за мою просьбу господарю не гневайся, боярский сын. Я ведь знаю твоего родителя, конюшего Маноле, не раз служил я ему, и, бывало, с пользой. Будь у господаря поболе таких слуг, как его милость конюший Маноле Черный, так нечего было бы делать судам да боярам. И меч бы отдохнул, и шестопер покрылся бы ржавчиной. Гляжу я на этого отрока — ну, вылитый родитель! Пошли тебе господь здоровья и любовной удачи. Не смущайся, а хочется мне рассказать твоей милости случай, приключившийся в те времена, когда я еще перемахивал ночами через чужие плетни. Была у меня умница зазноба, выданная за дурня, — вот и стряслась со мной чудасия. Условились мы с любушкой, что я загляну к ней вечерком. Муж-то, заика и дурень, уехал на мельницу и должен был воротиться, как всегда, на другой день. Не знаю, как там у него вышло, только вернулся он раньше. А я, по уговору, перемахнул через забор, постучался и мужниным голосом говорю: «От-открой, Са-саломия!» А хозяин с печи поднимает взъерошенную голову и кричит: «Слышь, жена, поди отвори, кажись, я о-опять вернулся с мельницы!»

Веселее всех смеялись тонкими голосами женщины, собравшиеся у костра. Иные настолько осмелели, что подходили к Ионуцу, обнимали и целовали его. Известное дело, начиная с шестого года княжения Штефана, с той поры как установились в молдавской земле изобилие и достаток, не стало в ней больше стыда.

Ионуц, смеясь, отбивался, но без особого успеха. Пришлось в конце концов покориться. От выпитого монастырского вина горели щеки. Небывалая удаль и гордость распирали его. Один из путников, знавший, должно быть, толк в лошадях, подошел к Ионуцу и принялся внимательно осматривать его коня.

— Хорош конек, — молвил он, не глядя на Маленького Ждера, и восхищенно покачал головой. — Видать, породистый.

— Эге, — вмешался веселый рассказчик. — Ты, милый человек, говорил, что изъездил разные страны и государства, а, поди, не встречал жеребчика такой красы.

— Отчего же ты так думаешь добрый человек?

— Отчего? Да разве ты не слышал, что этот барчук — сын тимишского конюшего Маноле Черного?

— Слышал.

— То-то и оно! Маноле Черный самый главный конюший господаря Штефана. И в тимишских конюшнях укрыт родитель белых государевых скакунов.

— Вот этого я не знал.

— Не знал, так теперь будешь знать.

— Буду, — смиренно ответил незнакомец. — Я-то не здешний, так что не обессудьте. Да и что тут скажешь? Очень уж конь хорош. А всадник и того лучше. Вон как держится в седле, да какая у молодца осанка, — сразу видать, что он доброго роду-племени.

— Да уж пойди-ка, поищи такого, как наш Ионуц, сын конюшего Маноле, — заметила одна из женщин.

Младший Ждер приосанился, поправил оружие. Он испытывал великое удовольствие и был полон приязни к незнакомому путнику. То был приземистый, ладно скроенный человек, с продолговатыми, широко расставленными зоркими глазами.

— А ты куда путь держишь, добрый человек? — обратился к нему Ионуц.

— В Нижнюю Молдову, боярин.

— Лошадьми торгуешь?

— Ишь ты, сразу догадался! Верно. Только где уж мне торговать благородными скакунами. И в седло сижу не так, как твоя милость. А что, пегач твой и впрямь от белого жеребца?

— От него. Тимишские кобылы редко производят на свет жеребят чистой масти, похожих на Каталана. Бывают, конечно, и белые жеребята. Совсем белые или с метиной на лбу, так те господаревы. Никому не дозволено седлать их.

— Значит, имя ему Каталан?

— Да.

— И откуда же его достали?

— В том-то и самое диво, — весело промолвил Ионуц. — Слушай же. Когда мой родитель по возвращении князя Штефана в свою вотчину стал снова править табунами…

— Когда же это случилось?

— Да в первый же год княжения господаря, дай ему бог долгой жизни.

Люди, сидевшие у костра, поклонились, желая князю долгой жизни и одоления врага. Незнакомец тоже снял с головы шапку и истово перекрестился.

— В том году, — продолжал Ионуц, — проведал мой отец от львовских купцов, что искусные конокрады привели с другого края земли, из самой Гишпании, редкого жеребца.

— Верно ли?

— Верно. Все об этом знают.

— Верно. Кто не слыхал об этом! — подтвердили крестьяне.

— А я вот не слыхал. Диву достойное дело.

— Дивись, дивись. Из самой Гишпании, из конюшен арапского султана. Сперва конокрады скрывали жеребца, потом стали водить его из страны в страну, пока не добрались до ляшской земли. И тут прислали они тайную весть в Варшаву, Крым и Сучаву. Конюший тут же снарядил знатока, и тот сошелся в цене с купцами. С той поры Каталана содержат в Тимише. Тогда ему было десять лет, а вот уже дожил до двадцати двух. Пять лет ездил на нем господарь. Теперь у него ходит под седлом второй сын Каталанов. Первого звали Арапом. Был он чист, как белый пух. Второго звать Визирем, у него черная звездочка на лбу, как и у Каталана. Ведомо стало или это где-то написано, что белоснежные скакуны приносят Штефану-водэ удачу в ратном деле. В ту войну с королем Матяшем старый конь трижды проржал в конюшне. Было то к вечеру. Все мы услышали и удивились. И в ту же ночь сшиблись войска у крепости. А под городом Баей наша рать порубила венгерское воинство. В прошлом году, когда сгиб в секенских землях Арон-водэ, жеребец опять трижды заржал. Наш дьячок Памфил говорит, что конь этот заколдованный. Я и сам здорово струхнул, как увидел его в первый раз. А жеребец ухмылялся, глядя на меня. По совету того дьячка поднес я ему тайно в день Ивана Купалы жаровню с горящими угольями. Было мне тогда двенадцать лет.

— И он съел уголья? — изумился незнакомец, всплеснув руками.

— Какое там! Рассыпал их, ударив передним копытом. Чуть было не спалил конюшню. У него, видишь ли, особая конюшня и четыре стражника. И батяня Симион каждую ночь проверяет их.

— Зачем же?

— А чтоб удостовериться, что конь на месте. Нашлись же хитрецы — угнали его у арапского царя. Кто знает, нет ли и тут таких мастаков.

— Неужто узнали, что собираются угнать старого жеребца?

— Ничего мы не узнали. Да и вряд ли найдутся такие смельчаки. Батяня Симион не дремлет. И скакуны у нас порезвее Каталана.

— Тогда невелика потеря.

— А вот и велика. Каталан-то уже не скачет резво, а все же дьячок Памфил говорил правду.

— На счет того, что он заколдован?

— Вот именно. Государь-то наш на тех конях, что от Каталана пошли, выигрывает все войны. Я и брата своего, отца Никодима, спрашивал. Сперва-то он засмеялся и не хотел ответить, а потом и сам подтвердил, что это верно.

— Что же, рад был услышать твой рассказ, — проговорил с поклоном незнакомец.

— Но тут с дороги донесся зычный, недружелюбный голос:

— Никак не возьму в толк, милый человек, чему ты радуешься?

Ионуц вздрогнул и повернулся к дороге.

При свете костра он увидел старшину Некифора на коне. Оскаленные в ухмылке зубы сверкали под усами Кэлимана. Сердце у юноши защемило, ему стало стыдно.

— Хе-хе, какие ты тут небылицы плетешь, жеребчик? — продолжал без всякого стеснения старшина. — А я — то думал, что ты спешишь домой, — в Тимише тебя дожидается конюший! Вижу, припоздал ты в дороге. Али страшно стало?

Первой мыслью Ионуца было обнажить саблю и за такую дерзость ударить старика по голове во имя отца, сына и святого духа. Но он тут же опомнился. Старшина Кэлиман был его наставником с малых лет. Язык у него остер, да сердце доброе. От Кэлимана перенял Ионуц все тонкости охотничьего ремесла, которыми теперь похвалялся перед всеми. Да и что тут говорить — старшина кругом прав. Худо, когда боярский сын распускает павлиний хвост перед простолюдинами. Сам конюший сказал бы так. И особенно рассердилась бы конюшиха Илисафта. Не обращая внимания на улыбки собравшихся крестьян, Маленький Ждер оперся на шею коня и вмиг очутился в седле. Он тут же пришпорил пегого и расстался со своим новым другом барышником.

Старшина вскоре нагнал его.

— Ионуц, — спросил он, — кто этот человек, что тянул тебя за язык?

— Не знаю, — пристыженно ответил юнец.

Он собирался расспросить чужеземца, как его зовут и откуда держит путь, но не успел.

— Я с ним разговорился на привале, — покорно признался он старшине.

— И ты ему говорил о государевом скакуне?

— Говорил.

— Рассказал, где он находится и кто его сторожит?

— Разве ты слышал, дед, чтоб я такое говорил?

— Нет. А может быть, он у тебя выспрашивал?

— Я ему только сказал, что он заколдован, про это все говорят.

— Не люблю я чужаков, которым до всего есть дело, — пробормотал старик. — Не будь у меня столько хлопот и такой спешки, я бы сейчас повернул коня и кое-что шепнул бы тому путнику.

— Не стоит, дед. Человек он, видать, порядочный.

— Молодой ты еще охотник, Ионуц… Не все то золото, что блестит. Вот мы и доехали до нашего села Вынэторь. Тебе уж немного осталось до крепости. Луна поднимается — скачи до дому без роздыха, Не останавливайся нигде, а коли кто начнет тебя выспрашивать, прикуси язык… Ее милость боярыня Илисафта дожидается тебя с накрытым столом. Еще поругает за опоздание. Прощай, я остановлюсь тут. Покойной ночи, не гневайся на старика.

— A я и не гневаюсь.

— Езжай, добрый молодец, и не греши более.

— Еду. Только сперва дозволь еще признаться: я сказал тому человеку, где держат Каталана и кто его сторожит.

— Сказал чужеземцу?

— Сказал. Что же тут дурного?

— Да уж чего лучше. Разлюбезное дело! Прихватил бы его с собой, открыл бы ворога, провел бы через перелазы. Одно скажу тебе, жеребчик: негоже боярскому сыну лясы точить со всяким встречным и поперечным, Хороши-то они хороши, да, вишь, попадаются среди них и лукавцы.

— Он на вид честный человек.

— Я не об этом, я о других. Ну ладно, не печалься, езжай себе с богом. А знаешь, я ведь переделал мельничный желоб в том самом пруду, где ты купался, когда был не больше вершка. А теперь скажи мне: случится увидеть его, узнаешь?

— Кого? Этого человека?.. Думаю, узнаю…

— Глаза его видел?

— Не заметил.

— Ну и слава богу! А тот самый ослик, которого ты так испугался, еще жив. Ну, не задерживайся, скачи.

Старшина коснулся огромной ладонью плеча Ионуца и пропустил его вперед по направлению к городу, а сам стоял некоторое время на месте, покусывая седой ус и бормоча что-то про себя. Как только Ионуц скрылся за поворотом дороги, старик тронул коня и двинулся обратно, к привалу веселых путников.

Луна стояла высоко в небе. Село господаревых охотников осталось позади молодого Ждера. Волны Озаны блеснули под стенами крепости. Подняв с некоторой робостью глаза, Ионуц взглянул на крепостные стены, тянувшиеся над кручей, и на башню, на которой чернела неподвижная фигура дозорного.

В этой узкой теснине над изменчивым руслом реки проходила самая опасная часть пути. В подземельях старой крепости обитали духи. Многие слышали, как они стонут и заманивают людей. А в дальнюю башню, где нет дозорного, часто ударяет в грозу молния.

Ионуц пришпорил коня, но тут же натянул поводья, прислушиваясь с бьющимся сердцем. В крепости чуть слышно прокричал петух.

Оп пересилил свой страх и погнал пегого. Обогнув городскую стену и достигнув дубравы, придержал коня. Сорвав листок, он громко заиграл на нем, чтобы отогнать видения. И действительно, покуда он играл, они держались на расстоянии. Он видел только краем глаза призрачную игру теней над лугами. Иногда до него, словно дыхание духов, доносились запахи луговых трав.

Впереди затрубил рог. Ионуц от неожиданности вздрогнул. Буйная радость наполнила его.

— Это ты, батяня Симион? — крикнул он.

— Мы, — ответил голос.

«Значит, я уже у кургана Балцата», — облегченно вздохнул Маленький Ждер и пронзительно гикнул.

— Торопись, а то маманя заждалась, уши тебе надерет, — смеялся где-то Симион.

Ионуц радовался, слыша его голос, хотя все еще не видел брата во тьме.

ГЛАВА V

В которой мы знакомимся с конюшим Маноле Ждером и главным образом с ее милостью конюшихой Илисафтой

Праздник вознесения спасителя был для всех днем отдыха и веселья. Только конюшиха Илисафта к вечеру ног под собой не чуяла от беготни и трудов. Она готовилась к приезду князя Штефана. В большой передней светлице горели в подсвечниках свечи. В покоях конюшихи и конюшего теплились перед образами лампады… Сквозь широко распахнутые двери в сени пробивалось тусклое сияние. Здесь на деревянной лавке, покрытой тюфяками из шерсти, отдыхала измученная конюшиха, ища себе минутного покоя. Конюший сидел в креслах немного в стороне. В сени то и дело вбегали слуги. Боярыня вскакивала и, звеня ключами, уходила в дом. Потом возвращалась и со стоном и вздохом опускалась на лавку. Однако при всей своей усталости конюшиха не умолкала ни на мгновенье, вспоминая разные удивительные случаи и беспрестанно обращаясь к мужу. Его милость конюший Маноле был не из разговорчивых и отвечал весьма немногословно, но краткие ответы его лишь подливали масла в огонь.

Как только стемнело, конюшиха заволновалась: пострел все не едет.

— И о чем только думают иные родители! — ворчала она, глядя на столбик, поддерживавший кровлю, словно он и был одним из подобных родителей. — О чем они только думают, отправляя детей на трудные дела по ночным опасным дорогам! Помнишь, какая беда приключилась два года тому назад с сынком Тодираша Арамэ, бэлцэтештского житничера? Послали его в горы, в скит Сихла, за освященными восковыми свечами для боярыни Мэлины, и в одном месте застигла его мгла. И из этой мглы образовалась вода. А из той воды вышло косматое чудище с длинными когтями. Знаю, о чем ты хочешь сказать: что было-де оно причесано и глядело ласково, — так нет же, не было оно причесано, скалило зубы и таращило страшные глаза. Мальчик быстро прочитал про себя «Отче наш», перекрестился, повернулся к чудищу спиной и прижался к стволу ели. Он почувствовал, как его ощупывают когтистые лапы, покрытые жесткой шерстью. Мигом подняв руки, он что есть мочи крикнул: «Сгинь, сатана!» А сатана и вцепись ему клыками в зад. Три недели отлеживался после этого бедный мальчик. И речи лишился. Пришлось звать настоятеля Сихлы, чтоб прочел над ним молитвы.

— То был медведь.

— Какой там медведь! Чудище-то явилась в обличье женщины с распущенными космами.

— Ну, стало быть, медведица.

— У тебя, как всегда, одни смешки на уме. Право, ты ничуть не поумнел с тех пор, как мы познакомились в Тыргу-Доампей. Помнишь, какая ярмарка была в тот год? Какие торговые ряды с ляшским и немецким товаром! А ты полез бороться на опоясках с полуголым татарином, который похвалялся, что сильнее его не было со времени Александра Македонского. Такие искусники, что борются на ярмарках, обмазывают тело заговорными снадобьями, чтобы оно скользило в руках противника. Они бреют головы, чтобы нельзя было хватать их за волосы; хитры на всякие уловки, подхватывают человека и бросают его головой об пол. Я сама это не раз видела. И что тебе вздумалось схватиться с подобной тварью? От любви ко мне? Чтобы похвастаться своей силой? Так надо было схватиться со мной, а не с этим татарином. А ты от великого ума накинулся на него. Небось хочешь сказать, что не удалось ему положить тебя на обе лопатки?

— Вот именно.

— А ведь мог бы и положить. И тогда я бы уж не была конюшихой Илисафтой и не было бы у меня четырех сыновей. Пятерых, если считать и этого пострела, который все не едет. Ведь был же у нас и пятый, но мы его потеряли, и наместо него явился младшенький. А у такого родителя, как ты, достанет ума, чтобы потерять и его. Кто там еще? Ты, пана Кира? Что тебе? Неужто не дадите мне сегодня хотя бы капельку покоя? Посидеть бы мне, помолчать, ничего не говорить и не слышать. Ну что вам еще понадобилось в кладовой?. Иду, иду! Знаю, знаю, честной конюший: пока я там хлопотала, ты тут сидел один-одинешенек и радовался, что отделался от меня. А я вот воротилась — другого местечка для отдыха нет у меня. Вот что я еще вспомнила. Тому лет пять или шесть…

— Больше, наверное.

— Нет. На петров день исполнится шесть лет. Были мы в городе Нямцу под крепостью. Сестра Петри Готку на свадьбу позвала. И младшенький сын Петри угодил в колодезь.

— Чего добивался, то и получил. Отец вытащил и мокрого отодрал, как сидорову козу.

— Да я не о том. Я к тому, что с дитем всякое может случиться.

— Мальчишке было шесть лет, а Ионуц — мужчина.

— Откуда ты это взял? Разве ты в его возрасте не полез бороться с татарином на ярмарке в Тыргу-Доампей? В здравом ли ты был уме? А после этого, два дня спустя, не ты ли перемахнул через забор в наш двор и пробрался к моему окну, шепнуть мне кое-что на ухо? От великой мудрости, что ли? А псы, почуяв чужого, кинулись на тебя с лаем. Все служители повыскакивали с дубинками, думали — воры. И пришлось тебе залезть по столбу крыльца под самую стреху на чердак. И все диву давались, отчего псы лают под моим окном. А я соврала, что видела кого-то, кто бежал от конюшни и перескочил через забор у самого моего окна. И собрали всех служителей и рабов и пересчитали. Все были налицо. «Должно быть, это нечистый, — подсказала я. — Оттого, мол, так беснуются псы». А потом призналась во всем отцу Думитру на исповеди, и он дал мне отпущение.

— Ты ни в чем не была повинна.

— Тогда не была. А год спустя разве не ты спилил решетку у моего окна?

— Тогда-то уже ни один пес не залаял. Я попотчевал их тряпками, пропитанными смолой, и ни один из них не смог открыть пасть.

— А ты спилил решетку и пробрался ко мне в светлицу. Я до того напугалась, что у меня свело челюсти, и я не смогла даже крикнуть. Уж не скажешь ли ты, что поступал в зрелом уме?

— А про это ты уже не соизволила исповедаться отцу Думитру.

— Да разве я о том? Я к тому, что дите едет в ночное время, а дороги опасны, и кто знает, что с ним может стрястись. Разве я не потеряла уж одного сына из-за такого же безрассудства? Наказал бы тогда всевышний эту гречанку Софию, не дал бы ей прибежища в Молдове! Тогда не лила бы я и поныне горьких слез.

— София по-гречески означает мудрость.

— Еще одно свидетельство твоего великого ума: улыбаешься, когда видишь, что я вздыхаю и лью слезы. Знаю все, что ты хочешь мне сказать: что женщина эта не виновата в том, что ее сразу полюбили два брата, что на то господня воля, что сын наш в монашестве обрел покой и идет благой стезею. Слышала я все это не раз. Да только ни одно твое слово не утешила меня в моем горе. Задам я твоей милости один вопрос, а ты ответь и не скаль зубы, бородач, — знаю, зубы у тебя еще крепкие, орехи грызешь по-прежнему. Так вот, ответь мне, не кривя душой, зачем понадобилось гречанке приехать из своего родного Хиоса в Молдову? Небось хочешь ответить, что турки порубили ее родителей и девушка приехала к своему дяде, галацкому купцу? А я знать про то не желаю. Оставалась бы в Хиосе, и все. Если бы ее похитили турки, она бы погубила каких-нибудь язычников, а не христианские души. Ну ладно, приехала она в Галац к дяде. Так сидела бы в своем Галаце. Нет, понадобилось ей приехать в город Бырлад в то самое время, когда князь Штефан спустился в Нижнюю Молдову навести там порядок. И полюбилась гречанка не только Симиону, но и Никоарэ. А ей самой полюбились они оба. В скоромные дни принимала одного, в постные — второго. И еще была разница: один влезал к ней в окно, а другой приходил через сад с соседней улицы. А в одно воскресенье, когда она отдыхала, сыны наши не утерпели — такая она была пригожая и такой огонь пожирал их (уж я — то знаю, в кого они) — и пошли к ней оба, — ни тот, ни другой не ведал о любви брата; и когда встретились они во тьме, то обнажили сабли и ударили друг на друга. Раненый Симион вскрикнул, и брат узнал его. Остановились они и велели зажечь светильник. И тут же судили гречанку и решили было предать ее смерти. А потом отвратилась у них душа от сатанинского отродья, творящего подобные дела. Но сердца их не знали себе исцеления: расстались братья в слезах, один принял схиму, а другой и слышать больше не желает о сладких померанцах, — не в силах забыть тех, что росли в Хиосе и которых больше нет. За все эти безумства, — а я — то знаю, кто в них повинен прежде всего и кто голова всему, — за все эти безумства больше всех расплачивается конюшиха Илисафта. Другим хоть бы что! Ухмыляются в бородищу и отворачивают лицо, чтобы я не видела, как они скалят зубы. Им море по колено, в самих еще, поди, не все перебродило. В проделках сыновей узнают свои собственные.

… Опять меня зовет ключница; должно, принесла с поварни каплунов.

… Ох-ох… Из-за этих безрассудств и надорвала я свое здоровье, из-за них поседели у меня виски; от них мои слезы и горе. В чем я согрешила перед небом? Зачем мне достался этот пострел, из-за которого сердце все изболелось? Каково ему теперь в поздний час на дорогах? Уж лучше бы ты вовсе не приводил ко мне этого ребенка! Лучше бы ты и не попадал в то самое Приднестровье, где скитался один, далеко от меня! По сей день ты не раскрыл: молдаванка ли его матушка или татарка? Я вот думала и так и этак, думала и надумала: не иначе как татарка она. Но с другой стороны, вроде оно и не так: парень похож на тебя, и пуще всего на меня, а я не татарского рода. Выходит, она молдаванка, и я не понимаю, какие люди могли говорить, что она татарка.

— Не я говорил, что она язычница.

— А кто же?

— Не знаю. Другие.

— Какие еще другие? Уж не я ли так говорила? Награди ее господь за добро, которое она мне сделала.

— Боярыня Илисафта, — проговорил конюший, поворачивая к ней голову и хмуря брови, — оставь ты этот столб. Гляди на меня, а не на него. Следовало бы мне носить при себе бирку и делать на ней зарубки каждый раз, когда коришь меня моими грехами и проказами. Сегодняшний укор пришлось бы отметить тысячной зарубкой. Мне даже не приходится исповедоваться отцу Драгомиру. Святой отец знает заранее все из твоих уст. И не только то, что было, но и все выдумки твои в придачу. Когда является отец Драгомир исповедовать тебя, ты держишь его полдня. Так что меня он издалека благословляет и сразу отпускает. Столько мне досталось от тебя упреков, что господь, наверное, уготовил мне мученический венец в вертограде небесном. Уж оставь ты этот грех мой, пусть он почиет себе вечным сном.

— Не гневайся, конюший, — проговорила со слезами боярыня Илисафта, обращая к мужу глаза, все еще красиво очерченные черными бровями. — Положено мне проливать слезы за усопших п получивших прощение грехам своим и заказывать священнику поминальные молитвы. А к имени-то ее и не знаю. — И не надо тебе его знать.

— Ох, всегда на мне вся вина и все печали. Ведь это я дрожала и плакала, когда ты скитался по чужим землям. И каждый раз, когда ты уходил на ратное дело с государем, я страшилась, что от тебя останется одно воспоминание; и каждый раз, когда дьячок наш Памфил читает в книге зодиака о грядущих смутах и бранях великих между царями, у меня сердце леденеет и я теряю сон, думая о моем муже, о его службе и заботах. С шестнадцати лет люблю его и всегда закрывала глаза, когда он меня ласкал. А теперь вот дожила до таких слов.

— Какие еще слова? Погоди лить слезы, боярыня, матушка моя. Женские слезы растравляют горе мужчин.

— Хорошо, не буду плакать. Только я хочу знать имя той татарки.

— Боярыня Илисафта, вот уже пятнадцать лет я собираюсь завести ту самую памятную бирку. С завтрашнего дня засуну ее за пояс, так и знай.

— Слышала не раз. Завтра приедет господарь. Так что уж отложи на послезавтра. А пока суд да дело, подскажи, как мне наказать этого злодея, который все не едет.

— Этот злодей скачет по дороге и знай поет себе песни.

— А я тебе говорю, честной конюший, что ему боязно.

— Быть того не может. Кровь-то у него моя.

— А ты не возносись. Дитя остается дитем и боится. Я говорила тебе — не посылай его. А ты послал.

— Вот диво! Это я послал его? А кто меня об этом просил? — продолжал конюший, отворачиваясь и глядя на крылечный столб. — Кто меня уламывал и так и эдак послать мальчонку, авось попадется на глаза государю и удостоится его милости? Хотел бы я знать, кто меня просил? Может, тебе это известно, боярыня Илисафта?

— Что-то не припомню, чтобы я тебя просила. Помню, как ты повелел ему сесть на коня. И крикнул в дом, чтобы ему положили еды в седельную сумку, и еще крикнул, чтобы конюшиха не забыла дать парню самый красивый кунтуш и шапочку; и служителям ты повелел хорошенько протереть пегого. Теперь вот бери мальчика за руку и веди к накрытому столу. Свечи горят уж три часа.

— Я вижу, мне в самом деле придется взять его сейчас за руку, привести к тебе, а ты посадишь его к себе на колени и будешь петь ему колыбельную, как сосунку.

— Я уже слышу, что он едет с братом. Узнаю его голос. Кто это тут говорил, что моего сына томит страх? Пусть повторит эти слова!

— Где он? — вскрикнула сама не своя боярыня Илисафта.

По волнение ее длилось один миг. Встрепенувшись, она тут же соскочила с лавки и кинулась бежать по темной дорожке, обсаженной липами. Из сараев вышли служители со смоляными светочами. Первой предстала удивленному взору конюшихи огромная тень Симиона, Большого Ждера. Высунув голову из-под руки Симиона, смеялся Маленький Ждер. Конюшиха обняла его, прижала к груди.

— Отец тревожился, как бы ты не заробел в ночном пути, — ласково приговаривала она.

Из всех дивных чар, прославивших в молодости конюшиху и покоривших некогда сердце Маноле Черного, дольше всех сохранился у нее голос, подобный чистому звуку серебряной струны. Это был молодой, обаятельный голос, и юноша, ласкаясь к матери, привык подражать ему. Но именно голос боярыни Илисафты стал теперь орудием пытки для конюшего в те дни, когда он оставался наедине со своей женой в просторных сенях. В опочивальню боярин входил только после того, как боярыня засыпала. Случалось иногда, что она просыпалась, и тогда до поздней ночи лились рассказы и укоризны. В отчаянии конюший хватал со стола песочные часы и уносил их прочь, чтобы не видеть, как долго тянется его мученье.

— Хорошо съездил? Ничего не стряслось? — расспрашивала боярыня Илисафта.

— Но юноша не мог ответить: нос его утопал в кружевных оборках на полной и мягкой груди конюшихи. А она говорила, склонив над ним голову в высоком повойнике, покрытом белым платком:

— Вот так же томилась я и в тот раз… Сколько лет прошло с той поры. Пять лет сегодня исполнилось. Тоже в день вознесения господня. Помнишь, ты отправился в горы с татарином. Ему надо было добраться до овчарни. А с тобой приключилось невесть что. То ли заблудился, то ли злая мгла тебя обволокла. Татарин испуганно таращил на меня глаза, что плошки. Мы тут же подняли цыган плетями. Они обыскали всю Широкую Долину, поднялись до Кэлмэцуя и до Плая, а потом спустились через Волчий Лог; дошли даже до Чертовых Топей. Тьфу! Тьфу! Тьфу! С нами крестная сила! И нигде тебя не нашли.

— Как же могли его там найти, когда он был дома? — весело прогромыхал конюший.

— Кто же мог знать, что он залез на сеновал?

— Верно. Никто не мог знать. Поди сюда, парень! — велел Маноле Черный.

Ионуц смущенно вырвался из объятий конюшихи и сбежал в сени, потирая нос.

— Тут я, батя.

— Вижу, что тут. Что повелел сказать государь?

— Завтра прибудет.

— Хорошо. Поди съешь три пирога, испеченных конюшихой. А потом ложись. Ничего не говори. Ничего не рассказывай. Завтра чуть свет надо быть на ногах. Понял?

— Понял, батя.

— Ступай.

Паренек облобызал руку отца и прошел в освещенную большую светлицу. Конюший, хмуро насупя брови, проводил его взглядом.

— Ох, честной конюший, — жалобно заныла боярыня Илисафта, — не могу понят ь, отчего ты так суров с дитятей.

— Мужчина он, а не дитя, конюшиха…

— Беда могла с ним приключиться.

— Никакого дьявола с ним не могло приключиться.

— Тьфу, тьфу, тьфу! С нами крестная сила! Вот таким ты был всегда: тираном бессердечным.

— Да, был таким. А парню не мешай спать.

— Не гневайся, честной конюший, — сладко улыбнулась конюшиха. — Я его только накормлю, ведь все давно приготовлено. Постель постлана. Подушку я перекрестила — благословила мальчика на крепкий сон. Лампада затеплена, богородица увидит его.

— Илисафта, оставайся тут. Ионуц уже не младенец, не смущай его.

— Ты всегда тиранил меня, — сказала конюшиха, всхлипывая и глотая слезы. — Не бойся, я к нему не пойду, — солгала она с истинным наслаждением. — Какое мне дело до ребенка, которого ты принес бог знает откуда и оставил на пороге? Мало у меня и без него забот! Завтрашний-то день какой тяжелый! Знать бы хоть, какого роду-племени та женщина, о которой мы говорили. Так нет же, ничего не известно.

Конюший, не говоря ни слова, встал и скрылся в тени, окружавшей дом, под сенью лип и пристроек. На его гневный голос тут же сбежались служители. Боярыня Илисафта беспрепятственно прошла к Маленькому Ждеру и ласково напутствовала его на сон грядущий. После того как он прошел в свою опочивальню, она долго думала, не окурить ли его дымком паленой волчьей шерсти. Быть того не могло, чтобы дитя не убоялось чего-нибудь в дороге.

— Что бы там ни говорил его милость конюший, — озабоченно и вместе с тем удовлетворенно бормотала она, — немало еще утечет воды в Молдове-реке, прежде чем у мальца вырастут усы и окрепнут кости. Ему еще нужно теплое гнездо. Кто сказал, что князь Штефан призовет его ко двору в Сучаве и сделает товарищем княжича? Сам он это сказал? Или кто-нибудь другой? Скорее всего конюший выдумал это нарочно, чтобы подразнить меня. Слыханное ли дело — увести ребенка из родного дома! И зачем ему ехать? Кто его накормит? Кто обстирает? Кто спать уложит? Да уж и князь, видать, не от великого ума надумал уводить детей из родного дома… Будь он женщиной и матерью, то судил бы иначе. Но господарь — мужчина, как и конюший. Сам небось горазд скакать то к берегам Днестра, то к Серету. Будто нам неведомо, по каким он делишкам скачет. Хе-хе!

— Кто там еще? — повернулась она вдруг к тени, заслонившей сияние свечей в большой светлице.

— Да пробудет милость господня в сем доме! Это мы, боярыня Илисафта.

— Это ты, отец Драгомир? Как же я перепугалась!

На самом дело конюшиха ничуть не испугалась. Она сказала это просто для того, чтобы успеть обдумать, по какой надобности явился в столь поздний час отец Драгомир. Чай, скоро петухи возвестят полночь.

— Заходи, батюшка, садись. Конюшего нет, скоро придет.

— Я слышал, как он кричал на служителей, — проговорил с некоторым беспокойством священник, отыскивая, где бы поудобнее усесться.

Он был стар и тучен. Бороду и кудри его посеребрила седина, но щеки алели молодо: святой отец не потреблял воды во все дни своей жизни. Он чтил приговор лекарей и особливо книги зодиака. «От воды жди беды», — говорилось в этой мудрой книге, дававшей ответы на все житейские вопросы.

— Боярыня Илисафта, — проговорил отец Драгомир, отступая в сени и выбрав удобное место на широкой скамье. — Дозволь мне, боярыня, сесть вот сюда. Ноги уже не держат. До чего я устал, слов не нахожу. Да и забота грызет. Как быть, коли государь соизволит прийти на богослужение? Как мне справить чин государев, когда я — сама знаешь — в грамоте не силен? Ежели не приедет преосвященный Тарасий Романский и не будет следить за мной и проверять, так сам государь знает всю уставную службу лучше всякого митрополита. Князю нашему ведомо многое, не доступное разуму других королей и царей, ибо благословил его святой Геронтий Афонский. Оттого-то ему и удача во всем, особливо в ратном деле, и будут ему покоряться князья и властители, покуда не настанет час и не снесет он мечом голову наибольшего змия. Помоги ему, великий боже и пречистая богоматерь, и ниспошли ему одоление супостатов! Но ведь владыка Тарасий Романский завтра сюда прибудет. Откуда же мне взять те слова, коих я в жизни не слыхал? Службу литургии и всякие требы я знаю назубок. И в скорости могу состязаться с любым книжником. А вот там, где кончается типик [30] подстерегают меня опасности. Жития святых — это по части дьячка Памфила. Но теперь и дьячок ничем мне не может помочь. Горе, горе! Нынче вечером такая меня взяла тоска, и сказал я попадье, что уж лучше бы мне остаться в горах пастухом. Зачем было спускаться в долину Молдовы-реки после татарского опустошения? Что тут было в Тимише? Три дома уцелело. Другие семь домов были разрушены. Десять бедных жителей упросили меня служить в маленькой деревянной церквушке. Ведь я три года был послушником в монастыре. И службу помнил, и ладно пел. Хорошо мне было и среди пастухов и овец, когда скрывались мы в горах вместе с иноками. И подумал я, что, может, среди крестьян, принявших меня с такой любовью, мне будет еще лучше. А теперь что я буду делать?

— О чем ты, отец Драгомир? — мягко спросила конюшиха Илисафта.

Она не осмелилась прервать словоохотливого священника, но и терпения у нее не хватало выслушать его до конца. И пока он говорил, она думала о своих делах. Грядущий день и приезд господаря и впрямь казались ей грозным испытанием, хотя трудилась она изо всех сил, да и не поскупилась на поросят, каплунов и барашков. Страхи отца Драгомира передались и ей.

— Что я буду делать, коли государь явится на святую литургию?

— Что же делать? Ничего особенного, отец Драгомир. Поднесешь ему, как полагается, просфору, крест на целование, и все.

— Неужто этого достаточно?

— Отчего же нет?

— Дьячок говорит, что есть какие-то страшные слова в честь князей и венценосцев, а я их в жизни не слыхал.

— Да уж не верь ты, святой отец, всему, что говорит дьячок Памфил. Передай ему лучше, чтоб пришел ко мне со своей книгой зодиака.

— После отъезда государя?

— После.

— Я прикажу ему, матушка Илисафта. А мне-то как быть? Хотел я посоветоваться с его милостью конюшим Маноле. Уж не начать ли службу рано утром? Пока прибудет светлый князь в Тимиш, глядишь, а я уж и управился.

— И это неплохо.

— Так я и сделаю. А как же быть с дьячком? Ему же читать житие святых царей Константина и Елены. Читает он не спеша, смакует каждое слово. Я свою сербскую литургию могу отслужить с любой скоростью, людям хоть бы что, они в это время думают свое. А «Жития» — то на молдавском языке, так их они слушают. Да Памфил еще от себя добавляет и смотрит хмуро на прихожан, когда грозит им адскими муками. Жития святых царей не могут быть короткими. Притом дьячок добавляет от себя. И решил я так. «Добрые люди, — скажу я, — достославные деяния совершили святые Константин и Елена, как вы слышали в минувшем году на празднике оных святых. За нынешний год святые иных деяний не совершали. Ступайте с миром и выходите встречать государя Штефана. Как только станет известно о новых подвигах святых, коих мы нынче празднуем, будьте спокойны, я тут же доложу вам о них». Верно я говорю, матушка Илисафта?

— А? Про что ты, батюшка?

— Про святых царей. Верно ли я решил поступить?

— Верно, отец Драгомир. Ох, тяжек будет завтрашний день. Одного из зарезанных каплунов я велела отложить. Своими руками изготовлю его к обеду. Ни одному повару на свете не состряпать такого блюда. Оно так пришлось по вкусу византийскому императору Маврикию, что он возвел своего повара в боярский сан. От этого повара-боярина, принявшего схиму на Афоне в святой Зографской обители, осталась наука, как вымочить каплуна в вине и обжарить в масле; и передавалась она от игумена к игумену. А мой отец, ходивший на богомолье в Афонские монастыри, заплатил три золотых и перенял ту науку на кухне Зографской обители. Такое жаркое состряпаю — государь вовек не забудет меня!

— Так его к полудню ждать надо?

— Кого?

— Я спрашиваю, матушка, к полудню ли прибудет государь?

— К полудню.

— В таком случая я спасен. А насчет жития, я так и сделаю, как говорил. Благослови господь дом ваш! Ухожу. Скоро светать должно.

Священник ушел, постукивая посошком, и скоро исчез под сенью лип. Конюшиха Илисафта, поджидая мужа, прилегла на скамью, закуталась в свою лисью шубейку и протяжно зевнула. В доме и во дворе настала полная тишина. Конюшиха погрузилась в глубокий сон. Казалось, она совсем не дышит.

Петухи загорланили в курятниках позади сараев, другие чуть слышно откликнулись из далекого села. Конюший, мягко ступая, поднялся на крыльцо, задул свечи; потом вынес теплое покрывало и накрыл им жену. Войдя в дом, отыскал свое ложе в опочивальне, радуясь, что остался один и никто не нарушает тишину. Беззвучные песочные часы показывали второй час ночи.

Как только занялась заря и розовым сияньем коснулась открытого окна, конюший Маноле вздрогнул, словно кто-то тронул его за плечо и шепнул что-то на ухо. Он спал одетый. Затянув потуже пояс, он шагнул к опочивальне Ионуца. Но сына уже не было в постели. Симион успел зайти за ним и увел с собой. Маноле Черный решил узнать, что поделывает конюшиха, но едва он вышел в сени, до него донесся ее голос с другого конца дома, из поварни. Птицы зашумели в глубине двора. Забегали рысцой служители, подгоняемые приказами боярыни Илисафты.

Старый Ждер умылся холодной колодезной водой. Потом решил, что недосуг стоять перед образами в горнице. Перекрестился в сторону восходившего солнца, тряхнул седыми кудрями и заложил их пальцами за уши, потом надел шапку. Холопы, не дожидаясь приказа боярина, в ответ на его угрюмый взгляд поспешили подать оседланного коня. Конюшему Маноле уже шел пятьдесят шестой год, но, несмотря на почтенный возраст, он легко вскочил в седло. Слуги надели ему шпоры, подали в правую руку плеть, побежали к воротам. Всадник молнией проскочил в полураскрытые порота.

Выехав из липовой рощи на лужайку, Маноле Ждер увидел на востоке в низине сверкающие воды Молдовы-реки. На западе гора полого уходила вверх, к еловому бору. На этом пологом склоне тут и там были раскиданы бревенчатые конюшни для пятисот государевых кобыл. Работники уже заготовляли лес для новых строений. Выгоны для жеребят были огорожены дощатыми заборами. Конюший рысью поднялся к одногодкам и стригунам. В загоне для трехлеток он застал Симиона с Ионуцем. Своих оседланных скакунов они оставили у ворот. Подбираясь к трехлеткам, они называли их по именам, старались укротить их. Сын Каталана, Ветер, третий белый жеребец с черной звездочкой на лбу, которого братья готовили для будущих походов господаря Штефана, не поддавался младшему Ждер у и, поднимаясь на дыбы, угрожал ему передними ногами. Грива у него была коротко подстрижена, хвост — ступеньками. Неожиданно отскочив в сторону, Ветер толкнул Симиона в спину головой. Симион схватился за шапку, чтобы не слетела с головы, и тут же откинул назад руки, схватил трехлетка за шею в стальном объятии и утихомирил его. Конек тоненько заржал и покорился. Младший Ждер подошел к нему и погладил по глазам.

Старый Ждер, стоя у ворот, впервые в то утро рассмеялся, тряся большой бородой. Но как только Симион повернулся к нему, он напустил на себя суровость и хрипло кашлянул.

— Скажи, второй конюший, — сурово проговорил он, — ведом ли тебе обычай государя, когда он изволит бывать в Тимише?

— Ведом, честной конюший. Не беспокойся. Вчера я поднялся до самой пущи к источникам. Вода по желобам исправно течет ко всем конюшням и загонам. Караульные стоят, как всегда, по своим местам.

Симион Ждер подробно доложил отцу, как идут дела на конном заводе. Тут стерегли крепко. Дозорные, словно ратники, умели видеть и слышать, но почти разучились говорить. Велено было не допускать чужаков ближе полета стрелы. Ночью они разили копьем или рогатиной любого зверя и даже человека, если тот не подавал голоса. Жили они по примеру горных чабанов; летом и носили белую холщовую одежду и башлыки, зимой спали прямо на снегу, в тулупах. Вокруг их костров дремали псы. С той поры, как некие ляшские паны и послы, прибывшие на мирные переговоры, изъявили желание ознакомиться с Тимишским заводом, Штефан-водэ повелел еще более усилить стражу… Не только в ляшской стороне, но и в других землях пошла слава о порядках, установленных в Тимише самим князем Штефаном. Господарь приказал держать в тайне эти порядки, особенно время, когда подпускали жеребцов к кобылам. Не сказывать, какой должна быть в ту пору погода, каково положение луны и каким травам положено тогда цвести; повелел скрывать, как устроены конюшни для жеребцов и кобыл, сколько родниковой воды и сена дают им, чем кормят жеребят, какое зерно насыпают трехлеткам. Таили и много других вещей, о которых знал старый Ждер. Пуще всего дивились люди тому, что коней держат в запертых строениях.

Польским панам так и не довелось добраться до Тимиша.

— Я бы охотно дозволил, — сказал им с улыбкой князь Штефан, — но Маноле Черный — хозяин тех мест, а он ни за что не согласится.

Боярыня Илисафта уже двенадцать лет жила в Тимише, но так и не смогла пройти к табунам и узнать о порядках, установленных там. «Бабам ходу нет, — упорно отказывал ей старый Ждер. — Я бы тебе, матушка, с радостью позволил, да князь ни за что не согласится». Конюшиха дважды пыталась пробраться к загонам, когда муж был в отъезде. Но псы не знали ее, а сторожа, казалось, лишились памяти. Как только боярыня подходила близко, они хватались за стрелы и натягивали луки. Это причиняло ей немало огорчений.

Было у нее и другое горе. Старый Ждер в последнее время все суровее косился на Симиона. Говорил с ним как с чужим служителем, а не как с родным сыном. Старик настаивал, чтобы старший сын женился, а Симион противился. «Конюшему Маноле непременно нужен внук — размышляла боярыня Илисафта. — Ночей не спит, все думает о внуке. Ионуц еще зелен. Дэмиан только и знает, что разъезжает по торговым долам — то во Львов, то в Белгород. А изо Львова еще дальше — в Варшаву и Гданьск; уж он-то, поди, не женится, пока не отрастит живота и не усядется на сундук с золотом».

Женат один лишь Кристя, второй казначей немецкой земли. У него богатый двор за Молдовой-рекой, много и челяди. Живет с достатком. Ему повезло больше всех сынов Маноле Черного. Жену он взял с великим приданым: Кандакия была дочерью бырладского боярина Антона Буздугана. И дал за ней Буздуган две вотчины на Ялане-реке и одну на берегу Раковы. Закрепил передачу грамотой с печатями. И еще дал невесте меха и одежды, серебряные блюда и драгоценности. Но от этого брака детей еще не было.

Отцу иеромонаху Никодиму, бывшему в миру Никоарэ, остается доживать свои дни в бесплодии и печали.

А потому жениться должен Симион. Тридцатипятилетнему воину, чуть ли не старому холостяку, у которого виски начинают покрываться седой паутиной, и все же самому пригожему из всех Ждеров, давно пора подарить наследника Тимишской вотчине. Жизнь человеческая коротка; дни и ночи наши подвержены опасностям; завтра, глядишь, грянет буря, расшвыряет всех в разные стороны света и погубит. Пусть же по воле господней после ярой непогоды расцветет в Тимише сей поздний цветок.

— А мне не верится, — хмуро пробормотал старый Маноле, — чтобы все было так уж хорошо; нынче верить никому нельзя. Самим надо везде поспевать, самим проверять.

— А я и был повсюду.

— Возможно, А что, коли государь проедет тут да насупит брови? Небось сразу покажется, что на тебя надели ледяной панцирь. А ты что глаза выпучил, Маленький Ждер? Скачи что есть духу и мигом воротись с Георге Татару, Есть тут дельце для вас обоих. Ты еще здесь?

— Лечу, батюшка.

— Следовало бы уже воротиться. А что ты сделаешь, второй конюший, — повернулся Маноле Ждер к старшему сыну, — что ты сделаешь, коли государь соизволит спросить, оженился ли ты? Князю давно известно, о чем я печалюсь. Сегодня он опять не увидит на моем лице радости.

Симион пожал плечами, глядя куда-то вдаль. Он очень походил на своего отца — был столь же суров и несговорчив, как и Маноле Черный. Когда моргал глазами, кунья шерстка у левого виска вздрагивала.

— Не знаю, что скажет государь. Узнает, что я по-прежнему холост, вот и все.

— И снова повелит тебе жениться.

— Постараюсь не ослушаться. Ежели смогу, честной конюший.

В его мягком голосе слышался гнев. Старый Ждер глухо кашлянул и стегнул плетью по голенищу сапога.

Маленький Ждер возвращался, горяча пегого. За ним ровно рысил на караковом иноходце с поджатыми ушами тот, кого называли Георге Татару. Он и в самом деле был татарином, прижившимся давно среди молдаван и крещенным еще в юности. Приземистый, широкоплечий, скуластый и косоглазый, с гладкой и смуглой кожей и реденькими усами, он, казалось, только что примчался из степей. Однако носил он молдавскую одежду и был истинным воином Христа. И самым верным среди всех тимишских слуг конюшего.

Юноша и Георге Татару спешились. Конюший повернулся к ним.

— Хочу услышать от вас, — начал он, — как достать для государя дичь к его трапезе и как упредить казначея Кристю, чтобы вовремя явился встречать господаря?

— Все добудем: и дичь, и батяню Кристю, — весело заверил Ионуц, глядя на отца и на брата ласковыми глазами.

— Знаю, на словах ты всегда готов, — буркнул конюший. — Посмотрим, каков ты в деле. Солнце-то не ждет. Глядишь, а оно уж высоко, вот едет и старшина Некифор Кэлиман. Он должен был расставить караулы до самой Браниште, чтобы вовремя оповестить нас, когда двинется княжеский поезд. Скоро князь отъедет из Браниште. Когда же вы успеете доехать и воротиться?

— Князь отъедет только после святой литургии, — заметил Симион.

— Откуда тебе это ведомо? — сердито спросил старик конюший.

— Нетрудно догадаться. Да и мальчонка говорил.

— Мальчонку звать Ионуцем Черным, и велено ему быть отроком при дворе государя.

— Ну и на здоровье. Обойдусь и без него.

Младший Ждер подмигнул брату и показал язык, но тут же прикусил его, ибо отец неожиданно повернулся к нему.

Старшина Некифор Кэлиман, остановившись рядом, удивленно осведомился:

— О каком таком отроке при дворе государя говорят тут?

Конюший Маноле кивнул в сторону Ионуца.

— Чур тебя, нечистая сила! — развеселился старшина охотников. — Стало быть, теперь ты на самом верху, жеребчик? А недавно еще ходил пешком под стол.

Взбешенный юноша вскочил в седло. Татарин тоже вскочил на коня.

— Куда же вы, люди? — крикнул конюший.

— Исполнить твое повеление, — кинул через плечо Ионуц.

— Перво-наперво разбудите казначея! — наказал конюший. Потом дружелюбно обратился к старому Кэлиману: — Зачем ты срамишь моего сына? Что у тебя? Вижу, хочешь что-то сказать.

— Хочу, честной конюший. Только пусть слушает и его милость Симион.

Старый Ждер повернулся к сыну и чинно отвесил поклон:

— Второй конюший, изволь послушать нас.

Пока старшина Кэлиман таинственным шепотом рассказывал свои новости, поворачивая острый нос то к старому Ждеру, то к Симиону, Ионуц скакал впереди татарина, но то и дело оглядывался, догадываясь, о чем говорил Кэлиман. Недобрые предчувствия томили его сердце. Татарин, по своему обыкновению, молча следовал за ним.

Они задержались ненадолго в усадьбе: отвязали псов и достали из клетки ястреба. При этом юноша старался не попадаться на глаза конюшихе Илисафте, чей голос то и дело слышался на поварне. Когда цыганки донесли ее милости, что он на дворе, Ионуц уже скакал вниз, к прибрежным рощам, зеленевшим вдоль Молдовы-реки. Горестно всплеснув руками, боярыня следила за ним с крыльца, пока он не скрылся из глаз.

До двора казначея Кристи Черного было не так далеко — конный перегон. Проехав его, уже можно было увидеть дом казначея, стоявший на той стороне реки.

Татарин протяжно гикнул, вызывая паромщика с противоположного берега. Но тот почему-то не показывался из своей землянки. Татарин взглянул в сторону рощи. Ионуц, прежде чем спешиться, делал ему знаки, чтоб он торопился, Георге гикнул еще раз. И тут же, направив своего каракового иноходца вверх по течению, погнал его в воду.

Когда он выбрался на другой берег, вода ручьями стекала с его одежды. Татарин помчался ко двору Кристи Ждера. Вокруг все дышало негой и изобилием. Рабы и служители грелись на солнце — был праздничный день. У подъезда ждала колымага ляшского образца, запряженная четвериком. Кузов дорогого экипажа, покрашенный в зеленый цвет, висел на кожаных ремнях, смягчавших дорожную тряску. На конях была кожаная глянцевитая упряжь. Кучер, сидевший на козлах, был облачен в дорогой кафтан с позументами. Двое служителей держали коней под уздцы.

Для татарина все это было не внове. Проскакав мимо слуг, он соскочил с коня и вбежал на крыльцо. От его одежды и обуви летели брызги.

— Господи помилуй! Да что стряслось? — кричали цыганки, мгновенно очнувшись от ленивой дремоты.

— Где его милость боярин Кристя? — спросил татарин.

— Боярин наряжается к встрече с государем.

— Где он?

— Где же ему быть, как не в доме?

— Посторонитесь! — крикнул Георге, расталкивая цыганок.

Сперва показалась, величественно ступая, боярыня Кандакия, молодая, знаменитая своей красотою женщина. Белокурые, искусно уложенные волосы ее были в сплошных колечках и завитушках. Щеки слегка подрумянены, так же как и мочки ушей, в которых висели золотые кольца; брови — насурьмлены, чтобы оттенить голубизну глаз.

Она посмотрела на татарина сверху вниз, дивясь дерзости тимишского служителя. Сперва не узнала его, потом вспомнила.

— Приказ от конюшего! — крикнул Георге, да так громко, чтобы услышал и хозяин дома.

— Очень хорошо. Потерпи.

— Невозможно, матушка боярыня. Извольте собраться и ехать. Государь, того и гляди, прибудет, а вас в Тимише нет. А еще боярыня Илисафта от страха великого упала.

— Господи помилуй! Как же так? Государь прибывает, а нас там нет? — встрепенулась боярыня Кандакия, звеня колечками серег. — Кристя! Кристя!

— Что там? — послышался из внутренних покоев густой, неторопливый голос. — Татарва напала, что ли?

— Не вся. Только один татарин. Тимишский. Свекровь моя, конюшиха Илисафта, упала и теперь помирает. («Сохрани ее, господи, и прости мне ложь мою», — подумал про себя Георге и незаметно сплюнул в сторону.)

— Какая конюшиха? — спросил, вбегая, полуодетый казначей.

— Твоя родительница, кто же еще! — в страхе крикнула боярыня Кандакия. — А коли не помрет, так совсем изведет меня, из-за того что все женщины на свете съехались вовремя и встречали государя, одна я опоздала. Что не удосужилась я поспеть на праздник Нямецкой обители и даже в Тимиш. Остается смотреть отсюда на княжеский поезд, все равно туда не добраться нам. Со вчерашнего дня ты возишься и готовишься в путь, а вот и теперь еще не готов. Вчера с самого утра и до позднего вечера колымага стояла у крыльца. Слуги дважды распрягали коней, кормили и поили их. Сегодня опять колымага ждет с утра. А ты все ходишь из угла в угол, о чем-то думаешь и сам с собой разговариваешь.

— Никак не найду шелковый пояс, подарок Дэмиана.

— Там он. Посмотри хорошенько у изножья кровати. Я еще вчера положила его.

— Кто говорит, что маманя упала?

— Я говорю, честной казначей. Слышал я крик, знать, беда приключилась. Прошу твою милость надеть кунтуш и опоясаться саблей. А то конюшиха не успеет благословить тебя.

— С чего бы это с ней приключилось, скажи на милость? — вытаращив глаза, удивлялся третий сын Ждера, разыскивая недостающие части своего наряда.

Был он мужчина видный, одетый богато, самый толстый из всех сыновей Ждера.

— Вот так ты всегда, боярин Кристя, — горестно проговорила Кандакия, махнув рукой.

Правда, при этом, бегая во все стороны в поисках нужных вещей, мелькая с протянутыми руками тут, там, она хорошела на глазах. Наконец казначей переступил порог и влез в колымагу, которая закачалась и заскрипела под его тяжестью. Рядом с ним примостилась и боярыня Кандакия. Георге Татару поскакал к землянке на берегу — искать глухого паромщика. Кони быстро помчали экипаж. На первом же ухабе казначейша испуганно вскрикнула.

Езда была одной из величайших мук ее жизни. Сидя в колымаге, она то и дело пугалась и вопила. Сдерживая стоны, она со страхом переправилась на пароме через реку, боясь, как бы стремительные волны не понесли паром вниз по течению. Очутившись на берегу, она стала жаловаться, что приходится ждать в колымаге, пока переправят коней. А когда коней запрягли, опять начала вопить и вопила до самой тимишской усадьбы.

Татарин куда-то исчез. Вскоре колымагу догнал Ионуц. К седлу у него были приторочены перепелки. Младший Ждер помнил тайну, доверенную ему старшиной Кэлиманом: из всей пернатой и прочей дичи, что водится в Молдове, князю Штефану больше всего нравятся перепелки, нашпигованные копченым салом и поджаренные на вертеле на буковых угольях. А потому Ионуц решил ознаменовать свое посвящение в дворцовые служители этим приятным для молдавского владыки блюдом.

ГЛАВА VI

Из которой мы узнаем, что еще говаривала боярыня Илисафта и как устроена была на лесной опушке княжеская трапеза

Между тем боярыня Илисафта, сделав краткую передышку, сбросила с себя кофту и верхнюю юбку, опустилась на стульчик перед зеркалом и отдалась в руки паны Киры, своей ключницы и доверенной цыганки.

Зеркало, бесценное сокровище, доставшееся боярыне от родителей и числившееся в списке приданого, было не очень велико. Конюшиха могла увидеть в нем только свое лицо. Верный спутник в годину скитаний и страданий, зеркало некогда отражало черты знаменитой двадцатилетней красавицы Илисафты. Теперь оно отражала ее усталые глаза, но кожа лица оставалась по-прежнему нежной и мягкой.

— Думаю, нана Кира, — проговорила с удовлетворением конюшиха, — что немногие боярыни, даже молодые, могут похвастаться таким лицом.

— Немногие, матушка. Взять хотя бы невестку твою — боярыню Кандакию. Где ей!

Говоря так, ключница Кира ходила вокруг стульчика, касаясь пальцами головы боярыни, не менее драгоценной, чем веницейское зеркало. Рабыня была на двадцать лет старше своей госпожи (она тоже числилась в списке приданого), но смуглая кожа ее лица была такой же нежной, как и у конюшихи. Конечно, она не смела об этом говорить вслух, но боярыня Илисафта то и дело видела в зеркале отражение ее лица.

— Нынче никто уж не знает того, что знали в давние времена, — заметила боярыня, — Мало кто из нынешних женщин знает тайну воды, которой ты всегда мыла мне лицо по утрам, пана Кира. А ты поклялась никому не открывать этой тайны. Девок в нашей семье тоже нет. Забудется тайна, и никому не доведется воспользоваться ею.

— Что ж, матушка, может, кто и узнал тайну иными путями, — с сомнением ответила старая цыганка. — Мелиссовый отвар на мартовском снегу. И то диво, как еще сохранилась тайна с древности — ведь на свете столько луковых жен! А вот наговорных слов, потребных при процеживании отвара, им не узнать!

Обмакнув лоскуток белого сукна в мелиссовый отвар, она между тем бережно растирала лицо хозяйки, особенно у края глаз и под подбородком, где обозначились морщинки.

— Не далее как пятнадцать лет назад, когда мы скитались с конюшим в валашской земле, — продолжала боярыня Илисафта, — только и было разговору при дворе Влада-водэ что о «молдавской красавице». Так называли Илисафту, жену Маноле Черного. А потом, когда мы с конюшим переехали в Дымбовицкий град [31] то иные валашские вельможи посмеивались и предостерегали конюшего, как бы турки, учуяв, что рядом такая драгоценность, не нагрянули с войском и не похитили ее. Эх, нана Кира, кто знает, что могло бы случиться, если бы князь Штефан не любил конюшего как друга и не жалел его как верного слугу…

— Вестимо! — вздохнула старуха. — Только уж лучше быть хозяйкой в своем доме. А то князья откусят от яблочка да и кинут его в дорожную пыль.

— Так им и надо, тем женщинам, что ведут себя недостойно. Я же всю жизнь была верна конюшему, чего не скажешь об его милости. Я уж простила его, он мужчина, немало вынес он на своем веку. А вот что сказать о моей невестке? При виде господаря глаза у нее загораются, как у демона. Хоть бы одевалась поприличнее. Так нет же! И платье, и драгоценности, и волосы (а она их выставляет напоказ, будто все еще ходит в девках) — все у нее как при королевском дворе в Варшаве. Будь я на место князя Штефана, так повелела бы молдавским боярыням вести себя скромнее. Только не в моей власти это. Зато, как подвернется случай, так я невестке спуску не даю. А то возомнила она себя писаной красавицей. Послушаешь ее, так прямо злость берет… В позапрошлом году уселась прямо на виду у господаря и ну вертеть головой то влево, то вправо, — показывает золотые серьги с подвесками. Словно нет у князя иных дел и забот. А государь в это время держал тайный совет с боярами и воеводами, выбирая горные перевалы, готовя ратную силу для войны с королем Матяшем. Что я могу сказать? У людского счастья свои законы, как говаривал мой отец, шатерничий Мирэуцэ, земля ему пухом. Иным людям, говаривал он матушке моей Илинке (я в ту пору была девочкой, и жили мы в Дрэготень), иным людям приваливает такое счастье, что только диву даешься. Что бы они ни делали, во всем им удача. И ленивы, глядишь, и глупы, а дело у них спорится. Уроды они — а дана им любовь, неуклюжи, валятся с ног на ровном месте, а упадут — находят мошну, полную золота. Потому что каждому человеку служит свой медведь. Медведю и положено ходить и трудиться заместо своего хозяина. У счастливцев — медведь поджар и ловок, не ведает покоя, ищет, старается, сил не жалеет ради господина своего, чтобы всего у него было полно, во всем удача. А у несчастливца медведь ленив, целый день сидит в малине и нагуливает жир. И вот гляжу я и вижу — жизнь моего Кристи и ее милости Кандакии легка и обильна. Знаю я, каков с виду их медведь — кожа да кости; стонет и никак не отдышится от трудов тяжких; а вот медведь моего Симиона дрыхает в тени и рычит, отгоняя лапой мух. И что с ним такое, с дорогим моим сыном, моим первенцем, которого я с такой любовью держала у груди своей? Что с ним, отчего у него все так неладно получается? В любви ему не было удачи; чинов боярских ему не захотелось, умолил на коленях государя оставить его вторым конюшим в Тимише. В торговых делах толку не смыслит. Мошна у него дырявая, ни один золотой в ней не задерживается. Только и есть у него дар — пить вино. Тут он и впрямь молодец. Он и сам говорит, что не всякая душа к вину приспособлена. Иной раз мне так и хочется приказать челяди сплести арапник да хорошенько просмолить колья: пусть выследят того сонного Симионова медведя, который прохлаждается тут поблизости, и погонятся за ним — авось прыть покажет. Может, тогда пошла бы по-иному и жизнь Симиона. Об отце Никодиме я уж ничего не говорю. Второй сын навеки для меня потерян; а медведь его, должно быть, тоже ходит в монахах в Нямцу и до того растолстел, наверное, что и в дверь кельи не пролезет. Зато вот у Дэмиана дела идут по-иному. И он старается, и медведь его не дремлет; он копит, а медведь ему подваливает. Оба худы и только поспевают собирать богатства. Можно сказать, что и этот сын потерян для меня — торгует в ляшской земле. Не сегодня-завтра, глядишь, привезет мне сноху из чужедальной стороны, и придется мне с ней объясняться знаками — стыд и срам! А теперь гляжу, зашевелился и медвежонок Ионуца.

— Матушка моя боярыня, — поклонилась старая Кира, улыбаясь беззубым ртом, — славно ты все обговорила, а я тем временем одела тебя. Верхняя юбка так и шуршит на трех накрахмаленных нижних. Накину-ка я тебе на плечи зеленый кружевной платок.

— Непременно. Я всегда надеваю его, встречая именитых гостей. Зеленое притягивает глаз. Государь посмотрит на меня, а я поклонюсь ему с великой робостью. А нынешние боярыни понятия о приличии не имеют: держат себя дерзко и бесстыдно. Говорю тебе, нана Кира, чем дальше, тем больше портится свет. Плохие установились обычаи. И смерды осмелели. Правда, тут есть вина и государя Штефана: уж очень милует он молодых ребят да простой люд. Мол, выбирает себе служителей по силе и достоинствам. А так негоже. Куда же тогда деться старикам да именитым боярам?

— Я тоже думаю, что так негоже, — согласилась Кира. — А теперь, матушка моя боярыня Илисафта, отпустила бы ты меня: посмотреть надо, как там каплун, что ты сама своими белыми ручками изволила поставить в печь. А ты покуда натри руки чабрецом и не ходи больше на кухню. И возьми да пожуй гвоздички. Вот она. В шкатулочке осталось еще десять стебельков. Жемчужина на правой серьге блестит больше левой. А теперь изволь выйти на крыльцо и стой на пороге. Слышь, трубы заиграли.

Действительно, по большому тракту из Браниште скакали конники, предводительствуемые капитаном, чтобы разбить стан на левом берегу.

Редкая цепь всадников выстроилась на опушке елового леса, что тянулся до речки Кракэу. Весть о приезде государя опередила его на час. Князь Штефан ехал шагом, окруженный немногими вельможами, и благосклонно поглядывал на крестьян, выстроившихся по обочинам дороги.

Конюший стоял рядом с отцом Драгомиром в конце липовой аллеи. У дороги толпились тимишские хуторяне. Легкое дуновение ветерка смягчало жару. В загонах на дальнем склоне ржали жеребята. С пастбищ под горой донесся зов бучума. Там, в стороне от тракта, стоял Симион со своими вооруженными служителями. Он, должно быть, не успел даже надеть чистое платье, зато уж в колымаге, которую мчала из долины четверка быстрых коней, сидели знатные люди в дорогих нарядах.

«Куда же девался Ионуц? — думала боярыня Илисафта. — Должно быть, тоже встречает государя». Об этом шустром юнце она меньше печалилась, чем о Симионе. Он малый бойкий и сладкоречивый, да и медведь у него проворный.

Боярыня Илисафта пристально глядела в сторону гор, высматривая орла, который должен парить над княжьим поездом.

Вот и для Штефана-водэ все пошло по-иному. А ведь в молодые годы жилось ему не сладко. Нынче все изменилось. Наверно, теперь у него тоже завелся свой медведь, такой поджарый да быстрый, что стал грозой для всех медведей на свете. А помимо медведя, сказывают, есть у него и этот самый орел, который оберегает его. Звезда Штефана расположена между Большей Медведицей и Змеем, а молитвы иноков с Афона обратили на него милость всевышнего. Сподобиться бы Симиону такой благодати.

Уже час стояла боярыня Илисафта на пороге своего дома, озабоченно и трепетно ожидая повелителя. Колымага казначея Кристи остановилась у ворот. Из нее величественно вышла боярыни Кандакия. Из второй дверцы вышел Кристя и поправил шелковый пояс на могучем своем стане.

Народ, столпившийся около села, внезапно зашумел. Конюший Маноле Черный и отец Драгомир двинулись вперед. Всадники пересекли дорогу и направились к государеву конскому заводу.

Ионуц примчался, весь запыхавшись.

— Что случилось? — спросила в страхе боярыня Илисафта. — Что ты так скачешь?

— Ничего особенного, маманя, только государь повелел своим боярам следовать дальше Романским трактом, а сам завернул к табунам, поглядеть жеребят-однолеток и распорядиться о расширении новых строений.

— Как же так? — всплеснула руками конюшиха. — Значит, к нам не заедет?

— Нет, маманя.

— А я жду князя и блюдо изготовила, которое он отведал однажды у меня, даже пальцы облизал, так был доволен.

— Не печалься, маманя, найдется, кому съесть твое кушанье.

— А мне так хотелось взглянуть на государя, узнать, поседел ли он еще.

— Взглянешь, маманя, А он остановится, посмотрит на тебя с улыбкой и кивнет тебе вот так.

— Ладно уж, не утешай. Неужто не положено человеку в обеденный час сделать привал и покушать?

— Конечно, положено, боярыня Илисафта и любезная матушка моя. Я тоже о том подумал. И поджарил на вертеле шесть перепелок, обложенных липовым листом. Ты же пошли с рабом кастрюлю с твоим кушаньем. Пусть раб скачет на неоседланном коне, держа высоко в руке кастрюлю, и отвезет ее к опушке. А я вместе с вертелами прихвачу и свежих калачей. Все остальное пусть несут в гору другие слуги.

— Не забудь, сынок, скатерть. Постели ее на травке. Нана Кира даст тебе все положенное. А я до того уморилась, что уж не двинусь отсюда. Зря старалась, раз не удостоилась увидеть государя под кровом нашего дома.

— Не печалься, маманя. Сделаю все как нельзя лучше. Скажу государю, что все изготовлено твоими руками. Скажу ему так: «Светлый государь, эти калачи, которых никто другой не умеет так печь, замесила сама боярыня Илисафта. Мне она тоже испекла из теста две птички. Одну я преподношу его светлости княжичу Алексэндрелу. И вот это кушанье, какое едал только царь Маврикий, сготовлено тоже конюшихой Илисафтой. Только этих перепелок, куда менее вкусных, зажарил твой покорный слуга Ионуц Черный».

Казначей Кристя и боярыня Кандакия в великом удивлении слушали этот торопливый разговор.

— A как же мы? — величественно спросила красивая и разряженная супруга казначея.

Конюшиха взглянула на нее с притворным сочувствием:

— Ах, милая невестушка, как же я рада, что ты к нам приехала! И что это за удивительные порядки такие — не пускать нашу сестру в загоны государевых коней? Казначею, возможно, еще удастся пробраться туда с братом. А уж твоей милости прядется здесь остаться, и будем мы друг друга утешать. Не забудь, Ионуц, передать государю в точности мои слова.

— Не забуду, маманя… Я уж заранее все обдумал и взвесил.

Казначей между тем размышлял, слегка сдвинув брови. Наконец величественно шагнул к боярыне Илисафте. Ласковый голос его походил на голос матери, только был гораздо гуще. В этом голосе, во взгляде карих глаз было что-то привлекательное. И речь у него получалась складная, хоть иногда и пустая.

— Матушка родная, боярыня Илисафта, — произнес он, и, подойдя к конюшихе, обнял ее, и облобызал руку. — Я и сам передам государю то, что тебе хотелось сказать, а он вспомнит, кивнет головой и улыбнется. А Ионуц разве скажет, как надо? Перед грозным ликом государя у него язык отнимется. Я же, как тебе известно, наделен даром слова. Я скажу государю не только это. Когда он будет любоваться жеребятами или трехлетками, я с похвалой отзовусь о них. Ведь вот, скажу я князю, поистине господь послал человеку сих дивных тварей, ибо с их помощью мы можем сокращать себе пути-дороги, переплывать реки и успевать в ратном деле.

— Достойные речи, — кивнула, улыбаясь, боярыня Кандакия. — Ты уже говорил их когда-то князю, и они ему понравились.

— Что ж, скажу и во второй раз: они ему опять придутся по вкусу. Князь подарит мне перстень и опять похвалит. Мне ведома тайна: говорить такие слова не след ни после первого, ни после девятого кубка, говорить их надобно после пятого. А как я рад, дорогая матушка, что ничего с тобой не стряслось. Завел себе привычку татарин пугать меня: то ты захворала, то упала. А я в страхе лечу сюда. И ведь знаю, что это у него уловка, но все же спешу.

— И правильно поступаешь, казначей. Теперь поди возьми у Ионуца коня, чтобы поспеть вовремя. А я уж останусь с невестушкой, порадуюсь, на нее глядючи. До чего ж обидно, что государь погнушался нами, — продолжала она, приглашая боярыню Кандакию в сени. — Уж куда как лучше посидеть ему на мягких подушках, на которых теперь сидит твоя милость, нежели скакать по жаре и вести разговоры с табунщиками.

— Тут и впрямь самое лучшее местечко, — согласилась Кандакия, устраиваясь как раз там, где обычно отдыхала конюшиха. — Милая свекровушка, уж не заняла ли я твой уголок? — заботливо спросила она.

— Ничего, тебе к лицу сидеть тут, — успокоила ее боярыня Илисафта, поджимая губы. — Пошли тебе господь здоровья и такой же удачи, какую принес тебе казначей Кристя, сын наш.

Казначейша не осталась в долгу.

— Благодарствую, милая свекровушка, — отвечала она с поклоном. — Оно, конечно, верно, что мы с Кристей прежде всего должны господа благодарить за нашу молодость и достаток. Но казначею, возможно, следовало бы благодарить и моего отца за три полученные вотчины. И тебя — за красноречие, которое он унаследовал от твоей милости.

— Милая невестушка, молодость и богатство проходят, а вот дар, о котором ты говоришь, остается до старости.

— Оно и видно, — согласилась Кандакия с приятным смехом, потряхивая золотыми серьгами.

Боярыне Илисафте не сразу удалось найти колкий ответ.

На пороге показалась ключница.

— Что там, Кира? — спросила конюшиха, гневно поглядев на нее.

— Ничего, матушка. Налетела татарва и начисто обобрала кухню. А предводительствовал грабителями Ионуц.

Конюшиха рассмеялась. Лицо у нее прояснилось. Боярыни снова вернулись к своей приятной беседе.

А князь Штефан меж тем уже находился на конском заводе и обследовал строения, загоны и пастбища.

Казначей Кристя поспел вовремя. Отдав в руки служителей поводья, он присоединился к свите, тщетно пытаясь пробиться вперед. Между ним и боярами, окружавшими государя, шли латники — четыре ряда по пяти человек, и стражи, не оборачиваясь, отбрасывали его плечом каждый раз, как он пытался пробраться поближе к князю.

За государем следовал его милость Бодя, гетман и портар сучавский. Слева от господаря выступал логофэт Тома. Справа шагал княжич Алексэндрел, следом за ним — конюший Маноле, а затем — старшина Некифор Кэлиман.

«Добраться хотя бы до старшины Кэлимана», — думал казначей. Надо было выждать, когда свита на повороте расстроит ряды. Долго ждать не пришлось.

Впереди всех по дороге, истоптанной табунами, шел второй конюший Симион. Он открывал ворота конюшен и загонов. Вооруженные стражи были всюду на своих местах, но никто их не видел. Они показывались лишь после того, как поезд проходил дальше.

Одни из стражей, вооруженный копьем, подошел боковой тропкой к казначею и от имени второго конюшего, заметившего, что брат топчется одиноко, велел ему пройти вперед и встретить государя на пути. Поступив таким образом, Кристя сразу очутился у входа в конюшню Каталана. Симион улыбнулся ему и приветствовал дружеским жестом, затем лицо его приняло обычное выражение. Он открыл ворога низкого бревенчатого строения и пригласил князя войти, но сам проскользнул в конюшню первым.

Ворота остались широко открытыми. Вслед за князем в конюшню проникли лишь солнечные лучи. Свита остановилась у входа. Алексэндрел-водэ решил, что можно, наконец вырваться на свободу. Он поспешил на опушку леса к тому месту, где вился дымок и где он заметил тонкий силуэт своего побратима Ионуца.

Бояре, стоявшие у входа в конюшню, внимательно следили за тем, что делалось в бревенчатом строении. Белый жеребец повернул голову к свету, трижды ударил копытом в землю и тихо заржал. Казалось, он смеялся. Князь погладил его по лбу, затем шепотом задал несколько вопросов второму конюшему.

«Брат мой Симион только и умеет, что отвечать «да» или «нет», — размышлял казначей, пытаясь понять, о чем шел разговор в конюшне. — С князьями надобно говорить цветисто, иначе толку не будет. А тут скорее уж конь заговорит, а наш Симион все так же будет стоять истуканом. Венценосцев надо встречать весело, торопливо кланяться, радоваться любому их движению. Будь ты хоть отпетый лентяй, а выглядеть должен живчиком. Таков долг дворянина».

Господарь повернулся и, не глядя на второго конюшего, вышел из помещения.

— Где княжич Алексэндрел?

— На опушке леса, государь, у костра, со своими молодыми провожатыми, — пояснил конюший Маноле. — Наш меньшой принес туда угощение для твоей светлости. Мы с боярыней Илисафтой низко кланяемся тебе, светлый князь, и просим отведать наших яств.

— Принес тот самый отрок, имя коему Ионуц Черный?

— Он, государь.

— Разве мы не велели прибыть ему ко двору и стать товарищем княжича Алексэндрела?

— Благодарствуем за милость твою, государь.

— И разве мы не пожелали, боярин Маноле, чтобы наш второй тимишский конюший переменил свое теперешнее положение?

— О том я и печалюсь, государь, что старший сын не принял брачного венца.

— А в чем причина? Пусть подойдет поближе и ответит. Вижу, он во всем человек достойный. Пора бы ему исполнить наше повеление.

Симион приблизился к князю, когда тот уже достиг опушки, где горел костер, а младший Ждер и княжич резвились на весенней мураве, игривые, быстрые, как языки пламени.

Князь следил за ними с явным удовольствием, затем подошел к белой льняной скатерти, разостланной на траве. Под деревом стоял бочонок с вином, будто выскочил гном из таинственной чащобы, нарочно приняв это обличие ради княжеской трапезы. Корзинки и кастрюли были покрыты белоснежными рушниками.

Ионуц поклонился и поставил на скатерть две оловянные миски. Из корзины достал два кубка. Подняв крышку кастрюли с «царским» каплуном, он произнес подготовленную речь. Столь же подходящие слова произнес он без запинки, протянув князю нашпигованные салом перепелки на тонких деревянных вертелах.

Князь с сыном присели на пни. Бояре остались стоять, глядя на яства конюшихи Илисафты. В это мгновенье Симион выступил вперед и предстал перед господарем.

Он был с обнаженной головой. На лбу над бровью алел рубец от сабельного удара. Он смотрел прямо и без страха на князя Штефана. «Плохо он делает, что не может заставить себя улыбнуться», — укоризненно думал казначей.

— Боярин Симион Черный, — с улыбкой посмотрел на него князь, отбросив в сторону кость каплуна, которую он успел обглодать, — изволь ответить, кого ты себе выбрал в жены? Помнится, мы повелели тебе жениться.

— Государь, — ответил Симион, преклоняя колено, — поведение твое трудно исполнить только двум разрядам людей.

— Каким же, честной конюший? Только сперва потрудись и налей мне вина. Будь сегодня моим чашником. Отведай сам, а затем наполни кубок. И пусть знает боярыня Илисафта, что я услаждался ее яствами не хуже Маврикия-царя. Так о каких разрядах людей ты говоришь, конюший?

— С трудом находят себе жен те, кому надо быть повелителями народов.

Господарь нахмурился. Он давно овдовел и все еще не избрал себе княгини.

— Верно, — кивнул он. — А второй разряд?

— Дозволь, пресветлый князь, налить тебе еще кубок. Ко второму разряду относятся простые смертные. Они не отвечают перед господом за державные дела и жертвовать собой не обязаны. Я вот и сам из этих людишек: сердца у нас настрадались в молодости, и потому мы сторонимся женщин.

Князь Штефан рассмеялся и окинул его долгим взглядом. Симион смело смотрел на него, не отвечая улыбкой. Это совсем не понравилось старому конюшему, а бояре, присутствовавшие при разговоре, сочли подобное поведение глупым. Жалея старшего брата, Кристя опечалился. Ведь князь, хоть и добродушно смеялся, мог в любое мгновение обрушить на Симиона лавину гнева своего.

Но государь протянул снова кубок, дождался, пока его наполнили и, к великому удивлению бояр, похлопал Симиона по плечу. Симион поцеловал руку князя и поднялся. Вот тогда-то казначей Кристя и счел нужным показаться. Князь заметил его и, чтобы доставить удовольствие старому своему служителю Маноле, подозвал Кристю к себе.

— Ты, казначей, избрал себе иную стезю.

Кристя Черный смиренно преклонил колено и опустил голову.

— Верно, государь. Знаю, тебе ведома причина страданий моего брата, оттого ты и прощаешь его. Такие люди, как он, светлый князь, могут любить только своего государя, а это полезно и нужно для дела твоего. Подругой второго конюшего стала его работа, детьми — эти волшебные кони, коих господь посылает венценосцам, дабы скакуны тешили их своей быстротой и силой.

Князь повернулся к старому конюшему.

— Я премного доволен, боярин Маноле, этим твоим сыном. А дар сладкоречия он унаследовал от боярыни Илисафты.

— Истинно так, государь, — поспешно согласился конюший, потом вздохнул, и лицо его помрачнело.

ГЛАВА VII

Странная весть из ляшской земли

Уехал князь, и в тимишских угодьях, залитых вешним сиянием солнца, наступил дремотный покой. И такая установилась здесь мирная тишина, что все в этом благословенном уголке земли казалось прекраснее, чем в любом другом. Над чистыми, словно ледниковыми, водами Молдовы-реки простирался прозрачный воздух, и жаворонки, поднимаясь и спускаясь по ступенькам своих трелей, славили творца.

На восточном краю небосклона над Серетской долиной смутно обозначилось розовое сияние. На западе, за предгорьем, покрытым еловыми и буковыми лесами, высились цепи могучих гор, затянутых голубой дымкой. Если подняться бором к Вороньей скале, то оттуда можно явственно различить вершины Чахлэу и Петру-водэ. Глядя оттуда в степные дали, конюшиха Илисафта увидала однажды город Тыргу-Фрумое и вспомнила свою цветущую молодость.

Теперь Ионуцу пришла пора проститься с лугами, устланными пестрым ковром цветов, с лесной опушкой, куда с дальних полян доносится звон колокольцев, с прибрежными рощами и с заводями Молдовы-реки, с беззаботной порой юности, когда он резвился вместе с жеребятами в загонах.

Сразу же по возвращении господаря Штефана в Сучаву казначей Кристя должен был представить младшего брата ко двору. О скромных нарядах, об оружии Ионуца, а также и о нем самом, неоперившимся юнце, велено было заботиться татарину Георге Ботезату, которого конюший определил служить при младшем своем сыне. И хотя юноша, ласкаясь к отцу и братьям, высказывал печаль по поводу своего отъезда, в глубине его живых, блестящих глаз светилась радость.

Пыль, поднятая последними отрядами латников, замыкавших княжеский поезд, еще не улеглась за речным бродом, когда боярин Маноле Черный решил приступить к делу, ради которого приехал старшина Некифор Кэлиман. Наказав Ионуцу не спешить в усадьбу, он пригласил своих спутников в домик Симиона, расположенный недалеко от больших конюшен. Строения эти, в которых содержались кобылы, были теперь пусты: все кобылы с жеребятами лакомились свежей травой на склонах Валя-Морий. У открытой двери избенки второго конюшего цвели кусты перечной мяты и другие травы, известные лишь врачевателям. Единственным украшением низкой комнаты, где по стенам висели одежда и оружие, была икона святого Георгия, пронзающего змия. Святой восседал на белом скакуне, который, по мнению второго конюшего, в точности походил на Каталана, хотя у княжеского скакуна не было ни негнущегося хвоста, ни деревянных ног. Кровать, покрытая попоной, да несколько треножников дополняли убранство. Это была скорее келья затворника, нежели обиталище мирского человека, да еще второго конюшего господаря Штефана. Во дворе сушились на бечеве ремни и арканы для ловли и усмирения необъезженных трехлеток. На завалинке лежали в ряд ножи и орудия для пускания крови коням. Пахло салом и дегтем. Поодаль стояли на страже служители, вооруженные луками и копьями.

— Старшина Кэлиман, здесь он, этот человек? — спросил конюший Маноле.

— Здесь, — кивнул старик. — Я позаботился, чтобы мои люди привели его на заре. Он крепко связан, и рот у него заткнут кляпом. Оставили мы его на попечение служителей твоей милости. Лазэр Питэрел запер его в подвале и приставил к нему стражу. Все сделано так, как я уже докладывал твоей милости.

— Да, верно, ты уже говорил мне, — заметил конюший с некоторым волнением. — Я думаю, не лучше ли было уведомить и господаря?

— А зачем? — вмешался Симион. — Сперва надо разобраться, в чем дело. Человек в наших руках — расспросим его.

— А мальчонка где?

— Мальчонка ждет на завалинке, — пояснил Кэлиман. — Сразу оробел, как ты велел ему задержаться. Больно шустрый, так что не удивлюсь, коли догадался, о чем речь. Ночью я как раз застал его, когда он болтал с тем человеком. Наговорил чужаку с три короба. Думал, что выспрашивает его, а на самом деле тот лукавец тянул его за язык.

— А ты, захватив этого чужака, не спрашивал его ни о чем?

— Спрашивал. Только держится он заносчиво, не хочет отвечать. Мол, заговорит, когда настанет время, и с тем, с кем положено.

Симион слушал стоя. Кристя расположился на кровати, ничуть не сомневаясь, что именно ему полагается лучшее место. Старики опустились на скамеечки, — конюший, по своему обыкновению, сразу, а Кэлиман медленно, со стоном, хрустя всеми суставами.

— Ну, хорошо, поглядим, в чем тут дело, — вздохнул Маноле Черный. — Не видать нам покоя с этими княжескими табунами.

Казначей Кристя счел нужным подойти к вопросу с иной стороны.

— Тварь сия, именуемая лошадью, — заговорил он, словно читал по книге, — тварь сия, честной конюший, любит пожары и войны, — стало быть, с ней жди беды. А так как она еще и ценный товар, то ее ищут и подстерегают лихие люди. Выходит, что и с этой стороны с ней беда.

Конюший Маноле перебил его:

— Все это нам известно, да легче от этого не станет. Прикажи, второй конюший, чтобы Лазэр Питэрел привел чужака.

Симион вышел. Старики сидели, глядя в землю. Казначей промурлыкал начало какой-то песни, затем застыл, уставясь на икону святого Георгия и ужасаясь ярости, с которой святой воитель поражал дракона.

Вскоре послышались голоса. Начальник стражи Питэрел втолкнул в избу чужеземца. Пленник сделал два быстрых шага и остановился, пытаясь выпрямиться.

Руки у него были связаны за спиной, а веревка, связывавшая их, была просунута под кожаный кимир [32].

— Честной конюший, — молвил он вдруг, поворачиваясь к Маноле Черному, — вели им развязать меня.

Конюший ничего не ответил. Сперва он внимательно оглядел пленника. То был простолюдин, но хорошо одетый и, должно быть, не робкого десятка. Глядел он безо всякого страха.

— Позови Ионуца Черного, второй конюший, — приказал старый Ждер. — Пусть посмотрит, тот ли самый человек.

— Начальник стражи Питэрел — низкорослый, чернявый, верткий, словно вьюн, — просунул голову в дверь.

— Дозволь сказать, честной конюший, — пояснил он, — Ионуц узнал его. Как только увидел, что мы выводим его из подвала, до того перепугался, что пустился бегом вниз, в долину.

— Подайте ему знак, чтобы явился сюда! — крикнул боярин, насупив брови.

Симион снова молча вышел. Вскоре трижды раздался зов бучума: ту-ту-ту.

Второй конюший возвратился и встал у стены, устремив невидящий взгляд на святого Георгия. Питэрел вышел. В открытую дверь видны были дозорные. Чужак осмотрелся. На его губах блуждала слабая улыбка, и старый Ждер грозно кашлянул.

Вскоре за бревенчатой стеной послышались торопливые шаги. Показался Ионуц. Щеки у него пылали, глаза бегали по сторонам.

— Это он? — сурово спросил старый Ждер.

— Кто он, папаня?

— Не смей вилять и хитрить! Отвечай: с этим чужаком беседовал ты ночью у костра на привале?

— С этим.

— Ты его узнаешь?

— Узнаю.

— Он выспрашивал тебя о наших конях и о Каталане?

Пленник рассмеялся.

— Дозволь сказать, честной конюший.

— Какие там дозволения? Что еще сказать? Помолчи. Пусть говорит парень. Этот человек тянул тебя за язык?

— Нельзя сказать, чтобы он тянул меня за язык, — признался Ионуц.

Чужак снова вмешался:

— Честной конюший Симион, дозволь же мне доложить, что я прибыл из Львова, от брата твоей милости.

Симион шагнул вперед, наклонился над пленником.

— Ты говоришь, что послан Дэмианом?

— Вот именно, честной конюший.

Ионуц тут же оживился и медленно проговорил:

— Раз он послан батяней Дэмианом, так я после узнаю, в чем дело.

— Можешь идти, — разрешил старик. И когда в хижине остались лишь взрослые люди, он повернулся на своей скамеечке и недоверчиво покачал головой. — Сперва скажи мне, человече, христианская ли ты душа?

— Христианин я, честной конюший, и звать меня Иосип, а родом я из Нимирчень.

Симион вынул кинжал и разрезал веревку.

— Зачем торопишься, второй конюший? — проронил старый Ждер.

— Ничего, он в моей власти, — ответил Симион.

— Тогда ответь мне, человече, — продолжал конюший Маноле, — отчего ты не сказал ни слова старшине охотников?

— По правде говорить, — ответил с хитрой улыбкой Иосип, поглядывая то на старшину, то на конюшего, — по правде сказать, я очень торопился добраться до ваших милостей. Вот и выбрал самый быстрый способ. Как только князь Штефан отправился в путь, меня сразу же доставили пред очи честного конюшего Маноле. А то мне, простолюдину, в такой день нелегко было бы пробраться сюда. Поначалу пытался я добиться толку от мальца…

— Изволь учтивее говорить о моем сыне.

— Поначалу пытался я добиться толку с помощью боярского сына. А потом догадался, что с бывалым и недоверчивым старшиной дело пойдет легче. Старый мешок с костями, поначалу вроде бы уехал, но тут же воротился.

— Изволь учтивее говорить о старшине княжеских охотников, — вскинулся Кэлиман.

— Челом бью тебе, старшина, — ответил Иосип из Нимирчень. — Пошли тебе господь здоровья за то, что доставил меня на этот совет, на который я так спешил.

Конюший Маноле грозно поднял голову:

— И ты смеешь утверждать, дерзкий, что послан нашим сыном Дэмианом?

— Вот именно что Дэмианом, львовским купцом.

— А какие у вас дела с ним?

— Он мой хозяин, боярин. Смиренно прошу тебя, смягчи свой взор. И его милость второй конюший пусть вложит кинжал в ножны. Дайте мне святой крест: я готов верой христианской и спасением души поклясться, что послал меня сюда мой хозяин — Дэмиан Черный. А отсюда он приказал мне ехать в Белгород, где у него второй торговый дом.

— А помимо клятвы, какие у тебя еще доказательства? Я все равно не верю тем людям, что выспрашивают по ночам боярских сынов.

— Могу описать, каков с виду мой хозяин Дэмиан: человек он поджарый, ростом пониже второго конюшего, слегка припадает на левую ногу, а на колене у него шрам — девяти лет он упал и повредил колено. Три месяца лежал в лубках. И рассказал он мне это, дабы вы, послушав меня, отбросили всякое сомнение.

— Возможно, тебя послал мой сын, — недоверчиво проговорил конюший. — Но все это ты мог узнать и от других.

— Я бы еще мог добавить, честной конюший, что в горнице конюшихи Илисафты, в божнице, перед коей теплится лампада, хранится священная щепа от креста, на котором был распят спаситель наш Христос. А если и этого мало, могу сказать и другое. Мой хозяин Дэмиан поведал мне многие подробности, ибо знает, сколь грозен ты и недоверчив. И еще могу показать его почать. Из двух одинаковых печатей одну он доверил мне, чтобы предъявить ее вам. Как последнее доказательство. Только, чтобы достать ее, понадобится кинжал второго конюшего — распороть подкладку моего кафтана. Вижу, старый конюший все еще не верит. Пусть же молодой сам распорет кафтан у подмышки и достанет печать. Ведома она вам?

— Ведома, — кивнул старый Ждер.

— Тогда снимаю кафтан, и пусть второй конюший достанет печать. Сейчас вы увидите на ней оленью голову с крестом между рогами.

Симион достал из-под подкладки кафтана печать и положил ее на ладонь отца.

— Узнали ее?

— Узнал.

— Хорошо. Сейчас вы еще больше уверитесь в том, что я приехал с чистой душой. Мой хозяин поведал мне, что во всей молдавской земле нет людей более недоверчивых, нежели в Тимише. Ведь они присматривают за дорогими конями, и особенно за волшебным жеребцом, о котором рассказывал мне ночью сынок ваш. И правильно они делают, что боятся за своих коней, — ибо им и впрямь угрожают люди, искусные в воровском ремесле. Затем-то я и послан сюда.

Старик и сыны его удивленно посмотрели на чужака.

— Чур тебя, нечистая сила! — проговорил Некифор Кэлиман и приосанился, поняв, в чем дело.

Казначей, поднявшись перед Иосипом во всем своем великолепии, спросил:

— Стало быть, братец Дэмиан послал тебя упредить нас об опасности? Выходит, эти твари, ниспосланные господом человеку, приносят ему не только радость, но и великую досаду?

— Не будем попусту тратить слова, — проговорил, внезапно успокоившись, старый Маноле. Он пересел на кровать, выбрав себе самое удобное и мягкое место, ибо лишь теперь почувствовал, как ноют у него старые кости. — Послушаем Иосипа. Если я в засаде и волк увидел меня, то я уж не успею натянуть тетиву. А если я увижу его первым, то могу достать стрелой. Узнаем загодя о замыслах ворога — так он будет в наших руках. Выкладывай, приятель, свои вести, а потом спустись в усадьбу и замори червячка.

— Так я и сделаю, боярин. Только высказав все, что велено передать, я почувствую голод. Живет во Львове, в ляшском краю, где проживаем и мы с хозяином, молдавский вельможа. Звать его Миху. И так как повинен он во многих злодействах, и прежде всего в гибели князя Богдана, то не осмеливается вернуться в родную вотчину. Прихватив с собой немало богатств, он живет на чужбине и ждет, не настанут ли иные времена в его стране. Вам это ведомо. И еще ведомо, что был он приближенным Петру Арона и послом его при дворе ляшского короля. И помогал он всячески Петру, дабы тот вернул себе молдавский престол. Князь Арон сложил голову в земле секеев, где настиг его наш государь. Что же теперь делать его милости логофэту Миху, чтобы воротиться в Молдову, в свои вотчины и вновь зажить в прежней славе? Он горячо уповает на то, что изменятся порядки в молдавской земле! А про моего хозяина, Дэмиана Черного, вы все знаете, что шесть лет назад он завел торговлю во Львове. Его люди ездят и в немецкие края, и в татарские земли. И сам он ездит то в Гданьск, то в Белгород и хоть раз в год является в Сучаву на поклон к его светлости Штефану-водэ. И все эти годы, покуда он жил во Львове, он одним глазом смотрел в свои торговые записи, а другим неусыпно следил за недругами государя. И слух его исправно ловил все, что говорят в городе. Тому два с половиной года — как раз когда мы явились на ляшскую порубежную заставу заплатить пошлину за молдавские куньи шкурки и за русских соболей — понеслась весть о том, что венгерский король Матяш пошел воевать нашу Молдову. «Я этого давно ждал! — смеялся логофэт Миху, хлопая себя по животу. — Пусть все знают, что я нанимаю за добрую плату возчиков — отвезти обратно в Молдову мое имущество». Как сказал, так и сделал: дал возчикам задаток. Он ждал, что король Матяш захватит Сучавскую крепость, а пришла страшная для него весть о гибели королевского войска. Заплакал боярин Миху и голову пеплом посыпал. Затем стал ждать знака от Арона-водэ, нашедшего приют у секеев. Но в прошлом году узнал он то, что вы и сами знаете. Пережевывая свою злобу, как жуют ваши скакуны зеленую травку, стал он замышлять новые козни. Стал натравливать на господаря Штефана короля Казимира. Но Казимира поднять нелегко: человек он мягкого нрава, дети ездят на нем верхом. Тогда боярин Миху стал шептаться с крупными шляхтичами порубежья. Но у тех свои заботы. И будто бы сказали боярину на каком-то сборище, что открылась тайна силы господаря Штефана. Сила эта — не столько от Афонского благословения, сколько от того, что посчастливилось ему получить белого жеребца. Пока Штефан будет ездить верхом на этом коне или на его потомках, счастье ему не изменит. Под стенами Килии был случай, когда государь спешился, и тут же осколок угодил ему в колено, отчего князь и поныне страдает. А как воевали Килию второй раз, сел князь на своего коня, и Килийская крепость сдалась. И опять же, как только показался он под Хотином на белом скакуне, устрашились ляшские капитаны и сразу сдали крепость. Так что боярин Миху, намотав все это на ус, стал дознаваться среди людей и проведал, что в Моске живет старый колдун-азиат. И отправился он к нему прошлой зимой и просил поволхвовать, чтобы пали белые господаревы скакуны. Колдун поворожил и получил за это положенную мзду. А потом улыбнулся и сказал: «Я проклял белых коней Молдовы и при тебе растопил их восковые изображения. Как доедешь до Львова, сразу получишь весть об их гибели. А не получишь этой вести — знай, что коней господаря защищает другой колдун. Тогда остается иной путь. Поищи в порубежье смелого разбойника — такой непременно там найдется. Договорись с ним, скажи ему, что моя ворожба поможет ему, и пусть он украдет старого коня».

Иосип Нимирченский умолк. Слушатели не дышали — так поразили их слова посланца.

— Конюший Симион, — проговорил негромко старый Ждер, — надо бы поднести этому доброму христианину кружку пива.

— Премного благодарен, честной конюший, — поклонился Иосип. — Я выпью кружку за ваше здоровье. И вот воротился Миху-логофэт во Львов, но так и не дождался вести о гибели скакунов. И понял он, что их защищает колдун-татарин, который, говорят, живет в Тимише. Разослал он своих служителей и с их помощью узнал, что в Могилеве живет всему краю известный разбойник — некий Гоголя. О нем наслышаны и русские, и татарва, и ляхи. А молдаване прозвали его Селезнем. Гоголя осмелился выкрасть даже узницу из Силистрийского гарема. И увел он коня сандомирского каштеляна к Днепровским порогам — и пришлось пану заплатить за него золотой выкуп. У Гоголи своя ватага, с ней он совершает набеги то в татарские, то в ляшские земли. До сих пор к молдаванам атаман не жаловал — то ли они беднее, то ли злее. Пожелал его милость Миху встретиться с Гоголей. Диву достойно! Разбойник Гоголя получил дозволение приехать вечером во Львов. Миху-логофэт заплатил за это дозволение восемнадцать золотых. Стража у ворот пропустила его, и Гоголя постучал в дверь боярина Миху. Львовские вельможи были заняты в тот вечер своими делами. Но люди нашего хозяина Дэмиана неотступно следили, как им было указано.

Дерзкий Гоголя приехал в дорогом одеянии с галунами, слез с коня, гордо посмотрел вокруг. Такой высокий и смуглый детина, веселый и под хмельком. Постучал рукоятью сабли в дверь. Слуги логофэта поклонились ему; оставив двери широко открытыми, повели его в дом. У дверей стали люди атамана Гоголи. Потом разбойник вышел, хлопнул своих товарищей по плечу и сказал им: «Гайдамаки, маем добру работу»…

Иосип отпил вина из кружки, поставленной Симоном на подоконник.

— Когда это случилось? — хрипло спросил старый Ждер.

— В четверг на той неделе, девять дней тому назад. В доме логофэта были потом и другие встречи со странными людьми; но глаза и уши нашего хозяина Дэмиана, — а эти глаза-то и уши нашлись среди слуг боярина Миху, — уведомили нас, что на тех встречах речь шла не о Каталане. Что-то, конечно, есть, потому что люди, с которыми тайно держит совет логофэт Миху, — известные воины, служившие шляхтичам или в порубежных крепостях. А вот что они затевают, мой хозяин еще не дознался. Возможно, кто-нибудь уговорил короля послать войско за Черемуш-реку да осадить Сучаву, и логофэт готовит ему подмогу. А возможно и другое. Дайте срок, проведаем. Но мне уже нельзя было задерживаться во Львове. Привез я эту весть, чтобы вы готовились… Так велел сказать вам мой хозяин. Низко кланяюсь вашим милостям.

Старшина Некифор Кэлиман потянулся, хрустя суставами.

— Чур тебя, нечистая сила! — проговорил он, поднимаясь. — Об этом разбойнике Селезне я слышал еще в святой обители… Какие-то малороссийские христиане толковали о нем.

— Говорили потому, что я их расспрашивал, старшина Некифор. Выслушав одних, я переходил к другим.

— А я послушал и насторожился, — ответил Кэлиман. — Потому-то меня и взяло сомнение, когда я увидел тебя у костра на привале.

Старый Ждер сидел в глубокой задумчивости. Но он слышал все, что говорили рядом.

— А что рассказывали малороссийские христиане об этом разбойнике? — спросил он.

— Много чего говорили, похвалялись таким именитым земляком, — рассмеялся старшина. — Он-де самый храбрый человек на свете и, прежде чем взяться за дело, выпивает кварту горилки, как вы бы выпили кружку воды. Малороссияне как раз угощались этим зельем и смеялись над обычаем молдаван пить виноградное вино. И тут же, смотрю, поют песни, и ну за чубы таскать друг друга.

Вот они и расхваливали Гоголю за то, что сперва выпьет кварту горилки, а потом уж берется за дело. От горилки ум у него бывает яснее и рука — крепче. Но шелохнется на коне, не поскользнется на земле, только глаза мечут огонь.

— Именно так, — подтвердил с ухмылкой Иосип. — И еще говорили, что саблю он пускает в ход, только когда защищается. Жизни человеческой зря не губит, — не хочет наживать себе врагов. Он скорее ищет друзей во всех пределах, чтобы найти помощь и приют. На Днепровских порогах у него приятель мельник, а другой — на Днестре; когда ему приходится бежать с Днепра, он спасается на Днестре. Жены этих мельников твердят своим мужьям, что терпеть не могут разбойника, вот те и принимают его с открытой душой. А из тех, кого он пощипал, особенно гонится за ним татарва. Ляшские же служители не торопятся его поймать. Говорят, воеводы порубежья получают добрую мзду от грабителя.

— Чур тебя, нечистая сила! — кивнул староста. Я тоже так понял: при таких хороших дружках он легко пролезет в любой порубежный край.

— А мне твоя речь по душе, — признался второй конюший Симион. — Эдакий молодец повсюду проберется.

— Я вот что думаю, — проговорил, уверенный в своей мудрости казначей Кристя. — Я думаю, что надо немедля известить господаря.

— А теперь извольте послушать меня! — сердито буркнул конюший Маноле. — Я так полагаю, что никто не должен знать, о чем мы тут толковали. И пуще всех не должен знать князь Штефан. У него и без того много забот, нечего прибавлять еще. Ты, казначей Кристя, перекрестись перед иконой и побожись, что супруга твоя боярыня Кандакия не узнает ни слова о том, что здесь говорилось. Если узнает она, тут же узнают и другие. Не пройдет и трех дней — весь Львов будет о том шуметь, а то, глядишь, и до Варшавы дойдет. Нет вестников быстрее бабьих языков. Лучше прикинемся, что дремлем и ничего не ведаем. Ты уже поклялся?

— Вот осеняю себя крестным знаменем и божусь, честной конюший.

— Добро. А на мою долю достанется самое трудное: как только вернемся в усадьбу, тут же на меня напустится с расспросами боярыня Илисафта. Она уже почуяла неладное и может помереть с досады, коли не узнает, в чем дело. Я буду молчать, а она будет пилить меня целых пять часов до самого захода солнца. Тогда она немного утихнет, а потом сызнова начнет. Вот тут-то старшине надо будет прийти мне на выручку. Пусть скажет ей всю подноготную: пришла-де удивительная весть, будто в Каменецкой крепости кобыла произвела на свет жеребенка о двух головах — одна черная, а другая белая, и эти головы то и дело тянутся грызть друг друга. Пришлось служителям королевских конюшен крепко связать их. И говорят-де знахари, что сие есть знамение — будет воина меж ляшским королем и проклятым Мехмет-султаном. И воспоследует из этого великий урон христианскому миру. Услышит это конюшиха и сперва испугается, a потом возрадуется, что выведала важную тайну. Может, тогда и мне, грешному, доведется соснуть часочек в тишине после тяжкого испытания.

Все согласились с мнением конюшего, после чего вышли во двор Тут Иосип Нимирченский признался, что он голоден и жажда мучает его. Старый Ждер взял его с собой, чтобы накормить на кухне.

— А насчет моей беседы с боярыней не тревожься, честной конюший, — заверил посланец. — Передам в трех словах поклон от моего хозяина Дэмиана ее милости конюшихе. И, сказав эти три слова, достану из своей сумки кусок шелка в двенадцать локтей — подарок сына. Вот, мол, лиловый шелк из самой Флоренции, что в италийской земле, скажу я ей, и сын просит тебя носить сей шелк на здоровье.

Конюший кивнул.

— Вижу, купец наш накопил мудрости в дальних странах.

Симион молча подошел к ним.

— Что ты еще скажешь нам, второй конюший? — спросил старик.

— Отец, — мягко ответил Симион, — я тут все устрою, как полагается.

— Добро, — сказал тот. — И подумай о снохе, которую я давно жду.

— А вот об этом дозволь мне не думать.

Старик гневно зашагал прочь.

— Чур тебя, нечистая сила! — проговорил старшина, догоняя его. — Дозволь, боярин, вмешаться в ваш спор.

— Прошу тебя — оставь ты второго конюшего, пусть спокойно занимается своими делами. Уж я — то знаю твоего сынка: ведь он хотел поцеловать у тебя руку и помириться. И тогда у него прибавилось бы сил для его несметных дел: пересчитать жеребят, проверить замки на дверях конюшен, усилить стражу у всех входов и выходов. Всем сердцем бы трудился, чтобы наладить тут дело, как на доброй мельнице. А так что? Заноза в сердце да тяжесть на плечах. Вернется он в свою келью и будет хмуро смотреть в угол. А там, глядишь, опять выкинет штуку из тех, что тебе ведомы.

Эти «штуки», которые Симион выкидывал изредка и о которых знали в Тимише, не столько печалили, сколько пугали боярыню Илисафту.

— Уж чем творить иные постыдные дела, — твердила она, браня конюшего, — пусть уж лучше у него будет этот дурной обычай.

Она ведь знала: сперва на беднягу нападает черная тоска, и тогда он полдня лежит на своей лавке лицом к стене. В другой раз лежит ничком, натянув на голову башлык, либо в лесной тени, либо на солнце в овраге. Обожжет его печаль и иссушит ветер либо жара, он встает и велит Лазэру Питэрелу, начальнику стражи, принести бочонок с вином и посидеть с ним. Выпивает молча одну кружку, выпивает девять. Опорожнит кружку и разобьет ее. А потом начинает разгрызать черепки зубами. И такой злобой и гневом наливается, что все вокруг разнес бы на куски. Тогда Лазэр Питэрел призывает на помощь нескольких старых служителей. Они усмиряют его, силой волокут вниз, в Тимиш, чтобы конюшиха над ним поворожила. При виде своей родительницы второй конюший начинает плакать… Но успокаивается он лишь после того, как боярыня Илисафта шепнет наговорные слова и сдует с его лба злые чары.

Старый конюший колебался некоторое время: отцовская любовь боролось в нем с упрямством.

— Слушай, казначей, — обратился он наконец к сыну, — будь ласков, воротись ко второму конюшему. Позднее, может, удастся мне уладить это дело. Человек ты мудрый, судьба не обделила тебя ни достатком, ни княжьей милостью. Так научи его, как блюсти себя. Много у меня горя с бестолковым братом твоим…

Казначей Кристя тут же с величайшей готовностью принял поручение. Богатство и высокое положение позволял и ему забыть о разнице в возрасте между ним и старшим братом. Он двинулся в гору, взвешивая в уме самые различные мудрые советы.

Но Симион Ждер пребывал в спокойном состоянии духа. Собрав часть служителей, он проверял сабли и пики. Перед ним лежали пеньковые арканы. Один из воинов докладывал о распорядке стражи.

— Дорогой брат, — мирно начал казначей, — позволь сказать тебе в сторонке два слова.

— Что случилось? — спросил второй конюший, взглянув на него через плечо. Однако отошел от своих людей и последовал за казначеем.

— Дорогой брат, — продолжал Кристя, — я хотел напомнить тебе, что мы должны внимать советам родителей наших.

— А я узнал, — ответил второй конюший, — что боярыня Кандакия ждет тебя внизу. Плачет, убивается, места себе не находит.

— Ты в точности это знаешь?

— В точности.

— Тогда я побегу вниз.

— Не мешкай. И будь добр, передай Ионуцу, чтобы он поднялся сюда. А боярыне Кандакии низкий поклон за ее красоту и прочие дивные прелести.

ГЛАВА VIII

Следуя Сучавским трактом, Ионуц узнает свою судьбу из уст цыганки-ворожеи

От Тимиша до стольного города Сучавы три почтовых перегона. До самого господарева подворья в Спэтэрешть слева от тракта виднеются воды Молдовы-реки, за ней — чудесные картины гор и лесов. По обеим сторонам реки тянутся древние селения льготчиков. Жители этих селений, свободные от некоторых поборов, несут государеву службу и помогают князю в его ратных делах.

Редко попадался на этом тракте более пышно убранный выезд, нежели запряженная четверкой вороных колымага, в которой следовал к господареву двору казначей Кристя. Рядом с ездовым, то и дело щелкавшим длинным кнутом, восседал слуга в кафтане с галунами. У левого окна колымаги, за которым, укутавшись а лисьи меха, сидела боярыня Кандакия, скакал младший из братьев Ждер. За экипажем в облаке пыли, словно в наказание за какие-то грехи, рысил Ботезату, слуга Ионуца. Великолепный казначейский возок виден был издали. Крестьянские повозки останавливались на краю дороги, а кое-кто из пеших смердов сворачивал на боковые тропки — подальше от кнута ездового. Только господаревы служители продолжали как ни в чем не бывало свой путь, однако и они не забывали отвешивать поклон сановнику.

На постоялом дворе в Спэтэрешть можно было менять коней. Здесь был почтовый ям, устроенный в восточных государствах Европы по образцу персидских. (Об этом Ионуц вскоре узнал от наставников княжича Алексэндрела). Однако казначей Кристя Черный предпочитал въехать в Сучаву на своей четверке вороных. И посему он распорядился, чтобы хозяин постоялого двора насыпал вдоволь ячменя боярским коням, не забывая при этом и о пегом коне Ионуца, а также о лошади его слуги. Накормив лошадей, достойному корчмарю надлежало обеспечить всем необходимым людей — прежде всего именитых бояр.

Стоял весенний погожий день, из лугов доносились чудесные запахи. Боярыня Кандакия недвижно сидела в колымаге, глядя вдаль, где за речными лугами сверкали крыши города Баи. Как ей хотелось устроить привал не в корчме, а в этом городе! От других щеголих узнала она, что только у саксов [33] можно достать притирания и румяна, сохраняющие вечную молодость. Но она крепилась, зная нрав мужа: исполняя какое-нибудь поручение князя, Кристя бывал неумолим. Усердием он превосходил любого придворного. Ни засуха, ни проливные дожди не остановили бы его. Так было и теперь, когда он получил повеление представить на следующий день в понедельник Ионуца ко двору. Всякое слово, намек, мешающие ему выполнить поручение, разъярили бы его, как дикого кабана. Конечно, казначей тоже поглядывал в сторону Баи, но лицо его выражало при этом такое равнодушие, что госпожа Кандакия только горько усмехнулась. Кристя Черный был углублен в собственные мысли. Он вспоминал горести и печали боярыни Илисафты. Провожала она отъезжающих до самой реки и немало слез пролила в ее волны, прощаясь с сыночком. Ионуц трижды целовал ее руки, отходя и снова возвращаясь в ее объятия, и, наконец оторвавшись от горестно вздыхавшей боярыни, притворно вытирая слезы и лукаво улыбаясь, перебрался на ту сторону реки, где ждала колымага казначея.

— Ах! — возопила боярыня Илисафта, воздев руки к небесам, нет на свете злее тиранов, чем мужья и дети наши!

Воскликнув это, конюшиха Илисафта оглянулась и увидела, что старый Ждер ухмыляется в свою дремучую бороду. Возмущенная до глубины души, она опустилась всеми своими юбками на речную гальку, словно в гнездо, и рабыням стоило немалого труда поднять ее и отвести под руки в усадьбу. Казначей Кристя не был великим сердцеведом, но и он без особого труда догадывался о радости, наполнявшей душу Ионуца. Вспоминалось ему, как он сам ликовал, очутившись при дворе под покровительством сильных мира сего. Монаршья милость, размышлял он, и в стужу согреет, и в жару прохладой утешит. Столь же приятен для человека достаток. Недурно также иметь жену, прославленную своей красотой.

Сопровождая его в стольный город, боярыня Кандакия никогда не изъявляет радости, как полагалось бы жене казначея. Ходит хмурая, лицо ее редко проясняется. Известно, что среди всех боярынь, бывающих на обедне в кафедральном соборе или следующих в боярской свите при встречах господаря, нет ни одной, которая блистала бы такими нарядами, словно только что явилась из Варшавы с придворного бала короля Казимира. Оттого-то боярыни и косятся на нее, словно на лютого врага. Кандакия улыбается, но казначей прекрасно знает, что ее застывшая улыбка выражает не радость, а стремление угодить ему. Она всегда отказывалась от того, что тешило других женщин, и негодовала, узнавая, какие подлости творятся при дворах венценосцев. Немало говорили и о дворе господаря Штефана, ибо люди, живущие в роскоши и безделье, всюду одинаковы. Слушая все эти рассказы, боярыня Кандакия тоненько смеялась, глядя из-под длинных ресниц, но обычаи эти ей были противны. Она отметала их от себя, размахивая у самых ушей пальчиками, унизанными дорогими перстнями.

— А знаешь, не так уж плохи господаревы дороги, — заговорила казначейша, обратя к мужу ласковый взор. — В пути, пожалуй, лучше, чем в стольной Сучаве, где женщины так завистливы. Тут тихо, с тех пор как ратники князя искоренили разбой. Можно ехать вольно и беззаботно. Мы бы могли заночевать в Бае. Там чистая харчевня, не хуже, чем у немцев.

— Хорошая харчевня найдется и в Сучаве, — ответил казначей. — Тоже на твой вкус. Ты ведь не любишь останавливаться у приятелей или у родичей. Так я нашел удобное местечко у Йохана Рыжего. Лях этот — оборотистый купчина. Продает молдавское вино королевскому двору в Варшаве. А жена его мастерица по части причесок.

— И ты уверен, муженек, что именно поэтому я предпочту останавливаться у Иохана?

— Я этого не говорил.

— И неужели ты думаешь, что мне нравится это столичное скопище надутых вельмож, что задирают нос и не смотрят на людей? Слушай, деверь, — ласково позвала она Ионуца, — пора тебе узнать, какова истинная цена блистательным сановникам стольного города. Терпеть их не могу, чванливых. Думаю, что и господарю нашему они не по нутру. Из-за них и пришлось ему скитаться по белу свету. И двор там без государыни. Одна там княгиня Кяжна, тетка господаря, да и той опротивели эти надутые боярыни. И правильно она поступает, что отгоняет их от себя и добивается для господаря руки трапезундской [34] княгини.

Казначей изумленно воззрился на нее.

— Откуда тебе ведомы подобные тайны, боярыня?

— Истина во сне привиделась, — рассмеялась казначейша. — А ты, деверь, слушай и на ус мотай, остерегайся молдавских боярынь и боярских дев. Самые скрытные и вредные создания! В лицо улыбаются, а за глаза убить готовы.

— Ну, я мужчина, мне страшиться нечего, — простодушно заметил Ионуц.

Боярин Кристя шумно рассмеялся, затем, получив из рук корчмаря вертелы с жареной свининой, протянул один жене. Братья торопливо откусывали куски нежного мяса, между тем как боярыня Кандакия все раздумывала, можно ли ей при такой красоте и изысканности снизойти до этого деревянного вертела, с которого капал свиной жир. Наконец решившись, она осторожно нагнулась и незаметно откусила кусочек мяса своими белыми зубками, затем протянула вертел служителям. Те поспешно схватили его, тут же поделили мясо между собой и, жадно проглотив, вытерли губы рукавом.

— Мужчинам, конечно, нечего страшиться бабьих пересудов, — весело повторил Кристя с полным ртом.

— Ладно, ладно! А я все же советую Ионуцу остерегаться. А ты, казначей, коли уж тебе так не хочется сделать привал в Бае, дозволь мне выпить глоточек воды, капельку, не больше той, что выпивает щурка, эта золотистая птичка, реющая в вышине.

Действительно, в вышине чирикала щурка, — не то к дождю, не то к росе. Значит, солнце уже начинало клониться к западу. Повернувшись к хозяину постоялого двора, сановник князя Штефана повелел принести воды и запрячь коней. На его громкий зов показались и служилые люди, охранявшие ям и сменных коней, потребных для быстрой передачи господаревых приказов в Нижнюю Молдову.

Боярыня Кандакия отпила из кувшина капельку свежей воды, не больше того, что требовалось, чтобы сохранить свежесть лица и яркий блеск глаз… Потом улыбнулась воинам и толстому корчмарю, оставив в их памяти свой нежный образ. Боярский выезд тронулся в путь. Рядом с колымагой скакал Ионуц, следом спешил служитель с раскосыми глазами.

Весенний день с его водами, далями и небесной лазурью наполнял все существо Ионуца буйной радостью. Дорожные картины, случайно сказанное слово запечатлевались в нем, отзываясь в его сердце, словно в звонком хрустальном сосуде. Боярыня Кандакия смутно догадывалась о его чувствах и изредка бездумно улыбалась ему. Эта таинственная улыбка, в которой Ионуцу чудилось предвестие грядущих радостей, пронизывала все его существо заодно с трепетным сиянием солнечного света и страстным томлением торжествующей юности. Эта странная улыбка вызывала в его мечтах смутный образ неведомой девушки, к которой он стремился всем сердцем. Позади, казалось ему, оставалась только пустота.

С вершины холма дорога сворачивала в долину Шомуза. Тут еще виднелись следы воинского стана той рати, что разгромила зимней ночью в Бае войско короля Матяша. Слева от дороги на овражистом склоне стояло село. Люди, вышедшие из садов, следили с некоторым удивлением за пышным поездом, катившим под звон колокольцев. Казначей хмуро глядел вдаль. Младший Ждер радостно озирал этот новый для него мир. В низине царила тишина. Ионуцу казалось, что он где-то уже видел эти картины. На самом же деле он видел их впервые и полон был радостного изумления перед красотою угасающего дня.

На лесной опушке били родники: здесь издревле было место для привала. Отсюда на запад тянулся знаменитый пруд Монаха, на берегу которого стояла мельница о трех поставах, построенная еще князем Романом. Водная гладь уходила в закатную даль, к стене высоких камышей. Парусная лодка тихо скользила к берегу. Над прудом стремительно проносились водяные птицы. Был праздник, и мельничные колеса стояли недвижно. В стороне раскинули табор цыгане.

Пока слуги поили коней, к боярыне Кандакии пробралась, отогнав прутом более молодых цыганок, уродливая, беззубая, но мудрая ворожея. Прочие гадалки следили за ней издали, еле осмеливаясь поднять головы из овражка, где они укрылись. Право изрекать истину у источника оставалось лишь за этой беззубой пифией.

— Целуем руку великому боярину! — поклонилась она надменному сановнику. — Старая расскажет вам всю правду, всю подноготную. Я жена булибаши [35], и другим цыганкам неповадно лезть вперед меня. Да и где им знать все то, что знаю я! За три гроша могу сказать вашим светлостям, откуда едете, куда следуете, что делали до сих пор и какое счастье ждет вас впереди, — Батюшка боярин, — продолжала она, поднимая к Кристе черный высохший палец, — не отврати лица своего. Вижу: сан на тебе высокий, государю ты дорог, как ценное сокровище.

— Лучше мне погадай, старая! — нежным голоском позвала ее боярыня Кандакия.

— Ах, душенька моя, краса писаная, — кинулась к ней старуха. — На солнце глядеть можно, на тебя — нет. Сколько мужчин на свете, все дивятся красоте твоей. Но я могу приворожить желанного.

— Не надо привораживать, старая, — вздохнула боярыня Кандакия. — Он при мне.

— Дай я еще скажу, касатка. Я ведь могу заговорить мужу слух и разумение. Не услышит, не поймет. А ты дожидаешься вести, красавица.

— Дожидается новых нарядов из Львова, — развеселился Кристя Черный.

Боярыня Кандакия надула губки. Младший Ждер покопался в кимире, достал три гроша и, со смехом положив их в раковину [36] старухи, стал ждать решения своей участи.

— Добрый молодец, сын великого боярина, — таинственным шепотом говорила, повернувшись к нему, цыганка. — Погляди еще разочек на меня — верни мне мою молодость. А дожидается тебя молодая княгинюшка. И невысока ростом, а нелегко тебе будет с ней сладит. Смотришь ты на нас, а видишь ее. Отбило тебя от еды, от питья, ничего тебе не нужно. Любовь тебе нужна!

Казначей изумленно вскинул глаза на младшего брата. У того сперва кровь прилила к лицу, затем он побледнел и стыдливо потупился под недоверчивым взглядом Кандакии. Но страх его тут же рассеялся; снова прихлынула радость, будто поток, увлекавший его навстречу неминуемой судьбе. Сперва его изумило то, что цыганка угадала тайну, которую он так бережно скрывал; потом он решил, что образ той, которую предрекла ему старуха, запечатлен в его глазах. Может, потому так пристально и странно поглядывала на него боярыня Кандакия. Ему захотелось хотя бы на мгновенье посмотреть на себя со стороны, чтобы увидеть в собственных глазах лицо девушки, о которой поведал ему княжич Алексэндрел. Нескоро очнулся он от этих своих грез. Вокруг были новые картины: сады, луга и пруды. Уже успели проехать Нимирчень, и до Сучавы было теперь уже недалеко.

Селений становилось все больше; на склонах холмов паслись стада.

— Молдова скотом весьма обильна, — пояснял его милость казначей Кристя, хотя ни госпожа Кандакия, ни Ионуц не слушали его. — Прежде всего скотом, а потом уж садами, и прудами, и пасеками. Хлеба в ней тоже богатые. А овцам поистине несть числа — причем овцы эти двух пород. И есть еще и третья — в безлюдной степи за Сороками; у них, говорят, на одно ребро больше, чем у других, и пасутся они, пятясь назад, так как верхняя губа у них длиннее нижней. Немецкие купцы платят также хорошие деньги за рысьи и куньи шкуры.

— Ведомо ли тебе, боярыня Кандакия, что сюда, на этот пруд, приходит кравчий из Сучавы и берет рыбу к господареву столу? Водится тут сазан, какого нет более нигде. И ведет он свой род от сазана и сазанихи, коих привез сюда, когда запрудили реку, сам Петру-водэ Мушат. Прежде чем опустить их в воду, велел он продеть им в жабры серебряные кольца, а игумен Слатинской обители благословил их. Иногда рыбаки видят эту царскую чету в воде, но не осмеливаются бить их острогой; чему ты улыбаешься, Ионуц?

— Разве улыбаюсь? Нет, батяня Кристя. Я слушаю.

— Вижу, как ты слушаешь. Учишь тебя уму-разуму, а ты рыщешь глазами по холмам. Скажи мне, пожалуйста, что можно там увидеть? Только хаты, да амбары, да людишек, что пялят на нас глаза. Но их я еще понимаю, им есть чему дивиться. А нам? Ты уж лучше, как подъедешь к крепости, набери в рот камешков.

— Не сердись, батяня Кристя. Как мне не задуматься, когда с завтрашнего дня я останусь одни среди чужих?

Ионуц вздохнул. Боярыня Кандакия, казалось, совсем расчувствовалась.

Казначей Кристя помолчал с минуту, затем снова принялся сообщать жене и брату полезные сведения. Наконец, перед заходом солнца показалась малая крепость Замка, а справа, еще дальше над кручей берега, господарева крепость, с башнями и бойницами, а между ними — стольный город с горящими в лучах заката маковками церквей.

У малой крепости ратники преградили копьями путь и остановили колымагу. Узнав боярина, пристав поклонился и пропустил их. На окраине города толпился праздный народ. У харчевен играли музыканты. Колымага, запряженная вороными, пересекла большую площадь, несколько узких торговых улиц и на закате остановилась перед харчевней Иохана Рыжего, что на улице оружейников.

Казначей величественно вышел из колымаги и очутился среди праздных горожан, с любопытством следивших за каждым его движением. Служитель в кафтане с галунами и татарин спешились и принялись стучать в ворога. На крыльцо с приятной улыбкой вышла навстречу казначею и боярыне Кандакии хозяйка постоялого двора. Она была гораздо моложе своего мужа. Рукава кофты были у нее засучены до локтей. А улыбалась она шуткам посетителей, которых в харчевне было немало. Из-за ее спины тут же выплыло лицо Иохана с седой бородой и румяным носом. Узнав боярина-казначея, он поспешил к нему с поклоном. Между тем пани Мина, подхватив двумя пальчиками юбки, с той же приятной улыбкой присела перед боярыней. Кандакия очень любила эти приветствия по французской моде. Она протянула хозяйке харчевни руку, и та помогла ей выйти из колымаги.

— А ваших милостей уже тут дожидаются, — сообщила корчмарша.

— Дожидаются? Нас? Кто же это? — удивленно спросил казначей, отдуваясь и гордо поглядывая вокруг.

— Наш приятель. Он частенько бывает здесь, — пояснила пани Мина, сложив губы сердечком, и нежно склонила головку к плечу, искоса поглядывая на Маленького Ждера. От этого взгляда сердце Ионуца сладко заныло.

— Кто бы это мог быть? Кто? — размышлял вслух казначей.

Он никак не мог додуматься и потому испытывал смутную тревогу. Нагнувшись на пороге, он вошел в низкую комнату и увидел человека, дожидавшегося его. Судя по одежде, это был слуга господарев. Однако лицо служителя, вставшего навстречу казначею, было приветливо, и Кристя вздохнул с облегчением.

— Честной казначей, — весело заговорил тот, — возможно, моя весть не придется тебе по вкусу, но делать нечего; я должен ее передать. Таково повеление господаря, и наш долг — покориться.

— Кто ты, добрый человек? — спросил, нахмурив брови, Кристя Черный.

— Слуга твоей милости, Думитру Кривэц, смиренный медельничер [37] и ратник нашего господаря.

— Будь здоров! Каково повеление господаря?

— Повеление господаря таково, честной казначей. Его светлость спешил в Хотинский край принять на свободное житье православных русинов, сбежавших из владений польского короля. И повелел тебе князь представить ко двору нового отрока-служителя, который, как я вижу, прибыл с тобой. Княжич Алексэндрел ждет не дождется своего товарища и хочет видеть Ионуца при дворе завтра утром.

Боярыня Кандакия выслушала эти слова с напряженным вниманием.

— Это вся весть? — жалобно спросила она.

— Как видишь, — ответил казначей Кристя.

— Что же, опять не удостоились лицезреть государя?.. В Тимише он проехал мимо. А тут только прибыл и снова умчался. А мы лишь вздыхаем, не видя его светлого лица.

— Государя ты не увидишь, — подтвердил казначей. — Но ты же приехала сюда и ради других удовольствий, боярыня Кандакия. Покуда привезут тебе изо Львова новый наряд, вернется и господарь.

Кривэц дружелюбно кивнул.

— Господарь в самом деле прибудет в Сучаву к Иванову дню.

— Ага! Значит, ждать до Иванова дня, — заметил казначей и примялся считать по пальцам. — Осталось две недели.

— Что же делать!.. — вздохнула казначейша. — Придется покориться и ждать!

— Как?

— Раз господарь повелел, придется ждать.

Казначей уставился на жену, пытаясь понять, куда она клонит, затем вспыхнул и яростно замотал головой.

— Как так? — крикнул он. — А мои дела? Нет, я оставляю братца здесь и уезжаю. Господарь требует от меня дел, а тут, на улице оружейников, мне делать нечего. Где пан Иохан? Пан Иохан!

— Я, ясновельможный боярин…

— Накорми, пан Иохан, коней и людей. Досыта накорми.

— Накормлю и тебя, ясновельможный боярин. И думается мне, не след сердиться такому вельможе, которого господарь держит в почете. Завтра день отдыха. Послезавтра можно оглядеться, посмотреть, как мы живем. В среду прибудет львовский купец. А в пятницу, глядишь, придет и весть о возвращении господаря.

Кристя Черный, шумно отдуваясь, принялся ходить под низкими сводами харчевни. Боярыня Кандакия прошла в свою комнату в сопровождении пани Мины, которая, обняв ее, шептала на ухо приятные слова и улыбалась, кося глазом в сторону мужчин.

Ионуц посмотрел на медельничера и рассмеялся.

— Так что завтра казначей Кристя представит тебя ко двору и передаст в руки княжича Алексэндрела-водэ, — продолжал служитель князя, дружески хлопая его по плечу. — И указано вам прежде всего поклониться княгине Кяжне. А уж потом зачнут и тебя мучить наставники княжича Алексэндрела.

— Как? — спросил, очнувшись от своих дум, казначей и повернулся к нему. — Что еще за наставники?

— Да неужто ты их не знаешь, честной казначей? Один из них — архимандрит Амфилохие Шендря. А ты, пан Иохан, не стой развесив уши, а достань-ка все потребное для честного боярина. А потом и нам поднеси, чтобы ему не скучать. Мне — поболее, юнцу — поменее. И больше всего — казначею. Так вот, первый наставник — отец архимандрит, дядя молодого боярина Шендри, второго гетмана, женатого на младшей сестре государя. Ты, казначей Кристя, знаешь все на свете, значит, и про это наслышан.

Кристя Черный, смягчившись, что-то пробормотал в ответ.

— Архимандрит Амфилохие прошел в Византии такое множество наук, что в нашей земле не найти человека ученее его. И эллинский превзошел, и латынь. А спроси его я, смиреннейший медельничер, как надо коптить мясо дикой козы, так он и это знает. Истинно говорю, добрые люди, — кладезь премудрости! Конечно, он не без придури, только она редко находит на него. Преподобный Амфилохие — главный наставник княжича. Второй наставник учит его сербскому языку [38], на котором у нас исстари читают молитвы и правят государевы дела. Сербский монах отец Тимофтей — человек весьма достойный. Только тучен сверх меры, в дверь не пролезет. Целый день ищет, где бы ему поесть да выпить, а потом казнит себя за невоздержанность. А сам, государи мои, косноязычен, бормочет быстро и невнятно. Бывает, выпалит свои непонятные слова с такой силой, аж борода раздувается. А в субботу вечером на исповеди кается под епитрахилью отца Амфилохие, прося прощения за свою прожорливость; преподобный улыбается и прощает; сам же, чтобы иметь право прощать, живет постником — по понедельникам, средам и пятницам пробавляется одной водичкой.

— Стало быть, архимандрит человек кроткого нрава? — уже спокойней спросил казначей и опустился на стул.

Иохан принес кувшин с вином и три кружки. По ляшской моде служанка поставила на стол большую миску с куриным бульоном и клецками из гречневой муки. Когда Кристя и его младший брат насытились, медельничер наполнил кружки и продолжал начатый разговор.

— Нрав-то у него кроткий, а вот есть у отца Амфилохие недостаток, как я уже говорил. В нынешнем году, ни далее как во второй день светлой седьмицы, он гневно выговаривал с амвона в обители святого Иоанна боярыням, ревностно внимавшим ему. «О женщины, — воскликнул он, — как же вы дерзаете покрывать щеки румянами, укоряя тем самым господа за то, что сотворил он вас не такими красивыми, как вам хотелось бы! На заутреню вы опаздываете, — времени у вас мало! Истинно говорю вам: скорее успевают слуги очистить конюшни сорока государевых коней, нежели вы — надеть свои юбки, серьги да булавки…»

Ионуц смеялся, слушая эту строгую отповедь; а между тем Кристя, равнодушно буркнув что-то, доедал деревянной ложкой бульон с клецками.

— А однажды в боярской раде рассказал он такую притчу, — продолжил медельничер, призвав Ионуца осушить кружку. — Стоит-де господарю чихнуть, как у всех бояр в совете начинает свербеть в носу. Такой идет чох, что вся крепость сотрясается. От этих слов чуть было не разгневался митрополит Феоктист.

— Как тут не разгневаться, — пробормотал Кристя.

— Оно конечно! Меня он тоже как-то почтил советом. «Гляди, медельничер Думитру Кривэц, — сказал он мне, — не очень-то веселись со своими дружками, ибо нынешние дружки что тени: видны только, покуда светит солнце».

— Это мне больше по душе, — заметил Ионуц. — Однако тут святой отец дал маху.

— А вот доживешь, как я, до седых волос, тогда узнаешь, дал он маху или нет. Я ему тоже ответил, Ионуц, что в Молдове нет ничего лучше и приятнее дружбы. А старец подумал-подумал, да и согласился со мной. «Что верно, то верно, медельничер Думитру Кривэц, — сказал он. — Когда лукавый, искушая спасителя нашего Христа, проносил его по свету и привел на крышу храма, не было весны, да и над Молдовой они не проносились; а то божий сын согласился бы остаться в нашем краю».

Между тем казначей, осушив еще одну кружку, приступил ко второму блюду — пшенной каше с мясом. Он был погружен в свои мысли и все считал на пальцах дни. Насытившись, Кристя встал из-за стола и отправился к супруге за советом. Корчмарь повел его. Тут же в комнату вошла пани Мина. В каждой руке она держала по медному подсвечнику с сальной свечой. Поставив светильники по обеим сторонам кувшина, корчмарша уселась рядом с Ионуцем.

— Пани Мина наша добрая подружка, — мигнул медельничер своему юному собеседнику. — Я наведываюсь порой сюда, чтобы позабыть невзгоды. У пана Иохана торговые дела в польской земле. Когда он туда уезжает, вино становится еще вкуснее.

Кочмарша легонько придвинулась к молодому боярину и ласково положила ручку на его руку; Ионуц отпрянул.

— Он еще пуглив, — улыбнулась она. — Значит, отведешь его к княжичу? Это о нем ты мне говорил?

— О нем.

— А княжич ждет его, чтобы отдохнуть от своих наставников и суровых порядков княгини Кяжны?

— Так оно и есть, пани Мина, — кивнул Кривэц. — Я — смиреннейший медельничер и воин господаря — и то живу вольготнее и веселее княжича. Да мне, простому медельничеру, много и не надо: лишь бы ходить сюда да слушать, как ты смеешься. Выпей, боярский сын, еще винца да посмотри на пани Мину. А ты, красавица, прижмись к нему и поцелуй, посмотрим, по вкусу ли ему придется.

Она прижалась к нему всем своим налитым как у куропатки телом, и губы ее обожгли юношу поцелуем. Голова Ионуца пошла кругом.

— Самая полезная наука, — смеялся смиреннейший медельничер. — Княжич тоже вздыхает о подружке. Случилось так, что князь повелел тебе представиться ко двору завтра, а сам от правился по своим господаревым делам и оставил тут княжича — встретить тебя, нового товарища и служителя. И повелел господарь, чтобы мы, служители и свита княжича, отправились вслед за ним в хотинскую землю. А мы по пути завернем к ляшскому рубежу. Есть там одно местечко, куда давно порывается княжич Алексэндрел.

— Ионэшень? — изумленно и радостно спросил Ионуц. Кривэц ухмыльнулся.

— Видишь, пани Мина, как он много знает, этот боярский сын? Можешь поцеловать его еще раз.

Корчмарша окинула Ионуца долгим взглядом. В его глазах сверкнуло пламя. Она так и не решилась вторично исполнить волю медельничера.

ГЛАВА IX

В которой рассказано, как к Маленькому Ждеру пришла любовь

На другой день, в понедельник, в утренний час, когда солнце поднялось вровень с башнями крепости, повеление Штефана-водэ было исполнено. Маленький Ждер был представлен ко двору, где ему предстояло потешать и веселить княжича Алексэндрела. Латники пропустили в крепость пышно разодетых казначея Кристю и его боярыню, проследовавших в своей колымаге, словно королевские послы. Ионуц соскочил с коня, как только у сводчатого входа во дворец заметил княжича Алексэндрела. Кинув Георге Татару поводья, он шагнул к своему повелителю, преклонил колено и схватил его за руку. Это нарушение этикета расстроило казначея, который полагал, что именно он должен прежде всего поклониться княжичу, сказать подобающие случаю слова, а уж потом представить Ионуца. Поступок Ионуца не пришелся по вкусу и боярыне Кандакии, которая полагала, что ей надлежит предстать перед княжичем рядом со своим супругом, сделать изящный поклон господареву наследнику и одарить его улыбкой, на которые она была мастерица. Между тем Алексэндрел-водэ, подняв Ионуца, радостно обнял его, затем, повернувшись спиной к прочим гостям, поманил за собой юного товарища и служителя. Не будь тут преподобного Амфилохие Шендри, все пошло бы кувырком, боярину Кристе и боярыне Кандакии осталось бы лишь глазеть на воинов, стоявших на стенах и у ратных служб. Но отец архимандрит Амфилохие, воздев руку, благословил юнцов и умерил их пыл.

— Ее светлость княгиня Кяжна дожидается сына конюшего Маноле, — сообщил он.

И княжич Алексэндрел, потемнев лицом, тут же отпустил Ионуца. Отроки-служители показались на пороге и поклонились казначею и боярыне Кандакии. Княжич тоже на мгновение остановился, отвечая на поклон гостей и служителей, затем первый вступил в сени, которые вели в приемный покой. Ионуц собрался было последовать за ним, но отец архимандрит остановил его. Боярская чета вошла впереди него.

В хмурой зале с узкими окнами стояла в окружении своих служительниц княгиня Кяжна, сестра усопшего князя Богдана, отца Штефана. Она была в скорбном монашеском одеянии. Ее худое лицо покрывала бледность, широко раскрытые, словно завороженные внутренними видениями, зеленые глаза растерянно смотрели на мир.

Княжич Алексэндрел в ярком воинском наряде шагнул, звеня шпорами, к тетке и поцеловал у нее руку. Княгиня коснулась тонкими губами его лба. Казалось, на лицо Алексэндрела легла тень печали, витавшей в этом мрачном покое, пронизывавшей всех, кто там был. Между тем за высокими окнами сияло солнце и ликовала жизнь.

Казначей прошел между двумя рядами отроков, сопровождавших княжича, и смиренно склонил голову перед Кяжной. Боярыня Кандакия, шурша юбками, быстрыми шажками приблизилась к княгине и опустилась на колени. Старая государыня слегка кивнула им, еще выше подняла голову и глухо произнесла что то невнятное. Архимандрит Амфилохие догадался о смысле ее слов и подтолкнул к ней младшего Ждера. Ионуц, смущенный угрюмой обстановкой и печалью тщедушной инокини, неподвижной, словно фигуры на иконах, шагнул вперед, споткнулся и опустился на колени.

— Государыня велит тебе встать, — сказал отец архимандрит.

Ждер встал, не смея взглянуть на старую княгиню.

— Посмотри в глаза государыне, — приказал ему отец Амфилохие.

Ионуц, вытаращив глаза, взглянул на княгиню, и она к великому удивлению придворных, улыбнулась ему. Все тут же заулыбались и переглянулись.

В низкую боковую дверь вошли трое детей господаря — Метру, Богдан и Елена, — осиротевшие после кончины их матери, княгини Евдокии. Наряженные, как взрослые, в парчовые одежды, они выстроились рядом с княгиней Кяжной и улыбнулись, похожие на крохотных святых. Церемония приема была завершена. Государыня собралась было уйти с крошечными святыми, но вспомнила, что должна дать одним наставления, а других порадовать любезным словом.

— Господин наш уверен, — сказала она Ионуцу, — что ты будешь добрым служителем княжичу Александру. — Потом повернулась к казначею. — Вижу, мой батюшка, что жена у тебя отменно пригожая и изнеженная, — произнесла она без улыбки.

Боярыня Кандакия почувствовала себя уязвленной, но ответила приятной улыбкой. Казначей приосанился. Княгиня и княжьи дети словно растаяли в тени внутренних дворцовых покоев.

Все вздохнули с облегчением. Отец Амфилохие Шендря пригласил гостей в галерею. Лицо монаха-аскета светилось доброй и чуть лукавой улыбкой.

— Отче, дозволь нам с Ждером уйти, — обратился к нему Алексэндрел. — Надо готовиться в путь, как повелел государь: медельничер Кривэц уже вывел коней и служителей.

— Сейчас, сейчас, государь, — ответил архимандрит. — Знаю, ты спешишь отделаться от наставников. Снизойди к нам, потерпи еще немного. И не худо бы сказать тебе слово благодарности казначею Кристе.

— Это я должен смиренно благодарить, — сказал с поклоном боярин Кристя.

— Нет, мы тоже тебе многим обязаны, почтенный казначей, — ухмыльнулся архимандрит, — ибо ты подарил нам зрелище, от которого мы отвыкли.

Боярыня Кандакия разрумянилась от удовольствия.

— Двор наш чужд веселию, — продолжал отец Амфилохие. — После кончины ее светлости Олти, родительницы нашего господаря, осталась одна княжна Кяжна. Другие княгини, овдовев. разъехались кто куда и редко показывают при дворе свои опечаленные лица. Ни увеселений, ни игрищ. Мы же, занятые учением, тоже не очень забавляемся, что может засвидетельствовать и государь наш Алексэндрел. А потому, увидев в это утро новых людей, мы испытываем немалую радость. Коли задержитесь немного, придет и отец Тимофтей и тоже порадуется. А вот из-за столбов галереи уже выглядывают и ратные капитаны. Видите, как нужны нам здесь веселые лица. Но и тебе, честной казначей, нужен добрый совет, и совет этот осмелюсь преподать я, старый философ: красивую жену и полную мошну не надо выставлять напоказ. Как бы лихие люди не приметили!

Выслушав это приятное назидание, боярыня Кандакия поцеловала руку архимандриту и стала торопить мужа вернуться на постоялый двор. Казначею хотелось преподать еще некоторые советы меньшому брату, но княжичу Алексэндрелу не терпелось. Он поспешил увести Ионуца в свои покои и сразу заговорил о заветной тайне.

— Помнишь, Ждер, о чем мы тогда говорили? — взволнованно спросил он, сжимая руку Ионуцу.

— Все до последнего слова, государь.

— И клятву не забыл?

— И клятву.

— Мне еще не удалось заглянуть в тот угол, куда сердце влечет. Сам видишь: живу я в большом стеснении. Когда нахожусь при государе, то я как на службе, и избегать ее мне не дозволено. Когда отправляемся с ним на более долгий срок в воинские станы или города Нижней Молдовы, за мною следуют мои наставники. Ты видел их. Отец Амфилохие остер на язык — мне нравится слушать его. А вот с отцом Тимофтеем дело хуже: никак не научусь лопотать по-сербски. А на этот раз господу угодно было, чтобы отец поторопился. Пришлось ему уехать вперед и оставить меня, ибо он знал, что мне приятно будет встретить тебя. Теперь у нас в запасе два свободных дня — вот и завернем в одно местечко, ведомое мне.

— И мне, государь, — заметил Ионуц.

Алексэндрел задумался.

— А знаешь, побратимство наше помогает нам, — шепнул он. — Ты никому не раскрыл тайны?

— Никому, государь, хотя меня искушали.

— Искушали? Кто же?

— Мой брат, отец Никодим. Но я прикусил язык.

— Знаешь, Ждер, я сразу понял, что у тебя верная душа.

— Господин мой, — улыбнулся Ионуц, — я — то был нем. Но, сдается, о тебе этого не скажешь. Вечор мы разговорились с медельничером Кривэцем в харчевне одного ляха.

Княжич улыбнулся, обнажив свои острые зубы.

— Медельничер Думитру Кривэц, — пояснил он, — служитель по самым тайным моим делам. Другой — слуга Григорашку Жоры — отвез недавно от меня весть в Ионэшень и привез ответ. Есть еще и другие служители, которые сопровождают меня. Все это преданные люди; они умеют молчать при тех, кому не положено знать о моих целях. Так что не тревожься напрасно и считай Кривэца другом.

— Я уже подружился с ним, — рассмеялся Ионуц.

— Чему же ты смеешься?

— Смеюсь, государь, оттого, что дружбу эту мы скрепили при пани Мине, корчмарше. Вокруг нашей тайны слишком много глаз и ушей. Но я понимаю, что иначе нельзя, а потому смеюсь.

— Только ли потому?

— Не только, государь. У подружки медельничера красивые голубые глаза. Я видел их очень близко. И еще кое-что узнал, помимо глаз. Хороша такая дружба, хороша государева служба.

Алексэндрел пожелал узнать, что произошло и о чем говорилось накануне в харчевне Иохана Рыжего. Затем, хлопнув в ладоши, велел служителям подать оружие.

Медельничер получил приказ готовиться в путь. В одиннадцатом часу дня открылись ворота крепости, и стража пропустила княжича и его небольшую свиту.

Помимо побратима, Алексэндрела сопровождали Думитру Кривэц и Коман, доверенный человек Жоры, хорошо знавший дороги. Наемных конников было девять — люди крепкие, отобранные Шендрей, вторым гетманом. Кроме них, ехал еще татарин, слуга Ионуца, и два княжеских служителя.

Прозвучали трубы, и ворота закрылись. Отряд спустился к реке Сучаве и повернул на север.

Ждер чувствовал, что княжич, скакавший рядом с ним, охвачен жестоким нетерпением, еще более усилившимся в этих солнечных вольных просторах. Сам Ионуц с недоумением и смутной тревогой всматривался в тот неведомый мир, который открывался его взволнованной душе. Он тоже с волнением думал о возлюбленной своего господина и в мыслях осмеливался идти гораздо дальше того, что позволяло ему положение друга и слуги. То была другая тайна его души, о которой никто не ведал и перед которой он сам робел. Юность его, изменчивая, порывистая, вынашивала лукавые замыслы, в которых он еще не отдавал себе отчета. Накануне вечером он дерзнул поцеловать корчмаршу в то самое мгновение, когда она заколебалась, и губы женщины подарили ему огненную сладость — предвестницу будущих наслаждений.

Алексэндрел изредка обращался к нему с вопросом, весьма далеким от мыслей и видений, томивших обоих. Затем они замолкали, но каждый мысленно устремлялся к одной и той же тайне. Княжичу казалось странным, что волею судеб он лишь в этот день получил возможность приблизиться к предмету своей страсти. Между тем Ждер связывал это совпадение со своей собственной судьбой, но при этом не отваживался идти дальше того, что позволяла ему роль подчиненного. Он лелеял смутную надежду, что девица, как то предрекла цыганка, сама сделает выбор, лишь только увидит у своего решетчатого окна нового сказочного принца.

Он не испытывал никакой злобы к своему господину и мысленно мирился и с исходом, не походившим на тот, о котором мечтал, — ведь чувства его только еще пробуждались, а не были возбуждены, как у княжича. Скорее всего в нем кипели силы молодости, искавшие выхода; он радовался, господин же его томился…

В теплом воздухе, овевавшем быстрых всадников, тоже бродили смутные изменчивые силы. К полудню путники все еще продвигались берегом Сучавы вдоль опушки ракитовой рощи и изредка, словно в зеленоватом стекле, видели свое отражение в зеркальной глади речных излучин и заводей.

Внезапно небо на западе потемнело, и дракон, рожденный полуденным зноем, повел отряд грозовых туч в сторону солнца. Вдоль реки пронесся раскат грома, и прозрачные воды ее сделались тускло-серыми. Служители княжича достали для своего господина кафтан. Ионуц вынул из переметной сумы башлык. Впереди торопливо прошумел короткий дождь: прибрежные рощи и сама река словно встрепенулись… Но тут же засияло солнце. Ни одна капля не упала на всадников. Сзади нагнал их порыв ветра. Там над землею висели длинные космы дождя.

Так они скакали, а вокруг тишина то и дело перемежалась с порывами бури. Наконец они спешились на Кургане Юги у господарева подворья. Пока отдыхали, небо совсем прояснилось и тихим морем раскинулось над их головами. Люди ели пастраму [39] с пшеничным хлебом, любуясь далекой радугой на северной части небосклона.

— Странное дело! — шепнул Алексэндрел. Лицо у него осунулось и было усталым. — Ведь именно туда, под эту радугу, мы и скачем. Неужто знаменье какое? — спросил он со вздохом.

Но у Кривэца слух был тонкий.

— Государь, — весело сказал он, — послушайся меня, самого смиренного медельничера и ратника: это доброе знаменье, — в тех краях царит мир и порядок.

— А что, если не застанем хозяек в усадьбе? — печально размышлял княжич. — Может, они уехали в город да остались там и на понедельник. Или отправились на богомолье в какую-нибудь обитель. Надо было послать сперва человека, — поделился он своими страхами с Ионуцем, — и узнать, дома ли те, которых мы хотим увидеть.

— Никого не надо было посылать, государь, — решительно ответил Ионуц. — Времени у нас в обрез, ехать все равно надо было. По всему видно, что мы найдем там девушку.

— Али забыл, как ее зовут? — рассмеялся княжич.

— Нет, государь. — Ионуц покачал головой и закрыл глаза. Потом добавил: — Может, прикажешь поторопиться. Мешкать нам нельзя. А зовут ее Настой.

Княжич с удовольствием прислушался к сладостно прозвучавшему имени девушки и тут же приказал собраться в путь.

Они поднялись на холм, спустились в другую долину, затем повернули в лес… Долгое время скакали в тени деревьев. Лишь изредка над ними открывалось небо, порой в стороне сверкали водные глади. Затем показались обширные пастбища, на которых паслись стада сивых волов. Конные пастухи объезжали их в сопровождении кудлатых псов. Солнце было еще высоко над закатной чертой, когда княжич внезапно остановил коня. Недалеко впереди на краю дубравы ясно виднелся боярский дом с многочисленными службами. Столбы дыма поднимались в ясное небо. Дальше за изгибом долины виднелась деревня.

— Тут! — проговорил Алексэндрел и задышал часто-часто.

Ждер окинул взглядом всю картину, словно хотел вобрать ее в себя. Журавли криниц, овечий загон, откуда доносился тихий зов бучума, золотистый пожар заката — все это запечатлелось в нем, чтобы затем воскреснуть в памяти в часы уединения.

Спутник его, кольнув коня шпорами, поскакал вперед, Ионуц последовал за ним. Кони были все в мыле, когда они остановились у открытых ворот. За ними сновала челядь; к скотному двору двигалось стадо, куры испуганно кудахтали. На высоком крыльце оторопело застыли юные цыганки и вдруг исчезли, словно их сдуло ветром. Вместо них в дверях показалась боярыня Тудосия. Приставив руку козырьком к глазам в защиту от бликов заката, она пыталась разглядеть гостей. В открытом окне мелькнуло лицо девушки. То была Наста. В тени горницы нельзя было разглядеть ее черты. Лишь в глазах сверкнули косые лучи заходящего солнца.

Княжич соскочил на землю. Ионуц последовал его примеру. Служители подошли, взяли коней под уздцы. Всадники поскакали вдоль забора, занимая все входы и выходы. Медельничер последовал за юношами во двор.

— Боже милостивый! Али что случилось! — всплеснув руками, запричитала тонким голосом боярыня.

Узнав княжича, она сразу успокоилась. Слуги, сбежавшиеся было со всех сторон, отошли, посмеиваясь. Нет, то не шляхетский отряд, не татарский наезд. В гости пожаловал сынок господаря Штефана; помнит волк, где задрал овцу. Волчонок воротился к своей зазнобушке.

Хорошо, что приехали в такой знойный день. Придется княжне Тудосии выставить вина служителям князя; а уж часть его достанется и местным холопам.

Алексэндрел торопливо поднялся на крыльцо. Боярыня Тудосия отошла на мгновенье, желая удостовериться, приличен ли ее наряд для приема высокого гостя. Простирая руки, она двинулась затем на встречу княжичу и, поклонившись, облобызала его руку. Лицо девушки, мелькнув за окном, мгновенно скрылось.

— Боярыня Тудосия, — проговорил Алексэндрел-водэ, хмуря брови. — Рады ли гостям в этом доме? Мы едем в Хотин, где княжеский стан, и ночь застала нас в пути.

Княгиня усмехнулась про себя: ехали из Сучавы в Хотин, а оказались в Ионэшень! Нечего сказать, хорош крюк! Вслух же она заявила, что рада такому высокому и дорогому гостю. Медельничера Кривэца она помнит еще с того первого счастливого случая, когда его светлость изволил остановиться в их доме. Так что она кланяется медельничеру и рада снова увидеть его. Кажется, на этот раз нет постельничего Жоры. Зато она видит впервые другого боярского сына.

— Это мой друг Ионуц Черный, — надменно и с некоторым нетерпением ответил Алексэндрел.

— Доброго ему здоровья, — поклонилась княгиня в сторону Ждера. — От чистого сердца прошу вас отобедать и отдохнуть у нас.

— Благодарствуем, боярыня Тудосия, за все, чем соизволишь нас попотчевать. Мы не очень проголодались и не слишком устали. Дозволь только призвать служителей и одеться поприличнее. Скакать пришлось в пыли и духоте. А уж затем мы желаем поклониться княжне Насте.

— Ах, батюшки мои, медельничер Кривэц, — вздохнула хозяйка усадьбы, обращая к приближенному княжича все еще красивые глаза, — а я — то думала, что государь забыл про нашу дочь. Что помнит только обо мне, верной своей слуге.

Медельничер Кривэц хлопнул в ладоши и громко позвал княжьих служителей, стоявших в глубине двора.

— Господи помилуй и спаси нас! — жалобно протянула княгиня. — Не срами нас, батюшка, у нас хватит слуг, чтобы достать хоть десять ведер воды из колодца. Цыганки мои порядки знают; тут же принесут в покои ваших милостей тазы и кувшины с водой. А уж потом, государь, — продолжала она приятным голосом, — коли дозволишь, дочь наша своей рукой поднесет тебе вазу с вареньем.

Слушая торопливый разговор, Ждер нетерпеливо покусывал губы, переминаясь с ноги на ногу. В комнатах зашелестели сборчатые юбки цыганок. Улыбаясь, сверкая белыми зубами, они внесли медные тазы. Казалось, вода — драгоценнейшее достояние этих мест, так медленно и бережно наливали они ее в тазы.

Юноши молча приводили в порядок одежду и подправляли волосы у висков и за ушами. В зале послышался голос княгини Тудосии. Она вошла, поставив на поднос вазу с вареньем и хрустальные стаканы с водой.

— Не изволь гневаться, государь, — взмолилась она, заметив разочарование княжича. — Дочка моя, сам знаешь, еще глупенькая. Робеет. Боится, что в прошлый раз ты разгневался на нее и не хочешь ее видеть.

— Я ведь сказал, что хочу видеть ее, — сухо возразил Алексэндрел.

— Сделай милость, не сердись, мой батюшка, — улыбнулась боярыня с притворным смиреньем. — Раз не угодно тебе принять из моих рук это розовое варенье, привезенное из Царьграда, пусть Наста поднесет его твоей милости. Она тут, за дверью.

Княгиня хлопнула в ладоши. Цыганка толкнула дверь. Княжна робко вошла, приличия ради прикрывая лицо рукой. Но тут же оживилась и, взяв из рук матери поднос, подала его с поклоном высокому гостю.

Ждер, окаменев, глядел не дыша на это нежное существо с тонким станом. Наста взглянула на него украдкой, и что-то кольнуло его в сердце. Он полюбил ее с первого взгляда. Радость вспыхнула в нем ослепительным заревом. Он понимал, что суждена она другому, и все же с наслаждением смотрел на нее, — она была именно такой, какой представлялась ему в сокровенных грезах. Он не мог не заметить, что девушка взглянула украдкой в его сторону, поднимая поднос с таким расчетом, чтобы Алексэндрел не видел ее лица. Решив, что это немой приказ, Ионуц стал жадно ждать второго взгляда, но она как будто больше и не замечала его.

Княжич едва прикоснулся к варенью и отпил глоток воды. Затем, взяв из рук девушки поднос, поставил на соседний столик. Когда же Алексэндрел сжал ее запястье, она скривила губки, словно он причинил ей боль. Страстное томление, изобразившееся на лице княжича, его раздувавшиеся ноздри, вызвали у нее улыбку. Она высвободила руку и взглянула на Алексэндрела без тени робости. Потом провела ладонью по гладко причесанным волосам, разделенным ниточкой пробора.

— Мы тосковали по тебе, государь, — молвила она, но в ее голосе не было ни волнения, ни печали.

Княгиня Тудосия хитро улыбнулась и тут же вспомнила, что пора распорядиться насчет обеда. Ждер попросил дозволения проверить, не забыл ли медельничер накормить служителей.

Княгиня Тудосия вышла первой.

Когда Ионуц проходил мимо княжича, девушка смело остановила его.

— Это Ждер, мой друг, — пояснил Алексэндрел.

— Пусть останется, — попросила княжна.

— Оставайся, друг Ионуц, — кивнул княжич.

— Его зовут Ионуцем?

— С твоего дозволения, именно так, княжна, — улыбнулся Алексэндрел, обнажая редкие и острые зубы. — Ионуц — мой побратим. Ему я открыл свою любовь, о которой не смог сказать тебе. Он — советчик мой, у него я почерпнул решимость.

Казалось, Насту не очень взволновал страстный порыв Алексэндру-водэ.

— Да зачем тебе эта решимость, государь? Ведь я беззащитная девушка, дочь вдовы, и, если тебе угодно будет бесчестить меня, где же мне противиться? Ведь в твоих руках я бессильная игрушка.

Алексэндрел покачал головой.

— Мне нужна решимость, чтобы сказать тебе о своей любви. Я не хочу ни бесчестить тебя, ни сломать, как игрушку.

— Не понимаю, — молвила девушка.

— Я хочу знать, люб ли я тебе, — горячо проговорил княжич. — Без этого старанья мои напрасны.

— Коли хочешь знать, государь, могу ответить: ты мне люб. Только молю тебя, сжалься надо мной. Отец мой был достойный боярин, видный господарев советник. Откройся матушке, проси у господаря Штефана дозволения; не то как бы не кинуться мне в тот самый колодезь, откуда цыганки достали воду, которой вы запивали розовое варенье.

Княжич сжал руками виски.

— Ну чего ты боишься? — проговорил он, отрезвев. — Все будет так, как тебе угодно. Прими только мою любовь. И дозволь мне поцеловать тебя, как мне хотелось однажды в лунную ночь. С той поры я сохну, не знаю покоя.

— Целуй, государь.

Алексэндрел крепко обнял ее за плечи и приник долгим поцелуем к ее полураскрытым устам, затем устало отпустил.

— Повтори, что я люб тебе.

— Люб, государь.

— И дозволяешь еще приехать?

— Государь, не стану лукавить: речи твои радуют меня. Если дозволишь, я пойду успокою матушку, что нет для нас опасности. А то, может, ты сам наберешься смелости и скажешь ей. Только не ходи за мной, не то заробею.

Алексэндрел снова нежно обнял ее.

— Что ж мне сказать княгине Тудосии?

— Не знаю, государь. Коли не находишь нужных слов, я сама скажу ей. Скажу, что люба тебе и хочу, чтобы ты еще приехал. И что господарь, родитель твой, непременно об этом узнает. А теперь прошу твоего друга Ионуца открыть дверь, а то боязно мне идти одной в темноте. Сейчас мы позовем вас к столу.

Ждер молча слушал это странное объяснение. Он еще не умел разбираться в людских отношениях, не искушен был и в любовных делах, но понимал, что Наста по-женски лукаво ограждала себя от притязаний княжича и что чувства ее к нему далеко не пылкие. Он поспешил отворить дверь. Когда он заслонил собою Насту, она снова метнула на него быстрый взгляд. В темном проходе девушка тихо сжала ему руку. В комнату Ионуц вернулся с бьющимся сердцем.

Алексэндрел притворялся счастливым, но на самом деле испытывал какую-то странную усталость. По всему было видно, что Наста готова покориться ему. Он спросил мнение Ионуца. Ждер тоже полагал, что друг его стоял на пороге самого большого счастья молодости. Но как же устранить последнее сопротивление Насты? — спрашивал княжич. Ждер мудро посоветовал другу набраться терпения. Абрикосы в этом саду еще не созрели. Лучше вернуться сюда немного погодя, и тогда они будут спелые, в самом соку.

— Возможно, ты и прав, — вздохнул княжич. — Но меня словно недуг сжигает.

— В таком случае проси положенного задатка, государь, — рассмеялся Ждер. — Я видел, ты ловок по части объятий и поцелуев.

Алексэндрел рассмеялся этим словам и посмотрел косящим взглядом куда-то в сторону. Внутренний голос шептал ему другое: «Ты ведь князь и можешь требовать всего, что хочешь. Князья любви не просят, а добиваются ее силой». И все же он страшился суровости своего отца и повелителя и надеялся достигнуть успеха, проявляя мягкость и послушание.

Замкнувшись в себе, как в раковине, Ждер предоставил княжичу самому справиться со своей страстью. Он надеялся, что самые сладкие крохи достанутся ему. Как можно сомневаться в предсказании старой цыганки? Пальцы его еще ощущали сладостное прикосновение Насты, перед глазами стояла ее таинственная улыбка.

За столом Алексэндрел сидел между княгиней и княжной, первая обильно кормила его, вторая потчевала вином и сладкими речами. Ждер настороженно следил за ними, пытаясь понять, что происходит. Он не ел, не пил, ему грезились иные утехи. Но тщетно ждал он нового знака от княжны Насты. Сомнения мучили его, и все же он был уверен, что дождется своего часа. Светила луна, и было тепло, поэтому он решил провести ночь во дворе. Ведь надо будет оберегать господина, когда он отправится к окну девушки, объяснил он княжичу с принужденной улыбкой. В эту лунную ночь, когда ему так хотелось остаться наедине с самим собой, он выбрал себе в качестве ложа стожок сена на краю левады. Ему казалось, что Наста следит за его приготовлениями; но у него не было больше случая обменяться с ней ни словом, ни знаком.

Когда петухи запели в первый раз, Алексэндрел явился к зарешеченному окну вымаливать любовные милости.

Наста высунула носик сквозь решетку, глаза ее блеснули в лучах луны. Со своего душистого ложа Ждер слышал страстный шепот княжича. Затем до его слуха донесся тоненький смех девушки. Она просила у сына господаря пощады и назначала другой срок для решительного свидания. Княжич потряс решетку, затем, дотянувшись до девичьей руки, услышав клятвенные заверения Насты, казалось, успокоился. Неуверенными шагами вернулся он в свою опочивальню, утомленный дорогой и разомлев от возлияний за ужином. Двор опустел. Караульный в другом конце двора изредка трубил в рог. Нигде не слышно было ни шороха.

Внезапно Ждер поднял голову, охваченный смутным беспокойством. Ему послышался легкий шум у заветного окна.

Решив, что это ему померещилось, он застыл, глядя все в ту же сторону, но ничего не видя перед собой. И вдруг встрепенулся, пронизанный острым волнением: на его руку легла маленькая ручка, чье мягкое прикосновение еще было живо у него в крови.

— Ионуц, — шепнула Наста, и по тому, как подрагивала ее рука, он чувствовал, что девушка смеется. — Сиди смирно, я пришла проверить, спишь ли ты.

— Нет, не сплю, — ответил он. — Но мне кажется, что я вижу сон.

Чтобы удостовериться, что это не сон, ему оставалось протянуть вторую руку и привлечь к себе избранницу своего господина. Мелькнула мысль, что за такой проступок он достоин геенны огненной. Но потом, повернувшись спиной к луне, он отдался на волю своей судьбы, как отдаются на волю волн.

— Ты знаешь, зачем я пришла, Ионуц? — с тихим смешком шептала ему на ухо Наста. — Я пришла только для того, чтобы попросить у тебя защиты от князя. Не люб он мне. Я, конечно, не могу противиться его власти, но прошу тебя, сделай так, чтобы он меня пощадил.

— Тебе люб другой? — спросил Ждер с бьющимся сердцем.

— Другой. Оттого я и пришла и нему.

Неожиданный поцелуй, которым она скрепила эти слова, ничуть не походил на вялый ее ответ княжичу.

Искусство страсти дается легко, ибо оно в крови у людей, — недаром женское лукавство обнаружилось еще в ветхозаветном раю. Женщина и на этот раз была сильнее: ее поцелуи оказались дороже дружбы, выше всех клятв.

Вдруг она с притворным страхом вырвалась из его объятий.

— Возвращайся поскорее, Ионуц, прошу тебя, — шепнула она, прикрывая его глаза ладонью. Едва она успела уйти в свою светлицу, как у ворот раздался шум, послышались голоса.

Ждер тут же вскочил на ноги. Караульный подошел с другого конца двора, чтобы узнать, что случилось.

— Государево повеление, — послышалось из-за ворот.

Ионуц первым узнал от гонца, что Григорашку Жора просит Алексэндрела не мешкая последовать по велению Штефана-водэ в Киперень, в стан князя, стоящий в двух перегонах в пределах хотинской земли.

ГЛАВА X

Грезы и страхи княжны Насты

После ионэшенских событий Маленький Ждер подумал было, что удел у него горестный, достойный сожаления. Но странное дело — он не испытывал печали. Как ни корил он себя, его переполняла радость великой удачи. Впрочем, он оправдывал себя тем, что ничем особым не погрешил против своего господина. Он всего лишь покорился приятнейшему противнику, пошедшему в наступление на него. Что ему теперь делать? Только скрывать свою драгоценную тайну. Алексэндрел-водэ был последним человеком, которому он мог бы открыться. Да ведь и на исповеди не признаешься, что согрешил, когда душа сподобилась такой радости? Нет, даже на исповеди не откроешь. Если же на Страшном суде придется дать ответ, так ответ даст нежным голосом Наста. И уж коли на то пошло, пусть божий гнев поразит старую цыганку, нагадавшую ему счастье. А за что же корить его, Ионуца? За то, что он ничего не осмелился сказать своему повелителю? Молчит, будто язык проглотил? Но ведь он страдает, корит себя! Зачем же его еще наказывать в Судный день? Пусть страдание это недолговечно, а все же он страдает! Кроме того, княжич как будто доволен, и это тоже утешало Ждера. Прошло немного времени, и оп опять беззаботно резвился, точно жеребенок на лугу.

Чтобы доставить еще больше удовольствия Алексэндрелу, Ждер лукаво попросил у него позволения привезти из Тимиша гончих и ястреба — позабавиться охотничьей потехой в полях вокруг крепости.

Алексэндрел еле заметно улыбался, думая про себя о том недалеком дне, когда он наконец утолит свою страсть.

— Этим летом, — поведал он Ждеру, — государь стал отпускать меня одного по разным делам, а то и править волостями доверяет. Поступлю же, как терпеливые охотники: подстерегу дичь во второй и третий раз, и в конце концов она будет моею.

Ждер покачал головой.

— Государь, — с улыбкой заметил он. — Сдается мне, что княжна побаивается охотника. Помнишь, как она жалобно просила у тебя пощады!

— Всем этим боярским девкам только и снится что княжеский венец, — вздохнул Алексэндрел. — А государь-батюшка говорит, что у правителей — иная доля в жизни. Да и медельничер все шутит, что женщину возвышает сама близость князей. Я думаю, он прав. И он же доказывает, что женщины противятся только для того, чтобы набить себе цену.

— Насколько я понимаю, государь, — обрадовался Ионуц. — ты не любишь Насту.

— Нет, люблю. Я исстрадался из-за нее.

— Ты желаешь ее, государь; но для тебя она не та царевна, от единого взгляда которой сердце замирает.

— Слушай, Ионуц, — рассмеялся княжий наследник, — ты дитя, выросшее в Тимише. А у меня, кроме преподобного Амфилохие и благочестивого Тимофтея, были и другие наставники. Теперь-то я уже знаю, что сладость любви длится краткий миг. Любовь — как месяц на небе: сперва растет, потом идет на убыль. Вот наступит полнолуние, созреют абрикосы, и поеду я собирать обещанный урожай.

— Рад слышать такие слова, — ответил Ждер, не глядя на своего спутника. — Только помнится мне, государь, когда ты рассказывал мне об этом в первый раз, ты горел как в огне.

— Тогда я жаждал больше, теперь — поменьше.

Ждер украдкой взглянул на княжича. Хвастовство Алексэндрела, старавшегося уверить спутника в своем мужестве и в любовных победах, отдаляло их друг от друга. Сын конюшего нашел в том лишнее для себя оправдание: все существо его снова радостно раскрылось навстречу июньскому утру.

В одиннадцатом часу дня Алексэндрел приехал со своими спутниками в стан князя.

Отроки-служители поставили шатер господаря в самом устье долины. Шестьсот конников охранной дружины были спешены. Неподалеку виднелись скопления переселенческих возов.

Господарь вышел к толпе православных, прибывших из-за Днестра. Он был с обнаженной головой, и спэтар держал знаки его власти. Поставленный служителями серебряный складень сверкал в лучах солнца. Священник Хотинской крепости вознес хвалу творцу всего сущего. Толпа переселенцев опустилась на колени; воины, державшие коней под уздцы, низко склонили головы. После богослужения дьяк приложил княжескую печать к дарственной грамоте, а старейшина скитальцев, избравших местом жительства Молдавское княжество, шагнул к князю, пал ниц и поцеловал землю у его ног.

— Добрые христиане, — обратился к ним господарь на их родном языке. — Вот вам дарственная грамота от нас. Дарю землю эту вам и наследникам вашим. Стройте село, копайте пруд. И живите на молдавской земле: она даст вам хлеба и милости. Вот тут указаны рубежи ваших владений на веки вечные. Пусть служители наши поставят межевые знаки. И на дальнем рубеже я побью посохом нашего сына, дабы он помнил это наше повеление.

В трепетном сиянии летнего полдня уходили к Днестру безлюдные просторы. Скитальцы отдали земной поклон, славя великого государя. Затем все двинулись в сторону холмов и лесов, отмечая рубежи; а у дальнего дуба над кручей князь коснулся посохом затылка сына. Старики возили за собой детей, голубоглазых, вихрастых, и у каждого межевого знака, опустив на землю, били их прутьями, дабы они, омывшись слезами, навсегда запомнили увиденное.

В тот же день в лесу застучали топоры пришельцев, отбиравших себе бревна и стояки для хат и землянок. Княжеский поезд повернул на север. Ждер держался около княжича, дожидаясь минуты, когда Штефан обратит на него благосклонный взор.

Господарь был погружен в глубокую задумчивость. Когда они достигли берегов Прута, служители приготовили ему колымагу. Гонец из Сучавы доставил Штефану грамоту, которую он, хмуря брови, тут же внимательно прочитал. Затем колымага быстро покатила к месту следующего привала. За ней скакал княжич с конным отрядом. К заходу солнца Штефан поднял глаза. Словно яркий свет озарил его изнутри: он улыбался.

— Ты здесь, Алексэндрел? — спросил он.

— Здесь, государь.

— Есть вести из Кафы [40].

— Добрые вести, государь?

— С божьего соизволения, добрые. И от крымского хана прибыл гонец.

Алексэндрел не осмелился задать вопрос.

Князь встряхнул головой.

— Где младший Ждер?

— Тут я, государь, на этой стороне, — смиренно вздохнул сын конюшего.

— Расскажи мне, Ждер, как читает ваш тимишский поп житие святых царей Константина и Елены.

— Пресветлый государь, мне не рассказать так, как это делает родитель мой, конюший. Я только знаю, что отец Драгомир, прозванный прихожанами Чабаном, с великим старанием служит свои молебны. Так что наши люди довольны. Все у него выходит ладно, только он жаловался моей матушке на счет этих «чертовых житий». И еще укорял он как-то моих земляков, что живут они целый век и все ни зовут его на похороны. «Может ли жить пастырь, когда никто из его паствы не умирает?»

— Каждый добивается своей правды, — мягко заметил господарь. — В крепости меня еще дожидаются сеньор Антонио, зодчий, который завершает строительство Путненской обители, и отец Мартиниан Афонский, искусный в настенной росписи. В Кафе мастера изготовили для нас церковную утварь и ризы. Теперь их изделия в пути. Любезный сын мой Алексэндрел, изволь спросить у своего служителя, чему он улыбается.

— Государь, — ответил с поклоном Ионуц, — отец мой конюший радуется, что Молдова обрела хозяина. Раньше, сказывает он, страна была что ножны без сабли.

Князь рассмеялся. Всю дорогу до Сучавы он был в добром расположении духа.

Самые удивительные новости из всех, которые предстояло узнать Штефану, содержались в грамоте, привезенной посланцами крымского хана Менгли-Гирея.

«Мы, Менгли-Гирей, солнце и повелитель мира, могущественнейший и славнейший из всех князей Ордынских, гроза Востока и Запада, истинный наследник Чингисова и Батыева престола; угоднейший Аллаху делами нашими и родителя нашего Хаджи-Гирея, отписываем тебе, Штефану Молдавскому, дабы ты ведал, что пес Мамак, сын шлюхи, свивший вонючее гнездо свое за Волгой, намеревается наслать грабительские орды в Ляшскую страну и Молдову. Известно нам от купцов наших, а также из дел твоих с королем Матяшем, что ты усерден и не дремлешь; так зорко блюди рубежи и остерегайся. И знай, что разбойник сей готовится погнать в сторону заходящего солнца свои войска, словно дикие табуны; ибо, хоть мы и развеяли их в пыль и прогнали в пустыню, он собрал кочевников из Азии и снова обрел силу. И покуда не восстанем мы и не растопчем его копытами наших коней, остерегайся его набега и разорения. И да будет тебе ведомо, что мы о том оповещаем и ляшского короли Казимира, дабы он тоже подготовил каштелянов и ратников. Да ниспошлет тебе Аллах здоровья и победы».

В канун праздника Иоанна Нового, покровителя Молдавского господарства, князь Штефан достиг стольного города. Исповедавшись в алтаре митрополиту Феоктисту, он преклонил колена у раки с мощами святого, прося у него заступничества перед Иисусом Христом и богородицей и сил в тяжких испытаниях, предстоящих стране. И неожиданно, словно божье откровение, явилась ему мысль, отвечавшая его неусыпным раздумьям. Когда он стоял в большой печали, преклонив колони и глядя широко открытыми глазами на раку святого, было ему видение: возник перед ним белгородский мученик, указующий перстом в сторону прибрежья. Затем, поднявшись во весь рост, святой повел рукой вверх по течению Днестра по направлению к Сорокским степям. Великомученик стоял, словно страж, в пронизанном сиянием воздухе, и князь между тем видел, как ордынцы, по своему обычаю, с молниеносной быстротой мчатся в сполохах пожаров, сея гибель, орудуя саблями, копьями и арка- нами. И снова пошевелился Христов воин Иоанн и рукой сделал движение, как бы охватывающее ногайские полчища. Смиренно поднявшись и получив благословение митрополита, Штефан собрал в крепости всех своих тайных советников для принятия решений, но не обмолвился ни словом о своем видении.

Гонцы поскакали с приказами к пыркэлабам крепостей. В Хотине правил Влайку, дядя господаря, в Белгороде — боярин Станчу, в Нямце — Албу. Ворники [41] Исайя и Юга разослали служителей по областям, с приказом боярам и льготным селам готовить к назначенному сроку рэзешскую конницу и отряды пеших ратников. Сразу после жатвы подняться всем, имея при себе оружие и припасы. Сам князь так рассчитал свои поездки, чтобы в дни жатвы очутиться в приднестровских землях — в Сороках, Оргеева и Лэнушне, где лесные тропы и тайные проходы были ведомы одним лишь местным жителям. Княжичу Алексэндрелу было заранее указано отправиться в города Бырлад и Ботошани. Вот тут-то княжич и решил, что ему удастся, выполняя поручение князя, уладить и свои любовные дела. Что же до младшего Ждера, то и в суматохе тех горячих дней он все надеялся, что Алексэндрел пошлет его в Тимиш за охотничьими собаками и ястребом, как было обещано. Но в Тимиш он собирался отправить своего слугу Георга Татару, а сам намерен был помчаться в другую сторону. Изредка, между делом, он по настоянию медельничера Думитру Кривэца, наведывался в харчевню к прельстительной ее хозяйке, жене Иохана Рыжего.

До чего же словоохотлива и любопытна была корчмарша Мина! Ждеру никак не удавалось избегнуть ее расспросов об ионэшенских событиях.

— Наш повелитель Алексэндрел-водэ приехал оттуда радостный, — тайком шепнул он пани Мине.

— Иезус Мария! — воскликнула та, воздевая руки и глаза к потолку. — Теперь он проторит туда широкую тропку.

— Не думаю, пани Мина, у нас немало трудных дел.

— Ох, пан Ионуц, есть ли дела важнее этих? Что до нас, женщин, то мы считаем их самыми важными. Как мне, к примеру, приятно видеть тебя хотя бы раз в неделю, так и Алексэндрелу захочется бывать там хотя бы раз в месяц. Вот бы узнать, когда он туда соберется. Правда, для меня в ваших поездках мало радости: почему, сам знаешь.

— Тебе скучно будет без медельничера, пани Мина?

— Боже, ничего не смыслят эти юноши в женской душе, — жалобно проговорила корчмарша, — На что он мне, твой медельничер! Его милость силен больше по части вина.

По прошествии сорокадневного срока, назначенного господарем, в Сучавскую крепость прибыли крестьяне из нямецкой земли для крещения младенца, нежданно родившегося у стен обители в день праздника вознесения. Возглавлял шествие старшина Кэлиман. Князь, улучив свободную минуту, вышел к ним и коснулся рукою лба новорожденного.

— Светлый государь, — проговорил с низким поклоном старшина Кэлиман, — еще я привез и сдал на кухню для преславного кума и крестного отца корзины с форелью.

— Благодарствую, старшина Кэлиман, — ответил с задумчивой улыбкой князь. — Привези еще такую добрую добычу и на пир после жатвы, и особенно на праздник освящения новой обители, возведенной нами.

— Твое повеление будет исполнено, светлый князь, — поклонился старшина. — А на освящение Путненской обители непременно явлюсь. Постараюсь дожить, чтобы побыть в том раю, в сиянии славы нашего господина. Не взыщи за глупость, государь. Хорошо здесь, в крепости, где воинов полно и на стенах, и в ратных службах, когда же во дворе собирается скопище бояр и попов, это уж скорее похоже на ад. А вот в святой обители Путне будет истинный рай: там мы увидим, как снизойдет на тебя благословение Христа.

— Гм, возможно, ты и прав, старшина, — усмехнулся господарь, — хотя слишком дерзко говоришь о наших сановниках.

— Не взыщи, государь, — смиренно попросил старшина Кэлиман. — Мы знаем, что приближенные славят тебя. Но куда больше славят тебя простолюдины в наших селах. Так что к тому дню я отправлю в обитель лучших гонцов со свежей форелью.

К сотрапезникам, пировавшим после крестин, присоединился и монах Стратоник. Когда господарь удалился и собравшиеся, выйдя из часовни, расположились за столом на галерее дворца, Стратоник, дождавшись случая, подошел под благословение старших по чину, то есть обоих княжеских наставников.

— Опять явился в Сучаву со своими снадобьями, отец Стратоник? — спросил с благосклонной улыбкой архимандрит Амфилохие.

— Я еще нужен людям, — смиренно ответил инок. — Воссев на осла, я следовал под рукой старшины Кэлимана. И удостоился увидеть издали лик господаря и подойти к тебе, святой отец. Видел я также отца Тимофтея Сырбу. Как бы не пришлось просверлить ему чрево, как бочку, да выпустить лишний груз.

Благочестивый Тимофтей смущенно засмеялся.

— Ох! Ох! Вот она — кручина моя! Каждодневно молю отца небесного и бессребреников целителей — Дэмиана и Козму, отмечаемых ныне, дать мне силу отринуть от себя чревоугодие. Счастлив ты, отец Стратоник. Ты словно весь из тонких прутиков, двигаешься легко, как паук. Постишься пять дней в неделю и черпаешь в сем подвиге духовную радость.

— Постом ум просветляю, — ответил Стратоник, зорко посматривая по сторонам, — и четче узнаю тех, кому надлежит быть под присмотром отца Ифрима-врачевателя. Вот и здесь вижу рядом с княжичем Алексэндрелом некоего человека и дивлюсь, отчего он здесь, а не у нас в бочке.

Благочестивый Тимофтей, уплетавший галушки, посмотрел вокруг выпученными глазами и увидел Ионуца, который сидел между своим господином и старшиной Кэлиманом и смеялся.

— Ты о ком говоришь? О новом отроке-служителе?

— Говорю о сыне конюшего Маноле Ждера.

— Ох, ох! — фыркнул отец Тимофтей. — Мало нам было одного бесенка, так прибавился другой. С каких пор я твержу преподобному Амфилохие, что надо наложить на него покаяние — пост и молитвы.

Услышав эти слова, Маленький Ждер охотно присоединился к разговору.

— Благочестивый отец Тимофтей и благочестивый отец Стратоник, — сказал он с поклоном. — Родитель мои, конюший Маноле тимишский говорит, что мошке положено летать, жеребенку — резвиться, а попу — молиться.

— Конюший прав, — улыбнулся преподобный Амфилохие.

— Я тоже слышал, что конюший — достойный служитель господаря, — ответил, тараща глаза, отец Тимофтей. — Вот бы и тебе стать таким. Верно сказано, что жеребенку положено резвиться, но благородные отроки должны набираться мудрости. А я с тех пор, как ты явился ко двору, напрасно стараюсь научить тебя буквам. Одно знаешь: смеешься, называешь буквы букашками. А дворянину надлежит знать все, чем богат сей мир. А вот сейчас, управившись с этой миской и воздав хвалу вседержителю, попробую усмирить твою гордыню: посмотрим — помогут ли тебе твои шалости ответить на наш вопрос.

— Поспрошай его, попытай, — пусть все увидят невежество и скудоумие его, — наскакивал на Ионуца и отец Стратоник. — Эти баловни — неисправимые ленивцы. Утром их не добудишься, пока не кольнешь чем-нибудь острым.

— Ох! Ох! А я учу его прилежанию, — заверил отец Тимофтей, придвигая к себе новую миску с другого конца стола. Будь проворен, и главное — вставай вовремя. Один человек, поднявшись рано утром и отправившись в Сучаву, нашел на дороге кошель.

— Удивления достойно, святой отец, что ты его за это хвалишь, — ответил Ждер. — Ведь был же другой, который встал еще раньше и потерял кошель.

Отец Амфилохие снова кивнул головой со своей обычной легкой улыбкой.

— Для такого ответа не надобно знать Часослов, отец Тимофтей.

— Как не надобно? — разгорячился наставник. — Надобно. Не для этого, так для другого! И чему смеется этот длинный и сухопарый старшина, поглядывая в мою сторону? Много грешен я — каюсь и слезно молю преподобного Амфилохие испросить для меня прощения; зато знаю все заветы древних мудрецов. И уж твои смешки, юный Ждер, вряд ли помогут человеку, коему надо переправить через реку козла, капусту и волка: коли переправит сперва капусту — волк сожрет козла, переправить волка — опять нехорошо: остается козел с капустой.

— Я в таком случае переправил бы сперва волка, — ответил Ждер.

— Ох! Ох! — развеселился благочестивый Тимофтей. — А что сотворит козел с капустой?

— Отче Тимофтей, — ответил Ионуц, — отец и братья научили меня насаживать кочан на козьи рога. А чтобы прыткий козел не метался и не сбросил его, они посоветовали мне накрепко привязать кочан кушаком. Они же подсказали мне и как поступать с волком. Ведь от волка одна польза — шкура. Мы, охотники, не терпим таких зверей живыми. Сразу приканчиваем их.

Княжичу Александру и Некифору Кэлиману понравился такой ответ. Преподобный Амфилохие тоже одобрительно кивнул головой.

— Я же говорил вам, — напомнил Стратоник, поднимая руку с крючковатыми пальцами, — я говорил вам, что этому буяну тут совсем не место. Отошлите его к нашему лекарю отцу Ифриму, он его посадит в бочку с водой.

Так шутили и потешались люди, собравшиеся вокруг княжича, изощряясь в остротах по поводу мисок, которые придвигал к себе сербский монах. Между тем на другом конце стола кумовья степенно поднимали кружки, не обращая внимания на болтовню господ дворян. Старшина Кэлиман, пододвинувшись к землякам, не преминул помянуть того, кто больше всего заслужил похвалы.

— Хе-хе, — заметил он, — у мальца с малолетства был добрый наставник. Да и теперь, когда он входит в возраст, наставник этот при нем. Ведь именно я, а никто иной, объяснил ему, отчего заяц бежит в гору, а собака несет кость в зубах. Чур тебя, нечистая сила!

— А мне, знаете, понравилось, как юный Ждер распорядился насчет кочана, — молвил преподобный Амфилохие. — Государь тоже порадуется, ибо это доказывает, что сын конюшего будет смелым воином и справится со всякими препонами на своем пути. Если честной старшина позволит, а отец Тимофтей отставит от себя миску с пловом, то я тоже кое-что расскажу. Недавно привиделся мне во сне святой Илья Громовержец, покровитель Штефанова войска. И сказал он мне такие слова: «Брат Амфилохие, чадо мое, нареченное при рождении моим именем, смотри не верь, что я тебе приснился». Так вот, спрашиваю я вас, честной старшина и благочестивый отец Тимофтей, как мне быть? Покориться воле святого? Выходит, я не поверил ни в сон, ни в его слова. Не покориться? Опять плохо — значит, я не послушался его. Тщетно ищу я ответа. В таком же недоумении пребывает и отец Тимофтей, который мечется между покаянием и чревоугодием. Стоит на распутье и наш юный Ждер. Если он станет ученым, то уж не будет таким молодцом, как теперь. Лучше уж оставьте меня между моей Сциллой и Харибдой, а сами будьте такими, какие вы есть. И да благословит вас господь и укажет путь истинный.

Отец Тимофтей сердито отодвинул от себя миску с пловом и, грустно вздохнув, возвел очи горе.

— Прости меня, отец Тимофтей, и не гневайся, — продолжал с улыбкой архимандрит. — Ведь все равно выше своей головы не прыгнешь. Вчера я отправился в храм святителя Иоанна править службу. На обратном пути кто-то случайно либо нарочно вылил на меня из окошка ведро воды. Окатил с ног до головы. А я воздел глаза к небу, вот так, как ты сейчас, и вознес хвалу господу за то, что на мою голову не свалилось еще и ведро.

Старшина Некифор Кэлиман, тряхнув кудрями. недоуменно поглядывал на княжича Алексэндрела, на Ждера и медельничера Думитру Кривэца. «Беда с этими учеными людьми, у них не все дома, — хотелось ему сказать, постучав себя по лбу. — Отец Стратоник не зря ищет при дворе князя больных для своего лекаря. Куда больше мудрости выказывают перед лицом вседержителя мои земляки из нямецкой земли. Поставив колыбель с новорожденным на стол среди кувшинов, они величают крестного отца, и каждый, поднимая чару, изрекает положенные слова, какие говаривали еще деды их и прадеды — такие же добрые бражники».

— Честный медельничер Кривэц, — промолвил старшина Кэлиман, толкая соседа локтем, — до конца своих дней буду остерегаться тех, кто пьет одну воду. Как я вижу, преподобный Амфилохие и не пригубил из своей чаши.

— Отец Амфилохие — муж великой учености, — ответил Кривэц. — Однако ж не без изъяна. Иной раз такое скажет — не поймешь!

— Гм, — пробормотал старшина. — Кружка вина сразу бы прочистила ему мозги. Так уж водится в Молдове.

Прежде чем отправиться в свою келью и встать на молитву, преподобный Амфилохие погрозил медельничеру пальцем.

— А тебе, честной медельничер, ничего не свалилось на голову во время прогулок по городу?

— Благодарение господу, пока ничего, святой отец.

— Гляди, чтобы и впредь не свалилось. В ляшских харчевнях не так хорошо вино, как пригожи хозяйки. И ты не забывай, что женщина и без языка заговорить может, но вот с языком да чтоб молчала, такого сроду еще не случалось! Так же как не найдешь мужчины, который бы, подобно библейскому Самсону, не открыл женщине то, чего не следует открывать.

После этих слов отец Амфилохие поднялся и ушел. А Кривэц, «самый смиренный медельничер», согласился со старшиной Кэлиманом, что благочестивый Стратоник нашел наконец недужного для своей больницы. Дабы лучше это доказать, он вызвал сербского монаха на приятнейшее состязание. Освободившись от запретов архимандрита, отец Тимофтей с особым старанием приступил к еде. В подобные часы инок становился трогательно добрым, ласковым.

— Знайте же, други мои, что я простил того, кто посмел дерзить мне, — объявил он. — А угодно будет, могу опять написать грамотку его домашним в Тимиш.

Ионуц поцеловал руку наставника.

— Мне и впрямь нужно написать грамотку родителям, — признался он. — Отправляю ее со старшиной.

— Что за грамотка? Зачем она? — удивленно повернулся к нему Некифор Кэлиман.

— Грамотку родителям. Отец Тимофтей по просьбе моей один раз уже написал в Тимиш, что мы, милостью всевышнего, живем при дворе в добром здравии и ждем хороших вестей из дома.

— Так и было сказано в той сербской грамоте?

— Так, — подтвердил монах.

— А дьячок-то Памфил! Вот тебе и ученый! Он-то прочитал в грамотке отца Тимофтея, что у вас тут ратные дела и всякие невзгоды, Услышав такие вести, боярыня Илисафта схватилась за голову, закричала и сразу сомлела. Дьячок тут же признался, что он не разумеет по-сербски и все свои священные книги читает наизусть по-молдавски. И, узнав это, конюший Маноле и боярыня Илисафта обрадовались. Вот я и хочу упредить вас: кому писать грамотку, тут я вижу, есть; а там читать ее в Тимише некому.

— Как же быть, дед?

— Ничего иного не остается, жеребчик, как сказать мне. Я буду держать твои вести в голове. А по прибытии сразу и передам.

— В таком случае, дед, передай, что я скучаю по мамане. И еще скучаю по батюшке. Живу хорошо. И хотел бы получить от нашего господина дозволение приехать в Тимиш за собаками и ястребом, потому как они нужны нам с княжичем Александру.

— А еще что?

— Больше ничего, дед, кроме того что низко кланяюсь братцу Симиону и желаю ему здоровья.

— Ну что ж, жеребчик, добре. Иной грамотки тебе и не надо. Доеду до Тимиша, явлюсь к их милостям и доложу: так, мол, и так — вот что велел сказать вам Ионуц Черный: «Шлю низкий поклон родителю и родительнице и желаю им здоровья. А еще кланяюсь брату моему Симиону. И ястребу и псам. Скоро пришлю за ними Георге Татару». Чур тебя, нечистая сила!

— Нет, дед, мне самому хочется приехать за ними.

— В таком случае поклонюсь и скажу, что ты скоро приедешь домой. Лучшей вести для них н не придумаешь.

— Не в моей это воле, дед.

Старшина покачал головой и вздохнул. Вздохнул и Ионуц.

Некифор отвел юношу в сторону и, склонив к нему лицо, заросшее жесткой бородой, тихо пробормотал:

— Послушай меня, старика. Не лезь ты со своей смекалкой. Так оно лучше будет.

Ждер понимающе рассмеялся, глядя на своего господина. Алексэндрел расслышал слова старшины и тоже захохотал. Некифор Кэлиман поклонился юному князю и пошел на другой конец стола напомнить кумовьям, что пора почтительно благодарить господаря и собираться в обратный путь.

— Теперь у меня новая забота: отвезти до места младенца-охотника, вверенного мне господарем, — сказал он, глядя смеющимися глазами на юношей.

Это было в первый день июля.

Две недели спустя княжич отъехал со своей свитой в Новую крепость близ Романа, чтобы передать тайные поручения новому пыркэлабу Фоте Готкэ. Из Романа он направился дальше — в Бакэу, где возводили новый господарев дворец и где ему надлежало найти ворника Исайю и передать ему особые повеления князя.

Восемнадцатого июля Алексэндрел достиг Хотина, где нашел своего деда Влайку и сына его Думу. Тут же гостила тетка его отца, княгиня Анна. Повеление князя Штефана гласило, что надо торопиться с жатвой. А воинам неотлучно находиться в указанных местах и позаботиться, чтобы пороха было вдоволь. Княгиню Анну приглашали погостить в Нямецкую крепость. На этой же неделе должен был прибыть за ней княжеский поезд. Алексэндрел поклонился деду своему Влайку и дяде Думе, преклонил колена перед теткой отца и не преминул представить высоким родичам своего товарища Ждера.

Княгине Анне шел шестидесятый год. Была она еще крепкой женщиной, но стала слаба глазами. Приказав своему внуку и Ждеру стать на освещенное солнцем место, она увидела их будто в далеком мареве, улыбнулась, радуясь их молодости, и печально вздохнула о невозвратном прошлом.

Тридцатого июля утром княжич выехал из Хотинской крепости. На стенах затрубили трубы, а пыркэлабы проводили его за крепостной ров. Алексэндрел поклонился дядьям, поглядел на черные бойницы в стенах и в окружении свиты направился прямо на запад. По повелению Штефана он должен был в тот же день прибыть в Сучаву и потому торопился достичь поскорее ионэшенской усадьбы. К обеду они уже были там.

День был облачный. С гор дул прохладный ветер, предвещавший дождь.

Травы на лугах и хлеба клонились навстречу мчавшимся всадникам. Княжичу в этом волнистом движении мнилось что-то враждебное, непокорное. Ионуцу же чудился в нем горячий призыв. Природа отвечала каждому из них согласно его внутреннему чувству. Вместе с тем юный служитель сознавал себя виноватым перед своим господином, — ведь его радовало все то, что могло помешать исполнению желаний княжича.

Едва они остановились у ворот усадьбы и соскочили с коней, дверь дома широко распахнулась и на порог выбежала тоненькая, сияющая радостью девушка. Застыв на пороге, она устремила на них нетерпеливый взор. Взгляд этот пронзил Ждера до глубины души. Однако напрасно он доверился игре воображения: на самом деле Наста осунулась, похудела и смотрела на них со страхом.

Алексэндрел торопливо шагнул к ней; девушка низко поклонилась. Тут же на крыльцо выбежала боярыня Тудосия и кинулась поддержать дочку.

— Добро пожаловать, государь, — проговорила она, разрумянившись и бурно дыша. — Сегодня утром я гадала на бобах, и вышло к радости и гостям. Но дочь наша вот уж несколько дней хворает.

— Что с ней? — встревоженно спросил княжич, сжимая холодные руки девушки.

— Твой приезд, государь, исцелит меня, — шепнула Наста и на мгновенье закрыла глаза. Затем открыла их и устремила взор на Ждера, подвижно стоявшего по правую руку своего повелителя, потом снова посмотрела княжичу в лицо и замигала под его испытующим взглядом.

— Мы и сами не знаем, что с ней, — сказала княгиня Тудосия. — Иногда у нее жар; ночами не спит, жалуется: «Голова болит». Сперва я решила, что сглазили ее. Спрыснула ее водицей с уголька, пошептала над ней наговорные слова. Не помогло. Тогда я позвала знахарку, мастерицу снимать чары. Что могу сказать тебе, государь? В молодости мне тоже порой недужилось. С помощью божьей матери исцелится. Да я вижу — она уже просветлела.

Но в глазах Насты, казалось, пробегали тени облаков.

— Тебе и впрямь полегчало? — осведомился Алексэндрел.

— Да, мне уже гораздо лучше, — шепнула Наста.

От ледяного прикосновения ее руки у княжича душа цепенела.

— Как только нагадала на бобах про гостей, государь, — продолжала боярыня Тудосия, — я тут же велела Насте хорошенько принарядиться к встрече высокого гостя. Обед пошел. Погода к дождю, ты, может, государь, заночуешь у нас?

Княжич покачал головой.

— Времени нет. Только перекусить смогу. Вечером мне надлежит быть в Сучавской крепости.

— Боже ты мой! — жалобно протянула боярыня, поднимая очи к небу. — Трудна стезя господарей: едят наспех, скачут в непогоду. А ты бы вспомнил, батюшка, наше молдавское присловие: в доме у друга и задержаться не худо.

Ничего не ответив, скованный тяжелым чувством, княжич перешагнул порог. Он был взбешен нелепыми случайностями, встававшими на его пути. Отпустив руку Насты, он попросил накрыть на стол.

Ждер отстал от него и условился шепотом с медельничером, чтобы по первому знаку княжича двинуться в путь. Видимо, княжич недоволен и хмурится, как и сама погода. Думитру Кривэц направился к служителям, а Ионуц постоял на месте, оглядываясь и вздыхая. Наклонившись, сорвал с грядки гвоздику и, держа в руке багряный цветок — знак своей любви, — пошел в сени.

Наста тут же схватила его за руку и, отобрав у него гвоздику, воткнула ее в волосы.

— Государь зовет тебя, — проговорила она громко, чтобы все услышали.

Затем, поднявшись на цыпочках, потянулась к его уху. Краем глаза она украдкой следила за княжичем и боярыней Тудосией, которые в это время входили в столовую горницу. Ждер удивился ее смелости.

— Ионуц, — шепнула она. — Не более чем через неделю мне надо увидеть тебя. Тайное дело открыть должна. Теперь ни времени, ни возможности нет. Не противься, приезжай непременно. Не отвечай ничего.

— Я не отвечаю. Скажи только, что с тобой? Занемогла?

— Занемогла, Ионуц. И выздороветь могу, только если поступишь, как я сказала.

— Хорошо, я приеду.

Она радостно встрепенулась.

— И скажи мне, любишь ли меня.

Отвечать он уже не мог: они были у самого порога. Но Наста прочла ответ в его глазах и тут же подошла к княжичу просить, чтобы он соизволил откушать приготовленный для него обед.

За обедом, несмотря на все старания боярыни Тудосии оживить беседу, чело княжича так и не прояснилось, как не прояснились и небеса в этот день. Ждер думал, что следовало бы пожалеть княжича, однако он лишь в малой степени испытывал это чувство. Узнать бы что-нибудь от Насты. Изредка она поглядывала на него, и в ее глазах была — или ему это казалось — все та же настойчивая просьба. О какой тайне могла идти речь? Неужели страсть ее достигла такой силы? Неужели ей хочется, чтобы он увез ее далеко — туда, где они смогут быть совсем одни? Иногда он ловил в ее глазах немой вопрос: «Любишь?» — «Да», — отвечал он, опуская глаза, и грудь его наполнялась сладкой истомой.

Перед отъездом Алексэндрел постарался улучить минуту и побыть наедине с Настой. Съежившись, она послушно покорилась его ласкам и поцелуям. А потом он вышел и в окружении своих служителей вскочил в седло, скупо улыбнувшись своей любимой. На душе у него было тоскливо, словно и в нее проникла пепельно-серая мгла, окутавшая небо. Наста недвижно стояла рядом с матерью на крыльце. Когда Ждер, поставив боком коня, как бы случайно взглянул в ее сторону, она поднесла к губам гвоздику. Затем отвернулась, сгорбилась, голова у нее поникла.

Черев несколько дней Ионуц Черный попросил у своего господина дозволения заехать на два дня в Тимиш к родным. Заодно он привезет ястреба и охотничьих собак. Алексэндрелу не очень хотелось отпускать его именно теперь, когда он сам, не зная покоя, развозил по областям приказы государя, когда из Сучавы ежечасно выезжали новые посланцы, неся вести в порубежные крепости и сановникам в Нижнюю Молдову. Но, к удивлению княжича, господарь не выразил никакого недовольства.

— Дозволь Ждеру съездить домой, — сказал князь, улыбаясь сыну. — Пусть передаст конюшему Маноле, чтоб поторопился сметать сено в стога, ибо к осени могут надуть буйные ветры со стороны степей. И к успению надобно прокалить ямы и спрятать туда ячмень и пшеницу. А собак и ястреба своего пусть Ионуц оставит на месте. Иные у нас заботы, иная предстоит охота.

Получив дозволение, Ждер тотчас же велел татарину подготовить без промедления коней. Сам же, надев шпоры, сорвал со стены саблю, лук и колчан со стрелами. Потом поклонился своему господину, еле сдерживая радость.

— Запасись едой, Ионуц, — посоветовал ему Алексэндрел.

— Никакой еды мне не надо, государь. К тому же сейчас пост. Захочется пить — поклонюсь родничку. Больше ничего мне не надо.

— Смотри не задерживайся, Ждер.

— Не задержусь, государь. Только повидаю тех, кого хочется увидеть, и сразу поверну обратно.

Ионуц выехал из крепости в десятом часу утра. Натянув поводья, он пришпорил пегого. Татарин, скакавший сзади на своем иноходце, еле поспевал за хозяином. Достигнув Нимирченского шляха, Ждер пустил коня шагом. А когда за холмом исчезли башни господаревой крепости, он повернул ложбиной к Сучаве-реке.

Он умел добиться от коня предельной скорости, то посылая его вскачь, то пуская для отдыха шагом. Куда меньше жалости проявлял он к самому себе — ибо и помышлять не смел об отдыхе. К заходу солнца он почувствовал, что у него во рту все пересохло. Силы коня были на исходе. Татарии отстал далеко позади. В глубине долины, около леса, виднелась ионэшенская усадьба. Только тогда решился Ионуц сделать привал у родника. Обойдя вокруг своего пегого, он погладил его.

— Приехали. Теперь весь свет в нашей власти, — проговорил он.

Конь еле слышно заржал в ответ.

Ждер окунул лицо в прохладную воду родника. Пегого он передал на попечение татарину, велел хорошенько обтереть сухой травой. Сам же растянулся на траве у обочины дороги и, закрыв глаза, подставил лицо косым лучам солнца. Легкий ветерок освежал усталое тело.

Когда около абрикосового сада внезапно показался юный и пригожий всадник, боярыня Тудосия, сидевшая на крыльце, испустила вопль и, словно в испуге, всплеснула руками. Потом, повернувшись, заглянула в дверь и тоненько крикнула:

— Наста, Наста! Вести из Сучавы.

Княжна тут же прибежала, на мгновенье остановившись, прикрыла рот руками, чтобы не крикнуть, потом повернулась и исчезла. Мать поспешила за ней, говоря сама с собою и браня дочь. Внезапно девушка выскочила из своей светелки и молча схватила Ионуца за руку.

— Где же ты пропадаешь? Его милость Ионуц привез тебе вести от государя нашего Алексэндрела. Ах, мы так хотим знать, когда удостоимся лицезреть государя нашего, накормить его и устроить ему отдых.

— Всему свое время, — пробормотал Ионуц.

— А он случайно не гневается на нас?

— Не гневается, боярыня.

— Тогда я спокойна.

Княжна сжала руку Ионуца.

— Матушка, — проговорила она с улыбкой, — дай же гостю отдышаться. Ведь он только что соскочил с коня. Если привез с собой грамоту, то отдаст ее тебе.

— Нет у меня грамоты.

— А коли привез изустные вести, успеет, все скажет.

— У меня особая весть для княжны Насты.

— Господи! Ионуц! — жалобно протянула хозяйка дома. — Наста приучена ничего не таить от матери.

— Я и вправду от матушки ничего не могу утаить, — заверила Ждера княжна Наста. Она повела его в столовую горницу и усадила за стол. — Я только попрошу тетушку принести розовое варенье, какого свет еще не видывал. И позаботиться также о закуске, достойной усталого путника. А уж потом настанет черед и вестям, и мы все трое соберемся на совет.

— Не успеете мигнуть, как все будет на столе, — заторопилась боярыня. — Только прошу вас не начинать совета без меня.

Пока боярыня Тудосия рылась в шкафах или выходила в соседнюю каморку, Наста тревожно суетилась вокруг гостя. Ждер пытался вникнуть в смысл ее улыбки, но так ничего и не понял. И слов, готовых сорваться с языка, он не мог сказать ей, пока рядом вертелась княгиня Тудосия. Во взглядах девушки он читал все тот же немой вопрос, который она задавала ему неделю тому назад, — любит ли он ее? И тот же вопрос чудился ему в каждом движении юного тела Насты: и когда ее широкие шелковые юбки шелестели в углу столовой, и когда они, точно набегающая волна, громко шуршали при резком повороте ее стана, чтобы затем ненадолго утихнуть.

— Ионуц, — шепнула она торопливо, улучив мгновенье, когда они остались одни, — сейчас вернется матушка. Слушай, я научу тебя, как с ней говорить: скажи, государь наш Алексэндрел справляется, мол, о вашем здоровье и вскорости сам пожалует к вам. Об остальном я скажу тебе в другом месте, когда мы будем совсем одни… Смотри не засыпай, жди меня. А сейчас скажи скорее то, что мне не терпится услышать.

Ждер безмолвно обнял и поцеловал ее. Заслышав шаги боярыни Тудосии, они отошли друг от друга и застыли, словно святые угодники на образах.

Сын конюшего передал хозяйке дома в замысловатых выражениях якобы вверенные ему вести, придумывая на ходу подробности. И вскоре ушел, сказавшись до смерти усталым. В одиннадцатом часу ночи к нему в комнату прокралась княжна Наста. Он лежал без сна, прислушиваясь к каждому шороху за стеной и на дворе, и вдруг почувствовал, как его обхватили руками и душат в объятиях.

— Лежи спокойно, — горячо шептала ему в самое ухо девушка. — Теперь я могу сказать тебе, отчего казалась тогда хворой.

— А теперь ты уже выздоровела?

— Выздоровела, потому что крепко надеюсь на тебя, Ионуц.

— Но Ионуц не дал ей говорить. Прильнув к ее устам, он целовал ее, пока она не затихла, и вздыхая, покорно отдалась его ласкам.

— У нас мало времени, Ионуц, — испуганно спохватилась она, — вдруг матушка позовет меня, что тогда? Одно останется: уйти с тобой.

— Говори.

— Слушай же. Матушка спит без просыпу до полуночи. Прильни к стене, сразу услышишь, как она тоненько храпит, словно чему-то удивляясь. Потом она затихает и поворачивается на другой бок. В этот час она иногда говорит во сне, а когда ей привидится страшное, зовет меня.

— Случилось что-нибудь?.. Я тебе нужен?

— Нужен, Ионуц. Как-то ночью матушка закричала и проговорила что-то во сне, Я невольно прислушалась, мне сделалось страшно. Утром, испросив у богородицы прощения за свою заведомую ложь, я рассказала матушке, будто я во сне увидала тех страшных, черных ликом злодеев, про которых она кричала, будто они угрожают жизни Алексэндрела. Но она крепко скрывала свою тайну, и тогда меня обуяла печаль и тревога. Кое-что я у нее все же выведала и связала с тем, что услышала ночью. Затем расспросила насчет гонцов наших родичей из Польши, ведь нам иногда привозят вести и подарки из-за рубежа. Тогда-то и открылась мне истина, из-за которой я и захворала в прошлый раз, когда вы с княжичем заезжали к нам.

Ионуц Черный внимательно слушал быстрый шепот княжны.

— Ты в самом деле считаешь, что моему господину грозит опасность?

— Думаю, угрожает, пока поблизости будут находиться злодеи, которых так испугалась во сне моя матушка. Теперь они и мне снятся каждую ночь. В тот раз, когда вы здесь были, я так боялась, что вы останетесь ночевать. Ведь верховой может за два часа домчать весть через рубеж. А если там действительно стоит наготове отряд злодеев, то еще до зари могут очутиться здесь и схватить княжича в постели. Я не знаю, кто стал бы извещать их, — возможно, сама матушка была бы повинна в этом. По правде говоря, я не так тревожусь за жизнь княжича, сколько за твою. Как бы мне хотелось, чтобы ты сказал, что я глупая девчонка, что бояться нечего и что мы опять увидимся. Но, право, уж лучше бы ты приезжал один — ведь против тебя никто зла не замышляет. А то укради меня, увези отсюда, освободи от страхов. А когда приедет сюда княжич, заставь его поторопиться. Если заупрямится, оставь его и уезжай. Да не забудь прихватить и меня с собой.

Ионуц страстно поцеловал княжну, словно надеялся, что ласки ее подскажут ему верное решение, которое он не мог найти.

— Пока я на господаревой службе, — объяснил он, — я никак не могу умыкнуть тебя. Разве что поскакать в Тимиш, открыться матушке, — пусть посылает уводчиков. А если я открою Алексэндрелу-водэ то, что узнал от тебя, нам не миновать обоим беды, — ведь княжич считает, что я в Тимише. А я, лукавец, примчался сюда. За это государь вправе снести мне голову, ибо я нарушил клятву и побратимство наше. Так что если Алексэндрел-водэ повелит мне приехать с ним сюда, я должен покориться, А случится беда, долг мой — стоять рядом с ним и защищать его. Если и придумаю что-нибудь и помешаю ему приехать сюда, то накажу в первую очередь самого себя: ведь я умру тогда от жажды — ты единственный мой родник. Да, может, все это тебе померещилось и тревоги твои напрасны?

— Возможно, — вздохнула девушка. — Обними меня еще и скажи, выпадет ли мне такое же счастье на будущей неделе. Я буду считать часы. И никому не говори о том, что узнал. Теперь мне страшно за тебя. Без тебя не жить мне на свете…

Они тут же забыли о грозящих бедах и несчастьях и расстались только тогда, когда петухи на дворе пропели поочередно вторую зорю.

ГЛАВА XI

Ионуц Ждер узнает о ловушке, угрожающей его господину

В Сучаву Ионуц возвращался, исполненный сладостных воспоминаний о минувшей ночи. Любовные грезы до того владели им, что он не замечал дневной жары, и все же его не покидала тревога. Чтобы избежать нежелательных встреч, он свернул с большой дороги к холмам, с которых виднелась Молдова-река.

Позже он и сам не мог объяснить себе, почему принял такое решение. Возможно, опасался встретить гонцов княжича, которых Алексэндрел мог направить в Ионэшень. А может быть, боялся, как бы не встретился ему и сам Алексэндрел. Ведь среди повелений, которые в те дни рассылал во все стороны князь Штефан, могло быть и такое, которое позволило бы княжичу завернуть туда, куда его манила любовная страсть. А проселочной дорогой редко пользовались господаревы гонцы. На случай, если кто-нибудь узнал бы его и княжич Алексэндрел удивился бы, почему он скачет с севера, когда ему надлежит ехать со стороны заката, Ждер готовил подходящее объяснение. Решение свернуть с большого шляха, вызванное признаниями Насты, было словно яркий луч, прорезавший тьму забот, обрушившихся на его любовь. Он ощущал смутную тревогу, словно олень, который бредет по лесу в поисках водопоя и пастбища и, прислушиваясь к зову любви, всем своим существом напряженно и чутко ловит малейшие признаки опасности.

Итак, он ехал неторопливой рысцой по дорого, окаймленной тополями. Тайная игра случайностей и смутное предчувствие, заставившее его внезапно свернуть с тракта на узкую дорожку, вскоре привели его к удивительной встрече.

Вдали на дороге показалась ехавшая навстречу телега, запряженная лошадью под дугой. Над телегой в недвижном воздухе плыли легкие облака пыли.

Подъехав ближе, Ждер заметил в телеге знакомое лицо и остановил коня. На козлах, держа бич и вожжи в руках, сидел слуга, слева от него дремал, казалось, разморившись от зноя, трактирщик Иохан Рыжий с улицы оружейников в Сучаве. Обрадовавшись встрече с приятелем, Ионуц поставил коня поперек дороги, но Иохан Рыжий вовсе не дремал. Как только телега остановилась, он сразу поднял красный нос и быстро заморгал, пытаясь собраться с мыслями.

— Ого! Рад, очень рад видеть доброго друга, — ухмыльнулся он. — Вот уж десять дней, как ты не был у нас. Откуда едешь, пан Ионуц?

— Из Тимиша, — уверенно ответил Ждер.

— Из Тимиша? — удивился корчмарь. — Насколько мне известно, так называется в Молдове лишь одно место и находится оно совсем в другой стороне.

— Верно, приятель, — улыбнулся Ионуц. — Из Тимиша дорога ведет в святую Нямецкую обитель. А в обители проживает мой брат, который послал меня с поручением в горы, к благочестивому отцу Иллариону. В скит я поехал прямо из Нямецкой обители, а теперь возвращаюсь туда, где ждут меня дела и долг мой.

— Понимаю, понимаю, — лениво поддакивал Иохан.

Но Ионуцу почудилось, что честный корчмарь, думавший о чем-то своем, и не слушал его расплывчатых объяснений. Почтенный корчмарь с виду как будто устал или не выспался. Но как только он захихикал, давая понять, что не верит ни одному слову Ионуца, тот догадался, что сонливость Иохана вызвана иными причинами. Действительно, хихикая, купец прикрывал свое лицо ладонью, словно стыдясь, что у него такой пунцовый нос.

— А нельзя ли и мне узнать, пан Иохан, куда ты путь держишь?

— Что ж! Путь мой, любезный пан, как всегда, ведет во Львов. Хотя, возможно, придется сделать остановку и пораньше, как только перейдем рубеж.

Услышав эти слова, усатый кучер в ляшском одеянии толкнул Иохана в бок рукояткой бича.

— Что такое, Викентий? — удивился корчмарь.

— Ничего, Иохан.

Ждер кинул взгляд на своего татарина. Служитель, остановив коня посередине дороги, равнодушно посматривал на рощу, видневшуюся за скошенными лугами.

— Итак, любезный пап Ионуц, — переменил разговор корчмарь, — ты едешь в Сучаву именно в то время, когда другие покидают город. Поторопиться бы тебе…

— Зачем?

— А чтоб сопровождать его светлость Алексэндрелу-воде.

— Сопровождать? Куда?

— Будто сам не знаешь, — захохотал купец, широко раскрыв щербатый рот.

— Ничего я не знаю, — простодушно возразил Ждер.

— Нет, знаешь. А коли и впрямь не знаешь, то поспрошай медельничера Думитру Кривэца. Впрочем, и его не спросишь — он тоже уехал сегодня утром с княжичем Алексэндрелом.

На этот раз служитель, сидевший на козлах, толкнул своего хозяина локтем. И хотя он это проделал быстро и украдкой, Ждер заметил его движение. Он насторожился, словно гончая, учуявшая добычу. Из тучи промелькнувших мыслей, словно молния, метнулось подозрение. Длинный нос Ионуца сразу покрылся рябью морщинок. Тронув усики и погладив свою родинку с куньей шерстью, он свистящим шопотом позвал служителя, как делал это на охоте:

— Ботезату!

Татарин вздрогнул. Взглянув на своего хозяина, он увидел, что тот переменился в лице и насторожился. Возница быстро пробормотал что-то по-ляшски Иохану.

— Ехать надо! — решительно заявил он. — А то опоздаем, и пани Мина разгневается.

— Не торопись, приятель, — сказал спокойно Ионуц. — Куда вам надо ехать? И почему разгневается пани Мина?

— А потому, что наш хозяин больно пристрастился к вину. И говорит глупости. Сует нос не в свои дела.

Ждер внезапно закричал:

— Ни с места! Никто отсюда не двинется, пока я не разберусь, что к чему.

Корчмарь вздрогнул, объятый внезапным ужасом, и заметно протрезвел.

— Не понимаю, чего ты гневаешься, пан Ионуц, — начал он, криво усмехаясь. — Разве мы с тобой не такие же приятели, как и с паном медельничером Кривэцем? Разве ты не бывал у нас, не угощался под нашим кровом?

— Бывал.

— Что же удивительного, если мы, ваши приятели, кое-что знаем о том, что делается при дворе светлого государя нашего? Ведь узнали-то мы это от ваших же милостей, хе-хе!

— От меня вы ничего не узнали!

— Ну, стало быть, узнали от медельничера, коли не от тебя. Не все ли равно? Мы зла не замышляем и верно служим господарю. Дозволь нам проехать, брось шутки.

— Я не шучу, пан Иохан. Никуда вы не уедете, покуда я не разберусь, в чем тут дело. Когда выехал княжич Алексэндрел? Отвечай.

— Это всякому известно. Сегодня поутру.

— Хорошо. А теперь скажи мне то, что известно немногим. Куда он уехал? И не увиливай, я понял, что ты знаешь.

— Я не увиливаю, пан Ионуц.

— И объясни мне, отчего ты сам пустился в путь именно сегодня?

— У меня дела в Рэдэуць.

— Нет, ты только что говорил, что едешь по своим делам за рубеж. Что это за спешные дела и кому ты собираешься передать то, что говорил мне?

— Что передать? Не приставай ко мне, пан, оставь меня в покое. Я человек в летах, честный и уважаемый, а ты еще ребенок. Погоняй, Викентий!

Маленький Ждер насупился, взъерошился и закричал, что есть силы:

— Ботезату, останови их!

Татарин соскочил с седла в то самое мгновенье, когда ляшский возница стегнул лошадь, норовя объехать Ждера. Схватив кинжал, Ботезату перерезал гужи. Оглобли упали. Дуга свалилась на голову коню, и он кинулся к обочине дороги. Ляшский служитель мгновенно вытащил из-под козел длинный чекан и поднял его над головой Ботезату, бросившегося к телеге. Купец выхватил из того же тайника обоюдоострую саблю и, словно подброшенный пружиной, с удивительным проворством напал на Ждера. Татарин, схватив за острие кинжал, которым перерезал гужи, метнул его в своего противника. Кинжал вонзился в шею кучера, пониже правого уха. Лях, обливаясь кровью, с воплем опрокинулся навзничь, цепляясь рукой за грядку телеги.

Ждер пришпорил пегого. Конь прянул в сторону, обходя купца. Нашарив рукой одно из своих рудометных орудий, которые он по заведенному в Тимише порядку и совету Симиона постоянно держал в седельной сумке, Ждер неожиданно ринулся на корчмаря. Прыгнув на него с седла, он схватил упавшую саблю и ударил его рукоятью.

— Горе мне, пан Ионуц! — завопил корчмарь. — Так-то ты мне платишь за мою дружбу? В чем я провинился? Против кого?

— Я спросил, что ты собираешься делать за рубежом в тот самый день, когда Алексэндрел-водэ едет в Ионэшень.

— Да что ты такое выдумал? В чем ты обвиняешь меня? Никакого зла против государя я не замышляю. Никому не собираюсь говорить о нем. Клянусь душой, или как твоей милости угодно. Отпусти руку, я перекрещусь и поклянусь именем господа, который видит и слышит нас, что нет тут ничего такого, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Не знаю, что ты думаешь. О похождениях княжича давно кое-кому известно, но теперь я никому не собирался говорить об этом. Поверь мне, пан Ионуц, не возводи на меня напраслину, а то придется мне висеть на суку. И что тебе взбрело выдумывать небылицы?

Ждер гневно встряхнул его.

— Перестань выть и болтать, не то сейчас всажу в тебя саблю и швырну тело в овраг на съедение воронью. Я спросил, какие у тебя дела на границе, а ты ответил мне саблей.

— Грешен. Выпил лишнего. А теперь покоряюсь и готов ответить. За рубеж еду по другой причине. По своему торговому делу. Надо в эту ночь переправить в Польшу ценный товар.

— Говори яснее. Что за товар? Где? Как переправить?

Пан Иохан так и застыл с открытым ртом, глядя в изумлении и страхе на Ионуца: он хотел было что-то вымолвить, но у него свело челюсти. Он оглянулся на своего служителя, который лежал, свесив голову с телеги, испуская предсмертные стоны.

— Иезус Мария! Иезус Мария! — пробормотал он, ломая руки и протягивая их к юноше. — Поверь мне, пан Ионуц. Не губи неповинную душу!

— Какой товар? Где? Когда?

— Господи Иисусе, да не могу я сказать.

— Ботезату! — приказал Ждер, крепко стягивая веревкой купца. — Почини сбрую и запряги коня. Надо отвезти злодеев в крепость. Вот сюда едут люди, они помогут нам уложить их рядышком в телеге. Пусть откроют властям, какие у них тайные торговые дела, какие вести передавали за рубеж. За такой товар палач заплатит сполна.

Заметив, что путники приближаются с робостью, Ждер крикнул им издали:

— Подходите, люди добрые, и помогите. Государево дело!

Люди поспешили исполнить его повеление. Телега с пленниками повернула к Сучаве. Ждер со всей поспешностью отвез их в крепость окольной дорогой и без лишних слов передал в руки второму постельничему Григорашку Жоре.

По воле тех же благоприятных случайностей Ионуц без задержки справился с прочими делами. Князь Штефан накануне выехал с боярами и конной дружиной в сторону Хотина. Григорашку Жора, отчасти посвященный в тайну княжича, велел посадить пленников в подвал, покуда он сам не займется ими. Стража получила приказ никого не пропускать к ним, дабы они не передали ничего на волю. Сам же Григорашку не мешкая сел на коня и спустился со своими ратниками в город, на улицу оружейников, чтобы захватить пани Мину и слуг.

В четвертом часу пополудни все пленники уже были в подземелье. Постельничий призвал к себе Ионуца и рассказал ему, что узнал. Пан Иохан признался, что накануне вечером в корчме остановились купцы. Затем они Нимирченским трактом отправились на юг по своим делам. Какой торговлей они занимаются, пока неизвестно, но станет ясно, как только Иохана Рыжего допросят «с пристрастием». Но какой бы ни была эта торговля, его милость Маленький Ждер, пожалуй, поторопился по молодости лет и зря пролил кровь. Правда, беды особой тут нет, ибо он хотел защитить от опасности своего господина, княжеского отпрыска. Но ведь не может быть связи между кознями пана Иохана в Сучаве и поездкой княжича в Ионэшень. Его светлость будет в усадьбе к вечеру, а корчмарь только-только успел бы к этому времени добраться до своих дружков, будто бы задумавших недоброе против княжича. А из-за польского рубежа еще четыре или пять почтовых перегонов до Ионэшень. Так что вряд ли это может быть причиной путешествия пана Иохана. Да и откуда вообще известно о каких-либо кознях, замышляемых против княжича Алексэндрела?

— Сам же Иохан признался, что он и его пани сообщали в Польшу о поездках моего господина в Ионэшень, — поспешил ответить Ждер. — Теперь я это лучше стал понимать, вспоминая расспросы корчмарши и дружбу, которую она выказывала Кривэцу, и лживые ее ласки. Не было поцелуя, за которым не последовал бы вопрос.

— Я узнаю поразительные вещи, Ионуц.

— Я и сам стыжусь своих слабостей, — смиренно каялся Ионуц.

Постельничий Григорашку весело рассмеялся, тряся красивой каштановой бородой.

— Не стоит так убиваться, Ионуц, — сказал он, хлопнув юношу по плечу. — Такие слабости свойственны людям твоего возраста.

Ионуц озабоченно взглянул на него.

— Надеюсь, честной постельничий, ты сумеешь выведать всю правду.

— Какую правду?

— У князя — враги в Польше. Там живут наши бояре, сбежавшие с Ароном-водэ.

— Это мы знаем. Главный среди них — бывший великий логофэт Миху.

— Выходит, нашему господину не так уж безопасно ездить в Ионэшень.

Постельничий уставился на Ждера круглыми от удивления глазами.

— Вижу, Ионуц, что ум у тебя проворный, однако у беглецов ныне иные заботы, и опасения твои напрасны. А может, ты узнал что-нибудь? В признаниях ляха проскальзывает кое-что, но от этих признаний до страшного дела, которого ты боишься, далеко. Тебе ведомо что-нибудь?

Ждер замкнулся в себе. Сердце у него колотилось.

— Больше ничего.

— В таком случае можно уберечь нашего государя от лишних забот и гнева, — успокоился постельничий Григорашку. — К чему тревожить его? Да и зачем узнавать ему о поездках сына? Узнает — нехорошо будет. А случись что-нибудь с княжичем, тогда и другим не миновать темных подземелий рядом с ляхом и его женкой. Послушайся моего совета, — дружески промолвил постельничий, — умей из всего извлекать урок. Оставь пленников на мое попечение, а сам не медля отправляйся и догони княжича. Так повелел государь сегодня утром, покидая крепость.

Некоторое время Ионуц, растерянно оглядываясь, думал о том, как ему поступить. Прибавь он хоть слово к тому, что касалось признаний Насты, — и сразу бы открылось то, чего никто на свете не должен был знать и что навлекло бы на его голову смертельную опасность, как довольно ясно намекнул постельничий. Стечение обстоятельств и его предчувствия подсказывали ему мудрое решение — на этот рая устами боярина Жоры. Оставалось одно: просить у постельничего свежих коней для себя и для Ботезату и без промедления поскакать в Ионэшень. Ратной помощи он не мог просить во избежание подозрений и расспросов, но терять нельзя было ни минуты. Еще было время, чтобы успеть к сроку и вызволить княжеского наследника из ловушки. А случись, что страхи его окажутся ложными, тогда судьба его, которую предсказал ему дьячок Памфил наизусть по книге зодиака, и впрямь удачливая: его ожидает счастливая любовь и княжья милость, как нагадала ему старая цыганка.

Получив свежих коней, он тут же отыскал своего служителя и велел ему надеть на них седла со всем, что было к ним приторочено. Вскочив в седло, он поскакал по следам своего господина. Вечер настиг их на полпути. Дорога сделалась трудной. С северо-западной стороны надвинулись тучи, полил дождь. Час спустя дорогу развезло. Немного погодя дождь прекратился, но все окутал густой туман, из которого сеялась изморось. Чтобы коням легче было идти, Ждер и татарин ехали по обочинам, заросшим травой. Поближе к усадьбе начались каменистые места, и кони побежали резвее. Только поздно ночью всадники остановились у тыла усадьбы. Охваченный страхом, Ждер напрягал слух, настороженно прислушиваясь.

Всюду царила тишина, нигде ни огонька.

— Держи оружие наготове, — приказал Ионуц слуге. Он спешился и, держа в руке обнаженную саблю, обошел всю усадьбу. Потом тихо окликнул сторожа, который, как он знал, находился где-то поблизости. Послышался короткий и тревожный звук рога, словно караульный внезапно проснулся. Оказалось, он притаился в копне соломы. Он возник во мраке черным страшилищем с поднятой дубинкой. Псы лениво залаяли в своих укрытиях.

— Кто там? — глухо крикнул сторож.

— Это я, служитель княжича. Не бойся.

— Ага! Стало быть, тот молодой боярин с метой у глаза.

— Тот самый. Скажи, государь благополучно доехал?

— Слава господу, доехал благополучно и теперь почивает.

— А хозяйки?

— Что им деется? Не знаешь разве женских обычаев? Наша княжна, как только узнала государя, тут же захворала. Ну, теперь, должно быть, полегчает ей…

Сторож тихонько рассмеялся в темноте, словно был уверен, что Ионуц его не слышит. Но тот расслышал и радовался этому смеху, долетавшему сквозь изморось и тьму.

— А в остальном все ладно?

— Все ладно, слава пречистой деве.

— А когда приезжали гонцы из-за рубежа?

— Вчера. Один привел коней, купленных у какого-то шляхтича. Наша хозяйка больно охоча до рослых коней. Пробыл этот человек нынешний день, а к вечеру отъехал. Сперва посмотрел, как красиво скачет государь со своей свитой, как ловко сходит с коня. Покачал, довольный, головой и уехал. И еще смеялся и говорил, что скоро вернется.

— С другими конями?

— Именно так он и сказал. Уж очень нам нравится, как ты ловко, боярин, во всем разбираешься. Думаю, наша княжна обрадуется, увидев тебя. Ты что, припоздал аль спешную весть везешь?

— Припоздал я, друже. Уж так получилось. И спешную весть привез: надо будить государя и не мешкая ехать; нам приказало завтра до полудня явиться к господарю Штефану. Открой ворота, мы должны разбудить воинов княжича. Пусть выведут коней и достанут оружие.

— Ох, ох! — посочувствовал караульный. — Тяжела, как я погляжу, государева служба. Да делать нечего. Надо выполнять ее, скакать ночью в дождь, Мне-то куда как лучше в теплом гнезде, не ведая забот.

Рассуждая таким образом, сторож открыл ворота и затрубил в рог.

— Разбуди служителей и выведи их без промедления, — приказал Ждер татарину.

Раздался стук в двери, послышался гомон голосов.

Ведя коня под уздцы, Ионуц прошел к господскому дому. Псы злобно лаяли на него. В знакомом окне засветился огонек. За решеткой испуганно мелькнула тень Насты.

— Не тревожься, — шепнул он, быстро подойдя к окну.

— Это ты, Ионуц? — удивилась девушка, прижимая руки к вискам. — Я не ждала тебя, но бодрствовала и думала о тебе. Я не знала, что делать, как поступить: сказать княжичу или не сказать? Теперь я и впрямь захворала, Ионуц. От страха.

— Открой. Надо поднять его светлость.

В комнатах послышался шум. Раздался жалобный голос боярыни Тудосии. Отодвинув засовы. Наста на мгновенье оказалась одна перед Ждером в своем белом ночном наряде. Он быстро обнял ее, поцеловал и, оттолкнув от себя, подошел к хозяйке дома, которая испуганно выглядывала из полуоткрытой двери: голова у нее была повязана красной косынкой, в руке она держала свечу. Ионуц постучался к Алексэндрелу.

— Княжич, встань и выходи. Государево повеление. Служители уже дожидаются.

Дверь тут же открылась. Взяв из рук княгини свечу, Ионуц вошел в комнату своего господина. Он помог ему одеться, опоясаться саблей и решительно потянул за собой, ничуть не боясь задеть гордость княжеского сына.

— Скажи, Ждер, что стряслось? — встревоженно допытывался Алексэндрел. — Может, государь узнал что-нибудь? Я ему нужен для дела? Или ратная тревога?

— Дорогой все скажу, государь… Здесь тебе нельзя оставаться дольше ни минуты…

— А мне было так хорошо! Я провел самый приятный вечер в моей жизни, Ионуц.

Ждер подошел к нему вплотную, на него пахнуло запахом вина.

— Ты слышал меня, друг Ионуц?

— Слышал, государь.

— Наста была печальна и нездорова, но, увидев меня, развеселилась.

— Я безмерно рад этому, государь, — процедил сквозь зубы Ждер, — но прошу тебя еще раз, выходи скорее. Не то нам обоим несдобровать.

— Не понимаю, что могло случиться, друг Ионуц. Да и с хозяйками полагалось бы проститься.

— Недосуг, государь. Могут ли достойные боярыни предстать перед твоей светлостью в одних сорочках?

— Ты прав, Ионуц. А может быть, подождать до утра? Хотя, раз ты говоришь, что иначе нельзя, выхожу.

— Сейчас накину на тебя кафтан, государь. Дождит. Изволь сесть на коня.

Люди толпились в темноте перед абрикосовым садом. Двое служителей держали факелы. Алексэндрел-водэ вскочил в седло.

— Тушите факелы! — приказал Ждер.

Княжич зевнул.

— Ну и погодка, — пробормотал он.

Затем рассмеялся, точно беззаботное дитя, радуясь неожиданному происшествию. Ждером владел непреоборимый страх. Ему хотелось быть за много почтовых перегонов от этого места. Вокруг не было видно ни зги; окрестности недвижно стыли под моросившим дождем. И все же, словно зверь лесной, он чуял надвигавшуюся опасность. И к этому чувству примешивалось гневное желание увести подальше от Насты возможного соперника. Теперь благоприятный повод для этого был найден. Это с одной стороны согревало его, будто пламя костра на зимнем привале в лесу. Но с другого боку жгло его ледяное дыхание тревоги.

Проскакав некоторое время по большому шляху, Ждер распорядился, чтобы Коман поехал вперед проводником, а Ботезату отстал, защищая тыл. Дождь почти прекратился, только туман лениво плыл над лугами, прудами и дубравами. Бледный свет луны просачивался сквозь мглу.

По расчету Ионуца был час третьей стражи. Он скакал рядом со своим господином, прислушиваясь к тому, что делалось позади. Вдруг он услышал цокот копыт и понял, что их нагоняет татарин. Он пришпорил коня и помчался вперед к проводнику. Когда Ботезату догнал его, он остановил пегого, дожидаясь дурной вести.

— За нами скачут всадники, — сообщил служитель. — Я слышал топот коней и голоса. Кажется, их больше, чем нас.

Ждер тихо свистнул — словно в этот миг он терял все разом: надежды, любовь и жизнь. Впервые ему грозила настоящая опасность, и он смиренно признавался самому себе, что ему страшно, что чувство это гораздо сильнее, чем тот страх, который он испытывал однажды в детстве, увидев «столетнего зайца». Но хотя сейчас Ионуца от ужаса бросало то в жар, то в холод, ум его оставался ясным и упорно искал выхода. Взглянув направо, он узнал сквозь беловатую мглу тумана место, мимо которого они проезжали. Все волшебные картины, окружавшие приют его любви, запечатлелись в его памяти до самого смертного часа. Он знал, что справа находится крутояр, заросший мелким лесом, а рядом — озеро без камыша. В лесу — вырытый весенними потоками овраг, доходящий до самого озера. Трудно было найти другое место, более защищенное сзади и с боков. Поэтому он повернул направо, ведя за собою княжича и его служителей.

— Скажите немедля людям, — велел он служителям, — что нам грозит опасность. Пусть держат оружие наготове. А мы укроемся в устье оврага. Ты, Коман, скачи в ближайшее село за подмогой.

Ионуц вернулся к своему господину. Там он нашел и медельничера Кривэца. Оба понимали, что случилась беда, но не знали толком какая.

— Зачем мы едем? Новое повеление господаря? — спросил княжич. — Почему мы прячемся? Я хочу открыться батюшке и поведать ему все, что совершил без его ведома.

— Беда, ох, беда, государь! — застонал Ионуц. — Было бы так, пришпорили бы мы коней да поскакали вперед, Но тут иное дело: с ляшского рубежа идет за нами злодейская погоня. Медельничер Кривэц легко обо всем догадается, коли вспомнит наш сучавский «рай» и искушения змеи, как сказал бы мой батяня, отец Никодим.

— Какой там рай, какая змея? — спросил с недоумением медельничер.

И пан Иохан и пани Мина, честной медельничер, заточены в крепости и будут держать ответ за свое злодейство. Придется и нам ответить за наши прегрешения. Ведь именно от нас с тобой, и пуще всего от твоей милости, они проведали о поездках княжича в Ионэшень. А через них, как видно, узнали об этом недруги князя, и теперь, боюсь, скажутся последствия.

— Что это за слова, Ионуц? — надменно осведомился княжич. — Кто осмелится тронуть меня?

— Есть такие дерзкие люди, государь. Не изволь сомневаться. Я, как только узнал, поскакал сюда, чтобы спасти тебя от гибели.

— Как так? Значит, это не повеление государя?

— Это тоже повеление, княжич. И я не мог не выполнить его.

— Возможно ли это, Ждер? — обиженно повернулся в седле княжич Алексэндрел. — И ради такого дела ты осмелился поднять меня с постели, тянуть за ноги и толкать в спину? Ты ответишь за эту дерзость.

— Брани меня, государь, — упорствовал Ждер. — Только голову не секи, она сейчас нужна мне. Возможно, скоро придется сложить ее за тебя.

Пока шел этот разговор, ратники, приблизившись к крутому склону оврага, спешились и приготовили оружие.

Думитру Кривэц, «смиренный медельничер», стряхнул с себя наконец постыдное оцепенение. Выхватив саблю, он сделал два шага навстречу неизвестной опасности. Губы его кривила гневная усмешка.

— Придется мне, видно, славный государь, и друг мой Ионуц, сложить тут повинную голову — и тем рассчитаться за глупость свою. В какой уж раз доказало, где причина гибели мужей.

Княжич все еще гневно ерзал в седле.

— Ионуц, — крикнул он, — велю тебе — скажи толком, в чем дело!

Тут же со стороны шляха донесся звук рога.

— Изволь прислушаться, государь, — шепнул Ждер, внезапно успокоившись. Страх его сразу рассеялся. Осталась чуткая настороженность.

Глашатай преследователей что-то крикнул по-ляшски зычным голосом. Ждер ничего не понял. Но княжич Алексэндрел и Думитру Кривэц поняли.

— Пусть его светлость княжич Алексэндрел отдается нам в руки. Нам приказано не чинить ему вреда. Но если он не покорится, мы не отвечаем за его жизнь.

Ждер зашикал, требуя тишины.

Никто не отозвался на слова глашатая.

Медельничер шепотом объяснил Ионуцу смысл услышанных слов.

— Ай-ай-ай! — удивленно пощелкал он языком. — Как же могло случиться, что юноша догадался обо всем, а старые и умудренные люди ничего не поняли? Старые недостойны. Недостойны и грешны.

— Честной медельничер, — смело ответил Ждер, поднимая голову, — молодые тоже грешны. Ведь я лгал своему брату, монаху Никодиму, лгал и притворялся перед ним.

В жестокой тревоге Ионуц осенил себя крестным знамением и, опустившись на колени, сотворил безмолвную молитву. Смиренно склонив голову, он стоял с закрытыми глазами и вдруг увидел во тьме свою родительницу.

Значит, ему еще суждено увидеть боярыню Илисафту, услышать ее укоры за все его прегрешения. На душе стало спокойнее. Вскочив на ноги, он проверил свое оружие. Достав стрелы из колчана, проверил тетиву лука. Затем нашел пропитанные серой палочки, при помощи которых он искусно разводил огонь. Тщательно исследуя свое снаряжение, он бросал косые взгляды в ту сторону, откуда шли враги.

— Светлый княжич, — проговорил он, и, повернувшись к своему господину, взял его руку, и поднес к своему лбу. — Прости меня, коли в чем согрешил перед тобой!

Алексэндрел-водэ притянул его к себе и обнял. Ждер вздохнул, потом поклонился княжичу.

— Государь, — смело сказал он, — вели нам изготовиться к бою. Пусть наши шесть лучников выходят вперед. Тут место узкое. Сзади мы защищены кручей — оттуда никто не может напасть на нас. С боков тоже нет подхода. Спереди любая их вылазка принесет им урон. Если они будут медлить, к нам поспеет подмога. Покуда еще не знаю, что они придумали. Надо держать ухо востро и не поддаваться на хитрости. А если они все же кинутся сюда и стрелы не остановят их, встретим их саблями.

Медельничер с удивлением слушал все эти советы, которые шепотом давал Ждер, и ему вспомнились слова и притчи преподобного Амфилохие Шендри. К тому времени над головами подстерегавших друг друга противников медленно заколыхался туман, словно кто-то приподнял завесу, скрывавшую гладь озера. Сквозь прозрачную пелену облаков проглянул месяц. И тогда княжич и его люди увидели преследователей, незаметно подбиравшихся к ним. В высокой траве, согнувшись, подкрадывались десять или двенадцать человек. Позади них чернели другие, готовые броситься на помощь.

Воспользовавшись проблеском света, Ионуц натянул тетиву и послал стрелу. Затем вторую. Раненые забились в тридцати шагах, уткнувшись лицом в землю, чтобы заглушить стоны. Лучники тоже пустили стрелы. Враги, припадая к земле, торопливо отползли.

Ждер осклабился и шепнул Кривэцу:

— Скажи им, медельничер, пусть щадят свою жизнь. Скоро подоспеют нам на подмогу крестьяне и ратники.

Думитру Кривэц передал это предупреждение ляшским воинам. Голос у него был куда более грозный, чем у их глашатая.

— Мы тоже ждем подмоги! — крикнул лях. — А раз вы не желаете покориться, поднимем вас на копья.

Ионуц возбужденно слушал перевод этих слов. Между тем княжич Алексэндрел, сбросив дорогой кафтан, принял из рук служителя саблю. Он спокойно улыбался, поглядывая в ту сторону, откуда неслись угрозы. В его облике была надменная гордость, глаза, по-охотничьи настороженные, блестели при свете луны.

Ждер держал себя гораздо скромнее перед лицом опасности. Спрятав коня в кусты, он что-то колдовал, склонившись над своим оружием. Как и все в отряде, он скрывался за стволом дерева. Что ж, у князей свои повадки, думал он. Им в любых обстоятельствах приходятся держать себя с княжеским величием.

Прошло полчаса, и разбойники снова зашевелились, решив взять свою добычу до рассвета. Долго медлить было нельзя. Но хотя проглянула луна, преследователей не видно было нигде. Однако они приближались, медленно продвигаясь под прикрытием воза, нагруженного снопами, который они повернули задом к осажденным и толкали, ухватившись за дышло. Теперь они были неуязвимы для стрел и могли добраться до оврага. А там оставалось только кинуться на осажденных и пустить в ход копья. Сила была на их стороне, и они надеялись еще до начала схватки услышать мольбу о пощаде. А после этого разбойники, так же как и татары, уж никого не щадили. Глашатай снова крикнул, требуя, чтобы противники сдались, а воз между тем медленно приближался.

Тогда Ждер достал огниво. Ударив стальным кресалом о кремень, он высек искру на трут и с его помощью запалил серную палочку. Затем стеблем травы привязал загоревшуюся палочку к стреле и незаметно послал в снопы голубоватый огонек, подобный летающему светлячку. То же самое проделал он и со второй палочкой. Потом стал ждать, пока снопы загорятся.

— Это дело, друг Ионуц, куда вернее в сухое время, — заметил, усмехнувшись и скрежеща от ярости зубами, «самый смиренный медельничер». Если и в третий раз не загорятся снопы, то воры осилят нас. Дай-ка мне эти серные палочки — у меня оружие получше лука. Да и пришла мне пора рассчитаться за мою вину перед нашим господином.

Думитру Кривэц хладнокровно зажал в левой руке связку горящих палочек, затем скинул кушму и, перекрестившись, поднял правой рукой саблю. Потом кинулся бегом к возу и глубоко засунул в солому язычки огня.

Почуяв легкое сотрясение воза, разбойники выскочили из-за своего прикрытия и увидели врага. Сабли их засверкали, Когда над возом взметнулось пламя, они завыли от злобы. Они ринулись на медельничера, он защищался, отступая шаг за шагом. Разбойников настигали меткие стрелы Ионуца и лучников. Огонь разрастался вверх и в стороны, подобный громадному венцу. Нападавшие торопливо отступили от воза, за которым укрывались. «Самый смиренный из медельничеров», смертельно раненный, остался лежать у пожарища. Некоторое время огонь, метавший во все стороны буйные языки пламени, стоял непроходимым препятствием на пути врагов.

На востоке заалела полоска рассвета.

ГЛАВА XII

Когда наведались в Тимиш ловкие и дерзкие купцы

Купцы, заночевавшие однажды в харчевне Иохана Рыжего в Сучаве на улице оружейников, были людьми покладистыми и мирными. По первому требованию властей они предъявили грамоты за подписью его милости Августа Хроницкого, львовского головы, и Фауста Попина, купеческого старшины того же города, ведавшего иноземной торговлей. Помимо грамот, они предъявляли и добрые злотые, приятно звеневшие на прилавках корчмарей. И с удовольствием отведывали местные кушанья, и особенно вина.

Правда, вид у них был не совсем обычный. Львовские купцы славились дородством, могучей статью. А эти были легки, подвижны и ехали верхами, что тоже было достойно удивления. Кони их не походили на тех дорогих скакунов, что покупают для княжеских конюшен. То были выносливые, быстроногие и норовистые лошадки, не подпускавшие к себе чужих. «Казацкие кони — объясняли, смеясь, купцы, — ни голода, ни усталости не ведают. Самые подходящие для наших дел».

Одни из купцов хорошо изъяснялся по-молдавски. Был он уроженцем Молдовы, о чем свидетельствовало и его имя. Звали его Тома луй Богат. В детстве отец увез его в чужую сторону. Того, кто казался главным, звали Григорием Погонатом. И борода у него была под стать греческому имени: черная, окладистая. По-молдавски говорил он сносно. Третий был нем, то есть немец, как принято у русских называть тех, кто слова не может вымолвить на понятном человеческом языке. Правда, шепотом он весьма ловко изъяснялся на чуждом наречии. Имя ему было Матиаш Крошка. Возможно, он и впрямь был немцем, только ничем не отличался от остальных: тоже ехал верхом, охотно пил вино и носил оружие. Купцы везли с собой большие деньги для покупки товаров, оттого и были при оружии и ловко владели им.

Выехав из Сучавы, они сделали первый привал и заночевали на спэтэрештском постоялом дворе над Молдовой- рекой. Наутро без спешки отправились дальше, подробно расспросив сперва корчмаря о нужном им товаре. Тогда-то и выяснилось, что промышляют они воском. И нужен им особый воск, который водится только в Молдове, преимущественно в долине Серета. Хозяин корчмы и слыхом не слыхал о подобном воске, что вызвало и смех и удивление купцов. Хлопнув корчмаря по спине, они заверили его, что веницейцы, на другом конце земли, у самого моря, т то знают об этом воске, а вот сами молдаване о нем не ведают. У этого воска зеленоватый цвет и необычайный аромат; веницейские вельможи гордятся, что в их дворцах горят свечи из молдавского воска. Во дворце дожей в зале большого сенатского совета полагается гореть только таким свечам. Они очень дороги, в двадцать раз дороже обычных. Зеленый воск и не употребляют в чистом виде — это обошлось бы слишком дорого, — а смешивают с обычным. Да и для здоровья вредно его жечь в чистом виде: он благоухает так сильно, что у людей начинает болеть голова. Но товар ценный: вот почему, объясняли иноземцы удивленному корчмарю, они его ищут и держат теперь путь в Серетскую долину к пасекам, которые известны львовским купцам.

— Дивные дела творятся на свете! — молвил корчмарь служителям княжеского яма, благосклонно глядя вслед чужеземцам.

Второй привал купцы сделали на другом постоялом дворе, за усадьбой казначея Кристи, недалеко от того места, где дорога поворачивает влево, устремляясь лесами к Серетской пойме. Недалеко от этого постоялого двора, который к тому времени стали именовать «казначейским», протекала Молдова. На другой стороне виднелись тимишские угодья с конским заводом господаря Штефана. За тимишскими пажитями тянулась волнообразная гряда пологих лесистых холмов.

В этом месте львовские купцы встретились со своими сборщиками воска, приехавшими четыре недели тому назад. Их тоже было трое. Но лишь двое из них без устали ходили по пасекам и скупали воск. На ильин день, когда пасечники выбраковывают слабых маток и подрезают соты, устанавливаются и цены на воск. Вот в эту-то пору сборщики ходили по пасекам, требуя самого ярого воска и доставая из кожаных поясов новенькие злотые. Но они только показывали их, советуя пасечникам еще раз перетопить воск, продержать его девять дней в чистом источнике и выбелить на солнце, чтобы выступила вся его красота.

Третий служитель, видом тщедушный, торговлей не занимался; скорее всего был приставлен присматривать за остальными. То был полуседой одноглазый мужчина. Правый глаз его был прикрыт пластырем. Левый, тоже увечный, беспрестанно слезился. Неведомыми путями узнал этот русин, что над Тимишем, в березняке бьет из скалы родник ржавой воды, целительной для его недуга. Он ходил к этому роднику почти каждый день и уверял, что больной глаз стал проясняться и меньше слезился.

— Слава Христу и пресвятой богоматери, — кланялся дед Илья Алапин, поглядывая на трех прибывших товарищей и на собравшихся в харчевне поселян. — Тут я нашел исцеление от моего недуга. Авось доведется видеть божий свет до конца дней моих.

Сборщики воска почтительно поклонились трем прибывшим купцам и остались стоять, покуда Григорий Погонят не повел им сесть и протянуть обожженные солнцем ручищи к кружкам с вином.

Тома луй Богат громко расспрашивал сборщиков, как у них идут дела. Крестьяне, бражничавшие тут же, удивленно поглядывали на львовского купца, который так бойко изъяснялся по-молдавски, меж тем как его сборщики что-то бубнили в ответ, частенько вставляя русские слова.

Дела, оказывается, шли неплохо. В пасеках на берегах Молдовы уплачен задаток за десять возов воска. За кодрами [42], на берегах Серета, тянутся в лучах солнца благодатные луга — там можно достать до девятисот фунтов зеленого воску и нагрузить еще один — одиннадцатый воз. У местных жителей крепкие телеги и добрые волы. После успения можно нагрузить товар и перевезти его в ляшскую землю. Дороги охраняются надежно, пошлины невысокие, честные. К новому году, то есть к первому сентября, товар доставят во Львов. Все будут довольны.

Старший купец Григорий Погонат внимательно слушал, удовлетворенно поглаживая бороду.

— Пусть сперва честной корчмарь принесет нам второй кувшин с вином, — приказал он и бросил на стол медную монету. — А как опорожним его, то попрошу почтенного хозяина принести еще одни кувшин, на который, как всякий честный львовский купец, бросаю на стол еще одну деньгу. А уж потом пойдем в вашу хату и поглядим, хорош ли у вас товар.

Образцы товара находились недалеко от постоялого двора, в доме, нанятом на три месяца у бедной вдовы. Хозяйка погрузила на телегу свой немудреный скарб, кур и поросенка и перевезла их к дочери, вышедшей замуж за хуторянина из села Моцки, что за холмом. Львовские сборщики держали круги воска в избе, а сами спали на сене под навесом. Пока оба сборщика уходили за товаром, кривой дед Илья сторожил дом. Возвращались они в третьем или четвертом часу дня, а тогда старик брал свой посох, переходил вброд Молдову и направлялся к своему роднику, протекавшему в лесу над Тимишем. Медленно ковылял он по тропинке в гору и возвращался поздно. Обычно его товарищи к тому времени уже спали. Он подбрасывал коням в ясли корму и тоже укладывался спать.

— Ну, а теперь, други и товарищи мои, — проговорил старший купец Григорий, спешившись во дворе вдовы, — выкладывайте все по порядку.

— Сейчас все поведаем, атамане, — пробормотал дед Илья. — Целую связку луковиц истратил я, чтобы заслезился мой здоровый глаз. От этого лука да от ржавой водицы как бы мне не лишиться и второго глаза. Что же до всего остального, то надеюсь, отправимся этой ночью восвояси.

— Так оно и будет, дед. Нечего нам тут насиживаться, надо не мешкая домой воротиться.

Старик перекрестился.

— Пошли нам всевышний и святая богоматерь удачи этой ночью. Только как старый и честный разбойник должен сказать тебе, атамане Григорий Гоголя, все что поведал мне мой здоровий глаз: в Тимише живут разбойники не хуже нашего.

— Что, почуяли?

— Нет, о том ты не заботься. Если уж за дело взялся старый Илья Одноглаз, никто не учует, зачем он ходит и что ему надобно. Может, его преосвященство киевский митрополит, просидев три дня со своим собором, что-нибудь разберет. А только и ему ничего не разобрать. Хожу я тут к своему родничку, и никто меня и слова не спросил. Да и что спрашивать с бедного горемыки! Заприметил я все конюшни, загоны, какая там стража и сколько сторожей. Проследил я, как они стоят, как меняются, какая у них сила, и понял, атаман Григорий, что вшестером не осилить нам шесть десятков.

— А мы и не собираемся осилить их. Наше дело иное.

— Знаю. Только какое может быть дело, когда конюшни охраняются, точно казна короля Казимира? Прежде всего Каталанова конюшня не стоит с краю. Не стоит она и в овраге, где можно незаметно снять стражу. А расположена она близ жилья сторожей, в десяти шагах от домика конюшего Симиона. Так крепко стерегут жеребца, что я и придумать не могу, как это возможно пробраться к нему, отвязать и увести.

— А пробраться все же надо, дед. Не то не видать нам ковшика обещанного боярином злотых.

— Ну, хорошо. Проберемся — небось не впервой. Уведем коня. Переведем на ту сторону реки во двор избы, где храним воск, перекрасим его, обвяжем копыта мешковиной, — сделаем все как полагается. Ты этого хочешь? Так ничего же не получится! Не успеешь оглянуться, а все эти караульные налетят роем на нас. И придется нам упасть ничком на землю и принять из их рук смерть. Вот оно как!..

— Дед, не болтай вздор — ты не маленький. Рассуждай толком, как положено людям в твои годы, — мягко ответил атаман. — Выслушал я тебя и вот что надумал. Раз нельзя увести коня, мы его и не уведем. Погоди, не тревожься и не радуйся. Мне бы лишь пробраться к нему и полоснуть его ножом по горлу. И еще, коли возможно, снять метку со лба, чтобы доказать, что все сделано по уговору. Ты думаешь, я ничего заранее не обдумал и не договорился с моим боярином? На что ему старый жеребец? Ему надо, чтобы коня не стало. Он знает, что, если сгинет Каталан, не удержаться на престоле и князю Штефану, ибо ратное счастье ему этот конь приносит.

— А что, если не поднимется на него рука? Сказывали, Каталан, заколдован.

— Дед Илья, опять говорю тебе: не мели вздор. Коли он заколдован, так и украсть его нельзя. А коли он обычный конь, значит, свалится, как всякая тварь. Волшебные жеребцы бывают только в твоих сказках. Пырну я его ножом, и он свалится. Вот и все. Времени много не потребуется, сосчитай до десяти — и конец. А вы должны напасть в другом месте, чтоб я мог пробраться к конюшне. Сосчитаю до десяти, сделаю то, что надо, и поминай как звали. Каждый пойдет своей дорогой кто побыстрее, кто хитро заметая следы. Встретимся в условленном месте. Можно так устроить?

— Думаю, атаман, что можно, — развеселился старый Илья, подмигивая здоровым глазом.

— А раз можно, насыпь песку на дно этой бочки и нарисуй прутиком, где конюшня, где загоны, где овраг, где дом конюшего. А потом поворотись лицом к Тимишу и покажи мне все рукой. Отсюда до места недалеко, многое разобрать можно простым глазом. Ты ведь знаешь, как далеко видит глаз Григория Гоголи. Посмотрю, что ты нарисовал и что покажешь, а потом решу, с какой стороны ударят четверо наших хлопцев. Меня же ты поведешь своей тропкой к самому близкому месту, откуда удобней пробраться. Покажешь мне все, уговоримся и подбросим коням корму. Потом ляжем и поспим. А когда покажется месяц, мы уже будем отсюда далеко. Хорошо задумано?

— Хорошо, — ответил с сомнением в голосе дед Илья.

Атаман Григорий от души рассмеялся.

— Слушай, дед, — проговорил он без гнева, — погляди своим здоровым глазом на наших товарищей. Разве тебе удалось поколебать их решимость своими причитаниями? Нет, не удалось. Так знай же, Григорий Гоголя не настолько глуп, чтобы положить свою голову за гроши. Не тревожься. Все задумано так, чтобы воротиться нам домой целыми и невредимыми.

Дед Илья успокоился, стал молиться.

— Да поможет тебе, хлопче, царь небесный и святая богородица.

Он трижды широко перекрестился, положил земной поклон и уснул, улегшись ничком на сене рядом со своими товарищами.

В двенадцатом часу ночи лунные лучи косо падали с востока на воды Молдовы, петлявшей между отмелями и прибрежными рощицами. Ночь благоприятствовала «купцам»: с юга то и дело наплывали громады облаков, застилавшие луну. Потом небо очищалось, но немного погодя на небесное светило опять надвигались скользящие горы, многоголовые змеи и прочие чудища, непрестанно менявшие очертания. Ветра не было, лишь изредка тревожил листву торопливый, тут же угасавший шепот.

На Тимишском заводе, наверху, где стояла хибарка второго конюшего, а рядом конюшня Каталана и недалеко от нее жилье служителей, все шло как обычно в ночное время. Караульные стояли на своих местах. Когда кукарекал старый петух, спавший на своем насесте среди упряжи и инструментов, позади домика конюшего, они громко звали сменщиков. Из каморок выходили служители и только им знакомыми тропками пробирались в самые дальние уголки завода сменять караулы.

Вот уже четыре недели Симион Ждер стоял ночами на страже, следя со своего места за сменой караульных, ловя любой необычный, новый звук или движение. Если со стороны гор налетали грозовые ливни или бури, люди, согласно приказу, неусыпно стояли в своих укрытиях, держа оружие наготове.

В тихие ночи служба казалась сторожам куда более легкой, но для начальника стражи Лазэра Питэрела она была самой трудной. А второй конюший проводил время в тревожной дремоте. Свою засаду он устроил на верхушке невысокого стога сена, в открытом месте, откуда можно было ловить все ночные звуки. С наступлением темноты, когда прекращалось всякое движение, он неслышно пробирался в свой тайник, о котором рядовые служители ничего не знали. Один лишь Лазэр Питэрел знал место и при надобности мог обратиться к Ждеру. Даже старый конюший Маноле, который иногда поднимался ночью в гору проверить стражу, не знал об этом укрытии.

— Где второй конюший? — хмуро допытывался он.

Лазэр Питэрел отвечал, по уговору, что конюший Симион отправился проверять дальние угодья и либо шагает вдоль линии застав, либо, захватив копье, пустился с собаками в сторону родников, где в овраге слышался волчий вой. В этом году в лесных зарослях объявились два волчьих выводка, — один в месте, именуемом Петрэрия, другой в топях Пахомия.

Маноле Черный недовольно озирался. Отвернувшись, он скреб в бороде всей пятерней, заглядывал в конюшню к Каталану и уходил. Двери конюшни были всегда широко открыты. Изредка из темноты доносился удар копыта или фырканье лошади.

— Вот они, порядки второго конюшего, — шептал старик Лазэру Питэрелу. — Раньше конюшня-то всегда запиралась пудовыми замками. Не сказал бы, что мне по праву эти открытые двери в ночную пору, когда в станке стоит драгоценный конь.

— Так приказал конюший Симион, — мягко отвечал Лазэр Питэрел.

— Знаю, — потряхивал старик бородой, — да не нравится мне это.

— Осмелюсь сказать, боярин: не тревожься понапрасну.

— Сказать-то можно, да мне от слов ваших ни сна, ни покоя не прибавится.

Лежа на своем стогу, Симион держал оружие наготове у изголовья. Не забывал он прихватить и зипун и башлык на случай грозы или дождя. Тут же лежала Долка, собака Ионуца. Чуткая и послушная гончая без приказа не двигалась со своего места за спиной Симиона, на котором он приучил ее лежать. На любой подозрительный шорох она отзывалась легким рычаньем. Пес Бора в таких случаях поднимал громкий лай и визг, и Симион велел убрать его подольше. А тихое рычанье Долки словно пронизывало его, отгоняя внезапную дремоту. Правда, грех дремоты случался с конюшим крайне редко. С тех пор как он по-новому расставил своих людей и сам сел в засаду, Симион приучил себя спать днем. Кроме того, он крепко-накрепко остерегался пить. Он берег свои силы так же тщательно, как следил за вверенными ему скакунами. «Ты тоже помни о трех правилах, — говорил он Лазэру Питэрелу. — Голова в холоде, ноги в тепле, брюхо — налегке».

В эту ночь собака подала голос лишь через два часа после первой смены караула. Облака закрывали луну. Вокруг было темно.

Долка зарычала. Конюший Симион поднял голову, ощупал оружие у изголовья и напряг слух.

Ветерок затих. Но Долка, подняв нос, продолжала нюхать воздух. Чутьем она улавливала одной ей доступные запахи, и рычание ее становилось все более тонким и гневным.

Ниже по склону, там, где стояли конюшни кобылиц, послышалось гиканье, оглушительный шум. Собака вздрогнула. Конюший Симион обхватил ей голову рукой, успокоил. Там, где раздалось гиканье, зажглись факелы. Немного погодя эти факелы исчезли. Караульные в низине перекликались, спеша к месту происшествия. Около строений послышался голос Лазэра Питэрела. Отряд вооруженных служителей вышел из караульных изб и поспешил вниз.

Гончая забилась в руках конюшего. Симион еще крепче обхватил ее, не двигаясь в своей засаде.

Вблизи, скользя, неслышно, словно тень, появился какой-то человек. Облака прикрыли луну, и разглядеть его было трудно. Все же Симион Ждер определил, что он высок и ловок. Нетрудно было догадаться, что обувь у него была обернута тряпьем. Второй человек, слегка согнувшись, тихо следовал за ним. Он остановился в десяти шагах позади первого.

Едва успел конюший заметить фигуру пришельца, как он тут же исчез. В следующее мгновение второй подошел вплотную к открытой двери конюшни. Но первый выскочил оттуда, толкнув его и приглушенно чертыхаясь.

— Что такое? — шепнул второй.

— Конюшня пуста, — проскрежетал первый, поднимая руку, в которой тускло поблескивал кинжал. — Назад! Назад! — вскинулся он внезапно.

Долка, выпущенная на свободу, залилась звонким лаем. В нескольких шагах от разбойников появились в темноте конюший Симион и Лазэр Питэрел.

Атаман Григорий Гоголя прыгнул вперед, склонив голову, словно бык, готовый боднуть. Кинжал его, которым он наносил молниеносные удары во все стороны, был гораздо подвижнее и опаснее бычьих рогов. Однако для конюшего Симиона подобные быстрые движения были не внове. Зная, что сбоку его поддерживает Лазэр Питэрел, он бросился, держа в одной руке железные вилы на длинном древке и сеть со свинцовыми грузилами. Размахнувшись, он кинул сеть на Гоголю и опутал его.

Спутник атамана, пав на колени, поднял руки над головой и крикнул:

— Братья православные, смилуйтесь над подневольной душой!

То был дед Илья Одноглаз. Когда Питэрел кольнул его копьем в бок, он хрипло заскулил, озираясь единственным своим глазом.

Гоголя дважды рванулся в ловушке, бешено размахивая кинжалом. Симион Ждер слегка ткнул его вилами. Железные зубья уперлись в кольчугу.

— Ложись, Селезень! — крикнул он без гнева, но решительно. — Не то достану вилами до горла.

Атаман опустился на землю; он тяжко сопел, скрипел зубами, чертыхаясь на своем языке.

— Брось кинжал!

Атаман Григоре презрительно швырнул кинжал. Показалась луна, и при свете ее блеснуло широкое лезвие.

— Уж лучше бы повернуть его против себя и заколоться, — хриплым от гнева голосом сказал Гоголя.

— Ничего, — успокоил его Симион. — У государя Штефана искусный палач, он умеет казнить, не проливая крови.

— Вот оно что! — ухмыльнулся с великой обидой атаман Григорий Гоголя. — Уж не думаешь ли ты, конюший Симион, что я боюсь смерти? Мне позора стыдно. Освободи меня из сетей и надень мне на руки колодку. И знай, что не боюсь я палача господаря Штефана. Умереть суждено мне не на виселице. Нагадали мне ворожеи еще в детстве, что умру я от сабельного удара.

— Нет, у нас в Молдове разбойников вздергивают на сук, и ветер качает их.

— Ладно. Поглядим, — снова ухмыльнулся атаман. — Отшвырните прочь старую одноглазую рухлядь. Скажите деду — пусть перестанет выть. Спаси тебя бог, конюший, за то, что высвободил меня из сети. Видно, на роду мне было написано встретить разбойников почище меня — как говаривал этот подлый старец Илья Алапин. Что же вы не побежали вниз, когда там начался шум?

— Я ждал тебя и готовил достойную встречу.

— Неужто знал, что я приду?

— Знал.

— Может, ты и о том догадался, зачем дед Илья ходит к родинку?

— Догадался.

— Небось проведал, каким товаром промышляли мои товарищи?

— Как только они показались в наших местах, я узнал о них и велел следить за каждым их шагом. Меня заблаговременно известили, кто тебя посылает и зачем посылает. Жду я тебя давненько, и, как видишь, служители уже несут колодку, заранее изготовленную для твоей милости.

Отбросив сеть, Григорий Гоголя покорно протянул руки, и служители Ждера надели на них деревянную колодку. Затем по знаку конюшего они отошли в сторону.

— Ну вот, теперь я уже не опасен, — улыбнулся разбойник. — Наденьте и старику колодку, чтоб и с ним не ведать заботы. Четырех моих товарищей, с факелами, никто уже не изловит, и сюда они больше не воротятся, так что, конюший Симион, волею всевышнего я целиком в твоей власти. И все же осмелюсь еще раз сказать, что конец свой я приму не в петле. Умереть мне суждено на земле. И еще осмелюсь добавить, и прошу тебя не смеяться, конюший Симион, что ты сам отведешь меня к рубежу и отпустишь на все четыре стороны.

Удивленно подняв голову, Симион Ждер пристально всматривался в лицо Селезня. Но разбойник был трезв, говорил ясно и при этом самоуверенно улыбался.

— Не пожимай плечами, конюший. Я не пьян и не обезумел. Но прежде всего я не дурак. Еще там, у себя, я знал, что дело мне предстоит нелегкое, что здесь, в Тимише, находятся верные слуги господаря Штефана — да продлит господь дни жизни его и поможет ему одолеть треклятых измаильтян, — недаром в других народах идет слава о нем и называют его защитником христиан. Еще там, в Запорожье, мы узнали, каков конюший Маноле и конюший Симион. А узнав, по достоинству оцепили вас и решили, что только скудоумный опальный боярин мог вознамериться угнать в Польшу заколдованного молдавского жеребца. Мы же, люди, знающие свое дело, понимаем, что возможно, а что нет. И ответили мы боярину, что не беремся похищать господарского жеребца. Тогда нам позволено было заколоть его. Но и это дело нелегкое. Можно, конечно, попытаться, раз за это дают целый ковш злотых. Но вдруг наткнемся на более хитрых разбойников, как говаривал дед Илья. Тогда не миновать нам петли.

— Горе-горюшко, — скулил одноглазый старец, кланяясь до земли.

— Говори! — приказал конюший, повернувшись к Гоголе.

— Уразумев, что дело опасное, — продолжал Гоголя, — решил я связать его с другим. Тот самый скудоумный молдавский боярин дал мне, конюший Симион, еще одно поручение. Около рубежа находится село Ионэшень ь, куда повадился ездить сынок господаря Штефана. И вот сей опальный боярин велел изловить княжича Алексэндрела и взять его заложником. Тогда он вывезет из Молдовы свое богатство, задержанное князем. Возможно, что у него есть и иные расчеты. Это дельце показалось мне полегче первого, однако я решил не спешить с ним. Нынче ночью мои хлопцы изловят княжича в Ионэшень. Но он мой, а не боярский заложник. Я думал так: если в Тимише выйдет у меня неудача (как оно и случилось), я смогу откупиться. Насколько я знаю, при Алексэндреле-водэ находится твой меньшак, конюший Симион. Так что у меня и второй хороший заложник. После всего сказанного прошу тебя — не медлить более. Надо поскорее освободить парубков. Не стряслось бы с ними беды. Горячие ведь головы!

Конюший Симион слушал, широко раскрыв глаза. Потом с трудом глотнул, словно в горле у него застрял комок.

— Ты сказал, что княжич Алексэндрел схвачен в Ионэшень?

— Не говорил я этого. Сказал только, что мои хлопцы нынче ночью изловят его и твоего меньшого брата. Давай обменяемся. Твоя милость освободит меня, а я их.

— А может, твои слова всего лишь хитрость и обман?

Атаман Григорий Гоголя гневно качнул головой.

— Конюший, если не веришь мне, убей.

— А может, ты правду говоришь…

— Вот именно, что правду. Конюший Симион, освободи мне правую руку, дай перекреститься во имя отца и сына и святого духа и поклясться страшной клятвой.

Симион Ждер колебался.

— Отпусти руку, — смело и решительно потребовал атаман.

Конюший кивнул служителям. Разбойник отвесил смиренный поклон, повернувшись лицом к луне…

— Клянусь, что говорю истинную правду, — горячо шепнул он. — Клянусь душой своей. Как только прикончу девяносто девять басурманов, пойду босыми стопами в Киевскую лавру во искупление грехов своих и буду жить смиренным иноком, ежечасно вымаливая прощение за свои злодейства. Клянусь перед лицом твоей милости страшным божьим судом, когда по скончании веков положены будут на весы деяния мои. Теперь веришь?

— Верю, — ответил конюший Симион Ждер.

— Тогда медлить нельзя.

— А все же придется. Надо собрать служителей да отправить вестника в стольный град.

— Слуг бери. Меня вели опять заковать, дабы жизнь моя в любое мгновенье была в твоих руках. Но не посылай в Сучаву вестников. Если мы не поспеем в Ионэшень вовремя, отчаянные отроки могут погибнуть. Хотя я и крепко наказал своим хлопцам щадить их жизнь, кто знает, что может случиться. Извещать князя не след: нам могут помешать отправиться этой ночью. А если не веришь мне и после моей клятвы и хочешь поступить по-своему, от меня не услышишь больше ни слова. Сяду вот тут и буду молчать… На Страшный суд каждый придет со своим товаром и владыка небесный взвесит его по справедливости.

Симион Ждер раздумывал недолго. Иного выхода не было. Приходилось делать так, как указывал атаман. Отобрав служителей, он послал сказать конюшему Маноле, чтобы тот сейчас же явился на завод, затем велел оседлать быстрых скакунов. Коротко объяснив старому Маноле причину спешного отъезда, он к полуночи спустился к Молдове-реке и перешел ее вброд. Пленные скакали между ним и Лазэром Питэрелом. Луна стояла высоко в небе, на юге небо прояснилось. Но впереди, прямо перед ними, на краю небосклона, чернели тучи и сверкали молнии.

Так они скакали без отдыха до самого рассвета.

Атаман Григорий Селезень говорил правду. Это подтвердилось, как только они достигли того места, где близ дороги был овраг. Конюший Симион тут же велел остановить коней и, обнажив саблю, занес ее над головой Гоголи.

Между оврагами у озера еще дымились снопы. При первых лучах рассвета видно было, как хлопцы из ватаги Гоголи, толпясь и гневно крича, то бросались вперед, то отступали, словно в какой-то странной игре. Одни лежали, смертельно раненные, другие перевязывали раны. Но ярость нападавших явно затихала, число их заметно поубавилось.

— Дед Илья, — крикнул в удивлении атаман Григорий, — гляди — и тут наших побили!

У обочины дороги лежал, свернувшись калачиком, раненный в голову Коман, слуга постельничего Жоры. Со стороны дымившихся снопов навстречу отряду побежали люди, думая, должно быть, что прибыла подмога. Однако, заметив, что на служителях молдавское одеяние, они повернули вспять, вскочили на коней и, припав к гривам, умчались по направлению к Ионэшень.

— Что тут произошло? — тревожно спросил конюший Симион Ждер, хмуря брови. Рука его, сжимавшая саблю, напряглась.

Над Гоголей нависло видение смерти, предсказанной ему гадалками.

— Потерпи, честной конюший, — торопливо попросил он. — Дай позову своих гайдамаков и остановлю их.

Заметив среди беглецов одного из своих верных людей, он что-то крикнул ему вслед. Беглец остановился, и, когда Гоголя позвал его еще раз, повернул коня и подъехал поближе.

— Афанасий! — крикнул ему атаман. — Затруби в рог и созови людей. Скажи им, что атаман здесь. Пусть они сложат оружие. Мне угрожает опасность пострашнее, нежели им.

Афанасий приставил к губам изогнутый рог и торопливо затрубил. Знаками он указывал тем, кто оглядывался, чтобы они отошли от оврага. Затем он закричал им, что атаману грозит опасность. Разбойники поняли, что надо отступить. Но, казалось, сзади их настигали злые духи этих мест.

— Атаман Григорий, — пояснил трубач, — не думали мы, что так намаемся с этими шальными парнишками. Особенно один из них — ну, прямо сатана. Княжич держится крепко и отважно, и мы не можем никак с ним справиться. А уж товарищ его — сущий черт, так и пышет огнем.

Симион Ждер глазам своим не верил, когда из оврага выскочило, освещенное солнцем, грозное взъерошенное существо с окровавленным виском, в изрезанной саблями одежде. Существо это истошно вопило, широко раскрыв рот, полагая, очевидно, что оно преследует обратившихся в бегство разбойников. Узнав батяню Симиона, Ионуц пристыженно опустил руки и застыл на месте. Позади него показались из кустов служители, державшие коней под уздцы.

— Ну и дела! — причитал дед Илья Одноглаз, горестно покачивая головой. — Не видать нам ковша со злотыми.

Гоголя сдержал вздох и ухмыльнулся.

— Ты был честен, атаман Селезень, — сказал Симион Ждер. — Полагается ответить тебе тем же. Гони людей своих к рубежу. Как только последний отъедет подальше, я прикажу снять с тебя колодку. Иди, куда хочешь.

— Конюший Симион, — печально ответил злодей, — ты, понятно, волен не верить мне, но, право же, ты ошибаешься. Посмотрим, получу ли я награду, ради которой приложил столько стараний? Коли не получу, так, может, еще услужу князю Штефану — доставлю в мешке опального боярина.

Как только разбойники скрылись из виду, Симион Ждер спешился и преклонил колено перед княжичем Алексэндрелом. Пришли на поклон и атаман с дедом Ильей. Затем Григорий Гоголя по прозванию «Селезень» попросил прощения за то, что вынужден столь поспешно оставить княжича и лишить себя его милостей и лицезрения его светлого чела.

ГЛАВА XIII

О набеге заволжских татар

В день успения богородицы 15 августа лета 1469-го, по установлениям светлого князя Штефана, народ вышел на жнивья, чтобы в лучах предосеннего солнца воздать хвалу всевышнему за ниспосланный урожай.

Тот год изобиловал дождями, и хлеба уродились богатые. В начале весны была засуха и стебель пшеницы поднялся не более чем на пол-аршина от земли, зато колосья были величиной со средний палец пахаря. На токах тяжелые, крупные зерна падали со стеклянным звоном. Хорош был и ячмень, скошенный еще раньше. А просо в Нижней Молдове уродилось как в лучшие годы: почти без шелухи. На токах теперь насыщались остатками господней благодати птицы и грызуны Зерно было надежно укрыто в свежеобожженных ямах.

Итак, в день 15 августа священники благословили собравшихся прихожан, осеняя их высоко поднятыми крестами; птицы небесные и твари земные тоже удостоились благословения по обычаю, принятому в молдавской земле. Девушки свили себе венки, а юноши прикрепили к шапкам султаны из оставленных на жнивьях колосьев.

Но радость солнечного дня была недолгой. Утро второго дня затуманила весть об опасности. К полудню стало ясно, что опасность близка.

На восточных холмах в днестровской стороне задымили костры: княжеские дозорные подавали весть в Сучаву. Из крепости тотчас же поскакали гонцы в Нижнюю Молдову и к берегу Черемуша. Вестники беды скакали во весь опор от одного почтового яма к другому, трубя в рог и предупреждая, чтобы готовили свежих коней.

Народ узнал, что хан Мамак, повелитель заволжских татар, тот самый «сын шлюхи», лютый враг крымского хана Менгли-Гирея, послал в набег свои дикие орды.

Крымцы давно стали оседлыми и жили в каменных домах среди роз на черноморском прибрежье. А ногайцы остались верны войлочной юрте и кочевой кибитке. Ели они сырое мясо, носили кожухи, запятнанные кровью, либо панцири из бычьей кожи, как во времена Чингисхана. На древко копий они привешивали пучки человеческих волос, смоченных кровью. Посылали стрелы на всем скаку. Умели стоять на скачущем коне, искусно набрасывать аркан. Ловко кидали с седла пики с горящей паклей на стрехи домов. Нанизывали детей на копья, как на вертелы. Они налетали подобно буре, сокрушая все на своем пути. Собрав в кучу пленных христиан, гнали их плеткой, словно скот, на восток. Прощупывали копьями землю на склонах холмов в поисках ям с пшеницей или ячменем, а найдя, отбирали все дочиста. Побросав в свои кибитки на больших колесах все, что казалось им ценным, — одежду, оружие, дорогую утварь, они так же стремительно поворачивали назад, избегая встреч с ратными полками князей. Нападали они неожиданно, только ради грабежа, и возвращались с добычей в свои степи. Лениво валялись в юрте, пожирали хлеб, посеянный и убранный чужими руками, заставлял рабов делать всю черную работу, и дожидались часа, когда родичи этих рабов, успевшие укрыться от беды, принесут назначенный выкуп. В ляшской и молдавской земле рассказывали немало былей о людях, отправившихся выкупить у татар брата, ребенка либо жену. Рассказывали также о бегстве из полона смельчаков, которые возвращались на родину степными дорогами, скрываясь днем в камышах, в высокой траве, а ночью вехой им служила проложенная господом в небе, тускло светящаяся дорожка из звезд, именуемая Батыевой дорогой.

Не раз случались жестокие набеги ногайцев в княжение прежних господарей. Но с тех пор, как в Молдове правил Штефан-водэ, страна не знала такой напасти.

Гонцы, передававшие служилым боярам повеления господаря, не забывали оставлять приказы и по деревням. До реки Прут всем крестьянам было указано оставаться на месте, вострить грабовые рогатины и хорошенько смолить их. Жителям селений между Прутом и Днестром велело было укрыть в лесной чаще скот, детей и жен. Мужчинам же — явиться в воинские станы, указанные служилыми боярами либо рэзешскими капитанами.

Вот уже несколько дней, как Мамак-хан, рассчитав по своему календарю, что урожай уже собран, перешел с войсками Днепр. Переправив орду, он разделил ее на два потока: один обрушился на Польшу, второй нагрянул в днестровские пределы, углубившись в лэпушнянскую землю.

Три дня длилась кровавая сеча на польской земле. Хотя его величество король Казимир получил от Менгли-Гирея такое же известие, как и князь Штефан, он предоставил событиям идти своим чередом, а каждого жителя — своей участи. Сам король с королевой и наследниками с пышной свитой шляхтичей пировал в литовских замках. Кто забавлялся танцами, кто псовой охотой. Другие, не пожелавшие сопровождать королевский двор, веселились еще лучше, сообразно своим желаниям и вкусу. Год был столь обилен, что никто не хотел ни о чем думать. Когда у рубежей ударила молния и задули гибельные ветры, владельцы замков остались каждый в своих владениях со своими ратниками. Королевские гонцы поскакали от рубежей к столице и оттуда обратно, но уже было поздно. Ничто уже не могло противостоять стремительному набегу татар. Орда двигалась подобно огню, пожирающему пороховую дорожку. Молниеносно ударив в одном месте, она неслась дальше, не возвращаясь этим же путем. Отряды петляли и снова выходили к рубежу. Они огибали крепости и укрепленные места, поворачивали в сторону, избегая встречи с ратными полками.

В короткий срок эта равнинная, открытая часть Польского королевства была разорена дотла. Среди пожарищ двигались на восток под бичами татар десятки тысяч рабов, тысячи подвод. В городах ожерельями висели на тынах внутренности торговцев. Детей нанизывали на копья. Женщин волокли за косы к вереницам рабов. Святые храмы подверглись ограблению и были преданы огню. Те, кому удавалось спастись от лютой гибели и огненного смерча, бежали куда глаза глядят, бросив все свое имущество, благодаря всевышнего за то, что он сохранил им жизнь.

Такая же участь постигла землю Лэпушны. Часть татарских отрядов шла по долинам, разоряя село за селом. Другая поскакала на северо-запад, в ботошанскую землю, нацеливаясь на стольный град Сучаву. Однако места эти, куда вторглись степные хищники, не были подобны привольным польским равнинам. Здесь холмы и овраги, заросшие густыми лесами, чередуются, словно застывшие волны древнего Сарматского океана. Вдоль лесов текут реки, теряющиеся в топях либо широко разливающиеся у запруд. Мурзы ведут свои конные орды, понятия не имея, что делается вокруг. Местные жители могут быстро укрыться в лесах, а степнякам некогда обыскивать пущи, да и непривычны они к такому делу. Орда разоряет, сколько может и где может. Малолетних и немощных убивают, сея смертельный ужас, чтобы легче завладеть богатством, скотом и хлебом жителей. Быстро собирают ватаги рабов и гонят их за Днестр под охраной копейщиков. Часть рабов оставляют в обозе, чтобы перетаскивать груженые кибитки через рытвины, ручьи, по размытым дорогам. Низкорослые лохматые лошадки не в силах тащить такую тяжесть. Рабы толкают кибитки, хватаясь за грядки, за колеса. Стонут, обливаясь потом, сгибаясь под плеткой и все же уповают на скорое избавление, о котором уже кое-что знают.

Восемь недель назад вышло от князя повеление ждать условленного знака. Теперь этот знак был подан: его слышали или видели люди, поставленные на то служилыми боярами, и рэзеши, либо конные и пешие боярские дружинники.

На гребнях холмов завертелись крылья ветряных мельниц, хотя ветра вовсе не было. На других холмах взвились столбы дыма — весть для тех, кто смотрел туда с вершины далекой горы.

В иных местах маячные дымы стелются по земле, — значит, там дует ветер. Но на мельницах не видно никакого движения. Вдруг одна зашевелила крыльями, потом тоже застыла.

В этот день князь Штефан покинул Сучавскую крепость, оставив там крепкую стражу. Он вел за собой три тысячи немцев-наемников в латах и четыре тысячи легкой конницы под предводительством военачальников. За ними следовал обоз из сорока телег с пушками и порохом под началом капитана Петру Хэрмана.

Штефан был верхом на белом жеребце — в знак того, что вышел на ратное дело. Отроки везли его латы и шлем, а спэтар — меч с крестообразной рукоятью. Архимандрит Амфилохие следовал в обозе, где уложен был и государев шатер; он вез с собой священные книги и серебряные складни, чтобы укрепить и утешить господаря в час испытаний.

Княжич Алексэндрел со своей свитой догнал войско Штефана на дороге к Хотину, когда до крепости оставалось лишь четверть пути. Кое-кого из провожатых княжича, которых Штефан хорошо знал, в свите не было. Зато появились новые люди, которым в этот час полагалось быть в другом месте.

Все утро Штефан ехал молча, хмуря брови и сдерживая нарастающий гнев. Рано утром до него дошла весть о событиях, случившихся вблизи Ионэшень. О них поведал князю второй постельничий Григорашку Жора, излагая все искусно и осторожно. Оказывается, в последнее время его светлость Алексэндрел-водэ нашел, помимо дорог, указанных ему государем Молдовы, и свою тайную любовную тропинку. Так уж повелось испокон веков: от напасти этой в молодые годы не избавлен ни один смертный — будь то князь или последний смерд. Пусть же государь не судит слишком строго о поступке сына. Господарь научил своих соратников и приближенных жертвовать удовольствиями ради долга, но у нынешних двадцатилетних юношей кровь, должно быть, горячее, чем у прежних. Потому-то самый близкий служитель Алексэндрела-водэ не осмеливался выдать его тайну и последовал за своим господином. Конечно, младшему Ждеру следовало предстать перед господарем и, преклонив колени, рассказать обо всем. Но он согрешил и поступил иначе, будучи, очевидно, связан клятвой.

Неприятное происшествие могло обернуться для княжича бедой, а для всего княжеского рода — великой печалью. Ибо в самом Сучавском граде нашлись злодеи, уведомившие опальных бояр в ляшской земле о любовных дорожках княжеского отпрыска.

В отношении пришлых злодеев пусть государь будет спокоен. Их допросили с пристрастием, и они во всем признались. Постельничий Жора как раз собирался этим утром доложить о них преславному господарю, но тут пришла весть об опасной стычке на Ионэшенском шляху.

— Место для виселицы злодеям подобрано? — гневно спросил Штефан.

— Подобрано, государь.

— Зовут их как?

— Григорашку Жора назвал имена злодеев и сказал, что он может тут же послать гонца в Сучаву, чтобы исполнить повеление князя.

Штефан кивнул головой.

В разглашении тайны отчасти повинны двое государевых слуг. Они бы могли рассказать, как было дело, но этой ночью оба честно сложили головы, защищая своего господина.

— Кто они? — все так же гневно осведомился Штефан-водэ.

Узнав, что одни из них — медельничер Думитру Кривэц, Штефан печально и вместе с тем презрительно покачал головой.

— Обо всем этом ты узнал только сегодня утром?

— Сегодня утром, государь. Об этом поведал мне, ничего не тая, его милость Симион Черный, второй тимишский конюший, и я поспешил немедленно донести эту весть до своего повелителя. В Тимише тоже была стычка, — продолжал постельничий и кратко описал дерзкий налет злодея Гоголи. — И, как я уже говорил тебе, государь, после тимишской заварухи всевышнему было угодно, чтобы Симион Ждер вовремя поспел к месту на Ионэшенском шляху и отогнал разбойников.

Штефан-водэ горестно вздохнул, пришпорил коня. Свита и конная рать отстали. Государь крепко сжал в кулаке поводья.

— Жизнь Алексэндрела-водэ была в опасности, — проговорил он, метнув грозный взгляд на постельничего. — За легкомыслие княжич получит свое — для острастки. Что же до младшего Ждера, то, хоть и жалко его, но отменить наказания мы не можем.

— Государь, — мягко заступился Григорашку Жора, — сынок конюшего Маноле не покинул своего господина. Когда пал медельничер, Ионуц встал грудью против злодеев и выказал великое усердие, на диво самим разбойникам. Особливо бесстрашно, словно лев, оборонялся Александру-водэ. Конюшему Симиону даже не пришлось обнажить саблю.

Штефан ехал молча, только на челюстях у него перекатывались желваки, выдавая гнев и тревогу.

Когда на привале перед ним предстали виновники, он пригвоздил их к месту ледяным взглядом и долго держал их так в трепетном ожидании.

Наконец Алексэндрел-водэ приблизился и склонился к руке родителя, чтобы облобызать ее.

— Стой передо мной, я хочу видеть тебя, — проговорил князь тихим и хриплым от волнения голосом. — Так-то ты вознаградил меня за мои старания и мою любовь! Скрытничал и лгал мне.

Княжич затрясся, залился слезами.

— Прости, государь!

— Приходится простить, Александру, ибо ты наш сын. Но печаль останется в нас наподобие яда. Твоя ошибка могла стоить тебе жизни.

Конные полки расположились в низинах вокруг озер. Княжеский стан находился в негустом дубняке. Служители двора спешились в стороне. Сановники отошли, чтобы не слышать, как князь выговаривает своему наследнику. Остался только по долгу духовника архимандрит Амфилохие, стоявший по левую руку от князя.

Господарь отыскал глазами младшего Ждера и пронзил его взглядом; не смея говорить, Ионуц потупился и опустился на колени.

— Верный слуга наш, — сказал Штефан, обратясь взором к второму конюшему Симиону Черному, — этому юнцу за его скрытность и двуличие следовало бы снести голову. Но мы оставляем ее Ионуцу в награду за мужество. Пусть здравствует долгие годы. Однако вынуждены мы с печалью отдалить его от нашего двора. А ты, конюший Симион, проследи, чтобы он некоторое время пожил в покаянном воздержании. Так же мы поступим и с нашим сыном.

Симион Черный молча поклонился. Алексэндрел опустился на колени у ног господаря. Штефан как бы невольно и случайно коснулся рукой русых волос сына.

— Преподобный отец Амфилохие, — проговорил он, — напомни еще раз сему отроку, каковы законы жизни князей и повелителей народов. Мы, князья и повелители народов, должны следовать примеру солнца: разливать ежедневно тепло и свет, не получая ничего взамен. В сем порядке, установленном всевышним, есть особый смысл: родись ты простолюдином, — обратился он к сыну, — то гнуть бы тебе спину в рабстве. Был бы червем могильным, грыз бы тело мудреца. Но ты княжий отпрыск…

Ионуц вздохнул, хотя мало понимал из того, что слышал. Его трогала напевная речь господаря, и в душе он ликовал, что сберег свою голову.

— Скажи мне, Ионуц Ждер. кто они, эти женщины, заманившие Алексэндрела-водэ? — спросил князь все тем же усталым голосом.

Ионуц не осмелился ответить. Вместо него заговорил Симион.

Штефан удивился.

— Кто она, эта боярыня Тудосия из Ионэшень?

— Государь, — очнулся от своих раздумий отец Амфилохие, — ведомо мне, что в давнее время в Ионэшень жил некий Петрилэ. А муж боярыни Тудосии доводился племянником этому Петрилэ. Звали его Ионашем, и погиб он в годы известных тебе неурядиц и смут. А теперь подо Львовом живет некий Константин Арамэ, он доводится боярыне двоюродным братом. Старшая сестра Константина Арамэ замужем за Савой Блынду — тоже беглецом. А на сестре этого Савы Блынду женат известный твоей светлости боярин по имени Миху.

Господарь сделал знак рукой, словно хотел отмести от себя все эти имена.

— Когда воротимся, пусть княгиня и ее дочка предстанут пред нами, — проговорил он.

Услышав этот ледяной голос, Ионуц Ждер содрогнулся.

— Передайте мое повеление Григорашку Жоре, — добавил князь.

«Если с Настой случится беда — мне не жить», — думал в отчаянии Ионуц.

Князь сделал новый знак. Княжич и все остальные отступили на несколько шагов, оставив его одного. На глаза Штефана набежала тень новых печалей и тяжких мыслей. Прежде чем созвать своих сановников на военный совет и выслушать вестников, нагонявших его в пути, он жаждал всей своей удрученной душой и усталым телом вышнего озарения и утешения. Отец Амфилохие зажег свечу у серебряного складня и прошептал своему господину слова псалма на эллинском языке, столь же сладкозвучные, как и на языке наших дедов.

И волны накатывали на меня, но я устоял,

И гром надо мною гремел, но я был тверд

как скала.

Ибо крепка во мне вера

В Господа моего Иисуса Христа…

Князь осенил себя крестом и, обнажив голову, опустился на колени лицом к востоку, слушая моление инока. Оттуда, из далеких степей востока, стремительно несся огненный и кровавый смерч на его землю и землю его народа. И Штефан клал земные поклоны, прося сил для победы. Ведь в его стране служат истинной вере. Бедный ее народ трудится без лукавства, сея хлеб и выращивая скот, и радуется плодам трудов своих, не притесняя другие племена.

Придворные, собравшиеся на опушке дубовой рощи, и конные ратники в низинах преклонили колена. Тишина окутала леса и степи, облитые лучами заходящего солнца.

Господарь пожелал услышать из уст преподобного Амфилохие девятый псалом:

Господь — царь навеки, навсегда; исчезнут язычники с земли Его…

Господи! Ты слышишь желания смиренных; укрепи сердце их; открой ухо Твое,

Чтобы дать суд сироте и угнетенному, да не устрашает более человек на земле.

Князь тоже напевно шептал про себя слова псалма. Так он стоял в лучах заходящего солнца, углубленный в себя, отрешенный от всего мирского. Закат ширился по небу, червонным золотом рассыпая горящие угли сквозь сетку ветвей, — и вдруг из-за леса выплыл сокол и стал парить в вышине, подобно черному кресту. Князь, погрузившись в горькие раздумья, еще не заметил его. Но воины уже знали, что это небесное знамение победы.

Гонцы, прискакавшие со всех концов страны, ждали вблизи, держа коней под уздцы. Потные лица их запорошило пылью. Князь поднялся, тут же позвал их к себе, повелев сановникам подойти и расположиться вокруг. Вести были самые грозные. Кочевники рвались к Пруту, где их ждала рать гетмана Боди. Словно огненный змей, они выжигали все на своем извилистом пути, оставляя позади черный след запекшейся земли. Ордынцы наводнили землю Лэпушны, опустошили села и боярские усадьбы. Но со стороны Фэлчиу и Измаила обходили орду заранее подготовленные князем отряды во главе с капитанами княжьей конницы. Из белгородской земли должны были спешно двинуться на север конные отряды и телеги с пушками пыркэлаба Мырзы, отрезая татарским полчищам путь к Днестру.

Вот о чем извещали, то двигая крыльями, то застывая, ветряные мельницы на приднестровских холмах. Эти знаки были видны до самых Сорок. Легкая тень улыбки мелькнула на лице князя при этой вести. Посоветовавшись с военачальниками, он тут же решил двинуть свою рать на юг, поближе к Днестру — до места соединения с вышедшими из лесных укрытий отрядами молодого боярина Раду Гангура. Если на второй и третий день княжьим и местным конным полкам удастся поставить этот подвижный невод между грабителями и днестровскими бродами, то, значит небо вознаградило их усердие.

Еще не совсем стемнело, когда двинулись в путь ряды ратников, получивших повеление идти всю ночь по холодку. За ним последовал и князь с отрядами латников и пушками.

Конюший Симион со своими служителями, захватив с собой Ионуца, двинулся за князем. Чтобы уберечь меньшого от гневного взгляда господаря, Симион держался особняком от придворных. Лишь на второй день утром князь, сделав припал в долине Кэлмэцуя, прислал за ним, велев ему явиться со «всем хорошим и дурным, что при нем имеется».

Ионуц робко шагал за спиной брата. Он не поднял лица к высокому повелителю и не ответил на дружелюбную улыбку княжича. От тоски его лицо осунулось, глаза потускнели. Сабельный удар, поцарапавший ему висок, рассек и кунью метку, Этот кровавый след и мрачный испуганный взгляд придавали ему какой-то странный вид. Рану он не перевязал, стыдясь, как бы его не сочли бабой и неженкой. Он и не промывал ее, ибо этого не дозволяли лекарские порядки батяни Симиона, По его приказу Георге Ботезату смазывал ее утром и вечером настоем зверобоя.

— Как мне быть, батяня Симион? — вздохнул Ионуц.

— Прежде всего молчи, — посоветовал ему конюший, — и готовься достойно поработать саблей рядом со мною, как я учил тебя в Тимише.

— Хорошо, батяня.

Но Маленький Ждер не думал о том, как будет драться в близком ратном деле. Он пытался представить себе, что последует после битвы. Мысль о возможной гибели не волновала его. В двадцать лет человек мнит себя бессмертным. Он боялся, что гнев князя может разлучить его с Настой. Вот если бы совершить такой подвиг, чтобы господарь похлопал его по плечу и сказал: «Проси, Ждер, все что угодно твоей душе!» Но известно, что князь редко говорит подобные слова и от своих решений никогда не отступает. Единственный выход в том, чтобы татары похитили княгиню Тудосию и княжну Насту. Тогда они сохранят свою жизнь. А уж он, Ионуц, совершит сказочные подвиги, найдет их и вырвет из когтей драконов и людоедов.

Конечно, куда проще было бы подумать, что обе женщины перед лицом опасности, грозящей им либо со стороны князя, либо от татарской орды, поспешат укрыться от беды у родичей в ляшской земле. Но, допустив такую мысль, Ждеру пришлось бы мириться с тем, что он навеки потерял Насту. Ведь от родичей в Польше было бы труднее вырвать Насту, чем от татар.

В ночь на двадцатое августа братья отдыхали, лежа бок о бок в густой траве ложбины, лицом к звездам, слушая, как похрустывает трава на зубах коней. Конные полки господаря тоже отдыхали в соседних долинах. Князья со свитой сделали привал в роще у Гнилой Яблони на краю Сорокских степей. Придворные разбрелись кто куда по необжитым просторам, где коням было вдосталь корму. Бесчисленные, как звезды на небе, букашки шелестели на бескрайних просторах в свежей траве, пробившейся сквозь заросли старой. Здесь еще никогда не звенела коса. До ближайшего поселения надо было идти не меньше суток. На этих просторах паслись дикие овцы с тринадцатью ребрами. Иногда, в бесснежные зимы, сюда добирались зубры. Но больше всего тут было волков, безжалостных гонителей дичи.

Едва уловимый звон поднимался с земли к звездам, и сквозь этот звон второй конюший Симион Ждер услышал, как меньшой горестно вздыхает в третий или в четвертый раз.

— Ты спишь, Ионуц? — спросил он.

— Не сплю, батяня Симион.

— Сдается мне, Ионуц, что ты взвалил на себя тяжелую ношу.

— А я вижу, батяня, что государь отвернулся от меня.

— Я говорю о другой ноше, дружок. Какие у нее глаза? Черные или карие?

Маленький Ждер закусил губу. Сердце у него сжалось.

— Ответь мне, правильно я угадал?

Ионуц молчал.

— Что же, тогда давай и я вздохну, — пробормотал Симион. — Эта напасть и это страдание — как черная оспа. От нее никому нет спасения. Если выйдем невредимыми из завтрашнего боя, то отвезу тебя к отцу Никодиму или к мамане на исповедь.

— Я могу исповедаться и тебе, батяня, — прохныкал меньшой и, повернувшись на бок, прижался лбом к груди брата.

Второй конюший опустил веки и молча выслушал рассказ Ионуца. Когда тот кончил, он открыл глаза и увидел звезды сквозь пелену слез.

— Меня не так уж печалят твои горести, — сказал он, обхватив брата за шею и прижимая его к себе, — и не сердят те глупости, какие ты наделал. Горестно мне, что ты еще не возмужал, и боюсь, как бы не потерять тебя.

В этих последних словах Ионуцу послышался плач конюшихи Илисафты. Но он знал, что не может освободиться от своего любовного недуга и от своего греховного безумия. Страсть владела им, как неодолимая сила стихии.

На второй день среди Липинцских лесов началась кровавая охота на Мамаковы полчища.

Длинные вереницы возов и толпы полонян замедляли продвижение татарских отрядов. Сзади нападали, точно злые псы, крестьянские ватаги, скрывавшиеся на лесных опушках. Затем оказалось, что дороги, по которым татары вторглись в молдавские пределы, перерезаны. В засадах стояли уже не испуганно вопившие взлохмаченные смерды верхом на худых клячонках, а крепкая рать. Мурзы понимали, что им надо вывести обозы к бродам, а не ввязываться в сражения. Поэтому, натолкнувшись на конные рати Нижней Молдовы, они поворачивали на север, надеясь найти там свободный проход. Вскоре им пришлось прорываться уж с боем. В стычках татарва стала терять обозы и рабов. И вдруг в достопамятный день двадцатого августа на пути татарских отрядов оказались конные наемные полки Штефана-водэ. Все действия войск, теснивших и окружавших грабителей, были направлены к тому, чтобы, подгоняя их из долины в долину, подвести к одному-единственному выходу.

Здесь и ждала их погибель. Отброшенные с холмов к дубравам, отряды ногайцев рвались к узкому, казавшемуся свободным проходу между двумя косогорами, выводившему к днестровским лугам. Но как только они достигали самого узкого места, на них обрушивался огонь пушек Петру Хармана. Часа не прошло, и проход был запружен толами убитых. Ногайцы в страхе разбежались кто куда; тогда господаревы ратники начали рубить их саблями и рубили, пока не устали руки.

В третьем часу дня конюший Симион, бившийся рядом со своими служителями и младшим братом, заметил в глубине балки странную толчею: какой-то отряд ногайцев старался незаметно проскользнуть вперед. Опытный пасечник знает, что отроившиеся пчелы так толкутся вокруг матки, пряча ее. Конюший догадался, что там был какой-то крупный сановник хана Мамака.

Направив туда своих служителей, Симион велел младшему Ждеру держать наготове аркан. Сам он тоже перебросил на левую руку веревочный круг. Как только его отряд показался в низине, татары рванулись вперед, оставляя на пути для обороны часть бойцов. Служители Штефана-водэ завязали с ними бой, пустив в ход сабли и копья. Конюший быстро нагнал остальных татарских всадников и сразу заметил того, кто был среди них за старшего. То был юноша в голубом халате. У него не было кожаного нагрудника, как у рядовых ногайцев. На голове его блестел серебряный шлем с белым страусовым пером, изогнутым к затылку. В правой руке он держал обнаженную саблю. Вокруг него были не рядовые слуги, а седовласые мурзы. Слуги держались в отдалении по сторонам и на всем скаку пускали стрелы в преследователей.

Натягивая лук, Ионуц Черный выказал все свое охотничье мастерство. Кони сбросили в овраг татар, настигнутых его стрелами. Остальные ускакали. Тогда, приблизившись с двух сторон, братья заарканили и осадили скакуна юноши в серебряном шлеме. Конь повалился. Татарский отряд во главе с Эмином Сиди Мамаком, сыном хана, был полонен и повернут обратно, к вершине холма, откуда князь Штефан следил за ходом боя.

Господарь похвалил своего конюшего, а младшего Ждера одарил беглой улыбкой. Ни слова похвалы он ему не сказал и даже, казалось, не узнал его. Вот почему этот день великой победы и мщения, когда были освобождены рабы и захвачены десять сотен возов с добычей, принес Ионуцу Ждеру одни лишь страдания, один горькие минуты.

ГЛАВА XIV

Последние вести о злодеяниях ордынцев

Князь Штефан сурово расправился с татарами в Липинцах. Весть о правом его суде была целительным бальзамом для истерзанной Польши. Пан Роман Границкий, старый ученый писарь вроцлавского каштеляна в письме к брату своему, люблинскому капеллану, поведал, что ни один из захваченных степняков не избежал молдавской сабли. Здесь же описал он гнев Мамак-хана, когда до него дошло в могилевскую станку за Днестром известие о пленении возлюбленного сына его — Эмина Сиди Мамака и брата — Сиона Сиди Ахмеда. Повелитель заволжской орды вскочил и трижды топнул ногой о землю, исцарапал себе лицо, вырвал клок волос из бороды. И крикнул он, чтоб тут же предстали пред его черным сиятельством сто воинов. И громогласно объявил он, что отправляет их послами к безумному гяуру, дерзнувшему полонить наследного принца из священного дома Чингисова и Батыева. Пусть сей нечестивый, услышав повеление ста послов, сей же час отпустит с великими дарами Эминек-хана. Не то на всей молдавской земле не уцелеет ни одно село, ни один город, не останется ни пяди земли, не истоптанной копытами татарских коней. Ни одна душа не спасется на всем протяжении страны от моря до гор. Только князю и его советникам будет оставлена жизнь. Но им выжгут глаза раскаленным острием копья и заставят под арапниками обрушивать вручную просо в сараях Мамак-хана. А женшины княжьего двора удостоятся ласк конюхов его светлости Мамак-хана, после чего кинут их в Каспийское море на съедение рыбам.

— Выплюньте ему в лицо эти слова, — кричал с пеной у рта Мамак-хан, — и приведите моего сына с почетом!

— Но князь Штефан, — продолжал в своем письме пан Роман Границкий, — ответил подобающим образом. Грабительский набег ногайцев — это не ратное дело. Никто не причинял татарам ущерба в их степях. Какой мерой человеческий суд воздаст им за пожары, убийства и угон в рабство? Да и какой суд может решать такие дела? Если господь дозволяет, чтобы нечестивцы были наказаны еще на этом свете, то возмездие должно быть под стать преступлениям. Всевышний ниспослал победу своему молдавскому воину, — значит, он вложил в его десницу карающий меч. За свои злодейства ордынцы понесут беспощадную кару, дабы стоны страдальцев утихли и жители Польши и Молдовы упивались бы сладостью мести.

— Вернуть Эмина Сиди Мамака, — продолжал вроцлавский писарь, — было бы просто безнравственно. Покориться гневу владыки-дикаря значило бы позволить ему в скором времени снова грабить и жечь страну. Итак, суд князя Штефана имел и политическое значение — хотя бы на время он отдалял сроки следующего набега. Оттого-то мы благословляем разумный ответ князя. Девяносто девять послов посадили на кол; Эмин Сиди Мамак был разорван конями на части. Сотый посол с отрезанным носом и ушами отправился поведать о случившемся своему повелителю.

Мамак был потрясен, и в ту же ночь повернул свои орды к Днепру. Вот лучшее доказательство, что воевода рассудил верно и поступил правильно, оттого-то удостоился он и нашего благословения. А в это время король Казимир возлежит на мягком ложе, велит подавать ему в постель лакомые яства, запивает их любимым своим рейнским вином. Насытившись, поворачивается на другой бок, вздыхает, радуясь обретенному покою, натягивает на голову одеяло и спит до часу дня.

Между тем как конюший Симион и его младший брат следовали в свите господаря по местам, подвергшимся опустошению, татарин Георге Ботезату спешил на север к ляшскому рубежу — добыть вести о жителях ионэшенской усадьбы. Так распорядился Симион Ждер в надежде, что взгляд Ионуца посветлеет. Юноша следовал повсюду за братом, плохо ел и был вялым, точно хворый жеребенок. Симион коснулся его лба — лоб был горячий, повернул брата лицом к себе и увидел потухший взгляд. Решив, что Ионуц занемог не на шутку, он похлопал его по плечу и уже собрался было пустить ему кровь, по обычаю тимишских рудометов, однако, поразмыслив, решил послать Ботезату в Ионэшень.

В третий день сентября месяца состоялось освящение новой Путненской обители, воздвигнутой князем Штефаном-водэ во славу святой богоматери. Шестьдесят четыре священнослужителя — епископы, иереи и монахи — воздали хвалу всевышнему на этом великолепном празднестве. Весь молдавский двор, войско и собравшаяся толпа народа, стоя на коленях, слушали богослужение. Преосвященный Иосиф, нямецкий настоятель, стал игуменом Путненской обители. Преосвященный Силван поклонился князю и отправился верхом принять под свою руку Нямецкий монастырь. Среди иноков, провожавших Иосифа на освящение Путны, был и иеромонах Никодим. Теперь он последовал за своим новым владыкой. В свите настоятеля ехал и конюший Симион со своим братом.

В пятый день сентября отец Никодим со своими братьями еще только проезжали Сучаву, а седьмого, поднявшись на гору Рышку, опустился по противоположному склону к Нямецкому монастырю.

Они ехали той же дорогой, по которой двигался минувшей весной княжеский поезд. Ионуц Черный печально оглядывал места, некогда столь пышно украшенные цветами, благовест казался ему погребальным звоном.

Собор вышел с зажженными свечами к реке Немцишор навстречу владыке Силвану. Отец Никодим повел своих гостей по опушке еловой рощи у Покрова в свою келью. Брат Герасим заметил их издали и открыл ворота.

— Благослови, святой отец, — крикнул он, радостно осклабясь.

— Благослови тебя господь, брат Герасим, — ответил иеромонах. — А если поторопишься и принесешь два ведра колодезной воды и поставишь стулья в тень на крыльцо, так ты, пожалуй, удостоишься вечного блаженства.

Уповая на обещанную награду, седой, сухощавый брат Герасим побежал исполнять поручение. Он думал про себя, что, как показывают на своих иконах афонские иноки-богомазы, многих духовных владык и бояр понесет в пасти своей дракон по ступенькам ада и вбросит их в геенну огненную. А вот он, удостоившись благословения своего старца, обретет блаженство в небесных чертогах.

Он отнес деревянное корыто под большое ореховое дерево, затем принес миску просяных отрубей и мыло. Путники отряхнули с себя пыль и освежили лица. Ионуц возился с конями.

— Пожалуй к столу, господин, — пригласил его брат Герасим.

Ионуц покачал головой.

— Мне ничего не нужно.

— Нет уж иди! Так повелел отец Никодим: умыть тебя и почистить, а уж затем послушаешь его молитву.

Младший Ждер горестно вздохнул.

— Гляди-ка, до чего ты исхудал, да печальный какой! — удивился брат Герасим. — С чего бы это? Саблей али стрелой уязвлен?

— Стрелой.

— Оно и видно. Ну ничего, стоит отцу Никодиму прочесть над тобой молитву, и недуг как рукой снимет. Занемог я как-то гнилой горячкой, так оп своими молитвами исцелил меня. И другой раз потерял я шестьдесят грошей, и взяла меня великая печаль. Так он прочитал молитву, и обрел я утешение, а оно куда дороже тех денег, тем более что на том свете воздастся мне за потерю сторицей.

— Я другое потерял, брат Герасим.

— Что бы ты ни потерял, найдешь.

— Когда?

— При втором пришествии. Тогда уж ничего не утаишь. Тогда-то откроются мои воры, и вернется ко мне мое богатство. Придут и положат его к ногам моим. И прибыток мне будет.

— Что ж, подождем до второго пришествия, — покорился юноша, следуя с опущенной головой за братом Герасимом к дереву, где стояло ведро с водой.

Братья ждали его на крыльце. Вода смыла с его лица маску пыли. Но теперь в косых лучах солнца оно выглядело еще более грустным, и глаза, обведенные тенью, еще более запавшими.

Иеромонах опустил руку на его голову.

— Ионуц, брат мой, — мягко проговорил он. — Больно стало мне и Путне, когда я увидел эти глаза. Но каково будет старикам, когда ты явишься в Тимиш? Недуг твой тяжек, как я понял из слов Симиона. Но он пройдет. Ты должен исповедаться. А я вымолю для тебя у всеблагого терпения и мужества.

— Хорошо, батяня Никоарэ и отец Никодим.

Горько заплакав, Ионуц прижался к Симиону. Тот похлопал брата по плечу, поставил его на колени под епитрахиль иеромонаха и торопливо сошел по ступенькам во двор.

Отец Никодим терпеливо и осторожно расспросил своего младшего брата, мягко укорил за дурные поступки. Затем прочел ему в книге с кожаным переплетом слова прощении. У юноши немного отлегло от сердца, он печально улыбнулся своему брату.

К этому времени вернулся и конюший Симион.

— После целого дня воздержания голодным полагается пища, — сказал он с притворной веселостью, кинув мимоходом взгляд на меньшого брата. — Брат Герасим принесет нам сейчас уху и жареные грибы. Он-то готовил эти яства для себя, но я уверил его, что нам они тоже не повредят. Всякий знает, что нет рыбы вкуснее немцишорского гольяна.

Монах и конюший развеселились. Ионуц сморщил лицо, делая вид, что тоже радуется. Отец Никодим покачал головой, многозначительно взглянув на Симиона.

— Господи, усмири души возмущенных, — шепнул иеромонах.

Ионуц ответил косым взглядом.

Сели за стол. Брат Герасим принес ужин. Иеромонах благословил трапезу.

Они молча ужинали на крыльце, озаренном закатным светом погожего осеннего дня, как вдруг раздался стук копыт по каменистой тропинке. У ворот остановился всадник. Ионуц вскочил, точно ужаленный, оттолкнул от себя пищу.

— Сиди спокойно на своем месте, полоумный, — сурово укорил его отец Никодим. — Не торопись навстречу дурным вестям.

Ионуц остановился в нерешительности, потом вернулся на свое место и, опустившись на скамью, уронил голову на руки. Судя по лицу Татару, вести были нерадостные. Оставив коня под навесом, Ботезату с мрачным и нерешительным видом подошел к господину. Сняв кушму, он с досадой поскреб в затылке.

— Подойди, Ботезату, и рассказывай, — приказал ему Симион.

— Честной конюший, — ответил служитель — побывал я, как было велено, в ионэшенской усадьбе и не застал там княгиню Тудосию. Как только случилась известная вам заваруха, она не стала дожидаться утра. Велела запрячь коней и укатила с дочкой к родичам в ляшскую землю.

— К каким родичам?

— Вот это я и попробовал узнать. Расспросил слуг: куда уехала, к каким родичам? По их расчетам выходит, что княгиня Тудосия направилась к сестре, а та живет недалеко от Львова. Посоветовавшись меж собой, после всего, что тут стряслось, мы решили, что трудно сказать, когда княгиня Тудосия вернется. Она прихватила с собой и меха, и всякую одежду. Цыганки говорили, что взяла даже гребень из слоновой кости. А раз взяла она этот гребень, значит, скоро ее не жди, — видно, бережет свою голову. А пока мы так говорили, мимо нас проходили беглецы из Польши. Напуганные бедой, они искали спасения у нас, в Молдове. В землях короля нет никакого порядка. Вельможные паны укатили в глубь страны. Служители поспешили укрыться в Каменецкой крепости. Увидел я, что все перепуталось, а смельчаки шныряют во все стороны, и решил перейти за рубеж. «Понадобится, думаю, так дойду до самого Львова. Там живет и сын нашего господина Дэмиан. Есть кому защитить меня и наставить на путь истинный». Еду, ищу, спрашиваю. Всюду пожары и грабежи. Мертвецы лежат во всех оврагах, под всеми тынами. Усадьбы разграблены, иные шляхтичи попали в плен и отведали кнута. Иные княгини угодили под полог татарских кибиток. А через четыре дня пути, у королевского подворья, что возле села Сомотрока, узнал я, что стало с княгиней Тудосией. Заночевала там молдавская боярыня со служителями и рабынями. А орды степняков появлялись то тут, то там, и люди сидели как на угольях, готовые разбежаться при первой тревоге. Повозка княгини ехала медленно и осторожно. Не только ногайцы были страшны, — на дорогах озоровали и свои разбойники. Люди прикладывали ухо к земле и принюхивались к ветру. Тут и нагрянули татары. Захватили всех и умчались. А я все не верил, покуда не наткнулся на ионэшенского служителя. Уму непостижимо, как он спасся: спрятался в печной дымоход. И был он черен, как сатана, все скалил зубы на меня. От него-то я достоверно узнал, что все было так, как сказывали люди. Прихватил я этого человека с собой и воротился в Ионэшень. Оттуда прискакал сюда поведать, как было дело. Вчера в Сучаве узнал я, что ваши милости проезжали через город. Вот я и примчался следом за вами в святую обитель.

Ионуц медленно поднял голову, растерянно взглянул на служителя. Потом шепотом спросил что-то. Но никто не расслышал его голоса. Ботезату подошел к нему, нагнулся.

— Увезли княгиню Тудосию, — ответил он на еле слышный вопрос.

Меньшой снова что-то прошептал.

— Нет! — покачал головой Георге Татару. — Кроме этого служителя, никому не удалось спастись. Хочет знать Ионуц, — передал он старшим братьям тревожный вопрос юноши, — хочет знать, увезли ли княжну Насту. Так я же о том и толкую, что ее увезли!

Ионуц захохотал, точно безумец, дико озираясь вокруг.

— Все кончено, батяня Никоарэ!

— Погоди, Ионуц, куда ты? — преградил ему дорогу инок.

— Все кончено. Теперь уж укоры ни к чему.

— Хорошо. Не будем тебя корить. Отвезем домой, в Тимиш.

— Чего я там не видал? Не хочу ехать в Тимиш.

— Тогда оставайся здесь у меня.

— Батяня Симион, — слезно взмолился юноша, — не оставляй меня тут и вели Ботезату уйти с глаз долой.

Симион ответил недоуменным взглядом.

— Убери со стола, Ботезату, — распорядился он. — Поди поешь и отдохни. Завтра утром отправимся домой.

Меньшой метался, терзаясь своим горем. Инок опустился рядом с ним.

— Всевышний мудро поступает и судит, — ласково проговорил он.

Ионуц поднял голову, посмотрел по сторонам. Казалось, лишь теперь он с изумлением постигал горькую истину: все случившееся было небесной нарой, ниспосланной либо Насте, либо ему.

На исповеди он рассказал отцу Никодиму, как изменил своему побратимству. Инок молил у всевышнего прощения за этот грех. И вот оно, жестокое искупление: весть, принесенная татарином. Ожесточенность, сковавшая его душу, тут же рассеялась. Ионуц застонал, жалобно всхлипывая.

Тут стало ясно, как обманчиво спокойствие конюшего Симиона. Вскочив на ноги, он заходил по крыльцу из угла в угол, как зверь в клетке. Шпоры громко звенели.

— Послушай, Ионуц, — проговорил он, скрестив на груди руки, и остановился перед юношей. — В день, когда мы изловили ханского сынка, я решил, что ты стал взрослым. Я гордился тобой. А видать, зря. Только что ты чуть было не заколол татарина, да и на нас смотришь со злобой. Ты был готов биться головой о стену, а лоб-то у тебя еще не очень крепкий. Нет, тебе еще надо съесть пуд соли, прежде чем ты по праву займешь место в мужском совете. Ты еще не понимаешь, что настоящие мужчины не цыплята, высиженные под крылом наседки. Им неведомы слабость да слезы. Такому молодцу все покоряется, стоит ему топнуть ногой и сжать кулак. Спешится он у дома пригожей бабы, потом садится на коня и едет дальше, и глядишь — уже другой цветок у него за ухом. Не прикажешь ли, чтобы и мы с отцом Никодимом, глядя на тебя, завыли в голос, как старые волки, на удивление всем прохожим. Чтобы люди говорили: «Сразу видать, что это сынки тимишского конюшего Маноле Черного». Этого тебе захотелось? Сделать нас всех посмешищем?

Ионуц в отчаянии топнул ногой и закричал:

— Что ты, батяня Симион! Да когда я такое говорил?

Монах улыбнулся про себя.

— Что ж, — заметил Симион, — возможно, я ошибся, ты никогда такого не говорил и не думал. Но уж коли хочешь доказать, что это так, поди окуни голову в ведро с холодной водой. В Тимиш нельзя ехать с такими глазами, а то всех там перепугаешь.

Вечером братья сговорились открыть конюшихе Илисафте только малую часть случившегося. О своем решении они известили и Георге Ботезату. Полюбилась, дескать, Ионуцу дивчина, а теперь с той дивчиной приключилось неведомо что в дни татарского набега. По слухам, сыроядцы похитили ее. Однако нельзя полностью доверять словам перепуганного служителя, ведь он ничего не видел своими глазами. Пока разбойники творили свое дело, он сидел скорчившись в печном дымоходе и, только когда улеглась буря, вылез на свет божий и огляделся. Не было больше ни повозки, ни княгини, ни ее слуг. Не увидел он и местных жителей, которые могли бы рассказать, что случилось. Возможно, мать с дочкой укрылись где-нибудь. А если и попали в руки ногайцев, то немало бывает счастливых случаев, когда пленные спасаются. Иногда храбрые мужи настигают грабителей и отнимают у них рабов и награбленное добро, как случилось несколько дней тому назад с полчищами Мамак-хана, разорявшими Молдову. Поймал их неводом Штефан-водэ и отнял награбленное, а сверх того — отнял у них и жизнь. Ни одни поганый вор не вырвался из ловушки. Да и в Польше при другом набеге ногайцев случались такие дела. Двадцать два года тому назад орда Мурзы Которбая пришла набегом в Подолию. Погнались за ним шляхтичи со своей ратью и с подмогой от барского каштеляна, но татарва обороняла свою добычу. Тут ударили на них с другой стороны запорожские казаки и отняли у них награбленное добро. А подоляне спаслись. В другой раз литовцы вернули себе добычу и рабов, увезенных татарами.

Отец Никодим искусно перечислял эти случаи, стараясь облегчить страдания младшего Ждера и заронить в его душу искру надежды. В ту ночь Ионуц отдохнул в Нямецкой обители и на второй день вернулся в Тимиш с конюшим Симионом.

Лицо у него осунулось, щеки ввалились, но он, как всегда, улыбнулся боярыне Илисафте и, поцеловав ее руки, послушно погрузил нос в пучок чабреца, который она носила на груди. Затем облобызал руку конюшего и склонил голову под его благословение.

В Тимише несколько дней только и было разговору, что о славной победе господаря Штефана. Узнали тут и добрую весть об удаче второго конюшего и его меньшого брата. Первым поспешил похвастаться поимкой Эмина Сиди Мамака сам Кристя-казначей: ведь подвиг сей сразу же стал подвигом всех сыновей Маноле Черного. Люди так и толковали об этом событии: сыны конюшего Маноле Черного изловили ублюдка Мамак-хана. Как же было не гордиться?

— А вот другого понять никак невозможно, — удивлялась конюшиха Илисафта, — благодарность пресветлого князя Штефана свелась к тому, что он отдалил от себя младшего Ждера. Оно конечно, родителям радость, а то они оплакивали Ионуца, словно потеряли его навеки. Но разве так награждают самых лучших слуг за верность и старания? Да и с неким конюшим — как бишь его звать? — поступили не лучше: скитался с князем, служил ему верой и правдой, терпел голод и нужду, страдал от недугов и ран, а теперь на старости лет живет позабытый в Тимише. Вспомнят порой о нем, окажут милость, а потом опять обрекают на прозябание.

Маноле Черный улыбнулся.

— Я думаю, боярыня Илисафта, что негоже нам судить о государевых делах. Конюший, о коем ты помянула, премного доволен своей участью.

— Знаю, что доволен, да другие недовольны, — повернулась к нему конюшиха. — Объяснил бы лучше, отчего господарь отстранил от себя сына того самого конюшего?

— Он вернул его тебе, чтобы ты радовалась, глядя на него.

— Гляжу, да только радости мало, мой батюшка. Отдала я князю сына красивого, как цветок. А теперь только погляди, каким он вернул нам его. От княжеских милостей и ласки осунулось лицо нашего сына, глаза потускнели.

Тут вмешался Симион.

— Маманя, — мягко проговорил он, — спроси Ионуца, и ты узнаешь, что государь наш тут ни при чем.

— А кто же при чем?

— Пускай сам скажет.

— Батюшки мои! — воскликнула конюшиха, хлопнув в ладони и поднимая глаза к небу. — Уж не ядовитая ли гадина ужалила его в самое сердце?

Ионуц нахмурился, покачал головой.

— Нет, не ядовитая гадина, маманя.

— Не гадина? Так кто же она, сыночек? Открой сразу, где она, пойду, поклонюсь ей в пояс.

Второй конюший Симион повернулся, посмотрел на дорогу, что вела в долину Молдовы. В гору медленно поднималась зеленая колымага, запряженная вороными. Ионуц не сразу ответил на гневный вопрос боярыни Илисафты.

— Маманя, — сдержанно произнес он наконец, — ту, о ком ты говоришь, наверно, похитили и увезли за Днепр.

— Ахти мне! — воскликнула конюшиха, делая большие глаза. — Да когда же постигла тебя, сыночек, эта напасть? Ведь ты об этом и слыхом не слыхал! Стоило тебе вылететь из гнезда и сразу угодил в силки. Да кто же она? Узнать хотя бы, как ее величают. И какого она рода? Вряд ли высокого. И какими же хитростями она тебя опутала? Небось вдовица какая-нибудь, мастерица сети раскидывать. Коли окажется, что и в самом деле ногайцы увезли ее, закажу благодарственный молебен.

Ионуцу почти не удавалось вставить словечко, откликаясь на поток ее вопросов. Но из его коротких ответов конюшиха сумела узнать все, что ей нужно было: место происшествия, какого роду-племени девица и как ее звать.

— Раз она боярская дочь, так полагалось с нами ее познакомить. Привел бы ее к нам или мы бы поехали к ней. Узнали бы, какого она нрава, много ль за ней приданого. Да где уж там! Нынешние дети не любят и не чтут своих родителей.

— Что ж говорить, маманя, о том, чему не бывать? — горестно пробормотал Ионуц, ни на кого не глядя.

— Дитятко мое, — повернулась к нему конюшиха Илисафта, — коли мне на роду написано иметь такую сноху, так она вернется хоть от самого татарского хана. Не таись, все открой, тогда будем знать, что делать. Любые чары можно отвести, любое страдание заговорить. Теперь я в точности знаю, сыночек, что она привидится мне этой ночью с мечом в руке готовая поразить меня.

Судя по движениям рук конюшихи, по глазам, по испуганному лицу, сноха представлялась ей неимоверно рослой и безобразной. Меньшой только улыбнулся, растроганно вспоминая нежное стройное тело девушки в ту ночь, когда она упругой грудью прижалась к нему на мягком сене.

Маноле Ждер слушал разговор без особого волнения.

— Что же, — заметил он, — эту науку проходят все мужчины. Пусть господарев служитель поест и выспится, А с завтрашнего дня служить ему, как прежде, под рукой второго конюшего.

Заметив, что колымага, запряженная вороными, уже подъехала близко и что в ней сидит одна лишь пышно разодетая боярыня Кандакия, старик надел кушму и велел Симиону следовать за ним к загонам трехлеток. Они прошли по внутренним покои, а оттуда задами пробрались к сараям и к тропинке, ведшей в Верхний Тимиш. Ионуц тем временем ускользнул в свою каморку, где ждало его желанное одиночество. Боярыня Кандакия вышла, улыбаясь, из колымаги и принялась обнимать и целовать конюшиху Илисафту.

Конюшиха сразу догадалась, что невестке не терпится поскорее выведать все новости, и недовольно сжала губы. Нечего трезвонить повсюду о любовной страсти Ионуца да о похищенных княжнах. Кандакия тут же сделает из мухи слона. Ишь, бесстыдница, подрумянила щеки и надела золотые серьги в будний день. До того наловчилась верховодить своим казначеем, что он уж позволяет ей разъезжать одной в рыдване. А ведь казалось бы, сколько дел у нынешних хозяек! Хоть бы к одному приложила руки. Так нет же — подавай ей новости про похищенных девиц.

— Ну что, открыл он, как ее зовут? — спросила тут же, сгорая от любопытства, казначеиха.

Конюшиха Илисафта крайне удивилась.

— Это кто должен открыть мне?

— Кто, кто… Уж вы-то, матушка, хорошо знаете кто. Сами небось ждали подобных подвигов от доброго молодца, когда он уехал искать по свету свою царевну. Будто я не видела, как у него горели глаза в той сучавской харчевне.

— Что еще за харчевня?

— Есть там такое заведение. Вернее — было. Теперь его уже нет. Не едой, не питьем завлекали в то заведение юнцов, а пригожей хозяйкой, по имени пани Мина.

— А я ничего не знаю об этом, — удивилась конюшиха. — Выведала только кое-что про дочь ионэшенского боярина.

— Про Насту?

— Как?

— Звать ее Настой. Дочь княгини Тудосии. После той самой заварухи в ночь на успение князь разгневался — отсюда и все беды нашего мальчика. Я уж не говорю, что пани Мина и Иохан Рыжий так и сгинули в тайных подземельях крепости. Господарь смягчился только после поимки ханского сына. Княжич отделался легким укором, хотя, кажется, он виновнее всех.

Конюшиха Илисафта горела на медленном огне, пока не распутала нить приключений Маленького Ждера. А тогда улыбнулась и сама стала скрытничать, давая понять, что знает гораздо больше. Столько, что хоть всю ночь рассказывай — не перескажешь. Да и мальчик домой вернулся, и уж он-то лучше всех знает, как было дело. Кое-что из сведений боярыни Кандакии близко к истине, но многое произошло совсем не так.

— Что я могу поделать, — жаловалась невестка, всплескивая руками и сверкая серьгами. — За что купила, за то и продаю. При дворе об этом только шепчутся, сам князь и тот многого не знает. Возможно, кое-что откроется позднее. Да и говорить об этом опасно. Так что прошу тебя, милая свекровушка боярыня Илисафта, никому ни слова! Пусть все остается между нами.

— Мыслимое ли дело, чтоб я открывала людям такую тайну невестушка? Раз ты об этом никому ни слова, так и я. Думается, что после такого переполоха дочка Тудосии вряд ли вернется из далеких краев, куда ее увезли.

— Разве известно куда?

— Конечно, известно. Хочешь знать? Изволь, могу сказать: оттуда, да еще с того света мало кто воротится.

На пороге крыльца неслышно появилась ключница Кира. Тщетно ждала она минутного затишья, чтобы спросить, какие будут повеления. Совет боярынь продолжался до первого часа дня; сентябрьское солнце, поднявшись высоко в небо, залило мирные угодья золотым сиянием. Тревоги мира, громы набегов лишь отдаленно доносились до этих малонаселенных мест. Жнивья, отава, рощи благоухали в тишине, а серебристые нити паутины, уносимые легким дуновением ветерка, как будто сотканы были из земных испарений.

ГЛАВА XV

Ионуц замышляет вдруг величайшее безрассудство

Пуще всех заговоров самой боярыни и нашептываний ключницы Ионуцу помогли приказы конюшего Маноле и лечение Симиона. Это они вывели Маленького Ждера из охватившего его оцепенения.

В седьмом часу, когда на прогалинах еще сверкал осенний иней, братья скакали по опушке леса, объезжая загоны. Порой останавливались под черешнями с увядшими, красными, словно новая медь, листьями, прислушиваясь лишь к реву оленей на лесных полянах. Спускались к водопою, где с тонким ржанием дрались жеребчики, за которыми присматривали служители. Затем останавливались под навесами для четырехлеток, где обычно холостили жеребцов. Немало и других дел в таких больших табунах. Были горячие кони — следовало их успокоить, норовистые — их надо было усмирить. Ионуца особенно хвалили за его мастерское умение укрощать самых непокорных коней. До полудня братья, бывало, так устанут, что свалятся без сил в тени раскидистых деревьев. Наскоро перехватив обед, присланный из усадьбы, они вытягивались лицом кверху, закрывали глаза, ощущая на лицах золотистые нити солнца, пронизывавшие кроны деревьев. Но стоило Ионуцу задремать, как Симион громко чихал, чтобы разбудить его.

До сумерек Ионуц не знал покоя.

— Мысли — злейшие враги человека, — твердил старый конюший. — Лучшего лекарства для Маленького Ждера нет — пусть валится без ног на постель и спит непробудным сном.

И все же бесы, именуемые мыслями, находили путь к Ионуцу и мучили его именно в те часы, когда он казался совсем спокойным.

— Любую рану можно исцелить, — добавлял конюший Маноле. — Человек, даже молодой, более понятлив, чем конь. Можно даже сказать, что он и мудростью наделен. Конь встает на дыбы и бьет копытом, а человек останавливается и задумывается Вот почему у лекаря одни средства для коней и другие для людей.

В последнюю субботу сентября братья спустились на заходе солнца в усадьбу — отчитаться перед старым конюшим и получить новые распоряжения. Во дворе стоял чужой конь, и служители снимали с него седло. Симион узнал коня.

— Братец Дэмиан прислал весть, — пояснил он Ионуцу.

Меньшой устало зевнул. На крыльце он заметил Иосипа, львовского служителя, и немного оживился, увидев знакомое лицо. У него остались приятные воспоминания о беседе у крестьянского костра в ночь вознесения, когда он один возвращался в Тимиш.

Нарочный купца Дэмиана весело поклонился братьям, затем снова обернулся к конюшему Маноле. На пороге показалась боярыня Илисафта. Сперва она было собралась слушать одним ушком, но, узнав добрую весть, тут же удобно расположилась на диване, на своем любимом местечке.

А добрая весть заключалась в том, что ее сын, купец Дэмиан, три дня тому назад отправился в Сучавскую крепость на поклон к государю. И везет он ему красивейшие собольи меха, доставленные из русских земель, от самого Ледовитого океана. Нужны они господарю для женского наряда, из чего нетрудно догадаться, что в скором времени князь украсит свой двор новой княгиней.

— Мы тоже об этом наслышаны, — подтвердила конюшиха. — Из-за моря едет невеста, наследница царей, бежавших из Царьграда.

— Что до меня, то я ничего не слышал, — заметил, пожимая плечами, старый конюший. — Благослови господь новую княгиню, и пусть она носит на здоровье собольи меха нашего Дэмиана. А нам хотелось бы прежде всего узнать о здоровье сына.

— Он здоров, боярин, и крепок, как скала. Не было еще случая, чтобы здоровье ему изменило.

— Вот и ладно. Взять бы и другим с него пример. А что до этой греческой царевны, так пусть себе приезжает на здоровье. А если Дэмиан привезет боярыне Илисафте обещанный кусок шелка, так будет совсем хорошо.

— Непременно привезет, — поспешно заверил Иосип. — Поклонится мой господин князю и не мешкая последует сюда, к своим родителям. Не забыл он и о фландрском сукне. Низкий поклон вам от его милости. Желает он видеть вас в радости и добром здравии. А пока суд да дело поведать могу разные новости. Иными вестями полнится вся ляшская земля. Другие ведомы только нам.

Конюшиха Илисафта заметалась в своем уютном уголочке.

— Конюшего, как видно, новости не занимают. От него самого я узнала о греческой царевне, а теперь притворяется, будто и слыхом о ней не слыхал. Самому небось не терпится узнать поскорей обо всем на свете, а вот же, воротит нос, все ему нипочем. А я до новостей охоча. Чем же еще в этой пустыне потешиться? Другие изъездили весь свет, а мы тут сиднем сидим; другие знают все, а мы ничего не знаем. Как же не желать услышать новости хотя бы на три дня раньше других… Но уж не принес ли ты весть о том, что сын наш Дэмиан задумал жениться? Мне во сне привиделась свадьба.

— Будет к свадьба весной, — признался Иосип Нимирченский. — Об этом пока что одни разговоры. Приглянулась ему во Львове дочь литовского купца, да не сойдутся никак в приданом.

— Раз не сошлись, значит, ничего такого и нет, — пробормотал конюший.

— А ты потерпи, не торопись, — успокоила его боярыня Илисафта. — Одни мы, женщины, знаем, какого труда требует такое дело.

— Не столько труда, сколько слов…

— Да будет известно твоей милости, что без слов ничего не делается на этом свете.

— Доказательство налицо, боярыня Илисафта: Иосип ждет, поглядывая по сторонам, и слова вымолвить не может.

— Так он и рад бы говорить, да честные конюшие не дают.

Старый Маноле смягчился и, смеясь, умолк. Симион, только что прискакавший сверху, стоял, прислонившись к столбу. Маленький Ждер, намучившись за день от всяких трудов, зевал до слез.

Наконец Иосип смог продолжить свой рассказ.

— В дни ногайского набега мой господин находился в местечко Броды, где он закупал пушной товар у королевских лесничих. Такие там были рысьи шкуры, что и не найти им равных. Мой хозяин назначил цену каждой в отдельности. Только отобрал он одиннадцатую, гляжу — скачут королевские вершники и что есть силы кричат о беде. Господин мой рассмеялся: «Какие еще ногайцы? Хе-хе-хе, тут до рубежа далеко». И стал считать шкуры. Расплатился он с лесничими, я собрал товар, и пошли мы на квартиру. А там новые вести: обезумевшие от страха беглецы. И узнали мы вскоре, что орда прорвалась в Подолию, но побоялась вторгнуться и на Волынь. Поскакали мы во Львов. По пути я все оглядывался: далеко на востоке чернела туча. Там горели селения. Добрались мы благополучно до Львова, и стали тут прибывать вести одна грознее другой; мурашки по телу бегали, волосы вставали дыбом от эдаких известий. Только из Молдовы шли утешительные слухи. Узнали мы, что подольские беглецы потянулись туда под руку Штефана-водэ. Выехал я как-то по делу моего господина в село подо Львовом и встретил там знакомца, побывавшего недавно у вас, в Тимише. Если сказать вам, что глаз затянут у него пластырем, так вы, ваши милости, сразу вспомните его, А если еще добавить, что зовут его Ильей Алапином, то вы, наверное, удивитесь: какие у меня могут быть дела с эдаким купцом? У меня с ним никаких дел не было, а он, хитрая лиса, все заводил речь об уговоре атамана Гоголи с опальным боярином Миху и все дознавался, кто мог послать весть в Молдову о замышляемом похищении коня. Я ему ответил, что ведать не ведаю и знать не знаю.

«Может статься, ты и не знаешь, куманек, — заметил мне проклятый кривой дед, — а я вот знаю. И вот я думал, гадал и так и эдак, кто бы мог поехать изо Львова в Молдову, что за купцы ездят туда от нас. И еще, с какими балагурами и добрыми выпивохами проводили время наши люди — мои и атамана Гоголи — в харчевнях Львовского посада. И с какими здешними молдаванами дружат слуги пана Миху».

«Невдомек мне, о чем ты говоришь».

«Жаль, что ты такой тугодум, — рассмеялся дед Илья. Так знай же, что мы ходили в Тишин, хотели выкрасть белого коня да вернулись ни с чем. А узнав про любовные шашни княжича, снарядили охотников изловить лисенка, да и тут промахнулись. Одна польза: встретился нам удалой молодец и достойный муж — конюший Симион, и крепко мы с ним подружились. А потом познакомились мы и с маленьким конюшим — в том кровь так и кипит. Понравился нам сей юноша — и мне, и Григорию Гоголе».

Старый конюший прервал служителя:

— Хватит сказки сказывать, Иосип!

— Да какие же это сказки, честной конюший? Сейчас узнаешь, отчего я так подробно все описываю. «Послушай еще одну новость, — говорит мне тогда дед Илья. — Посоветовались мы с Гоголей и порешили засунуть боярина Миху в мешок, взвалить его на коня и привезти к Штефану-водэ. Лукавый боярин нарушил слово, не дав нам обещанных злотых. Так что передай это нашим приятелям в Тимише. А чтобы они увидели, что мы говорим дело и не изменяем дружбе, передай им еще одну весть».

Тут рассказчик замолк и поскреб висок.

— Что он тебе еще наплел? — ухмыльнулся конюший Маноле. — Говори, не томи, видишь, боярыням не терпится узнать поскорее.

— Наговорил он мне с три короба, — пробормотал львовский посланец, — и былей и небылиц. Я уж и не знаю, было ли то на самом деле, и не хочу зря болтать и боюсь прогневить кое-кого из молодых бояр.

— Да говори же, милый человек, — жалобно взмолилась конюшиха Илисафта.

— Он сказал, что ему и Гоголе ведома судьба некой княгини и ее дочки.

Маленький Ждер чутко поднял голову, потом снова пригорюнился, устало зевнул, не спеша отошел и скрылся в доме. Боярыня Илисафта проводила его жалостливым взглядом и тут же заторопила Иосипа:

— Теперь можешь говорить открыто.

Иосип продолжал, понизив голос:

— «Их милости тогда уверятся в нашей дружбе, — сказал мне старый Илья, — когда узнают, что мы шли следом за нехристями и, сговорившись с нашими хлопцами в Приднепровье, стали нападать на отдельные отряды. Каким путем мы проведали об угоне княгини Тудосии, не обязательно всем знать. Может, попала она в руки татар по милости кое-кого из беглецов. Узнав об этом, Гоголя вспомнил своих друзей и пошел следом за ногайцами, покуда не встретился с очаковскими работорговцами. За Бугом, прежде чем вступить в свои степи, мурзы продают часть захваченного товара. Четыре польские княгини и одна молдавская со своей дочерью были проданы тут же, как только кибитки перешли вброд через Буг. Купцы повезли их в Очаков. Там в бугском лимане, ждали турецкие галеры. Молдавских рабынь погрузили, заодно со всякой купленной утварью, на судно Сулейман-бея, начальника султанской крепости, построенной в дунайских плавнях, супротив Килийской твердыни. Вот все, что мы узнали, — говорил мне дед Илья, — может, дойдет эта весть до княжича Александру и приятелям нашим будет от этого выгода. А нам от этих приятелей только одного надо: узнать у светлого князя Штефана, потребен ли ему наш товар — опальный боярин Миху. Получив ответ да узнав цену, мы тут же и доставим его».

Воротился я во Львов и доложил обо всем своему господину. «По всему видать, — сказал мне он, — что цена, которой добиваются разбойники, не превышает ковшика золотых. Хорошо, кабы родитель наш шепнул о том словечко господарю. А уж договориться мне нетрудно. Я таким товаром не промышляю и, как честный купец, не хочу встревать в чужое дело».

— А другим такого добра и вовсе не надобно, — пробормотал старый конюший. — Вряд ли заплатит господарь такую цену за шкуру беглеца, пригодную разве что на чучело.

— Кто знает… Торговое дело изменчиво. После всего, что случилось, шкуры могут подняться в цене.

Конюший Симион отодвинулся от столба, к которому прислонился.

— Друг Иосип, — угрюмо проговорил он, — второй раз замечаю, что в ляшской земле рассказы длинны сверх меры.

— Однако мой рассказ в тот приезд оказался не без пользы для коней, — рассмеялся львовский посланец.

— Может, и этот принесет кому-нибудь пользу. За первый рассказ мы тебе много благодарны. За этот — поменьше. Ступай в людскую, там дожидаются тебя добрые товарищи.

Иосип поклонился боярам и вышел. Симион Ждер приблизился к матери и поцеловал у нее руку.

— Видела, маманя, — спросил он, — как посмотрел на него Ионуц? И слушать не стал. Понял, видать, что делать нечего.

— Внял умным советам старших, — угрюмо подсказал конюший Маноле.

— Должно быть, так, — печально опустив голову, согласился Симион.

— Может, оно и к лучшему, — заключила конюшиха Илисафта. — Вот уж третья суббота, как и я и Кира шепчем над ним наговоры и отводим чары. Завтра велю отцу Драгомиру отслужить молебен об исцелении.

Маленький Ждер слышал весь рассказ Иосипа. Отошел он, охваченный страхом, как бы не натворить чего-нибудь, не выдать себя. Очутившись в маленькой горенке по соседству со светлицей боярыни Илисафты, он неслышно приник к стене и напряг слух, И услышал все.

Он еще сам не мог разобраться в своем чувстве. Это была не радость, но и печали он уже не испытывал. Скорее всего острая тревога и возбуждение, от которых он тщетно пытался освободиться. Замысел и решение созрели в уме легко и быстро. Видать, уж так ему на роду написано, уверял он себя. Вмешательство княжича Алексэндрела ничего, кроме страданий и путаницы, а может, и гибели Насты, не принесет. Вот почему волею небес Наста оказалась так далеко от него: теперь она будет принадлежать только ему, Ионуцу, ибо только он дерзнет пуститься на поиски девушки и вырвет ее из рук душегуба. Обретенная ценой таких страданий и забот, Наста уже не сможет принадлежать другому. Нет, подобные мысли не могут быть навеяны безумием. Добрые мысли всегда от неба. Так же как и нежданная весть, доставленная Иосипом Нимирченским. Ему, Ионуцу, остается откликнуться на зов. Жива ли еще боярыня Тудосия, не ведомо, но Наста жива и зовет его. Он чувствует это всем своим существом.

Некоторое время он предавался подобным размышлениям со всей страстью двадцатилетнего юноши, потом вдруг осознал, что пора обдумать побег из Тимиша и путь в Килию. Самое легкое — вскочить на ноги, сесть на коня и ускакать. Но служители тут же настигнут его, и тогда уж не миновать бочки с водой в больнице искусного нямецкого лекаря. А выжидать, тянуть, обдумывая всякие решения, тоже невозможно. Внутренний голос повелевал ему торопиться. Что бы такое придумать? Как усыпить подозрения обитателей Тимиша и незаметно вылететь из гнезда?

Прежде всего надо подыскать товарища… Им может быть только Георге Ботезату Татару. Умный, усердный и надежный в беде человек. Есть у него и другие достоинства, они скажутся в свое время. Из оружия надо захватить лишь то, что можно скрывать под одеждой. Впрочем, пуще всякого оружия полагаться следует на свою сметливость и ловкость.

Нельзя также забывать, что в дальних странствиях, коли хочешь ехать быстро, нужны деньги. Можно, конечно, надеть кафтан из тонкого синего сукна и в Романе обменять его на более дешевый, взяв приплату. Да кто знает, найдется ли покупатель в тот самый час, когда они там сделают привал. А в таком предприятии дневные остановки должны быть как можно короче и реже. Ночь надо проводить в поле; а там торговцев одеждой не увидишь.

Ничего, для начала у него есть три золотых.

Вот уже три года, как боярыня Илисафта пользовалась святой водой, которую на крещение привозили ей в зеленой бутыли из Нямецкой обители. Для этого дела не было служителя усерднее Маленького Ждера. Не долго думая, выбрав самые легкие сани и самых быстрых скакунов, Ионуц закутывался в бараний тулуп и мчался стрелой по накатанной дороге. И каждый раз конюшиха за старание совала ему в руку по золотому. Видно, это тоже было предусмотрено свыше. Не будь на то господня воля, он бы их давно растратил. Но вот же — не растратил, а хранил свое сокровище под серебряным окладом иконы божьей матери, что висела в изголовье.

Встав с постели, он пошарил под окладом иконы и при свете лампады нашел свое сокровище. Осталось придумать, как уговорить Татару. Ботезату бесценный человек, да вот беда — соображает туго. И нрав у него крутой: упрется так, словно сто дьяволов засело в нем.

Если не сладить с татарином — все может рухнуть. Ботезату не даст ему уехать из Тимиша, позовет на помощь и старого и молодого конюшего.

Но если суждено ему совершить задуманное, то и татарин, по милости всевышнего, покорится.

Когда конюшиха Илисафта явилась со своей рабыней Кирой в каморку Ионуца, чтобы поворожить над ним и подложить сонных трав под подушку, юноша спал глубоким сном. Огонек лампады освещал его спокойное лицо.

Конюшиха постояла у его изголовья, шепча слова наговора и поплевывая по сторонам, чтобы отогнать духов. Затем осенила его лоб крестным знамением.

Вдруг Ионуц открыл глаза, улыбнулся и, обхватив мать за шею, притянул к себе и поцеловал в глаза. Не успела конюшиха вскрикнуть от удовольствия и спросить, что случилось, хорошо ли ему, как он тут же сомкнул веки и погрузился в сон.

— Смилостивилась над нами пречистая дева, — шепнула ключнице боярыня Илисафта.

Смиренно поклонившись лику божьей матери, с застывшей улыбкой смотревшей на нее с иконы, конюшиха еще раз оглядела спящего и довольная вышла. Как только в ее покоях воцарилась тишина, Ионуц Черный вышел из своей боковушки и направился к задним сараям искать татарина. Он знал, что Ботезату спал в клетушке на чердаке под самой крышей, рядом с людской. Оттуда можно было высовывать голову наружу и глядеть на звезды. Ждер обошел вокруг строения. Отыскав тонкую жердь, он стал нащупывать ею на сене постель татарина. Наконец тот завозился.

— Кто там? — пробормотал он.

— Выходи, Георге, — позвал Ионуц, — Погляди, какой иней.

— Ага, это твоя милость?

— Я.

— Разумные люди в этот час спят.

— Знаю. Спустись и послушай неразумных.

Татарин ничего не ответил. Высунув всклокоченную голову, он внимательно оглядел своего господина, в голосе которого послышалось ему что-то необычное. Подавив зевоту, он приподнялся на своем ложе, отбросил сермягу и, поправив исподнее, спустился на землю.

Ионуц повел его в сад, к беседке. Там, рассудил он, самое удобное место для разговора: никто не может незаметно подкрасться к ним.

— Садись, Ботезату, — велел он слуге. — Я тоже сяду рядом. Надо поговорить. Только раньше поклянись, что никому не откроешься, что бы ты не услышал. Перекрестись. Поклянись своей душой и моей жизнью.

Татару таращил глаза, да так и застыл с открытым ртом. Потом произнес клятву, запинаясь от великого смятения, смутно понимая, что Ионуц затевает какое-то опасное дело.

— Мне нужно непременно уехать из Тимиша, — сдержанно продолжал Ионуц. — Узнал я, что княжна Наста жива и продана в рабство турецкому служителю по имени Сулейман-бей на Дунае. Если не поеду и не вызволю ее, — я больше не достоин жизни.

Татарин потупился. Ему казалось, что, прислушавшись внимательнее к спокойным словам Ждера, можно различить рев бури. Безрассудный юнец шел на верную гибель.

Кто может преградить ему путь? Если его остановить, помешать совершить побег, он может лишить себя жизни. Если он, Ботезату, вздумает стать на его пути, то и сам может лишиться жизни от руки безумца, а тот все равно умчится куда глаза глядят. И сказать никому нельзя, раз ты связан клятвой. Дело, задуманное Ионуцем, могло иметь лишь один исход: гибель юноши и его слуги. А что, если тут перст божий? Вдруг по воле господней совершится чудо? Тогда Ионуцу надо помочь. Возможно, что той же божьей волей или по стечению событий путешественники окажутся и вовсе в другой стороне. Тем более ему следует сопровождать Ионуца. А если суждено им оказаться в земле измаильтян, так только он, Татару, может помочь Ионуцу, ибо и язык нехристей, и их вера знакомы ему. А ежели там не окажется княжны Насты и ничего они не добьются, все же будет кому уберечь юнца и сопровождать его на обратном пути.

И потому Ботезату ответил так же сдержанно и спокойно, как и Ждер:

— Видать, на роду мне написано быть тебе товарищем в самом неразумном деле.

Ионуца удивил ответ слуги. Он ждал отказа. И потому подозрительно покосился на татарина.

— Верь мне, господин, — ответил Ботезату, — ведь я перекрестился и клятву дал. Я тут пораскинул умом и вижу — иначе нельзя. Да и долг великий мне надо уплатить конюшему Маноле. Мне минуло только десять лет, когда отец мой и матушка умерли от чумы около Телеки-Джами в турецкой земле, куда они ходили на богомолье к могиле святого. И вот я остался один, проливая слезы возле мертвых родителей. Взяли меня янычары и продали старому чаушу [43] в Силистрийской крепости. Оттуда я попал в рабство к другому хозяину в Брэилу. А когда пошел на нас походом Влад-водэ [44], всех хозяев моих порубили. Я ждал, что и меня постигнет та же судьба. Такая была тогда война: ни одного басурманина не оставляли в живых, ни одного дома не миновал пожар. И когда к тому месту, где я лежал, подошли воины, чтобы прикончить тех, кто еще остался в живых, я, невинный отрок, поднялся среди убитых и подставил шею, чтобы кто-нибудь отрубил мне голову. И тогда один из воинов крикнул: «Погодите! Отдайте мне отрока!» То был боярин Маноле Черный. Уж коли нет возможности остановить тебя и непременно надо тебе ехать за Дунай, то я не могу пустить тебя одного. Господу, может быть, угодно, чтобы я сложил там голову, а ты воротился.

— Воротимся оба, Ботезату, — ответил Ионуц, — и добычу с собой привезем.

Татарин вздохнул.

— Что ж, пусть сбудутся твои слова, а не мои страхи. Денег нам не надо. Коли уйдем от тимишских охотников, то я притворюсь измаильтянином и проведу тебя среди опасностей.

— Мне будут служить государевы подставы. Лучших коней будут давать нам. Никто не сможет нас догнать, — весело заметил Ждер.

— Так у тебя ость золото?

— Лучше золота: грамота государя. Я храню ее в седельной сумке с самого вознесения, когда был в Нямецкой обители.

— Что ж, коли ты с той поры хранишь государеву грамоту, выходит, не миновать мне участия в твоей затее. Укажи, куда принести одежду и еду, каких коней отобрать, чтобы не узнали твоего пегого. Какой дорогой поедем, чтобы выбраться на Романский тракт.

— Слушай, Ботезату, — улыбнулся Ионуц, — не будем торопиться. Надо все обдумать. По твоей прыти вижу — мы обязательно достигнем тех мест, куда я стремлюсь. Только надо, чтобы дома не сразу хватились нас. Надо выиграть время, уйти подальше от погони. Когда наши кинутся за нами, мы должны быть уже на Дунае. Только рассветет, я отправлюсь к мамане и скажу ей, как умею, что я исцелился. И да будет ведомо ее милости, что нынче в воскресенье я решил поехать к брату моему, отцу Никодиму, ибо он велел мне явиться к нему в тот день, когда настанет мир в моей душе. Мы и сделаем вид, будто едем в Нямцу, а как скроемся из глаз, свернем в лес и отыщем то место, где ты спрячешь снаряжение, нужное для дальнего пути. А оттуда выйдем к Роману и Фэлчиу.

ГЛАВА XVI

Старшие Ждеры готовятся ехать на поиски младшего

В первый понедельник октября старый Маноле Ждер утром выскользнул раньше обычного из своей комнаты. Эту привычку он завел, чтобы не зацепила его язычком боярыня Илисафта. Утром, по его мнению, дела особенно спорились. И потому он тихо выходил в другую комнату, где всегда оставлял обувь и пояс. Словно подгоняемый неприятелем, он спешил, застегивая на ходу пояс одной рукой и нахлобучивая другой кушму на голову. Правда, успех не всегда сопутствовал ему в этом далеко не ратном деле, боярыня Илисафта частенько напускалась на него со своими недоуменными вопросами и заботами, возникшими у нее за ночь. Но на этот раз день конюшего Маноле начинался, казалось, удачно: хотя боярыня бодрствовала, о чем свидетельствовали ее вздохи, задержки никакой не вышло.

Бормоча в густую бороду невнятные слова, которые никто не мог разобрать, Маноле Черный, вместо того чтобы, по обыкновению, выйти во двор, открыл дверь в боковушку Ионуца и увидел пустую постель. Бормотание его сделалась еще громче. Теперь боярин догадался, отчего конюшиха Илисафта оставила его в покое; хотела уберечь сыночка, если он еще не воротился, от последствий утренних ссор, ибо каждый раз, когда язычок ее милости задевал конюшего, он гневно громыхал и чертыхался в соседних покоях.

Конюший только крякнул:

— Гм!

Спустившись во двор, он окинул хмурым взглядом слуг. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы они заторопились. Потом старик велел подать коня.

Утро было безветренное, небо обложено тучами. Чувствовалась, что восходящее солнце, скрытое за далекими облаками и туманами, так и не разгонит печали осеннего дня.

В небе с шумом пролетела станица диких уток, возвращавшаяся с верхних теплых источников к заводям Молдовы-реки.

Конюший задумчиво ехал в гору, не торопя коня. У первых загонов жеребят он увидел скакавшего навстречу Симиона.

Он подождал, пока тот подъедет поближе. Оба поздоровались сквозь зубы.

— Мальчика нет в монастыре, — заявил сразу Симион таким голосом, точно спешил избавиться от тяготивших его бесполезных слов.

— Что ты сказал? — вскрикнул конюший, приложив руку к уху, словно внезапно оглох.

— Мне еще вчера утром он не понравился, — продолжал второй конюший, не повышая голоса. — Какой-то усталый и как будто не выспался. Но не мог же я помешать ему ехать исповедоваться к духовнику. Да и Татару был при нем.

— Татару был при нем, — пробормотал старик. — Самый верный мой человек. Мальчик, разумеется, в обители; не может он быть в ином месте.

— А я рассудил иначе, — продолжал Симион. — Вчера вечером я спустился в усадьбу, узнать, воротился ли он, как обещался. Увидя, что его нет, я отрядил в монастырь своего человека. И вот час тому назад он привез мне ответ. Нет там мальца. И не было. В Вынэторь тоже никто не видел его. Он поехал иной дорогой. А какой — думаю, ты догадываешься. Мне еще в субботу эти долгие ляшские сказки не по душе были. Благоразумным людям полагалось бы говорить осторожнее.

— Это на каких благоразумных людей ты намекаешь, второй конюший?

Задав этот вопрос с поддельной кротостью, старик вдруг гаркнул страшным голосом на своего коня, пришпоривая его и одновременно натягивая изо всех сил узду. Повернувшись в седле, он с глухим проклятием шнырнул на землю плетеный кнут.

Симион легко соскочил с коня, подобрал кнут и протянул его отцу.

— Первым среди этих благоразумных людей должен был быть я, отец, — мягко проговорил он. — Мне раньше следовало понять, какую угрозу таят все эти рассказы. Зная нрав мальца да кое-кого еще, нетрудно догадаться, каким путем умчался Ионуц. Следовало мне еще тогда додуматься, что, уйдя от нас, он где-нибудь притаился и слушал в одиночку, чтобы мы не могли прочесть на лице его мысли. В его годы я бы тоже так поступил. Знаю я, что и другие сделали бы так.

— Какие там еще другие? — снова очнулся старик от своего гневного оцепенения. Но взгляд его, устремленный на второго конюшего, смягчился. — И вправду, — продолжал он, — юность — пора безумств. Удивляюсь только Татару. Был верным служителем, а теперь достоин виселицы.

— Я тоже поначалу рассердился на него, — улыбнулся Симион. — А потом поразмыслил и разобрался.

Конюший потряс бородой и снова нахмурился.

— Вижу, надо мне сперва охладить голову в ключевой воде. Освежусь, тогда подумаю, что делать. Словами тут не поможешь.

Рванув с моста коня, он погнал его к пихтовой роще, где среди деревьев бил родник, стекая в деревянный желоб. Спешившись, он стал коленями на широкий плоский камень, сбросил кушму и подставил голову под водяную струю. Продержав ее так немного, фыркнул, да так, что брызги полетели. Потом провел по глазам грубым рукавом кунтуша и вытерся полой. Между тем он непрестанно обдумывал положение.

— Жизнь мальца в опасности, — размышлял он вслух, — только на том берегу Дуная, в турецких владениях. Значит, татарин постарается удержать его на этом берегу. Не может же он вести своего господина на верную гибель… Что ты думаешь, Симион, на этот счет?

Симион полагал, что повелевает не татарин, а Ионуц.

Но одно было уже ясно (и второй конюший отметил это про себя со скрытым удовольствием) — уже некогда было надменно и сердито величать сына «вторым конюшим». Наконец-то из отцовской всклокоченной бороды донеслось имя его старшего сына.

— Стало быть так, — решительно сказал старик, — нельзя мешкать ни часа, ни мгновения. Надо ехать искать его.

— Это самое лучшее повеление, честной конюший, — улыбнулся Симион. — Оружие и одежда у меня уже припасены. Лазэра Питэрела я приучил уводить ночью княжьего жеребца в тот тайник, что устроен близ скита в долине Ларгу, так что о коне у меня заботы нет. Как только повелишь — выеду.

— Так я сейчас же и велю.

— Хорошо, батя. Я догоню тебя.

Конюший ворвался в ворота, словно камень, пущенный из пращи. Напуганные служители разбежались кто куда. Куры с громким кудахтаньем разлетелись во все стороны, словно брызги, вызванные падением скалы в озеро. Некоторые из них угодили прямо в руки конюших и Илисафты, наблюдавшей с крыльца, как птичница кормит их.

— Боже милостивый! — всплеснула она руками. — Что случалось? Опять татары?

— Боярыня Илисафта, — крикнул старик, соскакивая с коня, — мальчик убежал!

— Ахти мне! Куда же это он?

— Куда же, как не в туретчину! Помчался за своей зазнобой.

— Ох, горе, горе! — воскликнула в ужасе конюшиха. — Этот мальчишка вгонит меня в гроб. Я так и знала, что он это сделает.

— Знала? А ничего не говорила.

— Знала, знала, горемычная я душа! Оттого-то мне и привиделся нынешней ночью такой сон. Будто сижу я позади Ионуца на его пегом, а он все порывается разнять мои руки, чтобы погнать коня. И скакали мы к какой-то реке широкой, гораздо шире Молдовы. Это к печали и размолвке. А вода — к опасности. Куда же ты?

— Только у меня и делов, что слушать твои сны! Я еду за мальчиком.

— Погоди, боярин, дай принести тебе все, что потребно, достать новые одежды. Не ехать же тебе в таком виде, чтобы все женщины говорили, что у тебя супруга нерадивая. И саблю не забудь, ту самую, что спасала тебя от стольких бед.

— Теперь у меня другая, новая.

— А я думаю, бери лучше старую. Да погоди, подумаем вместе, как быть. Что ты так спешишь, будто ветром тебя уносит? Вот уж тридцать пять лет, как я тебе добрая советница. Не бросай же меня так. Кто тебе про это сказал? Как ты узнал? Может, все это неправда?

— Как неправда? Ты ведь все заранее знала, тебе во сне все привиделось. Раньше надо было говорить. А теперь не время. Если задержусь, турки зарежут его на той стороне.

— Какие турки? На какой стороне?

— Турки в чалмах и с ятаганами, боярыня Илисафта. За Килийской крепостью, на островах и плавнях дунайских.

— Батюшки светы! А далеко это?

— Пять дней пути.

— Так ты же, мой батюшка, побывал уже в той стороне. Оттого и торопишься… Ох, конюший, не взыщи с горемычной женщины за такие слова.

Конюший Маноле сбрасывал с себя в это время старое одеяние и натягивал чистое. Вдруг, полуодетый, выскочил на крыльцо и крикнул слугам, чтоб готовились в путь. Затем вернулся в горницу и тут же снова кинулся на крыльцо и приказал ключнику, чтобы тот уложил в седельные сумки съестные припасы.

— И кто бы мог подумать! — жаловалась конюшиха, обливая слезами заботливо подобранную новую одежду. — Кто бы мог подумать, что ребенок способен на такие дела!

— Ага! А кто же рассказывал ему сказки про добрых молодцев? Вот он и отправился за своей царевной…

— Хоть бы привез ее наконец! Одной заботой меньше.

— Да ты что, матушка моя? Туркинь тут только не хватало! Лишь бы догнать его, пока он не переправился на ту сторону… Я все-таки думаю, что Ботезату задержит его в пути…

— Вот-вот! Вот оно! Иначе и быть не могло, — с горячностью доказывала конюшиха Илисафта. — Татарин виноват. Это он увел его.

Среди ее вздохов и стенаний спокойно вошел Симион.

— Маманя, — проговорил он, — я пришел поцеловать у тебя руку и испросить благословения в дальнюю дорогу.

Конюшиха смахнула пальцем слезы с глаз, чтобы лучше разглядеть вошедшего. Тяжко вздохнув, она поборола свою печаль и постаралась успокоиться. Изменившимся голосом спросила:

— И ты едешь?

— Еду, — ответил Симион. — Папаня должен сей же час отправиться ко двору и незамедлительно добиться доступа к государю. Я немного задержусь и загляну к брату Кристе, чтобы и его подготовить. Затем заеду в монастырь за советом и благословением к отцу Никодиму. Мы с ним еще раз попросим друг у друга прощения, а то неизвестно, увидимся ли мы еще до Судного дня. А уж потом догоню отца в Сучаве и вместе поскачем вниз, к Дунаю.

Конюшиха слушала его, холодея от ужаса, и все же радуясь каждый раз, когда в беседе двух конюших звучали ласковые слова, которыми они давно уже не обменивались.

— Говорил же я тебе, матушка, торопись, — промолвил старый Ждер. — Сама слышала небось, сколько у нас дел.

Конюшиха поцеловала второго конюшего в лоб и благословила его.

— Я сейчас же еду, Симион, — проговорил старик Маноле. Он стоял, выпрямившись во весь рост, при оружии — сабле и кинжале. — А ты переходи Молдову и скачи к казначею. Жду вас в стольном граде.

Второй конюший вышел.

Боярыня Илисафта подошла к своему господину и поцеловала у него руку. Он же, обняв ее за плечи, поцеловал в оба глаза, как сделал это Маленький Ждер, когда коварно притворился спящим.

Конюшиха осталась одна. Она шагнула к иконе божьей матери, где теплилась лампада, и зашептала слова молитвы о ниспослании помощи и удачи отъезжавшим и далекий и опасный путь.

Симион Ждер пустился со своим служителем к Молдове-реке. Обойдя паром, переправился вброд. У крыльца казначейского дома стоял оседланный конь. Стало быть, боярин у себя. Он и в самом деле был дома и, как всегда, не мог определить час выезда, И еще он никак не мог найти нужные ему вещи. Боярыня Кандакия легко находила их на столе казначея и поочередно подавала ему.

— Вот золотая цепь и пряжки из голубой эмали, — говорила она.

— Знаешь, Кандакия, — объяснял ей казначей, — пригожему и статному мужу всегда к лицу золотая цепь; но голубая эмаль особенно идет к красному поясу. А мне сегодня хотелось бы надеть голубой.

— Конечно, можно было бы и голубой, — отвечала Кандакия, — только где он, этот пояс? Вот уж полтора года, как твой брат Дэмиан обещал его прислать, и до сих пор о нем ни слуху ни духу.

— Что же мне делать без голубого пояса?

— Сиди и жди, пока не пришлет его Дэмиан.

— Как так сиди, когда у меня столько дел, что голова кругом идет.

— Ох, и долго же ты возишься, прежде чем сдвинуться с места, — добродушно заметила боярыня Кандакия. — Конечно, молодой жене нравится, когда муж не спешит расстаться с нею. По мне, такому видному мужчине все к лицу. Я бы советовала тебе надеть вчерашний наряд, пусть дивятся и страшатся все, кто тебя увидит. Не забудь про шпоры. Сейчас настанет срок, и цыган снова насыплет коню овса.

— Посмотри на меня, Кандакия.

— Смотрю. Ну, посмотрела. Идет тебе.

— Да я не к тому, а чтобы увидеть твои глаза. Из-за этих глаз и ленюсь я по утрам.

— Знаю, казначей Кристя. Через две недели исполнится два года со дня нашей свадьбы. А потом начнешь поторапливаться.

— Не думаю, душа моя, Кандакия. Слышал я однажды от моего брата Никодима сказку о молодости без старости и о красоте, не знающей увядания. Это не пустые слова, а божий дар.

Кандакия лукаво рассмеялась.

— Ах, ах! Знаем мы твои сладкие речи! Но довольно уж тебе возиться. Застегни скорее кафтан, надень цепь. А то вон в окно видно — скачет к нам в гости деверь Симион.

— Симион? — крайне удивился казначей. — Не знал я за ним такого обычая. Ведь он живет затворником среди господаревых коней.

— Да, это он. Только не понимаю, к чему такая спешка. И он еще при оружии! Уж не стряслось ли чего в Тимише?

— Типун тебе на язык, Кандакия! — испуганно вскрикнул казначей. — Может, маманя занемогла. Где мой конь? Я немедля поскачу туда.

— Сиди спокойно. Тут дело иного свойства, — торопливо остановила его молодая жена и широко распахнула двери покоя.

Симион уже был на пороге и слышал последние слова супругов.

Навстречу ему вышла одна Кандакия, знаками торопя мужа, чтобы он поскорей одевался. Казначей ходил по горнице, подбирая разбросанные части своего наряда и изредка останавливаясь возле узкого проема между стеной и печью, обогревавшей обе комнаты.

— В Тимише действительно кое-что стряслось, невестушка, — сказал, входя, Симион.

— Ой, что же такое случилось? — тоненьким голоском воскликнула боярыня Кандакия, красиво закатывая глаза, как привыкла это делать перед зеркалом. — Ты, я вижу, при оружии: значит, кого-то догоняешь. Или разбойники напали?

Симион покачал головой: нет.

— Ионуц?

Второй конюший кивнул.

— Казначей! — вскричала в страхе Кандакия, — твой младший брат поскакал вслед за ногайцами в ляшскую землю за той самой девицей…

Симион улыбнулся.

— Вижу, женщины догадливее нас.

Казначей силился просунуть свою большую голову в проем между печкой и стеной.

— Сейчас иду, — крикнул он возбужденно, — послушаем, что случилось.

— Быть того не может. Не верю! — твердила в волнении Кандакия.

— Нет, это так, — заверил ее довольно спокойно конюший Симион, — только бежал он не к ляхам, а в туретчину.

— Неслыханно! Неужто малец отправился в Царьград воевать с Мехмет-султаном?

— Немного ближе, — успокоил ее конюший. — Были слухи, что ионэшенские боярыни попали в рабство за Дунай, в килийской стороне.

Малец помчался за своим видением. Люди добрые, честные бояре, не допустите же вы, чтоб он пропал там!

Конюший улыбнулся.

— Будь покойна, невестушка: не дадим ему пропасть. А то матушка падет на землю и уже не встанет. Я оставил ее полчаса тому назад. Она совсем потерялась и, наверное, уже слегла. А отец сел на коня и повелел нам быть при нем. Он уже поскакал в Сучаву, просить у господаря дозволения перейти за рубеж.

При этих словах из соседней комнаты выскочил казначей Кристя. Одежда его была в еще большом беспорядке, чем при боярыне Кандакии. Золотая цепь тащилась за ним по полу. Заметив, что она висит у него на пальце, он отшвырнул ее в сторону ногой.

— Еду к мамане! — объявил он в великом волнении.

Симион осадил его:

— Некогда… Конюший велел тебе последовать за ним, не медля ни минуты. Только наш сын, сладкоречивый Кристя, — сказал отец, — может склонить государя позволить нам перейти в турецкую землю.

Казначей приосанился.

— Перейдем незамедлительно! — воскликнул он. — А потребуется, пойдем войной…

Шелестя юбками, Кандакия металась от одного брата к другому.

— Кто должен идти войной? Зачем?

— Да хотя бы и я, ибо так мне угодно. Иного лекарства для конюшихи нет: надо привести мальца.

— Тогда поторапливайся, — сказал Симион. — Если конь у тебя добрый, возможно, нагонишь отца.

— Как не быть у меня доброго коня, есть! — заверил брата казначей.

Симион молчал, пристально глядя на него. Кристя заторопился, сорвал со стены саблю.

Кандакия тонко улыбнулась деверю, скрестив руки на груди.

— Когда безумец, за которым вы едете, достигнет возраста твоей милости, — заметила она, — он будет в точности походить на тебя.

Симион обнял ее и поцеловал в нарумяненные щеки, затем вышел, позванивая шпорами, и вскочил на коня.

— Готово? — крикнул он брату в открытую дверь.

— Готово. Сейчас доставлю его, — шепнула ему Кандакия, показываясь на пороге, затем повернулась и, хлопая юбками, словно крыльями, вошла в дом.

Вскоре вышел казначей с былой живостью, о которой знавшие его давно позабыли. Но, сев в седло, он тут же соскочил на землю.

— Жену поцеловать забыл, — объяснил он смеясь.

Симион поехал вперед. Брат догнал его у реки. За ним скакали, как и положено высокому сановнику, двое служителей.

— Я думаю, — заметил второй конюший, — что тебе хочется переправиться и заглянуть к мамане, а оттуда уж свернуть на Сучавский тракт.

— Разумеется, — поспешил заверить его казначей. — С такими конями, как у меня, нет человека, которого я бы не мог догнать.

— Скакуны у тебя дивные, братец Кристя. А все же поторапливайся.

Боярыня Илисафта лежала в постели, укрытая покрывалом по самый подбородок. Лоб был обернут мокрым полотном, глаза потускнели. Она стонала и тихо корила нынешних детей. Ключница Кира суетилась около нее. На стуле в стороне она уже держала наготове решето с бобами, втайне она принесла и вертел для заговаривания. Когда конюшиха на мгновение замолкала, ключница начинала бормотать что-то про тяжкие времена. Тут-то и появился муж боярыни Кандакии. Когда-то конюшиха ласкала его у своей груди, а теперь и этого похитила чужая красотка из Нижней Молдовы.

Между тем конюший Симион скакал под пасмурным небом к городу Нямцу. Обойдя малую крепость, он вброд перебрался через Озану-реку и достиг двора старшины Кэлимана. Двор был муст. Сыновья старшины, захватив больших псов, отправились в горы и обложили вепря. Гроб, в который уже давненько засыпали коням ячмень, лежал теперь с дырой в стенке около криницы. В низенькой двери показалась лысая голова старика. Дед Кэлиман обрадовался гостю.

— Что такое могло стрястись? — спросил он, сморщив лицо в ухмылке. — Что такое могло стрястись, раз уж отшельники выходят из своих берлог? В такой день полагалось бы и солнцу выглянуть из облаков и подивиться.

— Я и раньше выходил — месяца полтора тому назад.

— Возможно. Но тогда ты понадобился государю. А что же теперь случилось? Ну, раз ты спешился и входишь в избу, тогда погоди, покуда не принесу кружку вина, — подсластить твои речи.

Конюший последовал за старшиной; войдя, поклонился и сел на почетное место — широкую скамью, устланную коврами.

— Не трудись напрасно, честной старшина, — заговорил он. — Речей моих не подсластить. Новости у меня плохие. Со вчерашнего утра Ионуц, меньшой наш, в бегах.

— Чур тебя, нечистая сила! Так вон оно что! Теперь понимаю, зачем приезжал к нам и спрашивал про него тимишский служитель. А я — то спал, не ведая забот… Старый безмозглый одер! Ну что бы мне подняться да выйти и расспросить того самого служителя. Даже не додумался сесть на коня и поехать в Тимиш, узнать, в чем дело.

— Ты бы там узнал, честной старшина, что, будучи при дворе господаря Штефана, мальчик полюбил дивчину. А потом ее похитили ногайцы и продали турку в задунайскую землю.

Старшина Кэлиман поднялся во весь свой рост и стукнул кулаком в матицу.

— Теперь понимаю, — прогудел он. — Мальчонка не мог придумать ничего лучшего, как податься к турку за своей зазнобой.

— Именно так, честной старшина.

— И что же решил конюший Маноле?

— Конюший Маноле отправился в путь еще утром. Я загляну к брату нашему, отцу Никодиму, а затем догоню отца. За нами спешит и казначей Кристя. В Сучаве мы должны встретиться и с другим братом — Дэмианом.

— А чего вы там не видали — в Сучаве, конюший Симион? Или не знаете, какие козни творятся при дворе государя? Князь Штефан, точно красавец олень со звездой на лбу, а вокруг него — хищные звери. Когда-нибудь скажу нашему господину, что ловлю в государевых водах рыбу, а в лесах всякую дичь, отправляю ее ко двору, да потом узнаю, что форель, отправленная в день освящения Путненской обители для трапезы его светлости, угодила в другое место и другие скушали ее. А как-то раз послал я в Сучаву вепря. Только очутился он в крепости, как сразу у него ожили ножки. У рябчиков так же отросли крылья. Скажу я господарю, что вокруг него слишком много рыщет волков да хорьков. Вот уж с кого бы я снял шкуры за все содеянное ими зло. Ей-богу, так и подмывает сесть на коня и отправиться к конюшему Маноле. При нем я бы чувствовал себя посмелее и выложил бы князю все, как есть. Только у конюшего теперь иные заботы. Чур тебя, нечистая сила! Как же я буду спать этой ночью, когда шалопут этот пустился в опасный путь? Ну-ка пораскинем мозгами, а то как бы завтра не сказали, что я старый, никуда не годный мешок с костями. Вот оно, оказывается, почему повылезли из берлог отшельники!..

— Верно, оттого и я вылез, честной старшина.

— Так пусть знают отшельники, что старшина Некифор тоже сядет на коня, ради друзей своих и ради этого мальца, который был сперва под его рукой. К тому же мы с конюшим Маноле кое-что помним.

— Помнят кое-что и отшельники, честной старшина.

— Ты, видно, знал, что я тоже отправлюсь в туретчину?

— Знал, дед.

— Чур тебя, нечистая сила! Куда же надо ехать?

— На тот берег Дуная, к Килийской крепости.

— Добро. Бывали мы в тех местах с конюшим Маноле. А тебе нет надобности сидеть тут и ждать. Стариковские сборы долгие. Раз ты направляешься в Нямецкую обитель, к брату, так я догоню тебя там. Без старшины Кэлимана не уезжайте.

Вскочив в седло, конюший Симион быстро проделал путь до обители и к полудню уже был в келье Никодима.

У подножья горы среди дубрав клубился сырой туман. В келье был полумрак. У восточного оконца, под узкой стрехой, было единственное удобное место, где можно было читать и делать надписи на внутренней стороне переплета. За спиной играли отсветы огня, горевшего в печи. На столике у оконца лежал Часослов, изукрашенный замысловатыми цветными буквицами. Над последней страницей Часослова склонился благочестивый Никодим, подсчитывая, сколько лет протекло с того давнего случая, память о котором он в себе похоронил. В такие туманные дни, когда в полном уединении человека одолевают печальные думы, дела минувшие встают перед ним, словно серые призраки. Чтобы отогнать от себя воспоминания, монах клал поклоны и читал утешные слова молитв. Затем, достав перо и чернила, он старательно вывел на внутренней стороне переплета: «Часослов, священная книга сия, принадлежит иеромонаху Никодиму. Господи, помилуй смиренного раба своего».

Он собрался было добавить день — первое октября и год — 6978, но тут до него донесся голос Симиона. Вскочив со стула, он распахнул двери и встретил конюшего на крыльце. Обнял его, поцеловал, благословил и отступил на шаг. Повернув брата лицом к свету, он внимательно оглядел его.

— Дома все ладно?

— Маманя здорова, — ответил конюший Симион, — только глубоко опечалена безумством, о котором и ты знаешь, отец Никодим.

— Я ничего не знаю.

— Как же ты не знаешь, когда здесь был человек и спрашивал про Ионуца? Мальчик умчался за своей любимой.

Инок повел конюшего в келью и без особенного удивления выслушал его рассказ.

— Я так и знал, что в крови мальчишки — огонь, — вздохнул он.

Рассеянно взглянув на свою запись в Часослове, он отодвинул раскрытую книгу. Затем поднялся со стула и заходил по келье, как зверь в клетке.

Успокоившись, повернулся к Симиону и внимательно осмотрел его.

— Я вику, ты при оружии.

— Да. Спешу за отцом в Сучаву.

— А потом?

— А потом поедем вместе. Вот только дождусь старшины Некифора. Как только он приедет, мы тут же двинемся.

— До тех пор закуси. Придется тебе довольствоваться скудной монашеской пищей. Я понимаю, ты приехал мириться: может, мы больше не увидимся. В этой пустыне я не перестаю молиться за всех и прежде всего за тебя, Симион. В отрочестве мы жили в Тимише, словно беззаботные жеребята. А пришло время, и настигла нас та же круговерть, что унесла теперь Ионуца. Я обрел здесь мир и покой. Не знаю, зажила ли твоя рана.

— Отец Никодим и братец Никоарэ, — улыбнулся Симион, — живу помаленьку, не гневя бога. Загляну порой в спокойную глубину родника и вижу следы прежних безумств. И тогда мне хочется вскочить на коня, прискакать сюда, обнять тебя и увести обратно к людям, возможно, следовало бы сделать и другое. В Липинце государь все соблазнял меня, намекал, что ему нужны не только старые бояре.

— Ох, братец, — вздохнул инок, — перед тобой пути открыты. А меня уж уволь, оставь тут.

— Отец Никодим, мы с тобою старшие сыны конюшего Маноле, не пристало мне выходить одному.

— Но я, батяня Симион, обречен на одиночество и забвение.

Второй конюший печально вздохнул. Монах Никодим замолк, пристально всматриваясь в его лицо, затем снова заходил по своей клетушке, словно пойманный зверь.

— Слушай, батяня Симион, — произнес он вдруг, повернувшись к брату. — Зачем ты сюда приехал? Зачем тревожишь мою душу? Открой дверь — я выйду и поеду, куда ты велишь.

Симион покачал головой.

— Не я велю тебе, отец Никодим. Матушка ослабела, отец стар. Долго ли им еще осталось жить! Надобно беречь их.

— Хорошо, — смиренно ответил инок. — Сяду я на осла, как прилично моему сану, возьму молитвенник и последую за вами. Помогу вам своими молитвами, а когда найдем беглеца, попытаюсь утешить и смягчить мятежную душу его.

Далеко за полдень из врат монастыря выехали трое всадников и служитель конюшего Симиона. На гребне горы, у спуска к Рышке, среди елей, они услышали слабый звон била, затем сквозь сеющуюся изморось до них донесся перезвон колоколов. Все трое были в кунтушах из грубого сукна и в башлыках. Благочестивый Никодим со своей бородой и клобуком имел особенно грозный вид.

За неимением осла пришлось ему оседлать одного из монастырских коней, бродивших на лесной опушке. В хозяйстве обители нашлось высокое седло с деревянными стременами. Монах был в просторном одеянии, защищавшем его от осенней непогоды, и конюший велел ему ехать впереди — отгонять зверей и оборотней на горных тропах. А покажись разбойники на пути подобного всадника, достигавшего клобуком чуть ли не вершины елей, так и они бы кинулись кто куда по оврагам, спасаясь от лесного чудища.

— Я-то собирался в Сучаве переменить свое смиренное обличие, — сказал брату отец Никодим. — Но из твоих слов выходит, что лучше мне оставаться в этом самом виде — государевы ратники, поди, смилостивятся и вооружат меня копьем, чтобы не ехать мне с пустыми руками. Больше ничего и не нужно. Видно, так уж суждено: поеду — вам на утешение, а другим на страх.

— Уж лучше другим на страх, — высказал свое мнение старшина охотников.

И действительно, в десятом часу ночи в густом мраке под дождем внезапно раздался полный страха возглас:

— Кто там? Стой! Что за чудище?

То кричал караульный, отбежавший в испуге на обочину дороги. В этом месте путь раздваивался: одна дорога шла в город, другая поворачивала к Сучавской крепости.

Монах мягко ответил на вопль караульного:

— Идут добрые люди, честной ратник. Благослови тебя всевышний.

Страж повернул обратно. Копье его склонилось.

— Кто вы такие?

— Мы из Тимиша. Едем в Сучаву. У нас дело к господарю.

— Коли вы из Тимиша, то, верно, ищете конюшего Маноле Черного.

— Именно так, честной ратник.

— В таком разе остановитесь. Сверните вправо к крепости. Вышло повеление от господаря пропустить вас в ворота в любое время, как только прибудете. Конюший Маноле Черный дожидается вас в крепости, в покоях капитана Хэрмана. Туда пожаловали и другие путники, прибывшие этой ночью.

Всадники повернули к крепости, радуясь первой удаче. Издали сквозь мглу слышно было, как перекликаются дозорные на стенах и на башнях. За поворотом они увидели смоляные факелы, горевшие под черными сводами ворот.

— Едут люди из Тимиша и святой Нямецкой обители! — крикнул могучим голосом благочестивый Никодим. Снова просыпалась в нем забытая радость всадника, чувствующего свою силу. — Государево дело! — прибавил он.

Конюший Симион держался позади, почитая себя меньшим по чину. Саблю ж свою он передал брату, чтобы тот показал ее стражам.

— Нынче же ночью надобно будет вернуться к посту и молитвам, — шепнул инок, не без удовольствия взяв в руки саблю. — Да, да, грешу я против господа моего.

Однако оружие он взял и оставил при себе.

Капитан привратной стражи прошел по подъемному мосту, рассмотрел их и впустил в крепость.

Как только всадники спешились, их окружили слуги. Сняв с них верхнее одеяние, служитель повел их в обширную палату, ярко освещенную свечами. В конце длинного стола сидел, склонившись над только что написанной в канцелярии грамотой, сухопарый мужчина с жидкой бороденкой и более короткими, чем у молдаван, подстриженными волосами. На нем была одежда из темного сукна. У пояса справа висел, чуть сдвинутый назад, короткий веницейский кинжал с серебряной рукоятью. Рядом с этим человеком сидели на скамейке и разглядывали пергамент старый конюший Маноле Черный и его сын — казначей Кристя.

Увидев новых княжьих гостей, приезжий в темном одеянии отодвинул в сторону грамоту, кинулся к монаху и облобызал его руку. Затем он сразу же очутился в объятиях Симиона. Переходя из объятий в объятия, купец Дэмиан еле приметно прихрамывал на левую ногу. Лицо его, изборожденное преждевременными морщинами, светилось тихой улыбкой. Молча постояв между своими братьями, он перешел к старшине, подыскивавшему себе место рядом с конюшим Маноле. Старики молча взглянули друг на друга: оба полагали, что слова в этот час совершенно излишни.

Купец Дэмиан прижался лбом к плечу старого Кэлимана. Затем, прихрамывая, вернулся на свое место за столом и придвинул к себе грамоту.

Симион и Никоарэ тоже уселись, готовые принять участие в военном совете.

— Погоди немного, Дэмиан, — проговорил со своей обычной угрюмостью старый конюший. — Хочу поведать прежде нашему сыну Симиону и другому сыну — отцу Никодиму, а также честному старшине Кэлиману, что государь принял нас тотчас же по прибытии нашем в крепость и милостиво выслушал. «Сожалею, конюший, — сказал мне государь, — что беда подстерегает молодого воина, на которого я возлагал крепкую надежду».

Преклонил я колени перед господарем и просил дозволения ехать искать своего ребенка.

«Встань, честной конюший Маноле, — проговорил князь, — и садись против нас как друг и старший брат. Некогда ты делил со мной опасности. Теперь полагается ответить мне тем же. Ты получишь грамоту, которую можешь предъявить любым нашим служителям. Если отрок перешел рубеж и тебе нужны воины, получишь воинов. А когда настигнешь его, приведи ко мне, я его тоже побраню. — После этот господарь улыбнулся и похлопал меня по плечу. — И знай, конюший Маноле, что мне по душе поступок мальчонки».

Старшина Кэлиман пробормотал у самого уха старого конюшего:

— По душе, как же!.. Сын-то не его…

Старый Маноле Черный нахмурился и посмотрел вокруг.

— А теперь, — молвил он, — пусть сын наш Дэмиан читает.

Присутствовавшие зашевелились, усаживаясь поудобнее.

Купец прочел и с некоторой запинкой перевел содержание грамоты:

«Мы, Штефан-воевода, милостью божьей, господарь всей земли молдавской, извещаем сей грамотой всех наших служилых людей, и больших и малых, что надлежит им оказать всяческую помощь конями, оружием, служителями верному нашему конюшему Маноле Черному, каковой следует в Нижнюю Молдову по нашим государевым делам. И не поступить вам иначе, для чего скрепляем сию грамоту нашей печатью.

Писано в Сучавской крепости с приложением висячей печати. Вручено конюшему Маноле нами, Томой-логофэтом, в первый день октября».

У купца Дэмиана был удивительно приятный, певучий голос, ласкавший слух.

Иеромонах глядел на него с улыбкой. Ему было известно, что в то время все львовские купцы учились искусству красноречия, дабы дешевле покупать и дороже продавать товар.

Итак, всем понравилась грамота Штефана-водэ.

— Думаю, что я более всех повинен перед моим родителем за случившуюся беду, — продолжал купец, глядя поочередно на собравшихся. — Не зная толком о страдании нашего меньшого брата, я послал в Тимиш с вестями слугу своего. Какая это была ошибка, я понял лишь по возвращении Иосипа. А ныне увидел я, как отец спешил припасть к стопам государя. И просил я у родителя прощения, и он меня простил. Однако полагаю, что за ошибку свою надо платить справедливо отмеренным золотом. У меня достаточно денег для покупки всего нужного, включая свежих коней, чтобы достичь поскорее Килии, а там, если потребуется, нанять, помимо государевых ратников, и других воинов. Я думаю, брат наш не совершит там ничего дурного и не погубит своей головы. Что ему остается делать? Ходить с места на место и искать похищенную девушку. А гаремы на запоре и евнухи немы — так что ему ничего не удастся узнать. Пока он будет бродить и расспрашивать, мы его и найдем. Если понадобится выкупить его — поторгуемся о выкупе и вызволим парня. А если нельзя будет его выкупить, тогда отобьем силой. Вся наша жизнь — торговля. А когда умрем, то господь тоже будет взвешивать наши деяния, как добрый купец.

— Прошу батюшку, — закончил, смеясь, Дэмиан, — принять меня бескорыстным товарищем в это дело. Могу повезти государеву грамоту, кланяясь иным сановникам и поглядывая свысока на других. А потребуется, так найду среди подданных Мехмета посредников для заключения сделки. Купец должен все знать, уметь завязывать и развязывать, покупать и продавать, и стараться я буду не золота ради, а чтобы сделать наилучший дар своей родительнице.

Собравшиеся с удивлением внимали этим словам.

Старшина Кэлиман склонился к уху конюшего Маноле и прошептал довольно громко:

— Мне всегда купцы были больше по душе, нежели царедворцы. Да вот хотя бы и сейчас, капитан Хэрман не соизволил поставить на стол и кувшина вина.

Казначей Кристя, которому давно не терпелось высказаться, решил, что его обошли похвалой; он поднялся и громко заявил, что ловкость и мягкость — качества полезные, но уж ими-то от неверных ничего не добьешься. Сам светлый князь Штефан доказал, что у богомерзкого Мехмета можно отнять добычу лишь при помощи оружия.

— Так что, если ничего не выйдет, пойдем на них с оружием н завяжем бой!

— А вот я и брат мой, благочестивый Никодим, не очень-то знаем, как нам следует поступать, — признался конюший Симион. — То ли повести торг, то ли обнажить меч. И пока мы не окажемся на месте, отец не сможет указать, как нам быть. Осмелюсь напомнить вашим милостям, что уже полночь близка, а мальчик опередил нас на тридцать часов. Пора садиться на коней.

— Чур тебя, нечистая сила! — гаркнул старшина Некифор. — Сдается мне, все правы. Прав и я, жалуясь, что не было у меня во рту маковой росники с десяти часов утра. Пусть честной конюший велит подать коней, а нам остается встать и двинуться в путь.

— Подать коней! — хмуро пробормотал конюший Маноле Черный. — А государеву грамоту, Дэмиан, спрячь у себя на груди.

ГЛАВА XVII

Где и каким образом обнаружили старшие Ждеры своего младшего, и что они там сообща совершили

Конюший Маноле Ждер и его спутники сперва пустились по дороге к Штефэнешть, затем поскакали на юг вдоль прутского берега. Отряд состоял из шестерых господ и пяти слуг. Купец Дэмиан и иеромонах Никодим не имели свиты, а все же на каждом привале приходили добрые христиане поглазеть на боярина в клобуке, но при сабле и поклониться ему. Дэмиан же легко находил себе услужливых помощников, ибо то и дело позванивал гривнами с королевским орлом, от которых жаждал поскорее освободиться.

Два дня стояла пасмурная погода. На третий день осеннее солнце засияло над пустынными рощами и спаленными нивами.

На трех государевых ямских станах они переменили коней. Служители расстегивали подпруги и опускали на землю седла со всей поклажей, а ямские работники отправлялись в овраги за свежими конями. Эти кони встречаются только в Прутской долине. Вид у них весьма необычный: шерсть густая, ноги короткие, голова крупная, и потому они кажутся низкорослыми. Легко переносят голод; зимою в метель могут спокойно стоять без укрытия: идут под седлом быстрой рысью и только изредка сворачивают к Пруту, ибо пьют они много и с удовольствием. Копыта у них широкие, приспособленные к топям, и ржут они чуть слышно, дабы не учуяли их волки, затаившиеся в прибрежных рощах и камышах. Казначей Кристя поглядывал на этих лошадок недоверчиво, с презрением и решительно отказывался брать тех, у кого в хвосте торчали репейники.

Южнее города Фэлчиу преследователи Маленького Ждера свернули к Кагулу и приблизились к большим озерам. Обогнув озеро Катлабух, они помчались дальше, вдыхая соленые запахи моря, которые приносил ветер.

На пятый день, в субботу, вдали, за гладью дунайских вод показалась Килийская крепость.

Дорога вилась по пустынным полям, заросшим степным дурнопьяном, на кисточках которого блестели нити паутины, именуемой местными жителями «покровом усопших». Вокруг, сколько хватал глаз, не видно было ни одного селения; это была земля, опустошаемая то половодьем, то войнами. В стороне от дороги тяжело взлетела стая дроф. Направив полет свой в сторону заходившего солнца, птицы затем повернули к северу и растаяли в сизом мареве.

— Сегодня тут никто не проезжал, — заметил конюший Симион.

В этих местах мало пользовались сухопутными дорогами. Торговый путь к Килии из города Галаца шел по воде. Обратно суда возвращались либо под парусом, либо на бечеве.

Трудно было сказать, вспугнул ли Ионуц вчера или позавчера эту же стаю дроф. Возможно, конь его мчался и по иным местам. Беглец мог выйти к реке другим путем, а может быть, поплыл с рыбаками к островам.

Всадники, ехавшие гуськом, перебрасывались различными предположениями, неотрывно глядя на зубчатую громаду крепости, возведенную из кирпича и камня. Она медленно вырастала перед ними в косых лучах солнца. Когда же крепость полностью открылась взгляду и ее отразила река, багровая в лучах заката, вдали, выгибаясь дугой, сверкнула морская ширь.

Там, где проходило основное русло Дуная, густо чернели заросли ивняка на старых, неподвижных и новых, плавучих островах. Этот разветвленный на протоки рукав, названный древними греками Ликостоп, то есть Волчьей пастью, беспрестанно отвоевывал у моря новые и новые полосы дна, нагромождая на них с годами пласты ила, множа число зеленых рощ и пресных озер. Теперь к крепости корабли подходили по каналам. За пять лет на перешейке между пустынными морскими просторами и бойницами крепости буйно разрослись ивы; в их листве весною куковали кукушки.

По берегам старого русла виднелись дубовые рощицы. Широкий речной поток омывал молдавский берег, где разбросаны были рыбачьи хижины и склады для рыбы.

На другом берегу стояла крепость, охранявшая устье рукава.

За этим укрепленным местом, защищаемым войсками и пушками, тянулась другая протока, огибавшая другой остров. Там начиналось царство язычников. Вода там чернела под сенью леса. Над вершинами дубов вставали столбы дыма от чужих очагов. И название места звучало чуждо: Орманлы-гьол. Там стояла глинобитная малая крепость с янычарском стражей Мехмет-султана.

Выше по течению среди мелких островов, на которых властвовал лишь бог да лесные звери, скользили уносимые ветром плавучие островки. Они останавливались то тут, то там, словно искали мирной гавани в потаенных заводях реки. Воды Дуная растекались по протокам, терялись в камышовых зарослях и после многоверстных заворотов возвращались к главному руслу. В глубинах было царство рыб, входивших в пору весенних разливов на нерест в тихие, прогретые лучами солнца лиманы, дабы дать жизнь бесчисленным легионам новых поколений. А выше, в вечно изменчивом мире рощ и густых камышей, было царство пернатых, слетавшихся сюда на привал со всего мира.

Всадники спешились у вырытых в прибрежном овраге землянок малой крепостной заставы. Купец Дэмиан выступил вперед и протянул сотнику государеву грамоту. Ознакомившись с ее содержанием и осмотрев красную восковую печать, воины поклонились и поспешили спустить на воду плоскодонный баркас, дабы не чинить задержки государевым посланцам. Погрузив честных бояр с конями и служителями в баркас, они поплевали на ладони и взялись за весла. Был час, когда человек здесь особенно ощущает свое одиночество. Но высоко в небо быстро проносились поднявшиеся из оголенных рощ станицы диких уток. А над ними раздавались крики диких гусей. Проводив их глазами, путники стали следить за величественным полетом стаи белых пеликанов, взмывших в небесную высь и опустившихся затем, словно снежные хлопья, недалеко от того места, где на крепостной башне реяло голубое господарево знамя. На развевавшемся по ветру знамени Штефана-водэ была вышита золотыми нитями голова зубра.

Казалось, воины на стенах тоже следили, опершись на свои копья и чеканы, за высоким полетом пеликанов. Дозорный у ворот затрубил лишь тогда, когда плоскодонка пристала к берегу. Старый конюший сел в седло, медленным шагом проехал вперед и остановился у рва. Из бойницы над воротами на него внимательно смотрел воин, но выражение его лица было отнюдь не враждебно. Очевидно, он узнал по одеянию господарских сановников.

Старый конюший поднял правую руку в знак того, что хочет говорить. Служитель крикнул ему сверху:

— Если дело государево, наш пыркэлаб велел впустить вас без промедления.

— Мы едем из Сучавы, — ответил конюший. — Я Маноле Черный Тимишский. У нас господарева грамота.

— Знаем, — сказал с улыбкой воин и склонил голову.

По его приказу мост опустили, звеня цепями, и ворота открылись. Конюший Маноле, немного удивленный, но гордый такой встречей, переехал через мост, за ним последовали его спутники.

Воин спустился со стены и потребовал грамоту. Купец Дэмиан протянул ее. Воин рассмеялся.

— Звать меня Дима Ворунтару, — пояснил он, — вот уж два месяца, как стою тут приставом у ворот — за этот срок я лишь позавчера видел лицо земляка. А сегодня вижу во второй раз. Приложусь сперва к печати господаря нашего, а затем попрошу вас поделиться новостями со всего света. Пыркэлаб Гоян просил долго не лишать его вашего общества. В покоях ждет угощение; каждый вечер мы стараемся скрасить как-нибудь наше одиночество.

От такой благосклонной встречи в первый же час прибытия путники почти позабыли про дорожную усталость. Одно было непонятно. Получалось так, будто их ждали. Но ведь никто не опережал их в пути. А если речь идет о тех, кто прибыл сюда два дня тому назад, то как же могли они знать, кто едет следом?

— Неужто это Ионуц? — спрашивал конюший старшину Некифора. — И хватило у него дерзости явиться в крепость? Зачем ему было лезть в ловушку, когда он должен был искать уединения, чтобы беспрепятственно перейти на турецкую сторону ради своего безумства? И все же лишь он один мог догадаться, что за ним будет погоня. А коли это он, то и слава богу, — продолжал старый конюший. — Значит, найдем его тут. Придется, конечно, побранить его за наши напрасные труды, да только не очень…

Второй конюший Симион был менее удивлен.

— Мне кажется, отец, что здешние воины рады любой христианской душе, оттого и сидят до вечера, уставив яствами стол, дожидаясь гостей. Мальчику здесь нечего было делать. Едва достигнув берега, он сразу же перебрался тайком на остров, на котором мы видели столбы дыма. А ежели не перебрался, так надо поставить стражу и перехватить его, когда захочет перейти. Иного места для переправы, кроме как близ рыбачьих хижин и складов, нет. А перейти он может только в ночное время. Но если он успел переправиться, то дело наше куда труднее. Тут нет открытых мест — его не увидишь. И тут не город — не скроешься в толпе. Тут крепость, и одному человеку не окружить ее. Либо он отсиживается в камышах среди зверей и пухнет от голода, либо выйдет из зарослей, и тогда первый же нехристь хватит его ятаганом по голове.

— А я думаю, второй конюший, — хмуро молвил старик, — что не для того скакал ты сюда со мной, чтобы терзать мою душу такими словами. Попросим лучше этого достойного пристава, пусть ведет нас к пыркэлабу.

Путники оставили на попечение слуг коней и оружие и поспешили к тому самому столу, о котором шла речь.

— Самое мудрое дело — сперва откушать, — заметил Дэмиан своему отцу. — После ужина и заботы покажутся менее тяжкими.

Его милость Гоян Албу встретил посланцев князя с непокрытой головой, в дорогом наряде и в цепи из золотых колец.

— Давно я знаю честного конюшего Маноле, — проговорил он, склонив седую голову. — Особливо по делам его в ту пору, когда господин наш был в Валахии. Не понимаю только, отчего он не живет при дворе, а уединился в подгорье.

— Уединился опять же для того, чтобы служить государю, — улыбнулся конюший. — Ты, честной пыркэлаб, уединился в другой пустыне за тем же.

— И то правда, — вздохнул пыркэлаб. — Только в нашей пустыне не пахнет еловым лапником. И поблизости живет Сулейман-бей. Порой такой падалью несет с той стороны, что с души воротит: еда в горло не лезет. Хорошо еще, что сегодня ветер дует с моря.

В палате, где накрыт был стол, собрались бояре — помощники пыркэлаба. Четверо из них имели под своей рукой четыре башни крепости, а пятый — Дима Ворунтару, — был хозяином ворот.

Отца Агапие, исполнявшего церковные службы в часовне, не оказалось на месте. Пришлось преподобному Никодиму благословить изобильную трапезу, состоявшую из рыбных блюд.

Пыркэлаб велел чашнику сперва налить сладкого греческого вина, затем учтиво обратился к гостям:

— Не взыщите, гости дорогие, за нашу бедность. Ничего мы не можем предложить вам, кроме белуги, осетров да севрюги. Этой постылой пищей мы сыты по горло. А вот этого двадцатисемифунтового карпа стольник прислал лишь затем, чтобы вы поглядели на него. Знаю, он вам не понравится. До чего же мы истосковались по куску брынзы да по нямецким рябчикам…

Лишь после этих слов конюший Маноле и старшина Кэлиман откинули всякое сомнение и дружески взглянули на пыркэлаба. Да и сами яства немало тому содействовали: взор боярина Маноле окончательно смягчился.

Обняв за плечи второго конюшего Симиона, старик подвел его к пыркэлабу.

— Боярин Гоян, — мягко спросил он, — хотелось бы нам — мне и сыну моему Симиону, узнать, уведомили ли тебя о нашем прибытии. И где те люди, которые сделали это?

Пыркэлаб Гоян ответил недоуменным взглядом.

— А я — то полагал, честной конюший, что о деле этом следовало бы поговорить в более тесном кругу. Я ждал конца ужина, чтобы перейти в мою тайную камору.

— Твой ответ меня крайне удивляет. Никто не мог знать о нашем прибытии.

— И все же о нем известили меня, и сделал это никто иной, как сын твоей милости. И была у него на руках господарева грамота. Я сам прочел и ощупал ее. То был, несомненно, сын твоей милости, ибо звали его Ионуцем, по прозвищу «Черный». И была у него на лице та самая метка, которую я вижу и у тебя, и у других твоих сыновей.

— В жизни не был так удивлен, — шепнул конюший и, широко раскрыв глаза, стал ждать продолжения рассказа. — Зачем понадобилось этому несмышленышу известить тебя о нашем прибытии? — спохватился он тут же. — И где он, непутевый? Уж не посадил ли ты его под замок, честной пыркэлаб? Коли так, то ты разумно поступил.

— Я бы сказал, конюший Маноле, — обиженно возразил пыркэлаб, — что не пристало седовласым людям так шутить. Если бы не было доподлинно известно, зачем пожаловал сын твоей милости Ионуц, то и нас тут не было бы. Он учтиво вошел в крепость со своим служителем. Предстал предо мной, поцеловал мне руку. И поведал, что за ним через два дня придет отряд. «А коли не придет отряд, значит, приняты другие решения, — добавил он, — и я вряд ли ворочусь из того места, куда еду. А ежели явятся воины и с ними прибудут мой родитель и мои братья, тогда надеюсь остаться живым и невредимым». Я попросил его говорить яснее, а он сказал, что это тайна и что он связан клятвой. Но он едет по государеву делу, и чтоб я ему верил. Что бы он ни совершил, я не должен удивляться, ибо так ему велено поступать. Может, теперь я узнаю, что за тайные дела совершаются без моего ведома и что вам надобно выведать. А коли и вы связаны клятвой, тогда не говорите ничего. Но если можно говорить, не оставляйте меня в неведении. Как только завечерело, ваш сын исчез — не то вознесся в небеса, не то сквозь землю провалился. Больше я его не видел. Конь и одежда его здесь, они оставлены на попечение моих слуг.

Конюший Маноле осушил чашу сладкого вина, глаза его затуманились.

— Честной боярин, — начал он, — не могу я да и не следует скрывать что-либо от твоей милости. Знай же, что сын наш в бегах и мы едем искать его.

— Понимаю, — кивнул с улыбкой пыркэлаб. — Сей беглец, теперь, возможно, в плену у турок. А ваши милости едут искать его и вызволить.

— Именно так.

— Понимаю, понимаю, как нельзя лучше. Это греческое вино хоть и крепкое, а проясняет мысль. Ни слова больше. Можешь на этом остановиться. Бывалому человеку нетрудно понять: тут дело пахнет большой политикой. Нам нужно, чтобы мир узнал о кровавых деяниях измаильтян, живущих у нас под боком. Они не только грабят, жгут и убивают, но даже малых детей не щадят. И вот с другого конца страны с опасностью для жизни едут родители на выручку кровных своих. А морские купцы разнесут об этом весть повсюду — до королей и кесарей, и даже до римского папы она дойдет. Видно, опять надо римскому архипастырю призвать всех князей и царей помочь братьям во Христе. И снова подымутся рати против язычников, как то было однажды при блаженной памяти Янку-водэ Трансильванском [45].

Старый Маноле опешил. Теперь уже было невозможно рассказать пыркэлабу о своем маленьком и столь незначительном деле. На помощь к нему — не словами, а острым взглядом — поспешил купец Дэмиан, советуя подтвердить слова горячего собеседника. Казначей Кристя также почел нужным добавить, что он с самого начала был сторонником меча.

— Войну следует начать, не медля ни минуты! — заключил он, стукнув кулаком по столу.

— Я умываю руки, — смеялся пыркэлаб, поднимая чашу и призывая старого конюшего не отставать от него. — Знать не знаю, ведать ничего не ведаю. Мы с господарем нашим умываем руки и знать ничего не хотим. Конечно, потом выкажем свое удивление таким оборотом дела, в котором повинны один измаильтяне, и разошлем грамоты князьям и королям. Вполне возможно, что вслед за этим крепостца Сулейман-бея будет разрушена, а сераль его сожжен. Но мы тут ни при чем. Купцы в крепости засвидетельствуют, что ратники мои не сходили со стен. Если я помогу вам тайком, никто о том не узнает. Уберем сию мерзость отсюда, и не будет нас с души воротить, когда задувает ветер со стороны Орманлы-гьол. Оно конечно: поднимется крик, полетят грамоты. А у нас свидетели: те же купцы, хоть веницейские, хоть с немецкой стороны, хоть из Леванта, — они покажут, что таких беззаконий, которые творил Сулейман-бей, свет еще не видывал.

Старшина Кэлиман бормотал что-то, отгоняя от себя нечистую силу, и прикусывал язык, дабы не вмешаться в этот разговор.

«Вот что может натворить мальчонка», — озабоченно думал он, то и дело прочищая мизинцем левое ухо, чтобы лучше слышать пыркэлаба.

Велики были удивление и страх гостей, узнавших от пыркэлаба, от его бояр и военачальников, что Орманлы- гьол воистину смрадная отдушина многомерзостной геенны.

Вы только послушайте, добрые люди и православные братья. В сказках такого не бывало!

В других местах, на дунайских островах и плавнях, волею всемилостивого бога, цветы цветут. А вот в Орманлы-гьол ничего этого нет: ослы Сулейман-бея все пожирают. А то, чего не сожрут ослы, оскверняют янычары, да так, что ни одно семечко, занесенное ветром, не может прорасти. Таким же порядком весной, в майские лунные ночи на этой стороне, в зелени ив на новых плавнях, так заливаются соловьи, что кажется, будто ты в райских кущах. Море колышется, сверкая волнами, а стражи стоят на стенах и не дышат, наслаждаясь пением. А в Орманлы-гьол царит тишина, как в мертвой топи. Только в глубине засохшей и пустынной рощи по утрам кричат бакланы, отдавая клювами поклон в сторону сераля Сулейман-бея.

Спросите рыбаков с молдавского берега, переплывающих на ту сторону. Спросите турецких или греческих рыбаков, что переходят сюда и сидят с нашими у ночного костра, ожидая, пока рыба попадет в верши. Они вам скажут, каков человек этот самый Сулейман-бей.

День-деньской греется он на солнце, печется и пухнет. Сам — лыс, черен и брюхат. С чего у него пошла эта хворь, неизвестно. Разбухает от скопившейся в нем дряни и никак не согреется. Кожа у него сырая, холодная, покрыта бородавками, как у жабы. Все лето жарится на солнце и стонет: «Алла! Алла!» А осенью прячется в доме, и слуги ставят вокруг него жаровни с горящим углем!

Сказывают, что при нем есть лекарь. И придумал ему греческий лекарь такое лечение: класть ему в постель молодых красоток, чтобы они согревали ему кровь. А потому завел себе Сулейман-бей посредника, который ездит в Очаков и в Крым. Там он покупает для него юных невольниц у степных разбойников или у ордынских грабителей и привозит их в Орманлы-гьол. В скором времени юные невольницы вянут, кожа у них чернеет и холодеет. Одни умирают, другие сами бросаются в омут на съедение ракам. Оттого то христиане сами не ловит раков на расстоянии тысячи саженей вокруг острова Орманлы. Эти раки, завидев человека, сразу начинают стучать клешнями.

У местных жителей есть присловие: «Сделай доброе дело — и хоть брось его в Дунай, хоть рыба карп его проглотит, а господь через девяносто девять лет об этом вспомнит и вознаградит». А вот какое возмездие будет Сулейман-бею в час Страшного суда за тех, кто кинулся в воду по его милости? Думается, бог измаильтян — Аллах — даже и не призовет его на суд, а так и оставит в котле с кипящей смолой. Да и тут, на земле, владыка его Мехмет-султан не выносит его близ себя. Оттого он и сослал сюда, на самый край черного царства.

И, услышав о том, что тут случилось, возможно, сам султан отвернется и скажет: «Эх! Лучше и чище стало на белом свете без этого чудища, которое я отринул от себя».

Слушая все эти были и небылицы, второй конюший Симион с трудом сдерживал себя. Греческого вина он чуть пригубил, ел немного, мысленно обещая себе с лихвой наверстать это воздержание, если небо смилостивится и поможет им одолеть грозящую беду.

Сотрапезники разгорячились и говорили все сразу, но Симион сумел все же кое-что разобрать. Теперь ему ясно было, что Ионуц таится в камышовых зарослях Орманлы- гьол и ждет подмоги от своих. «Этот малец оказался разумней целого совета, — размышлял он. — Повинуясь горячему своему нраву, он помчался, точно буря. Но в пути проснулся разум и подсказал ему, как воспользоваться силой, двинувшейся по его следам».

«Что же делает малец и где он?» — терзал себя вопросами второй конюший. После долгих раздумий он пришел к самому удивительному заключению: именно в словах казначея Кристи скрывалась истина, как в семени скрывается будущий цветок. Если предположения Ионуца оправдались и сила, которую он ждал, прибыла, он ни за что не согласится выйти из камышей и, повинившись, отправиться восвояси. Воинская сила нужна ему для того, чтобы прорваться в сераль мерзкого Сулейман-бея и вызволить Насту.

Где же может быть в таком случае Ионуц? В Килийской крепости он не стал ждать, чтобы не угодить в ловушку, значит, переправился со своим служителем на турецкий берег, но вряд ли далеко отошел. Даже если ему удалось приблизиться каким-нибудь образом к сералю или к глинобитной крепости, он обязательно должен снова вернуться на берег и ждать, что произойдет дальше.

Завтра же утром, решил Симион Ждер, надо выйти на берег, обследовать его, поговорить с рыбаками. Тотчас же после этого весь отряд оставит крепость на глазах у чужеземных купцов. Пыркэлаб притворится сердитым, будет угрожать гневом государя, уговаривать близких Ионуца отказаться от замышляемого дела. Затем ворота закроются, и все увидят, что власть отреклась от них, а тогда купцы, как добрые христиане, вознегодуют, и кое-кто из них призовет своих корабельных служителей пойти на помощь обиженным. Купец Дэмиан, и он, Симион, осторожно пройдут вдоль высокого берега. Двое рыбаков будут следовать чуть поодаль на лодках. Дэмиан, притворяясь мирным торговцем, попытается пробраться поближе к сералю. Симион же будет следить за Дэмианом издали. В эти часы, до полудня, обязательно должен выглянуть на свет и Маленький Ждер.

Как показали события следующего дня, предположения второго конюшего почти полностью подтвердились.

Там, в Орманлы, на холмике между янычарской крепостью и сералем Сулеймана, недалеко от пустынной дубовой рощи находилась священная могила старого воина. Тому сто тридцать лет, в царствование султана Мурада, чей двор был в Одрии, знаменитый военачальник Ибрагим, из дома Османа, первым проник со своими отрядами до самого северного рукава Дуная и здесь пал в бою. Над его могилой турки построили сводчатую гробницу на кирпичных столбах с черепичной кровлей. Рядом с гробницей посадили анатолийское дерево, названия которого на Дунае не знали. Многие правоверные приходили на могилу поклониться и повесить какую-нибудь безделицу на ветвях дерева. И потому на этом чужом дереве зимой и летом висели мелкие монеты и разноцветные лоскутки. В каждом приношении таилось желание человеческой души, и символы этих желаний висели над старой могилой, дожидаясь часа, когда святой Ибрагим повергнет мольбы паломников к стопам пророка, дабы тот шепнул о них великому Аллаху.

В четверг перед заходом солнца слуги Сулейман-бея, заметили в этом уединенном уголке двух чужеземцев, которые усердно молились, преклонив колена. Затем чужестранцы поднялись и повесили на обнаженные ветви дерева какие-то голубые нитки. Закончив свою смиренную молитву, они отошли в сторону и стали рассматривать бойницы турецкой крепости, озаренные пламенем заката. Один из них достал из сумы хлебец и отломил кусок второму. Над ними пронеслись два баклана из тех, что размножились в роще и опустошили ее; подняв голову, путники проводили их долгим взглядом.

В этот предпраздничный вечер у служителей было немало мелких неотложных дел. И потому никто из них не обратился с расспросами к чужакам. Наконец старый надсмотрщик — правоверный мусульманин, милостивый к беднякам, — подошел к путникам узнать, кто они. Шлепая бабушами, он приблизился к ним и спросил:

— Кто вы? Откуда и куда вы держите путь?

Оба путника учтиво встали, но ответил старший из них.

— Господин, — сказал он, — имя мое Тамур. Я татарин. Были у меня родичи в Крыму, а теперь я одинокий и бедный скиталец. Единственное мое сокровище — это мой брат, который от перенесенных побоев и мучений лишился речи. Слышать он еще кое-что слышит, понимает, когда скажешь ему «иди сюда» или «ступай», а говорить — не говорит ни слова. Сам видишь, господин, юнец пригожий, достойный служить у доброго хозяина. Прошли мы долгий путь до этой священной могилы, чтобы вымолить для моего брата исцеление. Коли не найдется тут для нас работы, уйдем в другое место — правоверных в мире много. Един Аллах — и Магомет пророк его во веки веков. Да ниспошлет он тебе, господин, здоровья и мира.

Исак-чауш — человек бывалый — окинул их быстрым взглядом, и сразу же обнаружил, что они в нищенском и убогом одеянии, что их башмаки вконец изношены, а чалмы изодраны. Единственной верхней их одеждой были льняные безрукавки.

— Видать, вы идете с юга, где места теплее.

— Верно, господин, с юга, — кивнул Тамур.

— А здесь в таком наряде мороз сразу прохватит вас, застудитесь насмерть. Пойдемте ко мне, я дам вам по старому шерстяному кафтану.

— Да благословит тебя Аллах за щедрость твою! — поклонился со слезами на глазах Тамур. За ним смиренно поклонился и немой татарчонок.

Они двинулись вслед за надсмотрщиком. Солнце уже зашло, и хмурый Сулейман-бей, охая, поднялся с ковра, опираясь о плечи двух черных невольников. Поднявшись на ноги, он тут же оттолкнул их острием палки подальше от своей высокородной особы. Он весь заплыл жиром и был совершенно лыс. Ступив два шага, он останавливался и натужно дышал. Но его пронизывало холодом, и он опять шагал по направлению к сералю.

— Кто эти черви? — спросил он надсмотрщика, брезгливо отворачиваясь и морща нос.

Исак-чауш остановился. Остановились и его нищие гости.

— Великий господин, это бесприютные чужеземцы.

Как всегда, если Султан-бей был в дурном расположении духа, он плохо слышал. Приложив ладонь к уху, он вскричал:

— Что ты сказал? Не слышу. Повтори…

— Великий господин, это бесприютные чужеземцы. Я веду их к себе, чтобы подарить им по шерстяному кафтану.

— А? А скажи мне, Исак-чауш, что им здесь нужно, в Орманлы-гьол, этим нечестивцам? Коли они ни на что не годны, забей их в колодки и брось в омут.

— Они пришли поклониться могиле блаженного Ибрагима.

— Что ты сказал? Не слышу. Повтори!

— Они поклонились могиле блаженного Ибрагима. Один из них немой.

— Как?

— Один из них немой.

— Который?

— Молодой.

— А если он немой, что в нем проку? Брось его в реку.

— Они припадают к стопам твоим, светлый господин, и просят работы. Оба крепки телом и могут справиться с любой работой. А коли не соизволишь принять их, они смиренно поклонятся и уйдут.

— Что ты сказал? Не слышу. Уйдут, когда я им позволю. А пока заставь их работать. Завтра пятница: пускай отдыхают, едят жирный плов и спят. А в субботу пусть носят воду для гарема, там будут баню топить.

Натужно сопя и тыча в рабов посохом, Сулейман-бей вошел в сераль. Исак-чауш поднял простершихся ниц скитальцев и повел их к себе — одеть и накормить.

В пятницу владыка острова вышел опять погреться в лучах осеннего солнца, и пришельцы старались не попадаться ему на глаза.

В субботу, надев на плечи коромысла, они до полудня носили в медных ведрах воду из протоки в гарем. Все окна были забраны решетками. На порог выходили старухи в шароварах, брали ведра из рук пришельцев, опоражнивали их во внутренних покоях и возвращали пустыми. За все время, пока Тамур и его немой брат носили воду, из гарема не донеслось ни звука, ни шепота.

После обеда из глинобитной крепости вышли двенадцать старых янычар. Выстроившись на берегу протоки и поплевав в воду, они принялись советоваться, как начать лов кефали. Одни предлагали поставить верши, другие — растянуть на концах протоки рогожи. В верши рыба сама заходит, но выйти уже не может и остается там в извилистых, плетеных из камыша ловушках. Рогожами ловят рыбу ночью. Кефаль имеет обыкновение выпрыгивать на берег и остается на рогожах. Плести верши турки научились у молдаван, способ ловить рыбу рогожами они привезли из своей родной Анатолии. Пятеро янычар хотели во что бы то ни стало поставить верши, считая, что так будет хитрее и вернее. Остальные семеро рассердились и пригрозили зарубить этих пятерых, если они не покорятся турецкому обычаю. Те рассмеялись и покорились.

В воскресенье утром старые янычары сбросили с себя шаровары и башмаки, залезли в воду и принялись срезать камыш для рогож. Исак-чауш привел своих подопечных к сералю и приказал им снова носить воду из той же протоки, теми же ведрами. На этот раз вода нужна самому Сулейман-бею, ибо врачеватель велел ему два раза в неделю прогревать тело горячим паром, чтобы смягчить затвердевшую кожу.

К полднику Тамур и его брат прервали на время работу. Тамур направился к священной могиле, а татарчонок пошел дальше вдоль берега, по направлению к молдавской крепости. На повороте ивовая роща расступается, и в просвете видно, как вдали полощется по ветру знамя с головой зубра. Дозорные четко вырисовывались на фоне неба. Из бойниц высовывались жерла больших пушек. За крепостью смутно виднелось море, такое же серое, как и пасмурное небо.

Татарчонок застыл, пристально глядя в ту сторону. Он стоял так неподвижно, что цапля, взмахивая белоснежными крылами, стала спускаться на ветви тополя в двух шагах от него. Но, не успев опуститься, птица с испуганным криком взмыла и, сделав поворот, полетела над водой. Немой не шелохнулся, стоял, словно коричневый пень. Цапля испугалась не его, а других пришельцев.

Таясь за дуплистыми и кривыми стволами деревьев, вдоль берега осторожно двигались второй конюший Симион и купец Дэмиан. Первым шел купец. Он был без оружия; через левую руку было перекинуто полотнище синего сукна, в правой он держал прут, сорванный в лесу. Следом за ним крался Симион; в руке он сжимал копье, на поясе у него висела сабля.

Только зашевелились ветви, татарчонок ожил и проворно кинулся им навстречу. В десяти шагах от них он остановился.

— Батяня! Батяня! — крикнул он чуть слышным голосом. — Молю вас, не мешкайте. Самое подходящее время. Янычары в протоке. У них только кривые ножи, которыми режут камыш. Потом уж все будет труднее и опаснее.

Дэмиан остановился, дожидаясь Симиона.

— Кто этот турчонок? — удивился он.

— Как? Неужто не узнаешь? — невесело усмехнулся второй конюший. — Ведь из-за него мы все лишились разума.

— Это ты, Ионуц?

— Я, горемычный. Вижу, батяня Симион отрекается от меня.

— Не отрекаюсь, — отвечал Симион. — Только хочу понять, о каких опасностях ты говоришь: ибо только твоя жизнь под угрозой. А ее ты и сам ни в грош не ставишь. Пойди сюда, потом вернешься со всеми остальными.

Турчонок насторожился и отошел на несколько шагов.

— Нельзя, батяня, покуда не откроем гарем. Я надеялся на ваш приход. Слезно молю еще раз — пойдемте со мной. А не то мне остается одно: головой в омут.

— Ты слышишь, что говорит этот безумец? — гневно крикнул Симион. — Иди сюда, чтоб я знал, что ты вне опасности.

— Не пойду, батяня Симион, не пойду, родненький! — взмолился юноша и, повернувшись к нему, умоляюще сложил руки.

— Как же тогда нам прийти? Каким путем?

Турчонок опять кинулся вперед.

— Обойдите той стороной холма — выйдете прямо против гарема, — сказал он, сверкая глазами. — А я побегу уведомлю Ботезату и нагоню на них страху.

В предобеденный час тихого осеннего дня неведомо как, откуда и почему поднялась в Орманлы-гьол великая сумятица. Немало потрудились в сем ратном набеге, о коем с удивлением повествует польский летописец Бронислав Лещинский, христианские купцы, находившиеся в тот день в Килии. Рьяно подбадривая друг друга, они сгрудились вокруг путников, прибывших накануне, да еще попросили подмоги у хозяев двух кораблей, стоявших недалеко от крепостных стен. Матросы, услышав, что речь идет о похищенных христианах и сыновьях молдавского конюшего, которых вот-вот должны посадить на кол, недолго думая присоединились к ним.

Вооружившись кто крюками, кто топорами, они с шумом сошли на берег и окружили конюшего Маноле Черного, поглядывая с приязнью и удивлением на отца Никодима, который благодаря клобуку был выше всех, а благодаря бороде — самым грозным. Всполошились тут же и воины пыркэлаба. Да и сам пыркэлаб Гоян заколебался, даже распорядился, чтоб ему принесли тяжелую саблю. Лишь в последнюю минуту он успокоился и поднялся на стены крепости, желая хотя бы издали последить за ходом событий.

Сулейман-бей еще наслаждался горячим паром, как вдруг остров заходил ходуном и грозный шум раздался в трехстах шагах. Татарин Тамур, несший воду, уронил коромысло, и ведра со звоном покатились в разные стороны. То же мигом сделал немой, следовавший за ним. Оба кинулись к сералю и с криком принялись стучать в двери.

— Светлый господин, — звал Тамур, — неверные идут, хотят убить тебя. — Немой в ужасе издавал пронзительные вопли. Затем оба повернули к протоке, в которой копошились янычары. Глаза их выражали такой ужас, что султанские служители бросили все и кинулись к своей одежде, оставленной на берегу. Прошло лишь несколько мгновений, и из рощи показались нападающие, вооруженные пиками и саблями. Кое-кто из янычар мчался к крепости, так и не успев натянуть шаровары.

Черные рабы Сулейман-бея вынесли его из парильни.

Владыка острова лишь одно мгновенье стоял недвижно, слушая военные клики и ощущая, как дрожит земля под его ногами. Но, внезапно обретя неожиданное при его тучности проворство, оттолкнул в стороны рабов, запахнул на себе халат из верблюжьей шерсти и побежал к крепости, зычным гласом призывая янычар.

У бойниц и на стенах показалась стража. Воины, находившиеся во внутренних строениях, бросились к воротам с копьями наперевес. Иные кинулись к оружейной палате, чтобы достать для Сулейман-бея кольчугу, шлем с забралом и саблю из дамасской стали.

Пока слуги торопливо снаряжали его, повелитель Орманлы яростно кричал:

— Где Исак-чауш? Приведите Исак-чауша. Пусть пригонит сюда татарских беглецов. Только они, продажные собаки, навлекли на нас беду. Пускай приведут их, и чтобы им при мне отрубили головы.

Сераль подвергся стремительному нападению. Те, кто не знал причин схватки, спешили с гневными криками к крепости. Окутавшись дымом, грохнули две крепостные пушки. А отряд из одиннадцати ратников, шедших бок обок, возглавил бесстрашный юноша, с бритой по-татарски головой, не кто иной, как младший сын конюшего Маноле Черного.

Как только здание сераля было окружено, двери гарема выломаны, решетки сорваны крюками, Ионуц и Ботезату проникли внутрь и выгнали на улицу шестерых старух в шароварах. Из далекого покоя они вывели к свету четырех юных узниц, утеху Сулейман-бея. Но Насты среди них не оказалось. Татарин кинулся обыскивать гарем. Вернувшись, недоуменно пожал плечами.

— Нет ее.

— Быть не может! — вскричал вне себя Ионуц. — Должна быть. Не здесь, так в другом месте. Допроси этих женщин. Приставь им к горлу кинжал, пусть немедля скажут.

Торопливыми движениями Ботезату снова поднял чадры. Женщины стояли, прижавшись друг к другу. Они не казались очень уж испуганными, — видимо, знали, какова участь гаремных красавиц.

Тут пробились вперед конюший Симион и благочестивый Никодим, чтобы узнать, что случилось.

Ботезату достал кинжал и задал женщинам вопрос по-турецки.

Одна из них заговорила нежным голосом по-молдавски:

— Скажите, добрые люди, кого вы ищете?

— Ищем молдавскую боярышню, — хмуро ответил ей молодой предводитель с бритой по-татарски головой. — Мы узнали, что ногайцы продали ее в Очаков, а оттуда ее привели сюда, к Сулейман-бею.

— Кого же именно вы ищете? Тут больше никого нет. А если вы имеете в виду боярышню по имени Наста…

— Ее-то мы и ищем, — воскликнул татарчонок, широко раскрыв глаза.

— О, ее уже не найти, — произнес со вздохом нежный голос. — Боярыню Тудосию оторвали от нее и увели с остальными рабами за Волгу, а княжну Насту заперли в одной клетке со мной. Когда наш корабль вышел в море, нас обеих выпустили из заточения и повели в комнату, увешанную коврами. Прислуживали нам старые рабыни. И в это время, дождавшись удобной минуты, девушка выкликнула чье-то имя и, вывернувшись точно вьюн, кинулась головой вниз в воду. Ее затянуло под корабль: пловцы так и не нашли тела девушки.

Бритоголовый покачнулся, и купец, Дэмиан едва успел подхватить его.

Очутившись рядом с четырьмя гаремными узницами, второй конюший Симион и благочестивый Никодим внимали последним словам рабыни, говорившей приятным голосом по-молдавски. Краткое беспамятство меньшого не тревожило их, — от такого недолгого забытья любой приходит в себя. Да им и некогда было жалеть Ионуца.

— Кто ты? — спросил Симион узницу.

Он взглянул на нее и, вздрогнув, поднял глаза на Никоарэ. В его глазах он в тысячной доле мгновения угадал воскресшее неистовство давней губительной страсти, подобной той, что владела теперь их несчастным младшим братом.

Оба молчали, растерянно глядя друг на друга, оцепеневшие, будто оглушенные ударом обуха, но вдруг женщина подняла голову и сразу поняла причину их оцепенения. Еще утром тайна, принадлежавшая им троим, была, казалось, забыта навеки, но лучи полуденного солнца вдруг затянула мгла, и из плавней поднялось видение смерти.

— Боже! Боже! — вскричала узница и, отвернувшись, протянула руки, словно ища защиты.

Благочестивый Никодим глубоко вздохнул, сдерживая пламя, вспыхнувшее в сердце.

— Это София гречанка, — спокойно сказал он Симиону. — Когда-то мы оба знали ее.

Второй конюший отстранил рабыню и шагнул к бритоголовому. Зацепившись шпорой за желтые шелковые шаровары одалиски, он рванулся, оттолкнул ногой цеплявшуюся за его колени женщину и обхватил Ионуца. По тому, как юноша сжимал рукоятку кинжала, он понял, что тот снова готов ринуться в схватку.

— Уведите хлопца в сторону, — распорядился старый Маноле Ждер. — Нехристи идут на нас.

Торопливо собрав янычар, Сулейман-бей повел их на противника. Седые воины, час тому назад срезавшие камыши в протоке, шли теперь в бой, как умелые рубаки. Сучавские гости и мореходы тоже выстроились, и оружие их сверкало в лучах полуденного солнца.

Жалобное стенание, звучавшее позади них, внезапно переросло в вопль отчаяния. Гречанка, выпрямившись, вырвала из рук княжеского служителя саблю, мигом повернула ее рукоятью к земле и бросилась на острие. Сталь пронзила ей горло. Она осталась лежать на земле, протянутые руки ее бились, словно она уже плыла по реке вечности.

Услышав вопль, люди повернули головы и увидели все. Старый Ждер провел рукой по лбу и громко закричал, приказывая отступить к Килийской крепости, ибо вся эта затея уже не имела смысла. Он это понял давно; а другие, казалось, все еще не понимали.

Гнев Маленького Ждера, во сто крат усиленный отчаянием, нашел поддержку в ярости казначея Кристи. Грозно выглядел также благочестивый Никодим, у которого из-под клобука свисали, извивались и бились на ветру длинные космы. Второй конюший находился рядом, оберегая и защищая его.

В этот тяжкий час, когда люди могли погибнуть во имя несбыточных грез влюбленного юноши, сохранял спокойствие один лишь старшина Некифор Кэлиман, стоявший рядом со старым конюшим.

— Чур тебя, нечистая сила! — воскликнул он, обратясь к своему приятелю. — Надо удержать их и поворотить к крепости. Такие безумцы, разгорячившись, могут погибнуть все до последнего, оттого что мы, разумные, оказались безумнее их.

Схватка прекратилась столь же странным образом, как и началась.

Ионуц, Симион и Никоарэ пуще всего старались добраться до Сулейман-бея. Но как только они приближались к нему, на пути оказывались янычары. Тут вырвался вперед татарин Георге Ботезату. Сделав прыжок, он остановился, вскинул кверху кинжал, держа его за острие, и метнул в просвет между подбородником шлема и кольчугой Сулейман-бея. Владыка Орманлы-гьол рухнул без звука лицом вниз. Черной лужей растеклась под ним гнилая кровь. Янычары поняли, что эта кровь — знак кары господней, и. побросав оружие, закричали:

— Алла, алла!

Так завершилось ученичество Ионуца Ждера.

После этого, согласно повелению князя, Ионуц явился ко двору. В день пятнадцатого октября князь Штефан находился со своей свитой в Яссах. Конюший Маноле Ждер смиренно испросил дозволения господаря, чтобы его младший сын не обнажал головы, когда будет стоять на коленях и вымаливать прощения за свои безумства. Князь усмехнулся и шепнул на ухо сыну несколько слов. Александру-водэ поднял ладонь к усикам и отвернулся.

Двадцатого октября Ионуц Ждер предстал с обнаженной головой перед матерью, боярыней Илисафтой. Конюшиха горячо обняла его и поцеловала, затем, осмотрев Ионуца, подняла глаза к образам и принялась креститься.

Двадцать первого октября благочестивый Никодим с печалью вернулся в монастырь и вошел в свою келью, где на столике у оконца еще лежал Часослов. Прежде чем открыть его и прочесть святую молитву, инок обмакнул орлиное перо в чернила и обозначил на обратной стороне переплета день своего возвращения, после чего добавил на память о происшедшем:

«Когда мы были в турецкой земле».

Перевод М. Фридмана

Белый источник

ГЛАВА I

Когда случилось великое землетрясение

Время близилось к полудню: солнце заливало нестерпимым светом серые стены крепости. Знойный воздух застыл недвижно. Ни дуновения ветерка. Над землею простиралось белесое небо.

Вот уже три недели не выпадало ни капли дождя. На равнине крестьяне не могли надеяться покосить отаву. Как всегда в засуху, эта радость была доступна лишь жителям горных селений. Был день усекновения главы Иоанна Предтечи. Горцы в Княжьих Яслях и в Тимише, под Рарэу, и в Хангу сговорились выйти завтра всем — от мала до велика, и начать косьбу шелковистой муравы, именуемой в этих местах «оленьей усладой».

А в окрестностях стольного города Сучавы жнивья и луга побурели. Крестьяне пасли скот на лесных опушках, ближе к Серету, а то и за Молдовой-рекой. В пчелиных ульях меду накопилось мало. Летом не было отводных роев, и пасечникам так и не удалось во второй раз подрезать соты в неотроившихся семьях, которые они называли «бугаями». Мало добыли и овечьего сыра, — овцы и пчелы всегда заодно. Воды в колодцах тоже убавилось.

Старики говорили, что то — небесное знамение, какое было и в 6963 году от сотворении мира, когда проклятый Мехмет-султан сокрушил Царьградскую твердыню. И в том году засуха тянулась всю осень, до конца ноября месяца. И афонские иноки рассказывали, что река Вардар в Македонии в день седьмого ноября ушла в землю, обнажив сухое дно. Только после падения Царьграда и гибели царя Константина начались ливни, и воды Вардара потекли в своем прежнем русле. Так и теперь. Со стен княжеской крепости видно вдали, за прибрежными рощами обмелевшее, похожее на узкий серебряный пояс, русло Серета. И днем и ночью то и дело налетает горячее дыхание ветра. В третью стражу ночи, в час, когда выходят духи и все живое застывает под мерцающими звездами, воздух так прозрачен, что слышно, как поет петух в немыслимой дали — не иначе, как на том свете. Под утро, едва забрезжит заря, на востоке проступает кровавая полоса, и лишь затем в ясном небе показывается солнце. Дозорный на башне, обращенной к городу, внимательно оглядывает знамя, поднятое над княжеским дворцом. Легкий утренний ветерок не в силах шевельнуть его. На голубом атласном стяге вышит золотом герб Молдовы — голова зубра и пятиконечная звезда; прислали его господарю в подарок от царевны Марии Комнен двое именитых греческих бояр из Мангупской крепости. Посланцы, дородные бояре с окладистыми бородами, приплыли морем из Кафы в Белгород на генуэзской каравелле. Из Белгорода они ехали в сопровождении молдавских конников пыркэлаба Луки. Везли они и прочие дары, и прежде всего постав фряжского сукна для подвенечной одежды господаря, а также добрую весть о том, что царевна Мария в скором времени прибудет в Молдову. К середине сентября месяца ее светлость постарается быть в Сучаве. Господарю сосватали невесту из царственного рода византийских самодержцев.

— Вот тогда то и польют дожди. Помяните мое слово! — заверял благочестивый отец Тимофтей, сербский наставник княжича Алексэндрела. Вернее, бывший наставник, ибо теперь сын господаря уже вышел из-под его руки.

— Возможно, — ответил его милость Петру Хэрман, капитан ратников, охранявших крепость. — Ежели о том вещает засуха, то тут нет никакого чуда. После засухи непременно бывают дожди, а после долгого вдовства князя должна последовать радость, о коей возвестили мангупские посланцы.

Словоохотливые приятели сидели на просторной галерее капитанского жилья. Уютное это местечко как нельзя лучше подходило для занятия, которому они предавались. В описываемый день особое красноречие проявлял смиренный отец Тимофтей, о котором безумный Стратоник и сочинил в насмешку вирши, вызвавшие благосклонную улыбку самого господаря:

Коль сербский дьяк заговорит,

Он бормочет,

Мигает, сопит.

А выпьет чару вина из Котнара —

И сыплет слова

Как из решета.

— Так не будем лениться в ожидании часа, когда разверзятся хляби небесные и настанет день княжеской свадьбы, — подстегнул монаха капитан Петру.

— Разумное слово, — поспешно согласился отец Тимофтей. — В палящий зной приятна тень под сводами. Хороши порядки при дворе господаря, хорошо живется и молдавской стороне. Как только солнечные часы покажут одиннадцать, медельничер на кухне ударяет половником в медное ведро. Отроки широко раскрывают двери и зовут господаря в малую палату на обед. Сегодня приглашены именитые бояре. Не забыт также преосвященный владыка Феоктист, дабы он благословил яства. Уже доносится запах жареной баранины, и я знаю, что заодно с кувшином вина твой албанец не забудет прихватить положенную капитану долю.

— Не забудет.

— А я, смиренный, — продолжал отец Тимофтей, — питая одинаковую слабость и к жареной баранине, и к котнарскому вину, становлюсь столь речистым, что сам отец Амфилохие подивился бы, слушая меня. Правда, затем, при мысли о своем чревоугодии, я впадаю в великую печаль. И молю у преподобного прошения за тяжкий грех, и ищу искупления в земных поклонах. И все же без греховной радости объедения не быть и духовного блаженства искупления.

Тут показался служитель капитана, неся эту самую греховную радость монаха — жаркое из сочной, жирной баранины и кувшин вина. Монах вытянулся и подался вперед всем своим тучным, крупным телом. Капитан вынул из-за пояса кинжал и отрезал по большому ломтю жаркого — себе и гостю.

Разжевав и проглотив добрый кусок, монах остановился, заметив что-то новое во дворе замка. Немец следил за ним своими голубыми глазами, напоминавшими на фоне смуглого загорелого лица лепестки цикория.

— Честной капитан…

— Слушаю, отче.

Монах проглотил еще кусок баранины, после чего, отдышавшись, встряхнул длинными волосами.

— Не знаешь ли ты, капитан Петру, кто эти высокие горцы, что вышли сейчас во двор?

— Знаю. Сыновья старшины Некифора.

— Вот бы проведать, друг мой, какие у них вести.

— Вести добрые. Привезли двух косуль и молодого вепря весом в сто восемьдесят фунтов, да и более мелкую дичь, а также хариусов из горного озера. Хариусы, как известно, больше нравятся государю, нежели форель. Только везти их надо с великим поспешением. Так что крупную дичь повезли вчера утром служители, а сыны Некифора изловили хариусов вчера вечером и, дважды переменив в пути коней на ямских станах, поспели как раз ко времени, чтоб доставить господарю удовольствие.

— Знаю, — торопливо кивнул серб. — Стольник Тома сам вносит блюдо с рыбой и незаметно ставит его на стол слева от государя, улучив мгновенье, когда тот беседует с владыкой митрополитом, сидящим по правую руку. Заметив рыбу, князь радуется старанию своих слуг.

— Хочешь еще баранинки, святой отец?

— Хочу, отчего же. Доброе жаркое. А нельзя ли, чтоб парни поднесли и нам рыбки?

— Вряд ли, — улыбнулся немец, — даже если бы ты сам, отче, попросил их. Сынам Некифора Кэлимана чужда и жалость, и прочие слабости. Выслушают твою просьбу и, глазом не моргнув, покачают головами. Ты только погляди на них, какие они большие и грузные. Словно единороги.

— Так зачем же ты заговорил о хариусах, капитан Петря? Только душу разбередил.

— Успокой ее поскорее, отче, и да простится мне грех сей.

Отец Тимофтей приложился к глиняному кувшину и долго и жадно пил. Немец покачал головой.

— Дозволь, отец мой, наставить тебя в искусстве питья. Меня этому учил сам винодел, что изготовляет армашское вино, которым услаждается сейчас и господарь.

— Вижу, полезное дело дружить с хозяином винных погребов крепости.

— Я дружу, отче, с его милостью пивничером [46] Андроником Дрэготеску. Покумились мы с ним: я второго младенца крестил у него. Только ни я, ни он не осмелимся коснуться тех бочек, на коих стоит государева печать. Бочки большие, по пятьдесят ведер каждая, и присланы они, как тебе известно, отче, из Котнара его милостью Фелтином, тамошним княжьим пивничером. И государь ведет счет вину в тех бочках. Любит он поднимать заздравную чару со своими приближенными, вот как сегодня. А порой и сам прикладывается, как начнут одолевать черные мысли и заботы. Сам одарит кого хочет, но не любит, когда берут самовольно. Небось и ты видел, отче, каков он во гневе: страшен для любого — будь то боярин, воин либо простолюдин. Так что это самое вино, утешение твоей печали, не из тех бочок, а прислано оно пивничером Фелтином, получающим свою долю, а оный Фелтин — мой тесть и наставник желанный. Он-то и научил меня, что это государево вино надо потреблять не как воду, так что слышно, как она булькает в горле, а по капельке брать на язык, словно жемчужины, тогда и крепость его и аромат почувствуешь.

— Скажи на милость! — удивился инок.

— Именно так! И ежели хочешь сидеть когда-нибудь со мной за чаркою вина, так изволь соблюдать сей закон. Фелтин подарил мне еще четыре хрустальных кубка. Прозрачное котнарское вино сверкает в них словно драгоценный камень. Такое зрелище еще усиливает удовольствие. Когда меня навещают приятели, я достаю эти хрустальные кубки.

— Выходит, капитан Петру, что я тебе не приятель?

— Осмелюсь сказать, что нет, святой отец, ибо ты тянешь котнарское вино, словно это простая вода.

— Грешен я, жаден, — жалобно промолвил отец Тимофтей. — Неужто есть люди, что пьют так, как ты говорил? Что-то не верится…

— Есть, отче.

— А можно ли узнать, кто эти твои приятели?

— Немного их, святой отец, и вижу я их редко. Одни из них — конюший Симион Черный.

— Должен признаться тебе, капитан Петру, еще в одном грехе. Завистлив я. Когда доведется мне увидеть конюшего, я его до смерти возненавижу.

— А ты прости его, святой отец. Конюший Симион подобен этому вину: в нем нет зла.

— Ох, капитан Петру, видать, уж так мне на роду написано — быть убогим, жадным и дурным. Как увижу перед собой лакомые яства, потребные грешной плоти, язык у меня развязывается, а стоит приступить к исповеди, бормочу несусветное, словно и не знаю молдавской речи. А теперь, раз ты отказал мне в своей дружбе, остается мне одно: пролью покаянные слезы и пойду к моему старцу, преподобному архимандриту Амфилохие.

Выпив одним духом остаток вина и смиренно скорбя об этом новом грехе, отец Тимофтей поднялся с лавки и, натужно сопя, оперся о столб галереи. Немец следил за ним со своей низменной застывшей улыбкой; в прищуренных глазах его светились две точки, словно острые иглы света.

Вдруг капитан вздрогнул. Ему почудилось, что он качнулся, хотя все его крепкое тело оставалось спокойным. Или сербский инок пошатнулся у столба? Нет, это дрогнула обращенная к городу башня над оврагом. И тут же в недрах земли под крепостью послышался глухой гул обвала. Петру Хэрман ощутил под ногами этот глубинный гул.

Отец Тимофтей недоуменно воззрился на изменившееся лицо капитана и рассмеялся.

Из сеней дворца, где был проход в малую палату, выскочил на свет божий, оттолкнув растерявшихся рынд, тщедушный чернец. То выбежал Стратоник, безумный инок Нямецкой обители. Глубоко вдохнув чистый воздух, монах остановился, озираясь, будто хотел убедиться, что мир еще существует. Затем, словно его огрели огненным бичом, помчался к жилью капитана Петру. Через каждые пять шагов он взмахивал руками, пытаясь взлететь в небо — подальше от грозящей опасности. Полы длинной его рясы развевались, из горла вырывались короткие стоны. Ужас, обуявший его, был столь велик, что голос отказывался ему служить. Лишь тело тряслось, как в припадке падучей. Когда же земля заколыхалась волной по всей крепости, отец Стратоник упал ничком, затем, поднявшись на колени, воздел руки, взывая к таившемуся в глубине небес мстительному богу. Благочестивый Тимофтей, охваченный таким же беспредельным ужасом, издал протяжный вопль, который Стратонику никак не удавалось испустить.

— Пропадаем! Конец света! — отчаянно взвыл сербский инок, отбивая земные поклоны; рот его был полон песку.

Петру Хэрман оглянулся, ища доспехи. Схватив свой капитанский шестопер, он кинулся почему-то к покачнувшейся башне.

Земля на несколько мгновений перестала дрожать. Во дворце послышался шум, из крытых переходов доносились испуганные крики женщин. Господаревы слуги беспорядочно сновали по комнатам. Боярские дети с непокрытыми головами, кое-кто с саблей в руке — толпились у дверей. Ратники лезли скопом в двери и окна, порываясь выскочить во двор. Вторая волна, еще более сильная и продолжительная, сопровождавшаяся все тем же гулом, всколыхнула недра земные. В восточном углу крепости с великим шумом обрушилась в овраг одна из стен башни Небуйсы[47], и протяжно загудел колокол, словно его коснулось крыло сатаны.

— Колокол звонит! Рушится крепость! — вопил сербский инок. Он лежал на боку, не в силах подняться.

Стратоник подскочил, кинул на него косой, полный ужаса взгляд, будто отец Тимофтей и был тот самый демон, что навлек на крепость беду, и побежал, размахивая крыльями, туда, где звонил колокол.

И вдруг сумятица улеглась. Звеня шпорами, во двор вышел князь. Слегка насупив брови, он окинул быстрым взглядом своих зеленых глаз стены крепости и дозорных у бойниц, затем повернулся к жилым помещениям ратников. Там сразу же стало тихо.

В то время, к концу 1471 года, господарь выглядел еще молодым, только на лбу появились залысины и в волосах проглядывало серебро седин. Он был с непокрытой головой, в наряде из красного бархата. Капитан Петру подбежал к нему.

— Что случилось, капитан Петру?

— Ничего особенного, государь, — ответил немец. — Завтра надобно будет призвать каменщиков и отстроить башню Небуйсы.

— А не надобно ли, — спросил князь, пронзительно глядя на ратников, столпившихся около своих помещений, — позвать ворожей из-под крепости, — пусть они окурят твое воинство паленой волчьей шерстью, чтобы исцелить его от трусости?

Капитан Петру Хэрман стоял неподвижно, не смея молвить слова. В это время из сеней малой палаты вышли бояре в пышном одеянии, во главе с. владыкой Феоктистом. На лицах их можно было прочесть следы того страха, который таится в глубине души каждого человека. Голос вечности и смерти поднялся из недр земных к недвижным, мирным небесам. Князю удалось скрыть язвительной усмешкой свое волнение. Глядя в молчании на своих бояр, он пытался унять тревогу и подавить предчувствия, обуревавшие его при мысли о том, что это бедствие связано с кровавыми делами прошлых лег. Рок подстерегает нас в тени. В любое мгновенье мы можем угаснуть, как этот далекий зов в небесах. В вышине действительно слышались голоса. Это протяжно перекликались незнакомые птицы, пролетавшие в высоком полуденном небе над крепостью.

— Это кобчики, — заметил кто-то. Князь повернул голову, чтобы узнать, кто говорил. То был один из могучих сыновей старшины Некифора Кэлимана. Густой его голос, в котором не было и следа страха, вызвал кривые улыбки у придворных.

— Святой отец, — обратился господарь к старому митрополиту, извольте вернуться в часовню, куда я велел идти княгине Кяжне с детьми. Успокой их и заверь, что милость божья над нами. Небесные знамения, ниспосланные нам, возвещают о гибели врагов. С божьей помощью так же, как рухнула стена башни Небуйсы, рухнет и сила изменника Раду-водэ Валашского, покорившегося измаильтянам. Недра земные всколыхнулись, и звон раздался в вышине в знак того, что князья и кесари не должны более медлить, предаваясь греховному безделью. Пойти им надо ратью против антихриста за истинную веру. Ступайте, бояре, молитесь господу, чтоб ниспослал вам добрые мысли и простил вам грехи. А то спешите допить вино, оставшееся в кубках. А я хочу узнать, крепко ли струсили мои верные, надежные воины.

Пока господарь это говорил, стараясь унять тревогу разума и сердца, капитан Петру Хэрман, повернувшись к наемным ратникам и лучникам, хмуро поглядел на них. Затем, подойдя к ратным службам, бросил короткий приказ и погрозил шестопером. Прошло несколько мгновений, и ратники похватав с лавок и из ниш доспехи и копья, вышли и выстроились вдоль галереи. Латники в железных шлемах по одну сторону, наемники в панцирях из турьей кожи, с высокими луками — по другую. Пушкари в красных кафтанах с лядунками на боку, в шапках с журавлиными перьями поднялись на стены. Когда господарь, отвернувшись от бояр, взглянул на своих воинов, он увидел недвижный строй восьмисот ратников, окаменевших в ожидании его повеления.

Один капитан Петру был без лат и без шлема, даже сабля не висела у него на боку. В руке он держал шестопер и, ожидая княжеского слова, стоял с непокрытой головой, как и его господин.

Князь Штефан прошелся перед шеренгами воинов, придирчиво оглядывая их. Сотники были на своих местах. Кое-кто из старых албанских воинов, которые служили ему с самого начала, с той поры, как он вступил на княжеский престол, смотрели на башню замка, где на ветру заплескалось знамя. Под взглядом господаря у них вздрагивали седые усы Наконец князь Штефан улыбнулся и дважды хлопнул по плечу напитана Петру.

— Все небесные знаменья хороши для того, кто верит во всевышнего, — проговорил он. — Капитан Петру, передай пивничеру Андронику наше повеление почать бочку вина для ратников. Пусть каждый поднимет чашу за наше здоровье и за победу креста.

— Здравствуй на многие лета, государь! — откликнулись ратники.

Штефан вернулся в малую палату, за ним последовали придворные. Капитан Петру Хэрман поднял шестопер, и наемники тут же разбрелись кто куда. Только дозорные остались стоять на четырех башнях крепости. Ветер с гор заколыхал над дворцом голубое атласное знамя.

ГЛАВА II

Где мы знакомимся с могучими сынами старшины Некифора

Прежде чем войти в сени малой палаты, князь остановился и, повернув голову, сказал что-то отроку-служителю. Торопливо пробравшись сквозь строй придворных, тот подошел к людям, толпившимся вдоль галереи. Все узнали, что господарь зовет к себе сыновей старшины Кэлимана. Молодые охотники, выпрямившись во весь свой исполинский рост, широкими шагами направились к господарю.

Они были на голову выше всех окружающих. Приблизившись к господарю, они обнажили кудлатые головы. Князь поманил их пальцем, приветливо улыбаясь, что случалось с ним не часто. Некоторые придворные переглянулись, укоризненно покачав головой: вот они, мирские слабости, от коих не свободен и сам владыка Молдовы, хотя он и мнит, что слеплен из другого теста, чем простые люди. Теперь, когда опасность миновала, ему угодно пошутить. А ведь сперва изрядно струхнул: дойти до того места крепостной стены, где обвалилась стена башни, побоялся, а теперь изволит толковать с простыми охотниками. Ишь, расспрашивает — как их звать, поклон посылает старшине Некифору Кэлиману, уведомляет, что намерен, как в былое время, поохотиться в горах на зубров, ибо теперь сентябрь месяц, — а в эту пору зверьми овладевает любовная горячка и они ищут друг друга. Быки с могучим ревом сталкиваются лбами, бьют противника рогами, добиваясь власти над полянами, где пасутся коровы. Рев зубров глубже и страшнее, чем у благородных оленей, которые в это время тоже дерутся за своих подруг.

Сыны Кэлимана отвечали с робостью, подобающей в разговоре с князем. Затем вернулись к крыльцу капитана Петру, между тем как лучинки и немецкие наемники, успокоившись, расходились по своим помещениям. Капитан отправил гонца к пивничеру Андронику уведомить его о благосклонном распоряжении князя. Как только Штефан-водэ со своей свитой скрылся в тени галереи, появилась тощая, высокая и костлявая фигура архимандрита Амфилохие. Он медленно шагал вдоль стен и, казалось, был всецело погружен в свои мысли и далек от сумятицы, происходившей всего лишь четверть часа тому назад. Солнце стояло в зените. Преосвященный остановился, задумчиво перебирая иссохшими пальцами четки, и не увидел у ног своих тени. Повернувшись, он не обнаружил ее и позади себя. Тогда он ощутил легкое беспокойство и подумал, не обретет ли он душевного равновесия среди собравшихся у крыльца капитана Петру. Сначала он колебался, прислушиваясь к перезвону колоколов в Сучаве, извещавшему о том, что опасность миновала. Затем сделал еще несколько шагов. Сквозь черное одеяние проступали острые углы его тощего тела. Лицо, обрамленное клобуком, было цвета старой слоновой кости. Внезапно, словно хромой паук, подстерегавший в тени неосторожную жертву, перед ним появился Стратионик.

Тщедушный монах с некоторых пор бродил по стране, останавливаясь в городах и боярских подворьях. На короткий срок он останавливался и в крепости Сучаве и тогда помогал преподобному Амфилохие Шендре совершать богослужения в часовне. Порой его допускали в трапезную господаря, и князь смеялся, слушая его странные речи.

Подняв локти выше плеч, монах шевелил черными пальцами у глаз, словно собирался впиться когтями в архимандрита. Люди, сидевшие у крыльца, удивленно следили за ним, хотя знали, что ничего дурного он не сделает. В трех шагах от своего пастыря Стратоник опустился на колени и, опершись руками о землю, склонил голову, ожидая благословения. Отец Амфилохие коснулся его четками. Стратоник вздрогнул, вскочил и, схватив руку пастыря, приложился к ней. Со стороны казалось, что он кусает ее, оскалив зубы, на самом же дело он так выражал свою великую радость.

— Благочестивый брат Стратоник, — мягко проговорил архимандрит, — насколько помнится, сегодня тебе поручено было одно дело.

— Святой отец, — ответил монах, — как только выйдут бояре из господаревой трапезной, я последую за ними в город. На крещение внучки великого логофета пожалует и преосвященный владыка митрополит.

— Это известно, брат Стратоник. Однако живут на свете не только бояре, есть еще и боярыни, великие охотницы чесать языки. Если и замолкают они, так только для того, чтобы выслушать советы такого искусного лекаря, как ты, и получить разные травяные настойки, полезные для врачевания, как телесных, так и сердечных недугов. А получив целебные снадобья, они опять развязывают язычки. Все бояре, которые соберутся на праздник… Сколько их?

— В точности не ведаю, владыка. Поди, двадцать с лишним бородачей.

— Все эти двадцать бояр вместе, благочестивый брат Стратоник, скажут меньше, чем одна достойная боярыня.

— Это уж беспременно, владыка. Будучи лишена бороды, женщина взамен получила от творца небесного длинный язык. Так что благослови, отче.

Взглянув на то место, где только что стоял чернец, архимандрит никого не увидел. Кривобокая тень Стратоника скользила вдоль стен к большим крепостным воротам.

Отец Амфилохие закрыл на мгновение глаза и вздохнул, перебирая четки. Затем, глядя под ноги, словно он что-то обронил и ищет потерянное, архимандрит подошел к людям, собравшимся у крыльца немецкого капитана.

Хотя по отцу капитан Петру принадлежал к племени чужеземцев, приютившихся в Котнаре, он оказался добрым молдаванином и верным служителем господаря Штефана. От матери-молдаванки он унаследовал дар слова. А от покойного отца, немца Хэрмана, — тайну нового оружия. Молдавские бояре, особенно старые, косо посматривали на него, — они признавали только саблю и копье, единственное оружие, достойное храбреца. Даже лук казался им вероломным оружием, ибо стреляет издали. А вот с некоторых пор выдумали люди немногим доступное искусство стрелять порохом из больших бронзовых пушек, которые оглушительно рявкают и бьют каменными и чугунными ядрами. Капитан Петру знаком с этой чертовщиной. Он-то и подговорил князя Штефана привезти мастеров литейщиков из Гданьской крепости. Затем господарь позволил поставить по углам крепости по две пушки, и еще одну на наворотной башне — всего девять. А как знать, к лицу ли православным христианам пользоваться оружием, которое дает силы слабым против храбрых? Государь Штефан говорит, что любое творение человеческого разума — дар божий, ибо сам разум человека — от бога, и любое его творение служит истине, то есть Христову закону. Ну, а раз господарь так говорит, боярам остается склонить головы и молчать, хоть они и не убеждены, что он прав.

Только кое-кто из молодых бояр, удостоенных особого благоволения князя, одобрил эту выдумку. Что же до стариков, так они признают только то, что велось еще при дедах, и всякие новшества почитают вредными и принимают их лишь по принуждению. Велико было удивленно бояр, когда они узнали, что преподобный Амфилохие Шендря поддерживает затею немца. Но безрассудство его зашло еще дальше: архимандрит привел немца в лоно православной церкви. Тут тоже не обошлось без странных и даже противных закону вещей. Отец Хэрмана отвез сына на восьмой день после рождения в костел, имевшийся в Котнаре, чтобы католические попы полили голову младенца святой водой из стеклянной кружки. Это у них называется крещением. А Смаранда Урсаке, мать новорожденного, осталась дома оплакивать потерю своего первенца. Долго плакал она и наконец уснула. Хэрман-старший, вернувшись из Котнара, приложил к ее груди новорожденного. Младенец стал сосать грудь, а женщине в это время привиделось во сне, будто вокруг шеи у нее обвился черный дракон. Поведала она о своем сне благочестивым жительницам в Хырлэу, откуда была родом, и собрание повитух и кумушек постановило принести тайно младенца в храм святого Дмитрия и там крестить его по правилам истинной веры, — что и было сделано. Смаранда Урсаке успокоилась и перестала видеть страшные сны.

А младенец ходил в капище католиков и лишь много поздней узнал тайну своего крещения.

Преосвященный Амфилохие привел его в лоно православия, а старые бояре меж тем качали бородами и воротили носы. Архимандрит же глядел на них кротко и ласково благословлял, не сердись на их слова, тем более что говорились они тайно.

В день усекновения главы Иоанна Предтечи архимандрит соблюдал строгий пост. По монашескому обету, данному им в царьградской патриархии, преосвященному Амфилохие полагалось два раза в неделю есть только овощи, и то единожды в день. Три дня в неделю он позволял себе есть хлеб и пить по глотку вина, утром и на заходе солнца. А среда и пятница были днями полного поста, тогда он ничего не ел. Тощее тело его светилось светом духовным, особенно глаза и высокий лоб. На висках просвечивали голубые жилки, по которым некий добрый врачеватель и искусный звездочет, узнав, что архимандрит рожден под знаком созвездия Весов, сентября 14-го дня, когда звезда Юпитер особенно ярко горит в утреннем небе, предсказал ему великие победы духа, что и подтвердилось многими деяниями преподобного. А так как было известно, что господарь Штефан родился при тех же небесных знаках, но на семь лет позднее, то сей звездочет предрек ему великие ратные победы. Этим же совпадением объяснил он то, что отец Амфилохие стал ближайшим тайным советником государя. Бородачи бояре были и этим недовольны.

Благочестивый Амфилохие Шендря, все так же рассеянно глядя перед собой, дошел до крылечка, у которого беседовали люди и где стояли теперь и сыны Некифора Кэлимана. Разговоры смолкли. Все поклонились ему. Архимандрит, заметив капитана, дружески улыбнулся ему. Лишь после этого он, казалось, совсем очнулся. Сыновья старшины подошли к нему и приложились к его руке, державшей янтарные четки.

— Это вы — новые государевы ловчие?

— Мы, святой отец, — ответил один из великанов.

Тут вмешался в разговор сербский монах, с трудом отодвинувшись от резного столба, к которому привалился.

— Надлежит вам, молодые охотники… — громко начал он.

Преосвященный Амфилохие резко повернулся и пристально посмотрел на него.

— Что им надлежит, брат Тимофтей? — кротко вздохнул он.

Смутившись от пристального взгляда его серых глаз со стальным блеском, монах внезапно запнулся.

— Я хотел, владыка…

— Что ты хотел, брат мой?

— Я хотел…

— Ну, что ты хотел, благочестивый брат мой?

— Первым делом, святой владыка, я смиренно молю опрощении. Перед лицом господа и сих братьев во Христе молю простить мне грех, в коем я опять погряз. Я ел мясо в святой день, когда монаху надлежит поститься. Я хотел поправить этих невежественных хлопцев, кои не знают, что архимандрита не величают только святым отцом. Узнайте же, неучи, — сказал он сурово, повернувшись к охотникам, — как положено обращаться к преподобному отцу архимандриту.

Великаны с удивлением и робостью уставились на него. Архимандрит сделал легкий знак рукой, и отец Тимофтей тут же прикрыл рот ладонью, остановив поток рвущихся с языка слов, и отступил подальше от глаз владыки своего, спрятавшись за спины остальных. Рядом с капитаном Петру стояло шестеро сотников и среди них усатый Атанасий Албанец. Здесь же был и пивничер Андроник, пожелавший услышать подробности о распоряжении господаря. Как только благочестивый Тимофтей отошел, Андроник встал на его место. То был человек могучей стати, с круглыми пунцовыми щеками, по цвету напоминавшими вареных раков.

Амфилохие Шендря улыбнулся охотникам, внимательно оглядывая их с ног до головы.

— Насколько я понимаю, вы сыновья старшины Некифора.

— Верно, преподобный и святой отец, — ответил на этот раз второй, тот, что говорил густым басом.

— Как же звать-то вас? До сих пор я вас не видел. Наш друг Некифор Кэлиман ни разу и словом не обмолвился, что у него такие сыны, ни разу не привел их ко двору.

— Так что, святой отец архимандрит, ответил обладатель густого баса, — нас было дома у родителя шестеро сынов. Мы двое — старшие; остальные, значит, появились на свет уже после нас. Оттого-то нас еще в малолетстве определили к овечьим отарам в горах. Пасли мы овец и присматривали за чабанами. Ходили мы с отарами от горы Рарэу до Кэлимана, где наша вотчина, и до самой Чахлэу-горы. И с разбойниками пришлось иметь дело, и от волков да медведей отбиваться. Много лет служили мы в горах, покуда не выросли младшие. И тогда отец повелел нам спуститься в долину, а вместо нас в горы поднялись четверо младших. И как мы холостые и уже стукнуло нам по тридцать пять, приспело время обзаводиться нам женами да сынами. Сам старшина тоже в эти годы женился. И еще определили нас в государевы охотники, и несем мы службу в Нямецкой твердыне.

— Все это я отлично уразумел, — улыбнулся Амфилохие Шендря, — остается только одно: чтобы вы еще назвали себя.

— Так что, святой отец архимандрит, меня звать Онофреем, а вот брата моего — Самойлэ.

— Чему смеешься? — спросил монах, пристально оглядывал его.

— Да вот дела, вишь, у нас такие… — нерешительно ответил Онофрей.

Самойлэ тоже широко улыбался, показывал все свои белые зубы. Оба брата были в теплых зипунах из толстого домотканого сукна и в дымчато-серых смушковых шайках. У обоих стан был стянут ременным поясом, а на боку висел длинный кинжал в ножнах. Обуты братья были в сапоги, в знак того, что они не простые крестьяне. Оба молодца были ширококостны, чернобровы, загорелы, с пышными усами каштанового цвета. По временам они сжимали огромные руки в увесистые кулаки, на которые архимандрит восхищенно посматривал. Онофрей был немного толще и шире в плечах, чем Самойлэ.

— Что ж, коли у вас свои тайны, я молчу, — продолжал все так же благосклонно монах. — Мне не нужны чужие тайны.

— Да тут нет никакой тайны, — вмешался Самойлэ.

— Ну и ладно. Что говорил вам государь? Доволен ли он вашей дичью и рыбой?

— Доволен, особливо рыбой. Мы хариусов вечор изловили в нашем озере. Государь обещался подарить нам княжеские серебряные метки с гербом его светлости, какие есть у нашего отца, да еще кое у кого, с кем мы вместе охотимся.

— И это хорошо. А о чем еще расспрашивал вас господарь?

На этот раз заговорил Онофрей, обладатель густого баса.

— Государь спросил, не оробели ли мы, когда земля затряслась.

— И что же вы ответили государю?

— А мы ответили, что не оробели. Известно ведь, святой отец, что дни наши в руках божьих, и конец заранее записан, так что бояться нечего. Будь оно суждено, чтобы крепость рухнула на нас, так рухнула бы, и все. Благодарение господу — не рухнула. Значит, не очень сильно ударила хвостом.

— Кто?

— Не очень крепко плеснула хвостом та самая рыбина, на которой держится земля. Как сказывают древние люди, по той самой бескрайней воде, что зовется морем, плывет большая рыбина, которой с самого сотворении мира указано носить под солнцем землю. Изредка и той рыбине нужно выспаться, а как заснет, то набирается у нее вода в ноздри, и рыба чихает. А чихнув, просыпается и бьет хвостом, — раз, а потом еще. Вот и сегодня земля дважды затряслась.

Тут вмешался и капитан Петру:

— Плохо, когда слишком много воды.

— Верно, верно, — кивнул Шендря, — оттого господь и создал виноградную лозу и благословил сок плодов ее.

Отец Тимофтей, прячась за спину других, смиренно заговорил:

— Когда настанет мой час ответить за все прегрешения, господь поставит меня вместо рыбы-кита, чтобы не попадало мне в рот ничего, кроме воды.

— Притом соленой, — заметил архимандрит.

Благочестивый Тимофтей смеялся, но глаза его были полны слез. Сыновья Кэлимана смотрели на него с изумлением.

— Мысль, ниспосланная нашему возлюбленному брату во Христе, — его единственная кара, — продолжал словно про себя Амфилохие. Затем он поднял печальный взор на Хэрмана. — Я говорил тебе однажды, капитан Петру, что был некогда греческий философ по имени Пифагор. И он учил он нас распознавать на Луне тень Земли. Называется это затмением и означает суетность ересей. Любезные друзья мои, вы опять смеетесь? Уж не настало ли время открыть вашу тайну?

— Есть у нас приятель, молодой боярин, — начал Самойлэ Кэлиман, — и дал он нам прозвища. Мы с ним часто охотимся вместе. Свет не видывал более искусного ловца. До того ловок, в схватке даже нам при всей нашей силе не одолеть его. Так что, отправляясь добывать вепря, мы берем с собой на подмогу его и слугу его — татарина по имени Георге. Да еще гончую суку. Голос у нее — что твой колокол: слыхать в самом дальнем овраге. Как только загоним вепря в теснину, мы, по своему обычаю, наставляем на него рогатины — длинные и толстые, с обожженным острием. Кинется зверь — мы и проткнем ему грудь рогатинами. А у нашего приятеля другая повадка. Держит в руке тоненькую, как тростинка, пику, да так ловко кидает ее, что попадает зверю под лопатку — прямо в сердце.

— То сынок конюшего Маноле, — пояснил тихим голосом капитан Хэрман.

Архимандрит внимательно слушал.

— Так вы служите под рукой Ионуца Черного? Сумасброд этот все еще находится в Нямецкой крепости? Верно, государь соизволил услать его туда, покуда не образумится. Скажите, он в добром здравии?

— Да что тут скажешь, святой отец? — ответил Онофрей. — Парень пригожий, из себя видный. И когда он нами, так мы вроде сильнее делаемся — никого на свете не боимся. И уж до чего весело с ним, когда он начнет куролесить! Так вот он все глядел на нас, глядел, примеривался — да и прозвал меня Круши-Камень, а братца моего Самойлэ — Ломай-Дерево. Есть такая сказка про этих двух молдаван, как отправились они с Фэт-Фрумосом [48] в дальнее царство. «Настанет час, — говорит Ионуц Черный, когда мы тоже отправимся совершать подвиги». А мы сидим у костра, слушаем и смеемся. Уж до чего занятно говорит — и вина не надо!..

— Вы же говорили, что служите в Нямецкой крепости. Когда же вам веселиться у костра да гоняться за дичью?

— А вот же успеваем, отец архимандрит. Видно, не все знают нашу службу в крепости. И коли ты, святой отец, будучи занят другими делами, тоже не знаешь, так я тебе объясню. Три недели служим. Стоим в дозоре у больших ворот и на наворотной башне. Когда приезжает наш пыркэлаб, поднимаем знамя. Когда пыркэлаб уезжает по своим делам, спускаем знамя. Ночью поднимаем мост и опускаем колючую решетку. При восходе солнца трубачи трубят, и мы опускаем мост. Следим, чтобы вода не убывала. А в июле чистим тот колодец, что в самой середке крепости. И опять же следим, чтобы в амбаре было пшена на три месяца для ратников, которых всего две сотни. Отслужим три недели на стенах и получаем свободную неделю. Вот тогда-то мы и ходим с нашим приятелем на охоту. У него тоже есть прозвище, старик наш придумал. Только парень не любит, когда его так называют, так что мы остерегаемся. А случится, натворит он что-нибудь и нам это не по душе, тогда я вот так гляжу на Самойлэ, и он сразу догадывается, что я хочу сказать.

— Что же ты хочешь сказать?

— А хочет он сказать, — вмешался Самойлэ, — что Ионуц еще жеребчик, как прозвал его наш батька. Значит, еще не отучился беззаботно резвиться. Правда, теперь ему уже не до шалостей. О чем-то все думает, вздыхает. Говорит, опостылело ему заточение.

— Да погоди ж ты, Ломай-Дерево! — рассмеялся Онофрей. — Дай мне досказать отцу архимандриту. Как пройдет эта свободная неделя, мы несем службу еще и за стенами крепости, — то у моста через Молдову-реку, то у государева ямского стана, а то — когда надо, выводим крестьян на гужевую повинность или собирать коней для рати. В других местах с этой работой справляются простые рэзеши. А вокруг крепости на расстоянии двух почтовых перегонов делаем это мы, охотники. И коли хочешь знать, святой отец, то мы приставлены еще и ловить воров в этом краю. Только родитель наш говорит, что лихие люди перевелись с той поры, как установилась в молдавской земле власть Штефана-водэ. Так что особенно утруждать себя с поимкой воров нам не приходится. И когда настает свободная неделя, так мы иной раз и веселимся с конюшонком Ионуцем. Только это бывает редко; у его милости Ионуца, помимо всего прочего, есть еще одна работенка. Велено ему государем являться каждую пятницу в святую Нямецкую обитель исповедоваться брату своему отцу Никодиму. А в свободные недели он должен жить у отца Никодима три дня — пятницу, субботу и воскресенье — и учиться грамоте. Трудное это и неприятное для охотников дело, по нашему разумению. Грамота нужна попам да монахам. А нам она на что? Нам положено другое. Вот и видим мы, что мутнеют глаза конюшонка Ионуца Черного. И тогда он ходит по крепости, сам с собой разговаривает и пишет углем на стенах.

Слушая рассказ Онофрея, отец архимандрит благосклонно кивал головой и незаметно отходил по направлению к княжескому дворцу, уводя за собой обоих охотников. Люди, собравшиеся у крыльца капитана Петру, остались позади.

— Ступайте за мной, — приказал преподобный.

Самойлэ и Онофрей робко вошли в полутемные сени, а затем в келью; лучи солнца едва пробивались сквозь оконную решетку, освещая в углу иконостас, перед которым теплилась лампадка. Среди икон великомучеников выделилось изображение распятого Христа. Нямецкие охотники потупились и, сняв шапки, торопливо перекрестились. Оглянувшись, они увидели нишу с полками, а на них — толстые книги в тяжелых переплетах и свитки бумаг. Был еще в келье столик, низкий стул и узкая постель, слишком короткая для его преподобия.

— Мне понравился ваш рассказ, — проговорил отец архимандрит, опускаясь на стул и глядя на сыновей Кэлимана, стоявших перед ним. — Как вы думаете, лучше в крепости порядки с той поры, как государь назначил нового пыркэлаба?

— Да что тут скажешь? — ответил с сомнением Самойлэ Кэлиман. — Служили мы и под рукой покойного пыркэлаба Албу, да недолго. Нам больше по нраву молодой боярин. Каждый день, когда трубит трубач и поднимается знамя, его милость напоминает нам, что мы на службе у государя Штефана-водэ. А государь Штефан-водэ, говорит наш новый пыркэлаб, связан сыновним долгом и клятвенным обещанием вызволить Царьград из рук нехристей. Так что, выходит, прав Ионуц Черный, когда говорит, что пробьет час, и мы пойдем в то самое черное царство.

— Прав, — вздохнул архимандрит, задумчиво глядя на них.

Долго стояло молчание: горцам чудилось, что серые стены душат их. Мягко ступая, они отошли к двери.

— Погодите, — приказал им монах.

Они остановились, охваченные какой-то смутной тревогой, и отвели глаза от острого взгляда, сверлившего их.

— Вы вот говорили сейчас, что знаете наши горы, долины, вершины и тропки.

Онофрей шагнул к монаху.

— Знаем, святой отец, Пятнадцать лет мы жили в той глуши по соседству с лесными тварями.

— Ходили ли вы со стадами старшины до горы Кэлиман?.

— А как же? И поднялись там на гору, где есть древняя пещера. Положили туда по приказу отца хлеб и воду, постояли и помолились. Старик наш говорил, что в этом месте — древняя могила.

— А он говорил вам, кто лежит в этой древней могиле?

— Не говорил. Он и сам не знает.

— Были вы и на горе Чахлэу?

— Были, святой отец.

— Знаете ли вы все тропки, ведущие к вершине Панагии?

— Знаем семь тропок, про которые ведают все чабаны. А как-то раз отец повел нас по дорого, которую никто не знает. Остановились мы перед глубоким оврагом. Старик положил в том месте зарезанную овцу и два мешка пшена, потом велел Самойлэ трижды протрубить в бучум — два раза протяжно и один раз коротко. Мы поняли, что там живет отшельник. И по другим местом ходили мы со стадами. Отец иногда приходил к нашим загонам.

— А смогли бы вы найти эту восьмую тропку, неведомую другим?

— Не знаем, отче. С тех пор прошло немало времени. Мы сразу же и забыли обо всем, — ведь у нас свои дела, недосуг искать пещеры отшельников. А вот теперь, когда ты проник своим взором в глубь души моей, где хранится все забытое, я об этом вспомнил. Только тропку ту навряд ли отыщу.

— А я тебе говорю, что стоит вернуться в горы, — сразу вспомнишь.

— А зачем туда возвращаться? Там с отарами ходят теперь наши младшие братья.

— Повелит государь, так вернетесь.

— Коли будет на то повеление государя, то, понятное дело, вернемся, — выдавил с трудом Самойлэ.

Онофрей в страхе проглотил готовый сорваться с языка ответ и не проронил ни звука. При всей мягкости, с которой говорил архимандрит, в его голосе слышалась угроза.

Повернувшись к столу, монах взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начертал какие-то знаки. Охотники, округлив глаза, неотрывно смотрели на них. Архимандрит сложил бумагу, протянул к огоньку лампады палочку красного воску и скрепил им края. Сняв с безымянного пальца левой руки перстень, он приложил печатку к воску.

— Онофрей и Самойлэ, — проговорил он, глядя поочередно на охотников, — вручаю вам эту грамоту. Передайте ее завтра в руки его милости пыркэлаба Луки Арборе в Нямецкой государевой крепости. И помните, что в ней начертано повеление нашего государя князя Штефана. Да благословит вас господь. Целуйте руку и отправляйтесь.

ГЛАВА III

Видения и рассказы полоумного Стратоника

«Полоумный чернец», как называли все в Сучаве отца Стратоника, вышел из крепости через большие ворота. Полуденное солнце сияло в вышине. Очутившись в поле, он на мгновение остановился, повернулся лицом на запад и несколько раз шмыгнул носом, принюхиваясь к резвому ветерку, тянувшему со стороны гор. В той стороне над пущами висела дымчатая мгла. Стратоник о чем то задумался, качая головой.

— До вечера дождя не будет, — рассуждал он. — Успею еще вернуться. Преподобный Амфилохие не ляжет на свое ложе шириною с ладонь, покуда я не вернусь и не выложу ему все новости. Придури у этого монаха побольше чем у меня. Иной радости не ведает — только бы знать ему все, что делается и о чем говорят на свете.

Он торопливо шел по тропинке среди старых камней, опустив голову на грудь и бормоча что-то про себя, но при этом внимательно оглядывал окрестности. Он видел их словно в кривом зеркале, но чутко улавливал любое движение. Впрочем, придворные давно заметили, что за безумием монаха таилось причудливое понимание вещей. А возможно, повадки его были своего рода личиной, скрывавшей не то робость, не то хитрость.

В виду города, на повороте, где тропинка спускалась в овраг, Стратоник поднял мутные глаза и долго всматривался в восточный край небосклона. За Серетом, а то и дальше — за Прутом, и стороне Днестра клубилось пыльное марево. Со дна оврага, из почти высохшего болота, покрытого зеленым саваном ряски, донеслось внезапное кваканье лягушек. Обычно в такое время этих тварей не слышно. А вот они еще раз заквакали, потом смолкли.

«Быть большому дождю, — размышлял Стратоник, устремив взор на восток. — Вот в Сучаве удивятся, слушая слова убогого инока, предрекающего дождь. И еще более удивятся, когда немного позднее польют потоки. Откуда им знать, что лягушки уведомили об этом блаженного?»

Ха! Ха! Зато как возрадуются нищие и перепуганные обитатели далеких мест, на краю глухих степей Украины. Там скот давно бродит на воле в поисках воды и пастбищ. А бедный люд каждое утро затягивает потуже пояс. В остатки муки они примешивают глину. Из этого дальнего края, из кротовых нор одной из деревень сбежал некогда Стратоник, достигнув поры разумения. Когда он был мальцом и жил в том селении, его звали Саввой и он вместе с другими ребятами пас скот. Как и теперь, раз в семь лет этот край подвергался засухе. Зато в остальные годы земля давала столько, что люди не знали, куда девать урожай. Некому было продать ни пшеницы, ни ячменя, ни проса. Отъедались, безрассудно расточали добро. Иные научились курить вино из хлеба. Благоразумие подсказывало, что в эти шесть лет надо собирать запасы на седьмой год, ибо в голодное время человеку хочется есть еще больше, чем в годы изобилия.

Но опыт изменчивой и горемычной жизни давно научил их, что хлебные ямы становятся добычей разбойников и татар. Именно в скудные засушливые годы нападали ногайцы и голодные толпы украинцев и отнимали у них спрятанные запасы.

В лето 1444-е, когда повсюду говорили о великой войне против язычников, Савва жил вблизи татарских владений на Днестре и был обычным деревенским пареньком. Родное селение звалось Пригорень. Когда по другим селам зазвонили набатные колокола и на вершинах холмов поднялись маячные дымы, возвещавшие о том, что степняки опять вышли на грабеж, люди побросали землянки и, подгоняя скот, попрятались в непролазных болотах и камышах, чтобы переждать беду.

Тогда-то Стратоник, в миру Савва, пятнадцатилетий отрок, стал понимать голоса земных тварей — зверей и птиц. Скотина ревела, словно чуяла близость волков. Псы выли меж землянок, заранее оплакивая погибших. Как только люди скрылись в камышах, скотина перестала реветь и псы замолчали. Когда на гребне холма показывались татарские всадники, как будто подпирая копьями небосвод, никто не мог бы догадаться, что в низине прячутся христианские души. Но тут откуда-то на крыльях ветра принеслась стая чибисов. Кружа над метелками камышей, они стали удивленно перекликаться, словно показывая: «Тут! Тут!» Всадники тотчас закричали, созывая своих. Отряд спустился в низину, и татары стали прощупывать камышовые дебри копьями. Одно из копий с железным крюком угодило в плечо Саввы. Паренек повернулся на бок и погрузил лицо в болото, чтоб заглушить крик боли. Многие селяне испугались и вышли со своим скотом.

Савва остался в своем укрытии. Оголив плечо, он погрузил его в ил, чтоб остановить кровь. Четыре дня он провел в болотах, переползая с места на место, питаясь сладкими кореньями рогоза и птичьими яйцами. Хотя плечо было у него изувечено, он смеялся, когда натыкался на гнезда с пестрыми яичками, с которых с криком взлетали чибисы. Так он научился понимать и голос чибисов. С тех страшных дней разорения остался он кривоплечим и кособоким и до сих пор видит страшные сны и ухмыляется, как полоумный. Но про себя Стратоник считает, что он мудрее всех людей. Ибо убогие хлеборобы, хоть и терпели такую беду каждые семь лет, оставались жить в тех же местах и даже не обзавелись оружием. А он, больной и кособокий, ушел куда глаза глядят, на поиски надежных мест. И нашел прибежище в святой обители Нямцу.

Порой ему мерещились душегубы татары. Тогда у него начинались головные боли, тошнота, глаза застилала кровавая мгла. Он валился на землю, словно опрокинутый вихрем, и мычал, разбрызгивая пену сквозь стиснутые зубы. Благочестивый отец Ифрим — врачеватель монастырской больницы — всячески старался облегчить его страдания. Он окунал его головой в воду, бил прутьями по пяткам, окуривал сперва серой, затем иерусалимским ладаном. Потом приходил старый схимник Варлаам и читал над ним молитвы, изгоняя нечистого. Когда он, нахмурившись, в двенадцатый раз топал ногой, бес, не в силах устоять, отступал. Стратоник открывал глаза, с тяжким вздохом озирался и не сразу начинал понимать, где находится.

Но вот уже минуло два года с той поры, как преосвященный Амфилохие взял его к себе в господареву крепость, а припадки больше не повторялись. У отца архимандрита иное средство лечения: вместо того чтобы устрашать и наказывать беса уже после того, как тот проник в грешную плоть, он шепчет таинственные слова, которые останавливают его у дверей кельи Стратоника. Бес может принимать разные обличья — кошки, или летучей мыши, или ночной птицы — и звать Стратоника разными голосами, но монах не откликается: преклоняя колони перед образами, без единого слова, молит поддержки у вседержителя. Безмолвный вопль души звучит в ней, подобно грому, покуда он не почувствует в себе силу, покой и радость. И дабы свершилось в тщедушном его теле это чудо великой милости господней, отец Амфилохие наложил на него строжайшую епитимью — в виде строгого поста, а порой обета молчания и странствования. Молчать он обязан по ночам, в летние месяцы, А ходить архимандрит велит ему то в весенний, то в осенний мясоед. И тогда он обязан бродить без устали, то по Нижней, то по Верхней Молдове, и привал ему дозволено делать всего на одну ночь. Правда, разрешено ему эту ночь проводить под крышей боярского дома, где ждет его добрый отдых. А вот есть досыта ему не позволено даже в дни странствий. По заведенному архимандритом порядку каждые две недели он должен был являться в Сучаву. Вступив в келью со столиком и узкой постелью, он преклоняет колени перед образом спасителя, затем поворачивается к своему старцу и выкладывает все, что увидел и услышал.

Для прочих он остался полоумным монахом. Между тем ум у него просветлел. Правда, это просветление сокрыто от посторонних глаз. Просветлел он настолько, что нарочно говорит нелепости государевым сановникам и даже самому князю. Все, что он видит и слышит, Стратоник хранит только для слуха своего духовного наставника. Нет на свете человека, который бы слушал так внимательно, как Амфилохие Шендря.

Может показаться, что отцу архимандриту просто доставляет удовольствие слушать разные истории. Но ум Стратоника и это превозмог. Он, конечно, прикидывается, что ни о чем не догадывается, ибо так положено. Однако ему ясно, что архимандрит по-своему понимает и толкует услышанное. Он не расспрашивает о каком-нибудь определенном человеке либо происшествии. Он хочет услышать обо всех людях и всех происшествиях. Так что Стратоник делает вид, будто не знает, что нравится владыке Амфилохие и что он хочет услышать.

Вот один из случаев.

Некулай Албу, нямецкий пыркэлаб, отправился со своим сыном Никулэешем на смотрины к его милости Яцко Худичу, самому богатому боярину по всей Верхней Молдове. Он так богат, этот боярин, что потерял счет злотым и самоцветным камням. Двор его стоит недалеко от Сучавы на возвышении в Серетской долине, на краю дубрав. Именитый боярин промышляет прежде всего пчеловодством. На шести полянах вдоль Серета хозяйничают у него шесть малороссийских пасечников. Под страшной клятвой вверил он им тайну ухода за пчелами. И так хорошо они ухаживают за пчелами, что никто не собирает к ильину дню столько бочек меду и кругов натопленного воску, сколько их у боярина Худича. И будто знает он некую траву и научил своих пасечников особому наговору. То маток не убивают, а за три недели до ильина дня перегоняют пчел из полных ульев в пустые. Следуя велению наговора, трудолюбивые насекомые оставляют полные медом ульи и начинают трудиться в новых сотах, берут еще и еще взяток на лугах, как раз когда они в самом цвету.

Мед и воск отправляют во Львов.

У боярина Яцко Худича есть еще в усадьбе обширные скотные дворы. К осени слуги пригоняют из загонов в Нижней Молдове на откорм яловых коров и двенадцатилетних волов. До весны коровы и волы получают вдоволь корма, прибавляют в весе и жиреют. А в апреле месяце из Гданьска приезжают немецкие купцы, покупают скот и гонят его на север. За вола — золотой, за трех коров — два золотых. Скотину пропускают через узкий проход в загоне, служитель считает их, купеческий слуга метит раскаленным клеймом. А его милость Яцко считает на крыльце выручку, проверяя каждый золотой на звон и ощупывая ребро монеты — не подпилена ли она?

Раз человек владеет таким богатством, ему никакой должности не нужно. И Яцко Худич, дожив до седин, упросил князя Штефана дозволить ему и впредь заниматься торговлей. Когда собирается боярская рада, он приезжает в стольный город. Иногда следует за господарем в свите. В казну он вносит подать на содержание ратников Сучавской крепости. Такой подати никто из бояр не платит, зато Худич ведет свои дела спокойнее и безопаснее, чем при любом другом господаре. Даже в Польше не знали таких безопасных дорог, таких низких пошлин для купцов, такого покоя для хозяйствования, как в Молдове в дни княжения Штефана-водэ. Не удивительно, что именно дочь Яцко Худича выбрал для своего сына Никулаэеша гордый сановник пыркэлаб Албу. Правда, до него пытались сватать ее и другие, но без успеха. А его милость Албу надеялся преуспеть — для чего прихватил с собой кое-кого из вельможных бояр Штефана-водэ.

Боярин Яцко встретил их хорошо. Тут же были открыты каморы с припасами. На столе появился новый мед и орехи. Хозяин распорядился принести самое старое вино из глубоких подвалов. Он весело отвечал на шутливые намеки пыркэлаба, уверяя, что внешность Никулэеша ему по душе.

— А насчет девицы, что я могу сказать вашим милостям? — продолжал он. — Одна она у меня, и все, накопленное мной, достанется ей. Только молода еще, и мы пока что не собираемся выдавать ее замуж. В молдавской земле обычай дозволяет выходить замуж и в четырнадцать лет. Но мы с моей боярыней решили держать ее дома до шестнадцати. Мы так сказали и господарю, и уж слова нашего обратно взять не можем. А сверх того, господарь соизволил согласиться быть посаженым отцом на свадьбе нашей дочери, а потому надо подождать, покуда не прибудет в Сучавскую крепость посаженая мать, то есть новая княгиня. Вот тогда сам господарь скажет свое слово относительно жениха. Но до этого пройдет немало времени. Так что прошу вас, гости дорогие, не гневайтесь за такие слова, а примите их как милостивое решение того, кто держит в деснице своей скипетр. Извольте откушать всего, что есть на столе, и поднять со мной не одну чару в честь моего дорогого гостя.

А дорогой гость пыркэлаб Албу не столько обрадовался, сколько опечалился. Однако притворился веселым и заставил себя пить. Выпили и другие вельможи, среди которых находились и двое из самых приближенных к Штефану бояр: Исайя — ворник Нижней Молдовы и — Негрилэ-кравчий.

Случилось так, что в это время на подворье у боярина Яцко находился Стратоник. Казалось, монах не замечал, кто что делает и что говорит. Он был весел, как бельчонок, что сидит на сухой ветке у края дубравы, мигает и верещит на солнце. Отпустив одну из своих блажных шуточек, он смеялся, глядя в сторону, затем робко поворачивал лицо к именитым гостям.

Молдавские бояре любят выпить. И чем больше кубков осушат, тем бывают красноречивее. Одни становятся веселее, на других нападает грусть. Третьи же выказывают такую удаль, какой, по мнению Стратоника, не мог бы похвастаться сам Александр Македонский.

— Выдай свою дочку за сына нашего приятеля, — молвил немного погодя ворник Исайя. — Мы с кравчим Негрилэ дозволяем тебе это и сами же будем посажеными отцами, а наши боярыни — посажеными матерями.

— Готов смиренно выслушать приказ, — ответил Яцко. — Дозвольте только отложить беседу до другого раза. Решать будем после того, как узнает обо всем и наш князь.

— Тут речь не о князе, а о дочке твоей, — настаивал ворник. — Отдаешь или не отдаешь ее?

— Дочь наша еще не достигла положенного возраста. И надобно испросить дозволения господаря. И еще добавлю со всем почтением, какого достойны такие высокие сановники господаря, что я никогда не торгуюсь и не назначаю цену на товары после второго кубка. А нынче, коли я еще не сбился со счета, мы осушили, пожалуй, и больше.

Стратоник, должно быть, вел счет кубкам. Высунув голову из-за столба галереи, он с ухмылкой доложил:

— По счету выходит не два, а два раза по двенадцать.

Ворник кинул в него кубок:

— Сгинь, поповское отродье!

Затем решительно повернулся к боярину Яцко.

— Слушай мое повеление. Отдай девку.

Яцко погладил седую бороду и, внезапно умолкнув, опустился в кресло.

— Господарь не дозволяет? — понизив голос, навалился на него Исайя-ворник. — Помни, Яцко Худич, что друзей заводить надо загодя. И еще знай, Яцко Худич, что времена меняются и люди тоже не вечны.

— Верно, — вздохнул Яцко.

— А вот мы, боярство исконных, древних родов, вечны! — прогудел, топнув ногой, Исайя.

Это случилось минувшей осенью, то есть в начале 1471 года от рождества Христова. Оба боярина — ворник и кравчий — долго бранили Худича. А тот, сложив руки на груди, молча терпел, глядя, как заходит солнце в волны Серета. Когда солнце скрылось в волнах реки, явился холоп, неся серебряный поднос от имени супруги боярина Яцко. Она посылала гостям краснощекие яблоки, именуемые «королевскими», которые, как известно, успокаивают кровь.

А в десятом часу ночи благочестивый Стратоник рассказывал своему старцу в низкой его келье в княжеской крепости о веселом пире и боярском собрании. Больше всего смеялся он, вспоминая свои собственные слова. Но владыка Амфилохие пуще смеялся речам ворника Исайи и даже пожелал услышать их еще раз в точности. Затем, преклонив колена у иконостаса, немного помолился и ровным шагом пошел справиться, не бодрствует ли еще князь.

Никто не узнал об удивительных новостях, привезенных Стратоником, ибо он тут же уснул в своей келье и сразу все забыл.

В полночь, когда гости Яцко Худича, въехав в Сучаву, стали разъезжаться по домам, Атанасий Албанец со своими ратниками остановил ворника и кравчего, ехавших вместе и продолжавших весело переругиваться, и предложил им следовать за ним. Вельможи потянулись было к саблям, но стражи тут же приставили к ним копья с двух сторон. Двое служителей схватили коней под уздцы. Другие обезоружили четырех боярских слуг, ехавших следом. В ту же ночь были обысканы сучавские дома бояр. Тотчас поскакали в боярские усадьбы всадники, чтобы захватить лари и сундуки с бумагами. Гонцы Нижнемолдавского наместничества и котнарские посланцы великого кравчего были доставлены в трехдневный срок к преосвященному Амфилохие на исповедь и крестное целование.

Так незатейливый рассказ убогого инока без всякой его помощи помог архимандриту раскрыть тайну, которую он в скором времени и поведал господарю. А заключалась она в том, что Исайя и Негрилэ три года назад получили грамоты от беглеца Петру-водэ, обезглавленного позднее Штефаном в секейской земле. И, получив грамоты, они написали ему ответ.

Найдены были также грамоты, написанные всего за два дня до их сватовства Раду-водэ Валашскому, и в этих грамотах сообщалось «светлому избавителю молдавского боярства», что «тиран готовит рать к войне и совсем истощил страну. А когда он соберет эту рать, то спорить с ним будет поздно. Итак, задуманное доброе дело не терпит отлагательства». Доброе сие дело, не терпящее отлагательства, заключалось в возвращении Молдовы к «прежним свободным порядкам». «Ибо вот уже четырнадцать лет, как в молдавской земле настало стеснение, подобного коему не было от века. Но всевышний не допустит гибели исконных вольностей вотчинных бояр. Горе нам, коли господарь Раду-водэ запоздает и не свершит условленного и клятвой скрепленного дела. Останутся тогда в сем благодатном краю одни слуги тирана да смерды. Ибо такие настали скудные дни в Молдове, что черные люди без меры клевещут на своих господ. Дошло до того, что мужичье добивается правды у безмозглого князя, какого еще не знала молдавская земля и впредь не будет знать, если на то будет воля государя Раду-водэ и отца небесного, владыки неба и земли, видимых и невидимых тварей!»

Января двенадцатого дня, когда господарь Штефан находился в Васлуйском стане, пришло в крепость повеление достать из глубоких подземелий трех бояр, писавших грамоты. Помимо ворника и кравчего, жалобу Раду-водэ писал и его милость Алексе-стольник. Все это узнал, творя молитвы и заклинания, преподобный архимандрит Амфилохие.

В четырнадцатый день января бывших сановников доставили под стражей в Васлуй. За ними следом явился и палач Димча Татарин. Боярская рада осудила изменников без всяких колебаний. А господарь Штефан долгое время пребывал в сомнении, не решаясь предать их смерти. Решение подсказал ему все тот же преосвященный Амфилохие. Привиделись ему не то во сне, не то в молитвах избиенные на Синайской горе преподобные отцы мученики, день памяти которых приходится как раз на 14 января. И после видения преосвященный Амфилохие отправился к господарю и, смиренно поклонившись, сказал ему только: «Столько голов истинных христиан непорочных сердцем пало во имя укрепления святой веры! А ты, государь, сомневаешься, забывая о долге своем перед господом Христом?» И к заходу солнца Димча отрубил головы изменникам, нанеся им по одному удару острым как бритва стальным клинком.

Как только началось дознание по делу некоторых из бояр, гостивших у Яцко Худича в тот осенний вечер, он занемог. Мед шести пасек потерял для него всю сладость. Вставая по утрам и ложась вечерами, он чувствовал на языке горький привкус яда. Но в тихий зимний день праздника архистратига Михаила подъехали к подворью легкие сани, запряженные двумя караковыми конями. Погонял их стоя княжий холоп — цыган. Сани остановились; из них, отбросив меховую полость, вышел архимандрит Амфилохие и с улыбкой поклонился хозяину. Позднее Яцко Худич рассказывал, что при всем своем величии, дородности и богатстве он перепугался и у него потемнело в глазах, когда показалась тщедушная черная фигура монаха. Вся долина Серета, покрытая серебристым снегом, ослепительная, точно божье чудо, внезапно подернулась сумеречной дымкой.

— Посланец государя действительно в черном одеянии, — сказал со своей обычной улыбкой преподобный Амфилохие. — Однако прошу тебя, честной боярин Яцко, видеть во мне вестника высокой милости. Только человек поистине невинный так чтит меч правосудия. Не ты ездил к изменникам, а они явились сюда, чтобы силой добиться своего. В такой же мере можно было бы винить тебя за поступок воров, похитивших ульи с твоей пасеки. Государь просит тебя снова стоять по воскресным дням заутреню в крепостной часовне и через меня посылает тебе весть, что он не забыл своего обещания быть посаженым отцом на свадьбе твоей дочери.

С того дня обрел боярин Худич сон. Зато закручинился другой сановник. Ибо в то же самое время княжеский гонец прискакал в Нямецкую крепость с грамотой, на красной восковой печати которой виднелся оттиск государева перстня. Пыркэлабу Некулаю Албу предписывалось отъехать в свою вотчину на берегах Куеждиу и находиться там безотлучно до нового повеления господина.

В молдавской земле немало монахов, которые, начертав на клочке пергамента определенные слова, исцеляют от лихоманки. Среди них был и благочестивый Стратоник. Но этот клочок пергамента, вместо того чтобы исцелить от хвори, принес ее с собой. Пыркэлабу Албу минуло только шестьдесят два года. Он собирался еще плясать на свадьбе сына, но теперь забыл и думать об этом и слег в великой кручине. Он таял с каждым днем, и вскоре до того исхудал, что дальше некуда: кожа да кости. Все родичи съезжались глядеть на это чудо и оплакивать больного. И вот настал час, когда он, призвав к себе духовного пастыря, исповедался ему, приложился к. кресту и перешел в мир иной.

Духовник его, стоя в храме у гроба, поведал, что усопший чист сердцем и ни в чем не повинен. Горько печалилось боярство, опуская его в обитель вечного успокоения. Говорили, что кое-кто роптал на поминальной тризне. Тут же стало известно, что и сам господарь ни в чем не винил усопшего, — потому и не лишал его должности пыркэлаба до самой смерти. Высоким вельможам часто приходится терпеть подобные непонятные притеснения. Никулэеш Албу тоже не был отставлен от должности житничера [49]. На похоронах был по повелению господаря сучавский портар. И все же у многих в душе долго оставался горький осадок. Подлинную причину знал, возможно, одни лишь князь да преподобный Амфилохие. Никто другой не мог ее знать. Даже Никулэеш, сын усопшего. Следовало ожидать, что житничер Никулэеш Албу осунется от горя и попросит у господаря прощения за свое неблагоразумие, если не провинность. А он, унаследовав отцовские богатства, стал жить еще более беззаботно. Спровадив обеих сестер в монастырь, он пустился во все тяжкие, пируя в Романе и Пьятре с другими боярскими сынками, такими же забулдыгами.

Все эти смутные образы пронеслись в воображении Стратоника только потому, что он услышал кваканье лягушек в камышах засохшего пруда и увидел сороку на колодезном журавле.

Нямецкий инок имел обыкновение делать привал у этой криницы, на полпути к городу. Неодолимая жажда охватывала его, стоило ему завидеть пустую бадью на каменной закраине колодца. И так как по его иноческому обету пить воду ему не возбранялось, он тут же опускал бадью и вынимал ее полной до краев. Круглая гладь воды была подобна огромному зрачку.

На этот раз сорока насмешливо проверещала:

— Карагац!

— Хочу утолить жажду, — ответил ей Стратоник, поворачивая к ней голову и глядя на нее одним глазом.

— Карагац!

— Ага! — догадался монах. — Опять чужак прячется на опушке дубравы?

— Опять, — подтвердила птица. — Гляди в оба и дай орешек.

— А хотя бы и два, — ответил смеясь Стратоник.

Сунув руку под рясу из темно-серого домотканого сукна, он покопался в мешочке, висевшем на правом боку, и достал два ореха. Разгрыз их зубами и положил в десяти шагах на гладкий камень. Только он отошел к колодцу, сорока захлопала крыльями и спустилась есть орехи. Стратоник достал холодной воды из колодца. Осенив себя крестным знамением, наклонился над бадьей и стал жадно пить. Затем выпрямился, шумно отдуваясь.

— Хороши орешки? — ухмыляясь, спросил он птицу.

— Карагац! А вода вкусна?

— Как же не быть ей вкусной, когда это божье вино?

Сорока схватила клювом орех и отлетела подальше.

Стратоник понял, что человек, скрывавшийся на краю дубравы, приближается. Обернувшись, он узнал его, ибо видел уже однажды. Человек весело смеялся.

— А разве настоящее вино не от бога, святой отец?

— Верно, сын мой. Все от бога. Но мне, грешному иноку, дозволено пить одну лишь воду.

— Ты что, с этой птицей толковал? Понимаешь, что она говорит?

— Конечно, понимаю.

— Может, она говорила, что у меня потемнело в глазах от голода?

— Это видно по лицу твоему, честной христианин. От долгого ожидания оголодал ты и еще пуще мучим жаждой. Посоветовал бы я тебе утолить жажду водой, но по носу видать, что ты привержен к вину, а воду не выносишь.

Человек рассмеялся и подошел к колодцу. На нем были сапоги из красной кожи, суконная одежда и смушковая кушма; за поясом был заткнут кинжал, как положено служителям богатых вельмож. Он был очень хорошо одет, и стало сразу ясно, что господин его человек гордый и заносчивый. Судя по возрасту служителя, хозяин его был тоже молод. Плотный, румяный, он, по всей видимости, не прочь был от безделья позубоскалить.

— Господин твой бражничает со своими приятелями, — сказал монах.

— Возможно. Только если его милость насыщается, то и мне не след голодать. Опять летит сорока за орехом. Ты всегда с ней так беседуешь?

— Всегда. А откуда тебе это ведомо? — удивился Стратоник.

— Ничего мне неведомо. Просто я видел, когда ты здесь проходил.

— Именно здесь?

— Да.

— Удивительное дело. Я тут редко прохожу. Я грешный инок и служу своему владыке.

— Тому девять дней в воскресенье разве ты не видел меня тут?

— Не видел, — невинно ответил Стратоник.

— А я был здесь и видел тебя, божий человек, и тогда ты тоже вот так стоял и толковал с птицами.

— Бедный я, убогий, — вздохнул монах, смыкая на мгновенье веки. — Люди смеются надо мной, худоумным, вот так же, как ты сейчас смеешься. Но я уже говорил тебе, что все от господа. Вот я и принимаю покорно ниспосланную мне долю. И ты принимай меня таким, каков я есть. Так же, как я разгрыз зубами этот орех и отдал его сороке…

— Карагац!

— Так же дарю и иным людям исцеление от хвори. Если ты не знал до сих пор, так узнай, что полоумный Стратоник умеет писать слова от лихоманки и находит целительные коренья от колотья в боку и от кашля. Умеет он еще лечить раны от стрел и копий.

— Слышал я об этом, божий человек, — ответил служитель и, подбоченясь, смерил монаха долгим взглядом. — Удивления достойно, как ухитрился господь вложить такую силу в столь хилую плоть.

— Никакой у меня силы нет, брат мой.

— Говорят, юродивые не лишены хитрости.

— Честной брат, никакой хитрости во мне нет. И добротой не отличаюсь, ибо один я, как перст. Не бражничаю, ибо не могу пить. Не забияка, — напротив, — все бьют меня. Долгов не имею, ибо никто не дает мне в долг.

Служитель опять развеселился; снисходя к слабостям тщедушного монаха, спросил:

— Какие же ты еще умеешь исцелять недуги, отче?

— Уметь я ничего не умею. Я даю лекарства. Одни всевышний волен в жизни и смерти нашей.

— От любви есть у тебя снадобья?

— Нет. Это мне не дозволено. На то есть бабки-ворожеи. Все они будут гореть в неугасаемой геенне огненной.

— Ты не понял меня, божий человек. Я спрашиваю о снадобье, исцеляющем от любви. Чтобы мне не торчать более здесь и не лязгать зубами от голода. Слушай, что я тебе скажу: нет на свете ничего хуже этого недуга, что настиг моего хозяина. Нет ему покоя ни в Куеждиу, ни в Пьятре, ни в Романе. Ночью считает звезды, говоря с самим собой. Днем глядит на звезды. Тащит меня за собой в Сучаву и радуется. А из Сучавы возвращается в тоске. И опять мчимся то в Роман, то в Пьятру. Потом опять скачем в Сучаву, а на привалах он мечется без сна и снова пересчитывает звезды.

— О ком ты, честной брат во Христе?

— О своем господине.

— А я — то думал, что именно ты хвораешь.

— Сохрани меня господь!

— Аминь. Знай же, брат мой, что от этого недуга есть два лекарства. Одно на них ведомо моему прежнему старцу, отцу врачевателю Ифриму из больницы Нямецкой обители. Отвезешь своего господина к отцу Ифриму, а он свяжет его, посадит в бочку с холодной водой и продержит там, покуда больной не выздоровеет. Лекарство это помогает от всех болезней. Отец Ифрим меня тоже исцелил таким способом от нечистого. Думаю, что он излечит и горячку твоего господина.

— Кто знает, сколько он его продержит в этой бочке…

— Продержит, покуда не пройдет недуг. Иногда только выпускает, чтобы подсох болящий на солнце. А понадобится, так и розгами попотчует.

— Нет, это не подходит. Не хочу я остаться без хозяина. Как-никак, а платит он мне шесть талеров в год, одевает и кормит до отвала. Я уж привык к моему именитому господину, и не хотелось бы, чтобы он совсем пропал. Может, второе лекарство получше.

— И то хорошее лекарство. Да у меня его нет. Оно у той самой бабенки.

— Не бабенка она, а девица.

— В таком разе лекарство в руках ее родителей. Пускай посватается, и они ему отдадут девицу…

— Трудное дело. Мой господин скорее согласится претерпеть розги, если бы знал, что за муки свои получит награду. Девушка еще совсем несмышленая. А вот старик боярин — ее отец — жестокосердый упрямец.

— Кто бы это мог быть? Кто? — спрашивал Стратоник, закрывая один глаз и теребя редкую бороденку.

— Об этом говорить не положено.

— Отчего же отец не отдает ее?

— И этого сказать нельзя.

— Тогда я мог бы назвать еще и третье лекарство.

— Говори. В долгу не останусь.

— Пусть украдет ее.

— Вот об этом лекарстве, божий человек, я прежде всего и подумал. Только опять ничего не выходит. То еще более опасное средство, нежели лечение отца Ифрима. В прежние времена было куда лучше в молдавской земле. Так говорит и мой господин, да и кое-кто из бояр, его приятелей. Украдет, бывало, боярский сын приглянувшуюся ему девку — и все. Вот и мой родитель так поступил: выкрал мою мать и увез ее в лес. Правда, господари гневались, когда умыкали боярских дочерей. Тогда приходили к князю родичи жениха, и он в конце концов смягчался. А вот государь Штефан держится старых законов: ни советы, ни уговоры не помогают. За легкую, как перышко, девчонку — если увезти ее с берегов Серета на берега Бистрицы — можно поплатиться головой. Добро бы еще отсекли голову одному моему господину. Сразу бы не стало у него забот и недугов. Да, видишь ли, меня тоже могут сгноить в соляных копях, чтобы я уже на земле познал адские муки.

— Кто бы это мог быть? Кто? Я насчет твоего господина.

— Карагац! Карагац! — оповестила сорока.

А в это время господин тот подъезжал к кринице верхом на коне. Ехал он из города. То был действительно видный черноусый боярский сын в епанче из красного сукна, перекинутой на левое плечо и прихваченной у шеи золотой застежкой. Правой рукой он подбоченивался. На ногах у него красовались сафьяновые красные сапожки с серебряными шпорами, на голове — кунья кушма с черным журавлиным пером. Лицо у него было смуглое, круглощекое, глаза бархатные, черные.

Сорока, весело вереща, пролетела над ним. Но хмурый всадник, погрузившись в свои думы, не обратил на нее внимания.

— Она назвала его по имени, — шепнул монах служителю. — Это житничер Никулэеш.

— Кто же не знает моего хозяина? — гордо ответил служитель.

Монах смиренно поклонился и отошел. Молодой боярин равнодушно скользнул по нему взглядом.

— Дрэгич, ступай за конем, — нетерпеливо проговорил он, останавливая каракового жеребца.

Служитель кинулся бежать к опушке дубравы, где был привязан его конь. Боярин пришпорил скакуна и последовал за ним.

— Опять зря старался. Лучше было бы сделать так, как я сперва решил, и не слушаться твоих глупых советов. Во все церкви заглядывал — нет ее нигде.

— А потом, батюшка, ты пошел и покушал, а я тут голодал.

— Ничего, когда господин ест, слуга должен быть сыт. Торопись. И не задерживайся по харчевням. Узнай, отчего она не приехала в это воскресенье. Мук, подобных моим, и врагу не пожелаю. Хоть бы издали увидеть ее.

Прислушиваясь к словам боярина, благочестивый Стратоник еще лучше понял смысл сорочьего верещания. Затем он поплелся вниз по каменистой тропке и, разглядев вдали колокольни княжеских церквей, украшавших славный стольный город, стал называть их одну за другой.

С той стороны, где виднелись колокольни и башни, приближались, низко летя над землей, золотистые щурки. Монах сразу разобрал голос этих птиц в зелено-голубом оперении. Они призывали дождь со стороны гор, на гребнях которых уже клубились громады туч. Бормоча понятные одному ему слова, блаженный ускорил шаг, подгоняемый жарким солнцем, и вскоре очутился на извилистых улочках Сучавы. Великий логофэт Тома совсем недавно выстроил себе новые палаты в нижней части города, поблизости от крепости. Около теремов с просторными галереями под широкой драночной стрехой тянулся длинный ряд людских служб — одни для холопов его милости боярина, другие для писцов и дьяков, которые нужны были в канцелярии логофэта. Усадьбу окружал высокий тын. Сводчатые крытые деревянные ворота делились на две части. В одну — более широкую — въезжали боярские колымаги и всадники, в другую входили пешеходы.

Чернец прошмыгнул в людскую, затем на кухню. Слуг в людской оказалось мало. На кухне он задержался ненадолго. Запахи яств не волновали его тщедушной плоти. Повара отдыхали. Боярский пир подходил к концу. Сладкие пироги и печенье уже отнесли в женские покои. Больше всего приготовлено было этих пирогов, ибо сам логофэт был на княжеской трапезе в крепости, а женское сословие, рассуждал Стратоник, ест мало, потому что много говорит. Собравшись в покое роженицы Аглаи, дочери логофэта и боярыни, наверное, обнаружили, что не наелись, и тут же послали слуг за сладкими заедками, коих повара всегда стараются наготовить вдоволь. И теперь женщины без устали грызут всякие сласти.

Когда мужчины собираются на свои советы, женщины едят отдельно. Так давно заведено в молдавской стороне, ибо мужчины молчат. Если и заговорят, так толкуют о своих распрях и государственных тайнах. Оттого-то женщины и собираются всегда отдельно, — надо же им разобрать и обсудить все, что делается на белом свете.

Боярыня Аглая, родившая мужу девятифунтового младенца, высоко возлежала на перинах и улыбалась женщинам, собравшимся вокруг. Между тем кормилица-рабыня убаюкивала ребенка в тенистом уголке, покачивая зыбку. Похожая на широкие санки, зыбка громко стучала полозьями о дощатый пол.

Боярыни, расположившись на стульях и диванах, без умолку переговаривались вполголоса. Младенец дремал, убаюканный покачиванием и нашептанными наговорами. Изредка он вздрагивал, и тогда кормилица-цыганка, наклонившись над ним, давала ему грудь.

В женском собрании восседали старшие женщины семьи логофэта: матушка боярина и его теща. Обе сморщенные и согбенные, они поглядывали украдкой друг на друга столь же враждебно, как и пятьдесят лет назад, в пору княжения Александру-водэ Старого. Жена логофэта давно оставила сей мир «от великого счастья, подаренного ей любимым муженьком», — тайно вздыхала теща логофэта, княгиня Маргита Дэнуцянка. Еще были на том сборище двоюродные сестры, золовки и племянницы — числом двенадцать, а всего со старухами — четырнадцать женщин. Роженица, пригожая, улыбчивая, во цвете лет, была пятнадцатой.

Наряды молдавских боярынь в ту пору были темнее и скромнее ляшских. Именитой боярыне не полагалось выходить простоволосой. И поэтому гостьи носили шелковые повязки, охватывавшие волосы ото лба до ушей и затылка. Самые молодые носили большие серьги — единственное сверкающее украшение. Широкие сборчатые юбки ниспадали до полу. Изредка выглядывал носочек туфельки, — в присутствии мужчины такая вольность была бы просто невозможной. Молдавские боярыни не могли представить себе иных нарядов и иных понятий о приличии, нежели те, что достались в наследство от стародавних времен. Любое новшество предвещало, казалось им, светопреставление, и сурово ими осуждалось. Четыре года шли в Сучаве пересуды о некоей Кандакии, супруге второразрядного боярина, которая щеголяла в ляшских побрякушках. Гнев высокородных боярынь не знал пределов, когда мужчины осмеливались любоваться этой чужеземкой, прибывшей в Верхнюю Молдову чуть ли не с того света, из самого Бырлада. Она тут же была присуждена к самому тяжкому наказанию. Никто не должен был произносить ее имени. Однако рабыни-цыганки тайком шушукались, что самые гордые боярыни примеряют теперь в своих горницах чужеземные уборы, ибо они уверены, что пресловутой красотой своей супруга Кристи Черного обязана лишь искусным нарядам.

Собравшиеся боярыни во всем придерживались старины. И в свадьбах, крестинах, похоронах издревле соблюдались установленные обряды и обычаи — и к ним ничего нельзя были ни прибавить, ни убавить.

Например, непременно полагалось, чтобы вокруг роженицы сидело немалое число боярынь. А ей надлежало возлежать на мягких перинах и быть туго затянутой широким шерстяным поясом. Надлежало ей отведать любое лакомое подношение посетительниц, хвалить его и восторгаться всеми прочими дарами, будь то одежда либо украшения. И внимательно слушать советы старух насчет детских хвороб, которым несть числа. Самая страшная из них — родимчик. Однако наиболее хлопотна для матерей детская болезнь, именуемая плаксой.

— Пришел кособокий инок, — робко подойдя, шепнула кормилица, не смея поднять глаза на славных боярынь. — Благочестивый Стратоник мастер писать молитвы от плаксы.

— Что ж, не худо бы достать молитву от плаксы, — высказала свое мнение княгиня Маргита, поджимая губы. — Покойная родительница твоя не сделала этого, — продолжал она, поворачиваясь к роженице, — и вдоволь наслушалась твоего крика. С двух недель ты начала криком кричать, и весь дом не знал покоя.

Рабыня прошлепала босыми ногами к двери. Повернувшись, она сообщила:

— Инок говорит, что идет прямо из крепости. И сумятица же там была, когда земля затряслась!

Так пусть же отец Стратоник немедля пожалует и поведает боярыням о случившемся в крепости. Там, сказывают, обрушилось что-то, а из недр земных доносился колокольный звон. Да еще, сказывают, серой запахло, прямо дух захватывало. Знать, не к добру все это. Послушаем, что рассказывает чернец. Говори, говори поскорей, отец Стратоник, что там разрушилось и очень ли испугались люди?

— Как тут не испугаться! — признался монах, смиренно кланяясь почтенному собранию. — А что касается молитвы от плаксы, то я могу сейчас же написать ее. Как нарекли младенца?

— Нягу. Только оставь это. Отвечай, что тебя спрашивают.

Боярыни с новым усердием захрустели печеньем.

— Этой молитве, — продолжал монах, словно не слышал ни левым, ни правым ухом, — научил меня один грек. — Сам же он прочитал ее на мраморной плите у гроба господня. Очень пользительная молитва для младенцев: она призывает к ним покой косуль и медведей, волков и птиц, обитающих в глуши лесной, всех тварей, спящих живым сном, и отгоняет покой земли и скал, ибо в нем великая опасность.

— Что же сказал государь? Насчет землетрясения.

— Ничего он не сказал. Только побранил ратников за то, что заробели.

— А бояре?

— Именитые бояре тоже перепугались, не хуже холопов.

— Быть того не может!

— Что ж, ваши светлости, можете не верить. Вы-то небось в это время пели и смеялись.

— Какое там! Это же сила божья! Мы кричали что есть мочи и выбежали на улицу, позабыв о роженице и младенце.

— Правда, роженице и младенцу ничего не угрожало — ибо они были под защитой пресвятой богоматери. А какая башня обрушилась? Какой колокол гудел в недрах земли?

— Ничего не обрушилось! Посыпались камни с башни Небуйсы. И никакие колокола не гудели в глубинах, а громыхал гром, как и полагается при проявлении мощи творца небесного. Хорошо, что все сущее познало страх. Пусть люди вспомнят, что спесь ни к чему путному не приводит. А дело то в том, что поизносились подпорки земли и повелел творец своему слуге сменить их. Слуга всевышнего, дьявол — тьфу, с нами крестная сила! — проделал эту работенку в самый полдень. Переменил он сгнившие подпорки, и земля дважды поколебалась. Только беда-то в том, что Илья Пророк из иудеев и не очень-то сведущ в хозяйских делах: опять начнет гоняться за Вельзевулом с огненным хлыстом. На горах уже клубятся тучи — скоро гром загремит. К вечеру польет дождь. Что же, смиренному Стратонику можно написать молитву от плаксы?

— Пусть пишет. Может, оно так и было, и колокола не звонили. Хватит того, что в недрах земли гремел гром. Если уж на то пошло, так это знаменье поважнее других. Сказать бы всю правду, да нельзя. Кое-что открыть бы можно, да ушей чужих стало много. С некоторых пор все пошло кувырком в нашей стране. Почему, к примеру, дозволено какому-то пришельцу-богачу зазнаваться и унижать всем известного родовитого, молодого и пригожего боярина?

— Можно и ему написать молитву от плаксы, — пробормотал Стратоник.

Княгини переглянулись и посмеялись над скудоумием чернеца.

Вошла рабыня и шепнула новость.

— О волках речь, а волчицы навстречь, — усмехнулась боярыня Цура, жена Моцока. — Русинки пожаловали.

— А, русинки!

Стратоник тоже повернул голову и увидел пышную супругу боярина Яцко Худича. Такой гордой осанки, такой плавной походки — поискать! А вот белокурая Марушка — дочь Худича, была воплощением робости, да еще такая тоненькая, мелкими шажками выступает. Словно напуганная чем-то. Только изредка кинет по сторонам быстрый взгляд. Будь она подороднее, размышляли боярыни, так была бы недурна. Непонятно, как может видный мужчина заглядываться на эдакую букашку?

ГЛАВА IV

Исповедь Штефана — господаря Молдовы

Вечером, в девятом часу, хлынул дождь. Тучи, подгоняемые ветром, низко ползли над горами, стало темным-темно, и из черной толщи облаков низверглись в долину огненные стрелы молний. Где-то в невидимых заоблачных высях величественно гремел гром, словно отзвук недавнего подземного гула. Ветер неистово выл, проносясь сквозь бойницы и узкие башенные окна. Дозорные стояли в нишах, под косыми струями дожди. В княжеских покоях зажгли пасхальные свечи. Владыка Амфилохие, пройдя в часовню, сам проделал то, что положено делать служке: возжег свечи перед ликами святых, затем подсел к аналою рядом с княжьим местом, тихо шепча слова вечерней молитвы.

Он ждал господаря. Знал: Штефан не замедлит явиться. Однако князя опередила княгиня Кяжна. Войдя в часовню в скорбном одеянии, она смиренно села слева у стены и, облокотившись на ручку кресла, застыла в немой печали. Казалось, она внемлет молитвенному шепоту, но на самом деле, как всегда в подобных случаях, она сосредоточенно думала о долгой череде несчастий, выпавших на ее долю.

Вошел князь, она даже не шелохнулась. Амфилохие умолк лишь на мгновенье. Как только господин его опустился в кресло с гербом на спинке, архимандрит поклонился, прижав левую руку к сердцу. Голос его еще звучал некоторое время под каменными сводами, пока он торопливо заканчивал молитвы. Сквозь марево свечных огней недвижно глядели на князя святые угодники.

Наконец Амфилохие умолк и застыл в задумчивости, подобный одному из темнолицых изможденных святителей, окружавших его. Со двора еле слышно доносился шум дождя.

— Отец Амфилохие, — проговорил князь вполголоса. — Я должен исповедаться перед тобой. Ныне душа моя содрогнулась перед могуществом Саваофа.

— Все мы как листья в бурю, — прошептал архимандрит. — Но всевышний охраняет своих избранников, дабы исполнили они в земной жизни свой священный обет.

Штефан опустил голову.

— Отец Амфилохие, обет мой, данный господу Иисусу Христу и пречистой деве, я уже отчасти исполнил. Одни обители построены, другие возводятся. Третьи будут построены. Измаильтяне, захватив Царьград, осквернили священные храмы, обратили их в мечети. Господь допустил сие поругание, карая греков за их распутство. Царьградцы давно не признавали ни господа, ни своего царя. А без этих двух основ царству не быть. Басурманы сокрушили Византию, и церковь Христова лишилась множества своих жемчужин. Там, где христиане на радость сердцам своим славили Иисуса, теперь идольское капище. Может, преуспел бы я больше, но страна была разграблена и обобрана злодеями. Я старался по мере сил своих крепить на нашей земле твердыню веры, дабы хотя отчасти возместить царьградскую утрату.

— Светлый государь, это тебе зачтется на Страшном суде.

— Сделано еще мало, отче.

— Верно, господин мой. А потому тайное свое решение, ведомое мне, смиренному, надобно тебе не мешкая исполнить.

— Ты думаешь, отче, что таков смысл знаменья, ниспосланного мне сегодня?

— Светлый князь, только маловеры могли бы думать иначе. День за днем восходит и заходит солнце, отмечая течение времени. Всевышний ждет от нас достойных деяний.

— Уже недолго осталось, отче. Ты постиг самую мою сокровенную думу. Уже два года готова моя рать. Жду, пока по уговору двинутся князья и кесари. Без их поддержки невмочь мне выступить. В те времена, когда из Франкского государства и пределов Италии отправились крестоносцы на защиту гроба господня, отовсюду на помощь к ним стекалось христианское воинство. Крепости агарян пали, и гроб господень был освобожден. Так и теперь: для поддержания великого дела нужны золото и железо. Слова и обещания ни к чему не приводят, если не поддержаны они ратной силой. На свете немало королей и кесарей. Мощь их обращается в слабость, когда находит на них затмение, и они перестают понимать, зачем восходит и заходит солнце, как ты сейчас сказал. Это смерды заняты только малым житьишком своим. Князья должны думать о другом. Кто не видит грозной силы измаильтян, тот не князь, не кесарь. Кто не жертвует собою ради святой веры, тот недостоин повелевать народами. Он хуже самого низкого смерда.

Штефан умолк. Поднявшись, с тяжким вздохом перешел на левую сторону часовни и преклонил колена перед образом пречистой. Возбуждение и гнев, томившие его, постепенно утихли.

— Давным-давно, когда я был нищим скитальцем, — заговорил он, пристально вглядываясь в туманную даль минувшего, — мы с моим отцом Богданом Мушатом сделали однажды привал на берегу моря. Государь дал мне, несмышленому отроку, много полезных наставлений. Должно быть, бог открыл ему, что умрет насильственной смертью, и потому он повел меня в глинобитную церковку, построенную в тех пустынных местах, по которым мы скитались. Монах отслужил обедню, после чего родитель мой повелел мне преклонить колена и связал меня страшной клятвой. «Когда ты станешь господином отчины и дедины своей, — сказал отец мне, — помни, что жить тебе не вечно. В первый же день воздай хвалу Христу, а во второй обнажи меч. Ибо такова господня воля, воздвигшая Молдавское княжество».

— Государь, — молвил с легкой печалью в голосе архимандрит, — все это ты уже говорил мне, грешному, на исповедях. И я, не переставая, денно и нощно молился о ниспослании тебе победы. Господь благословляет дело, задуманное тобой. Прежде чем обрушиться на измаильтян, меч твой поразил тех жалких людишек, что не поняли исконного назначения этой земли и погрязли в разврате. Попы князя молдавского чтили одни лишь праздники; бояре князя молдавского брали дань с купцов, обирали народ, бражничали сверх меры, уводили жен и дочерей честных христиан. Ты, государь, мечом утвердил в Молдове крепкий закон, и душа моя возрадовалась. Ибо для того издревле поставлены князья, как ты изволил тут говорить. До нынешнего дня я думал, что мне говорить об этом не следует. Нынче же думаю — снят с меня запрет. И потому смиренно прошу выслушать меня. Пятнадцатилетним отроком я состоял в Сучавской митрополии. И был служкой в этой часовне. Позднее мой владыка отправил меня в Царьград в учение. А в те годы, о коих говорю, я видел господаря Александру Доброго на смертном одре. К нему вошел для совершения таинства причастия преосвященный митрополит Георгий, и вслед за ним со святыми дарами вошел и я. В палате не было никого, кроме древнего монаха, схимника по виду. Помню, был он подпоясан лыком и обут в постолы из кабаньей неочищенной шкуры. Запрятав руки в рукава рясы, он стоял, склонившись над государем. Борода доходила ему до колен. Глаз под нависшими бровями нельзя было различить. Отроков выслали из палаты. Бояр попросили оставить государя наедине со схимником. Войдя, я понял, какое дано повеление, и было отступил к двери. Но схимник обернулся ко мне, выпростал ладонь, из рукава и сделал мне знак, чтобы я остался.

— Да будет чистый отрок свидетелем, — сказал он. — Пусть услышит, запомнит и молчит, покуда господь не повелит ему заговорить. Ты уходишь, князь, в безбурную гавань, где нет земных воспоминаний, и скоро умолкнешь навеки. Я волю молчать и попу твоему (так назвал он митрополита). Впрочем, и ему недолго осталось жить; скоро последует за тобой. Пришел я потому, что прислали за мною в горы двух гонцов твоих, княже. Должно быть, ты хочешь услышать от меня, что будет завтра во владениях твоих. Покуда были у тебя силы, ты забывал об одиноких схимниках, что живут в горах. А ведь они благословили первых князей Молдовы. Теперь ты вспомнил о них. А я уже давно приглядываюсь к тебе, княже, и в моих видениях мне открываются один беды. О, Александру-водэ, ты забыл в своей гордыне и сытости, зачем вы божьим промыслом поставлены, зачем дано вам владеть сей землей. Ведь первый князь, Драгош, и второй, Богдан, были связаны великой клятвой и у них обоих на правом плече стояло огненное клеймо. И посланы они были сюда, в далекий край предгорья, защиты ради христианства.

Государь Александру-водэ сделал знак, что хочет говорить.

— Да смилуется творец над моей душой, — проговорил он. — Если я в чем повинен, отпустите мне грехи мои, освободите от вечной кары. И еще хочу знать, что будет после меня.

Отшельник не ответил, выжидая, чтобы митрополит дал умирающему князю отпущение грехов и причастил его.

Государь еще дышал. Он устремил взгляд на схимника.

— О душа, отойди в мир забвения, — произнес старец.

Александру-водэ сомкнул веки и испустил дух.

У меня сердце колотилось от страха. Владыка митрополит, ослабев, опустился в кресло у изножия постели.

— Александру-водэ, — продолжал отшельник, кладя руку на лоб усопшего, — после тебя настанет в стране брань междоусобная, и люди забудут бога. А когда совершится сия кара и улягутся бури и неурядицы, из туч покажется молодой зубр, дышащий пламенем. И рога свои он обратит на восток.

Архимандрит замолк, тяжело дыша, как после трудного восхождения на гору.

— А дальше что? — спросил князь Штефан.

— Это все, государь. Конец доскажет само небо.

— Что стало с провидцем?

— Вернулся в свою пустыню. Никто больше не призывал его. А он по своей воле больше не спускался к людям. А над страной действительно пронеслись одно за другим бедствия, — столько, сколько было казней египетских.

— Жив ли еще старец?

— Нет, государь. С той поры минуло сорок лет. Но слышал я, что в той же глухомани обретается теперь его ученик.

— Он тоже ясновидец?

— Тоже. Такой уж дар у него, ибо избран господом. Уразумев все тайны и постигнув смысл жизни и смерти и ход небесных светил, он может заглянуть в будущее. Вот он и провидит.

— А ведомо ли тебе, где он обретается? Увидеть бы его.

— Государь, узнал я от твоего старого служителя Некифора Кэлимана, что отшельник жив, но открыть, где он живет, старшина не осмелился. Судя по словам двух его сынов, людей крепких духом, но не сильных разумом, можно напасть на его след в горной глуши под Кэлиманом, либо в пещере, искусно скрытой в теснинах Чахлэу. Если повелишь, государь, могу разведать место и путь к нему.

Князь махнул рукой у виска, словно хотел отогнать надоедливую муху. Некоторое время он стоял, нахмурив брови, потом очнулся.

— Ступай за мной, отец Амфилохие, — сказал он.

Монах закрыл молитвенник, но не погасил свечей. Господарь направился к креслу княжны Кяжны.

— Не ходи! — шепнула она, глядя на него расширенными от страха глазами. Затем, покинув свое кресло, преклонила колени перед иконой божьей матери.

Архимандрит последовал за князем. Штефан был в бархатной одежде, но не опоясан саблей. Шпоры его позвякивали на плитах галереи. Отроки, стоявшие у дверей часовни, подняли факелы, освещая путь. На дворе по-прежнему бушевала буря. Князь направился в гридницу, где принимал самых приближенных советников и где диктовал дьякам грамоты — по-латыни в Польшу и Трансильванию и на молдавском — пыркэлабам крепостей. В комнате был диван, покрытый коврами, а над ним на стене висело оружие. Кресло князя стояло у низкого столика черного дерева с перламутровыми инкрустациями. В стороне поставлены были столики для писцов. На восточной стене висел серебряный складень с лампадой. Этот складень, сработанный кафскими серебряниками и освященный игуменом Варлаамом в Зографской обители, сопровождал господаря в походах и на войсковых станах.

Войдя в свою тайную гридницу, князь остался стоять. Амфилохие Шендря прикрыл дверь. Шаги отроков затихли в отдалении. Стражи дважды ударили об пол древком пики в знак того, что они на своих местах.

— Ты говорил, святой отец, что мог бы разведать путь и место?

— Если ты повелишь, государь…

— Не велю, а прошу, — улыбнулся князь. — Ведь над подобными тайнами не властен человек.

— Я давно дожидаюсь этого часа, дабы сказать тебе, господарь, что, по стародавнему обычаю, ты сам должен отправиться туда.

— Кто же они, эти провидцы, отче?

— Никто не знает, государь. Судя по речи того старца, коего я увидел в юности, они жители наших гор. Говорил он тогда, как наши пастухи, но плавно и без суровости. Старые гуртоправы и хозяева отар, угоняющие раз в год овец на горные пастбища, должно быть, знают больше об этих схимниках, однако пуще смерти боятся говорить. Из слов старшины Некифора я понял, что старцы — княжеского рода. Одни в том роду стали князьями и воителями, другие сделались пустынниками.

— Они христиане, как и мы?

— Христиане, государь. Иначе и быть не может. Но ведома им и другая — древняя наука. Теперь я вспоминаю, что старец тот не приложился к руке митрополита и назвал его не так, как подобает.

— Как бы там ни было, отец Амфилохие, но после всего, что ты сказал, я должен увидеть его.

— Неизвестно, государь, можно ли заставить его говорить. Схимники порой бывают злы и строптивы. Хотел бы я порасспросить его кое о чем, чтобы читать мне мысли всех твоих сановников и бояр, и малых и великих.

— Вижу, ты оказался прав, святой отец Амфилохие. Что до меня, то всех, кто стоит рядом со мной и кто ест мой хлеб либо удостоен моей милости, я считал людьми верными и бесхитростными. Я открыл им свою душу, пригрел у сердца. А из них иные продали меня, как Иуда продал Христа.

— Я рад, государь, что в нужный час ты явил свой праведный гнев. Ты сам говорил, что смерду ложь всегда надо прощать. За воровство его наказать можно, но жизнь ему оставляют. Но если боярин, который сподобился всех радостей жизни, повинен в несправедливости, лукавстве и лжи, то карать его надо только мечом. Слушая тогда схимника, я понял, что повелителей народов ждет столь же суровое наказание, если они властвуют неправедно и не хранят чистоты душевной. Только суд над ними творит вседержитель, и меч его куда страшнее. Ты, государь, устанавливаешь на нашей земле законы во имя Христовой веры и потому не можешь позволить себе мягкосердия. Как не позволяешь себе слабости и в отношении родного сына.

Князь горько рассмеялся.

— Ты так думаешь, святой отец? А я частенько замечаю, что проявляю слабость — прощаю иные проступки Александру-водэ. Я вижу, отче, речь твоя нелицеприятна и резка. Уж не узнал ли ты еще что-нибудь о поведении княжича?

— Пока нет, государь. В Романе, куда ты изволил отправить его, у него стал добрым советчиком преосвященный владыка Тарасий. Или ты думаешь повести его к схимнику?

— Тот, кто читает мысли людей, тоже провидец, — улыбнулся господарь. — А ты, отче, полагаешь, что еще не настал для этого срок?

Амфилохие Шендря не решился ответить. Штефан печально вздохнул.

— Немало грехов и на моей душе, — начал он опять.

— Все в прошлом, государь.

— Я предал смерти родного брата моего отца.

— Тяжкой ошибкой было бы проявить нерешительность, государь. Все священники и монахи во всех обителях Молдовы молились, чтобы господь простил тебе эту казнь. Владыка Феоктист дал тебе отпущение. Угоден будет богу и строгий пост, который ты на себя наложил на девять лет — по пятницам, в день, когда казнен был Арон-водэ. Я все эти годы слезно взываю в своих молитвах к пресвятой богоматери, моля ее заступничества перед всевышним. Ты предстанешь пред вечным судной с чистой душою, государь.

Князь опустил голову:

— И все же я предстану со страхом и робостью, когда пробьет мой час. Уповаю, что вечный судия, восседающий на престоле своем в сиянии света и проникающий взором в души, словно сквозь прозрачный хрусталь, рассудит милостиво и скажет: «Плоть эта сотворена моим изволением, сердце мною взлелеяно. Это слуга мой Штефан, и грешил он во имя утверждения правды божьей в отчине и дедине своей. Он искоренял лихих разбойников, карал врагов, ускорял конец изменников. Все это он делал во славу божью, ради усиления верного мне воинства».

— Твои мысли о Страшном суде, государь, кажутся мне верными, — улыбнулся архимандрит.

— И все же надобно послушать тех, кто мудрее нас. Выведай место, отче. Я поеду к схимнику.

— Будь по-твоему, государь.

Князь заходил по горнице, от дверей к иконостасу. Потом остановился. И снова махнул рукой у виска, будто отгонял, как назойливых мух, сомнения и тревоги.

— Отец Амфилохие, — сказал он, — сегодняшнее знаменье повергло меня в великую тревогу. Спаси тебя бог за все, что ты рассказал мне, как истинный византийский наставник. Я воспрянул духом. А ведь сегодня я видел немало нахмуренных лбов и мутных глаз. Слушай, отче. Подлые нравы старых бояр подобны застарелым ранам: они с трудом исцеляются либо оставляют неизгладимые шрамы. Иногда я думаю, что надо все обновить. Нужен новый дом.

— Нужны молодые бояре и сановники, государь. Из тех, что выросли в верности тебе и страхе пред тобой. Вознося молодых, ты готовишь смелых воинов, и они пойдут вперед без оглядки. Ты и в этом преуспел, государь.

— Спасибо, друг, И все же исповедь моя не закончена. Ведомо тебе, что повинен я и в других прегрешениях, и будут они, словно всякая нечисть, вползать на чашу весов. Подлая плоть моя привержена вину и любострастию.

— Отпущен будет тебе этот грех, государь. За все твои высокие деяния. Ты человек, и все человеческое не чуждо тебе. Да и природа молдаван такова. Коли поразмыслить, так и эта грешная услада — от господа, в утешенье за вражду, окружающую людей, за горести и бури безвременья, за разбой, чинимый турками и татарами. Так пусть хоть вином да пригожими женщинами услаждаются, бедняги. Все бы ничего, кабы не лживость да несправедливость жителей сей страны. Оттого и хороши твои суровые установления: «Забавы прощаю, ложь караю». Ты это верно сказал, государь, и многие прислушались к твоим словам. Но вот старикам показалось, что ты слишком туго натянул поводья. Старого коня учить — что мертвого лечить. А молодой слушается поводьев.

Князь уселся наконец в кресло, ища отдыха скорее для души, нежели для тела. Прищурившись, Амфилохие внимательно разглядывал его, как смотрят на больного, только что перенесшего приступ лихорадки.

— Вели, государь, готовить свадебный поезд. С божьей помощью царевна Мария явится в срок. Она прибудет четырнадцатого сентября, в день твоего рождения.

— Ты полагаешь, отче, что она не опоздает? И ждешь ее с великим нетерпением? — улыбнулся князь.

— Не опоздает, государь. В эту пору вещая птица алкион выводит птенцов в морских скалах, и бурям пути заказаны. Все мы желаем иметь княгиню царского рода. Ее приданое — не пустынные скалы Мангупа, а Царьград.

Князь задумчиво смотрел на складень, висевший на стене.

— А прочие дела покамест отложи, государь, — настаивал монах.

— Какие дела?

— В сентябре семнадцатого дня в Васлуе становятся станом полки. А неделю спустя в Бырладе собираются конные полки из Нижней Молдовы.

— То другая свадьба, отец Амфилохие, я готовлю ее четырнадцать лот. Ее откладывать нельзя. Подай мне мой кубок. И прошу тебя, будь мне товарищем, добрый и верный родич мой. Я вижу, дождь все льет и льет. Стало быть, в этот вечер все жители Молдовы радуются и веселятся.

ГЛАВА V

Онофрей и Самойлэ Кэлиман везут грамоту в Нямецкую крепость

Сыновья старшины Кэлимана недолго оставались в крепости. Найдя коней и подтянув подпруги, они вывели их из укрытия. Кони были косматые, с длинными хвостами и густой челкой, нависшей на глаза. Масти они были смешанной — ни каурые, ни гнедые. Они казались слишком низкорослыми для своих хозяев. Прочно усевшись в высокие деревянные седла, подбитые плоскими подушечками, которые Онофрей и Самойлэ на ночных привалах клали под голову, выехав из ворот крепости и вдохнув запахи ветра, братья направились к реке Молдове, держа путь в сторону города Баи. Длинные ноги были всунуты, по обычаю степняков, в очень короткие стремена, чтоб можно было при надобности привстать и оглядеть даль. Впрочем, и гнедо-каурые лошадки с длинными мордами и крутыми лбами тоже были родом из степей Монголии. Не очень скорые в беге, эти кони могли идти без устали семь перегонов. Голод и жажда не страшны таким коням. Зимой защитой от холода служат им лохматая шерсть да густые, взвиваемые ветром гривы.

Очутившись на просторе, всадники молча обменялись взглядом, не осмеливаясь еще заговорить. Они были встревожены шумом и сумятицей, поднявшимися в крепости при землетрясении, но еще больше тяготила их тайна грамоты, запрятанной в сумке Онофрея.

Сперва архимандрит долго оглядывал их, внимательно и сердито, с ног до головы, а затем без дальних слов взял в руки гусиное перо, срезанное в виде стрелы, и обмакнул его во что-то черное, вроде дегтя. Вытащив перо из дегтя, он ткнул бумагу и исцарапал ее угловатыми знаками, делая при этом какие-то грозные движения. Остановившись, он опять поглядел на них. И снова ткнул пером в бумагу. Наконец, отложив перо, он свернул лист, оглядывая охотников из-под насупленных бровей. Потом, вдавливая перстневую печать в красный воск, пробормотал невнятно: — Добро!

А что доброго может быть в такой грамоте, да еще закрытой и запечатанной? Ничего доброго. Это ведь государево повеление, и в нем может оказаться столько неприятностей, что и света белого не взвидишь. Любой сановник, пусть самый великий, меняется в лице, стоит ему получить написанный и запечатанный приказ. Поцеловав печать, он торопится вскрыть грамоту, после чего либо светлеет лицом, либо чернеет, как от яда.

— К вечеру беспременно дождь польет, — пробормотал Самойлэ, глядя в сторону далеких гор.

— Беспременно, — кивнул Онофрей. — По горе Халэука волокутся клубы мглы. Но мы через три часа будем у святой обители, а там уже все нипочем. Оттуда рукой подать.

— Заглянем к отцу Никодиму?

— Заглянем, отчего же…

К тому времени они уже скакали по Нимирченскому шляху Меж рощами, опаленными засухой, тянулись пустынные луга. Был праздничный день, и в поле не видно было ни души. Ветер жужжал в зарослях чертополоха, покачивая красными его шишками. Скворцы взлетали и опускались в косом полете огромными стаями, подобными клубам дыма. Позади, будто выступая из воды, виднелись башни господаревой крепости. Города совсем не было видно, он словно потонул в тумане.

Самойлэ Кэлиман, более живой и нетерпеливый, чем его брат, снова заговорил, стараясь скрыть томившую его тревогу:

— А когда он сказал, что приедет новая княгиня?

— Кто сказал? Я не слышал, чтобы кто-то об этом говорил. Просто служители болтали. Ты же и сам был при этом.

— Был. Говорили, на воздвиженье приедет. К той поре придется нам еще раз привезти сюда дичь и рыбу.

— Будет на то господня воля, привезем. Не будет — не привезем.

— Кто его знает! — вздохнул Самойлэ.

Онофрей поравнялся с братом и, передвинув сумку с левого бока, начал рыться в ней.

— Возьми-ка, братец, повези ее ты. Не знаю, что в ней такого, только тяжелая она, как камень.

— Ладно, давай сюда.

Самойлэ взял грамоту и взносил ее на ладони. Она показалась ему легкой. Он осторожно опустил ее в свою суму, и они двинулись вперед. На вершине холма, с которого виднелся Большой Шомузский пруд, он тоже почувствовал, как тяжелеет его ноша. Нечистое, видать, дело. А ведь грамоту составлял святой отец, архимандрит.

— Я так думаю: не может того быть, чтобы при дворе государя жил продавший душу архимандрит, — решительно проговорил Самойлэ. — А все-таки и мне сдастся, что она тяжелеет.

— Кто она?

— Грамота.

— Так я же тебе о том и толкую, братец Самойлэ. Оттого и пришло мне на ум, что нам надо заехать к отцу Никодиму. А что до архимандрита, так я глядел на него во все в глаза, а не видел каких-либо примет того, другого.

«Другим» был тот, чье имя они не смели произнести. Перекрестившись, охотники погнали лошадей. Их длинные тени скользили впереди на неспокойной глади пруда. Они спустились в Рэдэшенский овраг, поднялись на холм Хорбазы и с вершины увидели русло Молдовы. Тут и сделали привал.

Решив делить пополам все тяготы порученного им дела и не смея вынуть грамоту, они просто обменялись сумками. Договорились, что, переправившись через Молдову и свернув на тропку, ведущую к горе Плешу, они опять произведут обмен. Солнце скрылось за грядой туч. Резкими порывами задул холодный ветер.

Вершину Плешу окутали туманы. Кони резво поднимались в гору, стуча по камням некованными копытами. Еловая пуща шумела, словно горный поток. На пути им встретилось стадо ланей во главе с оленем. Они недвижно стояли на краю поляны, прислушиваясь к лесному шуму. Только когда неправдоподобно большие фигуры всадников очутились в пяти шагах от стада, олень фыркнул, тряхнул ветвистыми рогами и, прыгнув в сторону, исчез. Лани стремительно кинулись за ним.

После четырех часов пути они достигли стен монастыря. Звонили колокола. За речкой Немцишор в горах лил дождь. До вечера было еще далеко.

Речка совсем обмелела. Братья переправились вброд, там, где скудные воды уходили под землю, — на поверхность вода выходила гораздо ниже. Спеша под косыми струями дождя, настигшего их, они подъехали к келье отца Никодима.

— Может, застанем тут и Ионуца Черного, — заметил Самойлэ.

Онофрей развеселился, как человек, достигший наконец желанной гавани.

— Был бы ты потолковей, братец Самойлэ, да подсчитал бы на пальцах, — ответил он, — так не говорил бы таких слов. Сам знаешь, что еще не настала для него свободная неделя.

— Знаю. Но может же случиться.

— Случиться может одно: что мы не найдем отца Никодима.

— Типун тебе на язык!

Онофрей рассмеялся и хлопнул рукой по сумке.

— Теперь она ужо не кажется мне тяжелой. Опять полегчала.

Брат Герасим, тщедушный послушник, отпер ворота.

— Отец Никодим у себя?

— У себя.

Они спешились и поднялись на крыльцо. Кони сами отправились под навес. Брат Герасим последовал за ними, достал из переметных сумок торбы с ячменем и надел коням на головы. Ослабив обоим подпруги, он похлопывал их по крупу, пока они не ответили тихим ржаньем.

Перекрестившись, по обычаю, на святые образа, сыны старшины затем поклонились благочестивому монаху и, покашливая, уселись рядом на скамье. Это означало, что они желают спросить кое о чем, либо получить совет.

— Говорите, — улыбнулся отец Никодим, подходя к ним. — Что случилось? Беда какая? Вижу по глазам вашим. С отцом что случилось?

— Отец еще крепок, благодарение богу, — заверил его Онофрей. — Кони еще долго будут есть ячмень из его гроба. Сам знаешь, святой отец: вздумалось отцу сделать себе гроб; и пока до поры до времени поднял он его на чердак. А потом, как увидел, что смерть не спешит по его душу, спустил гроб и велел поставить его рядом с яслями в конюшне.

— Знаю. Только думаю, что вы хотите поговорить со мной о другом.

Онофрей почесал затылок. Взяв в руки кушму, лежавшую рядом, он внимательно осмотрел ее.

— Мы, стало быть, едем из государева замка, — произнес он наконец. — Отвезли туда несколько косуль и немного рыбы.

— Там тоже тряслась земля?

— Тоже. Что-то грохнуло в глубине земли. Все струхнули. А мы нет.

— Где уж вам струхнуть. Вас и господня сила не страшит.

Онофрей и Самойлэ застенчиво потупились. Потом Самойлэ объяснил:

— Другое заботит нас, святой отец. Ты как думаешь, батяня Онофрей? Показать или не показать грамоту отцу Никодиму?

— О какой грамоте речь?

— При нас государева грамота, написанная и запечатанная. Написал ее преосвященный архимандрит Амфилохие и приложил к ней государеву печать. И отдал ее нам в руки и повелел немедля доставить нашему пыркэлабу.

— А вы что?

— Едем в Нямецкую крепость. Грамота у нас.

Онофрей осторожно достал из сумки грамоту. Никодим взял ее, повертел в руках и вернул.

— Очень хорошо. Отвезите грамоту вашему пыркэлабу. Что вас тревожит? Или узнали что-нибудь?

— Ничего мы не знаем. Да вот думаем, как бы не было в ней худого.

— Я скажу вам, как надлежит поступить, — улыбнулся отец Никодим, подойдя к ним, и ласково потрепал каждого по голове. — Сперва съешьте хлеба и выпейте по кружке вина. Затем садитесь на коней, скачите прямо в крепость и отдайте грамоту пыркэлабу. А Ионуцу от меня передайте поклон.

В отношении хлеба и вина сыновья Кэлимана поступили в точности, как им велел монах. Что же касается грамоты, то тревога их не улеглась и сомнения остались.

Закутавшись в зипуны, они поскакали к крепости под дождем. Копыта коней разбрызгивали лужи на дороге. Лил частый дождь. Озана катила мутные волны. По мнению старшего, и следовательно более мудрого брата, Онофрея, надо было непременно заехать в отчий дом. У стариков убывают силы, зато обогащается разум. Надо спросить старика.

— Что ж, раз ты так говоришь, заедем, — согласился Самойлэ. — Еще успеем доехать до того, как тушат свечи и запирают ворота.

Старый Кэлиман был дома. Высунувшись наполовину из двери, он глядел на них, удивляясь торопливости, с которой они спешились. Такой прыти он не замечал за своими сынами. Чабаны — народ неторопливый, ум и то у них медлителен. А вот как только станут охотниками да свет повидают, при княжьих дворах побывают, появляется в них какая-то непонятная живость.

— Чур тебя, нечистая сила! Откуда пожаловали, сынки? Неужто успели съездить в замок и уже воротились?

— Съездили и воротились.

— Что ж, добро, коли хорошо съездили. А у меня тут вот какая незадача: с утра разболелся треклятый зуб. Видите, распухла щека. Только я собрался пойти в конюшню, где меня дожидается Шандру-коновал, — а тут вы подъехали. Этот зуб уже болел однажды, а я его тогда не вырвал. Теперь надо непременно вытащить его. Венгр — великий мастер зубы рвать; не успеешь мигнуть, а зуба во рту как не бывало. У вас что, есть ко мне разговор? По глазам вижу.

— Есть разговор, батя.

— Так говорите скорей, покуда боль приутихла. А то скоро опять начнет терзать, Эй, Шандру, погоди чуток! — крикнул он в открытую дверь. Затем вернулся в комнату. — Говорите скорей, а то опять начинается. Уже второй зуб приходится выдергивать. Знать, недолго мне вековать.

— Батя, — поспешил сообщить Самойлэ, — мы везем государеву грамоту.

— Что ж, позовем дьячка, пусть прочитает.

— Велено передать ее в руки пыркэлаба.

— Что же вы тут околачиваетесь? Езжайте к пыркэлабу. Чур тебя, нечистая сила! Идите, сынки, а то сил нет терпеть: ничего не поделаешь, придется обойтись восемнадцатью коренными зубами. Иду, иду! — крикнул он коновалу.

Оставшись один, сыновья старшины переглянулись и, спохватившись, поспешили к коням.

— Так и не добились толку, — подумал вслух Онофрей.

Когда они достигли крепости, в горах шумели потоки, катившие тяжелые камни. По Озане стремительно мчались пенистые волны. Дождь лил непрестанно. Над черной громадой Нямецкой крепости низко нависли тучи. В угасающем свете дня братья поднялись к воротам. Стражи, узнав их, опустили мост.

— Может, пыркэлаба и нет в крепости, — снова подумал вслух Онофрей.

Но служители сообщили, что пыркэлаб в крепости.

— Тогда остается еще только одно, — заметил Самойлэ.

— Что там еще остается? Ничего не остается.

— Остается еще одно: зайти сперва к нашему приятелю. Послушаем, что он нам скажет. А уж потом — будь господня воля.

— Ничего умнее ты сегодня еще не говорил, братец Самойлэ, — заявил Круши-Камень.

Ионуц Черный сидел в комнате со своим татарином. Его каштановые кудри успели отрасти, но были короче и темнее прежнего. И кунья метка у левого виска потемнела, усы стали гуще. Но мужества в лице недоставало: глаза по-прежнему были детскими.

Татарин точил о камень кинжал. Тут же дожидалась очереди сабля Ионуца. Мгла, застилавшая небо, была так непроницаема, что пришлось поставить светец рядом с точильным камнем.

— А вот и наши! — весело проговорил Маленький Ждер, соскакивая с дивана. — Быстро воротились! Отчего бы? Уж не погиб ли кто-нибудь в Сучаве во время землетрясения?

— Нет, — с сожалением ответил Онофрей.

— Что с тобой, милый человек? Уж не стряслось ли что-нибудь в дороге?

— Нет.

— В чем же дело, Самойлэ? Отчего так рычит твой братец? Может, оголодал? Вон тут сало, хлеб, чеснок. Я знаю, это его любимая закуска: положит ломоть сала на ломоть хлеба, а сверху зубчик чеснока. И не успеешь глазом моргнуть, он уже все проглотил. А потом ему хочется пить. А вина у нас нет.

— Ничего, на улице хватит воды, — пробормотал Онофрей.

— Тут какая-то чертовщина. Говори ты, Самойлэ.

Самойлэ сбивчиво поведал о грамоте.

Маленький Ждер спокойно слушал, поочередно разглядывая братьев. Рассказывая, Самойлэ то и дело протягивал руку к сумке, но сдерживался, не решаясь открыть тайны. Татарин, прервав работу, удивленно глядел на них.

— Гм, тут и впрямь что-то неладно, — согласился с улыбкой Ионуц.

Онофрей дважды глотнул, не в силах унять волнения.

— Отец Никодим и батя говорили, что ничего особенного нет.

— Так и говорили?

— Нет. Так я понял. Так понял и Самойлэ.

— Что ж, может, ничего и нет. У турецкого султана есть такой обычай. Как захочет погубить кого-нибудь, он посылает его с грамотой к своему визирю. Тот берет грамоту, вскрывает ее, читает, затем вынимает меч и сносит посланцу голову.

— Что так? — ужаснулись братья.

— Не знаю. Уж не натворили ли вы чего-нибудь в замке?

— Да нет. Только сказали отцу архимандриту, что рыба ударила хвостом.

— Какая рыба? Которую вы поднесли государю?

— Нет. Та, на которой земля стоит. От нее-то и земля всколыхнулась.

— Покажите грамоту.

Онофрей давно ждал этих слов. Достав господареву грамоту, он протянул ее Ионуцу, Тот поднес ее к глазам, потом к носу.

— Это и есть повеление государя?

— Ага.

— Что же вы тут сидите и сказки сказываете про турецкое царство и трясение земли? Пойдемте без промедления к его милости пыркэлабу Луке. Если там написано плохое, пусть снесет мне голову. Надоело жить в этом заточении.

— Мы рассказали отцу архимандриту, как ты тут живешь.

— Оттого-то и чует сердце, что ничего плохого быть не может.

Охотники сразу поверили ему и рассмеялись. Правда, как там ни говори, a в запечатанной грамоте может таиться беда. Об этом все знают: не зря же говорят про обычай турецкого царя. Удивительно, что и невиновные робеют. Доказательством тому Самойлэ и Онофрей. А еще это землетрясение. И дождь вперемежку с космами тумана.

Когда Ионуц рассмеялся, братья приободрились, будто выпили глоток старого вина.

Его милость пыркэлаб Лука Арборе между тем вызвал на поверку ночную смену дозорных. В Нямецкой крепости долгие годы царил покой, но новый пыркэлаб отменил прежние мягкие порядки покойного Албу. Ведь ратники в крепости должны всегда быть наготове. До угрской границы немного часов пути: за одну ночь неприятель может оказаться под стенами. И молодой выученик Штефана неусыпно бодрствовал.

Вошел с поклоном Ионуц. Охотники остановились позади него.

Получив нужные пояснении, пыркэлаб распечатал грамоту. Стражи подняли светильники к его глазам. Содержание грамоты было таково:

«Его милости, честному пыркэлабу Луке, желаем здравия.

Повеление государя Штефана-воеводы. Честный пыркэлаб Нямецкой крепости, по получении сей грамоты, призови к себе Ионуца, сына конюшего Маноле, и вели ему, захватив с собой старшего брата, конюшего Симиона Тимишского, явиться без промедления в Сучавскую крепость со своими слугами и двумя охотниками, Онофреем и Самойлэ. И не поступить вам иначе, а сделать в точности, ибо служители сии нужны государю. Писал архимандрит Амфилохие».

Пыркэлаб снова обратился к началу грамоты и прочел ее вслух. Затем, шагнув к охотникам, спросил:

— Слыхали? Поняли?

Братья, окаменев, стояли по своей ратной привычке, широко расставив ноги. Они ушам своим не верили. Статочное ли это дело, чтоб один царапал бумагу пером в Сучаве, а другой читал в Нямцу? Знаки начертаны гусиной стрелой на бумаге — для глаз, а пыркэлаб выговаривает их вслух. Вот чудо! Удивительнее землетрясения. Понять, что было сказано, они, конечно, поняли. Только надо, чтобы приятель Ионуц подробнее пояснил все дело.

— Слышали и поняли, боярин, — ответил довольно храбро Онофрей. — Оно, конечно, жалко, что придется служить в другом месте…

Парень говорил неправду. Совсем ему было не жалко. Ждер глядел на него и смеялся.

— Жалко, что будете служить государю в Сучаве? Удивляюсь, — сказал боярин пыркэлаб.

— Да что поделаешь? Раз уж так вышло, — вздохнул Самойлэ, глядя в угол.

— Идите, — распорядился пыркэлаб Лука. — Мне нужно поговорить с Ионуцем Черным.

«О чем это он собирается говорить с Ионуцем? — тревожились братья, выходя от пыркэлаба. — Неужто там написано еще что-нибудь?»

Боярин Лука окинул долгим взглядом Ждера и дружелюбно улыбнулся ему, как младшему брату.

— Ионуц, — проговорил он, — радуюсь и вместе с тем печалюсь. Радуюсь оттого, что государь простил тебе твои шалости и призывает к себе. Печалюсь оттого, что расстаюсь с тобой.

Пыркэлаб Лука был еще молод, — всего на восемь лет старше Ионуца Ждера. Круглая борода его была иссиня-черная, глаза полны огня. Среди новых приближенных князя Штефана он выделялся своей удалью и хорошо владел европейским оружием, научившись этому искусству в Кракове. Для грядущих войн государя он держал наготове прямой и тяжелый меч, как у крестоносцев, и умел орудовать им двумя руками.

Ждер не испытывал печали. Он чувствовал, как с него спадает ржавчина и мох, которым оброс, прозябая в крепости.

— Завтра исполнишь повеление, — сказал пыркэлаб и обнял его.

— Честной пыркэлаб, насколько я понял, медлить нельзя. Надобно ехать нынче же ночью, как только договорюсь с Кэлиманами. Заеду за братом моим Симионом и помогу ему собраться в дорогу. С родителями тоже надо повидаться. Да и матушка обрадуется. Если ты не знаешь, кто она, моя матушка, так я могу сказать, это конюшиха Илисафта Ждериха.

— Пусть здравствует, — ответил пыркэлаб Лука, которого немного обидела торопливость Ионуца.

— Однако сразу сесть на коня не удастся, — тут же добавил Маленький Ждер. — Мне с моим татарином еще придется добывать сегодняшний ужин. Двум государевым охотникам потребуется полмеры пшена, не меньше, да еще кое-что вдобавок. Было бы много таких едоков, пожалуй, не хватило бы тогда запасов во всех житницах и каморах государя.

ГЛАВА VI

В которой снова появляется и говорит наша давняя знакомая конюшиха Илисафта

Тридцатого августа на заре Ионуц Ждер выехал из крепости вместе с татарином, велев своим приятелям-охотникам догнать его в пути. Медленно спускаясь к берегу Озаны, он думал, что единственной памятью о прежней поре безумств может служить пегий конек, на котором он едет сейчас. Все прочее ушло безвозвратно. Теперь осталось одно: принять монашеский постриг в какой-нибудь обители. Конечно, если конюшиха Илисафта разгневается, услышав об этом внезапном решении, и всплеснет руками, возводя глаза к образам, или государь повелит ему другое, тогда что ж, придется жить среди мирян. Впрочем, только конюшиха Илисафта и князь Штефан могли бы поверить подобному намерению, ибо на самом деле Ионуц был полон тайного восторга. Вопреки кроткому и смирному облику Маленького Ждера радость его так и рвалась наружу, и он скрывал ее даже от самого себя, чтобы другие не узнали о ней и не отняли ее. Немало времени пришлось ему томиться в бездействии, нагуливая жир. Самое горькое было бы вернуться в эту крепость. Но теперь сомнений быть не могло: грамота государева принесла ему свободу. Вряд ли его вызывали в Сучаву, чтобы тут же отправить обратно в Нямецкую крепость. И даже если его оставят в Сучавском замке, то жить там вольнее, товарищей больше. Вскоре прибудет и новая княгиня. Затем, как он понял из грамоты и как полагал сам пыркэлаб Арборе, князь Штефан призывает к себе на службу и Симиона Ждера. Право же, господарь будто заранее посоветовался с Ионуцем, кого именно выбрать ему в товарищи.

— С батяней Симионом я готов хоть к татарскому хану в зубы. Ничего не побоюсь! — проговорил он и смеясь оглянулся на татарина.

— Как ты сказал, господин? — спросил татарин, пришпорив скакуна и торопя двух других коней, нагруженных вьюками с поклажей Ионуца — его одеждой, оружием, охотничьей снастью. Среди одежд, оружия и охотничьего скарба находился и Пехливан, новая собака Ждера, засунутая в сумку по самую шею.

— Как ты сказал, господин?

— Я сказал, что с батяней Симионом мне не страшно ехать хоть к самому богдыхану.

Ботезату не выразил особого удивления.

— Отчего же не поехать? Можно.

— А ты видел его когда-нибудь?

— Слыхать о нем слыхал, а видеть не довелось. Это же нехристь. Какие у меня с ним дела? Только хочу я сказать тебе, господин, что до китайского богдыхана путь долгий. Ехать надо не то шесть месяцев, не то год. Сказывают, что оттуда привозят гвоздику и корицу — приправы чересчур дорогие, как жалуется ее милость конюшиха. И коли мы доберемся до тех мест, то непременно привезем ей целый мешок пряностей.

— Хорошо, Ботезату, постараемся, — улыбнулся Ионуц и подумал, что князь Штефан может и впрямь отправить их с братом Симионом в Китай. — Непременно поедешь с нами. И Кэлиманов не забудем. И Пехливана прихватим с собой.

Пес заскулил в сумке, глядя умными глазами на Ионуца и моля выпустить его на волю. Это была собака с жесткой и курчавой шерстью дымчатого цвета; вокруг мордочки до самых глаз топорщились серые завитки. Ионуц получил ее в дар от покойного пыркэлаба Албу, знаменитого в свое время охотника. Татарин заботился о собаке, кормил и от нечего делать научил ее разным удивительным штучкам — от того-то ратники и переименовали ее, дав ей прозвище Пехливан [50]. По приказу «умри» Пехливан ложился и закрывал глаза, точно мертвый. Он умел стоять на задних лапках, кувыркаться. На охоте собака еще не успела показать себя, но уже дважды дозорные слышали, как она, вырвавшись в лес, гнала по склону зверя, подавая голос и далеко преследуя его по глубоким оврагам. Итак, Пехливану тоже надлежало ехать в Китай.

— Прихватим и его, — согласился татарин, — пусть все язычники дивятся на него. И обратную дорогу по следу найдет. С ним не заблудишься.

Беседуя таким образом, они ехали по берегу реки, затем свернули на Тимишскую дорогу. Погнали коней рысью. Ботезату старался держаться рядом, но Ждер, занятый своими мыслями, то и дело вырывался вперед.

Солнце еще не взошло. Воздух после дождя был насыщен влагой. По оврагам неслись потоки. В некоторых местах вода снесла вниз камни, загородила дорогу. Утренний ветерок шевелил листву деревьев, ронявшую холодные капли.

На равнине они услышали в небе шум и гомон птичьих стай. Сквозь туман спешили к заводям Молдовы станицы диких уток и гусей. За одну ночь горные потоки заполнили оскудевшее русло реки. Ждер внимательно слушал, пытаясь различить голоса птиц. Через некоторое время ему стало казаться, что над туманом простирается бескрайняя водная ширь, по которой кружат незнакомые птицы, прилетевшие на крыльях бури.

Дорога была пустынна. Ждер увидел над оврагом одинокого пастуха. Недвижно застыв в своей бурке, он смотрел вдаль, туда, где тянулись равнинные поля. Овцы разбрелись по берегу небольшого озера. Завидев чужаков, овчар поднял посох и гикнул. Гикнул в ответ и татарин. Ждер вздрогнул и рассмеялся. Вскоре завеса туманов раздалась, отступив в сторону горной пущи, и лучи солнца на миг осветили тимишские строения.

— Теперь рукой подать, господин! — крикнул сзади татарин.

Солнечное сияние тут же померило. Ждер остановил коня.

— Слушай, Ботезату, — распорядился он. — Мне надлежит сперва исполнить волю государя. Так что я поеду прямо. А ты спустись в усадьбу и передай его милости старому конюшему и боярыне конюшихе, что я тотчас прибуду, лишь повидаю конюшего Симиона.

— Передать, что служба наша в крепости окончена?

— Передай. Но в Тимише мы остановимся только, чтобы передохнуть. Вот уж обрадуется матушка! — вздохнул Ионуц. И тут же улыбнулся, думая о скорой встрече с Симионом и радуясь солнцу, которое снова показалось на небе и отражалось в широких плесах Молдовы-реки.

Георге Татару повернул к усадьбе, а Ионуц — к конскому заводу. Симион в это время бывал в загонах для жеребят или стригунков, начиная с них свой утренний обход. Но странное дело — его там не оказалось. Не слезая с коня, Ионуц спросил служителя:

— Где конюший Симион?

— Должно быть, дома.

— Так он же обычно бывает здесь по утрам. Или случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось. Он и теперь приезжает, только не каждое утро.

— Тут у вас все ладно?

— Все ладно, Ионуц. Будь спокоен. Сам знаешь — находит иногда на конюшего Симиона. Случается, и пьяным бывает.

Пришпорив коня, Ионуц поскакал между конюшнями и людскими службами. Перед домиком Симиона он спешился. Второй конюший, услышав топот коня, вышел, насупив брови. Но лицо его сразу прояснилось.

«Уж не напился ли он опять?» — подумал Ионуц, внимательно оглядывая брата. Он подошел я, обняв, поцеловал и прижал брата к себе.

От Симиона не пахло вином.

— Это ты, Ионуц?

— Вроде бы я, батяня. Скажи мне, чем ты опечален, и я поведаю тебе добрую весть.

— Да не опечален я…

— Стало быть, весть моя тебе не нужна.

Конюший Симион заглянул младшему брату в глаза, светившиеся легкой радостью, и пожал плечами. Ионуц снова обнял брата, лукаво ластясь к нему.

— Так поведать тебе весть аль нет, батяня?

— От кого? — спросил Симион, схватив его за руку.

Ионуцу почудилось, что Симион вздрогнул. И голос у него изменился.

— Эта весть обрадует тебя, батяня.

— Из Сучавы?

— Из Сучавы.

Симион повеселел.

— Я привез тебе повеление государя.

Симион выпустил руку брата. Лицо у него снова потемнело. Ионуц внимательно вглядывался в него, пытаясь понять, в чем дело.

— Ладно, поведай приказ государя.

— А ты что, дожидаешься иных вестей? От кого же?

— Ни от кого. Просто ждал весточки. Может, той самой что ты привез. Но если весть плохая, то лучше погоди. Возможно, государь призывает меня по уговору, чтобы отправить в Васлуйский стан или в Путненский край, на валашский рубеж.

— А разве это недобрая весть?

— Не знаю, Ионуц. Может, и не такая уж плохая. А лучше всего отправиться мне куда-нибудь подальше, на край света.

— Что с тобой, батяня Симион?

Ионуц обошел брата со всех сторон, оглядывая с ног до головы. Заметно было, что Симион исхудал, осунулся лицом.

— Ничего.

— Нет, что-то есть, батяня. Как я понимаю, в повелении государя нет ничего дурного. Вчера пришла грамота к нямецкому пыркэлабу, и сказано в ней, что мы оба должны без промедления явиться с нашими слугами на государеву службу в Сучавский замок.

— Стало быть, государь повелевает мне идти в Сучаву?

— Точно не знаю. Но так получается. «Ибо сии служители нужны государю», — сказано в грамоте. А кто эти служители? Твоя милость да я.

Конюший Симион опять просветлел лицом. Меньшой краем глаза следил за ним. Но Симион, как видно, еще не разобрался, в чем дело, и в следующий миг недовольно тряхнул головой. Повернувшись, он вошел в свою хибарку, загроможденную конской упряжью. Ионуц последовал за ним. Скрестив руки на груди, он осматривал комнату, дивясь беспорядку, царившему в ней. Постель конюшего была вся разворочена, будто Симион тут не спал, а жарился на раскаленной решетке. Хотя Ионуц только еще открыл глаза на мир, он знал, отчего бывают бессонные ночи, и понимал, что Симиона Ждера мог одолеть только один недуг — тот, что еще недавно душил стальными когтями и его самого.

Симион тяжело опустился на низкий стул, и, уперев локти в колени, обхватил лоб ладонями.

— Когда велено явиться?

— Без промедления.

— Сразу и поедем?

— Сразу, батяня.

— В Сучаву?

— Именно так, батяня Симион. Я-то рад-радешенек: настал конец моим мукам.

— Хорошо, что хоть для тебя настал. А мои опять начинаются.

— Так тебе в Сучаву не хочется ехать? Это же как раз на краю света. Или у тебя тут дело? Так ведь можно изредка наезжать сюда.

— Какое еще тут дело, кроме службы? Да я и с той не справляюсь. Только вчера старик отчитал меня. Прав он, — пришлось просить прощения. Так что — буду ли я тут или нет — все одно. Останется вместо меня Лазэр Питэрел — он толковый мужик.

— Можно наезжать сюда и по другим причинам, — допытывался Ионуц.

Симион не ответил. Ионуц подошел, обнял брата за плечи и прильнул лбом к его виску.

— Ты ни кому не говорил, батяня? — лукаво спросил он.

— О чем? Что ты ластишься ко мне точно баба?

— Неужто ты не открылся даже отцу Никодиму?

— Оставь меня. Не твоя забота.

— Тогда откройся мне, батяня. Полюбилась тебе девушка?

Конюший отпрянул, но тут же с горящим взглядом кинулся к брату.

— Откуда ты узнал?

— От тебя, батяня. По всему видать, иначе быть не может.

Он звонко рассмеялся. Симион никак не ожидал, что мальчишка так отнесется к его тайным страданиям. Затем Ионуц повалился на пол и замер с закрытыми глазами, точь-в-точь как пес Пехливан.

— Батяня, — закричал он как безумный и, вскочив, снова обнял конюшего, — да эта весть получше всех государевых повелений!

Конюший оттолкнул его, но тут же покорился и с улыбкой открыл объятия.

— Сумасшедший!

— Пусть. Только не я один сошел с ума. Расскажи скорее, как все случилось, а то времени у нас в обрез. Сегодня же надо выехать из Тимиша.

Лицо конюшего прояснилось от ласковых слов меньшого. Лучи солнца проникли в комнату. Издали, из загонов, доносилось веселое ржанье трехлеток и стригунков.

— Да говори же!

Конюший еще колебался. В его представлении чувство, в котором ему предстояло открыться, было постыдной слабостью для зрелого мужа. Ведь он некогда уже прошел через такое испытание и, казалось бы, мог проявлять меньше волнения. Нет, любовь снова, как смерч, обрушилась на него. Тут либо проклятие, либо чары — не иначе. Так полагает и конюшиха Илисафта.

Последнюю мысль Симион Ждер выразил вслух.

— Стало быть, маманя знает? — тихо заметил Ионуц.

— Знает. Больше по своим догадкам, чем из моих слов. Девушка ей не приглянулась, хоть она и знатного рода.

— Как так? — возмутился Маленький Ждер. — Что же это? Ведь не ей жениться-то, а тебе! Скажи, батяня, кто она?

— Выслушай сперва, как все приключилось. Думаю, тут скорее божья воля, а не ворожба, как думает маманя. Когда хоронили старого пыркэлаба Некулая Албу, прискакал из Куеждиу гонец от боярыни Ангелины, жены усопшего. Просила она, чтобы конюшиха Илисафта непременно приехала на погребение и на тризну. Ни одна из нынешних боярынь не знает лучше конюшихи всех тонкостей этого дела. А убитая горем боярыня Ангелина не в силах ни сдвинуться с кресла, ни сообразить что к чему. Так пусть конюшиха приедет и берет в свои руки все заботы о похоронах. Получив такое приглашение, маманя сперва заплакала, затем обрадовалась и стала готовиться в путь. Ясно, что кто-то должен был ее сопровождать: отвезти, защищать в пути и привезти обратно.

— Мне ехать никак нельзя, — сказал конюший Маноле. — В пути она меня до того заговорит, что придется и меня обрядить в саван и положить рядом с пыркэлабом. Так что прошу тебя, конюший Симион, — сказал мне отец, — поезжай ты с ней. По гроб жизни не забуду тебе доброй услуги.

Маманя уселась в возок, а я — на коня и проводил ее в Куеждиу, покорно выслушивая все, что она изволила говорить мне. Все прошло как нельзя лучше, никто не осмелился перечить мамане. И причитала она в голос, как заведено, и на поминках потчевала всех гостей; и боярыня Ангелина была очень довольна, что все прошло так благолепно. А я встретил там двух приятелей и разговорился с ними — ведь другого-то дела у меня не было. Подошел к нам и Никулэеш Албу, сын усопшего. Пригожий юноша, толковый. Только не видать было, чтоб очень печалился. Ходил он простоволосый, как и подобает сыну усопшего, но разряжен был сверх меры, будто и не провожал родителя в последний путь. Увел он нас в свой покой, попотчевал вином, после чего позвал на крыльцо и попросил приглядеться к гостям и сказать, какая боярыня или девушка пришлась нам больше всех по душе. И сам же показал нам тоненькую белокурую боярышню.

— Видишь ее? — спрашивает.

— Вижу. Чья?

— Возле нее, по левую руку, стоит высокая, пышная и пригожая боярыня. Видел? То ее матушка. А рядом — высокий боярин, смуглый, горбоносый, о чем-то ласково говорит. Это отец, имя ему — Яцко. Во всей Молдове нет богаче вельможи. Из-за этого самого Яцко, други мои, принял муку и ушел в землю мой родитель, старый пыркэлаб Албу. Так неужто мне не отплатить ему за содеянное зло?

При этих словах Никулэеш засмеялся.

— Я уже знал, главным образом из дорожных рассказов мамани, что пыркэлаб занемог после той самой заварухи с боярами, казненными нынешней зимой в Васлуе. И началось все это в доме боярина Яцко. Он один только и сберег голову. Может, ни в чем не был повинен. Но и пыркэлаб Албу тоже не знал за собой вины. Маманя говорит, что, возможно, и остальные бояре не были виноваты.

Слушая рассказ Никулэеша, я посматривал на боярина Яцко. Вдруг, гляжу, поворачивает голову к нам его дочка. Увидела нас и тут же отвела глаза. Потом опять украдкой взглянула. В третий раз я понял, что она никого другого, а меня разглядывает.

Конюший Симион замолк, потом спросил с горькой улыбкой:

— Из чего извлекают яд?

— Из трав, батяня.

— Ложь. Меня отравили ядом глаза этой боярышни. Сладостная отрава пронизала всю мою плоть. Утихнет, потом опять пронизывает. Я не знал этой девушки, никогда с ней словом не обмолвился. Имени и то не ведал. Может, она увидела во мне что-то особенное? Немного погодя она улыбнулась мне. Мамане не нравится, что она так сразу и завлекла меня. Не пристало, мол, боярской дочери улыбаться мужчинам. Но девушка улыбнулась мне. Вот и любуйся, что она со мной сделала. Назавтра к полудню гости разъехались, — продолжал Симион. — Бояре сели в свои возки и отправились по домам. Гляжу, подходит ко мне боярин Яцко и спрашивает, когда мы с конюшихой Илисафтой в Тимиш собираемся: дорога, мол, у нас одна, так что ехать бы нам вместе.

— Не удивляйся, конюший Симион, моей просьбе, — сказал он.

— Удивляюсь другому, честной боярин: что знаешь мое имя.

— Знаю. И не только твое, но и отца твоего, честного конюшего Маноле Черного. Супруге моей, боярин Симион, как и всему женскому сословию, ведомо все, что делается на белом свете. А дочь моя такая же всезнайка. Она-то меня и надоумила подойти к твоей милости: надо, мол, познакомиться с самым искусным всадником и самим крепким бойцом из всех бояр нашего господаря. Ведь это ты изловил сына Мамак-хана и брата его. Так что воздай хвалу всеведущему женскому сословию. Я пришел просить тебя, честной конюший, в пути не отдаляться от нас. Тайное опасение тревожит меня. Когда-нибудь, когда удостоишь меня своей дружбой, я открою его тебе.

Я ответил ему, — пусть не тревожится. Все дороги нашей страны под надежной охраной господаря.

— Я не разбойников опасаюсь, — ответил Яцко. — У меня добрые служители. Врагов боюсь.

Тогда-то мне и вспомнились слова Никулэеша Албу. Подумал я еще о многом другом — и согласился. Хотелось заглянуть поближе в глаза, уязвившие меня. Выехали мы на большой шлях, и возок боярина Яцко и слуги его ехали впереди, мы же с маманей немного отстали, чтобы улеглась пыль, поднятая копытами и колесами. На повороте, у лесной опушки, увидел я русую головку девушки, глядевшей в нашу сторону.

Вскоре и случилось то, чего опасался боярин Яцко.

В лесу у крутого пригорка выскочили из оврага вооруженные люди и остановили коней. Служители Яцко обнажили сабли. Их было двое, и показались они мне добрыми рубаками. Тут прискакал и я на подмогу. Кинулись мы на разбойников, некоторых поранили и отогнали. Повелел я служителям Яцко погнаться за ними, захватить хотя бы одного. Но место было овражистое, воры где-то спрятались. Служители воротились ни с чем.

— Видишь, оправдались мои страхи? — говорит боярин Яцко.

Тут вышла из кареты и боярышня. Увидел я ее вблизи, и в глазах у меня помутилось. Слышу — говорит она что-то, а что — в толк не возьму. Только матушка, подоспевшая к этому времени, разобрала, что она говорила. Позднее она сказала мне, что дочь боярина Яцко — просто-напросто белобрысая и веснушчатая русинка с зелеными глазами. Ну и что из этого? Мне такая как раз пришлась по душе. Будь она другая, может, и не полюбилась бы. Поговорили мы, подружились и двинулись дальше — на этот раз вместе. И ехали мы без помех до самой речки Кракэу. На привалах женщины без умолку тараторили, а пуще всех наша матушка. Да, пожалуй, и боярыня Анка от нее не отставала. И так ласково беседовала с ними конюшиха Илисафта, так улыбалась им и приглашала к себе, что я было поверил ей. На самом же деле в сердце ее не было приязни. Сам сейчас увидишь.

Подъезжаем к речке. Первым перебрался на тот берег возок боярина Яцко. Стали переезжать мы, и тут стряслась беда, которую никто не ожидал. Наехало переднее колесо нашей колымаги на камни, она немного накренилась, но и этого оказалось достаточно, чтобы конюшиха упала в воду. Завопила она как зарезанная. Ну, я тут как тут. Хвать ее за крылышко — и на седло. Глянул ненароком вперед, вижу — дочь боярина Яцко смотрит на меня и смеется.

Возможно, смеялась она больше над бедой конюшихи, над ее мокрыми юбками. Только мы выбрались на берег, мать и дочь кинулись к ней, стали ее утешать. Боярина Яцко они тут же выставили из возка, отослав к нашей колымаге, а сами усадили на его место маманю. Сняли с нее мокрое платье, укутали ее, принялись лечить, так что я опять подумал было, как все мудро начертано в небесной книге нашего творца. И такое установилось между ними согласие, что боярыня Илисафта не могла не зазвать путников на ночевку в Тимиш. Надо же, во-первых, чтобы люди узнали и увидели, какое у нее хозяйство. А во-вторых, отведали ее пирогов с брынзой, — она ведь печет такие пироги, что сам господарь кушал да пальчики облизывал. Гостей встретили радушно, как положено. Особенно доволен был конюший Маноле. Съел вместе с боярином Яцко каплуна, да выпили они по кувшину вина и тут же подружились. А конюшиха Илисафта казалась еще более ласковой и довольной. Засыпала боярыню Анку вопросами, так что пришлось им в конце концов уединяться в горенке, подальше от посторонних ушей, чтобы пошептаться вволю. Пока боярыни сидели вместе с нами, Марушка держалась словно святая мученица. Ее так звать — Марушкой. Краше нет имени.

«Сдается мне, матушка-то права, — подумал про себя Ионуц. — Статочное ли это дело — говорить, что нет краше такого имени…»

— Сидела она на диване такая строгая, — продолжал Симион с улыбкой, словно видел ее наяву перед собой. — Сидела, чинно сложив ручки на коленях. То и дело перебирала пальцами. А на меня не глядела и слова не молвила. Но как только боярыни удалились, она неторопливо поднялась, прошла мимо стариков, беседовавших за чарою, и, дойдя до открытой двери, спросила меня, что там виднеется у самого леса под заходящим солнцем.

Я подошел к ней и ответил:

— То господарев конский завод. Там находится кобылы с жеребятами и знаменитые княжеские жеребцы.

Она слушала меня, а сама незаметно отходила в тень дикой виноградной лозы, обвившей галерею. Мы остались вдвоем, и тут только я понял, до чего же она сообразительная. Времени терять нельзя было — боярыни могли сразу же явиться за нами. Хотел я сказать ей что-то, да слов не находил. А она сразу показала мне, что никаких слов и не нужно. Придвинулась ко мне и положила голову мне на грудь. Я обомлел, закрыл глаза. Возможно, конюшиха и права: что-то кольнуло меня в сердце. Обнял я ее, а она подняла ко мне уста, словно хотела вскрикнуть, но тут же притихла, покорилась. Когда я захотел поцеловать ее во второй раз, она выскользнула из моих рук. Потом отступила на крыльцо, вошла в комнату и присела на диван, скромно опустив глаза, точно ангел божий.

Поняв, какой огонь пожирает меня, я пустился бегом без шапки к лесу, чтобы остудить голову и все обдумать. Только ни головы я не остудил, ни придумать ничего не смог. Вернулся я уже в сумерки. Матушка велела зажечь свечи и снова накрыть на стол.

Конюший Симион смолк.

— А что же дальше? — настаивал Маленький Ждер.

— Дальше ничего.

— Когда все это случилось? Ты мне об этом ничего не говорил.

— Недавно случилось. Нынче летом. Ты летом приезжал один раз в Тимиш. Но тогда я еще крепился. А теперь кончено. Поток уносит меня.

— Ничего, батяня. Увидишь ее опять — успокоишься.

— Я с тех пор и впрямь не видел ее. Но раз государь зовет меня в Сучаву, то я, конечно, постараюсь найти ее. Усадьба боярина Яцко недалеко от крепости. Только бы не оказалось все наваждением, игрой злого духа, как уверяет матушка. Теперь она стала прятать мне в одежду наговорные травы. Пана Кира мастерица отводить чары, особливо любовные. Только не верю я им, не хочу, чтобы надо мной шептали. У меня своя голова на плечах.

Некоторое время братья молчали, глядя в открытую дверь. Солнце осилило непогоду, рассеяло мглу и теперь озаряло ярким светом тимишские угодья. Печальные воспоминания, горькие сожаления завладели на мгновенье душой Ионуца. Но он тут же опомнился, тряхнул кудрями. То же сделал и конюший Симион. Тут во дворе раздался голос старого Маноле. У дверей стоял Лазэр Питэрел.

— Теперь мы со стариком помирились, — сказал Симион Маленькому Ждеру. — Он держит мою сторону. Торопит со свадьбой, покуда еще в силах плясать. А матушка — ни в какую!

Братья вышли на залитый солнцем двор. Конюший Маноле так и не успел слезть с коня. Ионуц забрался к нему наверх, обнял, расцеловал.

— Скачи в усадьбу, — велел старик, освобождаясь из его объятий. — Конюшиха ждет тебя не дождется, чтобы наказать за все твои проделки. Как я понял, государь зовет к себе в Сучаву конюшего Симиона. Добрая весть. Но боярыне Илисафте она не по вкусу. Чем старше моя боярыня становится, тем больше привередничает. Не иначе — пришла охота помолодеть. Да это невозможно. Ты еще здесь?

— Скачу сей же час, честной конюший и дорогой родитель. Вот дождусь только батяни Симиона.

— Оставь его. Посоветоваться мне надобно с ним насчет здешних дел. А потом он возьмет коней, поклажу, слугу и спустится в низину.

Конюший Симион слушал, уронив голову, — он покорно отдавался на волю судьбы.

Маленький Ждер вскочил на коня и поскакал в усадьбу. На заднем крыльце в нос ему ударил аромат жареной курятины. Не успел он просунуть голову в дверь, как очутился в объятиях старой боярыни.

— Ну ка, говори, злодей ты эдакий, — накинулась на него конюшиха, — как ты осмелился свернуть в сторону и не явиться сперва сюда, к матери?

— Маманя, родненькая, побей меня, а потом выслушай. Я торопился передать батяне Симиону государево повеление.

— Слышала. Ступай за мной. Небось голоден? Но я веду тебя в эту комнату не для того, чтобы накормить, а хочу присесть. С некоторых пор ноют у меня ноги. Вот уж две недели, как не сплю по ночам. И в толк не возьму, что делать, сыночек. Позвала отца Драгомира читать молитвы. Заставила пану Киру творить наговоры, а проку никакого. Доживу до успения, так непременно отправлюсь в святой Негуренский скит. Там есть чудотворная икона, исцеляющая ломоту в ногах.

— Маманя, — проговорил Ионуц, улучив мгновение, когда она переводила дыхание, — как быть с батяней Симионом?

Конюшиха Илисафта вздрогнула и заерзала на диване, точно сидела на угольях.

— Он сказал тебе? Что он тебе сказал?

— Сказал, что любит дочку боярина Яцко.

— А я скажу тебе, родненький, что тут другое. Тут хворь, и название ей «куриная слепота». Разве он не видит, что девка не толще пальца? Обнять нечего! Волосы конопляные, щеки конопатые. Что он в ней нашел? Горе мне! Сколько забот и печали с этим сыном! Тут колдовство — любому видно: она дала ему приворотное зелье, либо прицепила к одежде коготь летучей мыши. Уж нам-то известно, как это делается. Теперь мы стараемся вызволить его, да не знаю, как добиться толку.

— Сам выздоровеет, как только она станет его женой.

— Что ты, мой батюшка! Возможно ли? Говоришь, словно дитя несмышленое. Мало того что уродлива. Тут, скажу я тебе, много и других причин. Начну хотя бы с того, что Яцко Худич — чужеземец, из новых бояр государевых. Кажись, он армянин, из тех, что приехали с Украины. Разбогател на торговле в польских землях, служил верой Штефану-водэ и дал ему в долг в тяжкую для него годину двенадцать тысяч немецких талеров. Теперь он получил свой долг сполна и с немалым прибытком. Денег у него куры не клюют… Да будь у него все сокровища земные — все равно он был и остается еретиком, Ариевым единоверцем. Хоть он и отрекся от греховной ереси и сучавский митрополит крестил его в православную веру, а все же разумно деды наши говорили: кафтан-то новый, да дыры старые. Так что эта Марушка, помимо прочих изъянов, еще и дочь армянина. Поговаривают, что она вовсе и не его дочь. Будто матушка ее по роду малороссиянка и вышла уже вдовой за Яцко и принесла ему эту дочь. Во всем остальном боярин Яцко — человек добрый и справедливый. Из любви к боярыне Анне удочерил он девочку и оказался отцом получше того, кто бросил ее вместе с матерью и оставил без призора. То был скиталец, погибший в турецкой земле. Теперь уж никто о нем ничего не ведает. Вот я тебя и спрашиваю: мыслимое ли это дело породниться с девушкой малороссийского, да еще низкого рода? Хоть бы ты, сыночек мой, помог мне разобраться. Сама я уже не в силах. Если она дочь Худича — нельзя. Если она не его дочь — тоже нельзя. Господи, владыка небесный, говорю я про себя, трудны и запуганы наши пути на этом свете! Только на том свете ждет нас праведный путь. Немало повинен во всем этом и преславный господарь наш Штефан, допустивший в свою раду пришлых вельмож. Теперь Яцко Худич — боярин в Молдове и владеет самыми большими пасеками. А раньше был простым армянским купцом. Худича князь Штефан пригрел, всячески потакает ему, а вот исконных бояр наших обидел. Иным даже головы снес. Другие от печали сникли. Так случилось с бедным пыркэлабом Албу, которого пришлось мне оплакивать. Тяжкая доля выпала молдавским высокородным боярам и вельможам. Штефан не прощает, не щадит их, хотя ими-то и держалось государство, когда князей сдувало, словно ветром. Слышала я, как вздыхает родовитая знать: покоряемся, мол, ибо князя страшимся, но вздыхаем о прежних временах, когда все было в нашей власти. Так что же скажут наши исконные бояре, услышав, что старший сын конюшего Маноле породнился с пришлым арианцем? Невозможное это дело, сыночек. Я уж велела нане Кире сделать все, что положено. А если не поможет ворожба, так захвачу с собой наговоренные восковые свечи и отправлюсь к иконе пречистой богородицы в Негуренском скиту. Спадет пелена с глаз Симиона, и он сам удивится, как это Марушка могла ему понравиться. Ты-то знаешь ее? Видел когда-нибудь?

— Не видел, маманя, и слышать о ней слышу впервые. Только знаю, что все, что ты говоришь, чистая правда. И зовут-то ее как-то не по-людски — Марушкой!

— Господь с ним, с именем! Давным-давно и у господаря Штефана была зазноба с тем же именем. Была бы девка хоть пригожа — в мать, в боярыню Анку. А то глядишь на нее и только диву даешься. Да что говорить! Все на этом свете удивления достойно. Коли дойдут мои молитвы до пресвятой богородицы и брат твой обретет покой, а ноги мои перестанут ныть, я непременно поеду в Сучаву, посоветоваться кое с кем из старых боярынь. Загляну и на подворье боярина Яцко. А коли тут замешана некая тайна, я уж непременно ее раскрою.

Маленький Ждер рассмеялся: он-то знал, что конюшиха поедет в Сучаву прежде всего, чтобы повидать сыновей.

— Ахти мне, горемычной! — жалобно произнесла конюшиха. — Остаюсь одна с конюшим Маноле, а он все больше тиранит меня. И слышать ничего не желает. Поверишь ли? Сам уже дал согласие Симиону. Раз, мол, люба ему дивчина, пускай сватается. Ха-ха! Внучат ему, вишь, захотелось! Ну, что ты на это скажешь?

Маленький Ждер счел излишним сказать что-либо. Боярыня Илисафта окинула его подозрительным взглядом.

— Уж не томит ли и тебя тайное влечение, сыночек? Откройся скорей, а то задохнешься. Братец твой тоже молчал неделями, так что стала я даже бояться за его жизнь. Тут недолго задохнуться, а то и вовсе помереть. А откроешься, сразу полегчает.

— Что касается меня, то я, благодарение богу, здоров, — рассмеялся Ионуц. — В Нямецкой крепости не видишь женского лица, — хоть с веснушками, хоть без веснушек. Порядки там монашеские…

— А в Сучаве тоже так?

— Не совсем, матушка боярыня. В крепости находится и двор государя. И дозорных смен там больше, так что можно жить в самом городе, а он знаменит своими красавицами. И да будет тебе еще известно, матушка и боярыня, что служить государю можно и в иных местах. Князь может, коли пожелает, послать нас в ратные станы — либо на угрский, либо на ляшский рубеж. Молва ходит о том, что сразу же после свадебного веселья будем готовиться идти ратью в Валахию. Для этого дела, должно быть, и призывает нас государь.

— Слышала, как же, — горестно вздохнула боярыня Илисафта. — Прежде-то у князей порядки были иные: невест своих они искали среди родичей угрского либо польского помазанника. Не сказала бы, что это мне по душе, да так исстари повелось. А тут, видишь ли, понадобилось господарю послать сватов в другую сторону, к татарской царевне.

— Что ты, маманя и именитая конюшиха Илисафта! Она внучка царьградских владык!

— Не думаю. Я слышала, что она из татарок. Иные молдаване, как известно, питают к ним слабость.

Боярыня Илисафта внезапно замолчала, прикусив губу. Затем незаметно плюнула в сторону сына, шепча слова наговора.

— Лишнее сболтнула я. Нечего тебе все знать.

— А я знаю, матушка. Уже не маленький. Дай поцелую тебе руку, Прости уж конюшим любовные прегрешения и дозволь князю взять себе жену, какую он сам пожелает.

— Верно, верно, — смирилась конюшиха. — По нраву она мне или нет — все равно Мангупская царевна уже едет в Молдову. А что ты знаешь о других татарках?

— Знаю, что говорят о конюшем Маноле. Будто родительница моя, которой я не знаю, была татаркой.

— Конюший Маноле твердит, что это неверно. Господи, владыка небесный, — вздохнула и перекрестилась боярыня, — вот они — муки мои мученические, и не легче они креста твоего на Голгофе.

Вытерев слезы, конюшиха Илисафта наконец обрадовалась приезду меньшого своего и, позабыв о ломоте в ногах, побежала за яствами и свежим хлебом. Поставив перед Ионуцем тарелку, она с удовольствием смотрела, как ловко он обгладывает куриную ножку своими белыми и крепкими как сталь зубами.

Расположившись затем на диване, она вернулась к первоначальному разговору.

— Твоя невестка Кандакия тоже в обиде на государя.

Ионуц так н не успел ответить или задать вопрос.

— Знаю, знаю, — продолжала с удовольствием боярыня Илисафта, — тебе хочется узнать, отчего обиделась твоя невестка Кандакия. Вздумалось ей, видишь ли, стать пыркэлабшей. Как только нямецкий пыркэлаб преставился, она тут же стала торопить Кристю ехать в Сучаву: пусть, мол, бьет челом господарю на нямецкое пыркэлабство. Только не пришлось ему ехать в Сучаву. Не успели мы воротиться с похорон, как пошел слух, что в крепости уже объявился новый пыркэлаб. Закручинилась тогда боярыня Кандакия: не видать ей гайдуков на запятках возка, не играть бучумам на крепостных стенах, не толпиться ратникам у подъемного моста при ее въезде с мужем в крепость. Приехала сюда и горько сетовала, что давно жаждет пыркэлабского чина, а вот-де опять ей страдать и терпеть. И стала она возить Кристю по разным боярским сборищам. После кончины пыркэлаба Албу сборища эти участились. Таких страждущих бояр и боярынь, как она, немало. Вот и собираются они, шепчут друг дружке на ухо всякие сплетни про господаря. Мол, слышно стало, что князь собирается идти войной в Валахию. Что ж, давай сообразим. Первой удачей государя была война с Матяшем Корвином, когда он рассеял угрскую рать у Баи. Вторая — в год, когда он вступил в секейские земли и двинул конные полки до самой Сигишоары. Тогда-то и изловил он Петру Арона-водэ и велел снести ему голову. И заныли тогда шеи у всех бояр. Третья удача была ему дарована у Липинцких дубрав, когда татарва в страхе пала ниц перед ним. Что, если после этих трех удач в четвертый раз государю не повезет? Ведь у Раду Валашского какая опора? Турки. А их еще никто не побеждал с самого сотворения мира, ибо турки — это кара, ниспосланная на христианский мир, и поддерживает их сам сатана. И вот иные надеются на четвертое испытание, предстоящее Штефану, и раздумывают, не искать ли им милости у господаря валашского.

К концу ее рассуждений Ионуц уже управился с куриной ножкой.

— Милая моя матушка, конюшиха Илисафта, — промолвил он озабоченно, — за подобные слова слетели головы ворника Исайи и его приспешников. И казначеи могут потерять голову, если не возьмутся за ум. Неужто ты не вразумила боярыню Кандакию? Сборища эти опасны. Промысел божий управляет рукою князя — конюший Маноле и старшина Некифор не раз говорили мне о том. И не людям судить о его победах и славе. Вот увидишь, одолеет он князя Раду и накажет шептунов.

— Господи, сыночек, как же у тебя загорелись глаза! Верно ты говоришь. Я тоже велела боярыне Кандакии поскорее увезти мужа домой. Вот уже двенадцать лет правит наш господарь Штефан. А ведь ученый ляшский поп по знакам зодиака определил, что если он благополучно прокняжит двенадцать лет, то быть ему владетелем Молдовы еще двенадцать лет. А коли пройдет и этот срок, то сидеть ему на престоле еще столько же.

— Я тоже о том слышал.

— Как-то вечером, пожаловал к нам полоумный чернец по имени Стратоник. Это он рассказал нам о зодиачном предсказании. Затем пожелал утолить голод. И покуда ел, все выспрашивал конюшего Маноле о всякой всячине. А конюший — сам знаешь — словно зубр, идет напролом, все крушит перед собою. Взглянул он, насупившись, на монаха и велел ему бросить расспросы, ибо нет в молдавской земле человека, который бы не желал господарю здоровья и победы. А инок смиренно попросил прощения. Только вышел конюший, как он повернулся ко мне и давай выведывать, не думаю ли я по-иному. А я ему и ответила, что надо, мол, позвать сюда конюшего и спросить его еще раз, коли ты, благочестивый инок, недоволен тем, что услышал. Из разговора с ним я поняла, что он бывает на боярских сборищах. Выходит, придурковатый монах умнее, чем мы думаем. Как узнала об этом Кандакия, тут же вскочила в свой возок и помчалась за муженьком.

Пока боярыня Илисафта рассказывала все это меньшому, любуясь на него и радуясь, что он уплетает за обе щеки, конюшие — старый и молодой — уже вернулись с конного завода. Войдя в дом, они подошли к двери горницы и услышали голос боярыни. Оба остановились, выскользнули на цыпочках во двор, обошли дом и поднялись на крыльцо, обвитое диким виноградом. Удовлетворенно вздохнув, они молча уселись рядом. Так они выражали свою радость и печаль в этот час разлуки. Служитель Симиона — Ницэ Негоицэ и служитель Ионуца принесли поклажу и оружие и сложили их в углу. Пана Кира, знавшая, как легче утешить в горе человека, достала из каморы кувшин вина и поставила на стол перед конюшими. Потом принесла четыре кружки и, выйдя за дверь, стала прислушиваться. Однако мужчины молчали. Качая головой, старуха удалилась.

Сосчитав кружки, конюшие переглянулись. Лишь спустя некоторое время они поняли, что у рабыни-ключницы не только тонкий слух, но и зоркие глаза, да и считать она умеет. В тени лип у ворот показался отец Драгомир. Шагал он с трудом, пыхтя и отдуваясь. Тут же у ворот раздался конский топот. На крыльцо поднялся озабоченный старшина Кэлиман. Сосчитав кружки и удостоверившись, что их достаточно, он придвинул одну к себе.

— Готово! — улыбнулся конюший Маноле сыну.

Отец Драгомир сел и, первым осушив свою кружку, поведал достойную удивления весть о том, что не позднее как через девять дней государь повелит трубить в бучумы и поднять полки на войну. Таков единственный смысл минувшего землетрясения. Писано в Месяцеслове, говорит дьячок Памфил, что, если сотрясется земля под знаком Овна, настанет великая вражда и сеча между царями, а измаильтянка произведет на свет ведьму в человеческом обличье.

— Чур тебя, нечистая сила! — подал голос с другого конца стола Некифор Кэлиман, ощупывая челюсть, в которой не хватало второго зуба. — В Нямецкой обители собрался собор, и самые ученые иеромонахи, раскрыв священные книги, стали искать в них толкование всего того, что произошло в крепости. И в древней книге написано, что земля колеблется, когда из глубин моря выходит Левиафан. Солнце палит его, и он, извиваясь, опять опускается во тьму. Лучшее тому подтверждение — петухи, коли они семь ночей подряд поют не своим голосом, будто в страхе, повернув клювы на восток. Старые монахи, страждущие бессонницей, удостоверили, что петухи именно так и пели, как сказано в той книге. Стало быть, неминуема великая сеча с неверными. Когда — неизвестно. Но быть ей неминуемо. Я и сынам сказал это, когда узнал, что вышло повеление явиться им в стольный город: «Знайте же, сыны мои, Онофрей и Самойлэ, не иначе как быть войне». А они ответили: «Пускай будет».

ГЛАВА VII

Ждеры едут в стольный город

Братья Ждер со своими служителями въехали в княжескую крепость 2 сентября, то есть на второй день нового 1472 года. Был десятый час утра, и господарь находился в думной палате, разбирая дело о захвате земли на берегу Прута около Конского Брода. Тяжебщики стояли у дверей палаты со своими священниками и свидетелями — древними дедами. По обыкновению, прежде чем войти в думную палату, господарь отстоял службу в часовне и вкусил просфоры. Творил он суд до полудня, затем люди выходили во двор в ожидании либо государевой грамоты с печатью, либо служилых бояр и межевых приставов, которым надлежало исполнить княжий приговор.

Люди с великим трепетом являлись на суд государя, страшась карающей силы его меча, ибо верили, что князь Штефан избран высшим промыслом для того, чтобы установить порядок в Молдове. Подобно тому как плодоносит земля, так и смертные должны трудиться без лукавства и кривды. Честным — мирная жизнь среди честных, злодеям — кара и тьма подземелий. Государь божьим изволением тверд в своих решениях.

Милости князя дожидались не одни тяжебщики. Были тут и каменных и колокольных дел мастера, были и львовские купцы, и посланец жителей города Брашова. А под окнами часовни дожидались благочестивые иноки со святого Афона.

Только гонец, прискакавший вслед за Ждерами в десятом часу, был немедленно допущен к князю. Он привез спешную весть от белгородского пыркэлаба.

Весть касалась приезда царевны Марии. Тревожный шепот поднялся по ратным службам. Вскоре из дворца показался преподобный архимандрит Амфилохие Шендря. Он заморгал, ослепленный солнечным сиянием и, благословив на ходу окружающих, направился прямо к крыльцу капитана Петру.

Взгляд монаха остановился на Ждерах. Они сразу поняли, что именно их и ищет архимандрит. Ионуц гордо поднял голову, затем снял шапку, ожидая своей очереди, чтобы приложиться к руке монаха. Конюший Симион спокойно подошел под благословение архимандрита.

— Узнав, что ты прибыл, государь обрадовался, — сказал Амфилохие, положив руку на плечо конюшего. — Дай срок, конюший Симион, князь управится с делами сих людей, потом он найдет свободный час и для своих друзей.

От ласковой речи преподобного сердце Симиона забилось чаще. Ионуц украдкой оглянулся. Ему хотелось, чтобы и другие услышали эти слова. Чуть поодаль находился капитан латников. За ним, подпирая стену спиною, стояли могучие сыны старшины. Лишь после того, как Ионуц мигнул им, они поняли, что тоже должны обрадоваться: переглянувшись, они посмотрели на Ионуца, и оба изобразили на лице радость. В глубине галереи, в укромном уголке, находились служители, охранявшие поклажу и оружие братьев Ждер. Георге Ботезату следил за Пехливаном, чтобы он не шумел, а на левой руке держал ястреба Ионуца и совал ему в клюв кусочки мяса. Три кусочка получал ястреб, а четвертый предназначался Пехливану. Собака ловила мясо на лету. Эти служители тоже заметили, как приосанился Ионуц. Видно, заживем неплохо при дворе, рассуждали они, и еды будет вдоволь, и времени для сна. А ведь, кроме ночного сна, есть другой, покрепче и послаще, в жаркие дни бабьего лета, когда лежишь в тени и легкий ветерок отгоняет мух.

Архимандрит Амфилохие повернулся к Маленькому Ждеру.

— Скажи мне, Ионуц Черный, здорова ли конюшиха Илисафта?

— Здорова, слава богу. Благодарствую, отче.

— Небось обрадовалась, что настал конец твоим мучениям в Нямецкой крепости?

— Обрадовалась, — ответил Ионуц, краснея до корней волос.

— А дозволяет ли нам конюшиха считать тебя одним из самых близких слуг господаря?

Ионуц помедлил, обдумывая острый ответ, но вовремя сдержался. Сердце гулко стучало. Монах потянул юношу к себе и, касаясь его уха редкой своей бороденкой, шепнул:

— Недобрые дела забыты.

И добавил, чтобы и слуги услышали:

— Знайте: приближается время достойных.

Серыми своими глазами он тотчас заметил озабоченность, отразившуюся на лицах окружающих.

— Знайте же еще, — продолжал он, — что прибыл гонец от их милости пыркэлабов Луки и Былко. Буря заставила галеры Мехмет-султана укрыться в лимане Святого Николая, за Железными Клыками. А как только установилась погода, на севере показалась генуэзская каравелла, на которой плывет к нам долгожданная радость. Когда в думной палате князю прочитали грамоту с этой вестью, лица всех вельмож посветлели. Так пусть же радуются и служители государя, а его милость пивничер пусть выдаст к обеду положенное.

Весть разнеслась с быстротой молнии, голоса смешались, славя повелителя. Дозорные на стенах подняли кушмы на копьях. Привратная стража затрубила в трубы.

После полудня служители и ратники получили позволение веселиться. Капитан Петру поставил стражу, наказав никого не подпускать к ратным службам, даже постельничего Григорашку Жору. А то как бы не дошли до боярских ушей слова немецких латников и лучников. Кое-кто из них, хмелея, приходил в раж и распускал язык. Правда, капитан Петру умел укрощать своим шестопером и самых строптивых воинов. Стоило ему поднять черный шестопер с серебряной насечкой, как все они каменели. Некоторые при этом чуть-чуть пошатывались, но никто и пикнуть не смел.

Но даже на второй день князь не смог принять конюшего Симиона с младшим братом. К полудню прибыли в крепость старый конюший Маноле и старшина Некифор. Боярин Маноле ждал повелений касательно коней для свадебного поезда. Сам он должен был на княжьем скакуне следовать в свите от крепости до кафедрального собора и обратно. Некифор Кэлиман приехал узнать, каковы будут распоряжения насчет дичи и рыбы для свадебного пира. Старикам тоже не удалось пробиться к князю.

Как только было покончено с судебными делами, вокруг князя расположились со своими столиками писцы, держа наготове гусиные перья. Штефан рассылал королям, воеводам и панам ляшской и трансильванской земли приглашения, уведомляя их о предстоящей церемонии бракосочетания в стольном своем городе Сучаве.

Сколько бы их ни прибыло, все будут приняты как добрые братья во Христе. И недостатка не будут знать ни в пище, ни в жилище. Одно им останется — веселиться. Особые латинские грамоты были написаны дьяками князю Трансильванскому и королю Польскому. Штефан просил их дозволить молдавским боярам, сбежавшим еще при Петру Ароне, вернуться в свои отчины в Молдову, где их ждет прощение. Помимо латинских посланий, для некоторых бояр-беглецов были написаны грамоты на сербском языке. Одна из них вновь уведомляла логофэта Миху, жившего в изгнании во Львове:

«Милостью божьею мы, Штефан-воевода, господарь земли Молдавской, сим уведомляем всех, кто сию грамоту прочтет или услышит, что дана оная его милости логофэту Миху. И по получении сего листа изволь явиться к нам без страха, ибо мы снимаем с тебя опалу и гнев наш из сердца изгоняем. И жить тебе в чести заодно с именитыми нашими боярами, и до самой смерти никто не вспомянет прежних твоих грехов. Ибо прощены они в радостный день сретения новой княгини, в чем порукой честь наша и христианская вера».

Содержание этой грамоты преосвященный Амфилохие передал по памяти, стоя на крыльце дома капитана Петру, где собрались поговорить о том, о сем жители крепости. Конюший Маноле и старшина Некифор недоверчиво покачали головой.

— Прощения прошу, святой отец, — сказал старшина. — Я — что норовистый конь конюшего Маноле.

— У нас нет норовистых коней, — возразил конюший.

— Чур тебя, нечистая сила! Значит, я единственная норовистая кляча во всей Молдове. Не верю, чтобы Миху одумался. Человек, который всегда отвечал кривдой на правду, не может доверять другим. Наверняка логофэт опять останется глухим, когда ему будут читать княжескую грамоту о помиловании. Доходили до него и раньше подобные грамоты, но боярин Миху побоялся оставить Львов. На этот счет конюший Маноле знает побольше моего. Логофэт Миху кричал во всеуслышание возмутительные слова против нашего господина и послал злодеев увести жеребца Каталана, старого коня его светлости. Князь отсылает милостивую грамоту, а читать будет ее лживый недруг.

— И все же, честной старшина Кэлиман, — мягко возразил архимандрит, — логофэту Миху было бы лучше покориться. И для земли нашей так было бы лучше. В Польше не должно быть хулителей и лукавцев. Вот я и полагаю, что логофэт непременно явится и припадет к стопам государя.

— Чур тебя, нечистая сила! А вот я да честной конюший Маноле, зная цену этому товару, полагаем, что вряд ли увидят его на порубежной заставе господаря.

— Увидим, — все так же мягко ответил преподобный отец архимандрит. — Этой ночью мне привиделось во сне, что логофэт Миху явится пред лицо государя.

Старики подивились такому сну. Ионуц Ждер слушал архимандрита внимательно, силясь вникнуть в скрытый смысл его слов. Симион подтолкнул брата локтем, не глядя на него и не проронил ни звука.

Из думной гридницы господаря вышли во двор бояре и стали звать служителей. Одним подводили оседланных коней. Другие, потолще и постарше, ждали колымаг. Они шествовали, осанистые, друг за дружкой в дорогих уборах, опираясь на высокие посохи. Вот показалась и борода преосвященного владыки Феоктиста. Иноки окружили его, помогли взобраться в возок. Его милость Яцко Худич сел в седло и учтиво поклонился вельможам. На лице его блуждала улыбка. Хоть он и кланялся другим, но считал себя самым крупным боярином при дворе государя, ибо накопил немало денег не только в серетской усадьбе, но и в своем краковском торговом доме. Разумно поделив свои богатства на две части, он чувствовал себя уверенно и прочно. Поклоны, которые он отвешивал направо и налево, доставляли ему тайное удовольствие; но он, словно щитом, прикрывал это удовольствие тонкой улыбкой.

Только собрался боярин тронуть коня, как заметил знакомые лица. Не долго думая, он спешился и направился к крыльцу.

— Нет для меня большей радости, чем видеть друзей, — молвил он.

Старым Маноле Ждер и Симион поклонились в ответ.

— Прошу вас, други мои, посетить меня, — продолжал Яцко. — Для вас, конечно, будет мало радости в нашем скудном доме. Зато для меня беседа с вами будет драгоценным даром.

— Прощения просим, боярин, — ответил старый конюший. — Мы ждем зова государя.

— Я бы не смел, настаивать, честной конюший, — возразил Яцко Худич, — если бы своими ушами не слышал, что государь собирается завтра принять конюших — и молодых и старых.

— А насчет старшин ничего не было сказано? — вмешался Некифор Кэлиман.

— Насчет старшин ничего не слышал, — с улыбкой пояснил Яцко Худич. — А кто тут старшина? Ты?

— Я самый.

— Что ж, дай тебе бог здоровья. Я передал эту весть своему приятелю, ибо князь нарочно говорил громко, чтобы я услышал.

— Чур, тебя, нечистая сила! Как же быть насчет дичи и рыбы?

— Будь покоен, честной старшина, — объяснил тут же отец Амфилохие. — Друг твой, князь Штефан, позовет тебя завтра, как только выйдет из часовни!

— Стало быть, тоже завтра?

— Вот именно.

— Отчего же ничего не было сказано про старшину?

— Трудно сказать, отчего, — ответил боярин Яцко с тонкой улыбкой, отдав сперва поклон архимандриту. — Дозволь же, честной старшина, увести от тебя друга моего и сына его — конюшего Симиона.

— У друга твоей милости есть и другие сыновья, — угрюмо пробормотал старшина. — Мне-то что, уведи хоть всех.

— Где же они, скажи на милость? — спросил Худич, обращаясь на этот раз к конюшему Маноле.

Пока знакомились, прошло еще четверть часа. Отец Амфилохие удалился к себе. Яцко Худич выехал из ворот крепости позади своих гостей. Первым гарцевал Ионуц, за ним следовали старший конюший с Симионом. Шествие замыкали слуги. То был последний поезд, покидавший крепость. И в этом поезде, несмотря на заверения боярина Яцко, самым счастливым был не он, а Симион Ждер, не проронивший за все это время ни слова, но радостно думавший, что все идет так, как начертано выше.

За долгую жизнь с боярыней Илисафтой конюший Маноле так и не научился верить догадкам, а все же в ласковом обращении боярина Яцко он усмотрел новое доказательство княжьего благоволения. Понимал он и тайную радость своего сына Симиона. Что же касается младшего Ждера, то он ничем не выдавал томившие его чувства: изредка лишь пришпоривал коня, скакал вперед, и ветер шевелил перья на его кушме.

Миновав городские окраины, путники выехали на Яцканскую дорогу. Солнце внезапно заволоклось тучами, с запада задул резкий ветер Со времени землетрясения в этот час ежедневно с гор налетала гроза. Дождь лил подолгу, до краев наполняя водоемы и покрывая зеркалами луж оголенные поля. Так небо восполняло урон, нанесенный засухой. Сразу же после дождя выглядывало солнце и поля начинали куриться. Там, где неделю назад виднелась бурая трава, теперь пробивался новый ярко-зеленый ковер.

Пустив коня размашистой рысью и поторапливая спутников, Яцко Худич дорогой все жаловался на невзгоды, которые принесло засушливое лето. Сперва, говорил он, оскудели пасеки. Затем начался падеж в стадах. Пшеница выросла с пол-аршина, да такая редкая, будто волосы в жидкой бороденке. Просо тоже не уродилось. А что до ячменя, так он не взошел совсем. А теперь вот полили дожди. Не поздно ли? Что говорят люди? Успеют ли еще травы войти в силу?

— Никто не знает, честной конюший, какие убытки я терплю. Один владыка небесный ведает. На его милость уповаю: авось он не даст мне совсем захиреть.

— Все в божьей воле, — поддакивал старый конюший.

— Верно. А мы, грешные, скудным своим умишком еще дерзаем судить о делах провидения. Я всегда, бывало, роптал, а затем покорился, и милость всевышнего не оставляла меня во все мои дни. Коли будет на то господня воля, за неделю вырастет трава для моих стад и расцветут цветы для пчел. А не случится так, тогда божьей волей поднимутся цены на товары. Словом, если подумать да посчитать, видишь, что остается одно: благодарить господа за то, что пребываем мы в добром здравье — я сам, и супруга моя, и любезная доченька наша.

Позади, словно на бешеных конях, настигали их дождевые вихри — и хлынули, когда всадники въехали во двор боярина Яцко. Слуги укрылись в людских избах. Господа же поспешили в столовую горницу, где уже был накрыт стол, меж тем как хозяйка дома и дочь сидели у себя в светлице. Когда гости, отобедав, вышли на галерею, боярыня Анка, по обычаю дома, принесла для них орехи и мед.

Узнав конюшего Симиона, боярыня удивленно вскрикнула. Поставив угощение на стол перед мужем и приезжими, она даже всплеснула руками от удивления. Повернув голову влево, она узнала старого конюшего и еще пуще удивилась. Затем ей захотелось узнать, что за улыбчивый юноша приехал с ним.

— Это тоже твой сын, честной конюший? — воскликнула она, всплеснув в третий раз руками. — Оба в тебя, да и метка у обоих твоя. А есть еще и другие дети?

— Есть и другие, благодарение богу. Одарил он нас пятью сыновьями и оборонил от девок.

— Ох, — вздохнула боярыня Анка. — А у нас только девки.

— Одна, боярыня Анка. Всего одна, — улыбнулся Яцко.

— Хватит и одной, — заметила боярыня.

Конюший Маноле, великий знаток житейских дел, вспомнил дедовскую пословицу о том, что легче заячье стадо пасти, чем с дочерью покой обрести.

Хозяева, переглянувшись, согласились с мудрой пословицей.

— И все же, честной конюший Маноле, — добавил Яцко Худич, развеселившись от выпитых чарок, — эта пословица придумана простым людом. Мы, именитые бояре, содержим наших дочерей в строгости. Два года тому назад, в бытность нашу с женой и дочкой в Кракове, призвали мы к себе в дом искусного звездочета, и он прежде всего спросил имя нашей дочери. Затем он углубился в свои письмена и вычитал, что счастья у нее будет в семь раз больше, чем у матери. Как же понять подобное предсказание? Что родит она семь сынов и дочерей? Или что у нашей Марушки будет семеро мужей, меж тем как у боярыни Анки я — единственное счастье? Вели ей, матушка, прийти сюда. Пускай взглянет на наших гостей.

Хозяин и гости были в самом веселом расположении духа. В честь ожидаемого появления девушки боярин Яцко снова наполнил серебряные кубки.

Конюший Симион торопливо осушил кубок. Глаза у него потемнели, лицо побледнело. Маленький Ждер смотрел, широко раскрыв глаза, словно ему предстояло увидеть хвостатую звезду.

Боярыня Анка воротилась одна.

— Не хочет идти.

— Как это не хочет? Кто не хочет?

— Твоя Марушка, кто же еще!

— Удивляет меня подобный ответ, — перекрестился боярин Худич. — Либо ты, моя матушка, говоришь не то, либо я в этот час лишился слуха и разума.

— Я говорю правду, и ты, мой батюшка, тоже не оглох.

— Да возможно ли подобное непослушание, боярыня? Ведь мы же ее взрастили и воспитали в страхе перед господом богом и родителями своими!

— Что верно, то верно, — кивнула боярыня Анка. — И ничего ты для нее не жалел. И учил ее, и баловал, и потакал во всем, точно дочери шляхтича. Все знают, что девушка она робкая и учтивее многих молдавских боярышень. А вот найдет на нее иногда, — упрется и ни с места. Тут один лишь выход; возьми ее сам за руку и приведи сюда.

— Верно, — согласился с довольным видом боярин Яцко, — она отцовская дочь, нас она послушается.

Боярыня Анка, шурша юбками, обогнула стол и опустилась в кресло мужа. Она была дородна, пригожа, белолица. Старый конюший глядел на нее с великим удовольствием. За дверью послышались перешептывания и шаги. Рядом с тяжелым шагом боярина звучали другие — мелкие, легкие, как у мыши. Можно было ожидать, что конюший Маноле повернет голову к двери. Но он продолжал упорно смотреть на хозяйку дома. Боярыня наградила свою любезную дочь странным взглядом. Казалось, она хотела сказать, что вовсе не обязательно быть тонкой как тростиночка, чтобы всех ослепить своим появлением. Молодость молодостью, а пышная красота накапливается годами, думал про себя старый конюший, соглашаясь с боярыней Анкой…

Больше всех был поражен Маленький Ждер. Первой его мыслью, как только он увидел боярышню Марушку, было выскочить во двор, сесть на коня и помчаться во весь дух в Тимиш. Влететь в дом, обнять боярыню Илисафту и крикнуть ей со смехом: «Маманя родная, твоя правда, ты как в воду глядела!»

Но он так и не решился прыгнуть с крыльца, а только обернулся в сторону сверкающих водоемов далекой поймы Серета.

— Вот она, наша дочь! — гордо провозгласил боярин Яцко.

— Мы уже знакомы, — обрадовался конюший Маноле.

В зеленых глазах девушки отражалось солнце. Она смеялась, поблескивая белыми зубками. Несмотря на заверения матери, она не выглядела упрямой, но по-прежнему капризничала.

— Кое-кого из твоих гостей я не знаю, — быстро проговорила она звонким голосом.

— Не знаешь только меньшого конюшего Ионуца, — пояснил отец.

Ионуц снисходительно обернулся к дочке Яцко: пусть полюбуется на него.

— А мне больше нравится конюший Симион, — с ребячьей откровенностью заявила она.

ГЛАВА VIII

О беседе Ждеров с господарем Штефаном

Войдя в тайную гридницу господаря, Ждеры застали там одного архимандрита Амфилохие. Он только что поправил лампаду у иконостаса, подлил свежего масла и зажег новый фитилек. Тонкая струя ладанного дыма, едва видная в свете узкого окна, вилась к потолку, распространяя пряный аромат. Был девятый час утра.

Ждеры поклонились архимандриту и принялись разглядывать серебряный складень и прочие дорогие вещи. Ионуц не мог налюбоваться мечом, который он видел на престольном празднике Нямецкой обители. Этот меч с рукояткой, осыпанной самоцветами, стоял по левую сторону складня — немым свидетелем молитв господаря.

— Обождите малость, — мягко проговорил архимандрит, сделав знак рукой, чтобы они стояли спокойно.

Лучи утреннего солнца проникали в высокое окно. Монах, повернувшись к свету, зашептал молитву. Покончив с молитвой, он вздохнул и застыл неподвижно. Ионуц слышал биение собственного сердца. А сердце конюшего Симиона полнилось, словно медвяной росой, сладким томлением при воспоминании о часах, проведенных вчера вечером рядом с дочерью боярина Яцко. Она говорила, двигалась, смеялась только ради него, умудрилась даже мимоходом коснуться его плеча и шепнуть на прощание несколько слов, из коих иные расслышали все, а иные — только он один. Ему уже пришлось когда-то изведать любовный недуг, но он успел забыть о нем. Теперь огонь снова вспыхнул. Безумие это и пугало и радовало Симиона.

Старый конюший в ожидании князя протяжно вздыхал, так что раздувалась седая борода. В первое мгновение он всегда робел, представ перед Штефаном. Высокий лоб князя, который он некогда знавал таким ясным и светлым, стал хмурым от забот, глаза померкли. Говорили, что господарь все реже улыбается своим друзьям.

«Быть не может, — размышлял Маноле, недвижно глядя на иконостас. Прямо перед ним, озаренный лампадой, сиял, словно драгоценность, складень с образом спасителя в терновом венце. — А может, и правда, — решил старик про себя, — может, так оно и есть. Причин достаточно, о них немало разговоров. Есть, наверное, и такие, о которых никто не знает».

— О чем ты задумался, честной конюший? — осведомился все так же мягко преподобный Амфилохие.

— Думаю, зачем мы понадобились государю, — пробормотал старик.

Архимандрит, продолжая улыбаться, устремил на него пронзительный взгляд.

— Не о том твои думы, честной конюший Маноле.

— Что ж, признаться, думаю о заботах нашего государя, — ответил старик.

Архимандрит благословил его.

— Блажен муж, уста коего не ведают лукавства, — сказано в псалтыри. Ты вот, почтенный конюший, грамоте не разумеешь, а в душах хорошо читаешь. Давно князьям указано: тот, кто хочет возвыситься над другими, должен быть слугою всех. Простой люд Византии считал, что царь только и делает, что ест и спит. А бояре наши, хоть и не лишены ума, полагают, что государь ненавидит их. Верна пословица: ласковое слово и кость переломит. Однако повелителям, помимо сладкой речи, и меч дан.

Симион Ждер тряхнул головой, заставляя себя прислушаться к разговору. «Больно уж замысловаты речи мудрецов», — думал он.

«Значит, государю нужна наша служба», — решил Ионуц, слушая все более внимательно.

Старый Ждер снова заговорил:

— Все послушны повелениям государя. Это все видят.

— Каким повелениям? — спросил архимандрит, поворачиваясь в сторону конюшего, чтобы лучше расслышать.

— Государь утвердил порядок в нашей земле, — продолжал конюший. — Каждый живет в мире, на своем месте. Разбойники казнены, дороги очищены, Купцы не терпят более урона, сановники поубавили жиру, ибо настала пора трудиться. Князь распорядился, чтобы в каждом селении был пруд и на том пруду — мельница. И не единой деревенской общине не позволено обходиться без божьего храма. И еще положено каждой общине завести пасеку, чтоб люди учились работать у пчел и собирали воск для церковных свечей. Так что государь может быть доволен.

— Истинно так, — вздохнул архимандрит. — И справедливо можно сказать ему: «Получай, государь, от дел твоих».

«К чему он клонит, этот поп?» — недоумевал конюший Маноле.

Монах некоторое время молчал. Затем отошел в сторону, чтобы не заслонять лик распятого Христа, озаренный лампадой.

— Истинно говорю тебе, старче, — шепнул он. — Не единым хлебом жив человек.

И обвел всех трех Ждеров горячим увлажненным взором. Казалось, он пытался проникнуть взглядом в их сердца.

— Но знаю, поймете ли вы то, что хочу сказать, — продолжал он погромче. — Неужто господь воплотился и приял смерть на кресте ради того, чтоб мы набивали себе чрево? Зачем же тогда пожертвовал собою царь небесный? Или вы не слышали, что Иерусалим осквернен измаильтянами? Что Царьград попирают агаряне? Не стало христианских храмов. Из золота святых чаш турецкие котельщики в Казанжилар-Чаршы отчеканили поганый нужник для мерзостных потребностей Мехмет-султана. Горе горькое! Некий солунский мудрец предрек, что сбудутся слова Апокалипсиса: «По пришествии времени антихристова люди искать будут смерти и не найдут ее». И еще доказал солунский мудрец, что в имени Мехмета сокрыто антихристово число. И все те годы, — когда он появился на свет и когда повел свои войны и захватил Царьград, — все они выводятся из этого числа. А число сие шестьсот шестьдесят шесть, что означает — отвергающий мир, веру и закон. Дьявол похваляется, оскверняя слово, о коем Иоанн Богослов говорил, что оно — бог. Неужто же мы теперь, когда князь Штефан установил порядок в сей земле и собрал крепкое воинство, будем нагуливать жир и нежиться в своих норах, точно бессловесные твари? Вот чего не уразумели иные бояре, — из тех, что втайне ропщут на государя, не уразумели в его установлениях господней воли. Князь сам постиг ее сердцем своим. Стало быть, господь избрал его своим воином.

Ионуц Черный почувствовал себя совсем маленьким и проглотил слезы. Старик и старший его сын держались крепче, слушали, стиснув зубы, но душа их объята была великим трепетом.

Преподобный Амфилохие горестно поник седой головой, сжимая высохшие руки с тонкими, словно хворостинки, пальцами. Он как будто уже никого не хотел убеждать; казалось, отчаяние охватило его.

— Уж лучше б звездам никогда не отметить часа моего рождения, — шепнул он, словно говорил с самим собой. — Я, смиренный инок Амфилохие, знал некогда Царьградскую твердыню, светоч мира, и учился при старом дворце царей во Влахерне и при святой патриархии. Любовался чудесами света — царскими храмами — и доныне не могу забыть их. Я оплакивал в святых обителях с иноческой братией гроб господень, поруганный в Иерусалиме язычниками, и мечтал о новых избавителях, подобных тем, что были прежде. Ведь некогда поднялись защитники креста и неудержимым потоком хлынули на Восток. Они встали под знамена царей и осадили Антиохию. И там, в Антиохии, обнаружили в земле тот самый крест, на котором был распят господь наш Христос. Подняв сей крест, рати христианские исполнились божьей силой и разметали измаильтян. И показались тогда в облаках архангелы с трубами, грозно указывая в сторону Иерусалима. Тогда христианское воинство освободило гроб господень. Но затем, предавшись мирским утехам, все позабыли о том, что им следовало помнить каждое мгновение жизни своей. И князья, и простой люд поддались плотским вожделениям, забыв свои обеты. Из-за бесовских козней снова пали Иерусалим и все взятые крепости. Более того, язычники разрушили Царьградскую твердыню.

Трижды великие бедствия обрушивались на христианские народы, дабы они вспомнили наконец истину. Первым бедствием было нашествие Чингис-хана, ополчившегося на нас и на веру Христову. У беса обличья разные и имена разные. Татарские полчища хлынули на нашу землю и поднялись в горы до тех мест, где была отчина древних воевод. Устрашились князья и испросили совета у воинов ордена Иоаннитов — немецких рыцарей-монахов, защищавших эти края. Тогда-то и спустились с гор на равнины князья, дав крестное целование — стать защитниками веры.

В лихую годину еще больше очерствели души людей. Христиане поднялись против христиан. Но теперь господу угодно стало, чтобы вражда прекратилась и христиане вспомнили о гробе господнем и о твердыне византийских императоров. И вот как в плавильной печи отделяется от примесей золото и серебро, так и в душе господаря, очистившейся от суетных стремлений, осталась лишь добрая мысль. Блага жизни ничто, дым. Князь Штефан хочет служить Истине, то есть Христу.

Монах всхлипнул, не скрывая слез, словно был один в часовне. Затем стал усердно бить поклоны перед иконой, стуча лбом о пол. Наконец замер, стоя на коленях.

Ждеры не смели шелохнуться.

Солнечный свет померк в проеме окна — туча заслонила солнце. В келье стало темно. Симион Ждер вздрогнул: на левой створке складня по лицу богородицы текли слезы. Младенец на ее руках улыбался, а пречистая дева плакала. В глубоком смущении Симион украдкой взглянул на отца и брата. В то же мгновенье и они увидели слезы богородицы и оробели. Переглянувшись, они вперили взор в икону. В это время солнце вновь засияло за окном. Лик святой девы был теперь светел и покоен.

Казалось, преподобный архимандрит Амфилохие позабыл о них. Но вот он очнулся и, поднявшись с колен, подошел к ним.

— Послушайте же, други мои и братья, — глухо проговорил он, словно утомился от тяжкого труда, — что я хочу сказать вам, прежде чем сюда пожалует государь. После его прихода я уж ничего не смогу сказать. Тому двенадцать лет, как я пришел сюда со святой Афонской горы и прибег к милосердию князя. Еще до того как стать его духовником, постиг я тайный его замысел. Позднее я узнал, какой он дал обет. Мысли об этом обете не оставляли его с тех пор. Волею всевышнего господарь преуспел в своих начинаниях и собрал крепкую рать. И снова полетели во все стороны грамоты — князья и цари стали сговариваться о том, чтобы воздвигнуть крест против тьмы. После славных побед, дарованных небом государю нашему, он стал готовиться к новому походу. Сначала он двинет свою рать на Раду Валашского и освободит княжество из-под ига Мехмет-султана. Сразу же после этого и остальные государи пошлют свои полки. Однако, прежде чем приступить к богоугодному делу, господарю пришлось отдать в руки палача головы иных родовитых своих бояр.

Старый Маноле спросил с удивлением и опаской:

— Так вот оно что! А наши боярыни, всезнайки, говорят другое.

— Честной конюший Маноле, — улыбнулся монах, — в Молдове женщины болтают лишнее — и на крестинах, и на свадьбах, и на похоронах.

— И на похоронах… — кивнул конюший Маноле. Но тут же, смутясь, осекся.

Архимандрит снова пристально посмотрел на него.

— Не подумайте только, что из всех молдавских бояр государь только вас, Ждеров, выбрал для славных дел, о коих я сейчас говорил. Тайна давно стала открываться, и я поведал о ней многим боярам. Государь сам открылся и подкрепил свои слова страшной клятвой перед лицом всевышнего: на правом предплечье у него след огненной печати — знак высокого назначения. Но, оказывается, бояре столь же суетны, как и смерды. Вот уж третий год, как вы, наверное, приметили на челе господина нашего следы печальной думы. Будто отрава точит его. Одолевают его сомнения, душу отягощает мысль о грехах, кои он совершил, как и всякий человек. Но пуще всего тревожит его дума о том, что жирные вельможи погрязли в разврате вот уже двадцать пять лет, с той поры как начались распри и резня меж сыновьями и внуками Александра-водэ Доброго. Пожили бояре в свое удовольствие, покуда не было в нашей земле хозяина. Тогда-то они и привыкли набивать чрево и творить беззакония, позабыв о душе своей. Мало праведных найдется в боярских домах Молдовы. И вот уже три года, как я, видя, что государь смущается духом и сомневается, стал приглядываться к боярам, отбирая немногих, но достойных. Нашел я их и среди старых, однако ж, не в обиду тебе будь сказано, конюший Маноле, их больше оказалось среди молодых. Оттого-то и переполошились старые вороны. А государь велит и дальше отделять пшеницу от плевел. Ты не сердишься, конюший Маноле?

— Не сержусь. Я служу верой и правдой князю Штефану. Пусть скажут о том и сыны мои.

Сыны его не нашли нужных слов. Подойдя к отцу Амфилохие, они приложились к его руке, благодаря за то, что он избрал их для дела, начатого государем Штефаном.

— Я внимательно приглядывался, отбирая молодых сановников и добрых ратников для государя. И понял я также, что ради успокоения князя нужно сделать еще и другое. Петру Арон-водэ, нашедший прибежище в секейской земле, попал в засаду и лишился головы, ибо нельзя было оставить сей побег княжьего древа вблизи молдавских пределов. Хорошо, что так свершилось. Но иные сановитые опальные бояре скрываются в Польше, Возможно, господарь соизволит напомнить вам о них. А я послушаю, что вы ему на это ответите. И будут вам от него и другие повеления.

Последние слова благочестивый Амфилохие проговорил торопливо. Слух его, ловивший каждый звук за стеной, различил шаги князя, приближавшегося по дворцовым переходам. Послышались легкие шаги отроков. Стражи стукнули копьями о каменные плиты пола. Рында открыл снаружи дубовую дверь.

Лицо князя, казалось, немного просветлело. «Может, он хорошо выспался. А то просто радуется, увидав верных слуг своих», — дерзко рассуждал Ионуц.

Штефан-водэ был в кафтане коричневого сукна и сафьяновых сапожках. Голова была не покрыта. На груди его висел золотой крест, на коем распятое тело Христа изваяно было из оникса. То был первый дар царевны Марии, остаток прежних сокровищ Комненов.

Ждеры преклонили колени и поцеловали руку господаря. Затем, поднявшись, отступили к двери.

Князь опустился в кресло и сурово взглянул на них. Преподобный Амфилохие смиренно поклонился, прижав руки к груди, и сделал два шага к двери, глядя искоса на господаря.

— Останься, святой отец, — молвил князь.

Амфилохие Шендря вернулся на свое место у иконостаса. Лишь тогда господарь заговорил.

— Знает ли старый боярин и друг наш, зачем я призвал к себе его сыновей? — спросил он.

— Знает, что ты призвал их, государь, служить в крепости, и радуется.

Князь улыбнулся и кивнул.

— Нам нужны добрые воины, конюший Маноле, — обратился он к старику.

— Государь, — ответил тот, — сыны мои для того и родились.

— Приятно слушать такие речи, друг наш честной конюший. Настанет время, когда понадобятся люди крепкие и бесстрашные. Господь велит готовиться к священной войне. И рядом с нами должны быть только те, что не ведают сомнений. Среди них чаю видеть и сынов твоих. Я хорошо узнал их. Жизнь свою я прежде всего вверяю им.

— Славный государь, покуда они дышать будут, не сомневайся в них.

Князь опять кивнул, довольный словами старика.

Внутри у Симиона все напряглось, как струна. Ему тоже хотелось заявить о своей непоколебимой верности, но от волнения он не мог произнести ни звука. Зато Маленький Ждер снова обрел дар речи: вытаращив глаза, он собрался с духом, чтобы заговорить.

— Ионуц Черный желает что-то сказать, — заметил с улыбкой князь.

— Преславный государь, — смело заговорил Маленький Ждер, решивший напомнить о своих друзьях, — ты изволил призвать двух охотников, сыновей старшины Кэлимана. Они здесь и дожидаются твоего милостивого зова. Это усердные и достойные мужи. Оба они крепки духом, как никто из слуг твоей светлости.

— И то верно: кажется, мы их тоже позвали. Ведь мы звали их, отец Амфилохие?

— Звали, государь. За ними-то я и собирался сейчас сходить. Небось заждались, подпирая стену дворца.

Ионуц рассмеялся.

— Преславный государь, если один покрепче упрется, так она рухнет.

— Кто же именно, друг Ионуц?

— Онофрей Круши-Камень, государь. А второго зовут Самойлэ Ломай-Дерево.

Князь рассмеялся. Архимандрит вышел за сынами Кэлимана и вскоре привел их к дверям часовни. Остановившись, он сказал им:

— Слушайте меня, чада мои. Как только войдете в комнату, не забудьте преклонить колени перед государем и поцеловать ему руку.

Братья одновременно кивнули, пробормотав что-то невнятное. Затем нагнули головы, точно собирались вышибить дверь. В это время рында открыл ее. Сыны Кэлимана остановились в нерешительности.

— Входите! — приказал им Амфилохие Шендря.

Войдя в часовню и увидев иконостас, братья торопливо перекрестились. Затем, подняв глаза, обнаружили слева от себя приятеля своего Ионуца и воспрянули духом.

— Ионуц, а сам-то государь где? — осведомился Онофрей.

— Тут он.

Они повернули головы направо и увидели сидевшего в кресле князя Штефана. С минуту они колебались, не зная, как лучше поступить, затем бухнулись на колени. Плиты задрожали. Самойлэ рассудил, что князь слишком далеко, и протянул руку, чтобы пододвинуть кресло поближе к себе. Но догадливый Онофрей Круши-Камень нашел более подходящий выход. Он пополз к креслу на коленях, и Самойлэ последовал за ним.

— Слушайте, достойные служители, — обратился к ним князь, — вы — лучший дар, который мог мне сделать старшина Некифор.

— Старшина Некифор — наш, стало быть, родитель, — начал было Онофрей.

Ждеры сделали ему знак молчать.

— Молчу, молчу, — пробормотал он.

Князь велел им подняться и подождал, пока они успокоятся.

— Честной конюший, — обратился он затем к старому Ждеру, — выслушай мое желание и проследи, чтоб оно было выполнено. Ровно через неделю, то есть в пятницу одиннадцатого сентября, мы выйдем охотиться на зубров под горой Чахлэу. Старшине Кэлиману велено быть в Хангу в четверг вечером с гончими и десятью старшими охотниками. Мы тоже будем там вечером в четверг с немногими боярами. Вот эти верные мои слуги будут нас сопровождать. На утренней заре в пятницу старшина Некифор поищет следы зверя, после чего мы выйдем с охотниками и псами. А где сделать полуденный привал, — там видно будет.

— Неужто зубры показались под горой Чахлэу? — удивился конюший Маноле.

— Вот так же удивился и старшина Кэлиман, — улыбнулся князь.

Онофрей поднял голову.

— Один там водится. Да на памяти людской еще никому не удавалось настигнуть его.

— А мы его настигнем, — решил князь.

Онофрей опустил голову. Он держался иного мнения. Но раз князь так сказал, кто ж посмеет перечить ему?

— Но это еще не все, — продолжал князь, глядя с улыбкой на братьев Ждер. — Выслушай меня, конюший Симион, и рассей мое недоумение.

— Слушаю, государь, — встрепенулся Симион.

— Вчера я отправил новую грамоту нашему боярину Миху, укрывающемуся во Львове. Дважды я просил короля выдать его. Дважды посылал грамоты о прощении. Но король не выдал его, и Миху не повинился. Теперь вот прощаем его в третий раз и опять зовем. Много горестей выпало нам на долю из-за козней князей и бояр-беглецов. Пора положить конец раздору. Пусть беглецы воротятся в свою отчину. Не сегодня-завтра господь подаст знак христианам начать войну. Что ты на это скажешь, конюший Симион?

— Скажу, надежа-государь, что все на свете должно покориться твоему велению.

— Так ты думаешь, что боярин Миху воротится?

Симион промолчал.

— А ты как полагаешь, отец Амфилохие?

— Полагаю, коли дозволено мне будет сказать правду, что логофэт Миху и на этот раз не даст доброго ответа.

— А ты как мнишь, конюший Маноле?

— Я знаю логофэта Миху, государь. Упрямый и спесивый боярин. Не думаю, чтобы он воротился.

Маленький Ждер в волнении зашевелился, и по напряженному его взгляду видно было, что он тоже хочет вы разить свое мнение. Симион Ждер положил ему руку на плечо, затем повернулся к князю…

— Дозволь, государь, сказать, что мы оба думаем — я и брат мой Ионуц.

— Говори, конюший Симион.

— Мы думаем, преславный господин, что логофэт Миху придет и припадет к твоим стопам.

Князь поднял брови, глядя куда-то в сторону. Вряд ли он в эту минуту думал о старом боярине Миху.

— И придет он туда, куда ты соизволишь указать ему, государь, — подтвердил Симион Ждер.

— Когда же это может случиться, честной конюший? После нашей свадьбы?

Симион потупился. Скрывая улыбку, Ионуц устремил взгляд в угол комнаты.

ГЛАВА IX

Княжья охота и могучий зубр у Белого источника

Князь неожиданно покинул Сучаву со своими охотниками и служителями, оставив портаром в Сучаве нового боярина Хэрмана. В дружине лучников, сопровождавшей князя, было двести человек под началом нового второго постельничего Симиона Ждера. Часть охотников старшины поспешила вперед. Рэзеши трех краев сели на коней, чтобы встретить господаря в Пинириге. Проводив его до долины Ларгу, откуда видна уходящая в облака гора Петру-водэ, отряды рэзешей разделились на две части: одни поднялись вверх по течению Бистрицы и остановились в Борке, другие спустились по той же долине вниз и разбили стан в Кэлугэрень, около Пьятра-Дьяволулуй.

Отроки разостлали скатерть на поляне у подножия горы Петру. На опушке елового бора близ русла ступенчатых горных потоков лежали осыпи камней: самые большие глыбы давно занесло землей. Вокруг них тут и там на каменистой почве рос зимовник. Это было последнее, осеннее убранство земли. В чашечки цветов бледно-голубого, небесного цвета уже не забиралась ни одна букашка. Кругом было тихо, только высоко над головой свистел ветер. Кроны берез и черешен в долине казались слитками старого золота и меди.

Горные пастухи получили позволение предстать перед князем и поднести ему подарки: кадки брынзы и откормленных барашков. Штефан принял чабанов среди осыпей и редких кустиков зимовника.

За каждым из восьми гуртовщиков следовал молодой овчар, ведя в поводу осла, нагруженного подношениями. На краю поляны в сорока шагах от господаря они пали на колени и обнажили головы, положив рядом с собой барашковые шапки. Овчары тоже преклонили колонн. Ослы стояли беспокойно и то и дело принимались громко реветь, напуганные шумным сборищем княжьих служителей и охотников. Так много людей еще не бывало никогда в этих местах.

Князь велел передать чабанам, чтобы они приблизились. Оставив шапки на траве, они подошли к князю и снова преклонили колени.

— Спасибо за подарки, добрые люди, — сказал им князь.

Старший ответил, подняв голову:

— Здравствуй на многие годы, государь. Отведай наших гостинцев, брынза у нас отменная, ее зовут княжеской. Только мы не знаем, доходит ли она до стольной крепости. Сдается нам, государь, что в пути с гор и до стольной крепости немало воронов поклевывает ее.

Князь улыбнулся смелым речам гуртовщика и велел открыть тут же на плоском камне одну из кадок. Отроки сломя голову кинулись к осликам, нюхавшим барашковые шапки, брошенные на траву. Ослики испугались, рванули поводья и поскакали по каменистому склону, стуча копытами. Гуртовщики, стоя на коленях, закричали чабанам, чтоб те поймали беглецов.

Наконец кадку принесли и открыли. Князь отщипнул кусочек и отведал.

— Возьми побольше, государь, — упрашивал один из горцев.

Штефан отведал во второй раз.

— Хороша брынза! — согласился он. — И впрямь лучше всякой другой.

— Кушай на здоровье, светлый князь, — обрадовались гуртовщики.

Штефан велел стольнику отпустить горцам бочонок вина. Пусть выпьют с товарищами и славят князя.

Горцы опять обрадовались.

— Не нужно ли вам чего-нибудь, добрые люди и братья? — осведомился князь.

— Нет, государь. Нам достаточно твоего благоволения. Места тут просторные, вольные. Одарил нас ими дядя твой Петру-водэ, по имени которого мы и назвали гору.

Отроки накрыли на стол. Охотники подкладывали в костер, пылавший рядом, целые стволы деревьев.

— Мы так поняли, государь, — осмелился заговорить один из гуртовщиков, — что ты изволишь ехать на охоту. Тут у нас много всякого зверья. Нынешним летом житья не было от медведей. Воевали мы с ними, покуда они не сбросили в овраг нашего Доминте. А Доминте, надо тебе сказать, светлый князь, самый старый мой чабан. Сбросили они его, а он, выбравшись из оврага, полез опять драться. Дали мы им схватить по овце, а потом погнали кольями и псов на них натравили.

— А зубры тут есть? — осведомился князь.

— Есть. Только водятся они в глухих местах, где никто им не досаждает. Но тебе, владыке всякого живота, они должны заплатить дань.

Вскоре поезд тронулся в путь. Выйдя на широкое раздолье, князь увидел впереди гору Чахлэу, затянутую туманом. На закате сделали второй привал. К этому времени мгла тумана сползла к подножию горы. Снежная вершина, освещенная солнцем, казалось, высилась в ином мире, одинокая, точно небесная звонница. Здесь господаря встретил старшина Кэлиман и повел его нехожеными тропами. Они очутились среди уединенных полян, под кручен, на котором еще играли отсветы багряного заката.

Лучники, расставив дозорных, заняли все входы в теснину. Князь же в сопровождении восьмерых старых охотников, Кэлимана и его сыновей, а также братьев Ждер, последовали дальше, углубляясь в горную глушь. На привале нагнал их преподобный Амфилохие.

Смеркалось.

Архимандрит поставил складень на чистый камень возле источника, бившего из скалы. Ударив в малое било, стал служить вечерню. Когда князь преклонил колени перед святыми образами, где-то далеко в горах, словно отзываясь медному звону, застучало деревянное клепало. Штефан внимательно прислушался к одинокому голосу пустыни, затем поднялся и подошел к костру. Охотники стали спешно готовить место для ночного отдыха господаря.

По обычаю лесовиков, они поначалу занялись костром. Срубили на краю поляны несколько грабов и буков. Только для этого и рубили их в горах. Костер из грабовых и буковых поленьев пылает жарко, как солнце в разгаре лета. В основу костра люди старшины положили старый ствол. Затем искусно соорудили нечто вроде сруба им молодых лесин. Ударив огнивом по кремню, высекли искры на трут и, раздув огонек в куче сухих еловых веток и мха, подложили под свое сооружение; ветер сразу рванул полыхнувшее пламя.

Старый Кэлиман выбрал место для ночного шалаша господаря под пихтой, близ костра. Сперва он вырубил крест на коре, чтобы отогнать бессонницу, затем приладил верхний брус. Охотники положили боковые жерди, накрыли их лапником. Настелив внутри толстый слой лапника, разостлали поверх него мягкие покрывала. Князь расположился в свете жаркого костра у входа в шалаш. По ту сторону костра уселись охотники и, скинув с себя тулупы, подставляли огню то один, то другой бок. Бояре и отец архимандрит расположились сбоку от шалаша. Костер обдавал их дымом, пламя порой обжигало, но князь, уйдя в свои думы, ничего не замечал.

Много позже Штефан подозвал старшину Некифора. Охотники сразу захлопотали, подбрасывая в огонь новые поленья.

— Какие вести от твоих людей, честной старшина? — спросил князь.

— Государь, — ответил старик, опустившись на корточки рядом со своим господином, — мы с двумя моими старыми охотниками, знающими повадки зубров, обошли утром эти места до самой вершины. В горном болотце напали на след матерого зубра, гнавшего двух коров. Иных следов на этой стороне горы не найдено. Другие охотники нашли ближе к Бистрице, ровно в полдень, стадо из шести молодых быков. Резвились на поляне. Возможно, есть и другие, только не смеют они ходить в эту пустыню. Тут хозяином — старый зубр. Как я понимаю, наше дело — именно его выследить. Мы с ним давние знакомые.

Князь слушал молча, опустив голову.

— С каких же это пор, старшина Кэлиман?

— Помню его, князь-батюшка, еще с тех пор, когда я был не старше этих сынов моих. Заробел я тогда, увидев его в первый раз. Чур тебя, нечистая сила!

— Сколько лет тому?

— Случилось это, государь, в княжение Александра-водэ Старого. Батя послал меня в горы проведать стада, как посылал и я потом Онофрея и Самойлэ. Как-то раз настиг меня ливень, я укрылся под скалой. После дождя туман окутал гору. Вижу — не найти мне дорогу. Дело было к вечеру, и пришлось мне все-таки выйти из укрытия и искать дорогу в овчарню, чтобы не заночевать в пути. Долго блуждал я, покуда туман не рассеялся. И увидел я, что нахожусь в совсем незнакомом мне месте. Никогда я прежде не бывал там. Подо мной была круча. Обошел я можжевеловые заросли, ища обратного пути, да так и не нашел. Было еще светло. Вдруг слышу — сопение и рев. Притаился в кустах. Гляжу, остановился бык, роет копытом землю. Потом, наставив рога, бросился в гущу зарослей рядом со мной, прыгнул и ринулся под гору — только земля загудела…

Едва очнулся я от страха. Ну и зверь! Невиданного роста бык. Когда он заревел, я видел, как бьется у него в пасти черный язык. А шкура у него белая. Так вот, очнулся я от страха и пошел по его следу в заросли, которые он пробил рогами. И пройдя заросли, опять очутился над кручей. Зубр прыгнул через пропасть, а я, обойдя стороною, нашел проход по узкому выступу. И тут же увидел далеко внизу скит под водопадом; едва заметная тропинка вела к нему. Мешкать было нельзя. Я опять напал на след быка и пошел под гору, пока не увидел знакомые места.

— Ты думаешь, это все тот же зубр?

— Непременно. Чур тебя, нечистая сила! Сыны мои тоже видели его. Говорят, это он. Остальные зубры темной масти, а этот белый.

Князь поднял голову, озаренную пламенем костра, и поманил к себе Кэлимана еще ближе.

— Верно ли говорят, старшина Кэлиман, что у этого зубра есть хозяин?

— Государь, нет мне дозволения говорить. Это дело опасное.

— Отец архимандрит даст тебе отпущение.

— Коли отец архимандрит даст отпущение и покропит святой водой, чтобы отвести нечистую силу, тогда можно. Притом и ты изволил повелеть…

Архимандрит подошел к Некифору и, положив руку на его голову, дал ему отпущение. Затем поискал у складня скляницу со святой водой и покропил на все четыре стороны света.

Старшина опустился со вздохом на землю и боязливо повернул голову к князю.

— Государь, сказывают, что это его зубр.

— Чей именно?

— Его, батюшка. Отец архимандрит дал мне отпущение, а все же я робею. Как бы язык не отсох.

Отец Амфилохие пришел ему на выручку.

— Государь, старшина полагает, что хозяин зубра — слуга дьявола, иначе говоря — колдун. Старые люди напугали Кэлимана. Вот он и решил, что на него наложен обет молчания. И сынам своим наказал молчать.

— Истинная правда. Чур тебя, нечистая сила! — натужно выдохнул Некифор. — Давно установился обычай: мы, гуртовщики, оставляли в тайнике позади скита у водопада съестные припасы. И до сих пор так поступаем. Приходит зубр и уносит припасы в пещеру, где обретается этот колдун. А не сделаем так, падет на наших овец мор, либо вихри унесут их.

— Но ведь с давних пор известно, что в пещере спасается схимник.

— А мы слышали другое, государь. Будь он схимником, люди увидели бы его. А так мы только слышали порой, как он кричит, и видели его зубра. Оттого и отдавали мы ему припасы, чтобы не терпеть урона. Так мы поступаем и поныне, храня обычай.

Старшина умолк. Пламя костра все больше разгоралось, сверкая бесчисленными самоцветами. Вокруг стояла мертвая тишина. Усталые охотники дремали у костра. В темных небесных глубинах, казалось, под самыми звездами проносились стаи перелетных птиц. На большой высоте курлыкали журавли, ниже гоготали, перекликаясь, дикие гуси.

Старый Кэлиман прислушался. Когда снова воцарилась тишина, он тряхнул головой.

— Великий государь, — начал он снова, — когда б он был святым отшельником, то мы бы не видели человека, летавшего над лесом верхом на шесте. Случилось это в такой же поздний час, как и нынче. Сидели мы у костра на той стороне горы. Вдруг слышим — несется, словно ветер, и вопит: «Воды! Воды!» Одни говорили, что человек этот во власти чар — потому и летит. Другие перепугались: а может, это Сам летит.

Князь сидел, задумчиво глядя на изменчивую россыпь догорающих углей. Старшина тихо отодвинулся.

Архимандрит подошел к складню. Князь встал, затем преклонил колени и истово помолился. Этого часа дожидались и дозорные, расставленные вокруг поляны; осеняя себя крестным знамением, они стали бить земные поклоны. Маленький Ждер беззаботно спал. Второй конюший прошел к табору служителей, стоявшему на другой поляне, у речки.

Сокровенная мечта господаря раскрыть тайну, связанную с прошлым его отцов, проследовала его и во сне. Смутные видения вставали перед ним, и к часу ночи он проснулся.

В окаменелом молчании пустыни внезапно раздался протяжный рев и пронесся, словно раскат грома, от ущелья к ущелью.

Князь вздрогнул и окончательно проснулся. Он вслушивался, напрягая внимание. Вскоре снова послышался рев, но теперь он был страшнее: долгий, грозный, гневный. Одни из охотников встал и, подойдя к костру, подбросил в него дров. Заметив, что князь не спит и прислушивается, он проговорил как будто про себя, но так, чтоб услышал и господин.

— Сохатые дерутся, из-за ланей.

И растянувшись на земле, тут же заснул.

Малое время спустя пустыня опять огласилась ревом, таким же, как в первый раз. Князь догадался, что это голос белого зубра.

Кэлиман, стоя, точно привидение, в отсветах костра, тоже прислушивался, приложив ладонь к уху.

— Ты слышал, государь? — шепнул он.

— Слышал. Из гончих только одна отозвалась.

— Это пес Ионуца, — пояснил старшина.

Он имел в виду Пехливана. Собака тихо рычала и изредка фыркала, уткнувшись носом в теплую золу.

Небо было высоким и ясным. Стожары склонились к западу. Симион, расставив третью стражу, вернулся на поляну, отыскал Маленького Ждера. Он тряхнул его за плечо, потом погладил по голове и шепнул ему на ухо:

— Вставай, Ионуц. Надо ехать.

— Я готов, батяня, — ответил Ионуц, торопливо вскакивая.

Весь еще во власти сна, он толкнул рогатиной своих приятелей. Сыны Кэлимана повернулись на другой бок, пробормотали что-то невнятное и тут же вскочили на ноги. Придя в себя, они стали собирать с земли поклажу и оружие. Георге Ботезату сунул Пехливана в сумку и подвесил ее к седельной луке.

Когда четверо охотников — Ионуц, сыны Кэлимана и Ботезату — проехали мимо стражи, охранявшей поляну, было еще темно, но небо посветлело, по нему уже тянулись серебристые отблески зари. На востоке показалась утренняя звезда. Онофрей Кэлиман, хорошо знавший места, ехал впереди.

Они двинулись вдоль речки Бухальницы, затем свернули к горному склону. Стало светать. Ехали молча, следуя друг за другом. У опушки молодого ельника с звучным хорканьем взлетели рябчики. Ионуц вздрогнул, очнулся от своих мыслей. Пехливан тявкнул из сумки, привешенной к седлу Ботезату. Тот зажал ему морду, приказывая молчать. Когда осветились вершины скалы, Ионуц увидел, что они едут по дну глубокого ущелья. Кони бодро поднимались по довольно пологой тропке, то и дело обходя осыпи.

— До восхода солнца надо непременно дойти до места, — заторопил Ионуц охотников.

— Должны дойти, — ответил Самойлэ. — Лишь бы Онофрей не сбился с пути.

— А ты не знаешь дороги? Не видишь, сбился он или нет?

— Знаю, как же. А что, если и я дам маху? Пока вроде бы не сбились. А дальше все может случиться. Тут, в этих горах, духов и всяких видений — не перечесть.

Онофрей остановил коня.

— Ионуц, — заговорил он, тревожно глядя на него, — насчет дороги не сомневайся — не собьемся. Надо сделать роздых, — пусть кони отдышатся. Ежели услышим, что на вершине поют косачи, значит, дело верное — с пути не сошли. Тут чабаны никогда не ходят. При ливнях опасно: со скал падают камни и убивают овец. Слушайте.

Уже порозовели скалы на далекой вершине. Оттуда доносилось чуфыканье косача. Легкий ветерок заколыхал листву берез на крутых склонах. Заря разгоралась. Ждер толкнул Онофрея, сосредоточенно слушавшего шорохи в вышине.

Тропинка вывела всадников в какую-то низину: слева виднелся просвет, куда и шла дорожка. Но Онофрей повернул направо и пустил коня в гору. Полчаса они ехали в темноте по узкому руслу ручья, затем вышли к свету. Впереди был обрыв.

Солнце еще не взошло. Но глаз уже свободно различал крутые раскаты падей и склонов, доступных взору только отсюда. Справа, где-то далеко внизу, у подножья отвесной стены сверкал речной поток — там был водопад. Смутно различимая, маячила вдали остроконечная кровля скита. К этому скиту и должна была двигаться княжья облава. От скита вилась тропинка. Она шла к ущельям и склонам, видневшимся с обрыва, у которого остановились четверо охотников. Тропинка то показывалась, то исчезала в лесной чаще или среди острых скал. По долине, вдоль которой она вилась, тоже мчался пенистый поток, вырывавшийся из недр горы.

— Гляди, Белый источник, — пояснил Онофрей Кэлиман.

Казалось, в этой глуши с самого сотворения мира не ступала нога человека, Гора членилась на крутые уступы, по каменным склонам не росла трава. В стороне Белого источника гора высилась такой кручей, что только дикий зверь мог бы найти тут дорогу. К скиту пробраться тоже было трудно — водопад отвесно падал с вышины. Однако тропинка, вившаяся среди скал, свидетельствовала, что какой-то зверь все-таки проторил себе здесь дорогу.

Из слов архимандрита Амфилохие выходило, что именно здесь должна быть пещера схимника, которого искали государевы охотники. А Онофрей и Самойлэ уверяли, что с этих порогов зубр бросается в гущу зарослей и спускается к той тропке в низине.

— Это тропа старого зубра, — подтвердил еще раз Онофрей. — Коли ты, Ионуц, полагаешь, что мы тоже можем перепрыгнуть через пропасть, как он, изволь — вели пришпорить коней и прыгнуть.

Самойлэ сразу понял, куда клонит брат.

— Пока мы долетим донизу, от нас ничего не останется, — сказал он, усмехаясь.

— И все же, — улыбнулся Ионуц, — там, где прошел зверь, могу пройти и я.

Он велел им спешиться и отвести коней в ближайший ельник. Затем внимательно обследовал место у порогов. Пробравшись через густые заросли, спустился в падь, казавшуюся бездонной. Немного времени спустя до охотников долетел его зов, отдаленный, словно из другого мира. Чуть позднее голос его раздался уже в другом месте. Кэлиманы откликнулись, тревожно склонившись над мглистой пропастью.

— Ему чего-то надо, — понял наконец Самойлэ, приставив к уху ладони рупором.

— Что именно? — озабоченно спросил Онофрей. — Или он приказывает, чтобы мы тоже спустились за ним?

Тут подошел Георге Ботезату и тоже прислушался.

— Требует, чтобы мы спустили собаку, — пояснил он, вернулся в ельник и вытащил из сумки Пехливана. Затем принес его на край пропасти и дал понюхать след Ждера. Услышав голос хозяина, гончая тут же заскулила. Проникнув в чащобу, она сразу скрылась из виду.

С противоположной стороны, из-за возвышенности, за которой исчезал Белый источник, раздались звуки рога. Началась княжья охота. Вершина Панагия сияла в лучах восходящего солнца, но на плоскогорье Околашу клубился туман. Наконец Ионуц поднялся со своей собакой из пади.

— Спуск есть, — сообщил он. — Но перебираться можно и в другом месте. Надо его найти и спустить коней в долину. Государева охота обойдет эту падь. Зато мы должны стоять наготове у ее выходов. Сперва опустимся к источнику. Затем попытаемся подняться к скиту.

Найти проход для коней оказалось делом нелегким. Всадники обошли скалу, окаймленную кустами черники. Можжевеловая чаща напоминала здесь густую щетину.

Княжья охота, петлявшая по долинам, продвигалась теперь почти тем же путем, которым ехали Ионуц и его спутники. Гон то звучно доносился с крутояров, то чуть слышно звучал в низинах.

С высокой кручи угадывалась и другая облава, начавшаяся на другом конце этого горного края. Там тоже трубили в рог и глухо слышался лай гончих.

Следовательно, дичь подняли и гнали с двух сторон. В это же время по велению господаря Симион Ждер двинул часть дружины в те места, где, по мнению местных жителей и словам старого Кэлимана, обретался схимник, тот самый, что никогда не показывался простым смертным. Воины получили точный приказ: обнаружив пещеру отшельника, остановиться и тотчас дать знать. Только господарю дозволено войти в пещеру и услышать предсказание, касавшееся его сокровенных замыслов. А если случится встретить зубра, о котором идет молва и который существует на самом доле, то воины либо охотники должны не отставать от него: зверь выведет их на нужную тропку.

По нехитрому, но верному расчету сынов Кэлимана преследуемый собаками зубр пройдет именно там, где он столько раз проходил и раньше. В этой стороне гор он единственный владыка, стало быть, его-то и подняли псы. Так оно и было. Собачий лай приближался. Одно время голоса гончих яростно звучали на каком-то возвышении; затем послышались ближе, прокатываясь эхом по дну другой долины.

Маленьким Ждер прекратил поиски и велел своим людям стоять наготове.

Заостренные колья даны были им лишь для обороны, в случае если зверь кинется на них. Господарь приказал щадить зубра и только гнаться за ним, чтобы найти пещеру схимника.

Земля, по которой они только что поднялись в гору, внезапно загудела. Кэлиманы вытаращили друг на друга глаза и прижались спиной к отвесной скале. Ионуц едва успел отойти от края пропасти. Схватив за загривок Пехливана, он пригнул его к земле. Татарин кинулся к коням, — успокоить их. У зубра шел пар из ноздрей, сопя и отфыркиваясь, он стремительно несся в гору. Изредка он опускал короткие рога и мотал головой, роняя хлопья пены. Следом, подавая разные голоса, бежали гуськом четыре пса. Зубр был старый, с темным загривком и светло-дымчатой шкурой. Черные глаза его налились кровью. Вихрем взлетев на вершину, он обошел высокий камень, на мгновенье застыл у края пропасти, поросшего кустиками черники, и легко перескочил через нее.

Ждер тут же выпустил Пехливана. Собака скользнула в заросли, и скоро пронзительный лай ее послышался в низине. Сгрудившись над краем пади, охотники напрасно пытались рассмотреть зверя среди серых скал. Его нигде не было видно. Но собака шла по следу.

Четыре гончих господаревой охоты остановились на верху, отыскивая след. Два раза повернули обратно, обошли место и снова остановились перед скалой. Лишь после того, как Ждер снова спустился в пропасть, они нашли след зубра и побежали в низину. Меж тем голос Пехливана уже звучал где-то в стороне Белого источника.

Горных лошадок с большой осторожностью провели на дно пади по косой расщелине, скрытой от глаз зеленой завесой. Зубр легко пробил эту завесу сверху, собака пробралась понизу. Следуя за отдаленными голосами псов, Маленький Ждер спустился на дно пропасти, ведя коня под уздцы. За ним осторожно следовали и остальные. Спустившись на довольно большую глубину, Ждер поднял голову и увидел высоко над собой край пропасти. Двое государевых охотников оглядывали оттуда пустынные дали, не понимая, как мог человек без помощи волшебной птицы спуститься в такую бездну.

Некоторое время Ионуц и его товарищи стояли в раздумье, советовались. Другое крыло облавы приближалось к долине Белого источника. Туда как будто побежали и псы. Сев на коней, охотники быстро поскакали по дну впадины. Над собой они видели лишь узкую полоску неба, в котором парил, делая круги и издавая порой пронзительные крики, черный орел.

Они выбрались из ущелья и поднялись на каменную гряду, затем достигли крутого склона. Вдалеке в тени пихт шумел Белый источни. У самых пенистых грив ручья виднелся узкий вход в пещеру. Охотники спешились. Ждер помедлил, окинул глазами местность, прежде чем двинуть коня вперед. Вокруг не было заметно никаких признаков человеческого жилья. Ни следа наружного очага, ни дымка, струящегося изнутри. Земля у входа густо заросла травой и земляникой. Рыжая белка выскочила из узкого отверстия, заменявшего окно. При виде людей она испуганно метнулась вверх по стволу ели и притаилась на ветке; затем, распушив хвост, перелетела на развилину соседнего бука.

— Куда же мог деваться зубр? — недоумевал Ждер.

Гона не слышно было.

Ионуц спешился и, оставив товарищей позади, осторожно двинулся ко входу в пещеру. У источника он снял шапку, оттуда заглянул внутрь пещеры. Там было пусто. Осмелев, сделал шага два внутрь помещения, где еще стоял застарелый запах дыма. Некогда здесь жил человек. В стене было выдолблено углубление для ложа. Белка сложила там свои запасы орехов и желудей.

Ждер вышел наружу, опустился на колени у края пенистого потока и утолил жажду. Только тогда спохватились и остальные охотники и, выйдя из оцепенения, напились заодно с конями.

По берегам ручья, вытекавшего из недр горы и убегавшего в низину, росла незнакомая трава с глянцевитым и гладким листом. Татарин узнал ее. Сорвав лист, он принялся жевать.

— Это лист пустынника, — сказал он, — стоит зеленый в самую лютую зимнюю стужу.

После этого охотники двинулись обратно. Взобравшись на высоты, окружавшие впадину, стали прислушиваться. Не было слышно ни звука. Даже псы, спустившиеся в падь, не подавали голоса. В безлюдной низине, куда не проникало ни дуновения ветерка, скалы начали накаляться на солнце.

Позже охотники напали на тропинку, пролегавшую по горбу холма. С этого места они увидели колокольню скита и, посовещавшись, решили направиться туда. По повелению господаря ночной привал был назначен в скиту. Спустившись с холма, они тут же потеряли из виду и маковку и крест скита. Внизу навстречу им выскочили две княжьи собаки. Гончие были измучены, тяжело дышали, свесив языки. Татарин, приложив рог к губам, подзывал Пехливана. Четверть часа спустя они нашли его. Собака лежала на земле, прижавшись мордой к влажной от сочившихся капель полоске скалы. Увидев хозяина, она обрадовалась, но так и не смогла поведать, что узнала о старом зубре. Тут же показались и остальные псы, измученные погоней. Было поздно: солнце давно перевалило за полдень. Кругом, до самых дальних далей, не слышно было ни звука: ни лая собак, ни трубного зова. Государева охота окончилась. Четверо одиноких всадников спешились и устроили привал.

Еды у них с собой не было. Пришлось довольствоваться черникой. Кони щипали скудные пучки травы, пробивавшиеся среди камней. По обычаю горцев, охотники развели костер из хвороста. Лишь после того, как тонкая струя дыма высоко поднялась к небу, они услышали зов рога. Доносился он сверху, со стороны скита, и охотники поняли, что кличут именно их. Голодные, усталые поднялись они, подтянули коням подпруги и поспешили в гору по вьющейся тропке.

Солнце уже садилось за острые пики елей, когда где-то близко заколотили в било и зазвонили скитские колокола. Служители, вышедшие навстречу, криками указывали охотникам дорогу. Князь был в обители и стоял на вечерне.

В скиту у водопада Дуруитоаря жило всего лишь трое иноков: одни — постигший книжные премудрости, остальные — простые чернецы. Обитель была обнесена крепким тыном, ворота окованы железом. Рядом с церковкой стояли кельи святых отцов. Там же была трапезная и даже гостиная палата, дождавшаяся наконец высокого гостя.

Все охотники видели белого зубра, но никто не знал, куда он исчез. Это исчезновение всех поражало, казалось чудом.

Симион и старый Кэлиман, подробно расспросив четырех охотников о том что они видели и узнали, пришли в еще большее удивление. Расположив служителей и воинов во дворе обители и у входа в долину, Симион пошел в церковку — поведать господарю все, что он узнал.

Деревянная церковь была высотой в два человеческих роста, но все образа и украшения — только малых размеров и плотнее расставленные — находились на своих местах.

Господарь сидел в княжьем кресле. Отец иеромонах Иоил один служил вечерю. Казалось, что в полумраке церкви, озаренной лишь редкими огоньками лампад и свечей, молча присутствует дух самого бога и высоких гор.

Пропев стихиру во славу господаря, отец Иоил поклонился ему и скрылся в таинственную сень алтаря. Князь в сопровождении постельничего вышел во двор.

Выслушав рассказ Маленького Ждера, он велел призвать к себе отца Иоила. Седобородый иеромонах в черной скуфье послушно предстал перед господарем и дал ему все пояснения, смиренно склонившись к его креслу.

— Истинно так, пресветлый государь, — говорил иеромонах. — Тому тринадцать лет, как в пещере около Белого источника поселился святой отшельник, пришедший из-за гор с этим белым зубром, которого увидели твои охотники. Зубр этот, государь, приручен и никому не причиняет зла. И служил он верно схимнику до самой его кончины. Был обычаи у местных чабанов оставлять дары для святого старца в тайнике позади скита. А мы, привязав сии даяния к рогам зубра, отправляли их в пещеру. По повелению старца зубр приходил сюда, мы нагружали его, после чего он возвращался к пещере. Дозволено было нам являться на поклон к святому старцу лишь раз в год, после светлого Христова воскресения. И в тот день мы, неся свечи, спускались к нему с благою вестью. А ежели в это время стояла стужа, то мы тогда совсем не видели его. Так что отшельник жил один. Никому не разрешалось тревожить его, ибо он дал обет молчания и уединения. То был увечный и древний человек, хилый телом и помраченный разумом, как нам казалось. Зрение и слух были у него не такие, как у всех, ибо служили ему не только наяву, но и во сне. Несколько лет подряд весной после пасхи я видел, как он на восходе солнца выходил из пещеры, становился на колени и припадал ухом к горе — слушал голос земли. Только это он и мог объяснить нам в святой праздник, когда дозволено ему было говорить. И еще поведал нам старец, что ему указано было дойти до господаря. Да вот ослабел он и осел тут: придется уж самому господарю прийти к нему. «Ибо мы — пророки великих князей», — прибавил он. Тому два года, как только сошли снега в заговенье, белый зубр воротился к нам с припасами, и тогда мы поняли, что затворник отошел в мир иной. Спустились мы к нему, чтобы принести сюда святые останки. А был он худ и бесплотен, точно призрак. Но мы так и не нашли его. Может, шел он за водой и поток унес его. Может, вознесся к небесам вместе с земными испареньями, когда приник, по своему обыкновению, к горе, чтобы услышать голос недр. Ничего мы не смогли узнать. Остался зубр без хозяина. А начнут ему докучать пастушьи псы либо охотники, так он прибегает в наш скит, стучится лбом в задние ворота, и мы впускаем его. А потом, как попросится, опять выпускаем на волю.

Выслушав его, князь долго молча в задумчивости. Казалось, его гнетет горькое сожаление.

— И ничего больше не узнали?

— Ничего, князь. Ничего.

— А что за голоса он слушал?

— И этого мы не смогли узнать, государь. Может быть, ему и было кое-что ведомо, но мы не понимали его слова. Знал он тайную науку движения звезд и солнца; читал на небе знаки зодиака, в точности определял на каждый год сроки, когда наступит пасха. Однажды старец сказал, что прислушивается, чтобы узнать по гулу земли, когда поднимется против Змия святой великомученик Георгий. Но мне почудилось, что это речь слабоумного.

Иеромонах Иоил вышел похлопотать об ужине и ночлеге князя. Штефан по-прежнему сидел печальный, погрузившись в свои мысли. Преподобный Амфилохие раскрыл складень и развернул книги. Господарь в глубокой задумчивости слушал священные стихи, постепенно проникаясь их сладостью.

Немного погодя он заметил у дверей среди охотников Маленького Ждера и, подозвав его, подробно расспросил обо всем, что Ионуц видел у Белого источника. Больше всего удивил его рассказ о землянике — на некоторых стеблях висят крупные, словно коралловые ягоды, а иные еще только цветут.

— Растут они прямо против двери, там, где он стоял на коленях и бил земные поклоны, — высказал свое мнение Ионуц. — И еще увидели мы, государь, у ручья вечнозеленую траву, называемую листом пустынника. Растет она там, чтобы люди помнили о том, кто посеял ее.

Князь слушал и думал о чем-то своем.

— Он бил поклоны у самого входа в пещеру?

— Там, государь. У каменного порога. И оттого что он год за годом склонял колени в этом месте, в каменной плите образовалась впадина.

— Завтра, прежде чем двинуться в обратный путь, я должен спуститься туда и увидеть это место, — сказал со вздохом господарь.

Старшине Кэлиману не понравилась печаль князя.

— А я, князь-батюшка, полагаю, что все это выдумки, — вмешался он.

Князь вздрогнул.

— Что именно, честной старшина?

— Чур тебя, нечистая сила! Выдумки, что схимник-де помер. Чабаны сказывают, что он жив и где-то скрывается вместе с зубром.

Князь покачал головой.

— Где же ключ к разгадке, отец Амфилохие?

— Преславный государь, — ответил архимандрит, — мы не можем верить в колдовство. Святой старец умер. Пророчество, которое он хотел поведать тебе, сбудется волею владыки небесного, когда настанет час и поднимутся князья и кесари и Венеция вышлет в море суда, набитые золотом, а святой наместник апостола Петра в Риме благословит народы тех стран встать на защиту истины. Тогда поднимутся и все жители нашей земли.

Князь размышлял, нахмурив брови. Внутренний голос шептал ему: «Недра всколыхнулись, а мы еще не готовы к великому делу».

— Я хочу остаться наедине с тобой, святой отец, — сказал он. — Ужина мне сегодня подавать не надо.

В ту ночь Штефан заснул поздно, после долгих молитв. И привиделся ему тот же сон, что и накануне. Схимник благословлял с вершины высокой горы огромный пожар, охвативший города и села Молдовы. А князь, стоя рядом со святым старцем, в великом волнении открывал для себя значение вещего сна.

ГЛАВА X

О княжеской свадьбе и горестях житничера Никулэеша Албу

Вернувшись в Сучавскую крепость, князь стал готовиться к встрече царевны Марии. Решение его было твердо: сразу после свадьбы двинуть полки на юг, к рубежам турецкого царства.

Первым предстал перед государем по возвращении его с охотничьей потехи новый спэтар, боярин Михаил Врынчану. Именно его и снарядил Штефан с боярами и конниками из Верхней Молдовы встретить в Яссах царевну-невесту. Верным и усердным показал себя новый спэтар. Седин он еще не нажил, бороды не отрастил и ростом не вышел. В этом сухощавом чернявом боярине жила великая любовь к своему господину, отражавшаяся во взгляде больших выпуклых глаз. Господарь неустанно возвышал новых людей, подобных спэтару Михаилу, ценя их не за родовитость, а по достоинствам. Иные времена — иные люди. Для искупительных битв, которые снились господарю в его тревожные ночи, нужны были сердца, пылающее верой.

Вместе с Михаилом-спэтаром в Яссы должен был ехать Симион Ждер с двумя сотнями вершников. Осень стояла погожая, на стеблях дурнопьяна в приморских равнинах блестели паутинные нити.

Отстояв утреню в храме Иоанна Нового, царевна Мария выехала из Белгорода восьмого сентября. Испросив защиты у святого мученика и у пречистой девы, царевна в этот светлый день рождества богородицы простилась с генуэзскими купцами, хозяевами каравеллы, которые собирались плыть обратно в Кафу. Она передала через них поклон своим любезным родителям и благоуханным садам Мангупа. Никогда она уже не увидит цветущих роз на берегах Понта Эвксинского. А с отцом своим Олобеем и матерью Марией предстояло ей соединиться лишь в селениях праведных, сияющих вечным светом.

Проливая слезы, царевна Мария простилась со своими провожатыми, возвращавшимися в ее родной край. Вытерев заплаканные глаза шелковым платком, она вздохнула и увидела перед собой пустынные осенние просторы и северное небо. Далеко в той стране находилась Сучавская крепость и суженый ее, которого она еще совсем не знала.

Белгородский пыркэлаб Лука выстроил своих ратников. На стенах зазвучали трубы; государево знамя взвилось над самой высокой башней. Колымага в четыре конные упряжки тронулась в путь. Рядом с невестой сидели служительницы в златотканых покрывалах. Сама царевна тоже носила это восточное одеяние и персианские, розового цвета, вышитые туфельки. Грудь ее украшали длинные жемчужные ожерелья. По сторонам колымаги и позади ее, сидя в высоких седлах с короткими стременами ехало шестеро татарских воинов в шлемах и с копьями. Дальше широким кругом скакали господаревы ратники. Ближе всех по левую сторону ехал верхом пыркэлаб Лука, дававший царевне пояснения на единственном понятном ей греческом языке.

Поезд двигался быстро. Первый привал сделали в Выртежень. Встречать княжескую невесту вышло восемьдесят молодых рэзешей Лэпушны на белых конях. Капитан рэзешей Лека Тэтэрану поднес царевне хлеб- соль.

Девятого числа поезд остановился в городе Лэпушне. Там к княжьему поезду присоединились отец Варлаам, настоятель Зографского монастыря на Святой горе, и сопровождавшие его монахи. Настоятель Варлаам благословил царевну и преподнес ей тоненькую щепочку от креста Христова, обернутую в золотую фольгу.

Третью остановку сделали в городе Фэлчиу. Епископ Инокентий вышел навстречу во главе клира и многочисленных толп, кадя и благословляя царевну, и воздал хвалу всевышнему за то, что удостоился лицезреть господареву невесту. Царевна отправилась отдохнуть в епископские палаты. Как только колымага остановилась, перед ней предстал его милость Мирча, ворник Нижней Молдовы, чей двор находился в Бырладе. С ним были двое тиунов и сотня бырладских ратников. К ушам коней были, как серьги, привешены цветы.

Царевна с великим удовольствием наблюдала эту картину с высоты красного крыльца. Всадники и толпы народа, махая шапками, радостно шумели. Никто из присутствующих не мог пояснить гостье, что кричат люди. Пыркэлаб Лука, провожавший царевну в течение двух дней, вернулся в Белгород. А честной ворник Нижней Молдовы, не будучи умудрен святым духом, хоть и нещадно теребил бороду, ничего не мог вымолвить на языке царевны. Да и молдавские слова, которые он бормотал, мудрено было понять. В конце концов царевна заулыбалась, засмеялась. Засмеялся и ворник. Веселье передалось и всем, кто стоял на крыльце епископского дома. Заметив такое приятное расположение духа, народ еще пуще развеселился, зашумел. По приказу ворника по двору разъезжало восемь телег, нагруженных бочками с молодым вином. Одни служители раздавали кружки. Другие наливали вино, вытекавшее из четырех кранов каждой бочки.

Следующий привал сделали в Яссах в господаревом замке. Там навстречу царевне вышел Симион Ждер с двумя сотнями воинов в блестящих латах на вороных конях. Один Симион гарцевал на белом скакуне. Вид ратников, вмиг соскочивших на землю, лязг их оружия были столь грозны, что сердце царевны забилось от страха.

Преосвященный владыка Тарасий Романский благословил царевну. Более того, при нем разомкнулись ее уста ибо он разумел по-эллински. Подошел и отец Варлаам Афонский. Разговор зашел о ратной мощи Штефана-водэ, свидетельством которого были эти воины. Симион-постельничий подошел к колымаге, опустился на левое колено и поклонился. Между тем воины, держа коней под уздцы, стояли недвижно, словно каменные изваяния. Затем по знаку постельничего топнули ногой и так лихо вскочили в седла, подняв коней на дыбы, что царевна снова оробела. Но воины пришлись ей по душе, и она пожелала узнать, кто их начальник.

— Господарев постельничий, и звать его Симион Ждер, — ответил владыка Тарасий.

— А рядом с ним я вижу другого боярина, помоложе, с белым султаном на шлеме, — полюбопытствовала царевна.

— Славная царевна, то меньшой брат постельничего, — ответил владыка.

Невеста улыбнулась юноше с дерзкими глазами.

Стояли тихие сумерки, вдали виднелись рыжие осенние леса на косогорах, а в низине между лесами текла речка. У стен замка вливалась речка в широкое Княгинино озеро, по которому скользили рыбачьи парусники. Ясский пыркэлаб велел, чтобы непременно изловили либо неводом, либо острогой восемнадцатифунтового карпа для трапезы царевны.

Впервые, с тех пор как царевна Мария вступила на землю Молдовы, она испытала чувство покоя и безмятежности. Господаревы конники разошлись по ратным избам, и младший брат постельничего расставил сторожевых на стенах. У кухонь возились слуги. По обрывистому берегу озера поднимались рыбаки, неся карпов, и рыбья чешуя сверкала в лучах заходящего солнца. С противоположного берега, где был город, доносился далекий голос пристава, оповещавшего купцов, ремесленников и простой люд, что пыркэлаб повелел им радоваться прибытию ее светлости царевны Марии. Как только умолк голос пристава, над замком стали стремительно пролетать станины диких уток, несшихся с востока с заводей Жижии в сторону заката, горевшего в небе пожаром. Некоторые опускались косым лётом на гладь озера. Парусник, подгоняемый вечерним ветерком, медленно плыл к далекой кромке леса.

Последнюю остановку перед Сучавой царевна сделала в городе Ботошань, отныне принадлежащем ей. Колымага остановилась у дворца княгини под охраной все тех же ратников постельничего, на которых она взирала с особым удовольствием. Мелинте, старший дворецкий, преклонив колени, поднес царевне на серебряном подносе ключи.

— Кто этот боярин и что ему надо? — с улыбкой осведомилась царевна.

Старший дворецкий был необыкновенно толст и натужно пыхтел, стоя на коленях.

Преосвященный Тарасий пояснил:

— Матушка-княгиня, то честной Мелинте, твой старший дворецкий. Ибо город этот, где мы сделали привал, отныне принадлежит тебе. Тут живут добрые купцы и искусные сборщики мыта. Армянские купцы возят товары в ляшскую землю. Ляшские и немецкие евреи привозят сукна и кожу и покупают взамен мед, шерсть, скот. Мытники твои удерживают со всех княжескую пошлину. А местные жители несут в каморы твоей светлости положенную долю урожая с полей и садов.

Тут-то и поняла царевна Мария, отчего столь тучен дворецкий, и попросила присутствующих помочь боярину подняться на ноги.

Четырнадцатого сентября путники увидели Сучавскую твердыню. Мост был опущен, ворота широко открыты. На стенах виднелась стража. Отряд пышно одетых всадников поскакал навстречу поезду. Во главе на белом жеребце ехал господарь. Он был в стальных латах и в шлеме со страусовым пером.

На расстоянии полета стрелы оба поезда остановились. Сперва спешились бояре. Как только князь коснулся ногой земли, сановники окружили его. Царевна, выйдя из колымаги, стояла, не поднимая шелковой фаты. Князь торопливо направился к ней. Сняв шлем, передал его отроку. Затем, отстегнув латы и передав их другому отроку, остался в своем вишневом бархатном наряде с золотым крестом на нагрудной цепи. Он приблизился к царевне.

Взявшись за руки, они низко поклонились друг другу. Затем Штефан поднял шелковую фату и, обняв царевну за плечи, поцеловал.

Рать стояла недвижно. Сановники глядели в молчании. Крепостные пушки огласили окрестности грохотом. Царевна вздрогнула, но тут же улыбнулась. Воины, подняв шлемы и кушмы, громко закричали, поздравляя новую молдавскую княгиню с благополучным прибытием. В стороне от крепости, у оврага, стояли толпы горожан. Они тоже шумели. Зазвонили разом в низине колокола церквей. Держа невесту за правую руку, князь прошел с нею несколько шагов. Затем они снова отдали друг другу поклон. Царевна поднялась в свою колымагу. Кучера хлопнули бичами. Князь снова надел латы, поднялся в седло и подъехал справа к колымаге. Царевна опустила фату.

Но все успели рассмотреть ее миндалевидные черные глаза и необыкновенно густые брови. Лицо невесты не блистало красотой: нос с горбинкой, короткий подбородок, матово-белая кожа лишена свежести. Улыбаясь, она не обнажала зубов. Улыбка у нее была печальная, но приятная, И хотя она казалась уже не первой молодости, стан у нее был тонок и гибок, как у юной девы.

Дворы в самой крепости и вокруг нее были набиты народом. На свадьбу прибыл веницейский посол Киапарелли, везя в дар дорогие уборы. Миланский герцог Лодовико Сфорца Моро также прислал двух своих вельмож, привезших в дар золотое оружие. По два посла направили венгерский король Матяш Корвин и польский король Казимир. Уже несколько дней находился в крепости с шестью своими сановниками марамурешский[51] князь Бирток, с которым Штефан собирался породниться: у молдавского князя был взрослый сын, у марамурешского — дочь на выданье. Этот брак должен был скрепить древние узы, возникшие во времена первых основателей Молдавского княжества. Среди вельмож, пожаловавших из Трансильвании, находился и Лайотэ-Басараб, которому предстояло оставаться в стольной крепости до окончания войны против Раду — князя Валашского. Был он стар и немощен, но его по-прежнему томила жажда власти. По прибытии в Сучавскую крепость он преклонил колени на каменном полу часовни и поклялся в покорности Штефану-водэ. В княжеском поезде он скакал по левую руку Штефана, на его седовласой голове красовалась высокая княжеская шапка.

В тот же день, 14 сентября, в крепости отслужили вечерню. На второй день весь двор спустился в стольный город, и в митрополичьем соборе владыка Феоктист, окруженный собором епископов, соединил Штефана-водэ и царевну узами брака. Таинство это закрепляло дальновидный государственный замысел.

Хотя родители и деды царевны давно уже жили вдали от Царьграда и некоторые из них, отрекшись от истинной веры, породнились с татарскими ханами и мурзами, все же у них жива была память о древних правах рода Комненов. В сундуках еще хранились остатки прежних сокровищ. Усеянные алмазами кресты на коронах, изумрудные серьги, перстни с вырезанными на них изображениями царей и цариц сохраняли таинственную связь между прошлым и будущим.

Волей высшего промысла и мудрыми стараниями старого царьградского патриарха заключен был союз Мангупской царевны с воителем, готовившимся к битвам во имя Христа. И потому от имени царьградского первосвященника на церемонии бракосочетания присутствовал отец Варлаам Зографский. А из Белгорода под крепкой охраной двигался обоз, в котором на восьми крытых телегах везли царские драгоценности, а также тонкие сукна и редкостные ткани.

Толпа постигала лишь внешнюю сторону пышного праздника: огни, краски, песнопения, благовонный дым под сводами святого храма. Верхнемолдавские боярыни были в сборе все до последней — тут были красавицы, знаменитые тридцать лет назад, и другие, что славились ныне. Все они жадно ловили мгновенье, когда невеста откинет с лица фату вместо с дождем золотых нитей.

Радость-то какая! Оказывается, царевна совсем не пригожа. Да и не молода! Только драгоценности на ней такие, каких и не знали в молдавской земле. Сказывают, в Мангупской крепости восемнадцать хранилищ, а в тех хранилищах лежат еще и другие бесценные сокровища царьградских властителей. Странно, как молодят подобные украшения лицо женщины!

Сколько же ей лет, царевне Марии?

Нетрудно их сосчитать по морщинкам в уголках глаз и рта. Да иначе и быть не могло — ведь и сам государь тоже сед и вдов. Княжича Александру нет на свадьбе, дабы не подчеркнуть преклонный возраст князя. А все остальные дети Штефана стоят между тетками господаря — Кэтэлиной и Кяжной. Их трое: Петру, Богдан и Илиаш.

Княгиня Кэтэлина — самая старая тетка господаря — в последний раз, должно быть, покинула свое затворничество. Она обрела покой и прощение в глуши Пынгэрацкой пустыни. Сюда старуха приехала вместе с преосвященным Теодором, игумном Бистрицкого монастыря, опекавшим ее в пути. Измученная дорогой, она словно в забытьи слушала свадебные песнопения, мечтая о скором избавлении от всех земных забот.

Княгиня Кяжна, тоже увечная, как и княгиня Кэтэлина, то и дело вздыхает. Ни песнопения, ни великолепие свадьбы не трогают ее. Мерещатся ей ужасные видения. Бывали часы, когда она уже не могла отличить живых от мертвых и смешивала теперешних княжичей Илиаша, Богдана и Петру с прежними отпрысками рода Мушатов. Кому она доводится сестрой? Этим или тем, давним? Но тех уже нет, извели они друг друга. Может быть, сегодняшние отроки лишь отражение прежних? Княгиня тихо плакала, качая головой. А под сводами собора радостно звучали величания.

Владыка Феоктист возложил венцы на головы жениха и невесты и благословил их. По византийскому обычаю, невеста первой поклонилась своему господину. Затем, получив из рук князей Биртока и Басараба по свече, царевна-невеста повернулась к боярам и поклонились им. Направившись к боярыням, она также склонила голову. Лицо у нее было открыто, дабы все могли ее видеть. Поклонившись боярам и сановникам, княгиня Мария прошла степенным шагом сквозь толпу присутствующих. Из нефа она с поклонами перешла в притвор, а оттуда на освещенную солнцем паперть, возле которой стояли ряды воинов и толпился народ. Всем она поклонилась, держа в руках свечи, затем воротилась к своему господину и, передав ему одну свечу, вложила свою правую руку в его руку, прося у него участия и заступничества.

Высокие голоса певчих разносились под сводами храма. Супруги всех присутствующих бояр внимательно следили сквозь тонкую пелену благовонного дыма за всем, что делалось в храме. Напрягая слух, старались не упустить ничего из того, что говорилось вокруг. В этом избранном собрании, разумеется, не обошлось без участия боярыни Кандакии. Ее огромные глаза, брови дугой, нарумяненные щеки привлекали взоры многих мужчин — и эти восхищенные взоры доставляли ей немалое удовольствие. Не меньше радовали ее и косые взгляды других боярынь, известных своей красотой и надменностью.

«Благословенна жена, делающая честь мужу», — размышлял про себя второй казначей Кристя Черный. Все поглядывают на Кандакию, зная, что она жена такого видного мужчины, как он; вот проведать бы еще, как распределены места за трапезой, как рассадят бояр и с какого места будет смотреть на них царственный жених. А уж коли государь в такой радостный час заметит казначея Кристю, не может того быть, чтобы он не вспомнил об усердии и уме такого всеведущего боярина. И опять же, если узрит государь прославленную красоту боярыни Кандакии, то непременно вспомнит про ее супруга. Только вот неизвестно, как распорядился на этот счет великий логофэт Тома. Говорят, часть пирующих будет веселиться в городском княжьем дворце. А государь покажется только иноземным гостям со своей царевной — и то ненадолго. Новобрачные скушают по яичку, выпьют по глотку вина. И в это время все гости поднимут кубки в их честь. Затем господарь отправится в крепость, где будет накрыт другой свадебный стол для его теток — княгини Кэтэлины и княгини Кяжны, княгини Анны, дяди и двоюродного брата господаря — хотинских пыркэлабов, для свата Биртока и князя Басараба да еще немногих родичей Штефана.

Если великий логофэт именно так распорядился, то порядок этот никуда не годится.

— Ну как, нравится тебе княжья свадьба? — спросил его кто-то на ухо.

Кристя вздрогнул и повернул голову. Рядом, улыбаясь, стоял Ионуц в пышном дворянском наряде.

— Нравится, — ответил казначей. — Хотелось бы только узнать, как расположены места за свадебным столом.

— Расположены они, как всегда в таких случаях, — ответил Маленький Ждер. — Посаженый отец и мать, новобрачные, послы венценосцев и высокородные сановники сидят отдельно по порядку, указанному самим господарем.

— Ты так думаешь, Ионуц?

— Я точно знаю.

— И государь не собирается уезжать в крепость?

— Нет, он уедет.

— Что же нам, прочим боярам, делать в такой день?

— Есть и пить, каждому за столом, где ему указано, — именитым боярам отдельно, именитым боярыням отдельно.

— Одно время слышно было, что государь заведет новые порядки при дворе — и женщины будут сидеть вместе со своими мужьями, как заведено в Буде и Кракове. И еще говорили, что после свадьбы государь привезет немецких и ляшских музыкантов.

— Насколько мне ведомо, государь привезет еще воинов. Что же до музыкантов, то, думаю, обойдется и без них.

Боярыня Кандакия приятно улыбнулась своему деверю Ионуцу. Она слышала его последние слова.

— А как же мы? — вздохнула она, когда все выходили, толпясь, в одну из дверей храма.

— О ком речь, невестушка?

— О нас, боярынях. О старых я уже не говорю. Они успели повеселиться при дворах прежних князей. Я говорю о нас, молодых, и о боярышнях. Хотя боярышни тоже еще успеют взять свое в годы княжения Алексэндрела-водэ и других. Я говорю о нас, тех, кому суждено расцветать в этот час.

— Будем терпеть и надеяться, невестушка.

— До каких же пор терпеть?

— До тех пор, пока господарь не закончит своих ратных дел.

— Опять ратные дела! Князья только о них и помышляют. Хоть бы спросил нас, боярынь. Или вот эту девицу, что проходит мимо нас.

— Это дочь боярина Яцко, милая невестушка.

— Она? А ведь прав деверь Ионуц, — повернулась она с нежной улыбкой к казначею. — Я ее едва узнала. Девушка как будто еще больше отощала и подурнела.

Ионуц развеселился.

— Гляди, невестушка, как бы не услышал постельничий Симион.

— Да может ли это быть? Неужто не прошла у него эта блажь? Ох-ох-ох! Я-то ведь знала, что братец слаб духом, что любая пришлая бабенка может завлечь его, как завлекла однажды гречанка, из-за которой он просто затворником сделался. А теперь только призвал его государь ко двору, он сразу и подставил шею под другое ярмо. Права маманя, когда оплакивает его. А возможно, другие слухи тоже подтвердятся…

— Не случись оно в ту пору, не было б и разговору[52], — мудро заметил второй казначей. — Боярыня Илисафта, родительница наша, осведомлена лучше всякого другого, хоть и живет в Тимише и не разъезжает, как мы, по княжеским свадьбам.

Кандакия тоненько рассмеялась.

— Ничего, она немало поездила на своем веку. А слухи ходят не только такие, про которые ее милость говорит.

Ионуц, удивленный ее словами, увел в сторону брата и невестку. Мимо них непрерывным потоком шел народ. Княжеская чета еще не выходила из храма. В ожидании выхода свиты воины стояли ровной стеной, держа коней под уздцы. Полуденное солнце метило огненными искрами острия копий. Постельничий Симион подошел к рядам конников, и перо на шапке его развевалось по ветру. На нем был великолепный наряд, и неказистая дочь боярина Яцко не могла оторвать глаз от него. Оглядываясь, она то и дело отставала от матери, которая дергала ее за руку. Девушка смеялась и продолжала оглядываться.

Немалое удовольствие получал и боярин Яцко, глядевший на воинов господаря и их начальников.

Толпы людей — кто прижавшись к стенам, кто взобравшись на них — смотрели во все глаза. Бояре, не очень именитые и кое-кто из высокородных, теснились у выхода. Житничер Никулэеш Албу, прежде чем пройти под своды ворот, остановился, глядя вслед боярину Яцко, его жене и дочке, затем сделал знак кому-то в толпе. На этот знак господина отозвался хорошо одетый и вооруженный служитель. То был Дрэгич, уже чуть-чуть навеселе. Бросив несколько слов какому-то человеку, с которым до этого говорил, Дрэгич стал пробиваться сквозь толпу, спеша к житничеру.

Ионуц заметил все это, но не придал увиденному значения. Он был всецело занят тем, что объясняла ему Кандакия.

— Боярыня Илисафта столько наговорила мне, — сказал он, смеясь невестке, — что я уж и не знаю, что можно к этому прибавить.

— Прибавить-то можно кое-что, о чем немногие знают. И думают, что именно тут скрывается истина.

— Что же именно, милая невестушка? — вкрадчиво спросил Ионуц.

— Молодым не следует все знать, — возразила боярыня Кандакия. — Много будете знать, скоро состаритесь.

— В таком случае изволь сказать хоть мне, — распорядился казначей Кристя.

— Честной казначей, мне не хочется, чтобы и ты состарился. Но уж коли вам обоим так не терпится знать и иначе никак невозможно, скажу: эта девица не дочь Яцко Худича.

— Это известно.

— Что тебе известно, Ионуц?

— Об этом и конюшиха говорила. Будто Марушка дочь чужеземного боярина, погубленного турками в темнице Семи башен.

— В таком случае ты ничего не знаешь.

— Известно, что девушка дочь боярыни Анки.

— Ах, как мало знают конюшихи и их сыновья! Да будет вам известно, что она и боярыне Анке не доводится дочерью.

— Ну тогда она свалилась прямо с небес на подворье боярина Яцко, — сказал Ионуц.

— Истинно так.

— Может, змей высидел ее?

— Истинно так: не гляди на меня, вытаращив глаза, а то я перепугаюсь и прикушу язык. Имя того змея нельзя называть — можно лишиться головы. На нем княжеский венец, а сейчас он надел еще и венец жениха.

— Как это можно? — удивился младший Ждер. — Откуда тебе это известно?

— В этом мире ничего не скроешь.

Ионуц покачал головой.

— Не верю я. Другое ведомо доподлинно: государь сказал боярину Яцко Худичу, что сам подберет девушке жениха. Приданого давать ей не надо: у боярина Яцко целая гора золотых, поди, всю угрскую землю купить на них можно.

— Вот и получается, как я говорила и как говорят другие. Ты бы лучше посоветовал, дорогой деверь, неразумным постельничим умерить свой пыл. Хоть она и неказиста, эта девица, да сила стоит за ней великая. И тот, кто доводится ей истинным отцом, сумеет найти ей родовитого жениха. Верно рассудил господь, лишив высокородных девиц красоты, иначе было бы несправедливо.

Между тем новобрачные вышли из храма, и Ионуц торопливо пробрался к своему месту. Вскочив в седло, он гордо загарцевал среди воинов. На всех звонницах Сучавы загудели колокола. В крепости то и дело грохотали пушки, сотрясая землю.

Свадебный поезд направился ко дворцу.

Между тем Никулэеш Албу отчитывал своего служителя Дрэгича. Прежде чем перейти в дом, где для него и других бояр его чина был накрыт стол, он пожелал узнать, выполнены ли все его приказания, которые он еще накануне дал Дрэгичу.

— Из Куеждиу поклажа отправлена?

— Отправлена, господин. У Прутского брода все готово. Мы условились со смотрителем переправы заплатить десять злотых за перевоз: по два злотых за подводу. Как только стемнеет, переправятся. И паром останется на той стороне до самого утра. Кто бы ни кричал на этом берегу, — по своему ли делу либо по государеву, — никто не отзовется. А за ночь твои подводы успеют добраться до условленного места, и мы их там найдем.

— Именно так ты договорился с логофэтом Стырчей?

— Да. А Стырча — хозяин своему слову. Скажи он тебе, что за ночь построит церковь, значит, непременно построит.

— Попридержи язык, любезный. Нос у тебя больно красный.

— Так это я на радостях, что служу тебе, батюшка. Со вчерашнего дня пребываем мы с моим монахом в честном питейном доме — празднуем государеву свадьбу.

— Он не догадывается ни о чем?

— Где ему догадаться, отец родной, когда он беседует с Дрэгичем? Дрэгич умеет отговариваться. Это раз. А потом сам же горазд тянуть за язык других.

— Ну, не проболтался его преподобие?

— Сболтнул, что отправляют новую грамоту боярину Миху. Неизвестно, кто повезет ее в Польшу. Может статься, сам отец архимандрит повезет ее и вручит его светлости королю, прося выдать боярина.

— Сказал ты ему, что король выдаст его?

— Сказал, что король непременно выдаст боярина. Но чернец лукав: не хочет верить. А все же посол от господаря повезет грамоту. Не позже чем через неделю.

— Что ж, это хорошо. За неделю успеем управиться с божьей помощью.

Дрэгич рассмеялся:

— Божья помощь в твоей силе и нашей удали.

— Удаль должна дружить с умом, Дрэгич. Как писано в книге некоего ритора: «Витязь, именуемый Смелостью, должен скакать на старом коне Благоразумия».

— Истинно так, господин.

— Люди твои готовы?

— Готовы. Старые рубаки. Теперь они очистили сабли от ржавчины. В нынешние времена трудно стало им промышлять.

— Уж не велел ли ты им ждать в корчме?

— Возможно ли, батюшка боярин! Я не забываю твоих приказов. Размещены они по разным квартирам. Ни один не знает об остальных. А вечером, когда запылают смоляные котлы на стенах крепости, они соберутся позади Рэдэуцкого почтового стана. Там я проверю, каково у них оружие и кони. По уговору каждому выдано по злотому. Вечером получат по второму. А еще по три злотых получат, как только переедут за рубеж.

— Велел ты им оставаться трезвыми?

— Велел. Так что они будут в самый раз.

— Хорошо, когда так.

— Так ты, батюшка мой, больше не гневаешься на меня?

— Нет. Иди и будь начеку.

— С богом, — шепнул Дрэгич и, осенив себя крестным знамением, поклонился своему господину.

Хотя Никулэеш ходил еще в нижних чинах среди служилых бояр, родичи у него были знатные. Его любили и баловали, прощая проделки последнего времени. Более того, об иных его подвигах боярыни говорили с похвалой, ибо, по их сведениям, любовные и питейные страсти находят прощение у самого творца небесного. Тем более следовало прощать эти слабости житничеру Никулэешу Албу, что был он мужем весьма видным и красивым. Молдавским женщинам всегда нравились отвага и шалости молодых людей.

Поэтому житничер отправился искать товарищей не в дом, куда ему по чину полагалось идти. Попал он в дом его милости Дажбога, великого кравчего и правителя котнарских виноградников. Сам кравчий находился во дворце, где он должен был наполнять золотые кубки господаря-жениха и царевны-невесты. Но родичи его были в сборе и уже приступили к трапезе. Боярыни радостно встретили Никулэеша Албу. Иные из тех, что постарше, велели тут же знаменитому в то время в Сучаве цыгану-лютнику по имени Кострэш спеть любимую песню бояр-забулдыг:

Ах ты, молодость непутевая,

Ты когда прошла, прокатилася?

Никулэеш Албу недолго задержался в доме кравчего. Беспокойство, томившее житничера, гнало его с места на место. Немного погодя он спешился во дворе его милости логофэта Томы. За трапезой сидели одни седые бородачи. Справа от логофэта Томы восседал сам Яцко Худич.

Житничер поклонился с порога высокородным гостям, покорно улыбнулся дяде — логофэту Томе, затем перешел в палату, где пировала женская половина. Понимал, что здесь должна была находиться и княжна Марушка: кто знает, может, она сегодня встретит его ласковее, чем обычно.

Дочь Яцко была действительно там и с хрустом грызла сладости. Увидев его, насмешливо улыбнулась, сверкнув белыми зубками.

— Кого ты ищешь, честной житничер?

— Сказал бы, княжна Марушка, да слишком много вокруг ушей слушает нас.

— Тогда пойдем поближе к матушке, чтобы услышала только она.

— А я хочу, чтобы слушали меня только ушки, украшенные смарагдовыми серьгами.

Княжна Марушка прошла мимо зеркала, висевшего у окна, и краем глаза проверила, идут ли ей серьги. Убедившись в этом и во многих других своих прелестях и предоставив Никулаэеша вниманию других боярынь и боярышень, она покинула собрание и вышла на крыльцо посмотреть, какая на дворе погода. Под чистым небом расстилались вольные просторы. Но с севера набегало студеное дыхание ветра.

Продрогнув, она собралась было вернуться в горницу, но тут, звеня шпорами, к ней торопливо подошел Никулэеш Албу.

— Княжна Марушка, — проговорил он взволнованно, — дай мне ответ на те слова, что я тебе столько раз говорил.

— Какие слова? Не припомню что-то.

— Хочешь, чтоб я их повторил?

— Не надо. Все равно не успеешь. Мне пора возвратиться к матушке.

— А ведь ты нарочно вышла, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз. За что же ты караешь меня?

— Дивлюсь твоим словам, честной житничер!

— Ты же знаешь, что люба мне. Я же говорил тебе.

— Знаю. Отец говорит, что я не должна тебе верить. У него иные мысли. Гневается за тот случай в лесу около Кракэу.

— Там были разбойники.

— Нет, то были слуги твоей милости. Только простолюдинкам лестна такая любовь. А мне бояться нечего: меня никто не может украсть.

— Зачем ты так со мной говоришь, сердце надрываешь?

— Говорю, как и подобает говорить с человеком, совершившим подобный поступок. Будь еще доволен, что отец не пожаловался государю.

— Действительно, не понимаю, зачем он не пожаловался. Сразу бы стало ясно, что я ни при чем.

— Не жаловался, оттого что я воспротивилась.

— Значит, я тебе не противен?

— Нет, Никулэеш.

— Может, порадуешь меня и более теплым словом?

— Нет, — ответила девушка, пристально глядя на него своими зелеными глазами.

— Как? Уж не ослышался ли я? Хочешь, чтобы я лишил себя жизни?

— Нет, — ответила она тем же голосом и все так же глядя на него.

— Верно ли то, что говорят мои тетки? Тебе мил другой?

— Этой тайны я никому не открывала.

— И ты смеешь говорить мне о ней теперь?

Она ответила взглядом, в котором не было ни злобы, ни вызова, ни страха. Скользнув мимо него, пошла в комнаты. Вспомнив, что в левой руке у нее еще оставался кусочек печенья, снова принялась за него.

Никулэеш растерянно глядел ей вслед. Его пошатывало, словно он только что выпил хмельную чашу. На мгновение ему захотелось очертя голову броситься за ней и сказать ей несколько крепких слов. А там будь что будет! Но гнев его тут же схлынул, и он еще больше почувствовал себя во власти любви к зеленым глазам и смарагдовым сережкам.

«Ничего, — размышлял он, — мудрый не гневается, он смеется и ждет. И между тем размышляет, кто тот самый «другой», о котором говорят. Девушка не отпирается. А уж коли это на самом деле так, а не новая блажь и злая уловка, чтоб еще больше взбесить его, то нужно найти того «другого» и расправиться с ним».

Вскочив в седло, Никулэеш направился к дому, где жил верный Дрэгич. Медленно проезжая сквозь суетившуюся, как на ярмарке, толпу, он перебирал в уме молодых бояр, придворных. Неужто поджарый и лупоглазый Михаил? Не может он приглянуться женщине. Кто же тогда? Григорашку Жоры нет при дворе: услан в путненскую землю — следить за строительством крепости на Милкове-реке. Второго кравчего Костю Стурдзу господарь отправил в Новую крепость возле Романа — в свиту княжича Алексэндрела. Уж не позарилась ли она на самого Алексэндрела? Такая, как она, могла бы на это осмелиться, но нет, опасаться этого не приходится. Стоит господарю нахмуриться — и сразу наведут порядок как с той, так и с этой стороны. А если перебрать бояр Сучавы и господарского двора, то разве найдешь другого такого видного, такого пригожего молодца, как Никулэеш Албу? Из двух Ждеров, явившихся недавно ко двору, опаснее младший. Да только таких соперников Никулэеш может отстранить простым мановением руки. А что до постельничего Симиона, то какой это воин? Скорее — монах: трезвый — улыбки не выдавит, напьется — мрачнее тучи. Такой девушка нужен муж ослепительный, как солнце. Никулэеш вздохнул. Кто поймет женскую душу с ее странными прихотями? Всего от нее можно дождаться. Возможно, что именно его, Никулэеша, она и любит. Такое не раз случалось. Отталкивает, чтоб еще крепче привязать к себе. Может, повернуть коня, постараться узнать это по ее глазам? Или выяснить у боярынь-родственниц, кто этот соперник, на которого она намекает.

Узнать бы только имя и удостовериться, что все это правда. Тогда он знает, как поступить. Горе злосчастному! Счастливей будут завтра даже эти смерды, что шумят вокруг: им еще радоваться солнцу, а тому — нет.

В душе житничера снова закипел гнев. В харчевне Антохи на улице шорников, где жил Дрэгич, шумела толпа. В одну из комнат, с окнами на улицу, допускались только люди высокого звания да их слуги. В другой собирались смерды. Обычно тут и было самое веселье. Правда, порой дым коромыслом бывал и в господской горнице, когда бояре забывали о своих чинах и званиях. Тогда они тоже не прочь были повеселиться, как простолюдины.

Рядом с той комнатой, где, потягивая вино из кружек, пировали смерды, находилась еще небольшая каморка. Вот уж два дня, как в ней жил Дрэгич. Оставив коня во дворе харчевни на попечение работников Антохи, Никулэеш Албу пробился сквозь толпу. Тут сидели люди всякого звания. Одним музыканты по заказу играли над самым ухом. Другие поднимали кружки с вином в честь господаря и, только осушив до дна, опускали их. Были среди пирующих и такие неистовые, что, осушив кружку, непременно разбивали ее об пол.

Все обрадовались, увидев важного боярина, и посторонились, давая ему место. Корчмарь Антохи, самый толстый и широкоплечий человек в Сучаве, поклонился из-за своей стойки, уставленной кувшинами с вином.

Служитель боярина сидел с двумя собутыльниками: однако надежным товарищем в питейном деле был только один: он был высок и крепок, опоясан саблей, в сапогах со шпорами. Его кушма с павлиньим пером лежала на полу. Выглядел он усталым. А никудышным собутыльником был благочестивый отец Стратоник. Вот уже два дня сидел он скособочившись в этой комнате. Глаза у него округлились, словно от страха, но держался он крепко и не поддавался сну. Когда его товарищи прикладывались к кружкам, отведывал и он хмельного, чмокая языком. Изредка, когда ему хотелось свежего вина, он выплескивал в окно содержимое своей чары и снова наполнял его из кувшина.

Когда вошел Никулэеш, благочестивый инок с удивлением наблюдал за хитрыми проделками Дрэгича. Сперва служитель выпивал три глотка вина, после чего доставал из сумки, висевшей у него на боку, серебряный талер. Положив монету на язык, он мигом проглатывал ее. Проглотив, начинал вытаскивать ее наружу. Поднеся правую ладонь к виску, доставал талер из уха. Потом опять всовывал его в ухо и доставал из другого уха. И снова, спрятав в ухо, выплевывал на стол. И наконец подбирал талер со стола и прятал на прежнее место, в сумку.

И еще проделывал он такую штуку: кидал кушму на стол, и, приподняв ее, показывал лежащие на столе три талера. Не успевал отец Стратоник протянуть жадную руку, как Дрэгич снова опускал на стол свою кушму и говорил монаху:

— Бери деньги.

Тот дважды пытался это сделать, но так и застывал с разинутым ртом. На столе уже ничего не было.

— Больше всего дивлюсь я, — проговорил благочестивый инок, — что у тебя столько талеров.

— И все же, как видишь, нет ни одного. Да если бы они и были, то вскоре их не станет.

— Что это еще за загадка, брат Дрэгич?

— Это не загадка, а талер, — весело ответил Дрэгич и, положив монету на язык, проглотил ее.

— Какой такой талер?

— А вот какой. Видишь, достаю его из уха: польский талер. Но как только выплюну его в шапку, он окажется немецким.

— И ты говоришь, что они есть, хотя их нет?

— Нет. Я говорю, что хотя они есть, их не будет.

Широкоплечий служитель со шпорами и саблей рассмеялся, потом тоже достал талер и показал его на ладони.

— Ты тоже делаешь такие чудеса? — удивился Стратоник.

— Я сделаю другое чудо: к вечеру из этого талера получится два.

Инок задумался, пощипывая бородку. Затем, повернувшись к Дрэгичу, наклонил кувшин и наполнил кружку.

— Вижу, брат Дрэгич, что ты все знаешь и все умеешь делать. А вот говоришь ты не обо всем. Со вчерашнего дня я пытаюсь узнать, что за неслыханное дело задумал твой господин, а ты все откладывал ответ на сегодня.

— Откладывал оттого, что был трезвый. Пока не напьюсь, не могу открыться.

— И ты еще не напился?

— Нет, еще не напился: вижу только двух чернецов. А я, как напьюсь хорошенько, вижу троих.

— Стало быть, теперь я обратился в двух монахов!

— Нет, ты-то один, святой отец, а благочестивый Стратоник — второй.

— Что ж, коли так, можешь, открыться не мне, а второму.

— Могу, коли тебе хочется. Только ты не подслушивай.

— Ладно, не буду подслушивать.

— Не слушай. А если и услышишь что-либо, никому не говори ни словечка — ни мирянину, ни монаху, ни даже архимандриту.

— Ладно, не скажу даже архимандриту, — заверил с кривой усмешкой Стратоник.

— И ты не говори, святой отец, и второй пусть молчит.

— Хорошо. Будь по-твоему. Аминь. Благословен язык, глаголящий истину.

— Целую руку твоего преподобия и сознаюсь, — сказал Дрэгич, скособочившись на своем стуле, как и монах. — Ты как думаешь, Тоадер Калистрат, открываться ли нет?

— Что ж, откройся, — пробормотал рослый служитель, — только не хорошо ты поступаешь. Отец Стратоник, дозволь ему молчать, а не то быть беде.

— Кому грозит беда?

— Головушкам нашим.

— А я возьму да скажу, — рванулся Дрэгич. — Так знай же, отче, что господин мой, житничер, побился об заклад с другими сумасбродами, что выедет на улицы Сучавы ни в одежде, ни без оной. Три дня будет пить, потом сделает, как я тебе говорю. Спустится вскачь со стороны садов, промчится что есть духу до церкви в Мирэуцах, взберется на колокольню и станет звонить в большой колокол и вопить, что идет татарва.

Благочестивый Стратоник задумался. Потом улыбнулся.

— Нет, тут что нибудь другое.

— Так ты, отче, но веришь мне?

— Верю. Но должно быть другое. Это не шалость. Я бы даже сказал, что это мудрый поступок. Ибо господаревы служители, изловив его, посадят в подземелье, чтоб он утихомирился. А ему более пристало делать такое, чтобы его не спускали в подземелье, а вздернули повыше.

— Нет, мой господин боярского звания, его не вздернешь, как какого-нибудь смерда, — решительно возразил Дрэгич. — А изловить его никто не может, будь уверен. Ты думаешь, например, что он здесь, а он совсем в другом месте.

Но Никулэеш Албу все же был здесь. Он стоял на пороге и, глядя на троих собутыльников, слушал их речи. Судя по выражению его лица, видно было, что слова слуги ему по вкусу. Инок Стратоник поднялся и учтиво поклонился, прижав руки к груди. Служители вскочили на ноги и переглянулись.

— Раз пришел честной боярин, господин ваш, — проговорил монах, — то я могу уйти. Бью челом твоей милости, честной боярин Никулэеш, и ухожу.

Никулэеш едва заметно усмехнулся:

— Душа моя опечалится, святой отец, коли ты покинешь нас. До завтрашнего дня еще много времени.

— Кто же поможет архимандриту в часовне, честной боярин? Старец сурово отчитает меня.

— Ничего, отчитает да и простит, святой отец. Хочешь, чтобы удовольствие мое было полным, так не нарушай сей троицы.

Стратоник тревожно огляделся. Окно было забрано решеткой.

Не изменяя благожелательного выражения лица, Никулэеш Албу подозвал к порогу Дрэгича. Потянув его в сени, закрыл за собой дверь.

— Дрэгич, — быстро проговорил он, — у меня горе.

— Знаю, господин, твою кручину, — покорно ответил служитель. — Не дальше как сегодня вечером развеется она. Я готов, батюшка боярин, согласно уговору и данной клятве. Или ты передумал?

— Нет, не передумал. Я бы даже сказал, что еще более укрепился в намерении своем. Тут другое. Час тому назад видел я княжну. Поговорили мы, и слова ее нанесли мне новую рану. Поехал я сюда — к тебе за советом, и завернул по пути к Юрию, второму кравчему. Боярыня Руксанда — жена его — доводится мне родной теткой. И, узнав о моих любовных неудачах, она не удивилась, напротив, сразу же открыла мне тайну, которую я и не чаял узнать так скоро. Теперь я знаю, кто полюбился княжне, и, прежде чем оставить Сучаву, я должен расправиться с ним.

— Не верь слухам, боярин. Не может быть, чтобы кто-нибудь иной, а не твоя милость полюбился княжне. Она хочет раззадорить тебя. Оттого-то так хорош дедовский порядок. Увезешь девицу — она сама потом будет рада.

Житничер слушал, нахмурившись. Потом тряхнул кудрями.

— Нет, этого оставить нельзя. Боярыня Руксанда назвала его по имени. И хотя постельничий мне друг, делать нечего.

— Какой постельничий?

— Второй постельничий, Симион Черный.

Дрэгич почесал пальцем кончик носа и озабоченно поднял брови.

— Батюшка боярин, это дело мне не нравится.

— Ну и что из этого? Ты слуга мне, значит, пойдешь за мной.

— Куда? Когда? Мы наняли людей на этот вечер и не можем впутывать их в другое дело. Оно верно — постельничего Симиона нетрудно найти в господаревом дворце среди его воинов. Но стоит нам что-нибудь учинить — мы сразу очутимся в ловушке. Ну, допустим, удастся вызвать его в укромное местечко и уговорить, чтобы он пришел один, или, на наше счастье, он сам решится прийти один. Не гневись, господин, но я не надеюсь справиться с ним. Даже вдвоем его не осилить.

— Так прихватим и Калистрата.

— С Калистратом мы сговаривались насчет другого дела. А кроме того, ему надо стеречь монаха. Как только выпустим Стратоника, он кинется куда надо и давай чесать язык. Я понял, что он кое о чем догадывается, и уже несколько дней не отпускаю его от себя. А теперь что же, выпустить его из рук в самое горячее время?

— Верно говоришь, Дрэгич, — процедил сквозь зубы житничер. — Но я тоже знаю, как сказано в одной из книг, по которой учили меня в Кракове, что коли не сделаешь того, что хочется, не потешишь душу, то и на коне от горя не ускачешь. Вытащишь из седельной сумки баклажку, чтобы утолить жажду, а там — яд. Так вот, если мы сами не можем зарезать этого треклятого дружка, наймем людей. Мне надо быть спокойным с этой стороны. До сих пор все шло гладко, а теперь на тебе — эдакая напасть!

— Оно так, боярин, — размышлял вслух Дрэгич. — И впрямь напасть, о которой я и не помышлял. Что княжна поглядывает на него, это еще полбеды. Такого видного мужа поискать. Я, конечно, не говорю о тебе, господин, с тобой никто не сравнится. Я говорю о других. Среди них немногие могут сравниться с постельничим. Ничего, что княжна поглядывает на него — на то она и боярская дочь. Худо, если постельничий знает об этом и тоже прилип к ней. В таком случае он непременно поскачет за нами.

Житничер улыбнулся.

— Ты в этом уверен, друг Дрэгич?

— Не уверен, но опасаюсь. Да дело не только в том. Поговаривают люди еще кое о чем. Так что я скажу тебе, господин: не следует нам задерживаться ради такого безрассудства. Не будем откладывать на завтра то, что следует сделать сегодня. А там да свершится божья воля.

Никулэеш Албу по-прежнему улыбался, сощурив глаза.

— Добрый совет, приятель, — ответил он. — Но что до твоих опасений, так все это глупости. Постельничему неоткуда знать. А если он будет искать нас там, куда мы едем, то в опасности окажется он, а не я. Я бы рад встретиться с ним в ляшской земле.

Дрэгич почесал румяный нос и покачал головой.

— Господин, мудрость твоя велика. Не мне, слуге твоему, идти против твоих решений и мыслей.

— И правильно делаешь, любезный.

— Одно позволю себе заметить: к вечеру тайна уже раскроется. Вся страна будет знать, кто увез дочь боярина Яцко. Скажем, убьем монаха — пользы никакой. Все равно узнают, что ты перешел рубеж и побежал в Польшу.

— Кто может узнать? Хотел бы я знать, кто поймет язык ветра и пыли?

— Не прогневайся, батюшка, но в крепости есть один архимандрит, а уж он-то разумеет язык ветра и пыли. Это я хорошо понял из слов нашего чернеца. Думаю, тебе это тоже ведомо: однажды этот архимандрит так ловко во всем разобрался, что у нескольких родовитых бояр слетели головы. А родитель твоей милости умер от сердечного недуга после этих догадок архимандрита. Вот как он будет гадать и рассуждать: Никулэеш Албу — житничер, племянник его милости логофэта Миху, сбежавшего к ляхам. Никулэеш увез дочь боярина Яцко. Где можно заставить боярина Яцко простить его? В молдавской земле? Вряд ли. Тут господарь, чего доброго, сгноит виновников в соляных копях или отдаст в руки палача. А вот в ляшской земле логофэт Миху и король Казимир могут сломить упорство боярина Яцко, ибо некоторые его вотчины и торговые заведения находятся там под рукою короля.

— Меня другое удивляет, — проговорил Никулэеш Албу. — Как это ты смог, приятель, додуматься до всего этого?

— Пораскинул умишком, — смиренно ответил Дрэгич. — В Кракове я не учился, а кое в чем разбираюсь. Не будь оно так, как я говорю, то затея наша не стоила бы и выеденного яйца. Если бы приданое осталось в Молдове, то от невесты не было бы никакого проку. С таким опасным грузом в дороге хлопот не оберешься. Так что уж дозволь, господин, довести до конца начатое дело, согласно уговору. Ну как, батюшка, верно я говорю?

— Верно. Только сдается мне, что слишком часто ты к губам кружку подносил: рука у тебя притомилась, а язык осмелел. А мне надо, чтобы слуга мой меньше болтал, да побольше делал. Смотри будь в условленный час со своими людьми у Рэдэуцкой заставы.

— Непременно буду, батюшка, — покорно поклонился Дрэгич.

Пока они шептались, волнение боярина улеглось. Более того, кое-какие замечания проницательного служителя убедили его в том, что его затея, пожалуй, окажется выгоднее, чем он предполагал. Все было именно так: свадьба и приданое ждали его за рубежом. Значит, нужно остерегаться опрометчивых поступков.

Дрэгич легко прочел эту мысль на пухлом лице житничера, и особенно в его черных глазах, что светились огнем, но не умом. Молча посмотрел ему вслед. Погладив нос, вздохнул и вернулся к товарищам.

Благочестивый Стратоник казался опечаленным. Подпирая голову рукой, он глядел в оконце, за которым свет постепенно угасал. Солнце уже зашло. Вечерело.

— Горек боярский хлеб, — проговорил Дрэгич, опускаясь на свой стул. — Оттого надобно подсластить его вином, — прибавил он с деланным смешком.

Схватив инока за руку, он притянул его к себе.

— Может, ты благословишь питье, святой отец? Вот опрокину эту кружку, а там встану и прощусь с тобой: служба велит. Одному господину известно, найдется ли еще такое вино там, куда мы отправляемся.

Отец Стратоник очнулся от своих грустных мыслей, благословил вино и сам пригубил чару.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, отче.

— Далеко ли?

— Далеко.

— А нельзя ли узнать, куда именно, любезный брат Дрэгич?

— Куда именно, пока нельзя узнать. Это станет известно позднее, когда малоумные монахи отправятся к умным.

Благочестивый Стратоник еще пуще вылупил глаза, покачиваясь на стуле. Смутно догадавшись об опасности по глазам служителя и его жестокой ухмылке, он отодвинулся, съежился, скрючился, точно червь. Хотел было закричать, но голос не повиновался ему. Дрэгич обнажил кинжал, висевший у пояса.

— Братец Тоадер Калистрат, — заговорил он совершенно другим тоном, — встань и затяни потуже пояс. Затянул?

— Затянул, — спокойно пробасил рослый служитель.

— А теперь возьми-ка платок и кляп. Заткни кляпом рот благочестивому иноку Стратонику и закрепи его платком, завяжи потуже узлом на затылке. Бери теперь эти ремни и стяни руки и ноги божьего человека. Да будет тебе ведомо, братец Тоадер Калистрат, что немало женщин и детей изошли слезами после того, как исповедовал их этот монах. Нам велено не лишать его жизни, а только отметить меткой, чтобы творец небесный узнал его в день Страшного суда.

Монах извивался, дергая кривым плечом. Глаза его были полны ужаса, лицо помертвело от страха. Дрэгич рванул его вверх и сделал ему на лбу крестообразный надрез. Затем, бросив на пол, засунул кинжал под сутану и слегка кольнул тело.

— Перестань дергаться, а то войдет поглубже.

Дрожь била монаха. Но он напрягся, заставил себя спокойно терпеть боль. Когда Дрэгич отнял кинжал, тело пленника скорчилось, затем вытянулось. Он фыркнул, чтобы стряхнуть кровь, заливавшую лицо, и закрыл глава, полные слез, вверяя святому покровителю своему изувеченное тело и перепуганную душу.

Служители затолкали его под лавку и, опрокинув стол, заслонили им монаха. Выйдя из комнаты, они задвинули засов и повесили замок.

— Гляди, чтобы никто не входил сюда, — велел Дрэгич харчевнику. — Мы вернемся поздно ночью.

Они вывели коней и вскочили в седла. Дрэгич закинул ключ в стог сена. Затем они погнали коней в поле, навстречу холодному вечернему ветру.

ГЛАВА XI

Когда стало известно, что дочь Яцко Худича похищена

О происшествии узнали прежде всего в городе, хотя толком никто не знал, что именно случилось. Во втором часу ночи все княжеские гости и бояре спали — кто в своих собственных домах, кто в гостях. Крепостные ворота, по обыкновению, были заперты с вечера, и стража то и дело перекликалась на стенах. Одинокий человек, проскакав по ночному городу, постучался к его милости Штефану Чернату, сучавскому посаднику, стал ломиться в ворота, всполошив всех собак, и громко кричал, зовя слуг. Впустите поскорей! Неслыханное дело! Много лет не было лихих людей вблизи стольного города, a этой ночью напали на одного из самых видных сановников господаря. Его милость Яцко Худич возвращался к себе в усадьбу с боярыней и дочкой. Его сопровождали двое слуг с факелами и двое с копьями. Кучер был навеселе — недаром же возил он господ на свадебный пир. Это был тот самый человек, что прибежал и ломился в ворота Штефана Черната. Возок боярина спустился на равнину, и тут за колодцем Мирона выскочили изо рва вооруженные тати. Кинувшись к коням, они схватили их под уздцы и сбили в кучу, перепутали постромки. Остальные напали с саблями на слуг. Из двух вооруженных служителей боярина только Роман Спэтэрелу осмелился бросить пику и взяться за кинжал. Но ему нанесли тяжелый удар по голове. Теперь он лежит с пробитым черепом на обочине дороги. Его милость боярин Яцко засуетился, хотел поскорее выбраться из колымаги. Но пока он с трудом протискивал тучное тело в дверцу, возок опрокинулся, колесо придавило боярину ногу и сломало ее. Тут-то кучер-цыган по имени Хараламбие и услышал испуганные крики женщин. Злодеи вытаскивали их одну за другой через вторую дверцу опрокинутого возка. Схватив боярынь, они увезли их, по своему злодейскому обычаю. Теперь боярину придется выкупать их. Страх берет, когда подумаешь, какую прорву злотых придется ему выложить. А как же вы думали? Боярыни — самый дорогой товар.

Посадник получил эту весть во втором часу ночи. Тут же послал он распоряжение слугам подняться, вскочить на коней и без промедления поехать с кучером Хараламбие на место происшествия посмотреть, что стряслось, поднять боярина и отыскать грабителей.

— Где их там разыщешь? — удивился цыган Хараламбие, почесывая затылок и ухмыляясь. — Да разве теперь их найдешь? Схватили, кого им нужно было, и были таковы.

После целого дня веселья, когда гуляло все сучавское войско, головы служителей были тяжелы от хмеля. Сам честной посадник, отдав нужные распоряжения, снова зарылся головой в подушку. Но тут же подумал с тревогой, что, возможно, ему-то и придется рано утром первому держать ответ перед господарем. Сбросив с себя одеяло, похожий на привидение в своей длинной ночной рубахе, он заметался по комнате, ища одежду. Когда он наконец вышел во двор — узнать, не вернулись ли служители от колодца Мирона, оказалось, что те еще не опоясались саблей.

До крепости весть дошла в восьмом часу утра. У ворот стояли новые стражи — сыны старшины Кэлимана. По тропинке со стороны города прискакал на неоседланном коне простоволосый всадник. Повернув к воротам и увидев поднятый мост, он остановился у рва, размахивая рукой.

— Сделайте милость, ратные люди, доложите обо мне.

Онофрей Кэлиман посмотрел на него сверху и решил, что человек не в своем уме.

— Иди, иди, человече, — мягко посоветовал он ему. — Сюда нет хода.

— Молю вас, не гоните меня, а не то господин мой, боярин Яцко, заживо сдерет с меня шкуру.

— А что стряслось?

— Передайте, что душегубы напали на боярина Яцко.

— Кому передать?

— Государю нашему.

— Опомнись, дурень, — огрызнулся Онофрей. — Как это я пойду будить господаря? Да нам и вовсе не дозволено отходить от ворот.

— Позовите капитана стражи, я ему доложу. Как можно, чтобы государь не узнал о таком случае? Боярин Яцко чуть было не лишился жизни. Слуги еле донесли его до дома. И теперь он лежит со сломанной ногой и вопит, что никогда уж не увидит своей дочери.

— Я же говорю, что ты спятил, православный. Какая еще сломанная нога?

— Нога нашего господина.

— И какая дочь?

— Тоже его. Это-то он и велел мне сказать. Что в пути на него напали злодеи и хотели его убить.

Братья недоуменно переглянулись, затем снова обратили взоры на взлохмаченного смерда, который метался у ворот.

— Помилосердствуйте, православные, — умолял он, вытаращив в страхе глаза, — передайте весть. А то мой господин спустит с меня шкуру. Я еще ни разу не видел его в таком волнении.

— Какую весть передать?

— Вы дайте знать капитану. Его милость сразу сообразит, что делать. И еще передайте капитану, что следом едет боярыня Анка. Пусть он откроет ворота и дозволит ей предстать перед господарем.

Сыны Кэлимана все еще советовались. Кто их знает, эти порядки при входе в княжескую крепость? Разве осмелишься потревожить в это утро государя? Ионуц Ждер, начальник стражи в эту ночь, строго-настрого наказал держать на запоре ворота крепости до десятого часа утра. А с десятого до двенадцатого часа впускать и выпускать одних мелких служителей. Сегодня до обеденной трапезы господарь будет отдыхать, чего не бывало у него много лет. В обед к государю войдут самые ближние бояре. Помня это, стражи были непреклонны.

Снизу донесся приказ. Все дозорные повернулись лицом к замку. Княжеское знамя поднималось на мачту. Они смотрели на него, не двигаясь с места. Трубачи протрубили лишь один раз. Капитан повелительным жестом тут же приказал им замолкнуть. Северный ветер, надув полотнище знамени, колыхал его.

Ионуц Черный поднялся на стену — проверить дозоры. Сверху он увидел, что сыны Кэлимана делают знаки простоволосому человеку, сидевшему верхом на неоседланном коне, и велят ему отойти в сторону, не то может случиться беда. Но человек снова закричал, требуя, чтоб его выслушали и дали о нем знать начальным людям крепости. Ионуц, уловив несколько слов, задал вопрос:

— Когда и кто увел дочь боярина Яцко?

— Неизвестно, — крикнул человек. — Сейчас явится боярыня Анка. Она все скажет.

— Пустите его, — распорядился Ионуц. — И как только приедет боярыня Анка, впустите ее тоже… Входи приятель, — обратился он к смерду, — и следуй за мной.

Заскрежетали цепи поднятого моста. Человек, оставив коня, прошмыгнул в ворота. Шагая за Ионуцем, он путано отвечал на его вопросы, с трудом переводя дыхание. По его разумению, наибольшим несчастьем была сломанная нога боярина Яцко Худича. Вот уж разгневается государь, когда узнает.

Ждер остановил его.

— Подожди тут на крыльце. И ни слова никому.

— Подожду. А ты передашь весть?

— Я велел тебе ждать здесь, не двигаться с места и никому ничего не говорить! — гневно повторил Ионуц.

Рванув дверь, он вошел к брату и захлопнул ее за собой.

Симион повернулся к нему.

— Что такое? Кто-нибудь спрашивает меня?

Маленький Ждер замялся на мгновение.

— Батяня Симион, — ответил он, — во дворе ждет нарочный от Яцко Худича.

Постельничий вздрогнул, сдерживая радость.

— Меня зовут?

— А что? Ты ждал какой-нибудь вести? Боярин Яцко должен был тебя пригласить?

— Я ждал вести, но не от него. Что надобно нарочному?

— Этой ночью случилась беда, — сказал как можно спокойнее Ионуц. — На боярина Яцко напали в пути, когда он возвращался домой, похитили княжну Марушку.

Кровь прихлынула к сердцу Симиона. Он побледнел и растерянно взглянул на брата. Потом замигал, вытянулся в струнку, ища в себе внутренней опоры. Но оказалось, что ему нужна и внешняя опора. Пройдя к окну, он ухватился за подоконник.

— Где гонец? — тихо спросил он.

— Тут, на крыльце. Но он больше ничего не может сказать. Скоро прибудет боярыня Анка бить челом господарю. Вот и все, что известно.

Симион, сделав нечеловеческое усилие, овладел собой.

— Кто совершил злодеяние?

— Скоро узнаем. Ты думаешь, батяня, что княжну увели силой, без ее согласия? Не сердись, батяня Симион. Я ничего не знаю. Я только спрашиваю.

Глаза постельничего гневно сверкнули.

— Я уверен, что она увезена насильно. Вчера я видел ее. Сказал ей несколько слов, и она мне ответила, да так, что этой ночью мне снился чудный сон. Никто не уверит меня, что она дала согласие. А как ты догадался, что именно эта мысль меня сперва обожгла? Но подозрение тотчас исчезло, благодарение господу. Я хочу знать, кто эти злодеи, и упросить господаря не назначать им кары. Пусть дозволит мне найти их и покарать.

Ионуц покачал головой, все еще во власти сомнений. Открыв дверь, он подозвал гонца.

Тот оглядел обоих воинов, и ему показалась, что и их глазах нет сочувствия его горю.

— Расскажи, что ты знаешь. Да живо, — приказал постельничий.

Слуга одним духом, хоть и не вполне вразумительно, поведал все, что знал.

— Сперва подумали, что увезли и боярыню Анку, — добавил он. — Но они ее оставили — веса в ней больно много. А если бы смогли взгромоздить ее на коня, то увезли бы тоже.

— Ты думаешь, что это были обычные воры, которые хотят получить выкуп с боярина Яцко?

— Так говорят многие, боярин. А боярыня кричит, что тут другое. Оттого-то и едет она бить челом господарю.

Постельничий Симион, сжав губы, хмуро заходил по комнате, размышляя о случившемся.

— Иди за мной, — велел он гонцу.

Ионуц Ждер спросил его глазами, что он собирается сделать.

Симион ответил с кривой и злобной усмешкой:

— Покуда я могу сделать только одно — приблизить весть к дверям опочивальни господаря. В часовне я найду отца Амфилохие. Только он осмелится передать весть дальше.

Постельничий вышел в сопровождении гонца. Ионуц следовал за ними. Двор замка был еще безлюден. Ворота держали открытыми в ожидания боярыни, вдруг оттуда донеслись громкие голоса. Кто-то просил позволения войти, а стражи, скрестив копья, преграждали вход.

Ионуц поспешил туда. Это была не боярыня Анка, а горожане, несшие на шесте с люлькой какое-то черное страшилище. Начальник стражи тут же опознал в этом черном страшилище, туго опоясанном красным кушаком, благочестивого Стратоника. Монах стонал и жаловался, прикрыв лицо ладонями, и просил, чтобы его немедленно доставили к старцу, отцу Амфилохие Шендре.

В мгновение ока Ионуц, даже не расспросив его, сообразил, что исчезновение Стратоника из крепости и его появление в этот час и в таком виде связано с тем происшествием, о котором стало сейчас известно.

Он пропустил малоумного монаха. Шагая вслед за постельничим вместе с горожанами, он внимательно выслушал их.

Работники постоялого двора Антохи уже знали о нападении разбойников. В городе об этом стало известно еще ночью. А с монахом случилась такая беда: собутыльники связали его и, поцарапав кинжалом, затолкали под лавку в харчевне. Два дня инок пировал со своими товарищами — и вот что они с ним сотворили. Инок говорит, что они ему не товарищи, а те самые злодеи, что напали на Худича. Да только кто поверит подобным словам?

— Они самые! — пронзительно вскричал Стратоник, глядя на Ждера сквозь растопыренные пальцы. — Я свидетельствую, что это они. Отведите меня немедленно к отцу архимандриту. Не то быть голове вашей там, где теперь ноги.

Услышав эту неожиданную угрозу, слуги Антохи сбросили с плеч шест, на котором качался в люльке из ковров монах, и отодвинули от себя подальше страшилище, опоясанное красным кушаком. Инок тут же заковылял, скособочившись, к крыльцу часовни. Только успел войти туда постельничий, как за ним последовал и Стратоник.

— Они изувечили меня! — глухо вопил монах.

Симион Ждер удивленно глядел на него. Когда монах попытался было пройти вперед, он задержал его. Рынды, стоявшие на страже в сенях, поспешили к двери — узнать, кто дерзает нарушить покой господаря, ибо Штефан еще не показывался и, возможно, почивал. Преподобный Амфилохие тоже подошел к двери часовни, встревоженный нечеловеческими воплями.

Увидев Стратоника в таком состоянии и заметив, что тот подпоясан красным кушаком, он отпрянул.

— О, никчемное существо! — произнес он голосом, в котором звучало больше жалости, нежели угрозы.

— Святой владыка, — возопил Стратоник, кланяясь ему в ноги, — накажи меня, наложи на меня покаяние, ибо я последний червь среди земных червей.

— Что случилось, Стратоник?

Монах поднял голову. Косые надрезы на его лбу, черневшие запекшейся кровью, казались вторым рядом бровей. Архимандрит содрогнулся, будто въявь увидел демона.

— Они изрезали меня всего, ножом пырнули, святой владыка.

— Следуй за мной. И говори яснее.

Стратоник переполз на коленях через порог часовни, путано рассказывая о своих приключениях. Ионуц Ждер слушал его с глубоким вниманием. Немного погодя, оставив за порогом гонца от боярина Худича, подошел и с удивлением стал прислушиваться и постельничий Симион.

— Вот уж две недели, — рассказывал со слезами на глазах Стратоник, — как в городе показалась новая дичь, которую он выслеживал, играя с нею, разгадывая ее ложные ходы и дожидаясь часа, когда можно будет загнать в тупик и изловить. Сперва он не совсем понимал, что замышляется. Подумал было, что это опять какие-нибудь боярские козни и снова придется Димче-палачу наточить меч. Позднее он понял, что дело тут иное, менее опасное для государя. А разобравшись как следует, рассудил, что успеет сообщить кому надо. Более того, он и вовсе сомневался, следует ли бить тревогу, ведь любовный хмель может за ночь улетучиться, словно дым. И от всех угроз не останется ни следа. Но тут было не только любовное безумие, а пуще всего яростное желание житничера Никулэеша Албу осрамить боярина Яцко Худича. И похищение, о котором шумят, — дело рук житничера. Он, Стратоник, может свидетельствовать, что злодей и его пособники перейдут со своей добычей рубеж и скроются в ляшской земле. А там у него родичи.

— Верно, Никулэеш Албу доводится племянником логофэту Миху, — кивнул отец Амфилохие. — Как же ты мог молчать? Почему не оповестил вовремя?

— Признаю, что я, ничтожный, впал в грех высокомерия, — продолжал стенать монах, стоя на коленях у ног своего владыки. — Ибо мне вздумалось поумничать, отец мой, — захотелось не только видеть и слышать, но и уразуметь. Оттого-то я и погнался за зверем, полагая, что приведу его сам на господареву кухню. Согрешил я и сразу же получил заслуженную кару. Наложи на меня покаяние, дабы запомнить мне его на всю жизнь и более не поддаваться соблазну.

— Ступай в свою келью и жди меня, — взволнованно приказал ему архимандрит. — Мне надобно немедленно уведомить государя.

Стратоник поднялся и, скособочившись, захромал к своей келье. Он то и дело останавливался и жалобно стонал, прижимая под кушаком руку к ране в боку.

Когда архимандрит удалился, Маленький Ждер подошел к брату, с любопытством вглядываясь в него. Он искал объяснение тому странному, почти радостному выражению, которое видел на лице Симиона. Правда, под личиной радости скрывалась ярость, готовая вспыхнуть в любое мгновение, — недаром же у Симиона раздувались ноздри и играли на скулах желваки.

— Ну как, успокоился, батяня? — тихо осведомился он с хитрой улыбкой.

Симион вздрогнул, очнулся от задумчивости.

— Как я могу успокоиться? Ты же знаешь, что стряслось!

— Ну, так скоро успокоишься, батяня, как только получишь от господаря позволение отправиться в погоню за грабителями и привезти обратно пленницу.

Симион похлопал меньшого по плечу. Затем, не сдержав волнения, он направился было к покоям господаря. Ионуц схватил его за руку.

— Погоди, батяня Симион. Дождись вызова господаря. Ибо тебе будет дано и другое поручение — к королю. Когда государь поймет, что у тебя тоже есть причины искать похищенную, он даст тебе все полномочия и дозволения.

Постепенно движения постельничего стали менее порывистыми, лицо его обрело выражение обманчивого спокойствия.

Архимандрит Амфилохие вскоре вернулся, взволнованно потирая руки.

— Удивления достойно, как быстро проникают дурные вести через запертые двери, — проговорил он раздраженным шепотом. — Думал я, что первым поведаю новость господарю. Так нет же, нашлись другие, которые меня опередили и уже успели оповестить его раньше. Незадолго до моего появления вошла в покои государя боярыня Анка, супруга Яцко Худича. И об ее приезде успели сообщить господарю. Вот что могут натворить плохие служители и невоздержанные монахи. Единственное покаяние, достойное их, это вернуть их в больницу, откуда они вышли. Вы никуда не уходите, — резко повернулся он к братьям. — Государь без промедления позовет вас к себе. Странную вещь узнаете вы: малые причины могут вызвать большие горести. Так было и в Троянской войне. Но там, по крайней мере, сыр-бор загорелся из-за красивой женщины.

Постельничий Симион отвернулся, чтобы архимандрит не видел его глаза. Он отошел к оконной нише и прислонился к косяку, решив ждать там до скончания веков. Мгновенье спустя переменил место, перешел к другому окну, затем поглядел сквозь решетку, что делается во дворе. В крепости началось движение.

Боярыня Анка примчалась вся в испарине, задыхаясь от волнения. Чорней — старшина отроков — передал ей приказ незамедлительно последовать в гридницу господаря.

Штефан вошел туда немного раньше и успел поклоняться святым образам, крестясь и вознося хвалу господу, указующему нам путь. Рынды стукнули древком копья о дубовый пол и открыли дверь. Боярыня Анка вошла, шурша широкими юбками. Откинув с лица черное шелковое покрывало, она залилась слезами и бросилась к ногам повелителя.

— Смилуйся надо мной, государь, не оставляй меня. Этой ночью увели мою дочку. Теперь уже известно, кто украл ее и куда увозит. Всю ночь я терзалась в неведении. А тут еще супруг мой в свалке сломал себе ногу. Служителям пришлось чуть не силой привести бабу Софронию, лекарку, чтобы она на сломанную ногу наложила лубки. Боярин Яцко все время стонал, призывая смерть, а я все терзалась, все думала: кто бы мог на это решиться? А как только воротилась я в Сучаву и посоветовалась с женой логофэта и с его милостью посадником, поняла я, что, кроме житничера Никулэеша, никто другой не мог осмелиться на такую дерзость. Он и раньше докучал нам, сватался. А теперь счел, что может пренебречь и нами и тобой, государь.

Штефан слушал стоя, нахмурив брови.

Боярыня Анка вскинула глаза на князя и, тут же опустив их, сжала виски руками.

— Светлый государь, — жалобно продолжала она едва внятным голосом, чтобы не услышали люди за дверью, — однажды ты был нашим гостем и изволил позвать меня в свою опочивальню, когда нашла на тебя тоска. И подарил мне радость, которой я не познала от мужа. Доныне не смела я напомнить тебе об этом. А теперь, в горестный час, дерзаю. Коли я повинна в том, что явилась просить милости у моего господина, пусть меня накажут. Но молю тебя, государь, изволь повелеть, чтобы злодея настигли и схватили, где бы он ни был. Я знаю, что руки твоей страшатся и крепости соседних королей.

— Хорошо, хорошо, — мягко, но без улыбки проговорил князь. — Успокойся, боярыня Анка.

Но боярыня никак не могла успокоиться. Князь быстро взглянул на нее, затем, оставив ее стоять на коленях, подошел к порогу и хлопнул в ладоши. Рынды тут же открыли двери.

— Пусть явится ко мне отец архимандрит, — приказал князь.

Отец Амфилохие был у дверей. Он тревожно ходил из угла в угол, словно искал спокойного места и не мог его найти. И хотя архимандрит ждал зова господаря, он с минуту поколебался, не решаясь войти, ибо в голосе Штефана-водэ послышалось ему нечто особенное. Голос этот разнесся по всему коридору, где стояли на страже отроки. Услышав его, они исчезли, словно их ветром сдуло. Отец Амфилохие оглянулся на Ждеров, стоявших в дверях часовни. Взглядом он приказал им оставаться на месте. Движением руки отослал рынд подальше, к отрокам. Низко наклонив голову, он вошел к государю, отворив дверь лишь настолько, чтобы проскользнуть в гридницу, и тут же закрыл ее за собой.

Князь встретил его ледяной улыбкой. Боярыня Анка уже поднялась с колен и стояла в углу. Но ни князь, ни монах, казалось, не замечали ее.

— Слушаю твое повеление, государь, — проговорил с поклоном отец архимандрит, и в голосе его прозвучала величайшая кротость.

Князь повернулся к нему спиной. Но в то же мгновение обернулся, оскалив мелкие и острые зубы.

— Я вижу, дурные обычаи живучи.

— Государь, пусть согрешивших постигнет заслуженная кара.

— Кого ты имеешь в виду, отец архимандрит?

— Житничера Никулэеша Албу. Я обдумал его поступок, понял, зачем он это сделал, и знаю, куда он направился. Прикажи, государь, нагнать его и пошли в погоню постельничего Симиона.

— Вот именно, постельничего Симиона надо послать, государь, — горячо поддержала его боярыня Анка.

— Почему?

— Да ведь постельничий уже дожидается твоего повеления, государь, — продолжала боярыня и тихонько рассмеялась, но тут же снова пригорюнилась.

Господарь быстро взглянул на нее, затем обернулся к архимандриту.

«Точно такой же взгляд бывает иной раз и у Марушки», — с гордостью подумала жена боярина Яцко.

— Святой отец, я говорю прежде всего о дурных обычаях других людей, — продолжал он. — Вот уже пятнадцать лет с той поры, как господь сподобил меня вернуться в мою отчину, я выказывал королю Казимиру дружбу и покорность, как старшему брату. Учтиво принимал его послов. Направил к нему свои посольства, милостиво обходился с купцами, наделенными его грамотами. И в эти пятнадцать лет король Казимир пригрел в своих пределах и крепостях недруга моего и убийцу моего отца. И опальных бояр приютил. Некоторых держит в чести, рядом с собой. Неужто он примет теперь и тех, кто увозит дочерей моих бояр?

— Как я полагаю, примет, славный князь, — смиренно ответил архимандрит, — ибо они родичи тех, кого король держит в чести.

— Стало быть, следует покарать не столько дерзость житничера, сколько лукавство моих недругов, — произнес с внезапной суровостью Штефан.

Он топнул ногой. Шпора на сапоге звякнула в притихшей гриднице.

— За польским рубежом готовилось и нападение на Алексэндрела-водэ, и мы едва не лишились сына, — продолжал господарь. — Купцов наших притесняют и жалобам нашим не внемлют. Служители наши опять изгнаны из Покутья.

Заложив руки за спину и склонив голову, князь прошелся от двери к иконостасу и обратно. Потом остановился.

— Доколе же будет сие продолжаться?

Архимандрит, оцепенев, молчал.

— Доколе? Я спрашиваю: доколе?

— Не знаю, славный государь, — вздохнул архимандрит. — Может, до тех пор, пока ты не решишь навести порядок.

— Святой отец, вели немедля позвать писцов. Напишем грамоту ляшским сановникам. И приведи постельничего Симиона. Пусть явится также наш гетман Петру. Прихвати с собой боярыню Анку и отправь ее к супругу. Боярыня Анка, — продолжал более мягким голосом господарь, — передай боярину Яцко поклон от меня. Пусть выздоравливает. И свяжи ему шерстяные носки, покуда вернется твоя дочка.

Боярыня Анка снова заплакала и приложилась к руке господаря. Затем вышла, шурша юбками. Дверь на время осталась открытой. В комнату торопливо вошел Симион Ждер. За ним, все с таким же смиренным видом, следовал отец архимандрит.

Государь встретил постельничего в молчании. Оглядел с ног до головы. Затем отвел глаза, но тут же снова повернулся, искоса поглядывая на него.

— Что случилось, постельничий Симион?

Глаза Симиона Черного потемнели.

— Грамота о свободном возвращении нашего боярина Миху уже написана дьяками. Печати поставлены. Я сейчас же велю написать еще одну грамоту для другого боярина, сбежавшего этой ночью в Польшу. Старика можешь там оставить. Господь о нем позаботится. В преклонные свои годы он уже подобен праху. Но молодого велю тебе найти.

— Я найду его, государь.

— И еще отыщи одну из наших боярышень, похищенную злодеем.

— Отыщу, преславный князь, и привезу обратно, — тихо ответил Симион Ждер.

— Ты знаешь, кто это? Знаком с ней?

— Знаком. Коли дозволишь, государь, я сей же час отправлюсь. Без нее мне не жить.

Князь пристально посмотрел на своего постельничего.

— Слушай, Симион Ждер, — проговорил он тихо, но решительно. — Гнев не должен точить, точно яд, душу твою. Пусть только делает тебя находчивее и сильнее. Ты поедешь. Но отринь от себя горячность и безумные порывы. Я знать не хочу ничего о твоей любви, заслужи ее, коли ты достоин. Но будь начеку и сбереги голову, ибо жизнь твоя нужна нам. Итак, ты поедешь и отыщешь злодея. Настигнешь его либо в пути, либо во Львове, либо в Кракове. Вели служителю лишить его жизни. Нет нужды возить его сюда. Он наш боярин, мы властны в жизни и смерти его. Узнай, где дочь Худича, и увези ее. Однако не думай, что все это ты проделаешь только со своими братьями и служителями, — как вы, Ждеры, привыкли. У короля воинов больше, чем у меня. У него удалые казаки, искусные в ратном деле каштеляне. Выполняя мой замысел, ты должен быть точен, как часы. Как солнце, неуклонно следующее своим путем, должен двигаться и ты, помня все, что задумано мною, и получая постоянную помощь от видимых и невидимых товарищей. Так повелеваю тебе действовать, ибо так заведено на службе моей. А когда найдешь боярышню, пусть везет ее другой, а ты словом с ней не перемолвись, точно она умерла, или ты никогда о ней не слышал. Сделаешь так — вернешься с удачей. Не сделаешь — вряд ли вернешься…

— Государь, — ответил постельничий, преклоняя колено, — не сомневайся во мне. Сделаю, как ты повелел.

В душе его бушевала буря; сдерживая себя, он так стиснул зубы, что у него заныло в висках.

Князь опустил руку на его плечо.

— Подожди тут прибытия гетмана Петру. Будем держать с ним и преосвященным архимандритом тайный совет.

— Понимаю, государь, — покорно молвил Симион Ждер, с трудом подавляя стон.

Штефан пронзил его взглядом.

— А тебе уже хочется скакать на коне, в бурю?

— Истинно, государь. Но раз ты велишь, — останусь. А вор меж тем увозит свою добычу, переправляется через реки, пересекает поля, проезжает через села и укрывается за рубежом в чужой стране.

— Ты так думаешь, оттого что жил на Тимишском конном заводе, в глуши и неведении, — улыбнулся господарь. — Затем-то я и позвал тебя, как спаситель позвал Филиппа: «Иди за мной». Спроси отца архимандрита и узнаешь: княжеские гонцы уже мчатся следом за злодеем. И не только в сторону ляшского рубежа. По данному знаку они понеслись на все четыре стороны света. Меняют коней на ямских станах и собирают вести. А ты поедешь только завтра вечером, если они до тех пор не приведут вора. Ответь мне, святой отец, так ли это или не так?

— Таков установленный тобою порядок, — все так же смиренно вздохнул архимандрит. — Ты еще изволил почивать, государь, когда о злодейском деле узнал сучавский посадник. На заре служители его уже пустились в путь. А если бы они и теперь сидели по своим каморам, то несдобровать бы его милости посаднику. Государь, пришли дьяки.

— Пусть войдут и сядут.

Пока дьяки вносили и устанавливали свои круглые столики и готовили письменные принадлежности и бумагу, князь без устали шагал от иконостаса к двери и обратно, пытаясь унять овладевшее им беспокойство. Наконец вошел и старый логофэт Тома, высокий, поджарый, с пеньковой бороденкой и поклонился господарю.

Штефан милостиво ответил на поклон, но при этом поглядел на логофэта таким долгим взглядом, что тот засуетился, ощупывая на себе одежду. Однако князь и не видел его: овладев собой, он уже обдумывал важное решение.

— Прежде всего обратимся к тому, кто волен в животе и смерти нашей, — проговорил он ровным голосом, — и, как положено, вознесем ему благодарность за спасение души нашей, за здравие возлюбленных чад наших и княгини нашей. Приказываю отписать сто злотых святому Бисериканскому скиту, где жила некоторое время наша родительница. Отписать святой Побратской обители наши вотчины в Рошкань и Фынтынеле у Серета и еще двести злотых, ибо там будет место вечного упокоения нашей матери. На помин души в бозе почившего родителя нашего, от чистого и просветленного сердца и по доброй воле мы устанавливаем ежегодный вклад в пятьсот золотых святой Зографской обители на Афоне. Отдать дарственную запись в руки игумна отца Варлаама.

Пока дьяки, скрипя орлиными перьями, писали дарственные грамоты, князь, окончательно успокоившись, обдумывал содержание следующей грамоты.

Наконец он остановился перед столиками.

— А теперь пишите так…

Дьяки с великим вниманием подняли кверху носы.

Пишите так: «Грамота господаря Штефана-водэ ясновельможным панам: его милости Коломийскому каштеляну, его милости Галицкому каштеляну и его милости Подольскому гетману. Мы, Штефан-воевода, господарь земли молдавской, пишем вашим милостям и просим схватить нашего боярина — беглеца житничера Албу, учинившего тяжкий грех против нас, и передать его в руки наших служителей. А везет сию грамоту духовник наш архимандрит Амфилохие».

— Писано в точности так, государь, — сказал с поклоном логофэт.

— Князь повертел в руках драгоценное распятие, висевшее у него на груди.

Припишите еще: «И прошу вас не поступить по иному».

— Это угроза войны, — вздохнул отец Амфилохие. Штефан огляделся. Гетмана еще не было.

— Прибыл его милость гетман Петру! — торопливо доложили рынды.

Господарь велел остаться лишь тем, с кем собирался держать тайный совет.

ГЛАВА XII

Ждеры отправляются в ляшскую землю

Отец архимандрит и постельничий Симион повезли в ляшскую землю государевы грамоты в понедельник. И только неделю спустя явился в подворье боярина Худича благочестивый Стратоник, чтобы поведать об этом. Боярыня Анка тут же поспешила в горницу, где лежал больной. Боярин Яцко обрадовался и пожелал услышать своими ушами добрую весть. Злосчастный Стратоник уже успел оправиться от пережитого страха. Но на лбу у него еще алели красные рубцы. Смиренно войдя к боярину Яцко, он спросил, как его здоровье. Старая лекарка Софрония, стоявшая тут же, косо взглянула на монаха и прикрыла темным платком беззубый рот.

— Благодарение господу, святой отец, — ответила боярыня Анка. — Наговоры и целебные мази принесли большую пользу.

— Оно конечно, наговоры и мази, но пуще всего воля всевышнего, — заметил инок, поворачиваясь к боярыне, а затем к боярину Яцко. — Вот я, к примеру, пишу свои молитвы от лихоманки либо от гнилой горячки. Пишу господу, молю его, и демон хвори в страхе спасается бегством. Без этого никакое снадобье не поможет. Знавал я, честной боярин, ляшского врачевателя, который похвалялся своими снадобьями. Заболел один наш боярин — Штефан Каломфир, хворью, от которой начался у него хруст в суставах. Дал ему этот врачеватель пить некое горькое зелье, по стакану на день. Так что через десять дней наш боярин Штефан Каломфир перестал слышать хруст своих суставов, ибо оглох.

Бабка Софрония бормотала что-то у печи, слушая речи малоумного чернеца, и плевала на шесток, на котором стояли горшочки со снадобьями. Шепча слова заговора и отгоняя нечистую силу, она то и дело косилась в сторону монаха. Кривобокая, костлявая, она чем-то походила на Стратоника. Решив уберечь себя от козней и лукавства врага своего, она собрала в подол свои горшочки и вышла вон.

Яцко смеялся так, что чрево тряслось под покрывалом. Несмотря на пережитое страдание, чрево это ничуть не уменьшилось в объеме. Благодарение богу, есть и пить боярину не возбранялось.

— Бабка сбежала от попа, — улыбнулся боярин. — Только знай, отец Стратоник, что Софрония великая мастерица по части наложения лубков.

— Коли будет на то господня воля, боярин, лубки сами прилетят и лягут на нужное место.

Боярин Яцко со стоном повернулся на бок, укладывая поудобнее больную ногу.

— Расскажи, отец Стратоник, как отъехал преподобный Амфилохие? Я полагал, что он двинется в путь пораньше. Так обещал государь.

— Как приспело время, так и уехал, — ответил монах. — Допрежь государь отправил новых гонцов с приказами ко всем приставам на рубежах, затем послал Маленького Ждера в Нямецкую обитель и в Тимиш. И опять опечалилась конюшиха Илисафта, что остается одна, словно кукушка, а сыны ее и муж затеяли новое безрассудство.

— Какое же безрассудство? Тут нет никакого безрассудства, отче. Ведь горе же какое! Дитятко наше умыкнули. Мы и животов своих не пожалеем, лишь бы вернуть ее обратно.

— Животы наши не потребуются, честной боярин, — ухмыльнулся монах. — Скорее будь готов тряхнуть мошной и выложить польские злотые и молдавские золотые.

Яцко вздохнул.

— Выложим, коли повелит государь.

— Повелит, не сомневайся. А животы положат ратники помоложе. Богатств у них нет, и, кроме жизни, им отдавать нечего.

— Кого ты имеешь в виду, божий инок?

— Некоего постельничего, именуемого Симионом Черным.

— Насколько я знаю, его милость постельничий выполняет повеление господаря. Пусть вернется здоровым и с победой. Понимаю, куда ты клонишь. Только у нас с боярыней насчет дочки великие замыслы. Сколько бы ни пришлось потратить золотых, останется еще достаточно, чтобы за нее мог посвататься литовский или трансильванский князь.

— Увы мне! — вздохнула боярыня Анка. — Тебе мерещатся княжеские свадьбы, а дочки нашей, может, и в живых уже нет.

— Зря ты так говоришь, матушка. Могу тебя заверить, даже письменно подтвердить, что с подобной девушкой ничего дурного не может стрястись. Ни одного волоска с ее головы не упадет. Кто бы там ни был при ней, где бы она ни была, ее будут оберегать, точно драгоценный сосуд, ветерок и то ее не коснется. А когда узнает король из грамот господаря Штефана, как было дело, только одно слово крикнет он, и вся Польша всколыхнется. Помимо милости, которой удостаивает нас король, есть у нас там и знакомые купцы — добрые приятели наши. Я их уже всех оповестил. Поднимутся они и положат на стол господам и вельможным панам шелковые кошельки с доброй начинкой. И тогда злодея, осмелившегося напасть на нас, постигнет заслуженная кара: петля на высоком суку.

— Господи, батюшка мой, да что ты такое говоришь! — удивилась боярыня Анка. — Что до меня, то мне бы только получить обратно невредимой родное дитя, а там уж никакой злобы на Никулэеша Албу не буду я держать. Уж так заведено у молодых: побесятся, а потом, очнувшись, сами горько жалеют о содеянном. Добиться-то он ничего не добьется: дочери нашей люб другой.

— Это тебе так кажется, матушка. Придет время, мы сами решим, кто ей люб. Да ты, вижу, совсем забыла о моей сломанной ноге. Какое может быть прощение для злодеев, творящих подобные дела? Вздернуть их на суку — и дело с концом. Слушай, что я тебе говорю: иного суда не может быть для Никулэеша Албу, хоть он и в родстве с самыми знатными семьями. Вздернуть его на суку!

— Не обессудь, боярин Яцко, — вмешался чернец, — но я полагаю, что господарь смягчит кару и передаст его в руки Димчи-палача. Только люди подлой породы кончают на виселице. Боярам отсекают головы.

— А я хочу, чтоб его вздернули на суку, — твердил в великом гневе боярин Яцко.

Стратоник таинственно подмигнул хозяину дома. Боярыня Анка хоть и заметила это, но виду не подала.

— У меня, видно, жар, — пожаловался вдруг боярин, вспомнив о своих страданиях. — Поднесла бы ты своими руками, матушка моя, кружку вина. А рядом с моей кружкой — поставь еще одну для благочестивого отца Стратоника.

— Сей же час батюшка, — заторопилась боярыня.

Она вышла, быстро притворила за собой дверь. И тут же приникла к ней ухом.

— Честной боярин, — глухо проговорил монах, наклонившись к больному, — а ведь господарь наш Штефан двинул войска к ляшским пределам.

— Правильно поступил государь, — спокойно кивнул боярин Яцко.

— Повелел он гетману двинуть к рубежу в какое-то никому не ведомое место конников из трех краев. Петру Хэрман уже два дня как отъехал. Дворяне говорят, что он отправился в Котнар. Но мы знаем, что он уехал возглавить конные рати. И есть еще одна новость, боярин, которая обрадует тебя.

— Говори. Вижу — господь и Штефан-водэ услышали мои моления.

— Сегодня, самое позднее завтра, — продолжал Стратоник, — приедет сюда по приказу господаря Ионуц Ждер. И ты должен, боярин, отдать ему в руки стада откормленных волов, приготовленных для немецких купцов. Конюший поведет их в Польшу.

— В этом нет надобности. У меня достаточно своих людей. А как переправят стада за рубеж, там тоже дожидаются мои люди. А во Львове товар переходит к немецким купцам. Половину денег я уже получил. Во Львове мой человек получит вторую.

— Сколько у тебя волов?

— Три гурта по пятьдесят голов. А к Михайлову дню я должен послать еще столько же.

— Тех покамест оставим. А эти три гурта изволь отдать в руки Ионуца. Не я повелеваю, а государь. И еще выложи на стол деньги на содержание ратников.

— Каких еще ратников?

— Тех, что будут гнать гурты.

— Я же говорил тебе, что у меня свои люди.

— А я говорю тебе, что у господаря свои ратники. И эти ратники, переодевшись в обычное платье, отправятся тремя дорогами в ляшские пределы, держа путь во Львов. И да будет тебе известно, честной боярин, что теперь немало и других ратников и купцов начнут разъезжать по Покутью и Подолии, дознаваясь и расспрашивая о том, о сем.

— Теперь я понял, — покорился Яцко. — Пусть приезжает Ионуц Черный и берет гурты. Вот насчет денег труднее. Я ведь не могу встать, чтобы отпереть сундук. Как же быть, если мне нельзя встать? — начал жаловаться боярин. — Не могу дать денег, и все тут! Что же делать? Что делать? Вот опять заболела нога.

В это время вернулась боярыня Анка, так же торопливо, как и ушла. Она несла на подносе три чаши.

— Верно говорил отец Стратоник, — сказала она, осторожно поставив поднос у изголовья больного. — На дворе уже спешился Ионуц Ждер. Погодите, пока он войдет. Должно быть, привез приказы господаря. А насчет сундука не печалься, муженек, — лукаво рассмеялась она, — знай себе выздоравливай, а уж сундук я и сама сумею открыть.

Раздались торопливые четкие шаги Маленького Ждера и звон шпор. Дверь открылась. Боярин при всем своем беспокойстве изобразил на лицо великую радость.

— Слава всевышнему! — весело крикнул он.

— Во веки веков аминь, — ответил монах.

Ждер склонил голову.

— Я привез поклон от государя и приказ.

— Благодарствуем, — вздохнул боярин. — Послушаем приказ.

— Прибыл я с тридцатью служителями, — пояснил Ионуц. — Мы должны немедля отправиться к Прутскому броду у Симионешть, с твоими гуртами, боярин, ежели они готовы. Коли их тут нет, мы поедем туда, где они находятся. Мы берем их, потому что они нам нужны, и больше мы за них перед тобой не будем в ответе.

Боярин вздохнул, потом застонал, поглаживая рукой покрывало в том месте, где ныла нога.

— И еще, боярин Яцко, изволь приказать, чтобы отпустили мне из твоих камор и кладовых девяносто фунтов копченого сала, и тысячу двести фунтов муки, и десять мехов с брынзой — для прокорма моих людей. И еще положи мне в руку их двухнедельное жалованье — пятнадцать злотых. Не гневайся, не думай, что я прошу лишнего: едут они в чужие края. Также потребуется еще шестьдесят талеров для других расходов, ибо путь наш дальний и нелегкий. Лишь бы дал господь удачи: чтобы вернуть тебе радость, которую мы ищем.

Боярыня Анка истово перекрестилась перед божницей.

— Да поможет вам пречистая дева. Сейчас получите все, что вам требуется.

— Нужно еще что-нибудь? — спросил боярин Яцко, робко поглядывая на гостя.

— Нужно. Когда государь держал совет с преподобным архимандритом, то зашла речь насчет погоды. И послали они меня в святую Нямецкую обитель расспросить моего брата отца Никодима об этом и о других вещах. Велено мне было побеседовать о том же и со старшиной Некифором. Так уж мы привыкли в подобных случаях — действовать сообща. Тем более что в этом опасном дело замешан и брат.

— Какое опасное дело? Я-то думала, что речь идет о нашем дитятке.

— А я о чем твержу? — улыбнулся Ждер боярыне.

Она грозно нахмурила брови, но тут же рассмеялась, показывая все зубы. Боярин со стоном приподнялся на локте и удивленно уставился на них.

— О чем это вы?

— Успокойся, — смеялась барыня. — О твоей дочери…

— Нет, — возразил Ждер, — о погоде. Старшина Некифор и другие старые охотники рассказали, что в этом году олени-рогачи заревели раньше обычного. Журавли улетели еще до воздвижения. Полевые мыши устроили себе норки в заросших кустарником буграх на два вершка выше уровня поля. И селезенки у зарезанных свиней набухли с одного края. Вспомнили старые люди, как было дело в год падения Царьграда — восемнадцать лет назад, и решили, что зима и на этот раз будет ранней. Оттого мы по приказу его милости гетмана Петру положили и свои телеги одежду из толстого домотканого сукна, кожухи и кушмы. А государь напомнил нам о подковах — мы в спешке-то о них позабыли. Так что вели, боярин, кузнецам выковать поскорее сто двадцать подков, по две на каждого коня. Коней у нас шестьдесят, по два на всадника. При первых же заморозках подкуем коней на передние ноги. Это господарь придумал, и мы очень тому подивились. Тогда я и призадумался и прихватил десять пар санных полозьев, за что государь похвалил меня и похлопал по плечу.

Слушая рассказ Ионуца, боярин Яцко Худич радовался и лицо его посветлело. Нашарив под подушкой ключ, он незаметно протянул его супруге. Подхватив ключ, боярыня Анка, прежде чем выйти, подняла по очереди чаши и, пригубив каждую, протянула мужчинам, призывая их выпить за победу господаря.

— И еще одно, — продолжал Ждер, осушив чашу. — Полистал отец Никодим — мой брат — книгу зодиака, и сказано в ней то же самое, что говорил преподобный Амфилохие. — Вот и выходит, что наш тимишский дьяк ничего не знает. Сказано в той книге, что, если под знаком Солнца, — а оно так и было тридцатого августа, — случится землетрясение в южных краях, то встревожатся венценосцы, что и подтверждается и подтвердится еще в грядущем. А теперь мы под знаком планеты Венеры. И сказано, что «если грянет гром в зодии Рака, — будет великое волнение для одной княжны, а в западной стороне будет мир и холодная погода. И овощи плохо уродятся. И зима придет ранняя и суровая». Что подтверждается и другими знаками, о коих я говорил. Так что же мне передать вашей дочери?

Как только Ждер произнес эти слова, боярыня Анка заплакала в три ручья, ломая руки. Глаза боярина Яцко тоже увлажнились. Но боярыня, не дожидаясь утешений, тут же перестала плакать. Смахнув ладонью росу с лица, она отправилась к слугам передать им самые строгие приказания.

Покончив с денежными расчетами и получив из кладовых все необходимое, Ждер затянул широкий пояс на суконном кафтане, простился с хозяевами, вышел и, кликнув людей, сел на коня. На другом конце двора кузнецы ковали подковы. Слуги сновали по каморам. Главные помощники Ионуца — сыны Кэлимана — играючи бросали в телеги мешки с провиантом. В загонах, где собирали гурты, ревели волы. Когда солнце поднялось к зениту, все было готово. В кибитке Кэлиманов, где и Ждеру было отведено место для отдыха, трижды пропел петух.

— Этого дозорного подарила мне конюшиха, — пояснил Ждер, улыбаясь боярыне Анке. — А запел он не зря: напоминает, что медлить нельзя, ибо скоро переменится погода. Могу засвидетельствовать, что нет более мудрой науки на свете, чем та, что содержится в книгах преподобного Амфилохие и отца Никодима. Два года я мучился, но так и не осилил эту науку. А вот речь матушкиного петухи дается мне легко.

Обоз двинулся в путь. Боярин Яцко Худич, приподнявшись на локте, видел в окно, как вскочили на коней Ждер и его люди. Затем, когда отодвинули засовы на воротах загонов, часть служителей, размахивая бичами, с гиком погнала в ту сторону коней. Быки с ревом и мычанием двинулись по дороге. Ждер помчался вперед, подскакивая в седле. Затем облако пыли скрыло все от глаз боярина. — Никакие волки не в силах нанести сразу такой урон, — подумал боярин, зарываясь затылком в пуховую подушку. А за этими расходами последуют еще другие, и так без конца. Вот к чему приводят увлечения молодости! Ведь только в молодые годы женится люди. Позднее они таких глупостей уже не делают. Сколько денег, скота, сколько мешков с мукой пропадает ни за что ни про что.

— Горе, горе! А где награда за все это? Я даже не знаю, вернут ли мне мое дитя…

— Честной боярин, — утешил его с ухмылкой отец Стратоник. — Нас, горемычных, награда ждет не на этом свете. Награда твоя будет в ином мире, в Судный день. Тогда ты все получишь обратно — и деньги, и быков, и сало. Так что жди и радуйся!

Между тем гурты медленно двигались на север в облаках пыли, поднимаясь из Серетской долины по отлогому косогору. Впереди ехали телеги с провиантом и одеждой. Под поклажей в соломе было спрятано оружие. Рядом с передней телегой ехал Ждер, обдумывая все, что предстояло делать, согласно полученным приказам. Не по душе ему оказалась служба гуртовщика, его раздражало и то, что обоз ползет как черепаха. Он был подобен горячему коню, который грыз от нетерпения удила. Но что поделаешь. Приходилось ждать, хотя он сомневался, что при подобной медлительности выйдет толк из этого путешествия.

Под вечер он велел сделать привал в пустынном месте. Вокруг, сколько видел глаз, не было ни единого жилья. Гурты он разделил на три части, — при каждой было по десять служителей. Быки принялись щипать траву, тронутую осенними заморозками. У телег зажгли костер из сухого кустарника и чертополоха. Стемнело, поля застыли в тишине под звездным небом. Лишь изредка звенели колокольцы. Потом «дозорный» из телеги Ждера прокричал время, Стожары поднялись на небосклоне. Гурты отдыхали.

На третий день пути Ждер увидел вдали Прутский брод. Гурты двигались среди озер и камышовых зарослей. В месте, названном Симионешть, они нашли паром. Ионуц подозвал паромщика и, положив ему в руку мыто, приказал начать переправу сразу после полуночи, чтоб до рассвета скот был на той стороне.

— Можно так сделать?

— Можно-то можно, добрый христианин, — ответил старик паромщик. — Лишь бы взошла луна, чтоб мы тут не стукались лбами и быки не валились в воду. Да еще коли не одолеет меня сон.

— Ничего, как пропоет потух, я разбужу тебя.

— Оно-то верно, соколик, добрый христианин, только, знаешь ли, неладное это дело в полночь работать. В этот час ненадолго даже голос у петуха немеет. Да и нам не миновать беды: иногда тут задувают злые ветры. А то бывает, в полночь потекут по реке туманы, а из тех туманов показывается злая ведьма. Одета во все белое, глаза горят как угли.

Ждер глядел на север: там, вдали, ему мерещились чужеземные пределы.

— Слушай, паромщик, — спокойно проговорил он. — И приказал, а ты изволь слушать. После того как мой петух пропоет вторую зорю, покажется рог месяца и на воде все будет ясно видно.

— Тогда-то и слаще всего сон, — усмехнулся паромщик.

Ждер тоже развеселился.

— Сколько же тебе лет?

— Видишь ли, дело какое, соколик, брат мой во Христе. Деньги мытные я считаю, а то кто-нибудь может украсть их. А вот годы нечего считать, все равно никто их не унесет. Не худо бы, чтобы их поубавили, да невозможно. А зачем тебе знать?

— Семьдесят наберется?

— Да, пожалуй.

— За эти семьдесят лет случались с тобой какие-нибудь напасти? Чтоб кольнули тебя пикой, бросили головой вниз в реку или вздернули на суку?

— Не случалось. Зачем брать на душу грех и говорить то, чего не было.

— Так знай же, что этой ночью такая беда может с тобой случиться.

Паромщик, напуганный пристальным взглядом Ждера, сразу перестал смеяться. Качая головой, он отправился проверять приколы своего парома. Затем вернулся на свое место, следя взглядом то за молодым сердитым купцом, то за его товарищами, среди которых особенно выделялись двое молодцов саженного роста. Ждер поманил их пальцем, и они тут же подошли к костру.

— Что прикажешь, боярин? — спросил Онофрей.

— Прутский паромщик ни во что не ставит мои приказы, хотя я положил ему заранее в руки полное мыто.

— Что же тогда делать? — кротко спросил Онофрей. — Ты как думаешь, Самойлэ?

— Я думаю, надо огреть его во имя отца и сына и святого духа и самим взяться за паром.

Паромщик отошел подальше и запричитал:

— Смилуйтесь, православные!

— Ладно, — сказал Ждер. — проходи к костру и жди часа, который я тебе указал.

— А все же хорошо бы встряхнуть его как следует, — стоял на своем Онофрей.

Над гладью реки и пойменных озер спускались сумерки. Ветер усилился. По небу торопливо скользили к югу вереницы мглистых облаков; вслед за ними прилетели стаи диких гусей — проворных и голосистых птиц, называемых белолобыми. Они тучами спускались на тихие речные заводи, покрывая их целиком, ломая камыши. От их великого множества стало темно. Многоголосый гомон встревожил скотину. Гурты зашевелились. Служители окриками и бичами утихомирили животных, меж тем как гуси, хлопая крыльями, перекликались в сумраке, далеко вдоль русла Прута.

Вскоре к гомону, поднявшемуся на реке, прибавился шум в поднебесье. Быстрые стаи самых разных перелетных птиц неслись к югу, подгоняемые стужей, о которой люди еще не подозревали.

Паромщик подошел к Ждеру.

— Не знаю, чуешь ли ты, добрый человек, нюхом, что ветер-то пахнет снегом. А я чую, как и в прошлые годы, когда зима наступала раньше времени. Правильно делаешь, что спешишь. Пойду-ка проверю приколы на том берегу, и тут же переправим гурты. Пусть твои люди зажигают факелы и освещают воду.

Старик заторопился, запахнув зипун, подпоясался веревкой, надвинул шапку на лоб. Словно подгоняемый чудовищами, прилетевшими из полночных далей на крыльях ветра, он спустился на паром, и ворот заскрипел, уводя плот к противоположному берегу.

Ждеру показалось, что старик задерживается. Он велел Онофрею дважды окликнуть его. Никто не отозвался. Возможно, ничего не слышно было — так шумел ветер и кричали гуси.

Наконец, в десятом часу вечера, паромщик вернулся, и служители зажгли смоляные факелы. Сперва переправили телеги и сменных коней. Затем погнали на паром старых волов с колокольцами. Гурты переправили в четыре приема. Как только паром двигался с места и колокольцы начинали звенеть, волы, подгоняемые сзади, входили в воду и легко плыли вслед. После полуночи работа была закончена. Петух пропел уже на том берегу. Сквозь рваные тучи показался рог месяца. Но мглистые облака тут же закрыли его. При свете костра видно было, как заиграли первые хлопья мокрого снега.

— Доброго пути вам, православные, — поклонился паромщик. — Выходит, зима уж вывела белых кобылиц из конюшни полночного царя. Доброго пути вам до мельницы Онисифора. А там, коль начнет мести, остановитесь и отдохните.

Люди и гурты стояли под мокрым снегом до рассвета. Наконец двинулись в путь, скользя по мокрой глине и меся грязь. Тучи низко нависли над землей и беспрерывно поливали ее холодным дождем. Нигде не видно было ни жилья, ни леса. Караван продвигался с трудом, идя против ветра. Быки, более чуткие к непогоде, чем люди, шли друг за другом тесными рядами, спеша в неведомую даль, все отступавшую перед ними.

К полудню они перешли через мутный ручей, извивавшийся между желтыми увалами земли, и у плотины увидели мельницу. Хозяином был старик, похожий на паромщика. Такое же было у него непроницаемое лицо, так же он все поворачивался бочком, так же пытливы были его глаза.

Рядом с мельницей тянулись навесы. В овраге под крутым берегом были овечьи загоны. По случаю фомина дня на мельнице не было помольщиков.

Подручный мельника садился на коня, когда на плотину вступил первый гурт. Мельник вышел без шапки и, тряхнув кудрями, сделал ему знак рукой, чтобы он ехал по своим делам и не пялил глаза на пришельцев. Затем, стоя под мокрым снегом, окинул долгим взглядом ряды сивых быков. Увидев скакавшего к нему Маленького Ждера, он отступил в сторону, выжидая, что будет дальше.

— Здорово, дед. Это тебя величают дедом Онисифором?

— Здравствуй, сынок. Я — Онисифор. Чего изволишь? Видно, не миновать вам задержки на этой мельнице. К вечеру непогода разгуляется вовсю. Вы только поглядите, как кружатся на ветру вороньи стаи.

— Ничего, сделаем привал, а там двинемся дальше.

— Не прогневайся, милый человек, только не очень-то верится, чтоб было так. Вон там загоны для скота. Наших овец нет дома, они в подгорье.

— Много благодарны, только стоять мы будем ровно столько, сколько потребуется.

— Что ж, как управятся твои люди с быками и телегами, пусть заходят на мельницу, погреются у огня.

Ждер соскочил на землю и, нахмурив брови, еще раз огляделся. Был полдень, но свет померк и ветер пронизывал насквозь. Зипун Ионуца отсырел и стал заскорузлым. Служители с мрачным видом загоняли быков под навесы.

Ионуц вошел в ветхое здание мельницы. Пахло мукой и холодным дымом. Мельник Онисифор последовал за ним и, подбросив на угли хворосту, разжег огонь в очаге, сложенном посреди помещения. Вскоре показались и Кэлиманы, затем один за другим вошли и остальные служители. Усевшись вокруг очага, они стали греться и сушиться, вытирая подкладкой шапок мокрые лица и отогревая за пазухой озябшие руки.

Мельник Онисифор смеялся, щурясь и отворачивая бородатое лицо от дыма.

— Скажу я тебе, честной купец, что на своем веку довелось мне видеть всего-то восемь таких ранних зим. Правда, снег, выпавший на фомин день, скоро тает и стекает водой в овраги — уступает место новому. Но все равно считается, что настала зима и пора вытащить сани. А вот нашим милостям на телегах будет трудненько.

— Оно бы, конечно, так, кабы не повеление Штефана-водэ.

— Вышло какое-нибудь повеление князя?

— Вышло.

— А что в нем сказано?

— Повелений немало, да говорить о них нельзя. Об одном должны знать все православные люди. По весне государь наш пойдет ратью на измаильтян.

— Эх! — вздохнул мельник, поглаживая нагревшуюся бороду. — Эх, честной купец и брат мой во Христе, вижу — поднимаются князья за веру, а вот король наш спит себе и забот не ведает. Верно сказывают люди: сговорились паписты с нехристями извести с лица земли православных. Недавно сидел тут на этом самом месте, где ты теперь изволишь сидеть, монах со святой Афонской горы. В шкатулке на груди носил он святую щепочку от креста спасителя и гвоздь, пронзивший ногу господа нашего Христа. Это бесценные сокровища, и только именитые бояре, у которых горы золота, могут купить хоть малую частицу тех святынь. Отсыплют монаху четверик монет, а тот кладет им на ноготок крохотную щепочку. И вот говорил тот монах: знайте, что у короля Людовика французского была одна-единственная дочь. И погрузил он эту деву и все ее приданое на корабль и послал к Мехмету, турецкому султану, — пусть, дескать, берет ее в жены и сделается другом его королевской милости. Вот до чего дожили христиане! И случилось это в день усекновения главы Иоанна Предтечи. Оттого-то и земля всколебалась. Быть того не может, чтобы о том не слышали в молдавской земле.

— Слышали, как же!

— Оттого-то, знать, и поднимается князь Штефан. Наслышаны мы о его делах и здесь, в Покутии, и по всей Подолии. Пышная была свадьба в Сучаве?

— Пышная.

— И взял он в жены царьградскую царевну?

— Именно так, дед Онисифор.

— Вот это мне больше всего по душе. Среди нас немало таких, что собираются податься под руку князя Штефана. Иные уж так и поступили. И среди казаков кое-кто хотел бы пойти на жалованье к князю, да сомневаются. Уж больно, мол, суровы Штефановы порядки. Но сами тут же отвечают: без суровых порядков не быть доброму войску. Зато, когда доберутся они до Мехмет-султана и порушат стены и откроют клады… Каждый воин нацепит алмаз на шапку и султан с золотой застежкой. Будь я помоложе, пошел бы с теми казаками. Да вот как подсчитаю свои года, сразу смекаю, что не видать мне иного царства, кроме того, где нет страданий и печали. Радуйтесь, пока молоды. А мне:

Жить осталось день-другой,

И прощай, свет дорогой…

Дед Онисифор невесело рассмеялся, внимательно вглядываясь в лица Ионуца и его служителей.

— Гляжу и удивляюсь: ходите вы безоружны.

— Нету у нас оружия, — ответил Ионуц. — Да и зачем оно? При нас государева грамота. Все королевские чиновники, прочитав ее, должны свободно пропускать нас. В Молдове мы заплатили государеву пошлину, заплатим, сколько положено, и королю. Какое кому дело до нас? Мы добрые христиане, никому зла не чиним.

— Всякое может случиться. В Польше есть и другие мытчики, не только королевские.

— Да что ты? Нехорошо получается. Даже боязно как-то.

Мельник покачал головой. Молдавский купец, должно быть, звезд с неба не хватает.

Служители внесли в помещение мешок с мукой, котлы, брынзу и принялись готовить обед. Ждер вышел во двор, где бесновался ветер. Под навесом между телегами Кэлиманы зажгли свой костер. Место было хорошо укрыто, как повелел Ионуц. Теперь они только его и дожидались.

Шумные стаи ворон, висевшие в воздухе, то кружились в вышине, то внезапно падали к земле. Сквозь снегопад еле виднелись домики селения. Оттуда по размытой дороге спешил всадник. Был назначенный час — полдень, 6 октября, в фомин день. То мчался Георге Ботезату, подгоняемый северным ветром, и вез он весть из города Львова.

Соскочив на землю, посланец передал коня служителям и подошел к своему господину. Поклонился молча и, сняв зипун и башлык, стряхнул с себя слой мокрого снега. Погревшись прямо у огня, он кашлянул, прося дозволения говорить.

— Добрые вести, Ботезату? — спросил Ионуц.

— Вести есть, господин, только неведомо — добрые или худые. Отец архимандрит с честным постельничим благополучно добрались до Коломыи. Там пришлось подождать день: ясновельможный каштелян был на охоте. Затравив двух оленей, воротился он в добром расположении духа и тут же пригласил гостей отужинать с ним. Так что отправились мы ко двору пана каштеляна, и господа наши были встречены с честью. Из дома вышел сам хозяин в ярко-красном одеянии с золотой цепью на шее, опоясанный саблей с золотой рукоятью. Честной постельничий и отец архимандрит поклонились, пожелав его милости здоровья, а пан каштелян возрадовался и спросил о здоровье государя нашего Штефана-водэ.

— Государь наш Штефан здоров и бодр духом, — ответил отец архимандрит. — И изволит посылать тебе, пан Тадеуш, поклон, а заодно и сию грамоту.

Пан каштелян принял в руки грамоту и повел своих гостей в залу, украшенную охотничьим оружием и головами оленей и кабанов. И тут же велел слугам подать пиво, чтобы утолить жажду свою и желанных гостей. А я остался у растворенной двери с другими служителями. Пока не внесли пива в больших хрустальных кружках, ясновельможный каштелян не распечатал грамоту. Взяв в руки кружку, он поднялся и выпил за здоровье короля и государя Штефана. И лишь затем поднес грамоту к глазам — и, узнав печать, сорвал ее. Читать же велел латинскому попу, именуемому капелланом.

Прочитал тот грамоту. Пан Тадеуш задумался, наморщил лоб, затем с великой лаской обратился к своим гостям:

— Возлюбленный друг отец архимандрит и возлюбленный друг пан постельничий, я бы за счастье почитал откликнуться сейчас же на грамоту его светлости князи. Любое желание его светлости князя для меня приказ. Но я должен заметить моим братьям и друзьям, что в пределах государства нашего беглецы пользуются покровительством нашего короля.

— Пан каштелян, но ведь речь идет о похищении.

— Истинно так, — ответил пан Тадеуш. — Из грамоты господаря так и явствует, что речь идет о похищении. Но это не обычное воровство. Похищена девица, и похититель человек высокого рода. Стало быть, только его величество может решать, следует ли выдать виновника. Я крайне опечален, что не могу сразу доставить это удовольствие его светлости князю.

Отец архимандрит улыбнулся.

— Может быть, беглец находится в ваших землях? Слышали вы что-нибудь? Прежде чем отправиться к королевскому двору, хотелось бы узнать, где можно найти беглеца, чтобы сразу дать ответ его величеству.

— Ничего не могу сказать вам об этом, — стоял на своем пан Тадеуш. — Были такие слухи, что где-то проехал молодой боярин по имени Албу. Говорят, он племянник логофэта Миху. И еще будто сам его милость логофэт Миху собирается покинуть Львов и поехать к его величеству в Краков. Вести бродят по свету, только мы не можем поверить им, покуда сами толком не разберемся. Кое-что известно, да этого мало. Может, отведаете еще по кружке пива? Прошу ваши милости не гневаться на меня. Я всегда остаюсь вашим лучшим другом до последнего дыхания.

— Вот и весь разговор, — закончил Георге Ботезату. — Отведал и я этого самого пива, и, скажу прямо, не понравилось мне оно. У меня остался на языке горький привкус, как и у моих господ, когда они услышали ответ ляшского вельможи. Старый служитель пана каштеляна, потчевавшим меня пивом, поведал мне, что в коломыйском поместье побывал молодой боярин с красиво одетыми служителями и с каретой, где, как он говорил смеясь, хранился драгоценный клад. Пока шел этот разговор, постельничий Симион не проронил ни слова. Я так понимал, что он охотнее бы обнажил саблю, чем тратить попусту слова.

А когда я передал ему то, что услышал от старого слуги, он посветлел. «Стало быть, — сказал он, — Никулэеш Албу поехал дальше тем же путем, по которому следуем и мы».

Выехали мы из Коломыи, оставив кое-кого из людей — разведать новости. В пути все было спокойно. Доехали до Галича. Там каштеляном хворый папский церковник. Принял он отца архимандрита, развернул грамоту господаря Штефана и дважды прочитал ее. Затем улыбнулся отцу архимандриту и сказал:

— Весьма похвален приказ господаря: не сметь нам поступить по-иному. Сказать по правде, преподобный отец архимандрит, мне по душе эти слова. Грамота, как всякое письмо, лишь сообщает о событии. А вот это последнее предупреждение мне по нраву. Жалею, что хвораю, а не то сел бы в рыдван п поехал бы ко двору его величества посмотреть, какие глаза сделает король, услыхав подобные слова.

— Отчего они кажутся тебе, святой отец, такими странными? — смиренно спросил отец архимандрит.

— Хочешь знать отчего?

— Хочу, снятой отец.

— Тогда скажу. Давно слежу я за делами и словами вашего молдавского князя. Это слова мудрого человека. А по делам его виден муж, коему небо ниспослало дар повелителя. Войны его с королем Матяшем и Мамак-ханом были коротки, но сокрушительны. И еще узнали мы, истинно верующие во Христа, что князь готовится обрушить молнию на измаильтян. Как тут не печалиться, что короли наши не спешат поднять меч за веру? И вот, когда подобный муж и князь пишет такие слова, то они немалое значение имеют. Должно быть, много у вас обид накопилось. О некоторых мы тоже знаем. Да, много обид накопилось, и это не пустая угроза.

— Наш государь желает мира, — ответил отец архимандрит.

— Знаю. И мы стоим за мир. Оттого и хочу я послать грамоту королю в Краков, посоветовать ему оставить увеселения и прислушаться к тому, что делается в Молдове.

— А не смог бы ты, святой отец, выдать нам беглеца?

— И выдал бы его, отец архимандрит. Но он не у меня. Через Галич он не проезжал. Скрывается, должно быть, в другом месте, у других молдавских беглецов. От всего сердца желаю вам открыть это место. Дабы скорее случилось то, на что я уповаю. Тогда и другие венценосцы зашевелятся. Уверяю тебя, брат мой во Христе, что это не короли, не императоры, а сонные бабы.

Белокурый высохший католический священник притянул к себе отца архимандрита и облобызал его. Потом закрыл глаза, сдерживая нахлынувшие слезы.

Очень удивился постельничий Симион, узнав, о чем говорили святые отцы. Я и не могу передать в точности их беседу. Вот отец архимандрит, тот доподлинно все поведал своим тихим и кротким голосом. Затем повелел нам торопиться.

От Галича мы следовали вверх по Днестру. Два раза останавливались на один день и расспрашивали людей. Потом, проехав Комарну, поворотили прямо на Львов. Там в городе Львове нашли мы брата ваших милостей Дэмиана в его доме, за торговыми хлопотами. Рассказывали слуги Дэмиана Черного, что у него столько лавок и денег, что ничего, кроме здоровья, ему не нужно. Был бы лишь здоров, — тогда греби золото лопатой. Да видать, золотом сыт не будешь, смеялись слуги, оттого-то Дэмиан Черный решил жениться.

Несколько лет тому назад прочили ему в невесты дочь немца, советника львовской ратуши. Приданое у нее было большое, красоты же маловато. Так что Дэмиан раздумал. А тут случилось так, что в Крыму умер от холеры сын старосты львовских купцов. И вдова его проплакала столько, сколько не плакала ни одна вдова на свете. Сидит, пересчитывает деньги и наряды, а слезы в три ручья. И молода она и пригожа. Что же оставалось ей, неутешной вдовице? Принять постриг. Будучи малороссиянкой и веры православной, решила она постричься в монастыре святой Федоры, Киевской лавры, что на берегу Днепра. И в то самое время, как она готовила себе иноческое приданое, пожаловал к ней по своим торговым делам Дэмиан Черный. Увидел, что женщина роняет слезы, спросил, отчего она плачет, осмотрелся, потом посоветовал ей бросить слезы, ибо молодость коротка и только раз дана человеку. От этих слов сразу высохли слезы пани Теодоры. Теперь она готовится к свадьбе. Только прежде всего, по обычаю, твой брат велел готовить обоз: хочет отвезти невесту в Молдову и показать ее боярыне Илисафте. И еще велел он собрать целый воз подарков и всякого добра, чтобы слаще было боярыне-свекрови знакомство с невесткой.

Прибыли мы на место, и братья с отцом архимандритом держали меж собой совет. И тогда честной Дэмиан сказал:

— Вижу, дело у вас спешное. Мое тоже не терпит отлагательства. Так что поедем в Молдову вместе. А пока велите распрячь коней: они отдохнут, а мы оглядимся и посмотрим, что тут происходит. Позвать сюда моего верного Иосипа.

Тут же явился Иосип. Радостный — думал, что по пути завернет к родителям своим в Нимирчень.

— Добрые новости, Иосип, — сказал ему Дэмиан. — Ехать не придется ни сегодня, ни завтра, да, возможно, и не через десять дней. Однако ты не бей себя кулаком по голове, не рви на себе волосы. Хочешь, чтобы мы отправились пораньше, тогда навостри уши и слушай, что я тебе прикажу. У моего батяни Симиона случилась пропажа.

— Что за пропажа, господин?

— Уронил он иголку в воз сена, и надо нам ее непременно найти.

— А какая она, эта иголка, господин? И какие у нее глаза?

— Вижу, человек ты мудрый, Иосип. Таким ты был всегда. Иголка эта — княжна Марушка, дочь боярина Яцко.

— То золотая иголка. Ее найти легче.

— Верно сказано. Эта золотая иголка — княжна Марушка боярина Яцко Худича. И похитил ее и увел в ляшскую землю боярин князя Штефана по имени Никулэеш Албу.

— А было на то согласие девушки или нет?

— Судя по твоему вопросу, Иосип, — ответил купец Дэмиан, — не такая уж ты умная голова, как я полагал. Будь на то согласие девушки, к чему бы скакать батяне Симиону в чужую сторону? Что родители девушки подняли шум, это еще ничего не значит. Но до того как ее увели, девушка успела кое-что шепнуть моему брату. Так что слушай и мотай на ус. Как известно, Никулэеш Албу доводится племянником логофэту Миху. Еще известно, что Никулэеш Албу сделал привал в городе Коломые. Он был с крытым возком и служителями. Потом поехал дальше, но куда, не удалось узнать, хотя слуги постельничего расспрашивали множество людей и обшарили всю окрестность. И все же такой воз сена не мог пропасть. Надо найти его. Искать же следует начиная отсюда, изо Львова, от дома логофэта Миху. Пошли своих людей разведать, позови и тех казаков, что иногда служат логофэту. Твое дело — узнать только, где остановился житничер Никулэеш. Как только ты это узнаешь, запряжем коней и с божьего соизволения поедем к боярыне Илисафте, прихватив по пути еще одного жениха с невестой. Ну как, навострил уши?

— Вовсю.

— Понял, что к чему?

— Понял, господин.

— Тогда сперва загляни на Королевскую улицу и извести пани Теодору, что я сейчас же приеду к ней с братом Симионом и преподобным архимандритом Амфилохие. Скажи, чтобы сняла дорожную кацавейку — сегодня мы не уедем. Задержка вышла, пусть радуется гостям, которых я везу к ней.

Так и было сделано. Иосип Нимирченский мгновенно исчез: нашел в десяти местах своих людей и погнал их в разные стороны, потом передал весть пани Теодоре. Затем, усевшись на коня, умчался и пропал на целых два дня.

Дэмиан Черный повел отца архимандрита и постельничего на Королевскую улицу.

Там в двухъярусном доме ждала их красивая, статная и смуглая женщина. Дэмиан в нескольких словах пояснил своей избраннице причину задержки, от которой тяжко страдает его душа: невозможно тронуться в путь, пока не утешится горестное сердце его брата.

— А как же иначе! — вскричала пани Теодора. — Никуда мы не поедем, пока не отыщется невеста его милости. Скажи мне, очень она тебе мила?

— Очень, — признался постельничий.

— Так вот почему ты такой невеселый и ходишь как в воду опущенный! Я сейчас же отправлюсь к Трофиму в Еврейскую слободу, пусть льет в воду расплавленный свинец и раскроет тайну; а то схожу к отцу Поликарпу, что служит во храме введения, чтобы он погадал мне по «Деяниям Апостолов», прочтя то место, куда я ткну пальцем. Да хоть бы пришлось спознаться с ворожеями и потратить десять золотых, все равно помогу тебе.

Произнеся эти слова, пани Теодора обняла постельничего Симиона и поцеловала его в обе щеки.

— У этой вдовы, господин, — продолжал татарин, — золотое сердце, и очень она пригожа. И будет еще того пригожей, когда малость прибавит дородства. Думаю, боярыне Илисафте она придется по душе. Сперва обнимутся и засмеются, потом начнут лить слезы, думая о счастье твоего брата Дэмиана.

«Сдается мне, — думал Ионуц, — что братец Дэмиан взвалил на себя тяжелую ношу».

— А теперь, — сказал он служителю, — передай последнюю весть изо Львова.

— Весть такая, господин, — ответил вполголоса Ботезату, осторожно оглядываясь. — Велено тебе идти не дальше одного перегона от города Коломыи. Есть там сельцо по названию Слоним. Там и ждите. Не более чем через три дня приедет с вестью Иосип. Уже известно, что Никулэеш Албу сделал где-то остановку. Никто не знает еще толком, по какой причине и где именно. Об этом уже передали логофэту Миху. Но до сих пор Миху еще не тронулся с места. Сказывают, он собирается послать туда человека. А может, и сам выберется. Так что мы должны быть наготове Мне же велено, прихватив одного из твоих людей, скакать без роздыха до известного нам места на Черемуше-реке, в Стежары, и стан гетмана Петру. Передам ему нужные повеления и вернусь обратно с твоим человеком в Слоним. Как только все будет готово и откроется, где скрывается житничер, мы оба вернемся к гетману. Один из нас остановится на полпути. Другой поспешит что есть силы в стан гетмана. Так велено было во Львове. А теперь дозволь мне, господин, погреться, высушить у огня одежду и поспать. Больше ничего мне на этом свете не нужно — ни еды, ни вина.

ГЛАВА XIII

Однажды ночью свершилось чудо

Ионуц Ждер долго сидел у костра, погруженный в раздумье. Наконец он заметил, что Онофрей и Самойлэ дважды прошли мимо него. Они мялись, хотели что-то сказать — и не смели. Знали, что если уж молодой боярин погрузился в думы, то словно канул в мир иной: ничего, кроме видений, для него не существует. А окликнешь его, — вздрагивает и удивленно озирается.

— Что случилось? — спросил Ждер.

— Еда давно готова, — сказал густым басом Онофрей. — Не худо бы тебе, боярин, воротиться в мир земной. А то там, где ты теперь, нет ни еды, ни питья. Да и татарин хорош! Гляди, свалился у огня и спит непробудным сном.

Ждер потянулся, подняв руки над головой. В лицо ему ударили холодное дыхание ветра и колкие ледяные иглы.

— Разыгрывается непогода, — заметил он, выходя из-под навеса.

— Эге-ге! — подбоченился Онофрей. — Теперь держись. К завтрашнему дню весь мир переменится.

Северный ветер, беснуясь, взметывал серые вихри, стремительно катил по земле целые облака снега и ледяных игл. На жухлую траву ложилась первая снежная пелена.

— Нехорошо получается, — пробормотал Ждер.

Самойлэ удивился.

— Отчего же? Такова господня воля. А человек зимой чует в себе больше силы и ест за троих.

— Это ты верно заметил, — улыбнулся Ждер. — Только теперь вместо того, чтобы завалиться спать в зипунах под навесами, придется нам снять телеги с колес и поставить их па полозья. А коней надо подковать на передние ноги. Как только утихнет метель, землю прихватит морозом. А нам нельзя мешкать. Велено ехать дальше.

Онофрей поскреб висок.

— Далеко ли? Сколько времени?

— До места, которое я укажу. А там остановимся и достанем из-под поклажи сабли.

— Что ж, побьем, кого надо, а потом домой. Скоро идти на медведей и кабанов, старику же теперь без нас не управиться.

Прошло не больше часа, пока они ели на мельнице, но за это время окрестности преобразились. Пруд чернел в белой оправе. Позади хат росли сугробы. Тучи теснились, сотрясаясь, точно громадные сита, а под ними бесновался студеными вихрями ветер, развеивая снежную пыль. Откуда-то показались малиновки и щеглы п принялись усердно расклевывать коробочки семян на высоких кустах чертополоха. С полей и из шумных зарослей камыша проносились прыжками зайцы, искавшие укрытия в яру на околице села. Свет еще больше померк. Казалось, мельница ежится, жалобно стонет и под вопли ветра, завывавшего на чердаке, роняет с водяных колес слезы вперемежку с мокрым снегом.

Служители вышли к телегам, и кузнецы разожгли угли, готовясь подковать коней. Мельник Онисифор с удивлением наблюдал за этими приготовлениями.

Не раз проходили этой дорогой гурты быков из Молдовы, направлявшиеся в неметчину, не раз делали они привал на мельнице. Купцы располагались поудобнее и заводили всякие разговоры, слуги заваливались спать под навесами. А если случалось — как часто бывает, — что нападали волки или разбойники, все вскакивали, суетились и не знали, что предпринять. С волками, конечно, управлялись легче, чем с лихими людьми. Тут сами быки выходили на простор и защищались от зверей, в ярости роя землю копытами и разбрасывая снег рогами. А когда из глухих степей налетали казаки — мастера таких набегов, то одни из них выгоняли копьями гурты из загонов, а другие бросались рубить купцов. Загонщики разбегались от греха подальше, спасая свою жизнь, словно бог весть какую драгоценность. Хотя ей-то, горемычной, красная цена — три гроша. Один отдают при рождении, второй при переходе в мир иной. На всю жизнь только и остается, что один-единственный грош…

А у этого купчика и его хлопцев — невиданные повадки. Ставят телеги на полозья и подковывают коней. И откуда их тут взялось такое множество? Поначалу как будто было меньше. На три гурта, по пятьдесят быков каждый, полагается не больше десяти гуртовщиков. Три хлопца на гурт, гуртоправ — десятый. Их же в три раза больше. И, видать, люди не робкого десятка. Но все же, если узнает о гуртах некий Григорий Гоголя, так хотя эти гуртовщики и не из пугливых, а придется им покориться. Гоголя всем разбойникам разбойник — и завел он себе привычку брать пошлину с проходящих гуртов, отделяя, как положено, добрую долю паромщикам и своим дружкам мельникам. Только не всегда застанешь его на месте. Дела у него по всему свету. А уж коли не застанешь Гоголю, так напрасно потрудится гонец. Без атамана вряд ли ватага управится с этими хлопцами.

Ионуц неожиданно вырос рядом. Оглядев со всех сторон мельника, он заговорил с ним. Старик вздрогнул, хотя голос купца звучал ласково.

— Должно быть, тебе нравится все, что ты видишь, дед Онисифор. Очень уж приглядываешься.

— Нравится, отчего же. Сразу видать, что люди вы бывалые. Да стоило ли нынче столько трудов принимать, вьюга-то продлится не меньше трех суток.

— А мы послезавтра, дедушка, будем далеко отсюда.

— Как же так? Неужто вы не православные? Неужто не положено вам отдыхать?

— Положено. И мы даже любим отдохнуть. И в спасителя, господа нашего, веруем.

— Ну вот и отдохните, покуда метет. В деревне есть и шинок.

— Ну, коли в деревне найдется шинок, нас три дня отсюда не сдвинешь. Таких бражников, как в Молдове, не видывали даже в Польше.

— А я слышал, что там больше прикладываются к виноградному вину.

— Не беспокойся, дед Онисифор. Мы пьем, что найдем. Водичкой и то не брезгуем.

Мельник весело подивился нраву таких гостей, которые не знают порядка, установленного самим творцом небесным. Летом человек сбрасывает с себя лишнюю одежду и трудится в поле. Зимой спит на ночи, накрывшись кожухом. Порой слезет с печи, выйдет на порог, понюхает воздух, чтоб узнать, откуда дует ветер, и идет либо на мельницу, либо в шинок. Разве годится ломать порядок, когда сам господь его установил? Только вот такие купчишки, как этот, своевольничают и скачут в снежную бурю. Не зря господь и посылает против них умных людей.

Внезапно настала ночь — пособница разбушевавшейся стихии. Под навесами и у загонов по-прежнему горели костры. Некоторые служители стояли на страже, шептались меж собой. Другие, закоченев от промозглой сырости, спали у костров.

«Тоже чудно, — рассуждал про себя старый мельник. — Выставили караул! А у караульных-то пики! Стоят по двое, а когда возвращаются к огню, в караул становятся другие».

Много позднее, после второй стражи, испуганно закукарекал из-под полога кибитки дозорный петух Ионуца. Маленький Ждер, лежавший у огня, проснулся, поднял голову с седла, служившего ему подушкой. Петух пропел шесть раз, словно сам дичился своему голосу. Затем внезапно пропел в седьмой, — протяжно, чтобы слышно было на том свете! Земные петухи слышат голоса петухов подземного царства и своим пением сообщают, какой знак им подали. Иначе откуда им знать часы? Они же не врачеватели и не грамотеи-книжники.

Ждер прислушался к седьмому кукареканью, звучавшему особенно сердито. Петух, умолкнув, съежился на своей жердочке и опустил гребешок.

— Как ты думаешь, Онофрей? К чему это он в седьмой раз пропел?

— Что тут думать, боярин? Ничего я не думаю. Другие пропоют, он отзывается. А нам, стало быть, надо идти да посмотреть, что поделывает скотина.

— Разве ты не слышал, как он сердито пропел? Словно говорил: «Хватит! Слыхал! Все понятно!»

— Что ж он там может слышать и понимать? Будь он заколдован — иное дело. А так — петух, как все петухи.

Самойлэ рассмеялся своим словам. Рассмеялся и Онофрей.

— Чему вы так радуетесь, любезные мои Круши-Камень и Ломай-Дерево? Этого петуха подарила мне конюшиха Илисафта. Петух не обычный. Он крикнул, что хватит, дескать, все понял, потому что в полночной стороне в подземном царстве метель утихла в своей ледяной пещере. Прислушайтесь. В вышине-то уж не так гудит. К утру совсем утихнет. И снег перестанет. А коли прояснится, ударит мороз.

На заре никто уже не сомневался, что сизый петух с высоким гребешком и пышным хвостом — истинный чародей.

На востоке открылись рубиновые ворота. Над ними скользил по зеленоватому, точно лед, небосклону яркий огонек, именуемый утренней звездой. Ветер утих. Сколько хватал глаз, вокруг тянулись белые просторы. Над водой простирался серебряный мост. Все звуки льнули к земле — полновластным хозяином был лютый мороз. За короткий срок, сколько нужно, чтобы выспаться, свершилось чудо. Ионуц вышел на простор и устремил глаза на этот новый мир, над которым порхали розовые хлопья снега.

— Крикните людям, чтобы встали и запрягли лошадей, — велел он караульным. — А другие пусть выводят быков из загонов.

Действительно, все говорило о том, что надо торопиться. В Молдове — да и на Украине — настает время года, когда вышние силы возводят такие дороги и мосты, каких свет не видывал. Жители, зная это, считают излишним самим заниматься таким строительством. Сидят и ждут чуда. И правильно поступают, как истинные богобоязненные христиане. Такого дня дождался и Ионуц. Следовательно, надо было без промедления двинуться к Коломые.

Он тут же погнал Ботезату и другого служителя к рубежу на Черемуше и сам тронулся в путь, чем немало удивил деда Онисифора.

В те времена к западу от Галича, не далее дня пути, стоял городок Волчинец. Городок этот и некоторые селения в других областях Польши вместе с землями и замками составляли когда-то приданое княжны Марии, свояченицы короля Владислава.

Княгиня Мария была замужем за Илие-водэ, старшим сыном Александру-водэ Старого. Как известно, этого Илие-водэ схватил в Сучаве и ослепил любезный брат его Штефан. Оставшись вдовой, княгиня Мария поселилась в Волчинце и получила помощь от польского короля и высокородных шляхтичей, дабы вернуть молдавский престол ее сыновьям Александру и Роману, И случилось так в те лихие годы, что Александру убил Штефана, затем и сам погиб от руки другого. Немалое время спустя погиб и Роман-водэ. И осталась в Волчинце одна княгиня Мария — лить горькие слезы. Вскоре она приняла постриг и закончила жизнь в монастыре. В волчинецкой усадьбе на восточной стене большой гостиной залы сохранился только портрет ее в траурной одежде. На западной стене в золоченых рамах висели портреты Илие-водэ и по обе его стороны — сыновей: Александру и Романа. Горемычная княгиня глядела на них из небытия, и в глазах ее, казалось, застыли слезы неутешной печали.

Король оставил городок в дар Петру Арону-водэ, когда тот после воцарения Штефана-водэ сбежал в ляшскую землю. Затем Петру Арон скрылся в Трансильвании, но меч Штефана настиг его там и отсек ему голову — то было возмездие за убиение князя Богдана. После этого король Казимир передал городок логофэту Миху.

Этим и было известно местечко Волчинец. Да еще тем, что оно некогда сгорело дотла, подожженное татарами-крымчаками. А затем вторично сгорело, лет десять тому назад, когда сюда ворвались конники князя Штефана, искавшие беглеца Арона. Но во второй раз усадьба не пострадала. А Петру Арон ускакал в одном исподнем по направлению к крепости Перемышль. Конники Штефана, дойдя до крепости, постучали палицами в ворота. Много довелось вынести торговым людям оба раза. Но теперь купцы-евреи снова строят лавки и получают добрую прибыль от крестьян ближних сел.

Управителем в волчинецкой усадьбе оставался верный слуга княгини Марии. То был молдаванин из кырлигэтурской земли по имени Глигоре Мустя. Ему уже шел семьдесят третий год, и он совсем оглох.

Управитель слушал с превеликим вниманием, что втолковывал ему житничер Никулэеш Албу, но не очень-то понимал, о чем идет речь, и отвечал тихо, почти шепотом, то и дело поводя указательным пальцем правой руки перед лицом гостя.

— Ну что говорит нынче наша княжна? — спросил Никулэеш с притворной веселостью в голосе.

— Какая новость? Никаких новостей не передавали, — шепнул старый Мустя, поводя пальцем.

— Я спрашиваю про княжну. Что говорит княжна? — прокричал снова житничер свой вопрос в самое ухо управителя.

— Ага! Ничего не говорит.

— Утихомирилась?

— Не слышу.

— Я спрашиваю, утихомирилась ли?

— Как будто. Поначалу была страсть как сердита. А теперь глядит на образа и что-то шепчет.

Княжну Марушку устроили в зале, где висели портреты. Она терпела около себя одну лишь бабку Ирину. Сидя в кресле возле портрета княгини Марии, она тоже оплакивала усопших воевод. Затем, тихонько смеясь, показывала им язык.

Бабка Ирина окружала ее ласковыми заботами и пуще всего развлекала болтовней. Именно бабка была первой добычей Никулэеша Албу. Подъехав к ее домику на окраине Сучавы, он бросил ее в свой рыдван и увез, приказав молчать под страхом смерти. Бабка Ирина больше удивилась, чем устрашилась. Четырежды овдовев, она не ждала, что найдется еще человек, которому захочется разделить судьбу ее мужей. Только после заварухи у Рэдэуцкой заставы, где было столько шума и такое кровопролитие, она поняла, что легкий рыдван шестериком был предназначен для другой. Вскоре рядом с ней очутилась княжна Марушка; руки у нее были связаны назади шелковой веревкой, ноги обернуты мешком.

— Что это такое? — испуганно воскликнула бабка Ирина, но Марушка не могла ответить — во рту у нее был кляп.

Рыдван, в котором сидела бабка Ирина и княжна, быстро покатил по дороге. По обе стороны скакали вооруженные всадники. Среди них — Никулэеш Албу, статный боярин, известный надменным нравом. Бабка хорошо знала его. Никулэеш скакал с той стороны, где сидела Марушка. Иногда, низко склонившись, он пытался заглянуть в глубину рыдвана. Княжна лежала, согнувшись в три погибели, еле различимая среди подушек. Большую часть сиденья занимала бабка, — когда она где-нибудь усаживалась, то словно раздавалась вширь.

«Стало быть, — соображала бабка, — тут всего-навсего умыкнули девушку…»

В селах такие случаи были не в редкость. Дочерям простолюдинов нравится, чтоб их увозили. Сперва противятся, льют слезы, а потом радуются. Таков обычай, и увозят девушек с их же согласия. Бывает, конечно, что похитит красавицу парень, который ей не по сердцу. А все же делать нечего: приходится покориться похитителю, раз он сумел завладеть добычей. Родичам же только и остается, что собраться и договориться о свадьбе.

Высокородных девиц умыкают реже. В добрые старые времена бояре тоже придерживались древнего обычая. Но с той поры, как укрепилась власть бояр, они изволят сами выбирать мужей для своих дочерей. А при Штефане похищение княжны могло дорого стоить похитителю.

Смерды отделывались уплатой пени, бояре — платились головой. Власти были милостивы к простому люду: пени шли в казну, на пользу князя. Бояре, свободные от денежных повинностей, должны были отвечать только своей жизнью.

Пока рыдван мчался сквозь тьму, бабка обдумывала и взвешивала совершившееся событие. Она была уверена, что похищение совершено с согласия княжны, чтобы сломить сопротивление старого упрямца Яцко Худича. Ужо придется скупердяю отпереть сундуки. У кого дочь, у того и покой прочь. А супротив лукавой дивчины сам владыка митрополит ничего не может сделать.

— Милая боярышня, — ласково вздохнула бабка Ирина. — Такие дела скоро делаются. Меня тоже увел первый мой супруг, Сапду Ринтя. Дай вытащу кляп, отдышишься.

Как только она это сделала, княжна дважды глубоко вздохнула, чтоб набрать побольше сил, и тут же, забившись всем телом, начала вопить во всю мочь, будто ее резали.

Рыдван остановился. Кони сгрудились и смешались. Никулэеш Албу соскочил на землю и сунул голову в рыдван, пытаясь понять, что произошло.

Княжна завопила еще сильнее.

— Что случилось?

— Я освободила ей рот, — невинно призналась бабка, — чтобы узнать, рада ли она тому, что случилось. Я-то, когда меня выкрали, немало радовалась. Так чего же она вопит?

— Ты, бабка, смотри не задавай никаких вопросов! — сурово проговорил житничер.

— Зачем же ты тогда увез меня, боярин Никулэеш? — жалобно спросила она. — К чему впутал меня в такую беду?

— Значит, так нужно было, бабка. Для пользы дела!

— Уж лучше бы ты не трогал меня, мой батюшка, оставил бы в моей бедности. Опасное дело ты затеял.

Княжна завопила в третий раз.

— Напрасно ты надрываешься, княжна, — мягко проговорил, склонившись над ней, Никулэеш Албу. — Места здесь глухие, ни одна душа не услышит. Только голос надорвешь и меня опечалишь.

— Уйди, постылый! — прохрипела в отчаянии девушка.

— Тогда придется опять заткнуть тебе рот кляпом.

— Оставь меня! Оставь! Прочь с глаз моих! Я наложу на себя руки.

— Не делай этого, княжна Марушка. Ты теперь мое единственное достояние на свете. Один я остался, осиротел. И приятелей у меня не стало. Любовь моя к тебе — одна моя утеха. Без нее жизнь мне не мила. Заткнуть тебе рот?

— Заткни.

— Нет, я уж лучше не стану этого делать, а ты сиди тихонько, спокойно, будь умницей, — увещевал ее он, как малое дитя.

Она внезапно попыталась укусить его за палец. Житничер испуганно отдернул руку, потом рассмеялся.

— Вижу, ты скоро успокоишься. Едем. Привалов делать не будем. В трех местах ждут нас сменные кони. А на той стороне пересядем в ляшскую карету.

Княжна Марушка гневно повернулась к нему:

— Все равно тебя нагонят служители моего отца.

— Этого я не боюсь. У нас свежие кони. Боярин Яцко больше не властен надо мной.

— Тебя настигнут воины господаря.

— Пока они доедут до рубежа мы будем на той стороне.

Княжна опять гневно вскрикнула, забилась, оглашая окрестности криками. Затем, отдышавшись, сказала спокойнее:

— Другие схватят тебя. Они не оставят меня в твоих руках. Найдут, где угодно.

— Не о том моя печаль, — засмеялся Никулэеш Албу. — Меня больше заботит, чтобы ты утихомирилась. Да чтобы тебе не захворать. Оттого-то я и прихватил бабку Ирину. Пусть уговаривает тебя. Пусть удержит, коли будет такая надобность. А станет тебе дурно, — сохрани господь! — пусть обнимет тебя и поможет. Разумная женщина должна знать житейские дела и как ей надо поступать. Тем более что плату она получит полновесными золотыми свежей чеканки.

Албу повернулся к кучеру.

— Гони вперед, нигде не останавливайся. А услышишь крики в рыдване, гикни погромче, чтобы заглушить голос ее милости. Завтра мы должны быть на той стороне. На первом же привале в ляшских пределах перекреститесь и подставьте шапки, чтоб я их наполнил талерами.

Кучер дернул вожжи. Верховые пришпорили коней, хлопнули бичами. Рыдван затрясся и двинулся с грохотом, покачиваясь на ремнях.

— Да что же это такое, матушки мои! — крикнула бабка Ирина. — Что ты так бьешься? Эдак, глядишь, и затошнить может. Надорвешься.

Княжна с ненавистью повернулась к бабке.

— Как ты смеешь так говорить со мной, когда ты заодно с этим злодеем?

— Я? Заодно со злодеем? Матушки мои, да видано ли такое дело? Разве ты сама не слышала своими ушами, голубушка, что Никулэеш Албу только теперь сказал мне, зачем он среди ночи поднял меня и швырнул точно мешок в свой рыдван? А я- то сдуру подумала, что увозят меня совсем по другой причине, решила было, что времечко мое не прошло, и ждала витязя, который просунет в рыдван руку и обнимет меня… А смеяться тут нечему, матушка моя…

— Я и не смеюсь.

— Будто я не видела, как у тебя сверкнули в темноте зубки… Хотя как тут не смеяться! По другим красоткам вздыхает нынешняя молодежь. Эх-эх! Было время, цвела моя красота. А теперь ничего не осталось. Была я молодица хоть куда и четырех мужей имела. Гляжу я на житничера — вылитый мой первый муженек. Двенадцать лет жили мы с ним. И только у моих ног он лежал и в глаза мне глядел. Не совру, коли скажу, что от любви ко мне и засох, сердешный. Засох и был таков. Проплакала я немало, а потом как вышла на люди, тут же и объявился второй муженек — Кристя Мэнэилэ. И жили мы счастливо с ним еще двенадцать лет. Правда, бывало, иногда и поколотит меня, потому как любил и больно ревновал. А после него нашлись и другие ворничелы [53]. Местом моего счастья был город Дорохой, где правил и творил суд великий ворник Верхней Молдовы и где в большом почете ворничелы. Так что нашлось еще двое ворничелов — Иордаке Бузэ и Строя Мунтяну, с которыми я прожила четырнадцать лет — по семи лет с каждым. И все они худели и сохли в свое время от великой страсти ко мне. И уходили в землю. Все развеялось как дым. Так что уж я знаю их хорошо!

Кого их?

— Да всех их — подобных житничеру. Уж я — то умела управляться с ними. И ты, голубушка моя, поступай так же, — будет тебе хорошо. Дай вытру тебе глазки. И не вопи так, деточка, а то с голосу спадешь. Мне нравится, как ты противишься, хоть он и люб тебе.

— Не люб он мне! — решительно крикнула княжна.

— Как так? Зачем же он тебя умыкнул?

— А затем, что свихнулся. Или моего отца ненавидит. А то ради богатств наших, а их немало не только в Молдове, но и в Польше.

— Скорее всего из-за этого, милушка. Тогда он себе на уме и ничуть не свихнулся, как ты изволила сказать. А если у него найдутся в Польше друзья и паны ему помогут, то дело можно сделать.

— Как можно сделать?

— Можно, коли на то будет твоя воля. Теперь ты его видеть не желаешь. А завтра, глядишь, и передумаешь, видя, как он томится от любви. Какая женщина долго устоит?

Княжна промолчала. Вдова рассмеялась. Девушка внезапно повернулась в темноте к своей спутнице и злобно прошипела:

— С ума ты спятила, ворничиха! Не смей так говорить со мной! Мне другой люб…

— Вот оно что! Тогда прости мне, золотко, глупые слова. С этого бы ты и начала. Зачем же ты тогда так кричишь на бедного житничера? И чего так волнуешься? Дай я поведаю тебе тайну, которую дети, подобные тебе, еще не знают, а глупые мужчины никогда не узнают. Раз он не люб тебе и ты никак не можешь его пожалеть, так он, сердечный, зря старается. Держит в руках драгоценную шкатулку, а ключа к ней у него нет. Захочет непременно открыть ее, разобьет. А коли побоится разбить, шкатулка останется запертой. И думается мне, что его милость Никулэеш остережется портить шкатулку, раз у него такие мысли, о которых ты говорила. Посоветую я тебе, голубушка княжна, как женщина, имевшая четырех мужей за тридцать восемь лет: не надрывай ты себе сердечко, не бейся, не вопи. Держи себя разумно и, главное, научись лукавить. Его милость житничер увел меня из дома, лишил покоя и теперь думает, что я слуга ему и помочь готова. Только не знает он ворничиху. Что ж, скоро узнает!

После этих разговоров в мчавшемся рыдване княжна немного успокоилась и мысленно обратилась с молитвой к пречистой деве, прося у нее поддержки. Больше она не вопила, не билась. Она видела, что рыдван мчится быстро, что коней меняют без всяких помех. На второй день к вечеру сделали остановку. Никулэеш Албу, спешившись, показал окружавшим его шляхетским служителям свои грамоты и потребовал, чтобы его направили к дяде, великому логофэту Миху, человеку известному, ценимому и любимому его величеством королем Казимиром.

Когда княжна увидела, что королевские ратники кланяются житничеру, а тот кланяется им, она снова потеряла власть над собой и закричала что есть силы. Бабка Ирина тут же обняла девушку и прижала ее голову к своей груди, чтобы приглушить ее крики.

— Что это значит? — осведомились польские служители.

Житничер, улыбнувшись, наклонился с коня и шепнул им что-то на ухо. После чего они подкрутили усы и, смеясь, снова поклонились Никулэешу Албу.

— Езжайте! — крикнул кучеру одни из них по-польски.

— Слышала? Слышала? — шептала бабка Ирина у самого виска Марушки. — Зачем же ты никак не хочешь понять, голубушка, что надо вести себя разумно?

— Что мне делать? — в отчаянии жаловалась девушка. — Теперь он меня без помех увезет в глубь страны. До рубежа я еще надеялась, что его настигнут княжеские гонцы. И еще я надеялась, что узнает обо мне и другой, тот, который, знаю, должен меня искать. И он не смог догнать меня вовремя. Теперь, если не случится чудо, мне остается только умереть.

— Господи, зачем так говорить, моя ластонька? Чудеса могут случиться везде. Для власти господней нет границ, она всюду.

Так житейская мудрость ворничихи привела ее к правильному решению, из которого последовал вывод, совершенно неожиданный для Никулэеша Албу.

А вывод был такой. Если дочь Яцко покорится, как приходится иногда покоряться даже дочерям знатнейших вельмож, то все равно — случится ли это здесь или в Кракове. И девушка будет довольна, и Никулэеш ублаготворен. А коли она не покорится, и в это время поспеет подмога, то нельзя забираться очень уж далеко. Никулэеш Албу поступил как вор. Но могут найтись и воры почище его. Они могут прискакать из Молдовы, подобно охотникам, преследующим дичь. А могут найтись они и здесь, в Польше, и действовать тайными путями, ибо известно, что Яцко Худич не пожалеет половины своих сокровищ ради этого дела. Стало быть, здесь можно получить больше прибыли, чем от молодого буяна Никулэеша. А то он, чего доброго, добившись своего, рассмеется потом ей в лицо. Будто она не знает, чем кончаются все эти страсти и безумства?

После нескольких привалов — в Снятине, Галиче и других местах — бабка Ирина отвела однажды житничера в угол и завела с ним долгий тайный разговор.

— Хочу сказать тебе, честной житничер Никулэеш, — скорбно начала она, — что княжна пропадает.

— Говори скорее, что случилось.

— Сперва скажу тебе другое, честной боярин. Вот тебе крест святой! Душой своей и верой клянусь, что княжна переменит гнев на милость. Сам знаешь: я уже не девчонка и в таких делах разбираюсь. Вижу, она уже стала успокаиваться. Как бы она ни ломалась, ни вопила и не билась, бодая рожками туда-сюда, не может она не видеть, какой ты пригожий и видный. Не слепая она, где там! Глазки у нее даже очень острые… И поймет она, как ты томишься. А коли я еще шепну ей, что положено, то вскоре увидишь, как она изгибает стан и начинает потягиваться. Когда женщина так потягивается, то вам, мужчинам, следует ждать радости в постели. Но я должна сказать тебе и другое. Сама княжна тоже этого не понимает, ведь она несмышленая девочка. А я — бабка-повитуха и знаю, что если вы будете так мчаться вперед, то погубишь ты ее и оба вы пропадете. Сколько дней трясет ее на дорогах. А она вопила, билась, пять раз кусала язык и в уголках рта я видела у нее кровавые пузыри.

— Что же ты молчала, матушка? — жалобно протянул Никулэеш Албу. — Что раньше не говорила?

— Погоди, боярин. В том, что я тебе открыла, еще нет беды. Но ты знаешь, — а не знаешь, так я скажу тебе, — что у нас, у женщин, бывают особые хвори и страдания. Сохрани бог, если не уберечься: в нас может тогда вселиться лукавый. Тогда говорят, что мы одержимы бесом и только попы могут исцелить нас, читая в священных книгах. А еще может напасть на женщину такая слабость, что начинает, бедняжка, бледнеть и худеть; глядишь — задрожали веки, словно крылья мотылька, — и готово, нет ее. Так уж господь создал нас, наделив слабостью да разными хворями. А иной раз нападет на нас безумие, точно мы белены объелись. Так и знай: если не сделаем остановку, чтобы отдохнуть недельку, ты погубишь княжну.

— Тогда остановимся. Только негде. Я думал, что мы сможем доехать хотя бы до Львова. И рыдван-то мы переменим на легкий возок.

— Делай как хочешь. Я все сказала. Умываю руки, как Пилат.

— Погоди, бабка, не говори так. Раз надо остановиться — остановимся. На какой срок?

— На три-четыре дня.

— А не мало ли?

— Ладно, пусть будет неделя. Тем лучше.

— Тогда остается завернуть в Волчинец, городок моего дяди Миху-логофэта. Только выдержит ли княжна? До Волчинца два почтовых перегона с лишним.

— Кто ее знает? Попытаемся. Если будем ехать шагом, авось доедем благополучно. Видел, какая она бледная, как осунулась?

— Видел, — проскрежетал Никулэеш Албу. — Если что-нибудь стрясется, бабка, я тебя надвое рассеку. Ты должна была меня предупредить пораньше, а не теперь.

Бабка Ирина до смерти перепугалась, услышав эту угрозу. Взобравшись в рыдван, она обхватила голову княжны и прижала ее к своему плечу.

Так вот и случилось, что дочь Яцко ужо несколько дней отдыхала в Волчинце, в старинной усадьбе княгини Марии. Часами она неподвижно лежала на диване. Иногда усаживалась в кресло рядом с портретом княгини и полными слез глазами рассматривала лица воевод, погибших лютой смертью.

Верный управитель Глигоре Мустя, слуги и рабыни, ступая на цыпочках, шныряли мимо дверей господской залы. Склонившись к замочной скважине, женщины прислушивались к тому, что делалось внутри. В указанные часы служительницы, тихо постучав в дверь, входили в залу и оставляли на низком столике еду для княжны. Глигоре Мустя тоже чутко прислушивался; но ничего не мог разобрать. На фомин день, когда завернула зимняя стужа, Никулэеш Албу, посоветовавшись с бабкой Ириной, решился постучать в двери и испросить у княжны прощения.

Время было послеобеденное.

— Кто там? — спросила бабка Ирина.

Никто не ответил. Житничер постучал во второй раз.

Ворничиха медленно подошла к дубовой двери, отодвинула засов. Дверь открылась, и на пороге показался Никулэеш Албу. Увидев его, Марушка быстро вытерла слезы шелковым платком, который держала в руке, и обнажила зубки, точно улыбнулась. Затем, вскочив на ноги, она вся взъерошилась, подняла над головок руки со скрюченными, словно когти, пальцами. И закричала, истошно, пронзительно, с таким нечеловеческим отчаянием, что Никулэеш Албу тут же отступил и закрыл за собой дверь. Вслед ему полетело большое блюдо и, ударившись о дубовую дверь, со звоном покатилось по полу. Нечеловеческий вопль, подобный скрежету натянутых струн сразу прекратился.

— Ну как, слышно что-нибудь? — мягко спросил Глигоре Мустя, придвинувшись к самому уху житничера.

— Слышно.

— Как ты сказал?

— Слышно, говорю.

— А что слышно?

— Пока еще не знаю. Один господь ведает, — задумчиво ответил Никулэеш Албу.

ГЛАВА XIV

В которой появляются и другие знакомые лица

Гурты медленно продвигались на север под присмотром людей Ждера. Тонкий слой снега покрывал кочковатую, скованную морозом землю. На спусках быки скользили, сбиваясь в кучи. Люди конюшего хлопали бичами, кричали, но по всему видно было, что не очень-то они привычны гурты гонять. Так продвигались они вперед к Коломые, делая изредка привалы у околиц деревень.

Кое-где встречались им на пути убогие селения, где хижины на половину врастали в землю. Не лучше были села во многих других, степных местах Молдовы: века научили жителей обходиться без прочных строений. Как морские волны в буре, чередовались опустошительные нашествия. Они длились почти тысячелетие — от первых набегов гуннов и до татар — и убедили горемычных поселян, что по воле божией нет ничего прочного в этом мире. Строить каменные дома, орошать сады, копить богатства здесь не имело смысла. В любое мгновение все могло пойти прахом. Человек здесь довольствовался цветением одной весны и плодами одной осени. Сегодня он мирно дремлет у очага, а завтра должен бежать, скрываться в лесных чащах. Хорошо еще, если он лишался только урожая да сожженной хижины. Часто бывало и хуже: степняки ловили крестьян арканами и, подгоняя, словно скотину, плетьми, уводили в полон на восток, откуда возврата не было. Когда не нападали кочевники, свирепствовали местные властители, донимая людей податями, повинностями, войнами. А ежели случалось, что властители, смилостивившись или забыв о крестьянах, давали им передышку, появлялись лихие люди и угоняли скот. Так что трудолюбие и разумная бережливость в этих краях были ни к чему. Если весной выпадала удача и хлебопашец мог засевать свою ниву, он лелеял надежду и улыбался солнцу. Если нет, то ложился с бедой в изголовье, укрывался горькой печалью.

Как только налетала с севера студеная зима, селяне запирали скот в загоны, овец в овчарни. Собаки, вернувшиеся вместе со скотом, устраивались в укрытиях тут же поблизости. Если нападали волки, псы кидались в драку, а хозяева гикали с порога. Когда нападали грабители, то опять же все зависело от удачи: одни терпели большой урон, другие поменьше, а третьи и вовсе ничего не теряли, а потому забывали ставить святому Николаю в церкви обещанные свечи.

Целыми днями жители сел грелись у огня, наедались и отсыпались. Иногда выходили подбросить корму скотине. Вечерами старики рассказывали молодым волшебные сказки про Фэт-Фрумоса, которому еще с пеленок суждено было стать царем. Ни мудрости, ни особой храбрости ему не требовалось. Если он попадал в беду, ему на выручку спешили и звери и букашки. В схватках с врагом ему помогали могучие друзья, шедшие за ним по доброте душевной или по велению святой Пятницы. Во всем ему сопутствовала удача, и потому он был преисполнен гордости и не ведал забот: ему счастье было на роду написано. Таким же образом иные счастливцы находят клады. Счастье зависит от игры случая, а не от суетных достоинств, которые философы именуют трудолюбием и постоянством. Более того: оказывается, что пригожие, беспечные баловни судьбы, отправлявшиеся в далекие царства, обретали вечную молодость и проводили время в пирах да любовных утехах.

Наслушавшись таких сказок, парни предоставляли старикам залезать на печь сами же выходили поглазеть на звездное небо и послушать далекие звуки ночи, втайне надеясь, что ветер удачи унесет их из жалкой юдоли к золотому сиянию иной жизни.

Ждер проходил через эти деревни со своими людьми и гуртами, делая изредка привалы и заставляя селян вылезать из землянок на свет божий, где их ждало подлинное чудо. Вокруг белели снежные поля, а юный купец, прибывший из дальних далей, приказывал им раскрыть стог сена. Стоило им исполнить повеление, как он давал им несколько гривен. Сено разносили по гуртам. Стог сразу исчезал. Но денежки оставались в руках крестьянина. Ну не чудеса ли!

— Едет богатый купец из Молдовы, — передавали от хижины к хижине, от селения к селению.

На расстоянии одного перегона от Слонима Ионуц увидел небольшое сельцо у входа в долину. Пруд сверкал словно зеркало. За прудом на косогоре темнел лес. Дальше, сколько хватал глаз, тянулись пустынные поля. Небо над головой было зеленоватым, как и застывший пруд. Лес — дымчато-сизый.

В устье долины дожидались, держа шапки в руках, крестьяне, подстриженные в кружок.

— День добрый, братья, — весело обратился к ним Ионуц.

— Здравствуй, честной купец, — ответил самый старый.

Всего их было шестеро.

— Куда путь держишь, честной купец? Уж не в Краков ли, к королю?

— А разве это видно, дедушка? — рассмеялся Ионуц. — На лбу у меня написано, что ли?

— Нет, честной купец. Только ходит такая молва, ведь как только ляжет зима, открывается путь для саней и для слухов. Кум наш из Перивала поведал нам, что едет молодой купец с тремя гуртами скота и ведет их из Молдовы в Краков, в подарок королю. Такого купца давно не видывали. Остановился он около Коломыи и слова не сказал, а заплатил мытникам мыто. Посчитал волов, достал кошель и выложил за каждую голову по гривне. И сверх того — денежку мытнику. Здесь, у Галича, увидел других мытников, тоже поманил их пальцем, достал кошель и заплатил. И еще кое-что поведал наш кум.

— А что именно?

— Говорил кум, что этот купец, лишь только остановится на привал, объявляет, что ему нужен стог сена. И тут же выкладывает десять гривен.

— Нет, дедушка. Выкладывает он только семь гривен.

— Как же так? А мы слыхали, что десять.

— Ровно семь, дед! А если начинают торговаться и шуметь, так только шесть.

— Такой, значит, у него порядок?

— Такой, добрые христиане.

— Что ж, пусть тогда выложит семь гривен, а мы раскроем стог.

Ионуц Ждер достал из-за пояса шелковый кошель, разделенный серебряными кольцами на две части, одна для серебряных монет, другая — для медяков.

Крестьяне поднялись на цыпочки, чтобы лучше разглядеть богатую мошну. Ионуц сосчитал гривны и положил их в руку старика. Затем подъехал к саням, где его ждали братья Кэлиманы и другие служители, которым еще не пришел черед сторожить скот.

— Разговор еще не окончен, честной купец, — проговорил старик, следуя за Ионуцем.

— А что тебе еще, дед?

— По твоему обычаю, ты должен дать мне еще одну гривну. Как я понял, у тебя такой закон.

— Не закон, дед, а моя добрая воля.

— Что ж, одари нас по своей доброй воле. А мы скажем тебе, какие еще вести передаются на санях от села к селу.

— И есть вести, что касаются нас? — повернулся Ионуц.

— Есть. Только изволь придвинуться поближе.

Старик таинственно подмигнул. Улыбка на лице Ионуца на мгновение исчезла, потом снова появилась. Придвинувшись к старику, он достал шелковый кошель.

— О чем речь, дед?

— Не обессудь на слове, честной купец. Ты вот едешь по селам и городам и все достаешь кошелек. И решили люди, что тут дело не чисто. Кое-кто думает, что в санях припрятаны кошели побольше и потяжелее.

— Так они и думают? — развеселился Ждер.

— Иным мерещится, а другие так и думают. Подаришь мне денежку, так я дам тебе совет.

— Дед, а ведь я не прошу совета.

— И все же я кое-что посоветую, а ты прислушайся. Вникни, как человек в летах, а не как беспечный юноша.

— Будь по-твоему, дед. Вот, получай денежку. Спасибо тебе, только я никого не страшусь.

— Ишь ты! Больно возносишься, как я погляжу. Неужто и казаков не страшишься? У днепровских порогов живут лихие молодцы — мастера своего дела.

— Не страшусь, дед. Конюшиха Илисафта заговорила меня и обкурила волчьим волосом.

Старик взял гривну и покачал головой, дивясь глупости молодых.

— И все же я тебе кое-что скажу, честной купец.

— Я вижу, у вас тут слов куда больше, чем сена, — повернулся к нему Ионуц. — И стог этот, сдается мне, меньше прежних.

— А ты не горюй о том: случись беда — волам будет легче бежать. Скажу я тебе, честной купец, что зовут меня Аломаном. И ушел я из Молдовы еще в ту пору, когда была усобица меж сынов Александру-водэ и они губили друг друга. Тогда-то я и перешел в Польшу вслед за княгиней Марной.

— Долгой тебе жизни, дед Аломан. Хочешь еще денежку с ликом короля?

— Коли угодно, дай. Но речь теперь не о том. Одна у нас с тобой вера, один язык. Вижу, умен ты да горд, и жалко мне твоей молодости. Воротись в Галич, и все образуется. Там вельможи и служители его величества короля. Отдай им в руки княжеские подарки, что везешь Казимиру, и проси, чтоб тебе дали королевских воинов охранять гурты, коли уж надо тебе вести их в Краков.

— Нет, дед, нынче же я должен дойти со всем своим гуртом до Слонима.

Старик опять удивленно покачал головой.

— До Слонима недалече. Да есть тут гиблое местечко, люди называют его Бабьими оврагами. Там может получиться заминка. Подумай о моих словах, честной купец. И да хранит тебя господь от беды.

При всей своей кажущейся беззаботности Ждер внимательно выслушал туманные намеки старого крестьянина, за которые он заплатил гривну. Предупреждения старика, несомненно, стоили куда больше. На привале Ионуц велел своим людям проверить, на месте ли оружие, припрятанное под поклажей.

В полдень, когда солнце было в зените, караван снова двинулся в путь.

Когда гурты, обогнув пруд и пройдя по лесной опушке, поднялись на холм за селением, Ионуц огляделся: позади, в сиянии полдня, виднелись хижины, впереди, по направлению к Слониму, тянулось ровное плоскогорье. Жнивья и пастбища на нем были покрыты белой снежной пеленой. Далеко впереди, на самом краю плоскогорья, смутно чернела в тумане пуща.

Ждер торопливо объехал гурты и сани, меняя расположение каравана. До тех пор гурты следовали один за другим. Здесь же, на просторной равнине, служители могли развернуть их вширь, пустить рядом. Четверо саней ехали впереди, остальные позади обоза. Все служители, кроме возниц, получили приказ сесть на коней. Сыны Кэлимана ехали в крытых санях, следовавших в хвосте обоза.

Этот порядок, скорее ратный, нежели купеческий, был установлен Ждером сразу же, как они перешли рубеж. Протекал день за днем, но ничего тревожного и опасного не было видно. И поэтому, миновав Галич, Ионуц немного успокоился.

Но вот на пути встретился дед Аломан. За гривну старик дал ему совет, словно ниспосланный самой судьбой.

На краю плоскогорья, где чернела пуща, было то гиблое место, которое в давние времена называлось оврагами Багадура. Субедей-багадур, знаменитый Чингисов полководец, окружив здесь ляшскую и литовскую рати, посек их в ноябре лета 6748-го от сотворения мира в студеную пору. Ни один книжник в тех краях не смог бы объяснить, каким образом было изменено название и почему теперь малороссияне, смеясь, именуют овраги «Бабьими». Нам причина доподлинно известна, однако тайну раскрыть мы не собираемся. Впрочем, если бы книжники корпели тридцать три года и в конце концов дознались, как и почему переименовано место, ничего бы не изменилось под небесами в этот морозный день и место осталось бы таким же овражистым и гиблым. Большое влияние на ход событий имела гривна, которую Ионуц бросил на жесткую, мозолистую ладонь деда Аломана.

Казалось, ледяное молчание сковало лесные дебри, тянувшиеся справа. Когда обоз вышел на простор белой равнины, подальше от леса, охотники, сидевшие в задних санях, заметили странное явление. Из бурой тени леса выбежало стадо косуль. Они неслись вихрем, по-видимому, кто-то преследовал их. Что ж, в такие солнечные, не очень морозные тихие дни волки имеют обыкновение выходить на промысел. Одни поджидают на звериных тропах. Другие выслеживают и гонят дичь.

Когда стадо косуль выбежало на равнину, Самойлэ, высунув голову из возка, стал внимательно следить за ними: вот-вот, мол, покажутся волки. Однако преследователей не видно было. Косули, высоко подскакивая, помчались к дороге, но вскоре, почуяв приближавшиеся гурты и обоз, повернули вправо — туда, где равнина полого спускалась к оврагам. Там и было знаменитое «гиблое место». Вдали, закрывая выход из Бабьих оврагов, стеной стояла черная пуща. Вскоре косули скрылись из глаз, но через некоторое время выскочили из оврага. На этот раз они бежали недалеко от гуртов. Стало быть, и в овраге они натолкнулись на хищников. Но и эти волки не показались на виду, хотя косули бежали теперь по направлению к черной пуще. Правда, они бежали медленнее. Значит, гнал их не страх перед такими безжалостными охотниками, какими являются волки. Зная повадки серых хищников и рассуждая как опытные охотники, Онофрей и Самойлэ тут же поняли, что это не волки изгнали косуль из леса. И что в овраге скрываются иные охотники, ибо звери-то показались бы сразу. Косули бегут от людей, а люди эти подстерегают не косуль, а другую дичь.

Пока они рассуждали таким образом, взвешивая все доводы, передние сани начали спускаться в овраг. Косули давно уже скрылись в пуще. Вдруг навстречу обозу показались вооруженные всадники. А справа, с лесистой кручи, налетели с гиком другие, грозно наставив копья. Первые обогнули караван слева, стремясь окружить его. Вторые скакали прямо. По всему видно было, что они хотели столкнуть гурты в овраги, туда, где монголы некогда пролили потоки крови. Но эти охотники на людей, так быстро и ловко окружившие обоз, были христианами. Один из них, остановив на мгновенье коня, издал знаменитый воинственный клич запорожских рубак. Услышав его, каждый брат во Христе должен был понять, какая беда грозит ему, и, склонив голову, отдать все, чем владеет, ради сохранения жизни.

— Покоритесь! — крикнул всадник. Затем, подняв коня на дыбы, обнажил кривую саблю, держа в левой руке пику.

Как только показались разбойники, передние сани остановились. Ждер торопливо поскакал к своим людям, отдавая приказы. В это время они успели протянуть ему саблю, лук и колчан со стрелами Между тем воины, сидевшие на санях, спрыгнули в снег навстречу нападавшим, и оружие их сверкнуло в лучах солнца. Волы, сгрудившись, остановились на мгновенье, затем, подстегнутые громкими криками разбойников, напавших сзади, кинулись с ревом вперед. Люди Ждера и сам он, подхваченные потоком испуганных животных, с трудом пробились на простор. Служителям, находившимся у задних саней, было легче. Но им пришлось отбиваться от основных сил казаков.

Первый удар был нанесен по саням Кэлиманов. К тому времени Онофрей и Самойлэ успели закончить свои сложные расчеты по поводу волков. Когда они наконец сообразили, какие охотники появились невдалеке, те уже неслись прямо на них.

Грузным сынам Кэлимана потребовалось некоторое время, чтобы сойти с саней н нащупать оружие под поклажей. Сжав в руках стальные клинки, они сразу почувствовали, что оружие это слишком легкое и непрочное. Онофрей воткнул в мерзлую землю саблю и вытащил из саней заостренный кол, из тех, что применяли в горах, охотясь на вепрей. Самойлэ тотчас последовал примеру брата: воткнув саблю в землю, достал кол.

— Как будем биться, батяня? — спросил он, усмехаясь. — Голыми руками? Или саблей их рубать? Или огреть колом?

Не успел он проговорить этих слов, как Онофрей уже огрел дубовым колом первого всадника, нацелившегося на него пикой. Этим ударом он сломал пику и свалил казака с коня. То же произошло и со вторым казаком, настигнутым ударом Самойлэ. Затем братья подняли колы на третьего всадника. Тот повернул в сторону, крикнул что-то своим товарищам. Все разбойники, выехавшие из-под кручи, кинулись с гиканьем на выручку.

Их было человек десять или двенадцать. Перед лицом грозной опасности могучие сыны старшины задвигались с такой быстротой, какой трудно было от них ожидать. Напрягая все силы и подбадривая друг друга басистыми голосами, они метнули в нападавших свои тяжелые колы. С гулом и свистом пролетели колы и врезались в толпу разбойников, разбивая головы, ломая руки. Кэлиманы схватились за сабли, но тут же отбросили их. Вытащив из саней, опрокинутых в свалке, тяжелые колеса, они, размахнувшись, метнули в разбойников по колесу. Казалось, это летели ядра бомбард. Затем, перебросив в правую руку второе колесо, братья стали вращать его наподобие мельничных крыльев.

Перед ними осталось всего лишь три всадника. Остальные лежали в снегу. Одни еще дергались, другие лежали недвижно. Пали на снег и несколько коней. Прочие скакали по полю, болтая стременами. Не лучше для нападавших протекала схватка и в других местах: всюду их встречали стрелы или меткие удары сабли. Но с главными их силами расправились у задних саней. Там уж была не схватка, а прямо божья кара.

— Кого еще попотчевать? — кричал Самойлэ, озираясь выпученными глазами и размахивая колесом.

Тогда громко закричал казак с саблей и пикой:

— Стойте! Стойте, люди добрые! Против такой силы мы не воюем. Кто вы такие?

Ждер, целившийся в него стрелой, узнал этот голос. То был Григорий Гоголя, прозванный Селезнем, тот самый злодей, что пытался пробраться в Тимиш и увести или заколоть белого жеребца князя Штефана. Сняв стрелу с тетивы, Ионуц поскакал к бойцам, крикнул сынам Кэлимана, чтобы они остановились и бросили колеса. С земли, недалеко от Гоголи, поднялся, покачиваясь и сжимая руками лоб, старый одноглазый казак. То был дед Илья Алапин.

— Где ты, атаман? — спросил он, запинаясь и, точно слепой, ища опору.

— Тут я, дед Илья. Ну и попали мы в передрягу…

— Ох, атаман, попали… Решат они нас жизни, и не станет у нас больше забот на этом свете.

— Не настал еще час, дед Илья. Это не купцы. Ошиблись мы. Не нашли мы того, чего искали, а их милостям нечего взять с таких горемык, как мы.

Ждер осадил коня. Гнев еще кипел в нем. Приладив лук к седлу, он выхватил саблю, собираясь по-свойски разделаться с Селезнем.

Гоголя удивленно взглянул на него.

— Готов побожиться, боярин, что мы уже однажды понесли урон от твоей милости. Дед Илья, это же тот самый ионэшенский дьявол.

— Ага! — пробормотал дед Илья, с трудом опускаясь на землю.

— Вот тебе крест, ей-богу, боярин, — продолжал Селезень, — не знал я, кто вы такие. Вот он, наш прибыток, лежит вокруг.

Кое-кто из товарищей казака уползал в сторону лечить раны. Уцелевшие бегали по полю, ловя коней. Гурты были в овраге. Служители Ионуца стали собирать сани и приводить их в порядок. Снег был утоптан и во многих местах залит кровью. Онофрей и Самойлэ отыскивали свои колеса и колы среди павших коней и всадников, совершенно равнодушные к своим недавним подвигам. Более того, вид у них был такой, словно они стыдились всего, что натворили, и оба не смели взглянуть на Ждера.

— Слушай, Селезень, — проговорил с недоброй улыбкой Ионуц. — Будь тут батяня Симион, ты бы опять, возможно, спасся, ибо у тебя с ним свои дела. Но я должен убить тебя, чтобы ты не вернулся к своему хозяину.

— Какой такой хозяин? — удивился Гоголя.

— Тот, что послал тебя против нас. Выходит, он знает и о моем брате, и об отце архимандрите и замыслил что-то и против них.

Ждер сжал рукоятку сабли. Гоголя отчаянно крикнул:

— Клянусь верой своей, самым святым, что есть у меня! Ничего не понимаю, что ты там говоришь, боярин. Я и в самом деле иногда служу некоему хозяину. Но нынешнее дело задумано мной, а направили меня сюда мои друзья — один прутский паромщик и старый мельник. Больше я ничего знать не знаю. Велено мне только завернуть в волчинецкую усадьбу. Туда сегодня или завтра должен приехать и сам боярин Миху.

— И боярин Миху ничего не знает?

— А что он должен знать?

— Я спрашиваю, знает ли он о чем-либо? И ответь, не мешкая, если хочешь сохранить голову на плечах.

Селезень прохрипел, сдерживая бешенство:

— Руби мою глупую голову, боярин Ионуц. Мне она ни к чему, да и не стоит она ломаного гроша. Не понимаю, о чем ты говоришь. Убей меня, но я ничего не понимаю.

Дед Илья, внимательно слушавший разговор, устремил вдруг единственный свой глаз на Ждера.

— Православные, тут, должно быть, замешана бесовская сила, иначе говоря, женщина, — жалобно проговорил он. — Уж не та ли девка, которую привез в волчинецкую усадьбу молдавский боярин, к которому послал нас боярин Миху?

При этих словах Ждер заерзал в седле. Гоголя легко прочитал вспыхнувшую в его глазах радость и тут же догадался, зачем следует вооруженный торговый караван по дорогам Польши.

— Боюсь, что тут не только моей голове грозит опасность, — ухмыльнулся он.

Ионуц грозно посмотрел на него.

— Да, да, — весело продолжал Гоголя. — Теперь я понял, чего вы ищете. Так что прощайте и не поминайте лихом.

Сказав это, он натянул поводья и, вонзив коню шпоры в бок, поднял его на дыбы. Но Илья Одноглаз дико завопил:

— Погоди, безумец!

Ионуц уже натягивал тетиву лука. Онофрей и Самойлэ угрожающе подняли свои колья.

— Погоди, безумец! — завопил дед Илья и, схватив за узду коня Гоголи, повис на ней всей тяжестью. — Неужели ты не видишь, что сам господь направляет наш путь? Сперва в Тимише был нам ниспослан знак, но мы не прислушались. А ковша обещанных золотых мы и в глаза не видали, хотя жизнью едва не поплатились ради прихоти сумасбродного вельможи. Теперь мы опять служим боярину Миху, а господь снова посылает нам знак и бьет нас по щекам. Приспело время свершить нам правое дело, атаман Гоголя. Помнишь, мы собирались построить скит и затвориться в нем. Я думаю, что мы можем заключить с этими боярами самую лучшую сделку: раз их милости явились за логофэтом Миху, поможем им — пусть берут его и увозят к своему князю, как пожелал и повелел господарь Штефан-водэ. А нам пусть за это дадут нашу долю на возведение святой обители, о которой я говорил.

Ионуц с удивлением слушал слова деда Ильи Одноглаза.

— Мы не затем пришли, — сказал он. — Однако ж такую сделку можно заключить. Я и сам могу вам обещать от имени пана Яцко ковш золотых. А то могу отдать вам эти три гурта, пока не прибудет преподобный архимандрит Амфилохие.

— Меня отпевать еще рано, — прорычал атаман. — Да и в толк не возьму, к чему все это.

— Покорись, Селезень! — жалобно взмолился дед Илья Алапин. — Сейчас нам с тобой лучше всего ничего не понимать. Покоримся и помолимся господу о построении обители.

Атаману ничего не оставалось, как покориться. Он был раздавлен и жалок. А рядом, не спуская с него глаз, стояли наготове сыны Некифора Кэлимана.

ГЛАВА XV

Из коей явствует, что женщины всегда правы

Собрав волов, разбежавшихся по Бабьим оврагам, Ионуц Ждер и его люди вышли к Слониму. Там, вблизи какого-то селения у перекрестка дорог, ждал их Иосип Нимирченский. Верный слуга Дэмиана Черного избрал себе для привала уединенное место под древним, давно высохшим тополем, сторожившим перекресток. Толстый, в четыре обхвата, ствол высоко вздымал над снежным полем крону из перепутанных ветвей. У самой вершины сидел на суку ворон в то и дело каркал, словно подавал непонятные знаки человеку, сделавшему привал под деревом. Этот человек развел костер в углублении у корней и, привязав рядом коня, надел ему на голову торбу с зерном. Сам же он лежал на потнике, подставляя огню то один бок, то другой.

Ждер довел своих людей и гурты до самой околицы и, по обыкновению, купил в деревне стог сена, заплатив за него семь гривен из шелкового кошеля. Затем направился к костру, у которого сидел Иосип. Подъезжая, он вглядывался в гонца, пытаясь угадать по его лицу, какую весть сейчас услышит.

Иосип поклонился в ожидании вопроса.

— Как я понимаю, друг Иосип, вести у тебя добрые.

— Ты правильно сказал, боярин. Небо милостиво к нам. На второй же день после того, как мы направили к тебе Ботезату, явился к нам служитель Миху-логофэта. Наконец-то удалось кое-что узнать про житничера Никулэеша Албу. Оказывается, накануне у людских служб спешился некий Дрэгич, гонец Никулэеша Албу, и потребовал, чтобы его тут же повели к боярину.

Дела, о которых он поведал, должно быть, не терпят отлагательства, ибо утром логофэт Миху велел слугам готовиться к отъезду. Правда, ни на второй, ни на третий день он не сдвинулся с места. Больно грузен и тяжел на подъем боярин, все делает мешкотно. Пятнадцать лет собирается вернуться в Молдову, да так и не вернулся. Преподобный архимандрит Амфилохие улыбается и говорит, что, возможно, самое время ему теперь воротиться. Как только стало известно, куда направляется логофэт, человек мой прибежал и все рассказал. А я, по приказу постельничего Симиона, тут же сел на коня. Отсюда до Волчинца, где, как мы узнали, находится боярин Албу, недалеко. Но постельничий Симион велел тебе сказать, чтоб ты стоял на месте. Он, мол, знает твой нетерпеливый нрав. Так что не трогайся с места, покуда не приедет его милость. Он собирает своих людей, расставленных по разным местам, и к полуночи или к утру должен прибыть сюда. Мы опередили логофэта Миху, и времени у нас хватит. Но у меня есть и более строгий приказ. Потому-то, как видишь, боярин Ионуц, я надеваю на коня седло и затягиваю подпругу. Велено мне, как только я тебя увижу и скажу все, что имею сказать, ехать дальше и отвезти весть к Черемушу-реке. В назначенном месте, у Большого подворья францисканских монахов, недалеко от Коломыи, найду Георге Ботезату и его товарища. Оттуда весть полетит к Черемушу без промедления. Так велено. Прощай.

Ионуц остался один. Когда Иосип пустил внезапно коня во весь дух, разбрызгивая льдинки на подмерзшей дороге, ворон испугался и взлетел над тополем. Проделав круг, он опустил крылья, снизился и крикнул Ионуцу; кар-кар!

Ждер поднял голову и рассмеялся.

— А не угостить ли тебя стрелой, черный ворон?

Птица снова издала свой крик и, усевшись на ту же ветку, принялась чистить клювом и приводить в порядок оперение. Перо, быстро вертясь, упало сверху на руку Ионуцу. Выходит, птица советовала ему успокоиться, как успокоилась она, и привести в порядок свои мысли. Нелегко было Маленькому Ждеру, узнав, что Волчинец рядом, сидеть сложа руки.

Некоторое время в отсветах угасавшего костра мерещились ему страшные видения, преследовавшие его. Затем он встал и, ведя коня в поводу, зашагал к околице села — проверить, хорошо ли устроились люди и гурты. Волы поедали положенный им стог сена. Люди, установив сани четырехугольником, развели посреди него большой костер и готовили себе ужин. Все сидели молча вокруг огня. Некоторые помешивали мамалыгу из просяной муки. Другие жарили куски сала, нанизанные на тонкие прутья орешника. Тут же были и Григорий Гоголя с дедом Ильей, и еще четыре уцелевших казака. Многие разбойники остались на поле у Бабьих оврагов. Другие лежали на санях под потниками и тихо стонали.

Дед Илья поднимался изредка от костра и подносил им кружку бодрящего питья. Отведав сам, потчевал раненых. От этого лечения старик повеселел, между тем как Гоголя сидел, уставившись на огонь, и предавался печальным мыслям.

Ждер достал из сумки хлеб и получил кусок поджаренного сала с вертела. Откусывая хлеб и сало, он ел на ходу, без устали шагая вокруг саней.

Поужинав, люди стали готовиться ко сну.

Надвигались сумерки. Небо на закате прирезали багровые и золотистые полосы.

Ждер подошел к Гоголе и, хлопнув его по плечу, позвал с собой. Атаман безмолвно последовал за ним. Как только они вышли за пределы стана, Ионуц повернулся к казаку.

— Григорий-атаман, — проговорил он, — этой ночью забери своих людей и уходи. У тебя достаточно коней и здоровых гайдамаков, чтобы прихватить и раненых. Пока настанет час постричься вам с дедом Ильей в монахи, можешь заняться другим промыслом: продаю тебе гурты. Из Сучавы я вывел сто пятьдесят голов. По дороге потерял не более восьми. Бери их по дешевке. Мне они больше не нужны.

Селезень посмотрел на него удивленно, но внимательно.

— Какая твоя цена?

— Не больше той, что сам заплатил.

Атаман покачал головой.

— Я узнал от твоих служителей, сколько тебе стоил этот товар. Не понимаю, зачем отдаешь ты его даром. Иль я тебе более не нужен? Я тут все думал — и так и сяк, со стариком своим посоветовался и решил, что надо менять хозяина. С этим логофэтом Миху нет нам удачи. Даже если б и повезло, то он бы все равно не стал щедрее: он вельможа, король к нему милостив, а мы для него не более как смерды. Поди пожалуйся на него! Сразу вздернут. Вот мы и перебивались, служа ему за малое жалованье и промышляя разбоем. Дошли до нас слухи, что Штефан-водэ собирает рать против измаильтян. Принял бы меня в свое войско и положил бы жалованье, как доброму воину. Может, удостоюсь зарубить указанное мне число язычников и искупить свои грехи в Судный день. А дед Илья тем временем молился бы в обители на Святой горе за спасение наших душ. А то, вижу, совсем ослабел старик. Мало в нем осталось прежней удали. Да и я, если задержусь тут, скоро сделаюсь таким же.

Селезень вздохнул. Лицо у него было хмурое, глаза помутнели.

— Как же тогда быть? — спросил Ждер. — Что до волов, то я их дарю тебе.

— Что ж, коли отпускаешь, я уеду со своими хлопцами, — ответил атаман. — А еще повременишь, так я, возможно, принесу пользу. Тебе надо ехать в Волчинец и найти там кое-кого. Может быть, этой ночью ты ждешь прибытии боярина Симиона. Не удивляйся, что я понял, каким товаром ты промышляешь. Я умею выспрашивать людей и могу заставить их говорить безо всякой пытки. Раз ты гонишь меня, я ухожу. Но держал же ты меня до сих пор, значит, думал, что могу принести пользу. Чем же я могу тебе помочь?

— Никакой мне помощи не надо, атаман, — ухмыльнулся Ионуц.

— Знаю. Ты чувствуешь за собой силу, потому так легко отказываешься. Из Львова едет брат. Говорят, на рубеже готовы ринуться вам на выручку немало сотен конников. Заберете девушку, увезенную Никулэешем Албу, и уедете восвояси. А вот сумеешь ли сделать то, что сделал бы я? Сесть на коня, поскакать туда — вызволить девушку? Вот это молодечество! Правда, потом королевские ратники могут настигнуть и насмерть зарубить. Так что, видать, разумнее сила, пославшая тебя сюда. Оттого-то и захотелось мне поменять хозяина. Прикажи мне поймать логофэта Миху и доставить его тебе в мешке.

— Государю Штефану он не надобен.

Селезень опять вздохнул.

— Зачем ты так говоришь со мной, боярин Ионуц? Ты, видать, совсем не веришь мне. Может быть, ты и прав. Я ведь разбойник. Но у меня тоже христианская душа. Не думай, что мы уходим в глушь на днепровские пороги или в другие места от хорошей жизни. Во владениях короля Казимира христиане живут в нужде и бесправии. Панство бичом управляет смердами, сборщики податей дочиста обирают их. Купцы их обманывают, попы оставляют умерших непогребенными. А ведь и нам хочется правды. Вот многие и решили искать ее под рукой другого правителя. Коли ты не хочешь сейчас же ехать со мной в Волчинец и убедиться в моей верности, дозволь мне подождать в твоем стане приезда боярина Симиона и архимандрита. Я хочу отдаться в их руки.

Ждер отстранил атамана.

— Не искушай меня, Селезень. Поди и жди у костра. Может, оно и лучше подождать тебе отца архимандрита. Погоди.

— Что еще? — повернулся с улыбкой казак.

— Ничего особенного. Я просто хотел спросить, знаешь ли ты дорогу в Волчинец. Далеко ли до него? Есть ли там укрепленный замок?

— Знаю все, боярин Ионуц. Как не знать, — ответил атаман. — Только все это я расскажу его милости постельничему Симиону.

«Лукавый казак!» — думал Ждер, шагая вдоль ряда саней и проверяя стражу. Костер по-прежнему ярко горел в середине четырехугольного стана, разбрасывая искры. Атаман опустился на корточки на своем прежнем месте и о чем-то шептался с дедом Ильей.

Ночь Ионуц провел беспокойно. О сне и не помышлял. Томило его смутное предчувствие. Самойлэ и Онофрей то и дело вставали и отходили от костра посмотреть, что делает Ионуц. Однажды они даже услышали, как он разговаривает сам с собой.

После третьего крика сизого петуха вдали послышался звон бубенчиков и колокольцев. Псы в Слониме дружно и тревожно залаяли.

Ждер оседлал коня и мигом вскочил в седло. Приказав страже быть начеку и не спускать глаз с разбойников, он поскакал с одним из служителей навстречу звону колокольцев.

Поезд состоял из двух пар легких саней, окруженных всадниками. В первых сидел преподобный архимандрит. Следом ехал постельничий. Сделали краткую остановку. Маленький Ждер обнял брата, поцеловал руку отцу Амфилохие и тут же рассказал все, что узнал, и все, что сделал.

— Мне нужен один час отдыха, до рассвета, — заявил Симион. — Затем мы двинемся в путь прямо на Волчинец. За нами, наверное, едет и логофэт Миху. Но он не торопится, подолгу кушает, подолгу отдыхает. Кое-кто из наших людей может подстеречь его в пути. Следом за нами едет Дэмиан со своей невестой. А в обозе у них двое саней, нагруженных подарками.

— Прежде чем двинуться в путь, — сказал Ионуц, — придется тебе, батяня Симион, выслушать россказни атамана Селезня.

Когда постельничий подъехал к стану, костер горел уже вполсилы. Люди были готовы, при оружии. Симион Ждер пожелал увидеть прежде всего двух охотников, сынов Кэлимана, и, удивленно оглядев их, попенял, что они растеряли колеса телеги.

— Кто это соврал тебе? — возмутился Онофрей. — Никаких колес мы не теряли.

— Ну, раз не потеряли, дело другое, — ответил постельничий. — Государь будет доволен.

Симион Ждер внезапно повернулся к Селезню, который быстро поднялся со своего ложа.

— Мне с тобой поговорить надо, атаман Григорий, — сказал он.

— Со вчерашнего вечера жду твоего прибытия, — ответил Гоголя. — Но прежде чем удостоить меня этой чести, дозволь преклонить колени перед отцом архимандритом и испросить у него благословения. Много согрешили мы с дедом Ильей и хотели бы исповедаться его преподобию, дабы он наложил на нас покаяние.

Преподобный Амфилохие поднял руку и благословил разбойников, затем опустился на край плетеного кузова саней. Отблески костра отражались в его глазах и на бледном лице. Служители, отойдя в сторонку, стали запрягать коней и готовить седла.

— Святой отец, — жалобно стонал дед Илья Одноглаз, проливая обильные слезы, — тяжки грехи наши. Особливо я, окаянный, погряз в крови и разбое. Не ведал жалости, никого не щадил. Возможно ли, святой отец, вымолить прощения после таких злодейств?

— Не знаю, посмотрим, — ответил монах, глядя на коленопреклоненных разбойников. — Если вы тратились на свечи и акафисты, можно надеяться, что смягчится гнев божий.

— Ни на что мы не тратились, отче. В селениях наших и церквей-то божьих нет. Наши храмы, отданные в аренду ростовщикам армянам и жидам, заперты, и молиться нам негде. Так что я, окаянный Илья, творил одни злодеяния.

— И никогда не испытывал жалости?

— Отчего же, святой отец? Жалеть-то жалел, а зло все равно творил. А однажды среди заколотых людей нашел я плачущее дитя, поднял его и утешил, и саблю дал ему поиграть, и следил, чтобы не порезался. А когда он успокоился, дал я ему хлеба и оставил.

— Дитя это подаст голос за тебя на Страшном суде, — пояснил преподобный Амфилохие.

Дед Илья обрадовался и заулыбался, обратив в прошлое мысленный взор и вспомнив о ребенке. Затем продолжал исповедь. Между тем Гоголя, уронив голову на грудь, думал, каким образом приплести к исповеди имя логофэта Миху, который, как он понимал, очень нужен был князю Штефану.

На рассвете прибыл в Слоним и Дэмиан Ждер со своей невестой. Слуги его тут же взяли под присмотр гурты и направили их ко Львову, дабы торговые дела — в отличие от всех прочих — не терпели урону.

Вооруженные служители, оставив Слоним, двинулись к Волчинцу, — кто верхом, кто на санях. Среди господаревых всадников ехали и атаман Гоголя с дедом Ильей Алапином.

Утром солнце взошло за туманами. Густая мгла держалась долго. Лишь в одиннадцатом часу на заснеженных просторах замелькали солнечные блики и туман отступил в ложбины.

В это время княжна Марушка, по своему обыкновению, заливалась слезами в княжеских покоях Волчинца. Это была ее утренняя молитва и первый завтрак. Вот уж два дня, как она не могла совладать с собой. Слуги встревоженно сновали по сеням и слушали у дверей, качая головой. Иноземка угасала у них на глазах. А с тех пор как она потеряла покой и сон, пошатнулось и здоровье житничера. Он уже совсем не знал, что делать, что говорить, как держаться. Он понимал, что взвалил на свои плечи непосильную тяжесть. Ждал со дня на день помощи изо Львова. Уже второй надежный гонец поскакал туда с вестью. То был Дрэгич, и велено ему было без логофэта Миху не возвращаться. А теперь Никулэеш Албу ждал своего дядю. Не потому, что логофэт Миху мог чем-то облегчить страдания больной, а потому, что сам житничер нуждался в совете, как выйти из затруднительного положения. Он чувствовал себя словно в подземном лабиринте минотавра, откуда не было выхода и спасения.

Единственной опорой в этой беде как для Никулэеша Албу, так и для дочери боярина Яцко была бабка Ирина-ворничиха. В это утро, увидев, что княжна снова во власти бесовских наваждений и бьется в рыданиях, она прижала ее к груди и успокоила. Затем окропила больную непочатою водой, слегка поплевывая в сторону и шепча наговор о девяти хворобах и девяти змеях:

— Проснулася девица молодая, а в теле девять хвороб. Послало святое Воскресенье на помощь девять ужей, девять добрых змей. Одна приползла — болезнь унесла. Осталось их восемь. Другая приползла — болезнь унесла. Осталось их семь. Третья приползла — болезнь унесла, и стало их шесть. Четвертая приползла — осталося пять хвороб. Пятая приползла — и стало четыре хворобы. Потом осталось их три, а там уж и две. Последняя змея приползла — последнюю хворобу унесла. Осталась Марушка-княжна здорова, чиста, словно слиток серебра.

Но наговор мало помог. Марушка сжимала ладонями виски в крайнем изнеможении. Бабка Ирина заговорила было о священнике. Пусть призовут старого священника, чтоб читал над болящей.

— Ничего я не хочу, — злобно вскинулась княжна. — Никаких священников мне не надо!

— Свят! Свят! С нами крестная сила! — зашептала ворничиха. — Это лукавому не надо. Это он вопит твоими устами, матушка моя. Статочное ли дело, чтобы христианская душа отказалась принять божьего слугу?

Не успела ворничиха выговорить эти слова, как на дворе раздались громкие крики. Казалось, буря, кипевшая в душе больной, во мгновение ока перенеслась за стены дома. Тут же дворец задрожал, как при землетрясении.

— Ой, ой! — заголосила в страхе бабка Ирина, воздев к небесам короткие руки, и повалилась на диван. — Смилуйся, ратуй нас, дева пречистая, пресвятая богородица!

Княжна подняла голову и, хмуря брови, внимательно прислушалась.

На дворе раздавались воинственные крики. Ратники взламывали двери.

Словно подброшенная пружиной, девушка кинулись к окну и, цепляясь за решетку в узком его проеме, старалась разглядеть, что происходит во дворе. Сбывалось наконец то, что мерещилось ей бессонными ночами в смутных видениях.

В крытом проходе раздался громкий зов Никулэеша Албу. Дверь распахнулась, и в комнату вбежал житничер с обнаженной саблей в руке. Во взгляде его сквозил испуг и растерянность. Уверившись, что его любимая, добытая с таким трудом, на месте, он решительно повернул обратно, зовя к себе служителей. Но сила, проникшая по дворец, была куда могущественнее его; она сметала всех, кто стоял на ее пути.

Первый служитель Симиона, появившийся на пороге княжеского покоя, получил от житничера могучий удар и упал навзничь. Остальные выставили копья и прикрылись щитами. Сначала в залу ворвались два воина, затем еще два. Они окружили боярина, приставив к его груди острия копий.

Ворничиха Ирина лежала без сознания на полу. Стоя в нише окна, княжна Марушка вздрагивала всем толом: она и плакала и смеялась, взгляд широко раскрытых глаз казался безумным.

Воины вытолкнули житничера, затем вывели на двор, залитый солнцем. Княжеские ратники захватили всю усадьбу. Слуги — мужчины и женщины — стояли на коленях в снегу.

Симион Ждер был еще на коне.

— Отпустите его, — крикнул он воинам. — Оставьте ему саблю, дайте коня.

— Зачем? — надменно выпрямился Никулэеш Албу, не понимая еще, что происходит. — Ага, это ты, постельничий Симион? Доброе дело надумал! Только знай, придется тебе держать ответ перед судьями его величества.

Постельничий гневно взглянул на него.

— Садись на коня. Велю тебе! — сказал он глухо и гневно.

Никулэеш Албу понял. Вскочив в седло, он оглянулся. Воины отошли от него, образовав широкий круг. Недалеко, на крыльце, стоял старик Мустя и неизвестно отчего улыбался ему.

Мгновенно приняв решение, Никулэеш Албу перекрестился и поцеловал оружие, которое держал в левой руке. Затем, перекинув саблю в правую руку и схватив узду, пришпорил коня и кинулся к воротам. Но копья воинов преградили ему путь. Тогда, круто повернув коня, подняв его на дыбы, он ринулся на постельничего. Сабля, которую он держал у левого плеча, резко взлетела слева направо. Симион Ждер отбил клинком удар, затем, изловчившись, коротким взмахом ранил житничера в шею и опрокинул его. Служители остановили коня. Постельничий соскочил на землю и склонился над павшим.

Никулэеш Албу повернулся на бок. Тонкая струйка крови стекала из угла рта.

— Постельничий Симион, — простонал он, переводя дыхание, — постельничий Симион, не отнимай у меня жизни. Я еще молод.

— Друг Никулэеш, — ответил Симион Ждер, — не волен я в твоей жизни. Тут решает сила побольше моей.

С этими словами постельничий выпрямился и подозвал к себе Ницэ Негоицэ, жилистого смуглого служителя с косыми глазами.

— Отсеки ему голову, — приказал он.

Ницэ Негоицэ отставил узду коня и, шагнув вперед, обнажил кинжал. Опустившись на одно колено, он вцепился рукой в волосы Никулэеша и, проткнув ему глотку, дал вылиться крови. Затем отсек голову, быстро засунул ее в торбу, ни на кого не глядя, отошел к своему коню и подвесил торбу к седлу.

Шум и волнение внезапно прекратились. Только бабы голосили в глубине двора. Старик Мустя прикрыл руками лицо и, отвернувшись, прижался лбом к стене.

Симион Ждер проник в дом. Дверь княжеской залы была отперта. Переступив порог, он увидел ворничиху Ирину, ничком лежавшую в обмороке на полу. Затем, подняв глаза, он отыскал в нише окна княжну Марушку. Она стояла, прижавшись спиной к решетке. Хотела крикнуть, но голос не слушался. Хотела спрыгнуть на пол — и не было сил. Постельничий шагнул к ней и обхватил руками. Она приникла к нему, обвилась, точно вьюнок. Платье ее сбилось, обнажая носки красных туфель.

Тут раздалось стенание ворничихи. Открыв глаза, она тщетно пыталась встать.

— Пресвятая богородица! Кто же поднимет меня? Не оставляйте меня здесь!

Постельничий удивленно оглянулся, не выпуская княжну из объятий. Трепетание ее груди, частое дыхание совсем лишали его рассудка.

— Кто это? — растерянно спросил он. Но тут же взял себя в руки и продолжал: — Матушка, коли хочешь выйти отсюда, поторопись. Медлить нельзя.

— Это ворничиха Ирина, — пояснила дочь боярина Яцко. — Мне она больше не нужна. Пусть остается с дворецким Мустей и толкует с ним сколько захочет. Он все равно ничего не слышит.

— Ахти мне! — возопила ворничиха, с трудом поднимаясь с пола. — Как ты можешь, душенька, бросать меня тут? Ведь я же служила тебе, охраняла, утешала!

Княжна рассмеялась тоненьким голоском.

— А если тебе Мустя не по вкусу, торопись. Так и быть, испрошу постельничего или государя найти тебе пятого мужа.

Вдруг она забилась, пытаясь вырваться из рук Симиона. Они были уже во дворе на виду у людей. Постельничий крепче прижал ее к себе и шагнул к саням Дэмиана, где сидела пани Теодора.

— Пусти, пусти меня, — стонала княжна Марушка, отталкивая ладонью его голову.

Симион бережно отстранял эту ладонь, робея перед девичьим гневом. Но когда он попытался передать ее в объятия пани Теодоры, Марушка внезапно прижалась к нему изо всех сил. Симиона словно огнем обожгло.

Ворничиха шла следом, неся шубу княжны и начатое рукоделье. В глазах ее сквозил ужас. Как она ни торопилась, а все же успела заметить тело убитого. Она заплакала, прижавшись лбом к стенке возка. Потом бессмысленно засмеялась, утирая слезы и помогая княжне усесться рядом с Теодорой. Купеческая вдова встретила Марушку как старую знакомую, обняла, приласкала. Но для княжны в этот миг не существовало ни мрака, ни смерти, ни опасности. Она сжимала тонкими пальцами тяжелую руку Симиона. А он не смел освободить руку, хотя должен был дать знак к отправлению. Он попытался освободить хотя бы один палец, но это оказалось невозможным. Сила, властвовавшая над ним, была могущественнее, чем он предполагал. И эта сила втянула его под полог саней.

— Скажи мне что-нибудь, — потребовала дочь Яцко.

Симион содрогнулся от изумления. Пришлось покориться и поцеловать девушку. Сначала он провалился в бездонный колодезь, затем взлетел в лазурь небес.

Санный поезд двинулся в путь. Симион вскочил в седло, следя за выходом воинов. Был второй час пополудни. Преподобный Амфилохие ехал в головных санях. На облучке рядом с возницей сидел смиренный заложник — Григорий Селезень. Дед Илья Одноглаз с оставшимися казаками, выехав из ворот, повернул в другую сторону, навстречу Миху-логофэту. Схватив боярина, они должны были поскакать вслед за поездом.

Дед Илья Алапин спросил только об одном: нужно ли привести логофэта живым.

— Логофэт находится под защитой государя, — ответил отец архимандрит. — В грамоте, которую я вручил тебе, сказано о клятве господаревой. Так что логофэта мы должны доставить невредимым. Боюсь, князь еще помилует старого злодея. А вот Никулэеш Албу погиб по глупости и молодости своей.

Все, что последовало затем, подтвердило дальновидность господаревых распоряжений. От Волчинца до рубежей Молдовы путь немалый. А слухи летят быстрее саней. Каштеляне и войсковые начальники, узнав о дерзком налете в самой сердцевине польских владений, торопливо сели на коней и погнались за поездом, спешившим к югу. Первые легкие отряды казаков настигли Симиона через два дня; завязались стычки, задержавшие поезд и стоившие немало жизней. Южнее Коломыи его догнали гусары пана Владислава Комаровского, королевского капитана, к которому в последнюю минуту присоединился и каштелян Тадеуш со своими мазурами. Симион тут же выстроил своих воинов и принял бой, чтобы дать возможность саням уйти вперед… Если бы к концу дня не показались конные полки гетмана Петру, спешившие ему на выручку, то вряд ли удалось бы Ждерам выйти из пределов королевства при всей их отваге, о которой говорят в народе и свидетельствуют легенды.

Гетман Петру отбросил ляшских конников и именем князя Штефана занял шестьдесят сел и восемь городов Покутья, бывшего некогда под рукой Александра-водэ Старого. В пределах этого края сани уже скользили безопасно, увозя невесомую добычу Симиона и куда более весомых вдовиц. Сюда же явился и дед Илья Алапин, но без логофэта. И здесь же на привале держали у костра совет конюший Маноле Ждер, староста Никифор и отец Никодим, инок святой обители Нямцу.

Солнце, склонившееся к западу, ослепительно сверкало. Еще накануне ветер потянул с юга, со стороны Молдовы. Сразу потеплело, и снег начал таять. По всем оврагам текли ручьи. Сидя у костра под горою Халм, недалеко от города Зэбрэуць, старики пили из баклажек горилку за здоровье преподобного Амфилохие, забрасывая его вопросами.

— Больше всего хотелось бы знать, — говорил конюший Маноле, — как будут вознаграждены верные слуги господаря?

— Несомненно, вознаградят их хорошо, — улыбнулся отец архимандрит.

— Я тоже так думаю. Поначалу сыграем свадьбу нашего сына-купца. Тут многое решает боярыня Илисафта. Потому-то и придется, воротившись в Тимиш, противопоставить ей всю силу нашего гнева — тогда она не осмелится дать волю языку. Но есть и другая свадьба, и решающее слово тут за государем. Как бы не вышло великой печали для другого нашего сына.

— Действительно, — кивнул отец Амфилохие, — трудно поверить, чтобы государь сразу смягчился и изменил свои прежние решения относительно дочери Яцко. Да вот гляжу я уже два дня на эту княжну, внимаю, как она говорит, смотрит, двигается, и думаю, что она не побоится топнуть ногой даже перед государем. Что же ему тогда останется, как не улыбнуться и погладить ее по головке? Не томи себя заботой, конюший Маноле; все давно начертано небом — подвластны ему и звезды, и мир вещей, и люди.

— Может, оно и так, — вздохнул конюший. — Но кое-что начертано и в Часослове нашего сына, благочестивого Никодима.

Отец Никодим кивнул. Уронив бороду на грудь, он подумал, что действительно придется ему сделать еще одну запись на последней странице своего Часослова, открытого на столце в келье Нямецкой обители.

Сперва он написал о землетрясении. Затем о княжеской свадьбе. А теперь он напишет так: «В лето 1472 от рождества Христова в октябре месяце были мы в ляшской земле!..»

С телег служителей долетал шум речей и смех. На мгновение в лучах солнца из-под полога показалась белокурая головка княжны Марушки.

Тут старшина Некифор не удержался.

— Чур тебя, вражья сила! — пробормотал он.

Потоки растаявшего снега — вчерашнего чуда первозимья — стекали в ложбины, сверкая на солнце. Теплый ветер, вестник михайловской оттепели, взвивал пламя костра. Юный служитель, устанавливая санный кузов на колеса, пел:

Над днестровской крутизной

Мурава растет весной.

Мурава зазеленела —

Сердце уж давно истлело…

Перевод М. Фридмана

Княжьи люди

ГЛАВА I

У старого Маноле Черного ноет поясница

У старого Маноле Черного ноет поясница. С тех самых пор, как господарь дозволил ему уйти на покой и поселиться в тимишской усадьбе и пожаловал бескрайние луга по Пруту, в ясской земле, конюший чувствует, что у него все время хрустят суставы и ноет поясница. Он уже не ездит, как бывало, постоянно в седле, не гневается и не тревожится; не отдает строгие приказы; его теперь не мучают денно и нощно заботы о табунах, о господарских жеребцах. Теперь ему положено думать об овцах. Его гуртоправы с отарами овец спускаются с гор к прутским заводям, и только раз в три месяца старшие чабаны по его веленью предстают перед ним и дают ему пространные отчеты; на поименных лугах Жижии пасутся его стада рогатого скота, и пастухи, неусыпные их стражи, почтительно докладывают хозяину, как там нагуливают жир волы — ценный товар, в любое время года готовый к отправке на большой рынок в Гданьск. Поступают добрые вести и о косяках запруженной весною рыбы, которую с наступлением лета, к петрову дню, рыбаки старательно вылавливают. Осенью Маноле узнает, сколько кругов натопленного воску из его пасек, раскинувшихся у вод Молдовы и Прута, можно будет продать.

И только один раз в год приходится ему съездить в Сучаву или во Львов, где он встречается с возвратившимся из заморских стран сыном своим Дэмианом, богатым купцом, и получает тогда от него причитающиеся отцу золотые. Дэмиан заботится о продаже товаров в чужедальних краях. Но хотя у конюшего всего вдоволь, и дела идут хорошо, и деньги за скот он получает, и много у него овечьего сыру, и богатую пошлину берет он с мельниц, и вдосталь у него пчелиного меда и соленой рыбы, и не счесть всяких благ, которыми наделили его милость бога и господаря, он чувствует, что силы его убывают, что поясница ноет, и с грустной улыбкой вспоминает об удалых проделках молодости.

Иногда он сетует на то, что слишком рано господарь обрек его на такую тихую жизнь. Не раз доводилось ему видеть Штефана-водэ на поле брани в Валахии и под крепостью Дымбовицы. Маноле участвовал в этих битвах, и никто не мог бы упрекнуть его в том, что он рубился хуже своих сыновей. За это господарь был благодарен своему старому слуге и пожаловал его своею милостью: назначил Симиона главным конюшим господарского конного завода. Поступая так, он верил, что справедливо наградил своего верного Маноле. А когда пришло время назначить Маленького Ждера на место Симиона, князь ожидал, что благодарность старого конюшего будет беспредельной. И действительно, признательность боярина Маноле Черного была велика. Но все же его глубоко огорчало, что другие повелевают и верховодят там, где столько лет повелевал и верховодил он сам. И хотя вместо него распоряжались его собственные сыновья, все же ему было не по душе, что они распоряжаются, а он должен молчать. Так к чему заглядывать в господарские конюшни и портить себе кровь? Лучше уж хозяйствовать в имении. Но здесь все шло своим чередом — в Тимише повелевала другая сила, которую ему никогда не удавалось ни сдержать, ни утихомирить. В тимишской усадьбе полновластно царила боярыня Илисафта. В Сучаве правил господарь Штефан-водэ, в Тимише — боярыня Илисафта. Боярин Маноле считал ниже своего достоинства подыматься в горы к отарам или спускаться к ним в долины, — до подобного скучного надзора он никогда не снисходил. Жить возле воловьих стад он также считал для себя неподходящим. Наведается, бывало, покажется пастухам и возвращается. Выезды по торговым делам были редки, они делались лишь в установленные сроки. Не получал он удовлетворения и от охоты, да и с тех пор, как господарь начал вести войны, охота стала редкой потехой. Оставалось только одно — вечные стычки с боярыней Илисафтой. Но они всегда были ему не по душе, а сейчас тем паче. Раза два он являлся к господарю просить избавить его от тоски подобного прозябания. Но как осмелиться сказать, что князь поступил с ним несправедливо и даже нехорошо? Всякий раз при виде своего старого слуги Штефан-водэ изъявлял радость, и конюший Маноле, забывая про свои обиды, радовался вместе со своим повелителем.

Но при такой неподвижной жизни ужасно ломило поясницу. Как только в долине Молдовы зацвела весна, боярин Маноле стал подумывать, как бы ему подправить свое здоровье. Он ни за что не хотел поддаваться старости, и чем явственнее чувствовалась весна, тем больше хмурилось и мрачнело чело боярина. А пока ему не оставалось ничего иного, кроме сражений с боярыней Илисафтой. Эти стычки помогали ему коротать время. Однако они приводили его в раздражение и вынуждали иногда навещать молодых конюших. Не переставая ворчать себе под нос, он выражал недовольство каждым их распоряжением. Молодые конюшие не спорили с ним. Они терпеливо выслушивали отца, смиренно склонив головы и выжидая минуты, когда он отправится восвояси. Дождавшись его отъезда, они опять делали все по-своему, а старый Маноле, вернувшись в имение, продолжал нескончаемую войну с Илисафтой. С некоторых пор даже боярыню Илисафту удивляло то, что стал он таким непокладистым и сварливым.

Утром в петров день старики, вернувшись из церкви со смягченной душой, провели час в спокойствии, отдыхая в саду, где уже созревала черешня, и вслушиваясь в гудение пчел, которые, как звенящий поток, носились от пасеки к лугам и обратно. День был солнечный, яркий, без единого дуновения ветерка, далекие горы тонули в голубоватой дымке, а на юго-востоке под белесым от зноя небом простиралась бескрайняя равнина.

— В Нижней Молдове уже три недели как не выпадало ни капли дождя… — пробормотал старик.

Боярыня Илисафта, не глядя на супруга, вздохнула:

— Честной конюший Маноле, все мы во власти божьей и не можем ей противиться.

— Истинно так, — снисходительно заметил конюший, — я денно и нощно благодарю господа за его милосердие.

— Так на что же ты жалуешься?

— Я не жалуюсь, матушка моя, боярыня Илисафта. Там, где разливались этой весной Жижия и Прут, трава выросла густая, как щетка. С пастбищами все хорошо. Только вот жители равнины говорят, что с просом плохо. Земля как камень, семена не взошли. Но время еще не ушло. Даст бог дождя, взойдут другие хлеба. В стане у Васлуя господарь повелел священникам выйти на поля с крестным ходом.

— А какое до этого дело господарю?

— А вот такое: бояре-житничеры по его приказу закупают просо и пшеницу. Говорят, воинский стан будет все лето стоять у Васлуя.

— Где? У Васлуя?

— У Васлуя.

— Господи, сижу я, конюший, и думаю: зачем потребовалось князю столько войн и столько воинских станов?

— Видно, так надо. Кто ведает, пусть молчит, а кто не понимает, тому незачем и встревать.

— Вот как ты говоришь, конюший!

— Говорю.

— Твоей милости нужна война?

— Если она нужна господарю, значит, нужна и мне. А почему бы и не нужна?

Наморщив лоб и слегка скосив взгляд, боярыня Илисафта повернулась к столбу, подпиравшему крыльцо. Лицо ее выражало крайнее удивление, и она покачивала высоким повойником, поверх которого был повязан шелковый платок.

— Матерь божья, чудно сотворил всевышний иных мужчин. Больше всего меня удивляет, что войны желают и те, кто днем и ночью жалуется, что у них ноет поясница.

— Матушка Илисафта, насколько мне известно, они не жалуются днем и ночью. Жалуются лишь изредка. А ежели будет на то воля божья, они излечатся. Они послали за ответом к врачевателям, и ответ пришел. Не беспокойся, боярыня Илисафта, лекарство скоро прибудет.

— Как же мне не беспокоиться о своем супруге, с коим я живу и страдаю столько лет, из-за коего поседела, из-за коего мучаюсь, — только одной моей душеньке известно, как мучаюсь. А еще меня удивляет, что находятся врачеватели и лекарства против старости. Я бы тоже хотела от нее вылечиться, только не думаю, что это удастся.

— А ты поверь, боярыня, и удастся.

— Нет, не поверю. И буду удивлена, если это чудо произойдет с другими.

— Увидишь и поверишь, боярыня Илисафта. Раз господарю нужны войны, стало быть надо, чтобы старики помолодели.

— Значит, поэтому тебе нужна война?

— Поэтому.

— Ох! Ну тогда, конюший Маноле, дело ясное. Князь Штефан все чаще затевает ратные дела, их будет много. И в этих войнах ты все будешь молодеть и улетишь отсюда, а я в это время буду сидеть в Тимише, покинутая и забытая. Такая уж, видно, суждена мне доля, в особенности с тех пор, как Штефан-водэ установил свою власть над Молдовой. И все он не насытится! Сущий дракон наш господарь, такого страшного еще не бывало. Знать он не хочет о моем спокойствии, никогда он не поймет чужое горе. Не успел смолкнуть один глашатай в Верхней Молдове, как другой мчится в Нижнюю Молдову. Пошел господарь к секеям и захватил у них Петру-водэ. Вот сегодня мы справляем по нему поминки и молимся пресвятой деве, чтоб она замолвила словечко, дабы простились покойному грехи. Господарь вел войну с королем Матяшем. Воевал с татарами. Уже появилась у него седина, а он пошел войной на Раду, князя валашского, чтобы завладеть кареглазой княжной…

— Боярыня Илисафта, — гневно перебил ее конюший Маноле, — было бы лучше, если бы женщины не вмешивались в мужские и государевы дела.

— Вот оно как, конюший Маноле! Чтобы они не вмешивались?

— Да, боярыня Илисафта, чтоб не вмешивались. Пусть лучше молчат, кормят кур-наседок и смотрят за ткацкими станками.

— Так говорят некоторые. — Боярыня повернулась к крылечному столбу. — Но сдается мне, что у женщин тоже есть душа и они тоже могут кое о чем судить. Кроме забот о наседках и ткацких станках, им еще приходится в муках рожать детей, а потом растить их. Но стоит только детям подрасти, многоумные старцы забирают их с собой в походы и учат владеть саблей. А у бедной матери трепещет сердце, когда уходят ее дети. Кто знает — вернутся ли они! Бог создал их для других дел, а не для войн господаря.

— Для чего же он их создал, боярыня Илисафта?

— Господь бог создал их для того, чтобы они жили и наслаждались жизнью, познали любовь и нашли себе жен. Подожди, не перебивай, я наперед знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что твои сыновья уже удостоились такого счастья, кроме одного — того, кто затворился в святом монастыре Нямцу. Я тебе отвечу: радость моя будет неполной до тех пор, пока не устроит свою судьбу и младший.

— Насколько я понимаю, Илисафта, ты говоришь об Ионуце?

— Не могу пожаловаться, конюший Маноле, что ты меня неправильно понял.

— И, как я догадываюсь, ты хочешь женить его?

— Хочу, Маноле, о чем я тебе уже не раз говорила. Я сказала об этом и мальчику. Сейчас он уже не мальчик, а взрослый мужчина. Он и сам это понимает, да вот некоторые старики противятся его женитьбе.

— Как тебе сказать, почтенная Илисафта? Они противятся потому, что едят это кушанье долгие годы и никак не могут признать его лакомым.

— Понимаю, конюший Маноле, понимаю. Ох, я несчастная! Вот награда за мои слезы, за мои заботы и старания, за все, что я терплю с самой цветущей молодости, всю свою жизнь. Тираном ты был, тираном и остался, я слова не могу сказать в этом доме, чтобы ты тут же не стал перечить. Да еще измываться надо мной, вот как сейчас, и смотреть на меня сердитыми глазами, напоминая, что осиротевший птенец, из-за которого у меня трепещет сердце, не из этого гнезда. Да хоть он и кукушкин птенец, но коли божья матерь поручила его моим заботам, я стала для него матерью, которой у него нет. Ведь потому-то у меня к нему больше жалости и сострадания, чем к другим. Над этим бедным птенцом, ниспосланным моей душе, у меня больше власти, чем у старых конюших (не таращи глаза, конюший, не испугаешь!). Да, да больше власти, чем у старых конюших, знай это. Старым конюшим не мешало бы прислушаться к моим речам после целой жизни, прожитой вместе, жизни, полной забот и тревог. Если же не хотят слушать меня, пусть вспомнят, что между теми двумя старыми развесистыми черешнями, что растут у нас в саду, все время летает старая кукушка, которая куковала этой весной, пока не созрели на черешнях ягоды. Она так неистово куковала, что казалось, вот-вот лишится жизни. Теперь, когда созрели ягоды и кукушка попробовала их, начала она садиться на кривую грушу, что стоит вот там, в углу, и опять пытается куковать, только напрасно тужится, потому что охрипла, бедняга, — уж очень много ягод клевала. Такая же участь ждет и тех конюших, что не перестают жаловаться на боль в пояснице. Прошло их время, как прошло оно и для старой кукушки. Подожди, конюший, не перебивай, позволь мне договорить, — ведь это все, что у меня осталось на свете. Вот я сейчас говорю, а ты все хмуришься, ты все против. Или, может быть, ты скажешь, что я говорю неправду? Разве неправда, что вы завлекли дитя несмышленое в лихие дела, которые вы творили?

— То, что совершали мы, господаревы слуги, совершал и он — таков его долг.

— Нет, это не так. Ионуц был еще ребенком, когда вы увели его с собой.

— Мы взяли его в ученье, и это ему понравилось.

— Что там могло бы понравиться! Смотреть, как вы гнались, словно за зверем, за Пэтру-водэ, как вы его настигли, схватили и отрубили ему голову?

— Да не было там Ионуца, но мог бы и быть. Петру-водэ получил по заслугам, как указано в законе. Он убил своего брата Богдана-водэ. По делам и расплата. Кровь за кровь. К тому же, казнив Петру, князь Штефан дал обет девять лет постится по пятницам.

— Все это так, но творить суд дано не людям, а всевышнему.

— На земле суд творит господарь.

— Ну, а разве хорошо, что вы увезли мальчика в Валахию, втянули его и в другие дела и он чуть было не сложил там голову?

— Однако он не сложил ее, боярыня Илисафта, ибо у него сильная рука.

— Не сложил лишь потому, что я денно и нощно на коленях слезно молилась божьей матери, просила, чтобы смилостивилась она и над молодыми, конюший Маноле, и над старыми, — над теми, кто сейчас упрекает меня. Чему вы могли научить его там? Травить и преследовать Раду-водэ, как вы преследовали Петру-водэ? Вы гнались за оленем, а поймали ланей. Зачем понадобились господарю нашему княгиня и княжна Раду-водэ? Он властен отнять у побежденного врага богатства, что он и сделал, но он должен был не трогать женщин. Ведь именно так в Молдове появились чужеземные княгини. Я слышала, что княжна Мария…

— Да полно тебе, боярыня Илисафта! Княжна Мария — ребенок.

— Может быть, и так. Но я слышала, что она глаз не сводит с князя Штефана. Ну, разве это дело, конюший Маноле? Ответь. Впрочем, я знаю наперед, что ты скажешь.

— Поэтому я и не говорю ничего. Мой повелитель знает, что делает, и все хорошо делает.

— Кое-что, конюший Маноле, он делает хорошо, а кое-что и нехорошо. Но не о том у меня душа болит — о другом. Пусть господарь тешится, как хочет со своими княжнами и царевнами. Какая мне забота?

— Оно и видно, Илисафта.

— У меня другая забота, конюший. Я тревожусь о любимом своем дитятке, все думаю, как бы он обзавелся семьей, ввел бы супругу в свой дом; вот тогда я смогу спокойно сложить на груди руки крестом и навеки закрыть глаза. Я замолчу навсегда, и ты избавишься от меня.

— И я уйду вслед за тобой, Илисафта. Не тревожься, ведь и мои дни сочтены. А может случиться и так, что я ранее тебя отправлюсь и мир тишины и покоя, о котором тоскую.

Конюший горько вздохнул, боярыня Илисафта растроганно глянула на него, и в красивых глазах ее появились нежность.

— Ах, конюший Маноле, — проговорила она, — не забывай старой поговорки: не бойся бабы болтливой, бойся молчаливой.

— Илисафта, я научился ничего не бояться, — раздражаясь, произнес старый конюший. — Я говорю так: оставь парня, пока не придет его время. Ты точно так же билась и мучилась со своей невесткой Марушкой. Вы заставляли Симиона пить столько настоев всяких трав, что его стало мутить. Ты обошла все скиты в горах; ты призвала, кроме паны Киры, всех знахарок из девяти краев. Ну, и что? Когда пришло время и повелел бог — дело свершилось, и у тебя будет внук. Дело свершилось бы и без твоего усердия и старания.

— Нет, именно после всех стараний, снадобий и молитв моих это и свершилось, конюший Маноле. И через мои страдания и молитвы свершится и то, чего я желаю для Ионуца. Да, да, желания мои исполнятся, ибо я уповаю на матерь божью. И не пытайся противиться святому велению, конюший Маноле. И не говори более ни слова, конюший Маноле. Погляди, сколько на улице народу — к нам жалуют гости, и когда они войдут, пусть не увидят тебя хмурым, каким ты иногда бываешь. Ведь все слова Илисафты не турецкие сабли и не могут тебя сразить…

— Благодарю господа бога… — снова вздохнул конющий.

— За что же ты его благодаришь?

— За то, что всему на этом свете приходит конец.

— Благодари его и за Илисафту, — хитро улыбнулась конюшиха.

— Благодарю, жена, благодарю, ибо я научился ценить покой после долгих распрей.

Под расцветающими липами у ворот появился старшина Некифор Кэлиман. Он носил, как и конюший, серую одежду из домотканого холста и барашковую шапку. На его кафтане не было никаких воинских знаков, в правой руке он держал посох. Он почтительно поклонился конюшему и боярыне Илисафте.

Конюший и его супруга искренне обрадовались такому гостю, как старшина Некифор Кэлиман. На дороге остановилось еще несколько человек, празднично одетых, как и полагается в святой день. Среди них был и отец Драгомир с дьячком Памфилом, намеревавшиеся войти во двор конюшего. У ворот они остановились, чтобы потолковать с сельчанами о погоде, о лугах, об овцах и в особенности о мирских невзгодах.

Поднявшись на крыльцо и поклонившись, старшина Кэлиман уселся на лавку, на которую садился всякий раз, когда наведывался к своим друзьям — конюшему и его жене.

— Что слышно в Тимише? — приветливо спросил он.

И, не дожидаясь ответа, повернулся к хозяину, чтобы сообщить ему долгожданную весть.

— Почтенный конюший Маноле, — сказал он, — дошла до меня весть о том, что сегодня прибудет твое лекарство.

Боярыня Илисафта встрепенулась.

— Что за лекарство?

— Лекарство для почтенного конюшего, — ухмыльнулся старшина. — От боли в пояснице.

Конюшиха несказанно удивилась.

— Что за лекарство? Кто его привезет?

— Досточтимая боярыня Илисафта, — поклонился ей старшина Некифор, — пройдет лишь час времени, и ты его увидишь. Никто его не привезет, как обычно привозят лекарства. Его лишь сопровождают, оно прибудет само.

Боярыня Илисафта много слыхала на своем веку, но с подобного рода загадками не встречалась и потому недоуменно посмотрела на гостя.

— Честной старшина, — тревожно и торопливо сказала она, — что ты мне загадки загадываешь?

— Нет, это не загадка. Лекарство ты сама увидишь и обрадуешься, — весело сказал Некифор. — А больше я ничего не могу добавить, конюший Маноле приказывает, чтобы я был нем, как могила.

— Все вы доподлинно знаете и прекрасно понимаете друг друга, — вспылила хозяйка. — А я живу здесь как отшельница, молчу и ничего не ведаю. Зато уж вам, мужчинам, обо всем известно, и обо всем вы говорите. Быть может, старшина Некифор, тебе что-нибудь известно и об Ионуце? Не слыхал ли ты, что мы собираемся женить его?

— Чур тебя, нечистая сила! Я полагаю, боярыня Илисафта, что такой парень, как Ионуц, может еще повременить, пока идут войны, а потом уж он и женится, коли захочет.

— Дело не в охоте, старшина. Женитьба — долг христианина.

— Так-то так, боярыня Илисафта, но скажу я тебе — в таких делах что скоро, то не споро, а долго разбирать — век женатому не бывать. Вот в чем загвоздка.

— Почему ты так говоришь, старшина? — напустилась на него Илисафта. — Конюший, что ли, подает тебе знаки?

— Подает, — смиренно ответил Некифор Кэлиман, — подает. Если он мне знаки подает, то зачем мне скрывать. Ты, боярыня, как я понимаю, хочешь одного, а его милость хочет другого. Один тянет в одну сторону, другой — в другую, а парнишка — ни с места.

— Он уже не парнишка, старшина, а мужчина.

— Кто мужчина? Ионуц? Новая напасть, люди добрые. Чур тебя, нечистая сила!

Конюший развеселился. Невольная улыбка тронула и губы Илисафты. На груше хрипло закуковала старая кукушка.

— Ты слышишь ее, конюший? — спросила Илисафта.

— Слышу, Илисафта… — вздохнул Маноле Черный. — И еще вижу я, что сюда идет бабка Кира и с нею какая-то женщина. Должно быть, она нуждается в вашей помощи или совете, дорогая Илисафта.

— Так пусть наберется смелости и подойдет сюда… — решительно заявила Илисафта. — Я ведь занята разговором с вами и не могу теперь покинуть вас. К тому же я поджидаю отца Драгомира и дьячка Памфила: вижу, что они кончают беседовать с людьми и повернули сюда. Чего ты хочешь, голубушка, — обратилась она к подошедшей женщине. — Ты кто будешь? Кэлина, жена Георгиеша Алистара?

— Да, это я, дорогая крестная. Вижу, что не забыли меня, вспомнили мое имя.

— Не забыла, не забыла. Скажи, что за беда приключилась у тебя?

Женщина в домотканой шерстяной юбке и вышитой сорочке была еще молода. При виде бородатых бояр, сидевших на крыльцо, она пришла в смущение, прикрыла рот рукою. Да и как не смутиться бедной простолюдинке, жене батрака? Но ее привели сюда страдания измученного сердца, она искала совета и участия там, где надеялась их найти: от боярыни Илисафты никто еще не уходил неутешенным. Не было в тех краях души добрее, чем супруга конюшего.

— Не робей, Кэлина, я дозволяю тебе говорить.

Однако женщина молчала.

— Тебя обижает Георгиеш Алистар? Бьет тебя?

— Нет, милостивая крестная.

— Он не дает тебе того, в чем ты нуждаешься?

Женщина плотнее сжала губы.

— Может, начал похаживать на сторону?

Из глаз Калины вдруг брызнули слезы, но она не произнесла ни единого слова, не издала ни единого звука. Только в смущении склонила голову к плечу. Конюший и старшина, развалившись в креслах, смотрели на женщин отсутствующим взглядом.

Боярыня Илисафта продолжала допытываться у Кэлины, почему та плачет.

— Может, ты что-нибудь сделала?

— Нет. Я пришла за советом, — с трудом вымолвила женщина. — Говорят, надобно заказать акафист и пойти помолиться святому Онофрею в тот скит, что называется Сихэстрией.

— Верно, — спокойно заметила Илисафта, как бы припоминая что-то. — Верно, есть такой скит — Сихэстрия, и в нем находится икона святого Онофрея. Но я не советую тебе, дочка, молиться мужчине, каким бы святым он ни был. Ворон ворону глаз не выклюет; да будет тебе это известно. Направься-ка ты лучше со своим горем в Нямцу, помолись чудотворной иконе божьей матери.

Женщина тяжело вздохнула, отвесила низкий поклон и еще раз истово приложилась к руке Илисафты. Затем повернулась к бабке Кире, которая торопливым шепотом повторила совет Илисафты, и обе пошли на кухню.

Боярыне Илисафте не оставалось времени порадоваться своей победе. Она лишь удостоила мимолетным взглядом своих противников — конюшего и старшину — и вышла навстречу отцу Драгомиру, степенно вышагивавшему по двору в сопровождении дьячка Памфила.

Еще больше удивилась Илисафта, когда услышала, как дьячок, поздоровавшись и усевшись рядом со старшиной, повторил ему те же странные слова:

— Честной конюший Маноле, получена весть о том, что прибывает лекарство.

— Добрая весть, — обрадовался старый Маноле Черный.

Хоть лопни от злости, а разговор обрывается все на том же месте! Нету толку — словно от насиженного яйца болтуна, из которого так и не вылупится цыпленок, хоть жди до второго пришествия. Досада мучит боярыню Илисафту. «Бывают у этих мужчин какие-то тайны, и в них так же невозможно проникнуть, как пробить скалу». Она подумала было, что мужчины, видно, сговорились позлить ее, чтобы она не находила себе места и потеряла покой, пока не узнает этой тайны.

Но от кого ее выведать? Быть может, попытать Ионуца, он должен к обеду приехать.

А что там говорит отец Драгомир? Господи прости, и поп этот словно не в своем уме.

— Прикидываю я, что прибудет еще до обеда… — кротко говорит священник.

Речь идет все о том же лекарстве; и старый Маноле радуется этому известию. Он-то радуется, а конюшиха Илисафта кипит от гнева. Но будь что будет! Тайна ли, обман ли, сговор ли — она, хоть умри, не станет выспрашивать, не станет дознаваться.

С гор подул свежий ветер. Сизая дымка над ними рассеялась, и они словно приблизились. Зато степные дали заволоклись туманом. Дьячок внимательно наблюдал за этими переменами, затем вытащил из-за пояса свой Месяцеслов, завернутый в белое полотенце, раскрыл его и погрузился в чтение.

Книга дьячка Памфила — тоже загадка: слова в ней похожи на букашек, а изображения может понять лишь он сам. Этот Месяцеслов, как рассказывал о нем отец Драгомир, был составлен каким-то отшельником со святой горы Афон, а брат дьячка Памфила — монах приобрел его у отшельника, отвалив большие деньги, — за такую цену можно купить пару хороших коней. Когда монах тот прибыл в наши края, он научил своего брата, дьячка Памфила, пользоваться Месяцесловом, и оставил его Памфилу, получив, в свою очередь, в виде платы две лошадки-трехлетки; сам же возвратился на Афон, где и умер в святом монастыре Пантократора. С тех пор часть жителей Верхней Молдовы пользуется мудрыми наставлениями этого Месяцеслова. Что там за мудрость? Что в той книге написано и как в ней разбирается простолюдин Памфил, одному богу известно. Есть, видно, на свете какие-то таинственные науки, к которым прибегают иные худородные люди, чтобы завоевать уважение и милость господарей и бояр. Вот и сейчас, к примеру, многозначительно постукивая тыльной стороной ладони по раскрытому Месяцеслову, дьячок Памфил поясняет, что если в конце июня месяца, то бишь в созвездие Рака, засуха сменится дождем, то дождь зарядит на сорок дней.

Для несчастных жителей Нижней Молдовы засуха — великое бедствие, а людям Верхней Молдовы не ждать добра, коли непрерывно льют дожди. Ибо недаром сказано:

Когда полнятся колодцы.

Пусты ульи, тощи овцы [54].

Это как с колодезным журавлем: коль один конец поднимается, другой опускается.

— Истину, истину говорит книга… — вздыхает отец Драгомир, человек совсем неграмотный, просто-напросто выучивший наизусть Священное писание и церковную службу. Возможно, и дьячок Памфил не знает грамоте, однако у него есть книга, а в ней записаны все премудрости, начиная от царя Соломона и царя Ираклия.

— Ежели идет дождь, это неплохо, — продолжает дьячок Памфил, — ибо такова воля всевышнего, а мудрецы сказывают, что после дождливого лета никогда не бывает голода. Ежели идет дождь, то и жителям гор не следует горевать, ибо сказано в Месяцеслове:

Из плохой травы бывает хорошее сено.

А в назидание пахарям там сказано:

Коль егорьев минул день,

Поздно сеять ячмень.

Кто не успел посеять ячмень, пусть посеет просо.

С вином да с пшеном

Сто лет проживем.

И пусть знают виноделы:

На Марию святую дожди —

Вина водянистого жди.

Записаны в Месяцеслове и другие изречения. К примеру, такие: «Цыплят по осени считают и зерно меряют тогда же». Эта истина почему-то особенно по душе отцу Драгомиру. А боярыня Илисафта удивляется — ведь эта мудрость известна испокон веков, и вовсе не было нужды записывать ее еще и в Месяцеслов.

Дьячок Памфил отыскивает еще что-то в своей книжице:

Чем зима злее студит,

Тем добрее лето будет.

Снял кожух на рождество —

К пасхе снова лезть в него.

Все это Илисафта слышала уже не раз. Мудрые вещи записаны в Месяцеслове. Было бы хорошо, если бы в этой старой книге было записано и о судьбе Ионуца, и о его будущей спутнице жизни, о которой так для него печется конюшиха.

— Сказано ли в этой книге о созвездии Ионуца, отец Памфил? — с некоторым сомнением спрашивает она.

— Боярыня Илисафта, — смиренно отвечает дьячок. — А как же иначе? Разумеется, сказано. В моем Месяцеслове указано и предсказано все, что творится на белом свете. Я нашел и созвездие твоей милости и показал его тебе — это доброе созвездие. Я найду и созвездие твоего Ионуца. Почему бы и не найти?

— Как ты думаешь, отец Памфил, что может быть написано в этой книге о созвездии Ионуца? — быстро, вполголоса спросила боярыня Илисафта. — Возможно ли, чтобы там не было сказано о его женитьбе?

— Все может быть. У некоторых людей на лице так и написано, что не будет у них ни своего очага, ни детей, который поминали бы их. Как говорится в том песнопении, что поют монахи Нямецкой обители:

О прекрасная пустыня,

Мне женою стань отныне…

Но, насколько мне удалось понять по глазам, да и по всем повадкам Маленького Ждера, такого песнопения он никогда петь не будет. Скорее всего ему предстоит покорить сердце не одной, а двух, а то и трех женщин.

— Ты так полагаешь, отец Памфил? Смотри, чтобы не услышал конюший.

— А я услышал, боярыня Илисафта, — рассмеялся в своем кресле конюший Маноле. — И мне это нравится, но знай — это совсем другое дело.

— Знаю, знаю, — вздохнула Илисафта, — такое же предсказание можно было сделать и по глазам других Ждеров. Но бог повелел, и они женились. Даст бог, женится и наш Ионуц. А ты, отец Памфил, если придешь, когда Ионуц будет здесь, и предскажешь то, чего желаю я, получишь от меня в подарок барашка крымской породы.

С этими словами Илисафта Ждериха поспешно поднялась и пошла распорядиться, чтобы подали гостям свежих калачей, меду светлого и ключевой воды. А когда вернулась на крыльцо, то увидела, что старики смотрят в сторону холма, откуда тянулась тропинка к господарским конюшням. Остановившись как вкопанная, она тоже стала вглядываться, в глубине души надеясь еще издали узнать лихого всадника, восседавшего на гнедом коне. Конь шел спокойным шагом, всадник что-то наигрывал, зажав губами зеленый лист.

— Это Ионуц… — радостно, по-молодому прошептала Илисафта.

Охваченная счастливым волнением, она не могла оторвать взгляда от всадника, как вдруг дворовые собаки подняли лай, и у ворот появился цыган Заилик Узум из Думестика с большим черным медведем, которого он уже лет двадцать водил по ярмаркам.

Высокий и широкоплечий черноволосый цыган, достигавший головой до перекладины ворот, ходил все еще гордо и прямо, хотя ему уже перевалило за семьдесят. Хриплым и зычным голосом он приказал своему медведю поклониться боярам.

— Кланяйся хорошенько, Василе, почтенному конюшему.

Медведь поднялся на задние лапы рядом со своим хозяином и поклонился в сторону крыльца.

Боярыня Илисафта, потерявшая из виду Ионуца, также стала смотреть на это диковинное зрелище. Конюший Маноле поднялся со своего места, спустился с крыльца и крикнул людям, чтобы те утихомирили собак. Затем направился к медведю, который, опустившись на все четыре лапы, смирно вошел в калитку вслед за цыганом.

Новое неожиданное зрелище поразило боярыню Илисафту: ее почтенный супруг вдруг лег на траву ничком и положил голову на скрещенные руки. А медведь Василе, по приказу своего поводыря, стал осторожно переступать своими лапищами по спине конюшего от поясницы к затылку и обратно. Гости, поднявшись со своих мест, не переставая жевать свежие калачи, глядели на «врачевателя», который умело перебирал кости старого конюшего.

— Вот такого я еще не видывала, — покорно призналась Илисафта. — Слыхать-то слыхала, но не видала. Да разве хворь убоится косматого зверя? Медведь-то, как я погляжу, кроткий и понятливый. Неужто он может вернуть старости хотя бы малую долю молодых лет? Что ж, если богу угодно, возможно и это.

Боярыня Илисафта подняла глаза к полуденному небу и всплеснула руками, потом перекрестилась и склонила голову в высоком повойнике.

Однако, несмотря на мимолетное замешательство, она ни на минуту не забывала о том, кто, слегка покачиваясь в седле и наигрывая, ехал в тени ветвистых буков. Это ее Ионуц, чужой птенец, который стал ей дороже собственных, рожденных в муках детей. Наконец увидела, как он подъезжает к воротам, упершись рукою в бок и лихо сдвинув шапку на ухо. У ворот он придержал коня и приподнялся на стременах, чтобы получше разглядеть, что за столпотворение происходит во дворе старого конюшего. В одно мгновение он все понял, и на его загорелом лице появилась улыбка, которую так любила боярыня Илисафта. «Тьфу, тьфу! — прошептала она украдкой. — Чтобы не сглазить! Статным мужчиной вырастет Ионуц!» Он смеялся, весело сверкали его белые зубы под пушистыми усами. Брови взметнулись. Он оглянулся по сторонам, словно желал спросить, что творится. У боярыни Илисафты екнуло сердце: этот мгновенный взгляд чем-то напоминал взгляд медведя Василе, перебиравшего сейчас ноющие кости Маноле Черного. Она вдруг поняла, что именно человеческое выражение удивило ее во взгляде укрощенного зверя. Быть может, это какое-нибудь предзнаменование?

Нет, никакое это не предзнаменование. А если даже предзнаменование, то только доброе. Господь одарил юношу всем, о чем она только мечтала, на что надеялась. От всего его облика веяло силой и мужеством. В это лето 1474 года в Маленьком Ждере уже не осталось ничего ребяческого. Стройный, широкоплечий, он казался выше всех окружающих. Спрыгнув с седла и ведя коня в поводу, он прошел через калитку. Левой рукой он снял шапку и поклонился своему родителю, который с улыбкой взглянул на него.

— Все побаливает поясница… — попытался объяснить конюший происходившее лечение.

Но Ионуц уже направился к своей дорогой матушке. Она же все смотрела на него, наклонив голову, словно собиралась боднуть его.

«Негодник ты и уродина!» — хотелось ей крикнуть с притворным гневом, но она стыдилась людей.

ГЛАВА II

В которой и конюший Маноле дает советы своему младшему сыну

Поднявшийся с юга ветер развеял медвежий дух. Собаки в Тимише смолкли, люди угомонились и разошлись по своим делам. Отец Драгомир поднялся и степенно зашагал к воротам, а дьячок Памфил то семенил рядом с ним, то чуть отставал, словно жеребенок. Вслед за ними, пожелав доброго здоровья почтенным хозяевам, направился домой и старшина Некифор; слышно было, как за ним захлопнулась калитка; боярыня Илисафта тяжело вздохнула — «а-а-хх» — и повернулась к своему Ионуцу.

Но тут был еще и конюший Маноле.

— Не худо бы тебе, Маноле, — сказала она, — принести немного свежего меду в сотах, пусть молодежь полакомится. Ионуц не был у нас уже пять дней, и, насколько я умею судить по выражению лица, он сейчас чем-то озабочен.

— Какие могут быть заботы у такого избалованного юнца, как твой Ионуц? — проворчал старый Маноле, расправляя плечи и спину, на которых еще сказывалось действие медвежьего лекарства.

Илисафта улыбнулась:

— Вот каков ты, конюший Маноле! Как стал молодеть, тебя уже не тревожат чужие заботы. Ты не хочешь понять, что у матери всегда есть причина чего-то опасаться, а у такого юноши, как Ионуц, есть свои печали. Приглядись и увидишь, что написано в его глазах.

— Смотрю, матушка, и ничего не вижу. Если есть что у парня, он скажет. Быть может, что-нибудь случилось у вас наверху, второй конюший?

— Ничего особенного не произошло, батюшка, — ответил Ионуц, через силу улыбнувшись отцу.

Конюший Маноле шагнул к своему младшему сыну и опустил руку ему на плечо.

— Что случилось?

Боярыня Илисафта хлопнула себя по лбу.

— Видно, его снова зовут ко двору! Этот парень, бедняга, знать, создан для тревог и забот. Только кончится одно, начинается другое. Разве не ты уводил его с собою в Валахию, подвергая там опасностям? Кто был во всем и всегда впереди? Ионуц, сын Маноле Черного! Кто стучал рукояткой сабли в ворота крепости на Дымбовице и приказал принести на подносе золотой ключ, чтобы доставить этот ключ пресветлому князю Штефану-водэ? Когда турки, скаля зубы, крикнули, чтобы он сам пришел за ключом, разве он не спешился, разве не отправился за лестницей, чтобы взобраться на крепостной вал и отобрать у турок ключ? Хотела бы я знать, кто его учил этому? Учили его те старики, которые все никак не могут угомониться, которым нужна сила лесного зверя, чтобы вновь взяться за свое.

— Илисафта, брось старое поминать, — что было, то прошло, а о грядущем не пытайся судить, ибо все делается в нашей стране по велению господаря, а над ним властен лишь всевышний. Говори, дитя, что случилось?

— После всего того, что он совершил по вашему велению, он уже не дитя. Насколько я могу судить и верить своим глазам, он уже настоящий мужчина.

— Тогда, матушка Илисафта, не мешай мужчинам поговорить, а сама наберись терпения и помолчи немножко.

— Хорошо, — вздохнула Илисафта, — помолчу, пусть мужчины говорят, а жены и матери слушают.

— То-то же, — нахмурил брови конюший Маноле, — говори, парень.

— А что говорить, батюшка? — попытался улыбнуться Маленький Ждер. — Прежде всего я соскучился по вашим милостям и приехал повидать вас, поцеловать ваши руки. Целую вашу руку, батюшка, целую вашу, маманя. А также передаю поклон от Симиона. С особой любовью кланяется своей свекрови Марушка и просит не забывать о ней, ибо она неизменно нуждается в советах и наказах вашей милости, так же как птице нужна водица.

— Ну, ежели бы она так нуждалась, то могла бы и сама пожаловать сюда. Ведь я не видела ее не помню уж с каких пор.

— Перестань, Илисафта, — рассердился Маноле, — ты ее видела позавчера. Вы сидели и все говорили и говорили, — с обеда до заката солнца. Я отправился за Молдову-реку присмотреть за косарями, вернулся, занялся своими делами, потом вновь ушел, еще раз возвратился, а вы все не могли наговориться! Теперь она опять понадобилась тебе, чтобы все начать сначала.

Ионуц Ждер встал между стариками и вновь поцеловал их руки.

— Так что с этой стороны, батюшка и матушка, все хорошо. Только что прибыл приказ его светлости, которым он повелел подготовить белого жеребца со звездочкой на лбу. Мы и раньше знали, что Визир понадобится его светлости, и не давали ему жиреть. То я, то батяня Симион часто седлали и объезжали его. Осенью хотели отвести в Сучаву. Сейчас гонцы сообщили, что господарь желает на этом коне показаться в стане у Васлуя. И я подумал, что не зря ходят слухи, будто язычники вновь готовят войну. Гонцы-то сказывают, что в кузницах у Васлуя куют подковы. Господарь подождет, пока реки покроются льдом, и тогда тронется со своими войсками.

Конюший Маноле нахмурился, а боярыня сокрушенно покачала головой.

— Подожди, разве мы можем знать, что произойдет? Это ведомо лишь самому князю, а еще больше господу богу. Что с Визиром? Приказано, чтобы ты отвел его?

— Я бы отвел, но пока мы не можем этого сделать.

— Почему не можете?

— Батюшка, вот уже несколько дней с Визиром что-то неладно. Он не находит себе покоя. То становится не в меру пугливым, то вдруг тяжело дышит, и я чувствую, что он устает быстрее, чем следует.

— Ну и что? — ухмыльнулся старик. — Разве вы с Симионом не конюшие? Разве вы не знаете порядков, к которым я вас приучал? Старику Маноле многое ведомо, но молодые конюшие еще толковее, чем он, не зря же господарь поставил их конюшими в Тимише. Я сам своими ушами слышал, что во всей Молдове не сыщешь лучшего рудомета, нежели конюший Симион Ждер. Ножи для пускания крови у вас есть? Целебные травы есть? Чего же вам еще не хватает?

— Всего хватает, батюшка. И Симион проделал все, чему ты научил его. Коню не хуже. Но мы не можем послать его на этой неделе. Мы должны еще посмотреть за ним, пока он не отойдет. А потом нужно, чтобы он походил под седлом. Ведь привести коня к господарю следует во всей красе и силе. Такого коня, как Визир, редко встретишь. Он по всем похож на старого Каталана. Такой же неутомимый, только как будто более послушный.

— Это случается не только с конями, но и с людьми, — жалобно вздохнула боярыня Илисафта.

Конюший покосился в ее сторону, недовольно фыркнул и повернулся к Ионуцу.

— Так чего же вы хотите от меня, честные конюшие?

— Дорогой батюшка, — ответил Маленький Ждер самым вкрадчивым голосом, — и я, и батяня Симион просим, чтобы ты потрудился подняться к нам на холмы, к конюшням. Ведь у тебя познаний в десять раз больше, чем у нас. Ты вырастил не одного коня, ты знаешь все их недуги. Когда требовалось, ты лечил их с таким искусством, о котором мы и мечтать не можем. Тебе стоит лишь взглянуть на Визира, лишь прикоснуться к нему, чтоб узнать, что надо сделать с ним. Все, что ты прикажешь, мы исполним в точности. Чтобы господарю доставить радость, а нам избегнуть позора.

— Ты так думаешь?

— Мы оба с Симионом так думаем. Мы ведь никогда не смели ослушаться тебя, батюшка… И даже эту службу в Тимише нам только тогда доверил господарь, когда ты ее оставил. Нам выпала честь и милость его светлости только потому, что мы сыновья и ученики старшего конюшего Маноле Черного.

— Ты и в самом деле так думаешь?

— Да. Как думаю, так и говорю.

— Ты говоришь так, хитрец, потому что вас прижало… Но придется все-таки вам помочь, хотя немало я попортил себе крови, наблюдая за новыми вашими порядками в господарских конюшнях. Я не потерплю позора и поношения. Да и долг свой перед Штефаном-водэ я обязан выполнить: в сражении господарь должен быть на своем любимом коне. Милостью всевышнего и пресвятой богоматери мой повелитель подымает меч на язычников, чего ждут и жаждут все истинно верующие на этом свете. Именно для такого сражения мои сыновья и готовили ему Визира, как для прежних войн их родитель готовил Каталана, а в давние времена конюшие готовили Буцефала для императора Александра Македонского. И подобно тому, как Буцефал был надобен Александру Македонскому, так и Визир послужит Штефану-водэ. И если Штефан-водэ будет чувствовать себя могучим на Визире, пусть вспомнит о конюшем Маноле. Однако не вспомнит он о конюшем Маноле, — теперь на господарских конюшнях в Тимише не Маноле, а другие, молодые слуги.

— Батюшка, — поспешил перебить речь старика своим певучим мягким голосом Ионуц Ждер, — молодые слуги доложат правду, и господарь узнает, кого ему благодарить. Да ведь твоя милость не только врачеватель Визира, но и друг господаря. И не столько ради нас ты будешь врачевать Визира, ибо мы не достойны этой чести, сколько во имя дружбы с князем Штефаном.

Старый конюший откинул назад голову и, улыбаясь, покосился в сторону своей супруги.

— Слышала, Илисафта? — мягко и ласково проговорил он. — Не смогла бы ты, моя матушка, сказать мне, кто научил сынка таким хитрым уловкам?

— Он похож на тебя, конюший.

— Быть может, он и похож на меня, но я- то знаю, кто мог его этим уловкам научить. Ну вот, второй конющий, я стал воском в твоих руках, и не пройдет и часа, как я приготовлю травы и инструменты и подымусь к конюшням. Надобен будет мед. Не для молодого конюшего, почтенная Илисафта, хе-хе, а для больного жеребца его светлости. А чтобы достать мед в сотах, мне нужно прежде всего сбросить с себя одежду, которую топтал медведь, а то его запах тотчас растревожит пчелиный рой.

— Дорогой батюшка, благодарю тебя, целую твою руку. Дозволь отведать немного меду и мне, я ведь с дороги. Два конных гонца доставили мне приказ явиться к преподобному отцу Амфилохие. И потому, поднявшись к конюшням, я пробуду там только до завтра. На рассвете возьму с собой татарина с пожитками и направлюсь в Васлуйский стан, к господарю.

Боярыня со слезами на глазах бросилась к своему меньшому, обняла его.

— Вот-вот! С самого начала я почуяла недоброе! У тебя на лице написано, что собираешься ты в дальнюю дорогу. Вчера мне гадала на бобах пана Кира, и она тоже предсказала мне печаль. Так уж, видно, суждено мне горевать всю жизнь. Ведь коль скоро господарь готовится к войне, то пойдут воевать не только молодые, но и старики. Потому-то некоторые старцы набираются сил при помощи неслыханных врачеваний — им тоже не терпится идти на войну. А ты, боярыня Илисафта, оставайся одна, как оброненная с ожерелья бусинка. Недаром снился мне вещий сон: позавчерашней ночью виделась мне большая река, через которую не находила я ни брода, ни моста. Вчера утром я трижды хотела чихнуть, и никак не удавалось. Вчера же, поднимаясь с крыльца в дом, я трижды споткнулась о порог. Я уж не говорю о том, что с некоторых пор беспрестанно чувствую, как дергается у меня левое веко, что люди, которым ведомо будущее, говорят о моих бедах, о новых моих заботах и жалеют меня. Не смотри на меня так пристально, конюший Маноле; слово, которое ты хочешь сказать, лучше попридержи, не позволяй ему сорваться с твоих уст, ибо это не доброе слово, оно не утешит мать и супругу. Иди переоденься и сходи на пасеку; времени осталось мало, мешкать нельзя.

— Послушай, Ионуц, — повернулась боярыня Илисафта к своему младшему, когда старый конюший удалился тяжелой поступью. — Слушай, Ионуц, вот что я еще тебе скажу… Эта болезнь жеребца, которого зовут Визиром, не болезнь, а вещий знак. В свое время, когда господарь Штефан-водэ начал вести войны, старый Каталан точно так же подавал знак. Он все время был неспокоен, бил копытом об пол в конюшне, грыз зубами ясли. Как только это стало известно, я сразу же поняла, что Каталан — волшебный конь, ибо так повелось с самого сотворения мира, с тех самых пор, как сложили люди сказания о необыкновенных конях. И ваш молодой конь той же крови — он чует и предвещает нам беды и несчастья. Ох, Ионуц, дорогой мой сынок, я всегда страшилась таких бед и напастей! Молитвами моими и великой милостью богоматери до сей поры я была избавлена от них. А теперь я вновь боюсь, тоска и грусть закрались в мою душу и точат ее, как недремлющий червь. Дорогой мой, кроме тех советов, которые я тебе уже давала, я дам еще один. Коль позовут тебя на пир к чужим людям, не прикасайся ни к одному блюду, пока не увидишь, что его отведали хозяева дома. А когда будут угощать вином, дождись, чтобы его сначала попробовали другие, Если же захочешь выпить воды, сначала подуй на нее и отлей каплю за умерших, за упокой неприкаянных душ. А теперь побудь минутку один, я сейчас принесу тебе пирогов, которые испекла вчера, словно предчувствуя, что ты приедешь. Счастлива я, что повидала тебя, грущу оттого, что ты уезжаешь.

Шурша широкими развевающимися юбками, Илисафта устремилась в кладовую, тотчас же возвратилась и поставила перед своим меньшим золотистые пироги.

— Отведай, милый.

— Не хочется что-то, — отнекивался Ионуц. — Очень уж ты удручена.

— А все-таки попробуй, ненаглядный мой, и вспоминай обо мне, когда будешь среди чужих. Ведь люди, расставаясь, не знают, когда встретятся вновь. Каждый раз, как ты уезжаешь, я думаю о том, что вдруг умру без тебя, и, возвратясь в родное гнездо, ты уж никого в нем не застанешь. Ведь и старик, хотя медведь полечил его и прибавил ему немного сил, остался таким же смертным; мы недолговечны, как цветы и соловьи, говорилось в старину. А когда не станет ни его, ни меня, свет будет тебе немил.

У Ионуца кусок застревал в горле, на душе было тяжело. Но он не показывал виду и улыбался боярыне.

— Матушка, — сказал он, — я уповаю на господа бога и надеюсь, что каждый раз, возвращаясь домой, буду встречать тебя здесь, на крыльце. Еще ты говорила о женитьбе, но я подумал, что мне рано жениться.

— Еда — с утра, а женитьба — смолоду, дорогой мой сынок. По правде говоря, с женитьбой можно бы и повременить, но ты похож на своего родителя, а уж он горазд был на озорство. Конечно, ежели тебе такое озорство по душе, то для него наступило самое время, только не дает мне покоя Маноле: желает он, чтобы ты остепенился, обзавелся семьей по примеру старших братьев, которые очень довольны своей судьбой. А коль порою и случается, что в доме молодоженов гремит гром и бушует буря, то ведь после грозы погода становится лучше, а жизнь — краше. Я-то думаю, что ты мог бы повременить, а конюший твердит другое. Тебе ведь известно, у нас в доме он голова: как он скажет, так тому и быть, а я все молчу.

— Матушка, — ответил Ионуц, улыбаясь, — я все выслушал со вниманием. Все, что ты говоришь, — сущая правда.

— Ах, верно, прав был конюший, называя тебя хитрецом и негодником! Придет время, и ты угомонишься, только вот как ты изберешь себе супругу?

— А я и не буду избирать, матушка, изберешь ее ты, — такую, чтобы была тебе послушна и нравилась тебе. Хотя, по правде говоря, надо бы, чтобы она прежде всего пришлась мне по душе и мне была послушной.

— Дорогой мой сынок, — вздохнула боярыня, — теперь я вижу, кто больше всех прав. Прав тот мудрый монах, отец Амфилохие, который все призывает тебя на службу своему князю. Но нет дела тому мудрому монаху отцу Амфилохие до забот и печалей матери. А теперь помолчи, идет конюший с медом. Пусть он, по своей привычке, поговорит, а ты съешь-ка еще кусочек пирога.

Широким шагом ходил по горнице конюший Маноле и думал, плотно сжав губы. Он не был огорчен, но в сердце его закралось беспокойство, угнездилось там, вывело, словно змея, ядовитых детёнышей, и теперь они жалили его. Не сразу впечатления проникали в его душу, но, проникнув, уже не оставляли его. По слухам, дошедшим до него, а еще более по собственным догадкам, он чувствовал, что в стане у Васлуя назревает грозная опасность для рода человеческого. И если часом ранее он радовался тому, что меч его повелителя с рукоятью в виде креста подымется за правую веру, то теперь из головы никак не выходила мысль о том, что сила антихриста в нашем веке неодолима. Придет время, и соизволит господь обречь антихриста на гибель, а воинство христиан добьется полной победы. Но когда настанет тот час? Благочестивые монахи из святой обители в Нямцу, не смущаясь, твердят, что, пока в войне против язычников участвуют паписты, господу богу угодно, чтобы удача сопутствовала измаильтянам, еретики извечно были неугодны духу святому. Отец Амфилохие сказал во всеуслышание, и это дошло до Штефана-водэ: когда господарь, уповая на божью помощь, ведет в бой только свои войска, он побеждает, как было в войне с Раду-водэ валашским. Князь Штефан так же побеждал турок всюду, где их встречал. Бог даст, одержит победу и сейчас, без чужой поддержки, ибо паписты щедры лишь на посулы, да на грамоты, но помощи от них не жди. Правда, ходят слухи, что в Васлуйский стан прибудет подмога из Трансильвании и от польского короля, да только вряд ли.

Думая обо всем этом, боярин Маноле Черный собирал инструмент и снадобья, заглядывая в кладовые, появлялся на крыльце, снова уходил и опять возвращался. Он глядел на свою супругу и на Ионуца словно откуда-то издалека, наконец произнес что-то непонятное.

— Пришли или не пришли секеи из Трансильвании?

Боярыня Илисафта поглядела на супруга с опаской.

Ионуц быстро соображал, к чему эти слова.

— Насколько я понял, — наконец произнес он, — подарок может порадовать господаря только в положенное время, а то ведь от зеленого яблока скулы сведет.

— Хм… — пробурчал старый конюший, продолжая укладывать за пояс и в сумку все необходимое.

Боярыня чуть было не перекрестилась. Как заговорят иной раз мужчины непонятно, хочется перекреститься. Так было и нынче утром.

— Снова разговор о каком-нибудь медведе? — нерешительно спросила она.

— Это не медведь, а единорог… — пробормотал конющий. — Но против него подымается лев.

— Господи боже, — прошептала боярыня Илисафта, поспешно плюнув через плечо. — Что ж это такое?

У нее еще оставалась последняя надежда:

— Ионуц, сыночек, перед тем как отправиться в Васлуй, ты заглянешь к нам?

Маленький Ждер пошел за лошадьми. Обернувшись у крыльца, он улыбнулся боярыне.

— Непременно, маманя. А пока суд да дело, батюшка объяснит тебе, что это за единорог и лев.

Старик удовлетворенно рассмеялся:

— Этот твой сынок, боярыня, один собьет с толпу трех армян, трех греков и трех папистов.

— Да хранит его бог! — прошептала Илисафта, украдкой перекрестив Ионуца.

Оба — старый и молодой — поехали садами, и боярыня долго следила за тем, как они медленно подымаются по тропинке к опушке далекого леса. Затем она вспомнила, что сегодня праздничный день и нет у нее никаких дел, поэтому было бы недурно кликнуть в опочивальню пану Киру с решетом и бобами. В голове у нее роились тревожные мысли, и ей хотелось услышать слова успокоения и утешения.

На холме, куда поднялись всадники, ветер, колебавший волнами высокую траву, чувствовался сильнее. Травы переливались яркими красками, взор ласкали пестревшие среди них цветы. Воздух был напоен теплым ароматом. Описывая широкие круги, высоко в небе парил черный орел. Долетев до леса, он трижды прокричал. Юноша, закинув голову, следил за ним. Старик, погруженный в раздумье, мерно покачивался в седле. Ионуц Ждер окидывал взглядом знакомые, родные места, — они были такие же, как всегда, и в то же время, казалось, что-то менялось в них с каждой новой весной. Он слышал и видел кукушку. Слышал, как где-то учился петь дрозд. Видел, как наискосок пролетела чета иволг. Узнал сойку и дятла. Различил двух белок, петлявших меж сучьев старого бука. И вдруг заметил на сухой ветке незнакомую птицу. Она была не больше вороны, но с серым оперением, и казалась одинокой и грустной, словно тщетно ожидала подругу. Когда всадники приблизились на расстояние полета стрелы, птица взлетела.

— Что это за птица? — спросил юноша.

— Какая птица? — очнулся старый конюший.

Птица исчезла в лесу, как призрак. Ионуц попытался описать ее, старик пожал плечами.

— Кто знает! Случается иногда, пролетают одинокие птицы. Быть может, затерялась в бурю, а теперь ищет дорогу домой.

— Мне показалось, что она ждет свою подругу, — продолжал, улыбаясь, юноша. — Матушка сказала бы, что это знаменье для меня.

— Может быть, Ионуц, это и есть знаменье; но если птица одинока, то этот знак мне больше по душе.

— Что мне сказать, батюшка? Матушка все твердит, будто ты хочешь, чтобы я поскорее женился.

— Так она тебе и сказала?

— Так и сказала.

— И ты ей поверил?

— Нет, батюшка, я знаю, чему верить и чему не верить.

Старик одобрительно кивнул головой:

— Вижу, что могу надеяться на тебя. По правде говоря, уж ежели боярыня Илисафта что-либо задумает, ничто не может стать ей помехой. Подобно тому как вода долбит камень, так долбит и боярыня Илисафта. Но пока она долбят, время идет. И тебе не надо забывать, что ты молод. Один отец, одна мать у человека, а баб на свете сколько угодно.

Младшему Ждеру захотелось развеселить старика.

— Да ведь матушке больше хочется иметь невестку для себя, нежели жену для меня.

— Вот именно, парень. Вижу я, что ты вошел в разум и начал больше понимать. Вот так и с Визиром. Сначала он был сосунком, потом стал стригуном, потом трехлетком, а теперь — конь в самой силе. Я считал тебя ребенком, теперь вижу, ты уже мужчина. А ей, человече, нужна невестка, чтобы судачить обо всем на свете!

Старик горделиво поднял голову и довольным взглядом окинул Ионуца, пытаясь разглядеть в этом юноше самого себя — каким он был в далекие молодые годы. Он вплотную подъехал к сыну, обнял его за плечи и прижал к себе, потом торопливо огляделся вокруг — не заметил ли кто этой слабости, столь редкой у старого конюшего. Но на них глядели только цветы, посылая им тысячи радостных взоров и тысячи улыбок.

— Послушай, Ионуц, — доверительно и ласково начал старик, — ты каждый день бываешь в доме Симиона и, надо полагать, заметил, какой там царит мир и покой. Поезжай и взгляни, как живут другие твои братья, которые поспешили исполнить желание боярыни Илисафты, но радости ей так и не доставили. Ибо хочет она, чтобы невестки были у нее в подчинении, так же, как все мы во власти господаря. Если ты желаешь услышать от меня совет, то скажу, не заглядывая в Месяцеслов дьячка Памфила, что жить в доме с бабой — тяжелое дело и тяжкая работа. На такого рода дело мужчина должен решиться смолоду, а позже на это идти труднее.

Ионуц молчал. Старик наблюдал за ним краешком глаза.

— Что ты на это скажешь, какие у тебя намерения?

— А что я могу сказать, батюшка? Я думаю, что в жизни человека лишь однажды бывает весна.

— Эхе! Если ты так говоришь, парень, если так эти дела понимаешь, то я окончательно убеждаюсь в том, что ты уже настоящий мужчина и что у тебя есть голова на плечах. Эх, где моя весна! Была она, да ушла навсегда!

Конюший Маноле устремил взгляд вдаль, в бесконечные степи, где виделись ему в волнах нагретого воздуха призрачные тени прошлого. Оттуда, из Нижней Молдовы, повеяло на него воспоминание о юношеской любви и бодрило его радостью даже теперь, в эту весну, когда все вокруг уже стало для него бесплодным и сухим.

Он еще раз прижал Ионуца к плечу. Потом тяжко вздохнул, словно отстранил растрогавшее его воспоминание, и снова с достоинством выпрямился в седле.

Ионуц подождал, пока он совсем успокоится.

— Батюшка, — произнес он тогда, — вот ты говоришь о боярине Илисафте, жалуешься и осуждаешь ее. Однако же для меня она была родной матерью: ведь все радости и ласку я познал от нее. Как же мне не быть ей благодарным. Отзываться о ней я могу только добрыми словами.

— Ты прав, парень, — вздохнул конюший. — Порою случается, что у молодых больше разума, чем у стариков.

— Разум этот, батюшка, от тебя же, как и сказано в «Александрии».

Сердце конюшего совсем смягчилось, ибо старик понял, что младший сын знает тайну, которую он хотел открыть лишь в свой смертный час. Нынче от детей ничего не скроешь. Старик хотел было в третий раз обнять Ионуца, но сдержался, как и подобает сильному мужчине, каким он себя еще считал.

Однако Ионуц понял его и на этот раз. Он нагнулся, поцеловал руку старика, которой тот упирался в бок, потом выпрямился и горделиво откинулся в седле. Они пустили лошадей рысью и некоторое время ехали молча.

— Батюшка, — сказал наконец Маленький Ждер, — прежде чем мы поднимемся к конному заводу и подъедем к дому Симиона, хочу сказать тебе, что я внимал всем твоим советам и наставлениям. Я бывал не раз во Львове, у Дэмиана, и убедился, что моя невестка сущая наседка, и Дэмиан под ее крылышком чувствует себя точно птенец. Она так его обихаживает, так о нем заботится, что просто диву даешься.

— Хм, — пробормотал старик Маноле, — видно, ей пришлось хлебнуть немало горя с первым мужем.

— Она говорит, что это неверно; своего первого супруга она оплакивала — это все видели. Хотя оно, пожалуй, и было так, как ты говоришь. А впрочем, возможно тут и другое: боится потерять и второго мужа, вот и дрожит над ним, как над сокровищем.

— Хо-хо! Я и раньше говорил Илисафте, что ты хитер, как купец на ярмарке. Этак ты и меня перехитришь.

— Этот товар, батюшка, я не продаю. Часто я видел и Кристю, и боярыню Кандакию. Она считает, что нет на свете молодца более пригожего и отважного, чем братец Кристя. Кристя же на солнце еще может очи поднять, а вот на Кандакию — нет. И уж коль скоро они так без меры счастливы друг другом, то это опасный пример. Ежели ему последовать, то мне еще до утренней зари надобно жениться. А у меня на это времени нет. Однако замечаю я, что недавно к конюшне проехали два всадника.

— Хм! — снова пробурчал старик. — Многое ты понимаешь и правильно обо всем судишь, мне по душе слова твои. Я также приметил свежие следы на тропинке. Но все ли ты понял? Старые конюшие умеют лучше молодых читать конские следы.

— Боюсь, что это гонцы по мою душу.

— Ого! Ты и это угадал?

— Угадал, батюшка, ведь это следы подкованных господаревых коней. Наши рэзеши, что несут ратную службу, не подковывают своих лошадей. Стало быть, проехали люди более высокого звания. А людей высокого звания, которые прибывают прямо от господаря, я начал опасаться.

— И потому, парень, я сужу, что не пустая у тебя голова на плечах.

— Должно быть, на кого-то на этом свете я немного похожу, честной конюший. Однако мы уже подъезжаем, а я еще не успел рассказать о Симионе и о моей свояченице Марушке.

— Ну уж семья Симиона меньше всего может быть для тебя примером.

— Дорогой батюшка, мне как раз эта семья больше по душе.

— Диву даюсь!

— Мне это больше по душе, как поется в той песне, которую ты знаешь. Я слышал, как ты пел ее. Слышал, когда еще был ребенком, и она запомнилась мне. Мне это по душе еще и потому, что ты сам когда-то наставлял меня: по божьему соизволению небо яснее и воздух чище после грозы, а водная гладь ласковее после бури. Я этого не забываю.

— Бог мой, — развеселился старик, — кому же все-таки ты собираешься продать меня? Туркам или ляхам? Скажи, чтобы знал я наперед. Значит, именно это тебе нравится?

— Нравится.

— Ну, тогда я ничего не могу с тобой поделать.

Старик еще продолжал смеяться, когда они въехали на новый двор Симиона Черного. Он хохотал во все горло и выглядел так молодо, что Марушка, стоявшая у крыльца, вскинула свою головку в венце солнечно-золотистых кос, и лицо ее выразило удивление; удивленно и хмуро смотрел Симион, сдержанно улыбался лишь какой-то незнакомец.

Ионуц тотчас же узнал этого незнакомца, хоть прежде никогда не встречал его и не видел, — в последние годы о нем много говорили и слава о нем шла повсеместно.

Это был лысый, хилый человек с редкой бородкой и худым, без кровинки лицом. На вид ему казалось не больше сорока — сорока пяти лет. С бледного, словно долгими бессонными ночами изнуренного лица смотрели большие, навыкате, темные глаза. Он ласково улыбался, но Ионуц знал, что ласковая улыбка эта могла быть и обманчивой. Маленький Ждер узнал этого человека еще и потому, что вся его фигура была искривлена косо выпиравшим на спине горбом. Молдаване прозвали его Горбуном, и все знали, что он был захвачен у Раду-водэ Басараба в крепости на Дымбовице и вместе с княгинями и казной привезен господарем в Сучаву.

Это был Штефан Мештер; происходил он из знатного боярского рода Басарабов; говорили, что он снискал любовь самого Раду, князя валашского, и был для него учителем, наставником и советчиком. Князь называл его не иначе как «дядюшкой Штефаном», что служило доказательством их родственных связей. Другим доказательством была верность Штефана Мештера княгине Раду-водэ Войкице и княжне Марии, которых он добровольно сопровождал в молдавский полон. Он был для них самым близким другом и самым верным слугой.

Было известно, что постельничий Штефан Мештер советовал Раду-водэ жить в дружбе с Молдовой, что он провел годы своей молодости в Венеции, знал латынь, несколько лет жил на острове Родосе. Затем побывал и в Трапезунде, во владении Комненов, еще до того как султан Мехмет Второй предал те края огню и мечу. Сердце ему подсказывало, что Раду-водэ необходимо объединиться со Штефаном-водэ и совместно выступить против измаильтян, он неизменно повторял это. Раду-водэ разрешал ему говорить, выслушивал советы с улыбкой, однако, когда настало время действовать, поступил так, как сам счел нужным. Это повлекло за собой падение и гибель князя.

Среди бояр, окружавших князя Басараба, многие были связаны с турецкими беями из-за Дуная и из крепостей Брэилы и Джурджу; поэтому постельничий Штефан, живя в Бухаресте, вынужден был таиться, скрывать свои истинные помыслы и желания, и когда появлялся на боярском совете или на пирах, то более походил на шута, нежели на постельничего. По этой же причине его речей не вносили в записи обсуждавшихся государственных дел.

— Я не желаю распять Христа, — заявил Мештер на боярском совете перед началом войны с Молдовой.

Трудно было понять, что он хотел этим сказать. Ведь князя Молдовы никто в Валахии не считал Христом. Более того, именно брэильские бояре издали грамоту, в которой предавали позору и бесчестию Штефана-водэ. Тогда-то, говорят, постельничий Штефан произнес загадочные слова: «Кто смеется над другими — над собой смеется». Позже, когда папа, Венеция и короли направили послов к господарю Молдовы и пообещали готовиться к войне христиан против антихриста, стало ясно, что имел в виду боярин Штефан Мештер. Некоторые вспомнили, что он был учеником веницейцев и воином в Трапезунде.

— Какой уж из него воин, коли господь создал его кривобоким? — недоумевали молдаване, разглядывая Штефана Мештера. Однако Ионуц Ждер, посмотрев, решил, что Мештер пригоден для воинских трудов — у него были крепкие руки и длинные ноги. Ионуцу почему-то нравился этот незнакомый ему боярин.

Любопытные всезнайки проведали, что прозвище Мештер [55] постельничему Штефану дали неспроста. Его милость и на самом деле был мастеровым. В молодости, живя в Венеции, он не только изучал латинскую грамоту, но был еще учеником у часовщика. Это выяснилось позднее, в год, последовавший за окончанием войны с Раду-водэ. У княгинь Раду-водэ, ставших пленницами и рабынями при дворе господаря в Сучаве, единственным советником в их горьком одиночестве остался этот боярин. Он неизменно находился при них. Так как других занятий у него не было, он попросил князя Штефана разрешить ему наладить и установить часы на одной из башен Сучавской крепости. Князь с радостью дал разрешение на это; постельничий запросил еще несколько немецких мастеров из Бистрицы, с их помощью изготовил колеса, зубчатки, отрегулировал другие механизмы и приспособления, так что теперь молоточки так четко отбивали четверти, половины и часы, что звон слышен был во всех уголках крепости.

Все эти мысли пронеслись в голове Ионуца Ждера мгновенно, как ласточки, промелькнувшие в окне. Как только конюшие подъехали к крыльцу и спешились, они сразу услышали тонкий голос Штефана Мештера:

— Кто не знает великого конюшего Маноле? Я безмерно рад свести знакомство с ним и младшим его наследником, в котором сейчас весьма нуждаюсь. Мне еще не доводилось с ним встречаться; теперь он передо мной, и он мне нравится.

— Смиренно кланяюсь, честной постельничий, — почтительно ответил Ионуц.

— Ты меня знаешь? — удивился боярин.

— Впервые стою перед твоей милостью. Но я готов служить тебе, боярин, если у тебя есть приказ поважнее того, что я получил вчера.

— Приказ есть, — сказал постельничий Штефан, разглядывая Ионуца. — Но позволь мне прежде засвидетельствовать свое почтение великому конюшему Маноле и выразить радость, что вижу его в добром здравии. Мы с конюшим Симионом уже более часа ждем, но еще ранее, чем его милость великий конюший изволил прибыть сюда, до нас донеслась весть снизу, из долины, о том, что он заставил некоего искусного лекаря размять ему спину. Право, ты, боярин, сделал доброе дело, — ведь настает время, когда требуется, чтобы и старые сабли стали рядом с молодыми для христовой войны.

Довольный и сияющий, конюший Маноле позволил обнять себя; ему было приятно сознавать, что имя его пользуется столь громкой славой — ведь даже боярин, прибывший издалека, знает о нем. Конюший сразу понял, что боярин прибыл из чужих краев, ибо одет он был совсем не так, как одевались молдавские и валашские бояре. На ногах высокие юфтевые сапоги с раструбами из оленьей кожи. Короткий кожаный кафтан, а под ним угадывается тонкая кольчуга. На шее — золотой крест на цепочке.

«Но как случилось, что Ионуц, этот чертенок, который и живет-то на свете без году неделю, мальчишка, не знавший и впервые увидевший чужестранца Мештера, назвал его по имени? Не кроется ли тут какое-то волшебство? Не будь он мне родным сыном, я бы опасался его».

— Не надо так удивляться, великий конюший, — продолжал меж тем незнакомец. — Я действительно Штефан Мештер, в прошлом боярин Раду-водэ. Сейчас я служу в Молдове. И за то время, пока я находился при княжеском дворе в Сучаве, я успел кое-что узнать о некоторых достойных мужах вашей страны.

Ионуц Ждер подошел к Симиону — сообщить о том, что старик отец захватил с собою все свои снадобья и инструменты и что, по мнению конюшего, Визиру следует пустить целую кварту крови. Весною иногда в этом нуждаются жеребцы. Затем надо напить коня отваром из ромашки с медом.

Симион коротко ответил:

— Ладно.

Потом Ионуц подошел к Марушке и стал шептать ей на ухо, что конюшиха Илисафта ужасно скучает по ней, непременно желает видеть ее, и ежели боярыня Марушка не может спуститься к ней в долину, то тогда придется боярыне подняться в гору.

— Ой, Ионуц, — метнула на него взгляд Марушка, — как могла подумать матушка, что я не стремлюсь повидаться с нею? Я бы замешкалась только в том случае, если бы постельничий Штефан приехал усталым и голодным, но его милость хочется отправиться в путь немедля. И я уже распорядилась, чтобы Георге Ботезату все для тебя приготовил.

Так, в суматохе и спешке, и совершился отъезд Ионуца из Тимиша. А в это же время внизу, в усадьбе, бобы указывали боярыне Илисафте, что Ионуцу предстоит дальняя дорога, и в ней ждут его опасности.

— Друже, — обратился к Ионуцу Штефан Мештер, задержав его у крыльца, — мне известно, что ты получил от преосвященного Амфилохие повеление явиться в господарев стан у Васлуя. Гонцы едва успели выехать, а я как раз прибыл в Васлуй с грамотой от моих повелительниц. Тогда князь Штефан, посоветовавшись с отцом Амфилохие, вручил мне приказ и грамоту, чтобы я привез тебя в Сучаву для службы княгиням Басараб. Лишь после этого нам с тобой велено вместе отправиться в стан господаря.

Ждер откинул со лба непокорную прядь волос и левой рукой взял господареву грамоту. Он узнал княжескую печать и, наклонившись, поцеловал ее.

— Я научился чтению и письму в монастыре Нямцу, — сказал он, — и вижу, что ты, боярин, в точности передал приказ, изложенный в грамоте. Сейчас я в одно мгновение оседлаю коня, а потом по дороге мы ненадолго заедем к боярыне Илисафте, чтобы поцеловать ей руку и положить в походную сумку испеченные ею подорожники, — они пригодятся нам с тобой.

ГЛАВА III

В которой рассказывается о том, что представлял собою его милость постельничий Штефан Мештер

Второй всадник, о котором говорил Ионуц, рассматривая следы подков по дороге к конюшням, был слуга Штефана Мештера, коренастый, низкорослый и смуглый человек с очень густыми бровями. Он стоял в стороне с двумя оседланными конями гнедой масти, на одном из которых была дорогая сбруя; казалось, человек этот как будто ни на кого и ни на что не смотрел. На самом же деле он пристально следил за всем вокруг, и никто не ускользал от его взгляда. Ионуц Ждер вскоре заметил, что, увидев татарина Георге Ботезату, слуга постельничего Штефана так и впился в него глазами. Но татарин казался вполне равнодушным к этому.

Ждер узнал у боярина, что слуга его родом из Албании и зовут его Григоре Дода. Постельничий держал его при себе уже тринадцать лет; в свое время он нашел его в одном из портов Далмации и спас от гибели, ибо венецианские синьоры готовились вздернуть его на виселицу за некоторые далеко не похвальные дела.

Об этом случае постельничий рассказал перед самым отъездом, перед тем, как выпить по стакану вина, поднесенному им боярыней Марушкой, когда они уже собирались сойти с крыльца и сесть на коней.

Постельничий спросил:

— Ты даешь вино своему слуге?

— Перед дорогой никогда, — ответил Ждер.

— Правильно делаешь, — одобрил боярин. — Я тоже не даю вина своему слуге, но два раза в год он пьет сколько ему заблагорассудится. Из-за этого зелья и приключилась с ним однажды беда в Котаре. Он спустился с гор к лиману: его одолевала жажда, и он давно не видел людей. Вот тогда-то ему и захотелось выпить как следует. Он отправился на окраину города в кабачок, стоявший у берега моря, выпить сладкого черного вина. Он заказал самое сладкое, самое крепкое вино. В поясе у него было немного серебряной мелочи, и на все деньги он купил вина. Он выпил, ему понравилось, но показалось мало. Тогда он вышел на улицу к своему коню, велев и кабатчику выйти посмотреть на его товар — горную лошадку и мехи с брынзой. «Сколько денег можно получить за лошадку и за мехи?» — спросил Григоре Дода. «Один веницейский золотой и еще четверть золотого», — отвечал кабатчик. «А сколько черного вина, которое я пил, можешь ты дать мне за один веницейский золотой и еще за четверть золотого?» — «Я дам тебе столько вина, сколько ты сможешь выпить до полуночи», — ответил кабатчик. Тогда Григоре Дода отдал ему свой товар, разулся, расстегнул ворот, засучил рукава и принялся утолять жгучую свою жажду. Когда же глаза у него налились кровью, он стал злобно озираться по сторонам. В кабаке было еще много народу. Григоре Дода спросил, есть ли среди них кто-либо сильнее и главнее его. В ответ услышал смех и рассвирепел. Разгрыз зубами глиняную кружку, из которой пил, грозно насупился, опустил, как бык, голову и бросился на людей. Началось побоище. Полетели разбитые, исковерканные стулья, столы и горшки. Это бы еще полбеды, если бы не переломанные руки и ноги да разбитые головы. Когда появилась стража, Григоре Дода кинулся и на нее. Буяна скрутили и, чтобы охладить его пыл, бросили в сырой каземат под крепостной башней. Когда он пришел в себя, судья объяснил ему, что он натворил, сколько переломал костей, сколько причинил убытка. «Если у тебя нет денег, — сказал далее судья, — придется тебе расплатится собственной жизнью». Вот тогда-то, будучи на отдыхе в Котаре, я и вмешался.

— Если синьория позволит мне выкупить его, я готов это сделать, — сказал я, — но прежде мне нужно поговорить с ним.

— Хорошо, — ответили мне, — ведь, вздернув этого драчуна на сук, мы ничего не выигрываем. Добавьте синьории сверх пени за причиненный ущерб три золотых — и раб будет ваш; только в течение двух дней он должен покинуть владения Венеции.

— Сначала мне нужно поговорить с ним. Я прошу четверть часа.

— Мы даем целый час.

— Покорнейше благодарю, уважаемые синьоры, — сказал я.

Синьоры рассмеялись и позволили мне войти к Григоре Дода. Я застал его, спокойно ожидающим казни. Он рассказал мне, кто он и откуда явился; прежде был солдатом в Венеции, а затем — пастухом. Рассказал, что иногда на него находит такая вот напасть, и тогда он готов все отдать за вино, — потом успокаивается; а через некоторое время опять на него находит. Так уж, видно, ему определено богом. Но сейчас пришел конец, — жить ему осталось до полудня. Его вздернут, и он покажет язык всем страждущим, кои останутся мучиться на этом свете.

— Тебе дорога жизнь?

— Дорога, но надоела. Привязалась ко мне напасть, и не могу от нее избавиться.

— A в бога ты веришь, Григоре Дода?

— Верю в Христа и его пречистую матерь.

— А клятву ты можешь дать, Григоре Дода?

— Могу. Только какую клятву?

— Больше не пить.

— Нет, такой клятвы дать не могу.

— Тогда поклянись пить лишь один раз в год, — как раз на Новый год, — в первый день сентября месяца. Если поклянешься в этом, я тебя выкуплю.

— И этого не могу: такая уж у меня слабость, — я должен напиваться хотя бы два раза в год; если у меня будет хозяин, он удержит меня от тех пакостей, какие я вытворяю во хмелю; я его раб, и он властен делать со мною что угодно: пусть свяжет меня, наденет на меня колодки; пусть приставит стражу ко мне.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился я. — Разрешаю тебе пить два раза в год. Я получил право распоряжаться твоею жизнью. Ты должен быть верен мне. Поклянись в преданности мне, поклянись на святой книге, которая у меня с собой, да на этом вот золотом кресте, и я выкуплю тебя у синьории.

Григоре Дода поклялся, и с тех пор он — мой верный слуга. Я не могу пожаловаться на него; когда же накатывает на него, я даю ему три дня на гульбу, а мои люди незаметно следят за ним. Однако в эти дни он не всегда бесчинствует. Иногда он веселится, порою плачет и выказывает необыкновенную любовь к людям и коням: и тех и других он поит вином.

Боярыня Марушка звонко рассмеялась, не решаясь поднести гостю второй стакан. Весело, рокочущим басом хохотал над этой историей и конюший Маноле. Где находится эта Венеция? И где находится Котар? Поди, на краю света. Значит, он был прав, подумав, что человек этот из далеких краев. Но он такой же христианин, как и мы, и, по всему видать, достойный муж. Пусть же он будет здоров!

— До скорой встречи, честной конюший, — подойдя к нему, проговорил Штефан Мештер.

— Даст бог, увидимся, — ответил с сомнением в голосе старшина Ждер.

— Господу угодны добрые дела. Мне всевышний ниспосылает в товарищи одного из сыновей твоей милости, который, вижу, дорог твоему сердцу, не беспокойся, я привезу тебе его обратно.

Сердечные слова. От них посветлело и лицо Симиона.

— Надо еще, чтобы и господарь этого пожелал, — не сдержался Маноле.

Постельничий коснулся его руки.

— Для Маноле Ждера и его сыновей милость господаря не иссякает, как благодатная роса. Тебе это известно, честной конюший, я могу лишь повторить то же самое. Служба, предназначенная Ионуцу, приятна сердцу нашего господина. Этого никто пока не знает, однако твоей милости я могу сказать.

— Скажи об этом и боярыне Илисафте, когда мы остановимся у нее, чтобы взять на дорогу пирогов, — рассмеялся Ионуц.

— Я понял, поклонюсь и скажу ее милости.

Ионуц подумал: «Как-то сумеет постельничий выпутаться, когда заговорит боярыня Илисафта?»

Они тронулись в путь, проехали лес и спустились к старой тимишской усадьбе. Маленький Ждер пристально всматривался: действительно боярыня Илисафта ждала у ворот. Она сразу поняла, что Ионуца призывает срочная служба, поняла, что времени для прощания мало, и загрустила, и только когда речь зашла о пирогах, глаза ее посветлели. «Красивые глаза у боярыни Илисафты, — подумал Ионуц, разглядывая ее. — А голос у нее звучит, как серебряная струна. Она говорит сейчас напевно, не частит. как обычно, и внимательно слушает постельничего Штефана».

— Матушка, время не позволяет нам спешиться, — начал было Ионуц, желая угодить своему спутнику.

Однако постельничий живо спешился и бросил поводья в волосатую лапу Григоре Дода. Затем снял с рук огромные кожаные перчатки. Эти перчатки еще в дороге вызывали удивление Ждера, теперь они удивили и супругу конюшего; она не могла и слова вымолвить, лишь широко раскрыла глаза. Но тут она удивилась еще больше.

— Мне уже довелось слышать о твоей милости, боярыня Илисафта, — сказал постельничий. — Я вижу тебя впервые и безмерно радуюсь этой встрече, но знаю я тебя давно. Мне пришлось, дорогая боярыня, исходить весь белый свет — сколько земли бог ни дал людям, я, кажется, всюду побывал. Достигнув Молдовы, я посмотрел направо, посмотрел налево, и все мне стало ясно. В любом краю меня прежде всего занимают люди, и я сразу узнал, какие здесь живут зажиточные и достойные миряне. Правда, мало и здесь встретишь таких людей, которых жалует светлый господарь, — так мало, что их можно по пальцам перечесть. Прошу тебя, почтенная Илисафта, не утруждай себя ради нас, путников, спешащих на службу господареву. Мы лишь присядем на крыльце, а пироги пусть Георге Татару положит в переметные сумы. Есть кое-какой запас и у моего слуги Григоре Дода; не столь вкусны наши яства, но есть все же можно, не поломав себе зубы. Мы пробудем здесь недолго и умчимся, по словам твоим, как вода в речной стремнине; но знай, достойная боярыня, что в пути мы все будем оглядываться назад. Как мы договорились наверху, у крыльца почтенного конюшего Симиона, я не задержу долго этого молодого боярина, и чем скорее мы тронемся, тем скорее возвратимся. Не смейся, боярыня Илисафта, и верь тому, что говорит тебе богобоязненный муж, мы не поедем в Васлуйский стан, досточтимая Илисафта, мы направимся в другую сторону, и ежели ты непременно желаешь знать куда — я сообщу твоей милости, но только чтоб ни до кого иного слух об этом не дошел, — я беру Ионуца в Сучаву, чтобы увезти оттуда княгинь и доставить их в крепость Нямцу. Таково повеление господаря. Мы следуем в Сучаву, чтобы юноша увидел избранный круг. Под Васлуем, в стане господаря, один лишь воины. Там не увидишь прекрасных женских глаз, любезных нашему сердцу. Кругом воины, и только воины. Да с некоторых пор князь еще установил там строгие порядки, вино дозволено лишь раз в неделю, в кости играть запрещено. Коль скоро твоя милость желает знать, почему нельзя играть в кости, могу тебе сказать: это из-за албанцев — им не везет в игре, а также из-за немцев — им чересчур везет; по этой причине албанцы стали избивать и резать немцев. Благодарим тебя за все, достойная Илисафта, особливо за добрые слова, и желаем застать тебя по возвращении пашем в добром здравии.

Ждер улыбался про себя, ему нравилось, как обошелся Штефан Мештер с конюшихой. «Расторопный человек, этот горбун валашского князя. Быть может, слишком много он говорит и пустяки к тому же, но все к месту. Сейчас он молчит, — задумался. О чем?»

В сопровождении слуг они выехали на большую дорогу, что вела к крепости и монастырю. Вначале скакали быстро, не оборачиваясь, потом поехали не спеша, рысцой.

Ждеру казалось, что лицо постельничего Штефана задумчиво.

— Как полагаешь, конюший Ионуц, — застанем мы в крепости пыркэлаба Арборе?

— Я полагаю, застанем. Но разве мы должны подняться в крепость?

— Прости меня, друже, что не предупредил тебя сразу же. У меня есть грамота и к пыркэлабу, коему повелевается дать для нашего дела служителей. Я наделен властью требовать людей всюду, когда они нам понадобятся.

— Так потребуем.

— Погоди, не спеши. Согласно приказу господаря, мне требуются разные слуги. Из смышленых и проворных хватит одного. Да еще несколько очень храбрых и мужественных. Чтобы смышленые руководили отважными. Тут мои грамоты не помогут, — ты сам должен подумать, как подобрать помощников.

Ждер молчал, выжидая.

— Мне довелось хорошо узнать, каковы люди при молдавском дворе, — продолжал постельничий Штефан. — Известны мне также все подвиги и твоей милости. За свою жизнь я многое видел и слышал. Меня ничто уж не испугает, ничто не покажется и сверхъестественным, ибо сила и знания даны нам милостью божией. Совершить в жизни мы можем столько, сколько угодно господу богу. Я не буду говорить тебе праздных слов, какие говорил другим; скажу лишь, что после всего того, что услышал о молодом конюшем Ионуце, я высоко ценю его.

— Ты узнал обо мне от господаря?

— От него и от княжича.

Ждер искоса взглянул на своего спутника и увидел, что тот улыбается.

— Княжича я уже давно не видел, — сказал Ждер.

— Мне известно и это; однако вы были друзьями. Итак, немного зная тебя, я обращаюсь к тебе с просьбой: окажи мне услугу, выбери тех мужественных людей, в которых мы нуждаемся. Немногого стоит моя грамота, если некому выбрать необходимых нам помощников.

— Я подумаю, — смиренно ответил Ждер.

— А тем временем, конюший Ионуц, я скажу тебе о том, что мне по душе в стране Молдове. У нас Раду-водэ жаловал и облекал властью никчемных людей. А вот у Штефана-водэ на дураков большого спроса нет.

— Я полагаю так, честной постельничий: мы попросим у пыркэлаба двух знакомых мне ратников. Одного из них зовут Самойлэ Кэлиман, а другого Онофрей Кэлиман. Если они сейчас в крепости, пусть он нам их даст, если их нет в крепости — пусть позволит взять их из дому.

— Крепкие люди?

— Каждый, честной постельничий, соответствует своему прозвищу: одного именуют Ломай-Дерево, другого — Круши Камень.

— Ну, надо думать, что оба молодцы хороши, тем более что они сыновья старшины Некифора.

— Стало быть, — улыбнулся Ионуц, — твоя милость знает и старшину?

— Слыхивал о нем. Говорят, он давно сделал себе гроб, но пока что сия домовина служит вместо яслей лошадям.

— Это верно. А Самойлэ и Онофрей — самые дельные и надежные из всех его сыновей. Уж если они за что возьмутся — дело надежное.

— Так надобно найти их и взять с собой. Тогда, думается, достаточно будет, кроме них, двух наших слуг…

— Татару еще лучше их, — с гордостью сказал Ионуц.

— А Григоре Дода — лучше всех, — улыбнулся постельничий Штефан. — Хочу тебе еще одно сказать, конюший. Мне по душе пришлась боярыня Марушка.

— Правда?

— Очень понравилась. Красивая женщина и какая-то особенная. Конюший Симион правильно делает, что бережет ее, словно редкое сокровище. Но я бы дал ему один совет. Ежели случится разыскивать ее, пусть ищет не так, как всех ищут, а ежели станет от нее чего-то ожидать, пусть ожидает не того, что ждут от других баб. Если бы, боже упаси, боярыня Марушка утонула в быстринах Молдовы, то искать ее надо было бы не вниз по течению, а вверх. Не сердись, конюший, за мои слова.

— Зачем же мне сердиться, честной постельничий? Ты верно говоришь. Дозволь спросить, задержимся мы в крепости или только отдохнем и снова на коней?

— Мы сперва сделаем привал, конюший Ионуц. Скажемся усталыми и ляжем отдохнуть. Потом, с божьей помощью, подымемся в час, когда никто не ждет этого, полагая, что мы спим. Тронемся ночью, отдохнем днем и въедем в Сучаву никем не замеченные.

— Удастся ли нам это?

— Думаю, что удастся сделать это, когда пробьет одиннадцатый час.

— Хорошо, я в твоей власти, постельничий, и поступлю, как ты прикажешь.

— И ни о чем более не полюбопытствуешь? Не хочешь, чтобы я тебе кое-что пояснил?

— Конечно, хочу.

— Тогда спрашивай, и я тебе все расскажу как доброму товарищу. Я не стану просить тебя хранить тайну, не свяжу тебя и клятвой. Тайны раскрывают, клятвы нарушают. Надежному человеку я не ставлю условия, с ним я готов и разделить успех, и потерпеть неудачу. Что желаешь ты знать?

— Хочу знать, какие опасности грозят повелительницам твоей милости?

— Каким моим повелительницам?

— Повелительницам твоей милости. Тем, кого ты собираешься перевезти из Сучавы поближе к Васлую.

— Да, это так, — тихо проговорил постельничий, — таков приказ господаря.

— А если это приказ господаря, — так же тихо продолжал Ионуц, — то кого надобно опасаться? Почему мы должны спать днем и войти в Сучавскую крепость ночью, в одиннадцатом часу? Быть может, князь кого-либо опасается?

— Князь никого и ничего не опасается, друг Ионуц. Да он ничего и не знает. Он получил какое-то послание от моих княгинь, и повелел, чтобы их желание было исполнено. Это было четыре недели тому назад, но одна их просьба до сих пор не исполнена: ибо его преосвященство архимандрит посоветовал мне повременить, пока он не подаст знака. Теперь же князь Штефан выражает нетерпение, и мы должны поспешить Преподобный отец Амфилохие сказал мне, что перевезти обеих княгинь надо немедленно, дабы не разгневался господарь: он же предупредил меня и о том, что есть причины и для некоторых опасений.

— Может быть, надо остерегаться, чтобы не напал на нас какой-нибудь ляшский отряд? Но ведь рубежи владений господаря надежно охраняются.

— Нет, дело тут в другом.

— В чем же? Может быть, подкапывается внутренний враг?

— Не враг. Наоборот.

Ждер удивленно взглянул на постельничего и замолчал. Потом наклонился к нему.

— Быть может, по той же причине княжичу Алексэндрелу запрещено ездить в Сучаву? Уж не поэтому ли Штефан-водэ повелел ему поселиться в Бакэу?

— Может быть, и поэтому.

— Какое-нибудь безрассудство Алексэндрела-водэ?

— Не думаю. Должен тебе сказать, что по приказанию господаря с самого начала именно тебе предназначалось доставить моих княгинь в Новую крепость. Приказ господаря нельзя нарушить. Стало быть, тебе надлежит отвезти княгинь. Если бы их сопровождал кто-либо другой, для него опасности, думается мне, не было бы, разве только что Алексэндрел-водэ вдруг потерял бы рассудок. Но поскольку это дело поручено именно твоей милости, то тебя подстерегает опасность. Говорят, кто-то нанял людей, готовящих нападение на тебя.

— Что же он замышляет? Хочет убить меня?

— Нет, полагаю, что скорее намерены унизить тебя и опозорить.

Ждер нахмурил брови и остановил коня.

Постельничий взял его за руку.

— Не смущайся, конюший, и послушай старшего друга. Разве не правда, что ты и Алексэндрел-водэ в юности побратались? А став побратимами, вы совершили ошибку: доверяли друг другу все свои тайны. Александру-водэ обо всем тебе рассказывал. Вы вместе ходили по любовным тропинкам, перепрыгивали через заборы и проникали в сады, где только тебе одному выпало счастье срывать цветы…

— И это известно? — содрогнувшись, прошептал Ионуц.

— Известно все. Нашлись люди, которые все пронюхали и донесли Алексэндрелу-водэ, надеясь тем самым расположить его к себе. В одном сражении вы с княжичем бились вместе, и никто не сказал бы, что он был менее отважен, чем ты. Но тебе повезло: ты отличился в войне с татарами, и в сражениях с валашским князем — это известно всем; имя Ионуца Ждера, как шмель, жужжит по всей Молдове. Этого шмеля нужно устранить, ибо он раздражает. Возвести на него клевету не удается. Штефан-водэ знает и ценит своих людей. А время идет, и ядовитая зависть все глубже въедается в душу твоего недруга. Видимо, нашелся кто-то, кто подсказал ему, как лучше запятнать твою славу и унизить гордость твою. Не сердись. Это не я говорю, это говорит сам Штефан-водэ. Теперь ты, верно, хочешь понять, почему молодой княжич замыслил воспользоваться порученным тебе делом и привязался к нему, как муха к окровавленному коню. Алексэндрел-водэ выбрал сей случай потому, что ему, неразумному, захотелось пустить по всей стране дурную молву о тебе, да заодно опорочить и своего родителя, раз он не потакает всем прихотям сына, и показать, что слава Штефана-водэ тоже не без изъяна. Вот какими замыслами отравлена душа княжича. Потому-то мы и нуждаемся в таких людях, как Ломай-Дерево и Круши-Камень. Ты хочешь знать еще что-нибудь?

— Достаточно… — ответил с тяжким вздохом Ждер.

— Нам не уйти от трудных испытаний, — продолжал постельничий. — Я держал совет с архимандритом, мы долго думали и гадали и вот что решили: повелителю нашему мы ни в коем случае ничего не должны говорить; лучше умереть, нежели преподнести ему сию горькую чашу. Мы должны изловить виновника той самой сетью, которую он плетет, и держать его в ней так, чтобы он никогда больше не замышлял ничего подобного. И чтобы господарь ничего не узнал. Э-хе! Да ты, кажется, загрустил?

— Загрустил, честной постельничий.

— Не горюй. Не раз случалось, что большая дружба переходила в лютую вражду.

Услышав эти мудрые слова, Ждер поднял голову к синему своду небесному, обители предвечного владыки мира. Его мучили воспоминания. Терзала мысль о прошлом: не всегда он был чистосердечен и правдив со своим побратимом Алексэндрелом. В дымке этих воспоминаний мелькала тоненькая тень Насты, ее лукавство, и тут же в памяти вставали подвиги, совершенные им во славу повелителя и по долгу дружбы с Алексэндрелом-водэ, спасая коего, он не раз рисковал своей жизнью. Любовные утехи проходят, подобно этим облакам, скользящим над горами, а в бою его верность была постоянной и надежной; часто он смотрел смерти в глаза и мог не дожить до сего дня, до сего мгновения, когда пришлось задуматься над тем, как защититься от княжича, как избежать нависшей опасности.

Тучи, потянувшиеся со стороны гор, скользили не так-то легко и быстро, как ему сначала показалось. Лохматый туман заволок вершины, знакомые с детства, а это означало, что путников вот-вот застигнет дождь. Слуги, остановившись в двадцати шагах от них, спешились. Ждер понял, что Георге Ботезату советует Григоре Доде вытащить из переметной сумы плащ для постельничего и сам спешит сделать то же самое для своего хозяина.

В воздухе повеяло прохладой, подул ветер. Совсем недалеко, на расстоянии полета стрелы, находился городок Тыргу-Нямцу, и, если бы поехать прямо туда, можно было укрыться от непогоды. Однако путники направлялись в крепость: уже видны были ее башни и крепостные валы, окруженные высокими елями, над которыми вечно парили орлы. Ждер мог найти дорогу с закрытыми глазами: обойти город со стороны Оглинзь и подняться по крутой извилистой тропинке.

Для него, однако, осталось неясным, зачем он сюда едет; смущал его и этот чужестранный боярин, который искоса поглядывал на него. Говорит он учтиво и занимательно, любо послушать, но сейчас его большие, навыкате, глаза кажутся Ионуцу хитрыми. Быть может, он и не хитрит, но разумнее держаться с ним настороже. Быть может, этот боярин везет его в крепость для того, чтобы заточить там? Но зачем его завлекать туда и бросать в каземат, если он, Ионуц Ждер, — самый преданный из подданных господаря? Так может случиться лишь в том случае, если постельничий тайно связан с Алексэндрелом-водэ. Язык дан людям для того, чтобы они понимали друг друга, однако речи бывают и лицемерными и вероломными. Что, если этот боярин связан с княжичем какими-то тайными узами? Но для чего же тогда он все поведал ему, Ионуцу? Может, хотел усыпить его недоверие?

Неожиданно постельничий рассмеялся, показав свои острые редкие зубы, и Ионуц почувствовал что-то вроде робости, но тотчас подавил ее. Постельничий смеялся, глядя на него в упор.

— Ты прав, конюший Ионуц, что беспокоишься и недоумеваешь. Но поразмысли хорошенько и отбрось сомнения.

— Я уповаю на волю божью, — хмуро ответил Ждер.

— Верно. Однако вспомним пословицу: на бога надейся, а сам не плошай, недаром же господь наделил нас разумом.

— Правильно говоришь.

— Как же ты решишь? Поднимемся в крепость?

— Поднимемся. Только мы уже не сможем сегодня выйти оттуда: после захода солнца ворота запираются, а ведь нам надо нынче же отправиться дальше.

— Не беспокойся, конюший. Мы войдем и выйдем. Мои грамоты — это ключи, которые отпирают все ворота. Но пока что мы все стоим на одном месте. Если бы я был вероломен со Штефаном-водэ, то, стало быть, я вероломен и с моими княгинями. А ведь если бы не моя преданность вдове и дочери покойного Раду-водэ, я бы не последовал за ними в Молдову. Раз мои государыни находятся под защитой Штефана-водэ и пользуются его расположением — я не признаю для себя иного повелителя, кроме него. Это, как говорится, логическое рассуждение. Думал ли ты об этом, пока разглядывал в небе тучи?

— Думал.

— Правильно делал. Подумай и о другом. Прикинь, сколько злобы против тебя накопилось у твоего завистника, и если бы рука моя служила ему, то я нашел бы удобный случай пустить в ход вот этот тонкий и острый кинжал, который ношу за поясом. Мой удар был бы нанесен справа, и ты, будучи левшой, не смог бы защититься. Это оружие придумали итальянцы и пускают его в ход, когда им нужно сократить число своих «друзей».

С этими словами постельничий быстро вытащил стилет и, улыбаясь, протянул его Ионуцу:

— Дарю его твоей милости. Быть может, он когда- нибудь тебе пригодится.

— Благодарствую, честной постельничий. Пока говорил я, пока слушал твою милость, пока надвигались тучи, — я все время думал. Все сомнения, что терзали меня, я сброшу в воды Озаны. Сейчас у меня остался лишь страх перед опасностью, которая мне грозит, и я хочу быть готовым к защите.

— Видно, у тебя страх и решимость уживаются вместе, между ними находится смелость.

— А ты уже успел все взвесить и оценить. Так вот что я надумал, честной постельничий. Пусть твоя милость, не теряя ни минуты, соблаговолит подняться в крепость с двумя нашими слугами, а там ты, предъявив приказ господаря, попросишь у пыркэлаба сыновей Некифора Кэлимана — Онофрея и Самойлэ. Я же тем временем слетаю к одному из моих братьев, отцу Никодиму, монаху святого монастыря Нямцу. Я посоветуюсь с ним и надеюсь найти у него помощь. Не пройдет и трех часов, как я вернусь, а твоя милость пусть ждет меня со слугами на берегу Озаны на том месте, что называется Большая Ель. Там мы с тобой встретимся и сделаем привал. Пока наши кони будут пастись на берегу, мы поспим, а к полуночи, когда взойдет луна, двинемся в Сучаву.

— Да будет так, — ответил постельничий Штефан. — Однако ты лучше возьми с собою своего слугу; быть может, он понадобится тебе.

— Он останется заложником… — улыбнулся Ждер.

— Чтобы следить за мною?

— О нет! Если ты так думаешь, я возьму его с собой. Я вижу, старые олени сильнее охотников. Георге Ботезату лишь укажет тебе путь, а потом поедет за мной.

Весело глядя друг другу в глаза, они рассмеялись, потом еще постояли, наблюдая, как огромная туча наползает на солнце.

До заката оставалось еще часа четыре. Ждер вскочил на коня и, не задерживаясь больше, погнал в сторону монастыря. Постельничий Штефан подождал немного, провожая юношу улыбкой, — Ионуц пришелся ему по душе; затем подал знак татарину, и тот тронулся впереди по дороге к крепости.

ГЛАВА IV

Ночные дороги

Пыркэлаба Арборе в крепости не было. Он уехал днем в Вынэторь держать совет со старшиной Некифором, как укрепить стеной берег Озаны, так как крепостному валу стали грозить оползни. Нужны были люди, лошади и подводы, а жители села Вынэторь обязаны были нести эту повинность.

В воротах появился маленький, кругленький человек — седой благообразный помощник пыркэлаба шатерничий Некулай Мереуцэ из Пипирига. Он приказал спустить подъемный мост, затем подошел к гостю, проверил грамоту и повел его в покои для приезжих.

Постельничему понравилось в крепости: на башнях дежурили немецкие наемные ратники, везде царил строгий порядок, свойственный большим крепостям, словно тут каждую минуту ожидали вести о начале войны. Однако, благодарение богу, время было мирное, что и поспешил доказать шатерничий Некулай, отдав распоряжение челяди принести для гостей хлеб, брынзу и вино.

Крепостным служителям, обремененным заботами, постоянно приходилось бодрствовать, они не имели возможности чревоугодничать, готовить вкусную еду и довольствовались лишь овечьим сыром да плодами пашен и виноградников; всего этого было вдосталь, и постельничий не заставил упрашивать себя дважды. А сев за стол, сказал:

— Шатерничий Некулай, хочу я, чтоб ты еще раз выслушал те два повеления, из-за которых я приехал сюда.

— Честной постельничий, я все понял. Мы готовы по приказанию господаря принять княгинь Раду-водэ. Для них приготовлены две побеленные горницы, и мы распорядимся, чтобы для услуг им прислали двух цыганок из Думесника.

— У княгинь свои слуги.

— Знаю, как может быть иначе! Что касается двух служителей — Онофрея и Самойлэ Кэлиманов, — повремени. Мне надобно узнать, где они: ведь оба несут дозорную службу посменно с немцами, живущими в крепости. Но случается, эти немцы иногда уходят в город и там пропускают по чарке-другой. А потом затевают кутерьму, хоть мы и стараемся держать их в строгости.

— В таком случае, шатерничий Некулай, проверь, здесь ли нужные нам два служителя?

— Твоя милость хочет взять их с собой?

— Да, я возьму их с собой. Я ведь показывал тебе приказ, в котором говорится о служителях, кои мне понадобятся.

— Приказ я видел и готов ему повиноваться, но не лучше ли подождать, когда вернется его милость пыркэлаб Арборе?

— Я бы с радостью подождал, чтобы увидеть пыркэлаба, однако до заката солнца мне надлежит покинуть крепость и ехать в Сучаву. Понятно это твоей милости?

— Понятно, как может быть иначе? А пыркэлаб-то скоро вернется.

— Ну и хорошо. А пока, шатерничий Некулай, отведаю-ка я яства, которые ты соизволил мне предложить, и выпью чару вина за твое здоровье. И пусть тотчас же зададут коням ячменя.

— О конях я позаботился, честной постельничий. А вина ты должен выпить не одну, а две чары, ибо и я желаю поднять чашу за здоровье гостя.

— Пока мы будем допивать вторую чашу, пусть сюда придут Самойлэ с Онофреем, хочу их увидеть.

— Ну да, как может быть иначе! И ежели дело спешное, все будет тотчас исполнено.

Когда шатерничий и Штефан Мештер выпили по второму кубку, в дверях появились сыновья Кэлимана. Двери оказались для них столь низкими, что, когда они, кланяясь, предстали перед его милостью постельничим, оба потирали себе лбы.

Постельничий долго смотрел на братьев, изучая их. Покачал головой. Сказал:

— Ладно. Приготовьте своих коней, одежду и оружие.

— А для чего? — осмелился спросить Онофрей.

— Я прибыл для того, чтобы взять вас на государеву службу.

— Ну, что ж, мы готовы, — произнес Онофрей густым басом.

Самойлэ добавил высоким, словно нарочито измененным голосом:

— Оружие при нас, а кони и смена одежды у бати.

— Не мешкая отправляйтесь домой и возьмите все, что нужно. Затем прибудете к Большой Ели, что на берегу Озаны, где вас будет ждать конюший Ионуц Ждер. К закату солнца вам надлежит быть на месте.

Братья Кэлиманы поглядели друг на друга и улыбнулись, сверкнув зубами.

— Слышишь, братец, — проговорил Онофрей, — мы пойдем с конюшим Ионуцем.

— Слышу, я ведь не глухой. Это мне по душе. Будет рад и батя.

Когда они уже собрались уходить, постельничий задал им еще один вопрос:

— Который из вас Ломай-Дерево?

— Я, — похвалился Самойлэ.

— Стало быть, Онофрей — Круши-Камень?

— Верно, — обрадовался Онофрей, удивляясь догадливости незнакомого боярина. — Тогда нам нечего ждать, братец, надо отправляться и найти конюшего Ионуца.

— Сначала сделайте то, что я велел, а уж потом отправляйтесь к Большой Ели, — конюший будет там не раньше, чем зайдет солнце. Поняли?

— Поняли. Дозволь поклон тебе отдать, — ответил тонким голосом Самойлэ Ломай-Дерево.

Постельничий поглядел им вслед и, вздохнув, взялся за кубок.

— Добрые служители, — сказал он, — не горазды умом, но мужества и силы им не занимать стать.

— Иначе и быть не может, такими их создал господь, — подтвердил шатерничий Некулай Мереуцэ.

Все дела были сделаны, а пыркэлаб все не возвращался, — так всегда бывает с теми, кто ненадолго уходит, — и постельничий Штефан стал собираться в дорогу. Шатерничий Некулай попытался было удержать его, но чужестранный боярин отказался: недаром же он был некогда часовщиком — он умел определять время и в пасмурную погоду, и даже ночью.

Прошел короткий дождь, какой часто бывает в горах, и поднялся ветер. Но по тому, как он свистел среди елей, стихал, вновь подымался и вновь спадал, чувствовалось, что вечер будет тихим.

— Уже шестой час, — определил постельничий. — Солнце пошло к закату, и я обязан быть в том месте, которое указано моим товарищем. Оставайся с миром, шатерничий. Пусть пребывает в добром здравии и боярин пыркэлаб.

Штефан Мештер поспешно спустился из крепости и направился к условленному месту прямиком через ручьи, притоки и отмели Озаны, и наконец вдали, на правом берегу реки, показалась ель, какую не часто встретишь на этом свете. Ее густая крона покрыла такую площадь, на которой поместилась бы целая сыроварня вместе с загоном. Невдалеке от дерева паслись два коня, а рядом с ними на фоне заката отчетливо вырисовывалась фигура татарина.

Хотя Штефан Мештер и был уверен, что застанет своего товарища в условленном месте, сердце его при виде Ионуца радостно забилось, и он пришпорил коня. Ждер одевался после купания. Он оставил в воде Озаны все свои сомнения. На углях горевшего рядом костра поджаривались две форели, пойманные в реке. Костер, неизбежный на всех привалах путников в этом краю, горел весело и бойко, в пламени громко трещал хворост, валежник, сухие ветки поваленных бурей деревьев, о которых никто не знает и которые никто не считает. У такого костра, как бы ты ни промок, вмиг высохнешь, такой костер ласково согреет в час грусти и защитит во сне.

— А к форелям, — крикнул Ионуц, — у меня есть монастырский хлеб и горилка от батяни Никоарэ.

— Будь здоров и счастлив, — ответил ему Штефан Мештер, любуясь юношей, только что вышедшим из холодных вод Озаны и словно омывшимся живой водой. — Не рассказывай; ты все сделал правильно. Я видел Ломай-Дерево и Круши-Камень и должен признать, что выбор твой хорош. Будь эти молодцы проницательнее и умнее, они были бы менее пригодны для нас, ибо не следует слишком многим людям знать о наших делах.

— Верно! Однако ж отец Никодим знает о них.

— Пожелаем здоровья отцу Никодиму, — он, поди, поможет нам.

Ждер согласно кивнул головой. Конечно, отец Никодим поможет им. А ежели к этой уверенности прибавить и купанье, и жаркое пламя костра, и молодость, то чувствовал он себя прекрасно. Он радушно пригласил своего товарища к огню. И вот они сидели, наблюдая, как гаснут последние отблески заката. Оба молчали и слушали голос ветра, который становился все тише и слабее.

— Я пришел, — заговорил немного погодя постельничий, — из Валахии с одним товарищем по имени Гаврилуцэ. Он долгое время состоял при моих княгинях. По обязанности ему не полагалось быть слишком молчаливым. Но как это водилось при дворе валашского князя, Гаврилуцэ не любил работать головой. Так что княгиням частенько приходилось терпеть из-за него огорчения. Теперь они его от себя удалили, но Гаврилуцэ сумел подольститься к сучавскому наместнику и, по слухам, живет припеваючи. Этот пустой малый в восторге от своей красоты и статности и, как только увидит пригожую женщину, строит из себя Фэт-Фрумоса. И плетет своей Иляне-Косынзяне [56] всякие небылицы. А когда прошлой осенью он увидел в Сучаве боярыню Кандакию, невестку твоей милости, то сразу влюбился, даже собрался было похитить ее и увезти. Молил смилостивиться, говорил, что умирает от любви. Хитрая красавица согласилась ответить на его любовь, только выговорила условие: пусть постельничий Гаврилуцэ раздобудет разрешительную грамоту от господаря, непременно с печатью. Гаврилуцэ сперва смеялся, но боярыня Кандакия оборвала его и продолжала настаивать на этом непременном условии. Таким пристыженным Гаврилуцэ, кажется, никогда еще не бывал. Позднее он признался мне, что эта бессердечная женщина — настоящая дьяволица: расставаясь с нею, он чувствовал запах серы… Эх, хороша форель, а ежели к ней еще и горилка, так просто диво!

— Батяня Никоарэ готовит восемь человек, сам он будет девятым… — тихо сказал Ждер, не подымаясь с плаща, на котором лежал у костра.

— Очень хорошо, — ответил Штефан Мештер.

Потом они молча лежали в наступившей вечерней тишине, поворачиваясь к огню то одним, то другим боком, чтобы ушла в дым и в землю вся дневная усталость. Подошли к огню и слуги. Более молчаливых созданий, чем эти два человека, казалось, нет на всем белом свете. Тишину нарушило лишь появление Самойлэ и Онофрея, которые прибыли с конями и с оружием, зажав под мышкой узел со сменой одежды. Пыхтя от усердия, они стали засовывать свои пожитки в переметные сумы, лишь время от времени вздыхая и поглядывая на Ионуца.

— Как дела? — спросил у них Ждер.

— Хорошо, — ответили они в один голос и снова принялись копошиться и укладываться.

Когда стемнело, откуда-то издалека, с окраины села, донесся собачий лай. Вода на реке подернулась рябью, а на небе в просвете между туч, загорелись две звезды. Кони, щипавшие траву, громко зафыркали, одни совсем близко, другие чуть поодаль, потом вновь успокоились. Татарин отошел от костра и бесшумно направился к ним.

Когда у Ждера стали в сладкой дремоте смыкаться веки, он различил сквозь сон голос Онофрея, выражавшего свое недоумение по поводу одного из давних рассказов старшины Кэлимана.

— Так ты и не узнал, что бы это могло быть, конющий?

— Ты о чем?

— Да о том самом, про что рассказывал батька, ну про то, как он вместе с боярином Маноле был в Нижней Молдове, у Катлабуги. Он говорил, что там по большущему-большущему полю стадами ходили к воде черные кабаны. За дикими кабанами ехали всадники без голов. Потом налетела стая воронов, которая застила все небо. Батька видел еще, как дрались между собою на берегу Катлабуги беркуты и стервятники.

— У страха глаза велики, — проговорил постельничий, и Ждер почувствовал, что погружается в сон.

Он проснулся, когда с ясного неба прямо в глаза ему засветил месяц. Перед ним стоял Георге Ботезату. Груда горящих углей казалась второй огромной луной, светившейся в темноте на поляне.

Поднял голову и постельничий, осмотрелся вокруг.

— Пора, — сказал он, отвечая на безмолвный вопрос Ждера. — Пока все хорошо. Что тебе приснилось?

— Приснился кто-то, говоривший, что он мне друг и поэтому собирается съесть меня.

— Скажу тебе, конюший, что сны бывают в руку, хоть все это лишь обман и плод воображения. Хотел бы я знать, где сыновья Кэлимана?

Ответил Григоре Дода, растягивая и коверкая слова:

— Здесь Кэлиман оба; кушал, теперь искать кони пошел.

Пересчитав и убедившись, что все шестеро налицо, всадники при лунном свете вновь перешли вброд Озану. Георге Ботезату, хорошо знавший дорогу, ехал впереди. Проехали низом под крепостью, по дороге в Оглинзь. В бескрайних лугах царила мертвая тишина. Вдали изредка поблескивала зеркальная гладь спокойных вод. Они молча мчались к долине Молдовы-реки; Самойлэ и Онофрей боялись рты раскрыть, зная, как опасно вымолвить слово в полночь. В эту пору стихают буйные ветры и нельзя их тревожить; по озерам бродят злые духи в образе худых, тонких женщин в белых одеждах.

Они перешли Молдову у Богдэнешть, по-прежнему направляясь к востоку, тогда как луна оставалась все дальше позади, на западе. К утру, заслышав пение петухов в селе у Нимирчень, остановились на опушке дубравы. Когда рассвело, они укрылись в густом бору, отыскав место для отдыха. Никем не замеченные, провели в лесной чаще весь день, словно попали в какой-то другой мир. А потом, когда потемнел небосвод, крадучись вышли ложбинкой, все в том же порядке — впереди Ботезату. В одиннадцатом часу ночи они достигли крепости Сучавы.

Прежде чем подъехать к воротам, остановились; Ждер и Штефан Мештер подошли друг к другу вплотную и шепотом посовещались. Заранее было условлено, что к воротам они подъедут лишь вдвоем. Когда на башне пробьет одиннадцать, они появятся у крепости, — капитан стражи уже знает, что это возвращается Штефан Мештер с приказом господаря. Он их впустит и проследит, чтобы ворота оставались открытыми до тех пор, пока они выйдут с княгинями Раду-водэ. Коней держат наготове. По заранее отданному приказу их седлают каждый вечер к назначенному часу. На них — легкие валашские седла и мягкие седельные подушки. Придется княгине Войкице и княжне Марии ехать верхом по-мужски, ибо другой возможности нет. В Молдове не было заведено, чтобы знатных женщин, как в Царьграде, носили в паланкине с атласными подушками черные рабы; устланные же коврами колымаги и возки годятся лишь для коротких выездов на какую-нибудь прогулку в лес или до монастыря.

Таким образом княгине и княжне предстоит трудная дорога. Сначала княгиня Войкица колебалась, — у вдовы, перенесшей тяжелое горе, было слабое сердце. Однако княжна Мария так жаждала этой поездки и так досаждала матери, что та наконец уступила. Другого ничего не оставалось, надо было свыкнуться с мыслью, что молодость неудержима, как весенние потоки.

— Княгиня Войкица удивлена, — говорил постельничий Мештер, — однако же удивляться тут нечему. Подобно Марушке, супруге его милости Симиона, княжна одержима бесом противоречия. Казалось бы, она должна ненавидеть Штефана-водэ за то, что он изгнал ее отца, отобрал у них все богатства, опустошил их дворец, но она, напротив, взирает на него с восторгом и теряет покой, если подолгу не видит его. А теперь она желает перебраться поближе к Васлую. Сколько она жаловалась, негодовала, посылала письма, требовала ответа. А, как говорится у франков, чего пожелает женщина, того пожелает и бог.

Для Ждера многое стало проясняться. В пути нужны осмотрительность и осторожность по вполне понятным причинам. Но к чему эта таинственность в самой крепости, почему отъезд назначен ночью, когда кричат первые петухи, а стражи стучат копьями в дубовые настилы дозорных башен.

А это для того, чтобы не причинять излишнего беспокойства супруге Штефана-водэ — гречанке Марии.

Однако, какие бы меры предосторожности ни принимались, женщина, как полагал постельничий, все равно узнает обо всем, что творится на этом свете. Молодая княжна Мария выходит, улыбаясь, а старшей княгине Марии, супруге господаря, остается только вздыхать.

Так уж водится в нашей быстротекущей жизни. Любовь не стареет, но люди увядают и уходят. И еще утверждает постельничий: если вино идет на пользу только удалым, то и любовь — не каждому благо. Однако у Штефана-водэ душа от любви крепнет — так уж ему суждено.

И постельничий добавил, улыбаясь Ждеру:

— Могу ли я бросить камень в цветущее древо?

Когда колокол на башне пробил четыре раза, оба боярина подъехали к воротам. Они постучали четыре раза. Тотчас послышались окрики часовых, и свет во всех окнах крепости погас.

В воротах показался капитан Хулпе. Он узнал Ионуца и постельничего Штефана. Однако, чтобы лишний раз удостовериться, что на грамоте печать господаря, он стал разглядывать ее в своей каморке при мерцающем свете огарка. Затем пригласил постельничего пройти вместе с ним к его милости главному привратнику, который ожидает их.

— Есть какие-то причины для задержки, капитан Хулпе? — озабоченно спросил боярин Штефан.

— Никакой задержки не может быть, боярин, — бойко ответил капитан. — Службу справляем безупречно. Однако таков порядок, и, кроме того, его милость гетман пожелал выделить вам охрану в дорогу. Десять всадников уже готовы, я их сам подобрал.

— Ты считаешь, что была надобность проявить такую заботу?

— Не я так считаю, так считает гетман.

Видно было при свете огарка, как осклабился Хулпе; потом он еще раз притронулся к печати и стал еще больше похож на того зверя, имя которого носил [57]. Ждер строго посмотрел на него, но тут же догадался, что капитан выпил на сон грядущий кружку вина, развязавшую ему язык более чем надобно. Капитан держал себя с незнакомым боярином высокомерно, как это иногда бывает у молдаван.

Ионуц, заранее радуясь, ждал от постельничего должного ядовитого ответа этому распоясавшемуся вояке, который пытался их задержать.

Однако постельничий Штефан сдержал свой язык, не проронил в ответ ни слова. Он приготовился следовать за Хулпе. А Ионуцу шепотом приказал:

— Конюший Ждер, следуй к княгиням — к новым покоям под Небуйсой.

— Княгини ждут, — снова ухмыльнулся Хулпе, — и лошади тоже готовы, стоят у крыльца.

— Конюший Ионуц, — добавил постельничий, словно не слыша слов привратника, — поклонись княгиням и скажи, что я скоро приду. Помоги им сесть на коней. И чтоб никто иной не посмел к ним прикоснуться.

Ионуц Ждер, чувствуя, как сильно забилось у него сердце, направился к башне Небуйсе, к новым покоям. Он понимал, отчего у него так стучало сердце. Ибо у него, как и у Штефана-водэ, была своя слабость. И, несмотря на молодость, ему не раз приходилось расплачиваться за свои невольные увлечения. Таким бывает и Пехливан, его пес с лохматой мордой, когда идет по следу косули, возбужденно фыркая и словно радуясь. Но Ждер считал, что уж он-то сам приобрел необходимую воину выдержку.

Он отчетливо различил в темноте двух оседланных коней. Двух маленьких валашских лошадок. Слуга сторожил их. Какая-то тень мелькнула на верхней ступеньке крыльца.

— Где его милость постельничий? — спросила тень высоким, тонким голосом.

То была служанка из покоев княгинь. Очевидно, она видела в темноте, как кошка.

— Сейчас придет и постельничий, — спокойно ответил Ждер. — Пусть княгини соблаговолят сесть на коней.

— Это ты, конюший Ионуц?

— Я, — обрадовался Ионуц, не зная, кто именно его спрашивает.

«Вот что значит слава! Всяк тебя знает. Приятная награда, — добавил он про себя, думая о наставлениях постельничего. — Стану и я философом».

— Что ты сказал, конюший Ионуц?

— Я сказал: «Передай княгиням, чтобы они сели на коней».

Обняв незнакомку, Ждер не отпускал ее и чувствовал, что она молча смеется. Но вдруг, подобно тени, она выскользнула и исчезла в покоях.

Послышался шепот, и вскоре показались два закутанных привидения, которые стали быстро спускаться по ступенькам. Они нагнулись, чтобы разглядеть конюшего. Ждер поклонился и подошел к первой лошади; опустился на одно колено и протянул руку. Одно из привидений, держась за протянутую руку, ступило на его колено и легко поднялось в седло; взметнулось покрывало из тонкой материи.

«Это, должно быть, юная княжна Мария, ибо она спешит», — подумал Ионуц.

Он подставил колено и для другого привидения. На этот раз поступь была более тяжелой. Очевидно, княгиня Войкица.

— Готово? — послышался голос постельничего, незаметно возникшего около лошадей.

— Готово, — ответил Ждер, — можно отправляться.

Неподкованные валашские лошади не цокали копытами по двору крепости. Держа обеих под уздцы, Ждер вывел их через те самые ворота, в которые вошел вместе с постельничим. На этот раз капитан Хулпе не показался. «Капитана Хулпе сейчас распекает гетман», — подумал Ионуц. Ворота за ними закрыл караульный. Конная охрана, снаряженная гетманом, стояла у моста. Когда Ждер вскочил в седло и увидел возле себя постельничего, и то, что впереди снова занимает свое место Ботезату, что Григоре Дода замыкает отряд, а рядом с ним едут оба Кэлимана, его душу наполнила гордость. В эту минуту все его чувства обострились, а тело стало словно легче. Будто какая-то сила подымалась в нем изнутри, сила, которой он столько раз пользовался, часто необдуманно и неосмотрительно. Однако сейчас возле него человек с трезвой головой, человек, ум которого подобен сверкающему алмазу; поэтому Ионуц должен сдерживать свои порывы, доказать, что для него уже прошла пора сумасбродной юности.

— Всадники гетмана получили приказ сопровождать нас до Нямцу, — шепотом пояснил постельничий Штефан. — Стало быть, и гетман полагает, что княгини остановятся в Нямецкой крепости. И шатерничий Мереуцэ в этом уверен. Знает об этом и сотник, под началом которого служат эти всадники. И только один человек может знать, что нам дан приказ остановиться близ Романа, в Новой крепости. И этот человек — побратим твоей милости.

— Понимаю, — ответил Ждер. — Будь уверен, честной постельничий, что я не забываю о грозящей опасности. Есть у меня охотничья собака по кличке Пехливан, и мне приходит на ум, что я чем-то похож на нее. Пехливан никогда не теряет следа ни в дождь, ни в ветер, ни в жару. Как-то раз он гнался за косулей, гнался полдня, не зная устали, и упал, только когда пригнал ее ко мне и косуля рухнула. Точно так и я не успокоюсь, пока не доберемся до Новой крепости.

— Я продолжаю свои размышления, конюший Ионуц, — по-прежнему вполголоса спокойно промолвил постельничий Штефан. — Думаю, что трудной окажется не эта ночь. На рассвете мы прибудем в Нямцу. Трудно нам будет, когда мы выедем из Нямцу. Едва наступят сумерки, пыркэлаб Арборе узнает, что княжеские гости были у него всего лишь один день. В течение четверти часа княгини соберутся, выедут из крепости и отправятся в путь. Мы не возьмем с собою охрану, как брали в Сучаве, ведь на то не было повеления, да и лошади Нямецкой крепости пасутся на лугах. И желательно, чтобы в Нямцу не знали, как не знают и в Сучаве, где будет последний привал моих повелительниц. Мы и сами не знаем, остановятся ли они в Новой крепости. Так что тронемся побыстрее. И чем меньше нас будет, тем лучше. Нас двое; слуги наши немы; Самойлэ и Онофрей — как скалы. Мы исполняем приказ нашего повелителя, я обо всем держал совет с отцом Амфилохие и просил его преподобие заверить господаря, что после того, как мы прибудем в Новую крепость, и я, и твоя милость забудем обо всем и никогда ни о чем не вспомним.

— Но, честной постельничий, кое-кто еще знает об этом. Правда, отец Никодим не проговорится.

Постельничий сжал руку Ждера:

— Да, да, знает об этом еще и Алексэндрел-водэ. А как он узнал, не могу догадаться; тем не менее он знает, и опасность возникнет тогда, когда наш маленький отряд выйдет на Романский шлях.

— Этого-то я и опасался, честной постельничий Штефан, — притворно вздохнул Ждер. — А Романский шлях к тому же проходит поблизости от Бакэу, где находится двор княжича. У Тупилаць надо переправиться через Молдову-реку на пароме, потом будут овраг в бору и крутой склон у большой дороги за Боурень и другие известные мне опасные места. Дай бог, чтобы опасность возникла именно в тех местах, которые знаю я да мой брат, монах Никодим. Ближе к горам дороги в Верхней Молдове становятся лучше, есть и старый путь из Баи, тот, что тянется слева от Молдовы по холмам. Эта дорога, проложенная по приказу господаря, вымощена и всегда содержится в порядке. Ехать по ней удобно, можно видеть и воды Молдовы, и горы. Не успеешь выехать из Баи, как глядишь — через несколько часов ты уже в Романе.

После двух часов быстрой езды всадники выехали на эту дорогу. Женщины за все время не проронили ни звука, не откидывали покрывал. Для валашских лошадей они были легкой ношей, кони оставались сухими, даже когда поднялись на вершину горы. На перевале подул более резкий ветер.

Луна еще не взошла, по небу рассыпались мириады звезд. Млечный Путь был словно окутан светящимся туманом. Под мерцающим небосводом смутно различались дали. Ждер, которому были хорошо знакомы эти места, узнал видневшийся справа господарский город Баю.

Здесь решено было сделать привал на четверть часа. Ждер и постельничий подошли к женщинам. Помогли им спешиться. Всадницы безропотно подчинились. Как только путники сели на траву, они сразу почувствовали аромат желтого донника. Постельничий Штефан достал из седельной сумки кувшинчик со сладким напитком и две лепешки. Кувшинчик он нес в правой руке, а лепешки — на полотенце, в левой. Княжна отказалась и от питья и от еды. Княгиня едва прикоснулась к хлебу.

— Княжне не терпится ехать, — шепнул Ждер своему товарищу.

В это время на дороге показалась тень всадника. Это был Георге Ботезату, и Ждер поспешил ему навстречу. Татарин что-то сказал ему шепотом, Ионуц тотчас отвел постельничего в сторону и передал ему полученную весть. Подойдя к начальнику гетманской стражи, постельничий приказал им ехать обратно и передать его милости гетману благодарность и пожелание здоровья.

Всадники снялись с места, и вскоре топот скачущих коней слышался уже издалека.

Женщинам вновь помогли сесть на коней. Потихоньку тронулись. На развилке дорог у Рышки постельничий Штефан и Ждер увидели спешившегося Ботезату. Рядом с ним стоял стройный горец в короткой сермяге и в кушме.

— Мне велено отцом Никодимом, — сказал он, — передать твоей милости, конюший Ионуц, что дорога на Нямцу закрыта. Я жду здесь со вчерашнего вечера.

— Понятно, — ответил Ждер.

— И еще мне приказано ехать впереди ваших милостей до Кристешть. Оттуда я отправлюсь по своим делам.

— Хорошо. Поезжай вперед, — приказал Ионуц.

Горец вскочил в седло и поскакал по тропинке, вьющейся среди лугов.

В это время небо над высокими холмами посветлело. Всходил месяц.

Ждер подъехал к Штефану Мештеру.

— Смиренно кланяюсь твоей милости, постельничий, — тихо сказал он, — и прошу тебя послушаться моего брата Никоарэ. Мы свернем с дороги на Нямцу и двинемся напрямик к Роману, по долине Молдовы. Об этом пути никто не знает. Не думал о нем до сих пор и я. Но путь этот безопасный.

— Я поражен, как мне самому не пришла эта мысль в голову, — ответил Штефан Мештер.

— И я тоже. Да и батяня Никодим об этом не думал. On передал мне, как было условлено, весть об охотниках, коих мы опасаемся. Они подстерегают в другом месте, близ крепости. А так как в долине путь свободен, батяня Никодим догадается, что я изберу его. И потому он ждет нас у тимишского брода, возле Кристешть.

— Его преподобие ждет нас?

— Да, ждет, он хочет убедиться в том, что мы благополучно проехали.

Всадники быстрее поскакали вниз по дороге. В Дрэгэнешть пропели петухи, а со стороны Дрэгушень донесся сердитый лай собак. Кругом стояла глубокая тишина, ночная, таинственная тишина, какой она бывает в середине лета. Вечерняя звезда ярко горела на востоке, затмевая бледный свет луны.

Когда невдалеке от Кристешть они проезжали ложбиной мимо колодца с журавлем, близ опушки дубового леса, Ждер вздрогнул, услышав слабый крик горца, ехавшего впереди.

— Стойте! — приказал Ждер. Он встряхнул Самойлэ и Онофрея. — Держите наготове секиры и стойте на страже возле лошадей; вам предстоит защищать драгоценную ношу.

Кэлиманы протерли глаза.

— Поняли?

— Поняли, конюший, — ответил, зевнув, Самойлэ Кэлиман.

Они достали притороченные к седлам чеканы, похожие скорее на топоры.

Постельничий вытащил кривую саблю левантинской работы. С таким же оружием приблизился к своему хозяину и Григоре Дода. Эти сабли, отливавшие синим блеском, Ждер считал самым опасным оружием из всех, какие бывают на свете. Он видел, как одним ударом такой саблей сносят голову и разрубают тело пополам.

— А мне моя сабля досталась еще в детстве, — объяснил он постельничему. — Она слишком легка, однако Ботезату умеет хорошо ее наточить. И ею мне удобнее колоть.

У татарина тоже была сабля. Но, по своему обыкновению, он держал наготове в левой руке тяжелый острый нож, который умел бросать с редкостной меткостью.

Едва успели они построить защиту, как появились те, кто охотился за ними. Всадники стремительно мчались, взметая клубы пыли.

Сколько их? Ночь была уже на исходе, и Ждер, сдерживая дрожь, пытался сосчитать врагов и узнать, с кем имеет дело. Он полагал, что собственных сил у них достаточно. Только нужно без промедления ввести в бой обоих Кэлиманов.

Что он успел им сказать, что крикнул, как тронул с места и повел за собой, — постельничий не мог бы описать, ибо все произошло в один миг. Кэлиманы спрыгнули с коней, и каждый успел дважды ударить тех, кто ринулся на них. Трое из числа нападавших упали. Пятеро быстро спешились, кони их поскакали к лесу, а сами они, сверкая длинными саблями, двинулись вперед. Это были крепкие люди. Ими командовал высокий, плечистый мужчина с хриплым голосом, выдававшим человека уже немолодого. Ионуц снял с коней по очереди обеих женщин и поставил их между собой и постельничим. Валашские кони не испугались. Они отошли в сторону и принялись щипать траву.

Бой шел без криков и злобного гиканья. Слышались только грозные и хриплые приказы старого воина. Ждер пытался вспомнить, где он слышал этот голос. Соблюдая осторожность, он начал атаковать и ранил двух неприятелей, — тех, кто осмелился слишком выдвинуться вперед.

Когда вражеский предводитель издал резкий и пронзительный крик, Григоре Дода неожиданно выпрямился. Он ответил лишь одним словом, будто этот крик относился к нему, и, метнувшись, словно барс, наотмашь нанес удар своей кривой саблей. Она сверкнула, как нарождающийся молодой месяц. Глава нападавших вскрикнул и что-то попытался сказать заплетающимся языком. Ждер набросился на него с другой стороны и подмял под себя. Сильный удар нанес и постельничий. Оставшиеся два беглеца скрылись в лесу, пытаясь разыскать в темноте своих лошадей. Снизу, со стороны Кристешть, слышались возгласы. Это вел подмогу тот горец, что успел криком своим предостеречь наших путников.

Старый воин, которого прижимали к земле Ждер и Григоре Дода, хрипел и харкал кровью. Он с трудом произнес несколько слов и опять захаркал кровью.

— Так ведь это Атанасий Албанец! — разглядев его, воскликнул с удивлением Ждер.

Атанасий, старый воин, когда-то носивший на руках Алексэндрела-водэ, бился в железных руках Ионуца Черного.

— Скажи, Атанасий, чего ты здесь ищешь и кому ты служишь?

— Мне нечего сказать, — прохрипел Атанасий, — отпустите меня, дайте уйти, я ничего не хочу от вас.

— Атанасий, ты в наших руках, и мы отвезем тебя к господарю, перед ним ты и будешь держать ответ.

— Не надо, не везите меня к господарю, — взмолился Атанасий и, ослабев, повалился на бок.

Ждер разжал руки. Атанасий собрал остатки сил, пытаясь подняться. Тотчас Григоре Дода ударил его по лбу рукояткой сабли.

— Не убивай его, Дода, — сказал постельничий, обернувшись к своему товарищу. — Знаю, конюший, что ты хочешь у него выведать. Спрашивай и приказывай. Пусть он тебе скажет, кому он служит, кто послал его на это дело.

Старый воин молчал, зажимая рот правой рукой и широко открытыми глазами глядя на обоих бояр. В это время подоспела подмога с развилки тимишских дорог, и Ждер с радостью увидел отца Никодима, который поспешил к раненому и склонился над ним.

— Отец Никодим, — крикнул вдруг Ионуц, — исповедуй его и отпусти ему грехи, пусть он умрет спокойно.

Атанасий Албанец открыл глаза и, казалось, успокоился.

— Я исповедуюсь, — проговорил он хриплым голосом, — я признаюсь, лишь бы его преподобие отпустил мне грехи. Но обещайте, бояре, поклянитесь жизнью своей и святым причастием, что не оставите меня валяться на дороге и не потащите мертвого на суд господаря. Поклянитесь мне в этом, и я все скажу как на духу.

— Ты должен сказать, кто тебя послал на это дело, — повторил Ждер.

— Исповедуюсь и назову. Мне повелели напасть на стражу, а княгинь Раду-водэ увезти в Пынгэрацский монастырь н передать обоих настоятельнице, не причинив им ни малейшего вреда. Тех же, кто будет с ними, изранить, но не лишать их жизни, таков был приказ. Наймиты, которые были со мной, всего лишь бездомные негодяи, они ничего не знали. Только мне все было известно.

— Чей был приказ?

— Поклянитесь, что исполните мою просьбу, и я исповедуюсь перед смертью. У меня нет никого на свете, я был и остался одиноким, верой и правдой служил господарю. Я ни о чем не молю, кроме одного, — не ведите меня к нему. А когда я умру, похороните меня и забудьте то место, где я умер и где моя могила. Поклянитесь в этом, и я исповедуюсь. И тогда вы поймете мою мольбу. У меня ведь тоже есть душа. Не покрывайте имя мое позором, не предавайте память обо мне проклятию.

— Слушай, Атанасий, — мягко проговорил Ждер, — клянусь перед богом и перед богоматерью, что поступлю так, как ты сказал. А ежели не сделаю этого, то пусть душа моя пойдет в ад и будет там рядом с душой Иуды. Так назови же имя. Хотя мы и так его знаем.

— Я назову его только монаху.

— Назови.

— И после этого вы предадите мой прах земле?

— Предадим твой прах земле и будем поминать тебя сорок дней, Атанасий.

— Поминать этого осиротевшего, одинокого воина доверьте мне, — произнес отец Никодим, положив руку на голову умирающего.

Потом он приложил ухо к губам Атанасия и выслушал его исповедь. Хриплым, чуть слышным голосом умирающий назвал того, кто послал его на злодеяние.

— А теперь вы исполните то, о чем я вас молю? — прерывающимся голосом спросил он.

— Исполним.

— И пусть господарь никогда не узнает ни то, что я совершил, ни то место, где буду спать до вечного воскресения, когда владыка небесный простит мне мои грехи.

— Да будет так, — благословил его монах.

Атанасий Албанец выждал мгновение, собираясь с духом. Потом повернулся, приставил к груди нож, который крепко сжимал в левой руке, и вонзил клинок в сердце. Тело его содрогнулось в последний раз; кровь хлынула на пыльную дорогу и унесла с собою жизнь.

А в четырех шагах рыдали и молились на коленях княгини; они молили у господа бога прощения этой грешной душе.

ГЛАВА V

В Васлуйском стане и в часовне Штефана-Водэ

Вот уже несколько лет Штефан-водэ имел обыкновение устраивать смотр своим войскам в стане, разбитом под городом Васлуем — меж Верхней и Нижней Молдовой. Господарский дворец находился в самом городе. Часть наемных солдат располагалась поблизости — по склону холма, что высится над долиной реки Бырлад. На вершине холма и был построен дворец князя. Наемники жили в бараках и в палатках, соблюдая во всем строжайший порядок.

За равниной, простиравшейся между Бырладом и Раковой, на холме Малой крепости, располагались остальные войска.

Там, за земляным валом и деревянными палисадами, стояли пушки, у которых дежурили немцы. Волы, перетаскивавшие эти тяжелые бронзовые орудия на низких тележках с маленькими колесами, паслись на приречных лугах под присмотром скотников и погонщиков. Ярма и дышла выстроились возле изб в ограде крепостцы. Когда немецкий капитан получал приказ о передвижении, глашатай трубил с вершины холма в горн, и погонщики гнали сивых волов к дороге, которая так и называлась — Пушечная.

На западе, на одном из склонов холма, увенчанного крепостцой, на Конюшенном лугу и на Конной поляне дежурила посменно господарская конница из Верхней Молдовы. Под Кицоком находилась конница из Нижней Молдовы. Выше по течению речки Васлуй стояли боярские дружины.

Трудно было понять, где и как размещались бояре, которые являлись на смотр вместе со своими дружинниками. Только тот, кто видел все это собственными глазами, мог представить, сколько народу собиралось в таком городке, как Васлуй. Сколько домов было в Васлуе? Примерно триста. Среди них много лавчонок, так что улица, на которой они расположены, так и называется — Торговая. Эти лавчонки и корчмы построили торговцы в незапамятные времена для проходящих через город чабанов, а также горцев, спускавшихся с гор в поисках хлеба. Здесь же устраивались и ярмарки дли крестьян, съезжавшихся со всей округи. Сюда пчеловоды везли мед и воск, а рэзеши — лошадей и рогатый скот, чабаны — брынзу, баранье сало и шерсть. Горцы доставляли дранку, гончары — горшки, а ложкари — деревянные ложки и миски. Из Белгорода, что на Днестре, приходили коробейники с дорогими безделушками, кораллами, стеклянными бусами и серьгами. Здесь бывали и прасолы, покупавшие молдавских волов, чтобы увести их потом аж в немецкую страну, что лежит за страной ляхов и за Литвой, — где-то у черта на куличках. Сюда приезжали купцы из Леванта продавать дорогое оружие и султаны из ценных перьев. Были тут и брашовяне с сукном, кушмами и простым оружием.

А как вы думаете, где останавливались во время большой иванокупальской ярмарки, длившейся две-три недели, те, кто торговал медовухой, вином, горилкой и пивом? Конечно, в Васлуе. А кроме торговцев, здесь останавливались бояре Штефана-водэ, и богатые рэзеши, и многие другие, у кого случались дела в господарской канцелярии, городские правители и дьяки, прибывавшие по приказу князя, и всякие жалобщики, домогавшиеся справедливости.

Чтобы проникнуть в город, вашим милостям непременно надобно знать васлуйский край и дороги этой местности.

Мы, васлуяне, думаем, что нет на земле краше нашего края. Горы здесь высокие — до самых небес, ущелья глубокие — до преисподней. Холмы покрыты лесами. В низинах текут тихие воды. В удобных местах раскинулись села, по склонам холмов — пашни, на равнине — богатые пажити. Выходят крестьяне на опушку леса и закладывают там пасеки. Пасечник облюбует местечко и расчистит его на несколько сажен вокруг, не дальше, чем можно швырнуть топор. В дуплах деревьев устроит ульи. Из стволов и пней сделает омшаник, лачугу и навес. Знали бы вы, какой мед у васлуян, какой воск и какую медовуху они варят! Такого напитка не было ни у татар, ни у турок, ни у венгров; во всем свете такого не найдешь. А мед? Право, самой богородице впору отведать нашего меда в райских садах. Святому Пахомию пить бы такой медовый напиток. А святому Петру зажигать бы свечи из нашего воска вокруг престола, на коем восседает господь бог, а одесную от него любимый сын его Иисус Христос.

Но какие тут дороги? Какой шлях? Нет здесь ни дорог, ни шляха, — не то что в Верхней Молдове. Есть только тропинки и дорожки. Ежели тропинку очень сильно размоет дождем, то нужно подниматься прямо по склону. В засуху тропинка тверда как камень, лошади могут разбить о нее копыта, и тогда уж следует ехать болотом. Там, где нынешней весной было болото, сейчас самая подходящая дорога для наших неподкованных лошадей. И потом вот еще что я вам скажу. Наши лошади — работяги. Вытащат из любой беды. Трудно пробираться пешком по горам, долинам и оврагам. А конь, бедняга, отовсюду вытащит. Потому коней мы держим без счету. Мы выпускаем их пастись косяками на луга. А коли требуется, идем и ловим их арканом. Очищаем коням хвосты и гривы от репьев, подрезаем челку, пучком соломы протираем спины, чтобы блестела шерсть, седлаем — и в таком виде можем предстать и перед господарем. А иной раз и для не столь важных дел: когда нужно поехать в соседнее село или в церковь, что стоит на другом холме, или побывать на кладбище, спускающемся по склону, а то и просто послать ребенка за ситом к куме, что живет за долиной, нам ни к чему седло и потник. Мы забираемся прямо на спину лошади, и так вот ездим по своим делам.

Кое-кто говорит, что Штефан-водэ устраивал военный стан в Васлуе по своим особым соображениям. Ведь здесь и наши наемные ратники, и рэзеши передвигались легко и свободно, зная каждую рытвину, каждый овраг, все поляны, убежища, потайные уголки в глухих лесных чащобах; а чужому войску, — к примеру, орде измаильтян, — не пройти безопасно по таким местам. Что могут поделать нехристи, как им тут пробраться? Господарь со своею ратью находился бы в этом краю, как в крепости: к ней трудно было приблизиться, еще опаснее обойти ее и оставить позади себя.

Но мы, васлуяне, думаем, что не из-за этого князь разбивал здесь воинский стан. Не иначе как ему просто нравилось у нас. Он раскидывал свой лагерь в ту пору, когда на лужайках начинает краснеть земляника, а в овчарнях появляется сыр. И стояли здесь шатры до тех пор, пока не созревали отборные поздние яблоки и не появлялось молодое вино, которое шипит во рту, когда им запиваешь пастраму из молодого барашка.

Есть и еще одна причина: для войск его светлости здесь всего было вдоволь — и хлеба, и брынзы, и мяса. Кроме богатства нашего края, сюда привозили и приносили всякую всячину и сверху и снизу. Сверху потому, что пастухи получили приказ не обходить Васлуйский стан, снизу потому, что жители Бырлада и торговцы хлебом из степных краев знали, что за их припасы здесь заплатят дороже, чем в других местах. Казна господаря никогда не пустовала. Чабан, землепашец, рыбак, виноградарь — каждый был уверен, что получит здесь причитающуюся ему плату звонкой монетой.

Стоило заглянуть в княжеское казначейство в тот день, когда сюда приходили войсковые начальники, а вслед за ними — придворные, а затем немцы — рейтары, пехотинцы, посыльные, татары и гонцы из крепостей, чтобы получить господарское жалованье! Держа шапки в руках, все низко кланялись капитану. Получат деньги, еще раз поклонятся и лишь потом выходят. В такие дни любо-дорого было посмотреть, как немцы пьют пиво, молдаване — вино, а казаки и татары — медовуху, как все потом веселятся и каждый поет свое. Пили до тех пор, пока, бывало, не захмелеют, пока не закружится голова, пока туман не застит очи. В такие дни ни одному воину не дозволялось носить при себе оружие.

А еще больше мне по душе другое зрелище: когда прибывали верховые из степей и из-за гор, как они гарцевали перед княжьим крыльцом и как князь выходил к ним, расспрашивал о том, о сем, а затем осматривал их оружие. Жители гор, как и остальные молдавские рэзеши, не получали платы из господаревой казны, да она и не требовалась им: они были избавлены от налогов, наделены землей, имелись еще и другие, особые условия расчетов с князем, как у коренных жителей Молдовы.

После того как кончался смотр и проходили рэзеши перед князем, они доставали бочонки, притороченные к седлам, и разную снедь. Едят, бывало, пьют за здоровье князя, потом один из них выходит с волынкой на поляну, и начинаются танцы и веселье — уж таков нрав жителей Молдовы, особливо горцев; им не надо было идти в корчму, потому что все они привозили с собой; они не звали цыгана с цитрой, потому что у них имелся свой волынщик. Разумеется, если бы я был торговцем, мне бы это не понравилось. Но так как я сам прутский рэзеш из-под Бырлада, то мне это нравится, ибо и у нас, в долине Ялана, зря деньги не тратят; получать мы любим, а вот отдавать — отдаем лишь по крайней надобности. Ходит слух, будто у нас кое-кто хранит брынзу в бутылках, а кошек поит уксусом. Но это неправда. Какими бы скупыми мы ни были, а так мы не поступаем. Нам по нраву веселая, но пристойная жизнь. На ярмарках мы не любим пить допьяна, не лезем вперед, не кричим и не беснуемся, ибо все мы в родстве между собой, и нам было бы совестно, ежели слухи о таком озорстве дошли бы до нашего князя.

— Как зовут тебя, твоя милость? Вижу, что ты человек знатный и при тебе слуга, — спросил старый мельник.

— Меня зовут Ионуцем.

— Дай бог тебе здоровья. Вот здесь, на берегу Бырлада, возле моей мельницы, все делают привал — и те, кто идет к князю, и те, кто возвращается от него. Я всех вижу, слышу их разговоры, привык различать, что это за люди. Разные бывают деревья, разные и люди. Ты, должно быть, голоден, хотя по тебе этого и не видно.

— Да, дед Иримие, я голоден.

— Ты даже знаешь, как меня зовут? Вот удивительно!

— Знаю, ибо не забыл той поры, когда несколько лет назад был здесь с отцом…

— Вот оно что! Это хорошо. А я уж подумал, не колдун ли ты. Однако для колдуна слишком уж молод. Скажи имя отца твоей милости, с которым, говоришь, останавливался, здесь несколько лет назад.

— Конюший Маноле Черный.

— Ну, тогда я тебя знаю. Конечно, ежели бы ты не назвался, я бы тебя не узнал. Тогда ты был ребенком, а теперь — мужчина. Ты, стало быть, тот, которого зовут Маленьким Ждером, сын боярина Маноле?

— Тот самый, дедушка.

— Ага! Ну, я рад тебя видеть после всего, что слышал о тебе. Вижу, что рады и эти рэзеши, с которыми ты толкуешь. Я так скажу: надо взять меру самой лучшей муки, просеять ее и засыпать в котел. Мука отменная, из татарского проса; мамалыга получится словно из золота. А пока люди будут присматривать за тем, чтобы она хорошо кипела, я сяду в лодку и отправлюсь к одному местечку на пруду, где у меня поставлены верши. Привезу лещей и карасей. Выпотрошу их, почищу, посолю да испеку на угольях. Что ты на это скажешь?

— Что скажу, дедушка? Скажу, что это хорошо. Раз такое угощенье — я первый едок.

— Тогда мы так и сделаем. А пока суд да дело, возьми вон у этих добрых людей кусок брынзы да ломоть хлеба. Я расскажу тебе, какой стан в этом году у нашего господаря. Прибавилось войска; слышно, что должны еще прибыть венгры и ляхи.

— Не верится что-то.

— Право слово. Без конца приезжают послы то отсюда, то оттуда. Две недели назад я слышал еще об одном. Он уже наезжал сюда. Зовут его Суходольский. Говорят, еще из Венеции должен прибыть какой-то католический поп. Он доставит на семи подводах семь бочек, но не вина, а золота.

— Скорее всего семь бочек болтовни, дед Иримие.

— А знаешь, ты, пожалуй, прав. Все говорят, что прибывают войска и деньги от королей и императоров в подмогу Штефану-водэ, ибо явилась ему во сне богоматерь и повелела поступить так: «Ступай, говорит, Штефан-воевода, возьми саблю и вступись за сына моего любимого!» И тогда Штефан-водэ взял саблю и пошел войной на нехристей, заполонивших Валахию. Он поверг их в прах и вернулся с великой победой. Сейчас он копит силы, собирает войска и скоро снова выступит. Зачем ему делить добро с другими? Он покорит Царьград, захватит великую добычу, а больше ему ничего и не надо. А ты, пока я принесу рыбу, возьми-ка вон у того человека ножку жареной курицы. Мне еще надобно отобрать и просеять муку. В нынешнем году господарь разместил придворных на самой вершине холма. Когда трубят в горны и бьют в барабаны, я выхожу на порог и вижу их всех: стало быть, и Штефан-водэ выехал верхом на коне. Он либо сразу отправляется в крепость, либо ждет бояр, которые должны предстать перед ним — каждый со своей дружиной. Потом снова зазвучат трубы, — это значит, что князь возвращается и стольники торопятся накрыть для него стол. Но такой нежной рыбы, какая водится у меня в пруду, не знаю, кушает ли сам князь. Как-нибудь я наловлю рыбы для княжеского стола. Только вот беда! У князя очень уж много придворных, ему-то не хватит и на один зуб. Придется мне самому пойти и отдать рыбу прямо в руки Штефану-водэ. Возьми, боярин Ионуц, и пирога, он пойдет тебе впрок. Чего только нынче не делалось в княжьем дворе! Чтобы побольше поставить бочек вина, углубили подвалы. Со всего края собрались музыканты, состязаются меж собою. А потом, уж незнамо откуда, притащился сюда какой-то италийский цирюльник. Каждое утро предстает перед господарем и бреет его. Понаехали в старые лавчонки еще и купцы из Трансильвании. Если бы ты видел, какие ножи и сабли они продают! Но особливо важно то, что со двора господаря вышло повеление прибыть в Васлуйский стан кузнецам, всем до единого. И прибыло сколько ни есть на свете кузнецов-цыган, и давай раздувать мехами огонь. Если бы ночь была, ты увидел бы их горны и жаровни, рассыпанные как звезды на склоне горы ниже немцев. Стучат по наковальням молоты и молоточки, и такой стоит грохот, что ничего не слышно ни на земле, ни на небе. Бьют и куют наконечники для стрел и копий, кинжалы и сабли, шпоры и удила — сам понимаешь, чего только не требуется для такого войска! Понаехали из Ясс купцы с одеждами и украшениями для молодых боярских сыновей, таких, как твоя милость; и еще призваны мастера с берегов Бистрицы, они что-то втайне готовят для нашего князя, а что — неизвестно.

А вечером, в положенный час, князь идет на молитву в часовню. Ударит колокол — и все в городе и в стане замрет. Цирюльник отложит в сторону свою бритву. Цыгане засыплют золой угли в своих жаровнях. В корчмах перестанут пить. Воины не будут маршировать. Все остановится на полчаса — до тех пор, пока вновь не пробьет колокол. Тогда снова все придет в движение. Куда же ты так спешишь, боярин молодой? Ты же говорил, что голоден. Ну, коли надо, езжай с богом, угощу тебя в следующий раз. Что я могу сказать тебе еще? Красив твой конь, и хорошо за ним следит слуга твоей милости.

В то время, как дед Иримие, не переставая говорить, все крутился вокруг Ждера на мельнице близ города Васлуя, и вода текла по мельничному лотку, и вертелось колесо, и скрипели жернова, вторя побасенкам мельника, — в городе, на княжьем дворе, в келье возле часовни, отец Амфилохие держал тайный совет с постельничим Штефаном Мештером.

Из рассказа постельничего отец архимандрит понял, что все произошло именно так, как он предполагал.

— Было бы лучше, если бы ты не оказался пророком, честной постельничий.

— Я и сам не рад, что так получилось, святой отец. Однако, с тех пор как я стал приглядываться к княжичу Алексэндрелу, заметил я некоторые странные вещи. Он ни разу не посмотрел мне прямо в глаза.

— Это у него с детства.

— Понятно. С рождения, значит, отец Амфилохие. Подобно тому, как в семенах пшеницы заключено все то, что определяет ее рост, цвет и зерно, так и в человеке от природы заложены его достоинства и недостатки. Как говорит древняя мудрость: «У человека все на лбу написано». Это тайна, которую еще не открыл всевышний людям, и нам неведомо, почему Штефану-водэ не дано иметь счастья в своих детях, тогда как самому ему дарованы все царские достоинства. Облик же Александру-водэ отмечен особыми приметами: во-первых, у него редкие, мелкие и желтые зубы; во-вторых, в уголке правого глаза, у самого носа, синеватое пятно, которое знахарки зовут «мухой». Оба эти знака свидетельствуют о телесной слабости. Да и по всему видно, что он из-за любого пустяка портит себе кровь, как говорят в простонародье. Его лицо увяло от желчности. Горечью напитано его сердце. Нет покоя его душе, как речной волне. Я был удивлен, что он мог подружиться с Ионуцем Ждером.

— Это не было дружбой, постельничий.

— Так оно и оказалось.

— Однако, — добавил монах, — я все же не верил, что он решится нанести удар из-за угла, да еще причинит при этом боль родному своему отцу.

— Оказывается, мои пророчества сбылись. Но я не прорицатель. Я знаю, что между трапезной и покоями князя есть порог. Встав из-за стола, князь первым переступает этот порог, за ним следует Алексэндрел. Я заметил, что княжич каждый раз спотыкается об этот порог. Я догадался, что он от природы рассеян, что в голове у него путаница и не понимает княжич, какой страшный поступок намеревается совершить. Взбредет ему что- нибудь на ум, и он сразу же торопится действовать.

— Да-да, — отозвался отец Амфилохие. — Так, стало быть, погиб Атанасий Албанец, который долгие годы был стражем у покоев нашего повелителя. Княжич выпросил у господаря этого человека шесть месяцев назад, когда поселился в Бакэу. Оп так сладкоречиво уговаривал отца, что тот дал согласие. И вот теперь князь узнает, что Атанасия больше нет в живых. Что мы ему ответим? Либо ничего, либо прибегнем к обману, да простит нас господь. И если бы еще только это! Если бы испуг или страх перед богом остановил княжича! Опасность не миновала, ибо, когда князь все узнает и увидит, его может охватить смертельная тоска! Я думал избавить Алексэндрела от искушения. Он не находит себе покоя прежде всего из-за Ионуца Ждера, который мне особливо дорог, постельничий Штефан. Почему он мне так дорог, может быть, твоя милость когда-нибудь узнает. Я решил устранить его с пути княжича, пусть некоторое время они не видятся; быть может, тогда пройдет у Алексэндрела зависть и остынет злоба. А сейчас, как только перед ним появляется Ждер, княжич приходит в ярость, словно бык, которого дразнят красной тряпкой. Полагаю, что для усопшего вы сделали все, что надлежит?

— Все совершили согласно клятве. Около него остался монах. Он печется о его душе, а для человека нет ничего дороже спасения души.

— Да-да. Я думаю, постельничий, что вокруг господаря собрались верные советники и воины. Некоторых князь избрал по присущему ему дару постигать людей, хотя он слеп перед кровным своим сыном. Чужих хорошо разгадывает, а вот Алексэндрела не знает. Но все-таки князя окружают надежные сподвижники — одних нашел он сам, других подобрал для него я. Все они — словно послушные руки князя. Погубить кого-либо из них — значит ослабить силы князя. Сегодня погубят одного, завтра — другого, и у господаря не останется верных людей, а сейчас он так нуждается в поддержке! Кто знает, может, и мне не миновать гибели.

— Отец Амфилохие, грустные мысли чересчур далеко заводят тебя.

— Не забудь, что сказано в Писании: «Злые не знают покоя».

Постельничий Штефан ничего не ответил, только тяжело вздохнул.

В келье архимандрита воцарилась тишина. За стенкой, в часовне, послышались шаги церковного служки, зажигавшего лампады перед иконой, у которой ежедневно молился Штефан-водэ. Икона находилась справа от алтаря, на ней была изображена богоматерь с младенцем; в левой стороне часовни укреплен был стяг с образом святого Георгия, пронзающего копьем дракона. Возле этого стяга, под которым неизменно шел в бой Штефан- водэ, теплилась лампада. Через окошечко из кельи архимандрита можно было наблюдать за неторопливыми движениями причетника. Оба не шевелились все время, пока шло приготовление к службе. Причетник обогнул алтарь, освещенный мерцающими лампадами, и вышел.

— Князь во дворце? — спросил постельничий.

— Нет, отправился на прогулку в Редиу. Там он увидит начальников над рэзешами и служилых бояр из Лэпушны. Но к молитве вернется.

Слышно было, как кто-то скребется в низкую дверь кельи, и служка, зажигавший лампады в часовне, просунул в дверь голову.

— Владыка, целую десницу. Дозволь уведомить, согласно твоему веленью, что прибыл молодой конюший.

— Веди его сюда, отец Емилиан.

Ждер появился из темноты и подошел под благословение архимандрита. Постельничий Штефан встал ему навстречу, и Ждер, выпрямившись, почувствовал, что его обняли и поцеловали. Откинув голову, он посмотрел на своих друзей и улыбнулся. Архимандрит, любуясь статной фигурой юноши, покачал головой. Растут дети, становятся мужчинами, и недалек тот день, когда они будут седыми.

— Уходишь, постельничий? — мягко спросил он.

— Ухожу. Приду попозже.

— Да. Нам еще нужно поговорить.

Постельничий Штефан понял, что сейчас ему следует удалиться. Лицо архимандрита будто затуманилось, в голосе появились грустные нотки.

Оставшись вдвоем с Ионуцем, архимандрит прошелся несколько раз по келье, останавливался, оглядывал молодого конюшего, наконец, положил ему на плечо руку и, подведя к одному из кресел, пригласил сесть.

— Послушай, Ионуц, с некоторых пор меня гнетет печаль… Мне надо поговорить с тобой.

Ждер выпрямился. Впервые архимандрит разговаривал с ним словно с отроком, выросшим возле него. Были, оказывается, в этом монахе и доброта и отзывчивость, хотя Ждер всегда считал его замкнутым в себе, словно крепость. Теперь из этой крепости опустился мост. А за ним светилась улыбка.

— Расскажи мне все, что произошло с княгинями Раду-водэ у Кристешть. Ничего не пропускай.

— Все в точности расскажу.

Отец Амфилохие сел в соседнее кресло так, чтобы можно было наблюдать за юношей.

Ионуц Черный рассказал все, что случилось.

— Так, — произнес отец Амфилохие. — А теперь скажи мне, Ионуц, что ты обо всем этом подумал.

— Мне нечего было думать, отец Амфилохие. После того как мне раскрыл глаза его милость постельничий Штефан, я знал одно — что должен защищать свою жизнь. И поэтому не дал умертвить Албанца, я хотел, чтобы он мог исповедаться.

— Хорошо, Ионуц. Долг христианина — не дать верующей душе погибнуть.

Ждер молчал, нахмурив лоб.

— Разве не так, Ионуц?

— Не стану обманывать тебя, отец Амфилохие, — смиренно признался Ждер. — Я дал ему возможность исповедаться лишь потому, что хотел защититься. Было нас там трое бояр вместе с отцом Никодимом, да горец Гаврил Бырлиба, что поддерживал умиравшего Албанца, и наши слуги: мой — Георге Ботезату и слуга постельничего — Григоре Дода. Все знали, что Атанасий Албанец — верный страж господаря, и только последнее время находился при дворе в Бакэу, на службе у Алексэндрела-водэ. Хоть и не все слышали, что он говорил на ухо отцу Никодиму, но не трудно было догадаться, что Атанасий вел речь о княжиче, которого он носил на руках и которому служил как верный пес. На исповеди он назвал имя своего хозяина, — того, кто приказал ему напасть на стражу, охранявшую княгинь. И Бырлиба, который поддерживал Атанасию голову, и другие, стоящие рядом, ясно услышали имя Алексэндрела-водэ, в этом не может быть никаких сомнений. Отец Никодим связан тайной исповеди, но остальные вольны рассказывать об услышанном.

Отец Амфилохие поднялся с кресла и, глубоко взволнованный, подошел к Ждеру.

— Что же ты намерен теперь делать? Ты хочешь, чтобы обо всем этом узнали люди и донесли господарю? Чтобы насмерть поразить его стыдом и отвращением? Разве ты не видел, как поступил Албанец, дабы уйти из жизни безыменным и стереть все следы своего проступка? Ты хочешь обрушить этот ужас на своего повелителя? Чтобы князь понял, что он не может возлагать никаких надежд на своего первенца? Большей муки не может быть для господаря, чем мысль о том, что память о нем покроется позором.

— Отец архимандрит, — повернулся Ждер, — я не этого добивался. Я не хочу, чтобы об этом узнал князь Штефан либо кто другой. Я и все, кто был там, поклялись молчать. Однако княжич должен знать, что нам все известно. Тогда он утихомирится и мы могли бы жить спокойно.

— Дитя, ты думаешь, что он успокоится?

— Я уверен, что теперь он побоится действовать.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Отец архимандрит, я знаю его.

— Да будет так, как ты говоришь. Пройдет немного времени, и я узнаю, что из этого вышло. Но пока суд да дело, нужно предотвратить всякие случайности. Ты должен скрыться с глаз Алексэндрела-водэ, уехать из страны.

— Бежать?

— Нет, не бежать.

— Так вы изгоняете меня? — Ждер вздрогнул. — Такая ждет меня расплата? Смиренно прошу тебя, отче, повременить. Быть может, я в чем-нибудь еще пригожусь господарю.

— Послушай, Ионуц, — ласково сказал архимандрит. — Ты всегда был нужен господарю. Ему известны некоторые твои подвиги, — он или сам был их свидетелем, или ему сообщали о них. Ты до сих пор не знал, что подле князя был человек, который внимательно следил за тобой.

— Неужели это правда? — с сомнением спросил Ждер.

— Чистейшая правда.

— В таком случае, не велики мои заслуги, если приходилось нагонять им цену перед господарем.

— Ты гордец, Ждер. Заслуги твои достаточно велики, однако королям и властителям необходимо иной раз открывать глаза, дабы, не дай бог, не свершилась несправедливость. Если власть повелителя не зиждется на справедливости, это значит, что она зиждется на песке. Мне часто доводилось быть возле князя, и я говорил ему о тебе. Ради справедливости и еще по одной причине, о которой никто не знает. Теперь настало время открыть тебе ее. Не хмурься. Ты не хочешь знать ее?

— Напротив, отец архимандрит, хочу знать.

— Вот и узнаешь. Для этого настало время — ты уже возмужал. Я доволен тобою. Мне нравится и то, что ты как будто с сомнением слушаешь и оглядываешь меня. Настало время открыть тебе тайну, — я хочу, чтобы ты поверил, что я настаиваю на твоем отъезде из любви к тебе. Нас с тобою связывают кровные узы.

Ждер застыл, но казалось, новость не взволновала его. Архимандрит же продолжал, вглядываясь мысленным взором в далекое прошлое:

— Мы Шендрешты, из рода Хараламбия Шендри. В родительском доме нас было шестеро: пять мальчиков и одна девочка. Я и моя сестра Оана были младшими. Оана была самой младшей. По боярским обычаям, наш отец, ворник Хараламбий, наделил богатством старших братьев. Лишь пятую часть состояния он оставил для себя, для меня и для Оаны. Отец решил, что мы с сестрой должны посвятить себя служению Христу и принять монашеский постриг. Я был послан на святую гору Афон, учился грамоте в монастыре Ватопеди, там же учился в юности своей и его светлость Штефан-водэ, когда его отец Богдан еще не вступил во владение Молдовой. Мы оба обучались в Ватопеди, и с той поры я стал неизменным другом князя. А когда пришло время и Штефан-водэ вернул себе престол, он призвал меня в советники. И как видишь, я по сей день остаюсь им. Сестра моя Оана была отослана в женский монастырь на берегу Днестра, в лэпушненской земле. Должно быть, ей, бедной, был дорог свет с его утехами и очень тяжко было подчиниться велению отца. Но противиться она не могла, ибо родитель был волен распоряжаться и ее судьбою, и ее жизнью. Затем старики родители наши скончались, сестра Оана, принявшая в иночестве имя Олимпиады, перешла из монастыря, где над ней совершили обряд пострижения, в другой, отдаленный, монастырь, близ татарских земель. Там ей довелось узнать и полюбить некоего воина, и всевышний, милостивый ко всем своим созданиям, думается, простил ей этот грех, ибо от мирской жизни ее оторвали насильственно. Однако после краткого счастья любви она изведала и муки стыда, и печаль, а здоровье ее было подорвано. Младенцем, коего родила она в муках и страданиях, был ты, Ионуц. Ты остался сиротой вскоре после своего рождения: матушка твоя ушла туда, где нет ни радостей, ни печалей. Чувствуя приближение смерти, она пожелала увидеть меня и со странствующим монахом послала мне весточку на Афон. Быть может, ты не знаешь, что в наших восточных монастырях существует такой порядок: некоторые монахи постоянно странствуют, разносят вести и книги, доставляют сведения из стран, попавших под власть антихриста, и трудятся во имя победы христианства по веленью всевышнего. Итак, монах прибыл на Афон и известил меня о том, что сестра моя Оана желает меня видеть, ибо ей очень мало осталось жить на этом свете. Я помчался и разыскал ее. Она исповедалась, попросила отпущения грехов и открыла мне, что ее младенец находится в Верхней Молдове и по милости господней войдет в дом своего родителя. Я обнял ее, и мы навсегда расстались с нею в сей земной юдоли. С тех пор я неизменно заботился о тебе. Ты носишь девичье имя твоей матери [58] и приходишься мне племянником. Ты сызмальства выказывал склонность к воинскому искусству и тем похож на своего родителя конюшего Маноле. Но разумом ты пошел в славный род своей матери.

Архимандрит Амфилохие смолк. Как будто издали он смотрел на своего племянника.

— Моя матушка — боярыня Илисафта, — проговорил Ждер, не смягчая взгляда и выражения лица.

— Знаю, Ионуц, — ласково продолжал архимандрит. — Конюшиха Илисафта отдала тебе всю свою любовь, Бог зачтет ей это на Страшном суде. Но ты — родное дитя той грешницы, что зачала тебя в час любви, вложив в тебя все хорошее, что было в ней. Когда ты смеешься или плачешь, когда ты действуешь или предаешься размышлениям, она незримо присутствует в тебе. Твое рождение должно оставаться в тайне, дабы не позорить память усопшей, но нам с тобой надобно это знать.

Ждер кивнул головой.

— Да.

Отец Амфилохие с сомнением посмотрел на него.

— Мне хотелось бы почувствовать, что ты унаследовал добрую душу бедной сестры моей.

Ждер по-прежнему сидел, устремив куда-то вдаль затуманенный взгляд. Потом он обернулся к архимандриту, и глаза его посветлели. Он поднялся с кресла, подошел к Амфилохие, взял его руку и поцеловал.

— Ионуц, — тихо промолвил Амфилохие Шендря, — хочу, чтобы взгляд твой был иным. Знай, что в этот час я, быть может, более нуждаюсь в тебе, чем до сих пор нуждался во мне ты.

Племянник отступил на два шага. Услышав эти слова, он с удивлением посмотрел на своего дядю.

— Печальна и одинока моя жизнь на земле, — продолжал архимандрит Амфилохие. — В тот день, когда я посвятил свою жизнь богу, когда я произнес обет отречения от всего мирского во имя служения всевышнему, свершилось одно из злодеяний Мехмет-султана. Одолев христиан в Румелии [59] и истребив войска греков, он повелел муллам взобраться на все башни христианских городов и селений и прокричать оттуда, что Христова вера растоптана ногами мусульман. Пусть все христиане знают, что великий Мехмет не успокоится до тех пор, пока не покорит и не разрушит Константинополь. «Сегодня тринадцатый день ноября по вашему календарю, — кричали муллы. — На будущий год в тот же тринадцатый день ноября великий Мехмет войдет победителем в Константинополь и позволит войскам своим в течение семи дней грабить богатства византийских царей. Он сбросит все кресты с храмов и вместо них укрепит знак пророка Магомета». В этот скорбный для христиан день — тринадцатого ноября тысяча четыреста пятидесятого года — я и принял монашеский постриг. Угроза турок исполнилась, но не на следующий год, как кричали муллы, а через три года. Сердце мое истекало кровью. Мучительные думы владели мною, я лишился сна. Я отказывался от еды и питья, считая себя недостойным принимать ни то, ни другое. Я давал презренному телу лишь столько пищи, сколько требуется для того, чтобы бодрствовал разум. И разум мой бодрствует ради служения Христу. Ради господа бога служил я Штефану-водэ. Чем больше я убеждаюсь в том, что крепнет могущество повелителя моего, тем меньше жгут меня мои огорчения. Чем чаще я видел, как твое усердие приносит плоды, тем больше надеялся, что ты будешь верным слугой и опорой нашего повелителя.

Ты узнал и услышал от меня, что Штефан-водэ тоже принес в жертву свое земное существование. Господь вложил в него великую силу, дабы вновь засветился свет на востоке. Как и у меня, нет иного помысла у князя, — он жаждет освободить Царьградскую твердыню, восстановить кресты, сброшенные в грязь безбожными язычниками. Я хотел, чтобы ты, сын сестры моей, которую я так любил, стал лучом света в моей одинокой жизни, связующей нитью, соединяющей меня с миром.

Вновь в келье настала тишина. В этой тишине отчетливо прозвучали три удара колокола на вышке княжеской часовни. Это было знаком для всего стана и города — оставить всякую работу, ибо Штефан-водэ идет молиться.

— Князь идет, — прошептал Амфилохие. — Я слышу его шаги. Будь внимателен.

Ждер весь превратился в слух. Амфилохие знаком подозвал его к окошечку. Устремив взгляд в часовню, Ионуц не двигался. Мерцавшие в полутьме лампады излучали слабый свет, можно было различить лишь тень господаря, направлявшегося к иконам. Он шел медленно, склонив голову и прижав руки к груди. Саблю и соболью шапку он отдал отрокам; на нем были пояс, шпоры и короткий атласный кафтан зеленоватого цвета. Дойдя до иконы божьей матери, он опустился на колени и положил земной поклон. Затем, склонив чело, стал шептать молитву.

Тогда Амфилохие Шендря взял за руку своего племянника и вышел с ним из кельи; подтолкнув Ждера к двери часовни, он молча указал ему на скамью. Сам сел на другую, рядом с ним. Когда князь кончил молитву, он чуть повернул голову, чтобы убедиться в том, что архимандрит, как всегда в этот час, на своем месте.

Амфилохие Шендря смиренно подал ему знак — он-де находится тут. Затем он прочитал один из любимых псалмов господаря, который потрудился когда-то перевести в Ватопеди с эллинского на молдавский язык.

Буду славить Тебя, Господи, всем сердцем моим,

возвещать все чудеса Твои.

Буду радоваться и торжествовать о Тебе,

петь имени Твоему, всевышний.

Когда враги мои обращены назад,

то преткнутся и погибнут пред лицом Твоим.

Ибо Ты производил мой суд и мою тяжбу;

Ты воссел на престоле, Судия праведный.

Ты вознегодовал на народы, погубил нечестивого,

имя их изгладил на веки и веки.

V врага совсем не стало оружия, и города

Ты разрушил, погибла память их с ними.

Но Господь пребывает вовек;

Он приготовил для суда престол Свой.

Ионуц Ждер вдруг почувствовал: вот здесь, в этой часовне, где находятся только три человека, совершается что-то большое, и у него сжалось сердце. Князь тяжело вздохнул; взирая на образ пречистой; глаза Амфилохие увлажнились. Ионуц тоже не мог скрыть волнения и, крепко стиснув зубы, с трудом подавил слезы. Произнесено было лишь несколько слов. Однако в них было заключено все то, о чем говорил ему архимандрит — о себе, о князе, о тех жертвах, которые они приносят во имя Христа. Ждер чувствовал себя маленьким и ничтожным и ожидал хоть единого слова или знака господаря. Прикажи князь — и Ждер Ионуц отправится за моря и океаны, за тридевять земель, ради службы своему повелителю.

Он склонил голову. Амфилохие вновь опустил руку на его плечо.

— Дозволь, отче, коснуться устами твоей десницы, — прошептал Ждер, не решаясь, однако, приложиться к этой тонкой белой руке.

Господарь повернулся и направился к выходу. Казалось, он несколько удивился, увидев Ждера, но потом улыбнулся и, проходя мимо Ионуца, похлопал его по плечу. Под рукой повелителя юноша вздрогнул и стал на колени.

— Следуй, Ждер, куда укажет отец Амфилохие… — сказал князь.

— Ради тебя, государь, я отправился бы и на тот свет, — отважился ответить Ионуц.

— Ты сказал ему? — тихо спросил князь своего тайного советника.

— Нет еще, государь.

Князь рассмеялся.

— Оттуда, куда пошлют тебя, Ждер, совсем недалеко до того места, о котором ты упомянул. Я возлагаю на тебя надежду.

Лишь теперь, услышав этот проникновенный голос, Ионуц почувствовал, как защипало у него глаза и перед ними все стало расплываться. Он поцеловал протянутую руку князя и замер.

— У меня дела с князем, — шепнул ему Амфилохие, — приходи под вечер, когда зажгут свечи.

— Хорошо, я приду, — ответил Ждер, с трудом проглотив комок, подступивший к горлу.

ГЛАВА VI

Рассказ некоего почтенного мужа

Выйдя из часовни через тесный притвор, Ионуц вначале очутился в комнате дворцовых отроков, потом по черному ходу спустился на задний двор. Там его уже поджидал Георге Татару. Кругом суетились слуги, отовсюду спешили наемные воины и всадники, прибывающие с вестями из разных концов страны. Из строений, где размещались немцы, доносился гул голосов и шум; там, сняв с себя пояса и оружие, солдаты готовились к ужину. По тесным палаточным улочкам волы тянули арбы с большими бочками. Водовозы наполняли водою кадки, стоявшие на перекрестках. Много ратников толпилось внизу, в долине, возле родников, где были врыты в землю кадки; там они смывали с себя пот и пыль. В этот час на Торговой улице было тише, сами купцы сидели на скамейках возле опущенных на подпоры ставен, которые днем служили прилавками, а в ночное время наглухо закрывали окна.

— Ты нашел ночлег, Ботезату? — спросил Ионуц.

— Уже нигде нет места, хозяин, — ответил слуга. — Но пока ты был в часовне, ко мне подошел причетник и спросил, твои ли я человек. Я ответил. Тогда он сказал, что по приказу отца архимандрита он должен отвести меня в дворцовые комнаты, потом указал, куда поставить коней. Твоя милость будет спать в келье причетника, я — на дворе у порога, а причетник на сеновале. Я отвел коней на место, снял с них сбрую, убрал все в келью; причетник дал мне ключ, и я вернулся, чтобы дождаться тебя. Пока я ждал, гляжу, ко мне с опаской подходит кривой старик и спрашивает, не я ли слуга конюшего Ионуца. «Я слуга конюшего Ионуца, — отвечаю я. — А тебе что надобно делить с моим хозяином?» — «Да нет, надо бы кое о чем потолковать с его милостью».

— Делить? Так ты ему и сказал, Ботезату? С каких пор ты научился шутить? Ну уж теперь непременно небо разверзнется либо случится землетрясение.

— Я и в самом деле так ему ответил, господин. Ну, как мог осмелиться какой-то бродяга даже подумать, что твоя милость захочет говорить с ним? К тому же мне показалось, что он был выпивши.

— Выпивши? А может, он просто так бестолково говорит?

— Нет, говорил он толково, да все кружил около меня и все допытывался. Похоже, что из бродяг с Украины. Сдается мне, будто я его уже где-то видел.

— Видел? А нет ли у него на одном глазу черной повязки? Не украинский ли у него говор? Не показалось ли тебе, что он изнурен и худ? И расспрашивает обо мне так, словно давно меня знает? Ты не припоминаешь, Ботезату, кто он такой?

— Погоди, погоди… Кажется, начинаю припоминать! С этим человеком мы как-то раз встретились ночью…

— Тогда вспомни его имя.

— Вот этого не могу. Да он сам придет к твоей милости и назовет себя.

Задумчиво улыбнувшись, Ионуц подкрутил ус и последовал за слугою. Он уже слышал, что конокрады, с которыми ему пришлось столкнуться лет пять-шесть тому назад, а потом сразиться с ними на большой дороге, теперь объявились в господаревом стане. Он знал от этих степных бродяг, что они жаждут перейти на службу к христианскому повелителю. «Всю жизнь мы грешили, а теперь настало время примириться с богом».

А сказал эти слова кривой старик, который был товарищем атамана Гоголи Селезня. Где же отдал богу душу гайдамак Гоголя? То был богатырь, у коего могла быть совсем иная судьба.

Кто-то поджидал Ионуца возле кельи причетника. Вскинув глаза, Ждер сразу же узнал старика. По опрятной одежде он походил на слугу из состоятельного дома. На нем были кожаные сапоги, пояс с кинжалом и шапка с ястребиным пером. Но был он очень худ, изможден и казался больным. А может быть, он выпил лишнего, как предположил Георге Ботезату. Он стоял, насторожась, по-видимому, готовый сразу же отскочить в случае угрозы.

— Как живешь, дед Илья? Что ты здесь делаешь?

С божьего соизволения, конюший Ионуц, собираюсь дожить здесь остаток дней своих. Из всех, кого ты знал, только я один и остался в живых. Дышит еще и наш атаман Гоголя, но дни бедняги сочтены.

— Как? Что такое? Рассказывай. Хотел бы я знать, что случилось с этим лихим молодцом. Какой конец его ожидает? Повесят или голову отсекут?

— Еще неизвестно, — смиренно ответил украинец. — Если дозволишь мне зайти в твою келью, я поведаю обо всем, о чем ты пожелаешь узнать.

Ионуц пристально посмотрел на старика; тень смерти уже легла на его лицо. Не столько из жалости, сколько из желания узнать, что же произошло, он приказал Ботезату открыть дверь кельи и впустить туда скитальца.

Это была тесная комнатушка, накаленная летним зноем, как печь. Стояли в ней скамья и стол, в углу висел суконный кафтан, напоминавший удавленника, в отчаянии наложившего на себя руки.

— Ботезату, оставь дверь открытой, — сказал Ионуц. — Карауль у двери, но не прислушивайся к тому, о чем у нас пойдет речь. А ежели что и услышишь, то забудь до поры до времени. Коли прикажу, должен будешь и вспомнить.

Старец Илья Алапин взирал на конюшего с удивлением, слыша такие слова.

— Твоя милость, — вздохнул он, — нельзя ли остаться нам вдвоем? То, о чем я расскажу тебе, — большая тайна, опасная для моей жизни. Могу даже сказать, что она может стать опасной и для других, будь то боярин или простолюдин. Было бы лучше, если бы никто, кроме тебя, не слышал этого.

Ждер улыбнулся:

— Дед Илья, Георге Ботезату не простой наймит, а верный слуга. Он не из тех, кто бродит по свету, добывая себе добро саблей, служа тому, кто больше заплатит. Георге Ботезату остался навсегда в доме моего родителя, он не отступник. Для меня он родной — как отец, мать и брат. Пусть он остается на своем месте, чтобы в случае чего защитить меня, упаси нас бог от коварства гайдамаков.

— Ох-ох-ох! — жалобно протянул дед Илья. — Смилуйся, не обижай меня подозрениями. Умереть мне на месте, ежели у меня коварные думы. Лопни и второй мой глаз, ежели я подкарауливал тебя с черной хитростью. Ежели таю злой умысел против тебя, пускай превратится он в кинжал и пронзит меня. Смилуйся и выслушай. Это верно, что у бездомных молодцов нет родины и служат они ради добычи. Но для нас настало горькое время. И уж как хочется хотя бы в конце своей подлой жизни иметь такого хозяина, который был бы заместо отца родного.

— Утри слезы, лукавец, и говори, — приказал Ждер. — Мой родитель, конюший Маноле, учил меня, что надо уметь прощать, но никогда не забывать. Быть может, я тебя простил, но дела твои не забыл. Рассказывай.

Дед Илья проглотил слезы и покорно начал свой рассказ, сразу забыв о жалобах.

— Когда мне было девять лет и я жил в доме у родителей, меня все время бранила старуха-бабка, мать моего отца, все корила за мое озорство. «Ах ты стервец! — кричала она. — Так и знай, сгинешь ты в чужедальней стороне. И на Страшном суде, когда господь бог призовет умерших и станет пересчитывать своих казаков, он не найдет тебя среди них. Всеми забытая, пропащая твоя душа не познает райского блаженства». И вот, честной конюший, проклятье-то сбывается. Помру я и останусь всеми забытый.

— У нас все бабки пророчицы; то же самое предсказала и атаману Гоголе его бабка — он-де беспременно погибнет, только не на виселице, а от меча. Много скитался по белу свету Гоголя, много изведал горя. Виселицы он не боялся, но не раз ему грозила смерть от острой сабли. Однако ж случилось так, что нынче ему грозит виселица, что удивляет нас обоих.

Когда до Подолии дошла весть о том, что князь Штефан нанимает молодцев в свое войско для войны с измаильтянами, все мы держали совет с нашим атаманом Григорием Гоголей Селезнем и порешили в боях выкупить свои души у дьявола. «Много нагрешили, — сказал я, — теперь нужно просить прощения у бога и идти сражаться с неверными. Сколько нечестивцев посечем, столько грехов нам будет отпущено. Да еще и возвратимся с хорошей добычей».

Мы отправились в Хотин, к молодому пыркэлабу Думе Брудуру и на коленях просили его взять нас в войско князя. Пыркэлаб дал нам в руки грамоту, и мы явились в гетманство Сучавы. В Сучаве много наемников; гетманство нас взяло, но послало в полки казачества. Мы отправились на войну в Валахию и каждый искупил грехов столько, сколько посчастливилось. Некоторые, едва искупив свои грехи, погибли, — видно, так им было на роду написано. А добыча, которую они захватили, перешла к нам, их товарищам. В конце концов, когда все успокоилось, мы пересчитались, и оказалось, что из нашей ватаги в живых осталось только трое: Тома Богат, я и Гоголя.

После того как князь вернулся в Сучаву, мы надумали вновь наняться на службу. Говорим — вот, мол, сколько измаильтян каждый из нас порубил. Но гетманство не очень обрадовалось нашим подвигам. Я пожелал отправиться помирать домой, чтоб не сбылось проклятие бабки. У меня было достаточно золотых, и я ничего более не жаждал, кроме как милосердия божьего. Мы в свое время дали клятву — построить святой скит и провести там оставшиеся нам дни в посте и молитвах.

Из Сучавы я отправился один. Подойдя к восточным воротам, я остановился, с грустью вспомнив о товарищах — атамане Гоголе и Томе Богате. Зашел в корчму и напился, тоскуя по ним. Очнувшись, решил вернуться и найти их. Я не нашел их, ибо они отправились искать меня. Так мы и искали друг друга, истратив на это всю свою добычу. Я хорошо ее истратил, услаждая себя питием. Когда же у меня ничего не осталось, бог помог нам встретиться.

Вот так все и было. А нынешней весной глашатаи возвестили, что князь вновь нанимает войско. Мы поспешили в гетманство, и на этот раз нас приняли. Одели, обули и накормили, пока и на том спасибо. И вот когда мы уже были сыты и одеты, в один из дней Гоголя долго сидел, задумавшись, но нам ничего не говорил. Он узнал, что по приказу господаря в Сучаву на три дня прибывает из Бакэу Александру-водэ. Подкараулив его, Гоголя вышел ему навстречу и упал перед ним на колени. Мне неведомо, о чем шел разговор, ибо атаман намного лучше нас знал, что творится на этом свете. После того разговора с княжичем Гоголя вернулся к нам в жилище и сказал:

— Гайдамаки и братья мои! Да будет вам известно, что Григорий Гоголя нашел клад.

Я спрашиваю:

— Какой клад?

— Я упал на колени перед княжичем Александру водэ, — говорит Гоголя, — напомнил о его проделках в молодости и рассказал кое о чем, чего он не знал.

— Что же ты сказал?

— Разное. Может, ему и не все понравилось, но он поверил мне. Потом я склонил голову перед его светлостью, и сказал, что готов усердно служить ему в любом деле.

Посмотрел я тогда косо на нашего атамана Григория Гоголю Селезня, ибо не понравились мне его слова. Я спросил:

— Что это за служба? И что за польза от нее?

— Польза будет, надо только сторговаться, — смеясь, ответил Гоголя. — А служба — какая угодна будет его светлости.

Я долго смотрел на Гоголю. Верь мне, вот те крест, я все время смотрел на него, пока мы не выпили каждый по кварте вина.

Потом спрашиваю:

— Что ты на это скажешь, Тома Богат?

— А что мне говорить! Куда пойдет атаман Гоголя, туда и я пойду.

— А я вот что скажу, Григорий и Тома Богат: того, что я изведал до сих пор, мне достаточно. Находился я по свету вдосталь. Нынче стали холмы для меня круты, а дороги длинны. И если теперь, когда я нашел себе спокойную жизнь и кусок хлеба, не соберу кое-что на помин души, то уж непременно попаду в когти к дьяволу. Вы, коли желаете, отправляйтесь на службу, ибо вы моложе меня; а я останусь на своем месте, стану пускать кровь коням, снимать у них опухоли на ногах или усмирять норовистых скакунов. Буду спать у костра и сторожить кухонные котлы. Я остаюсь здесь.

— Дед Илья, ты, видно, выжил из ума, как твоя бабка, — сказал Селезень.

Я ответил:

— Нет, не выжил я из ума, атаман. Хочу умереть как христианин.

Гоголя вернулся с ответом к Александру-водэ. Он и Тома, мол, молят княжича принять их к себе на службу, испросив на то дозволение господаря Штефана-водэ.

И Штефан-водэ сказал своему любимому сыну:

— Отдаю их тебе.

Гоголя и Тома приготовили лошадей, приладили к седельным лукам переметные сумы, пожелали мне здоровья и отправились на службу в Бакэу, ко двору княжича Александру-водэ; я простился с ними со слезами на глазах, как бывает при расставании с друзьями, с которыми всю жизнь делил кусок хлеба.

Жилось им при дворе в Бакэу хорошо, всего у них было вдоволь. Как-то раз Александру-водэ пожелал куда- то тайно выехать под охраной Гоголи и Богата, и ему по нраву пришлось, как вели себя мои товарищи. Княжич похлопал их по плечу и похвалил. Потом… Сейчас слушай внимательно, хорошенько слушай. И подай знак татарину, чтобы он заткнул уши. Ибо то, что ты сейчас услышишь, опасно для любого, но в том, что повелел моим товарищам Александру-водэ, таилась опасность пострашнее. Княжич сказал:

— У меня есть причина ненавидеть все, что я когда-то любил. Был у меня друг, и он предал меня. Он живет в Тимише, на берегу Молдовы-реки. Это второй конюший на княжеском конном заводе. И хочу я хоть немного отплатить ему за обиду, которую он мне нанес. Как-то раз, когда я был еще глупым и озорным юнцом, вы хотели выкрасть коня самого господаря, моего отца; но тогда вам это не удалось. Что, если вы попытаетесь сделать это сейчас? Я хочу сегодня развеять по ветру славу конюших, к которым благоволит князь, доказать, что у меня есть храбрецы посильнее, чем у господаря. Повелеваю вам отправиться и сделать то, что я сказал; а плата, которую получите, вам и во сне не снилась.

Атаман Гоголя, как он мне позже рассказал, постоял, подумал и попросил два дня на размышление.

— Нет, решай сейчас, — приказал Александру-водэ, — я взял тебя на службу, чтоб ты исполнял мои приказания, а не раздумывал. Думать буду я.

Атаман Гоголя огорченно вздохнул. В трудное положение он попал, а ведь я предостерегал его.

— Нехорошо все складывается, Гоголя, — сказал я ему. — Ты человек толковый, привык обдумывать свои поступки и мог бы смекнуть, что сам лезешь в петлю. Ты легко согласился поступить на такую службу, ибо тайна казалась тебе мелочью, зернышком. Теперь из этого зернышка выросла ядовитая белена. Как посмеешь ты пойти против самого господаря? Он лишь пальцем шевельнет, и ты погибнешь. Мы с тобой под пятою князя Штефана-водэ малы, будто семечко конопляное. Стоит ему лишь взглядом подать знак — и конец нам, как блохе под ногтем у бабы: обоих прикончит палач. Если удастся выполнить приказ, нам все равно грозит большая опасность. А может, и не удастся выполнить, ибо там живут те самые конюшие, с которыми мы однажды уже столкнулись. Тогда нас было много, и то ничего не вышло. А ведь сейчас конюшие набрались сил, мы же ослабели. Стало быть, и с одной стороны плохо, и с другой не лучше.

— Пресветлый княжич, — сказал Гоголя, — мы не уславливались нести такую опасную службу; приказ твой очень трудно выполнить.

Тогда княжич пристально посмотрел на него и сказал:

— Хорошо.

Однако Гоголя понял, что хорошего тут мало, — неспроста лицо у княжича позеленело, а правая рука задрожала на рукояти кинжала. Он всегда носит на поясе короткий кинжал, рукоять которого отделана золотом.

— Даю тебе, Гоголя, день на раздумье, — сказал княжич, да так сказал, что у атамана Гоголи защемило сердце.

— Я понял тебя, пресветлый княжич, — смиренно ответил он, поклонился и поцеловал полу его одежды.

Атаман Гоголя и Тома Богат прошли в свою каморку, вытянулись на лежанках и уставились в потолок. Они лежали и думали молча. Если бы в тот миг кто-нибудь ударил их кинжалом, то кровь не пролилась бы, застыла она от страха.

— Что делать? — спросил наконец Тома. — Надо пойти к Александру-водэ, пасть на колени и просить прощения: не можем, дескать.

— Иди и сделай это, Тома. А я боюсь.

— Тогда, атаман Григорий, пойдем и скажем ему, что мы согласны.

— Вот так-то лучше, — ответил Гоголя. — Скажем, что согласны, отправимся и больше не возвратимся. Мне надоел такой хлеб. Уйдем куда-нибудь на край света.

— Это самое лучшее решение, атаман Григорий. Пойди и скажи княжичу.

— Нет, я не пойду, Тома. Иди ты. Я боюсь.

Тома Богат поднялся с лежанки и скрепя сердце пошел к княжичу.

— Я пришел с ответом к княжичу, — сказал он привратникам. — Пропустите меня. Я тороплюсь.

Один из привратников говорит:

— Сейчас к княжичу нельзя. Подожди немного, потом войдешь. Он вызвал к себе начальника дворцовой охраны, его милость капитана Балана.

— А зачем он его вызвал?

— Неизвестно. Видно, отдать приказ.

— Тогда я приду попозже.

— Постой, — сказал привратник. — Ты же говорил, что спешишь. А вот его милость капитан Балан выходит.

Тут как раз вышел капитан Балан и увидел Тому Богата.

— Что случилось, Тома? — спрашивает с улыбкой капитан Балан.

— Я пришел, — отвечает Тома, — чтобы дать ответ пресветлому княжичу Александру-водэ.

Капитан минуту подумал. По природе он был человек добрый. Потом сказал:

— Ладно, Тома, войди к княжичу и сообщи ему, что ты хочешь, а я подожду тебя здесь.

— Но сначала к княжичу вошел привратник — спросить соизволения. Пока он находился во внутренних покоях, Тома молча ожидал. Так же молча ждал и капитан Балан.

Наконец выходит привратник и подает Томе знак войти.

Александру-водэ стоял посреди комнаты и лишь на мгновение повернул голову; лицо его было хмурым. Потом он уже и не смотрел на Тому: глядел то в окно, то в угол комнаты, то на печь.

— Говори, — приказал он.

Тома подошел, встал на колени и поцеловал полу его одежды.

— Пресветлый княжич, мы решили отправиться.

— В самом деле?

— Да.

— Ты уверен в этом?

— Мы уверены, твоя светлость.

— Неужели? Хм! Тебя, кажется, зовут Томой. А другого — Гоголей. Когда отсюда выходил Гоголя, он смиренно поклонился мне. Почему же ты не сделал этого?

— Пресветлый княжич, сейчас ведь я поклонился и поцеловал полу твоей одежды.

— Ладно. Иди и скажи капитану Балану, чтобы он выполнил мой приказ.

Александру-водэ так произнес эти слова, что у Томы стало двоиться в глазах. Княжич хлопнул в ладоши: створки дверей раздвинулись, и тотчас капитан Балан схватил Тому за правую руку. Известно было, что у Томы правая рука особенно сильна. На ней повис и один из стражей, а другой расстегнул его пояс и снял саблю.

Пока Тома находился во дворце, атаман Григорий Селезень не терял времени. В глубине души уверенный, что теперь исполнится пророчество и ему не избежать смертной казни, он вскочил, стремглав бросился к конюшням, мигом оседлал коня и погнал ко двору.

У задних ворот он крикнул:

— Государево дело! — и стрелой помчался по дороге.

В это время капитан Балан передал Тому в руки стражей, чтобы отвели его в подземелье наворотной башни и забили в колодки. Затем пошел в каморку, где оставался Гоголя. А того и след простыл. Ищи-свищи. Поднялся тут крик, отдали приказ страже вскочить на коней и догнать беглеца, догнать во что бы то ни стало и доставить обратно, дабы палач вздернул его на виселицу вместе с его другом Томой Богатом.

За атаманом Григорием помчалась целая ватага; погоню пустили во все стороны. Но Гоголе посчастливилось добраться до Васлуя: именно тогда, когда Штефан-водэ прибыл в свой летний стан. Атаману было известно, что я, его друг, нахожусь среди служителей двора. Ввалился он ко мне, усталый и голодный.

— Что с тобой, брат дорогой? — спросил я.

Тут он и рассказал мне все, как было.

— Как же ты хочешь поступить?

— Еще не знаю. Вот ты накормил меня, дед Илья, и я пришел в себя, а теперь придумаю, что сделать, чтобы спасти свою жизнь. Припасть к ногам господаря Штефана-водэ и просить у него пощады. Вряд ли это поможет. Он ведь отец Александру-водэ и, верно, разгневается на меня, и тогда мне не миновать смерти. Было бы лучше предстать перед отцом Амфилохие, самым близким советником князя. Я осторожно поведал бы владыке обо всем, а он пусть проверит, правду ли я говорю, а пока суд да дело, умолю его защитить мою жизнь. Я знаю, что надо мною навис меч и держится на волоске. Петли я не боюсь. Только сабли. Пусть бы мне сохранили жизнь для служения господарю. В войне, которую он будет вести, я готов погибнуть от сабли.

Я говорю: Гоголя, дружище, плохо ты соображаешь. Ведь святейший Амфилохие захочет уберечь князя от забот, а его сына — от доносов, так что опасность остается для тебя такой же: ты погибнешь.

— Нет, дед Илья, — отвечает мне Гоголя, — я знаю больше, нежели ты; а из разговора с княжичем узнал еще больше. Я вручаю свою судьбу архимандриту.

И вышло, что Гоголя верно рассудил. Поступил так, как сказал, и все обошлось хорошо. Вначале я обрадовался, а потом опечалился, ибо до меня дошла весть из Бакэу, о том, что Тому Богата повесили. Я поплакал о Томе, брате моем и достойном человеке, о его печальном и столь неожиданном конце. И с тех пор я боюсь, как бы не узнали, что Гоголя прячется здесь, в тайнике под часовней. Святейший Амфилохие держит его взаперти, а надзирать за ним поставлен отец Емилиан. А вдруг пресветлый княжич Александру-водэ дознается обо всем? Либо в Бакэу дойдет до него весть, либо кто-нибудь сообщит ему об этом, когда он приедет сюда, к своему родителю. Ежели сие случится, то за жизнь Гоголи я гроша ломаного не дам. Тогда остается и мне сложить руки на груди и лечь в землю. Пусть ударит меня палач по виску дубиной, и всему будет конец.

Ждер внимательно и спокойно выслушал рассказ Ильи Алапина. Задумался. Потом спросил:

— Дедушка, откуда тебе это известно? Тебе Гоголя все сам рассказал? Ты был у него?

— Был. Он попросил у святейшего Амфилохие дозволения повидаться со мной. Собирается составить завещание. Нет у него больше друзей на этом свете, один я остался. К тому же он болен, и только я могу исцелить его, пустив ему кровь. Я так лечил его и прежде.

— Значит, обо всем ты узнал от него самого?

— От него самого.

— Откуда же ты знаешь о том, что произошло с Томой, капитаном Баланом и Александру-водэ?

— Это я узнал от служителей Александру-водэ во время празднества, когда княжич приезжал в Васлуй. Тогда-то я и выведал все за стаканом вина.

— Больше никто об этом не знает? И не сможет узнать?

— Кто и как может узнать? Я в пьяном виде нем как рыба. Отец Емилиан, поди, хмельного не приемлет. Так откуда же могут узнать? От кого? От отца архимандрита?

— Нет, дед Илья, от преосвященного Амфилохие ничего не узнается. Думаю, что и отец Емилиан связан обетом молчания. Но почему ты рассказал все это мне?

— Твоя милость, ты прав, надобно это разъяснить… Когда я был у Гоголи и пускал ему кровь из левой руки, он со мной разговаривал, велел мне найти тебя и передать, что голова его в опасности и что он на коленях просит тебя навестить его и выслушать. Он много знает и понимает, так что мог бы сослужить тебе полезную службу.

— Хорошо, — ответил Ждер. — Я так и сделаю, дед Илья. Навещу его.

Ждер не стал выслушивать жалобы и славословия бродяги, который во время беседы зорко следил за ним единственным глазом. Ионуц приказал оставить его одного, уперся локтями в колени и долго сидел так, раздумывая над тем, что ему предпринять.

Незаметно его окутал вечерний сумрак. Шум и голоса на дворе затихли. Лишь время от времени проходили куда-то слуги, проводили коней. Георге Ботезату дважды подходил к двери и вновь возвращался на свое место.

— Не хочешь ли поужинать, господин? — спросил он.

— Что ты сказал, Ботезату? — вздрогнул Ждер.

— Я спросил, уж не ляжешь ли ты спать голодным? У меня есть хлеб и брынза.

— Принеси сюда. Я жду, когда меня позовут к отцу Амфилохие. Лучше пойти к его преподобию сытым. Я никогда не видел его за трапезой.

Задумавшись, он медленно жевал сухой хлеб и острую брынзу, как вдруг перед ним появился отец Емилиан и пригласил к архимандриту. Ждер попросил воды, напился из маленького кувшина, вытер губы и пошел за монахом. Темнело, небо было пасмурным; у ворот и во дворце стояла стража из наемных немецких ратников. Ждер рассматривал все вокруг, стараясь понять дворцовые порядки. Как будто и незачем ему было все это знать, но такова уж была его натура: держать в памяти все, что увидит и услышит. И так же как в небе среди нагромождений туч мелькали звезды, так мелькали в его голове недремлющие мысли. Он считал про себя: дядюшка Амфилохие — раз, постельничий Штефан — два, я сам — три; дед Илья Алапин — четыре, Григорий Гоголя — пять. Из пяти человек, знающих тайну, способную нарушить покой Штефана-водэ, да еще в такие дни, когда он более чем когда либо должен быть сильным и спокойным, по крайней мере, двое лишних. Более чем достаточно знать обо всем архимандриту Амфилохие и постельничему Штефану Мештеру. А двоим степным бродягам незачем знать. И вообще они здесь ни к чему. Жестокий замысел возник у Ионуца Ждера, когда он входил в келью архимандрита, расположенную рядом с часовней.

Отец Амфилохие принял его с непривычной сердечностью, как сына. Приветливо и ласково указал он на кресло, в котором Ионуц уже сидел утром. Хотя после всего услышанного Ждер понимал, что так оно и должно быть, тем не менее он сохранял сдержанность, готовясь к предстоящему разговору.

— Поразмыслив обо всем, что тебе уже известно, — проговорил отец Амфилохие, — я попросил господаря определить тебя для весьма тайной службы, которая может оказать нам пользу неоценимую.

Ионуц Черный решил пока молчать.

— Она может оказать неоценимую помощь прежде всего господарю и великим его замыслам. С тех пор как Штефан-водэ продвинулся с войсками в Валахию, считается, что он начал войну с измаильтянами, что он прощупывает их. Князь побеждал их не один раз. И теперь полагает, что он в состоянии помериться силами с самим Мехмет-султаном и поэтому делает приготовления, о коих ты знаешь, и другие, не известные тебе. Штефан- водэ — один из покровителей Афонских монастырей, и поэтому из Молдовы монахи часто ездят туда. Ведь на Афоне шестьсот святых обителей и шесть тысяч монахов, живущих по законам истинной веры. Хотя антихрист и ступил ногой на грудь христианам и повсюду все разрушил, опустошил, превратил в мечети святые храмы наши, там, на Святой горе, крепости Христовы остались целыми и невредимыми. Как стояли там святые монастыри во времена господства христиан, так они остались и доныне со всеми священными книгами и церковной утварью, оставшейся от времен старых императоров Византии; только в колокола по приказу Вельзевула перестали звонить, однако есть позволение бить в била. Монахам невозможно запретить уходить иль возвращаться на Святую гору. Измаильтяне пробовали чинить препятствия, пытались отрезать Афон от остального мира, однако не смогли. Слава богу, чиновники султановы давно уж поняли, что для них тут есть кое-какая выгода, и сейчас монахам разрешают странствовать довольно-таки свободно. Таким образом, они проникают во владения нехристей, некогда принадлежавшие православным и примечают все, что делается и говорится сановниками султана. Вести, которые они добывают, доходят до Святой горы, а оттуда и до нас. Так мы узнаем время и место передвижения войск басурмановых и какие готовятся козни против христиан. Ко двору Штефана-водэ и иных христианских владык тайком — под видом купцов иль мастеров — прибывают посланные люди, и через них вести доходят и до государей. К примеру, княжий цирюльник Анджело кажется бедным брадобреем, однако именно он и пересылает донесения своим господам в Венецию.

Отец Амфилохие на мгновение умолк.

— Понимаю, — сказал Ждер, застыв в своем кресле.

— Я и решил, — продолжал архимандрит, — что вот теперь было бы лучше всего, если бы во владения Мехмета отправился воин. Походил бы там и послушал, добрался бы до Афона, все выведал, узнал и обо всем лично доложил князю. Военный человек лучше других во всем разберется, и его сообщения будут наиполезнейшими для господаря.

— Разумеется.

— Ты — человек острого ума, Ионуц, и ты должен понять, хорошенько понять, почему я подумал именно о тебе. Найти можно было бы и другого человека, ибо у князя нет недостатка в храбрых и достойных мужах. Но я поразмыслил и решил, что не только ты принесешь пользу нашему повелителю, но и тебе самому это будет полезно. Как я уже говорил, пока здесь все образуется и уляжется, тебе лучше побыть подальше от двора. Итак, по велению господаря ты отправишься на Святую гору, в монастырь Ватопеди, разыщешь отца Стратоника, посланного нами туда еще ранее. А как найдешь Стратоника и разведаешь обо всем, вернешься не торопясь обратно. Ведомо мне, что войска Мехмета скапливаются в Румелии. Но неизвестно еще, зачем их стягивают туда. Сулейман-беку, который до сей поры, воюя с веницейцами, был в Скутари, велено взять сии полки под свое грозное начало. Думается, их направят к Дунаю и в Валахию. Оттуда они, следовательно, пойдут на Молдову. Надо узнать, что это за войска, сколько их, дабы его светлость смог готовить защиту. И это ты понял?

— Понял.

— Да будет тебе еще известно, что для находчивого мужа это дело не грозит опасностью. Язычники показали такую силу и столько побили войск у христианских королей, что не могут и помыслить, будто существует на этом свете кто-либо, способный противостоять им. Пророк дал османам обещание, что никто не может стать у них на пути, каким бы умом и храбростью ни отличались некоторые христианские повелители. Нечестивцам якобы суждено неизменно, из года в год, одерживать победы, пока под их владычеством не окажутся все христиане, вплоть до страны франков. Возгордившись и слепо веря в свою силу, они пренебрежительно относятся к разуму противника. Они более страшатся сабель христиан, нежели их ума. Ты оставишь свою саблю у Дуная, — для тебя оружием будет только твоя голова. Было бы хорошо, ежели бы по дороге туда или обратно ты разведал, что делается в крепости Брэиле, где, кроме турок, есть и валашские бояре, враги нашего господаря. Там же скрывается и Миху, тот самый беглец, что строил столько козней, когда жил у ляхов, там же и Агапие Чернохут, в доме которого был убит Богдан-водэ. Об Агапие Чернохуте долго ничего не было известно — с тех пор, как он сбежал в Трансильванию с Петру Ароном. После смерти Петру Арона Чернохут пробрался в Валахию. Люди нашего господаря искали его там, чтобы отплатить ему за совершенное убийство, но не нашли. Мне теперь известно, что он — в Брэильской райе [60]. Настало время для Штефана-водэ вычеркнуть из списка ненаказанных злодеев и эти два имени, дабы успокоить на том свете душу отца своего Богдана-водэ.

Ждер склонился перед своим дядей:

— Я все сделаю, как ты указываешь.

— Ты хорошо все обдумал, Ионуц?

— Хорошо. Когда нужно отправиться?

— Можешь отправиться через неделю или дней через десять, чтобы хватило времени на приготовления. Не готовь ни коней, ни оружия, ни пищи — в этом ты нуждаться не будешь. Позаботься о другом — чтобы ни одна душа не заподозрила, куда ты уезжаешь. Ни отец твой и ни брат. И чтобы знающие тебя не узнавали тебя и никто бы не окликал тебя твоим именем. Каждый вечер будешь приходить ко мне, и я разъясню все, что еще не успел. Потом ты тронешься в путь, но даже я не должен знать, когда это случится. Я возрадуюсь в тот час, когда ты возвратишься.

Ждер поднялся. Отец Амфилохие обнял племянника, прижался лицом, заросшим редкой бородкой к его голове.

— Ты готов? Иди. Завтра я опять позову тебя.

— Прости, святой отец и дядюшка. Я хотел бы кое- что сказать.

— Говори, и я исполню любое твое желание.

— Не давай зарока, — смеясь, ответил Ионуц. — Ибо я хочу увидеть, а может статься, попрошу отдать мне Григория Гоголю Селезня, который находится здесь в подземелье.

Архимандрит отступил на шаг, широко раскрыв глаза.

— Ты и это знаешь? Тебе известно, что я держу в подземелье Гоголю?

— Знаю. Час назад другой окаянный бродяга пришел ко мне и все рассказал.

— Тот самый кривой украинец?

— Да. Вот еще два человека, двое ловких пройдох, которым, как и нам, известно, от чего может померкнуть слава его светлости. Атаман Гоголя заявил деду Илье, что это для них клад. Однако старик хорошо понимает, что такие клады опасны. Быть может, было бы лучше и деда Илью посадить в темницу и держать его там заодно с Гоголей до той поры, пока у обоих навеки не закроются рты.

— Ты рассуждаешь довольно разумно, — согласился архимандрит.

— Надеюсь, святой отец и дядюшка.

— Но я решил, что эти люди послужат мне свидетелями, которых я буду держать на всякий случай для господаря. А так — какая польза будет князю от того, что исчезнут два негодяя. Старик остался в Васлуе из привязанности к своему атаману Селезню. Ежели я освобожу Селезня, оба они опять уйдут в степи и след их затеряется. Там, куда они отправятся, их слова не будут иметь ни силы, ни значения.

Ждер с сомнением покачал головой:

— Может, оно и так, святой отец и дядюшка. Но у меня есть другие, более убедительные доказательства. Залог, который ты держишь, недорого стоит. Ты можешь отпустить их на волю или отдать мне.

— А на что они тебе? Не думаю, чтобы они тебе понадобились там, куда ты отправишься. Такие люди бывают храбрыми, но они не постоянны. Они, как хищные волки, гонятся только за добычей.

С минуту Ждер размышлял.

— Ты, отче, обо всем успел подумать, — вкрадчиво заговорил он. — Но Гоголя просил меня через Илью, заклинал всеми святыми, чтобы я согласился повидать его. Он прекрасно понимает, что от меня ему нечего ждать милости, и потому заверяет, что знает-де очень много важного для меня. Разреши мне увидеться с ним. Я потом скажу тебе, какую цену может иметь такой товар. Или больше уж не стоит держать его здесь, близ господаря, — пусть идет разыскивать свои старые следы у Днепровских порогов, или — если он может принести какую-то пользу — надобно Г оголю освободить и отправить вместе с его товарищем на службу, полезную для князя. Если они возвратятся, пусть их щедро вознаградят и простят им все грехи. Ежели не вернутся, пусть монахи прочтут молитву за упокой их душ. Для таких грешников, я полагаю, читать придется девяносто девять дней.

— Да-да… — вздохнул архимандрит, — так можно сократить число людей, знающих тайну.

Ждер вопросительно посмотрел на своего дядюшку, но тот улыбнулся ему с искренней любовью.

— Стало быть, я понимаю так, — сказал, помедлив, архимандрит, — надо отправить этих людей в Брэильскую райю, так ты надумал?

— Да, дядюшка, — ответил Ждер. — Оба они когда-то служили Миху, недругу господаря. Пусть они теперь окажутся в Брэиле, якобы освободившись из заточения, найдут там своего старого хозяина и сызнова поступят к нему на службу. Пусть говорят ему правду и неправду обо всем, что делается здесь, под Васлуем. Затем, когда им будет сподручно, попытаются сделать то, что я посчитаю нужным. Вот о какой сделке хотел бы я поговорить с атаманом Григорием Гоголей.

— Хорошо. Пусть придет отец Емилиан, я отдам ему приказ. Ты спустишься к Гоголе завтра утром, когда рассветет. Для пленников наших в подземелье нет на ночное время ни факелов, ни свечей. Еще прикажу я отцу Емилиану устроить тебе ночлег поближе ко мне, дабы ты был рядом со мной на то время, пока еще проживешь в Васлуе. С той стороны часовни есть точно такой же покой, как этот. В нем останавливаются знатные гости. Подойдет он и для моего любимого племянника.

Преосвященный Амфилохие хлопнул в ладоши, и тотчас появился отец Емилиан. Он с радостью услышал, что ему больше не придется спать на сеновале, и провел Ждера в покой, предназначенный для именитых гостей.

— Сюда входят лишь особо важные лица, — шепнул он Ионуцу, сопровождая его со светильником в указанный архимандритом покой. — Когда княжич Алексэндрел приезжает к своему родителю, он тоже почивает здесь.

— Здесь? — изумился Ждер. — Именно в этом покое? И на этой постели?

— Совершенно верно, конюший Ионуц.

— Странное совпадение, — задумчиво произнес Ждер.

Потом он попросил отца Емилиана передать его приказания Георге Ботезату. И условился о часе свидания с атаманом Гоголей.

ГЛАВА VII

Встреча Ионуца Ждера с другим почтенным мужем, его старым знакомым

Несмотря на усталость, которую Ионуц чувствовал после целого дня тревог и беготни, он долго не мог заснуть. Он сбросил с себя одежду, не глядя швырнул ее на стул; один сапог упал у изножия постели, второй — у изголовья. Огляделся вокруг, обвел глазами стены, печку, окна. Одно из окон — то, что поменьше, — выходило, как и в покоях отца Амфилохие, в часовню; другое — во двор, на крыши каких-то строений пониже господарского дома. По догадкам Ионуца, эти строения соединялись между собой, через них можно было проникнуть и в ту келью, где он разговаривал с дедом Ильей.

Неслышно появился Ботезату, собрал разбросанные вещи хозяина. Когда он вышел, Ждер осмотрел запор у двери и выглянул в коридор, где стояли два отрока с обнаженными саблями. Без сомнения, в этот коридор выходила и дверь княжеской опочивальни.

Он закрыл дверь, задвинул засов. Растянувшись на постели, увидел, как на потолке дрожат блики от свечи, горевшей на столе. Он встал, чтобы потушить свечу, и вдруг странная мысль мелькнула у него в голове. Он вспомнил, что отец Емилиан, ставя свечу на краю стола, произнес шепотом какие-то слова. В ту минуту, едва не падая с ног от усталости, Ждер пропустил их мимо ушей. Но сейчас он подумал, что монах сообщил нечто важное, о чем ему, Ждеру, не следовало бы забывать. Он старался вспомнить это и не мог: наконец задул свечу и, нащупав в темноте постель, лег на спину. Возбуждение отогнало сон. Однако усталость вновь, как туман, стала окутывать его, и тут ему вспомнились слова отца Емилиана о том, что скоро из Бакэу приедет Алексэндрел-водэ. «Когда же он приедет? — подумал Ионуц, улыбаясь. — Вероятно, через неделю или дней через десять — ведь именно к этому сроку архимандрит назначил мой отъезд».

— Это-то я и хотел вспомнить, это я и хотел вспомнить… — Ионуц с облегчением вздохнул и повернулся к стенке.

Напряжение прошло. Он уснул. А когда на следующее утро, вскочив с постели, отодвинул засов, то у порога увидел Георге Ботезату, — тот ждал его с вычищенной одеждой и сапогами в одной руке, с тазом и кувшином — в другой. Ионуц оделся, причесался, татарин побрил его острой бритвой, которая всегда была при нем, подал воды умыться.

Ждер отдал себя во власть слуги и все, что тот проделывал с ним, чувствовал словно в полусне, ибо в голове у него теснился рой мыслей.

Тут появился отец Емилиан с ключами от подземной темницы, а рядом с ним шел служитель, вооруженный саблей. Татарин остался прибирать покой. А Ждер, монах и тюремщик спустились вниз по узкой винтовой лестнице. Ждер насчитал двадцать две ступеньки; от нижней ступеньки до дверей, у которых остановился отец Емилиан, было десять шагов. Монах повернул ключ в замочной скважине и открыл решетчатую дверь. Около нее встал тюремщик с саблей наголо. Пройдя четыре шага, отец Емилиан открыл еще одну дверь, окованную железом. За нею и находился Гоголя. Он лежал на соломенной подстилке и глядел на маленькое забранное решеткой окно, до которого можно было добраться, лишь приставив лестницу. Может, он прикидывал, нельзя ли обойтись без лестницы и вылезти в это окно лишь при помощи рук и ног? Он продолжал лежать, думая, что пришел отец Емилиан, обычно приносивший ему по утрам кувшин с водою и хлеб. И только когда вошедшие сделали несколько шагов, Гоголя повернулся и увидел Ждера. Он вскочил с радостной улыбкой, казавшейся, однако, гримасой. Весь его облик изменился до неузнаваемости, от прежнего атамана Гоголи осталась лишь тень, — очень уж буйные ветры и частые волны трепали людей его ненадежного ремесла. Он был не столь изможден голодом и усталостью, сколь пал духом — будто ястреб в неволе.

— Как пред святым солнцем преклоняюсь пред твоей милостью и радуюсь, видя тебя, конюший Ионуц, — сказал Гоголя, низко поклонившись гостю.

Ждер пристально смотрел на него. Несмотря на худобу, атаман казался еще сильным и ловким.

Отец Емилиан удалился.

— Я подожду у решетки, — сказал он, уходя.

Ждер закрыл за ним дверь, прислонился к ней спиной и вперил взгляд в разбойника, сжимая на всякий случай рукоять висевшего у пояса итальянского кинжала, — подарка постельничего Штефана.

— Оставайся на своем месте, Гоголя, — приказал он. — Говори, зачем я тебе понадобился.

— Милостивый боярин Ионуц, — взмолился вор, упав на колени, — не гляди на меня так. Ради бога, уж лучше лиши меня жизни.

Он распахнул свою рваную одежду, обнажив широкую волосатую грудь.

— А как же мне смотреть на тебя, Гоголя? — ледяным тоном спросил Ждер.

Разбойник поглядел на него со страхом.

— Разве ты хоть когда-нибудь сделал для меня доброе дело? — продолжал Ионуц. — Разве слова твои были правдивы? И разве поступки твои не были такими же вероломными, как и слова? Ибо у вас, степных бродяг, один закон: хитрить и грабить.

— Возьми мою жизнь… — продолжал стенать атаман, а сам, прищуривая глаза, пристально глядел на Ждера.

— Что хорошего ты сделал в своей жизни, Гоголя, чтобы просить столь легкой смерти? Для такого лихого вора, как ты, она была бы желанным концом, — ведь тогда все твои грехи я взвалил бы на себя, а ты налегке отправился бы на тот свет. Нет, справедливости ради ты должен сгнить здесь, в унижении и позоре. Может, через решетку окна увидишь ты в кои веки полет свободной птицы и сердце твое дрогнет. Вот это и будет для тебя самой страшной карой.

— Но какое же проклятое дело совершил я, честной конюший Ионуц, чтоб погибнуть здесь, как подлый убийца? Всю жизнь у меня в руках была не мотыга, а сабля. Я держал меч в руках, чтобы не носить на ногах цепи. После того как я, по законам казачества, погулял на приволье, я встал под знамена пресветлого господаря Штефана-водэ, дабы заслужить прощение. Когда-то я провинился перед твоею милостью и перед родителем твоим, но тогда я не знал тебя и не был связан с вами никакими узами. Нас могли рассудить тогда лишь сила и удача. Вы оказались сильнее и одолели меня. Потом, как и подобает воинам, мы простили друг друга, и теперь вы ничего не можете ставить мне в вину.

— Нет, Гоголя, могу.

Атаман умолк, искоса взглянув на Ждера.

— И ты не спросишь, Гоголя, о какой вине я говорю?

— Нет, спрошу, — неуверенно сказал разбойник.

— Если спросишь — отвечу. Ты поступил на службу к Алексэндрелу-водэ, дабы донести ему на меня и напомнить о тех давно забытых днях, когда обоим нам — Алексэндрелу-водэ и мне — была люба девушка по имени Наста. Нет ничего удивительного, что ты проведал о том, что произошло между Настой и мною. Однако все это было давно, любовь юности как цветок, что утром расцветет, а к вечеру увянет. Наста давно исчезла без следа, и нам надобно молиться за упокой ее души, а не возводить на усопшую клевету. Ты же дал волю языку и рассказал своему хозяину то, что должно было для всех остаться неведомым до Страшного суда. А тогда лишь бог один властен взвесить все хорошее и все плохое, содеянное людьми. Оскорбив память Насты, ты к тому же донес на меня, как на человека, нарушившего клятву, данную своему побратиму. Но ведь ты, Гоголя, старше меня, и тебе ведомо, как преходяща и обманчива любовь на этом свете. Не в ней нужно искать верность побратиму моему Александру-водэ, а в делах, совершенных мною ради него. Делам же этим свидетель сам господь, ибо он был в сердце моем, когда я шел навстречу смерти, готов был жизнь свою отдать ради княжича, брата моего.

Разбойник бил поклоны, стеная:

— Твоя правда, честной конюший. Виноват я. Я не раздумывал над тем, о чем ты говоришь мне. Теперь я вижу, что все это чистая и святая правда, а я согрешил как самый подлый человек. Прости меня, брат во Христе, я признаю свой грех.

Ионуц посмотрел на атамана Гоголю, и произнес:

— Я прощаю тебя.

Вор откинул голову, широко раскрыл глаза, не веря услышанному. Но слова эти были произнесены, и он принялся бить поклоны, даже поцеловал землю в темнице своей. И в то же время настороженный, лихорадочно работавший рассудок подсказывал ему, что радость эта преждевременна. За прощением могут последовать какие-то требования, и, возможно, сделка в конечном счете окажется для него невыгодной.

— Честной конюший, — попытался он умилостивить Ионуца, — тяжки и бессчетны грехи мои; но смею сказать тебе, что я могу бескорыстно совершить и что-то доброе для твоей милости. Позволь заверить тебя, что Алексэндрел-водэ ожесточился не только от того, что узнал от меня. Мой рассказ лишь усилил зависть, которую его светлость всегда питал к тебе. Я понял, что он не находит себе ни сна, ни покоя из-за твоей милости. Я надумал войти к нему в доверие, вот и рассказал ему о том, что стало мне известно, надеясь получить выгоду для себя, горемычного. Но, поверь, он и без моих доносов таил против тебя недобрые замыслы. Они родились у Алексэндрела-водэ еще до того, как мы с Томой Богатом нанялись к нему на службу. Ежели угодно, я скажу все, что видел и слышал. И еще кое-что я понял, и надобно тебе это знать, дабы спасти свою голову.

Ждер на это ответил:

— Мне все это ведомо, но я не боюсь, ибо против вероломных поднимется сам господь. Некоторых терзает страх, ибо они сознают свою беспомощность; я же по-прежнему не знаю боязни — надо мною простерта десница господаря. Ежели бы этого не было, я не пришел бы сюда, чтобы вершить суд над тобою.

— Ты совершил суд надо мной и простил меня, честной конюший, хоть я и не осмеливаюсь поверить в то, что ты хочешь освободить меня из темницы.

— Поверь, Гоголя, ты получишь свободу.

— Какой ценой? — только и осмелился спросить разбойник.

— Платы я не возьму. В назначенный день откроется пред тобой эта дверь, за ней — другая. Страж с саблей выведет тебя на свет и скажет: «Милостью господаря ты, атаман Гоголя, свободен».

— Кто же назначит сей день?

— Преосвященный Амфилохие.

Гоголя вскочил со своего соломенного ложа и сделал два шага к полосе света, струившегося из окошка, потом резко повернулся к Ждеру и со слезами на глазах молвил:

— Честной конюший, не играй ты со мною, как кошка с мышью. Назови цену освобождения моего. Именем создателя, ради спасения души твоей молю, не мучай меня. И опусти кинжал, что зажат в твоей руке.

— Именем бога, Гоголя, говорю тебе: не нужна мне никакая плата. Не падай на колени, не стенай, не придвигайся ко мне. Слушай и вникай. Как поступить его светлости с тобой? Я беседовал с преосвященным Амфилохие и спросил его: что делать с таким ненадежным человеком, как Гоголя? Всяк крестится, не всяк молится. Сдается мне, что Гоголя бьет поклоны, но страха божьего не ведает. Человек он ничтожный, неверный.

— Это так, твоя милость, всю-то жизнь я хотел искупить свои грехи и все не мог, ибо тотчас совершал другие.

— Так вот, Гоголя, отправляйся туда, откуда ты пришел. Допустим даже, что князь, позабыв твою вину, поручит тебе сослужить ему службу, а за нее дарует прощение и пожалует столько скота из стад своих, что и не счесть, и земли столько, что взором не окинуть… Что толку! Нет в тебе постоянства. А его светлость Штефан- водэ требует от своих служителей наипаче всего верности. Может статься, ты отправишься совершить что-то с добрым намерением, но подует ветер и унесет тебя в другую сторону. Хочу спросить тебя, Гоголя, вот о чем: мог бы ты, будучи на свободе, направиться в те края, где ты уже был?

— Могу. И никто не помешает мне, готов поклясться.

— А что стоит твоя клятва, Гоголя?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но я — то исполню, что мне повелят; пусть люди увидят, каким молодцом был на этом свете Григорий Гоголя!

Ждер молча смотрел на разбойника. Тот стоял, освещенный светом, пробивавшимся в окно. Бледные его губы дрожали, глаза под крутым лбом широко раскрылись, загорелись.

— Что я должен сделать? Что я должен сделать? — спрашивал он шепотом.

Ждер, продолжая наблюдать за ним, решил, что достаточно подчинил его своей воле.

— Атаман Гоголя, — сказал он наконец, — я ничего не могу тебе ответить, ибо мне неизвестны замыслы господаря. О них знает отец Амфилохие. Из своих бесед с архимандритом я уразумел, что князю нужен надежный человек, который отправился бы в Брэилу. Он остановил было свой выбор на мне, ибо доволен моею службой. Однако обо мне есть иные намерения, так что я могу предоставить кому-нибудь другому возможность принести в Брэиле пользу нашему повелителю. Слушай, что я скажу, Гоголя, слушай внимательно.

В Брэиле прячутся ныне два недруга нашего господаря, одного из коих ты знаешь, ибо он был твоим хозяином. Ежели будет в том нужда, я назову тебе и другого. Много неприятностей доставил господарю боярин Миху. Боярин сей, как тебе ведомо, шел супротив князя в ту пору, когда еще неизвестно было, кто станет повелевать княжеством. Но вот Штефан-водэ утвердился на престоле и теперь, увенчанный славой, стоит против сил антихриста, стало быть, служит господу богу. Все люди увидели и поняли это, даже люди без веры — грабители и воры; лишь один боярин Миху не понимает этого и продолжает враждовать с князем, а вместе с ним и некоторые валашские бояре, — те, что ищут выгоды себе у неверных. Господарю нужен Миху, чтобы совершить над ним суд. Ему надобен и другой боярин, который тоже сейчас в Брэиле. Кое-кому это может показаться слишком трудным делом. Но тот, кто может схватить за шиворот одного, сможет поймать и другого и бросить обоих к ногам господаря в час, когда тот, сидя верхом на коне, отдает служителям приказы.

Почему я считаю, что грешный, но отважный человек по имени Гоголя мог бы сослужить такую службу? Да ведь ему легко пробраться в Брэилу под видом беглеца из Молдовы, спасающего свою жизнь от гнева господаря. Как только Гоголя проникнет в Брэилу и его начнут проверять турецкие чиновники, он тотчас попросит ручательства боярина Миху, коему служил когда-то в Польше. Боярин Миху знает Гоголю и не отречется от него. Дабы усыпить всякое подозрение, сообразительный грешник Гоголя должен поведать Миху о том, что делается при дворе княжича в Бакэу и в стане его родителя под Васлуем. Всех он должен честить напропалую, особливо некоего Ионуца Черного: надо же беглецу отвести душу, да и успокоить и усыпить недоверие боярина Миху, а то ведь у его милости есть лазутчики, которые доносят ему обо всем, что здесь происходит. Пусть боярин Миху прежде всего узнает, что ты бежал из заточения, и этого будет достаточно, чтобы он доверился тебе.

Подобные дела не делаются второпях. Закончить их надо, скажем, месяца за три — примерно к Дмитриеву дню. К этому сроку тайно подоспеет конный полк из Молдовы и ворвется в брэильскую землю. Гоголя об этом будет вовремя извещен. И если случится, что оба недруга господаря окажутся в руках молдавских конников, то о сем подвиге грешного, но отважного мужа по имени Гоголя будут говорить не только в Васлуе и Сучаве, но и в Царьграде и в Крыму, о нем станет известно и венграм, и ляхам, и литовцам, и всем людям на белом свете. Слух об этом небывалом деянии храбреца Гоголи, сделавшего то, что под силу лишь целому войску, дойдет и до престола царя небесного — и вседержитель, покачав головой, скажет: «Это истинный христианин, ибо он совершил сей подвиг ради меня. Пусть же сотрутся в книге живота все его грехи, вольные и невольные». Ты понял, Гоголя?

— Понял, — ответил Гоголя. Он стоял, прислонившись к стене, и луч света из окошка падал на его лицо. — Именем бога, которому я хочу служить, молю тебя: пусть меня пошлют свершить это. Не оставляй меня, конюший Ионуц, замолви доброе слово, вступись за меня, пусть мне будет дозволено отправиться в Брэилу.

— Я поговорю с отцом Амфилохие, а там видно будет, — с сомнением ответил Ждер. — Как лучше поступить, рассудит сам архимандрит. Я мыслю так: вначале надо вернуть тебе коня и оружие, да отпустить тебя куда-нибудь на луг или опушку леса, где бы ты мог надышаться запахом цветов и ощутить свежесть родников. Засим ты должен вернуться, припасть к стопам его преосвященства и попроситься на эту службу. Я буду там и поддержу тебя. А покамест оставляю тебя. Я еще приду.

— Когда?

— Послезавтра.

— Не оставляй меня, честной конюший, до послезавтра слишком долго.

— Не слишком долго. Пусть остынет твоя голова, посмотрим, что тебе подскажет холодный рассудок.

— Будь уверен, что я не передумаю.

— Ладно, посмотрим.

— Ох! Не оставляй меня. Я жажду вновь стать человеком.

— Хорошо, тогда я приду завтра.

— И до завтра долго, конюший Ионуц, но я буду ждать. Что же делать? Буду ждать до завтра. Но уж завтра приходи непременно!

Ждер оставил узника, дабы тот терзался и душой и телом. Позвал отца Емилиана, попросил его запереть тяжелую, окованную железом дверь. Дверь эта напоминала крышку гроба. Когда монах толкнул ее плечом, она глухо бухнула под низким сводом. Монах с трудом повернул ключ, ввертывая его словно сверло.

«Теперь, — размышлял Ионуц, — Гоголя ждет моего возвращения. Стоит и как безумный смотрит на дверь. Слушает, как удаляются наши шаги, и ждет. Ждет. Отсчитывает мгновения, как ледяные бусинки. Будет глядеть в зарешеченное окошко и ждать, пока не начнет смеркаться. Потом будет дожидаться переклички стражи и пения петухов. Так медленно-медленно пройдет ночь, потом наступит утро. Однако конюший Ионуц не сразу пожалует в темницу, у него свои расчеты. Он заставит атамана Гоголю помучиться еще один день и еще одну ночь, чтобы видения в его разгоряченном воображении стали еще более яркими, а надежды более жгучими. Может случиться, что и в самом деле атаман Гоголя весьма храбрый, но сумасбродный молодец, соблазнится дерзким замыслом».

Ждер хранил в памяти хвастливые слова атамана, сказанные им как-то раз на пирушке: мол, лишь такой храбрец, как он, Гоголя, сможет притащить в мешке крепко связанного боярина Миху и преподнести его в дар господарю Штефану-водэ. Из этого давнего воспоминания и родилась смелая мысль у самого Ждера, когда он так хитро вел разговор с атаманом Григорием Гоголей.

«Гнездятся где-то в глубине нашего существа, — думал Ионуц, — как на дне темного колодца, причудливые мысли. Они таятся там неведомо для нас, и вдруг, неизвестно по какой причине, взлетают какими-то зигзагами и кругами к нашему сознанию! Вот шел я вчера по Васлую и видел княжий поезд, смотрел, как движутся строем облаченные в кольчуги всадники с саблями и копьями; потом я остановился у одного торговца из Бырлада, чтобы осушить кубок медовухи, — она хранится у него в глубоком, в сорок ступеней, погребе, дабы сей напиток был прохладительным, а вместе с тем мог и разгорячить человека; затем я более часа вел беседу со своим дядюшкой, святым отцом архимандритом, рассказывал ему об атамане Григории. И наконец возвратился в дворцовый покой и растянулся на ложе, глядя на потолок и находясь во власти уже других дум, мелькающих в глубине сознания.

Я узнал, что по повелению господаря через несколько дней сюда прибудет его сын Алексэндрел-водэ. Но прежде, чем прибудет Алексэндрел-водэ, я умчусь, не оставив следа, подобно перелетной птице, в далекий путь, в глубокой тайне от всех, кроме отца архимандрита Амфилохие.

И тут еще один светлячок воспоминаний загорелся в памяти. К чему — неизвестно, — быть может, пойму позже.

Однажды осенью к нам в Тимиш, в ту пору, когда я был еще мальчишкой и только начинал ходить на охоту вместе с батюшкой, прибыл боярин из Сучавского края, не помню теперь, как его звали. Он был уже не молод; носил похожую на метлу седую бороду, а силища и голос у него были неимоверные. Мы с восхищением смотрели, как он пьет вино (он был известным бражником), и слушали, как он рассказывал разные небылицы. Боярин тот спал в комнате батюшки, там же спал и я. Я, по малолетству, уходил спать пораньше — кланялся старшим, молился, ложился, и матушка осеняла меня крестным знамением на сон грядущий. Батюшка и боярин, хотя и уставали на охоте, да разомлеют, бывало, от угощения, шли отдыхать позднее. Но едва только они входили, я просыпался и, лежа с открытыми глазами, слушал их разговор. И вот однажды боярин говорит батюшке:

— Боярин Маноле, хочу сказать насчет молодца, с которым приехал к тебе на охоту. Во всей Сучаве нет более хвастливого парня, чем он, — право, несет такое, что просто диву даешься. И считает себя храбрецом из храбрецов.

— Ты говоришь о пивничере? — спрашивает батюшка.

Я еще тогда не знал, что такое «пивничер». Но с того времени запомнил это слово.

— Да, о пивничере, — ответил боярин-бородач. — Хочется мне, дорогой Маноле, сыграть с ним такую шутку, чтобы слух о ней дошел до самой венгерской земли. Пивничер, — продолжал бородач, — отдыхает в соседней комнате. Завтра вечером, когда мы будем сидеть за столом, сделай, пожалуйста, то, о чем я тебя попрошу. Найди в курятнике черного петуха, спрячь его под кунтуш, чтобы никто не видел, и войди с ним в соседнюю комнатку. Засунь петуха поглубже в печь и затвори дверцу печки. А потом приходи туда, где мы будем.

— Ну и что получится, если я запрячу петуха в печку? — спросил батюшка.

— Завтра вечером узнаешь, после того как все мы разойдемся по своим комнатам.

— Ладно, — согласился батюшка, — но все-таки хотелось бы знать, что же будет.

— Ничего плохого не будет, только ложись спать подпоясавшись.

— Скажи, человече, что же будет с петухом? И почему я должен подпоясаться.

— Не скажу, увидишь. А подпоясаться надо потуже, а не то лопнешь со смеху. Что касаемо петухов, то могу сказать, что с самого сотворения мира ни один философ не мог дознаться, почему петухи в дождь ли, в непогоду, в ведро ли выкликают все часы ночи. В положенное время они начинают петь, и все тут. Говорят, они будто бы слышат пение святого петуха в райском саду, а людям сего не дано, но это басни; другие говорят, что господь, создав петухов, повелел им быть астрологами. Не зря поют они к дождю так, а к хорошей погоде по-другому. Но какие же петухи астрологи?

— А все-таки — астрологи, и даже получше тех, что без крыльев… — рассмеялся батюшка.

— Ну пусть, — засмеялся и бородач, — а в чем тут подлинное дело, никто не знает, да и не узнает, ибо тут не что иное, как власть божья. Завтра ночью, когда настанет время, петух запоет в печи. Ежели он стар, запоет сам по себе, а ежели молодой, то запоет, услыхав другого петуха.

— Ах, так? — сказал батюшка, зевая. — Посмотрим, что из этого получится.

— Посмотришь, но не забудь подпоясаться.

Подслушав этот разговор, я прижался щекой к подушке и заснул. Что-то мне приснилось, потом сон смешался с явью, и все забылось.

На следующий вечер, когда пришли батюшка и сучавский боярин, я дремал. Они говорили шепотом, о чем-то советовались, потом умолкли, как будто ждали кого-то.

«Кого они ждут?» — думал я.

Никого они не ждали. Бородач что-то попросил. Батюшка, как был, босой, вышел и что-то принес. Я приподнялся на постели и увидел, что это был кубок вина. Вначале, как положено, отпил батюшка, а потом передал кубок гостю, и тот стал медленно, неторопливо пить, делая батюшке какие-то знаки рукой. И оба молчали. У батюшки слипались глаза, он позевывал.

И вот что-то послышалось.

Что это? Я испугался. Показалось мне, что загремела труба архангела Гавриила. Где? На небе? Под землей? Далеко или близко? Кто его знает — где; может, в двух шагах, а может, это просто у меня в ушах звенит? На мгновение смолкнет, и снова разразится ревом. И такой страх напал на меня, что я вскочил на ноги и закричал. Батюшка обнял меня, накрыл одеялом. Но я все равно все слышал. Потом припомнил, о чем говорили бояре прошлым вечером, и успокоился. Высунул голову из-под одеяла, и, наверно, глаза у меня блестели, как у бесенка.

Печь была сложена так, что одной стеной выходила в нашу комнату. Труба архангела или вой нечистого были хорошо слышны и здесь, и в комнате пивничера. Что же он там делал?

Кажется, пивничер пока ничего не делал. Застыл, поди, в постели от ужаса. А через некоторое время поднялся и стал шарить за кроватью, за ларями, за поставцами. Открыл дверь, прислушался, нет ли кого в сенях. Наступила тишина; петух, выполнив свой долг, замолк; боярин из Сучавы и батюшка хватались за бока от смеха.

Когда петух завел свою песню во второй раз, сучавский боярин обрадовался еще больше, ибо дикий страх снова поднял пивничера с постели.

Почему вдруг всплыли в памяти все эти воспоминания?

Сейчас мне понятно. Потому что Алексэндрел-водэ будет спать в этой самой келье, в которой сейчас нахожусь я».

Погрузившись в воспоминания и мысленно разговаривая сам с собою, Ионуц Ждер обдумывал план действий. Он встал с постели и с пристальным вниманием осмотрел все вокруг. Печь была сложена в углу и примыкала к часовне. Дымоход тянулся вдоль стены и выходил на чердак. Ну мог ли такой человек, как Ионуц, не обследовать чердак княжеского дома?

Был двенадцатый час, господарь еще не возвратился; отроки ушли в боковушку, так что в коридоре, который они обычно охраняли, никого не было. Ждер посмотрел в один конец крытого перехода, потом в другой и осторожно проник в часовню, положил поклон перед иконостасом.

Повернувшись налево, он увидел дверь, ведущую на башенную лестницу. Дверь была не заперта. Ждер поднялся на башню, увидел оттуда город, и княжеский двор, и помещения для слуг, и крытые дранкой службы, подходившие к окну его покоя, — к тому самому окну, из коего он глядел. С ближайшей крыши ловкий человек без труда мог пробраться в окно.

Из башни Ждер спустился до середины лестницы, где была ниша, а в ней дверь, ведущая на чердак господарского дома. Он так и думал, что проход должен быть.

Пробравшись на чердак, он направился к слуховому окну, чтоб посмотреть на крыши, проходившие ниже окон дворцовых покоев. Таким образом он легко обнаружил дымоход, идущий из его комнаты. Нет, улыбнулся Ждер, это комната не моя, ее отведут княжичу. Дымоход же этот не главный, а отводная труба, которую в Верхней Молдове называют «медведицей». Это боковой дымоход, поменьше. Он тянет дым из печи и направляет его в основной дымоход. Ждер добрался до «медведицы». В ней нетрудно сдвинуть в удобном месте два кирпича, чтобы образовался проход вниз, к печи, обогревавшей его комнату. Ах, нет, не его комнату, тут будет почивать Алексэндрел-водэ.

Значит, надо сюда вернуться, прихватив с собой инструменты в мешочке и спрятав мешочек под одеждой.

Одним из этих инструментов, молотком, он отобьет обмазку. Второй — железный скребок — нужно просунуть между кирпичами и, нажав покрепче, приподнять их. Достаточно будет сдвинуть два кирпича. Затем вынуть из мешочка тоненькую веревочку, длиной примерно в десять локтей, обвязать одним ее концом кусок кирпича и опустить в дымоход, чтоб определить, докуда он достанет. А достать этот кирпич должен до первого колена дымохода. Убедившись, что кирпич достает до этого колена, он вытащит из мешочка еще кое-что, а именно — петуха. Петух может быть и не черным, — все равно в дымоходе его никто не увидит. Привязать петуха к кирпичу и осторожно опустить его, но так, чтобы не зашибить. Пусть он там сидит и подает свои сигналы, сколько угодно, а потом можно будет его снова вытащить на чердак, а там спрятать в мешочек. В том мешочке, притороченном к седлу своего хозяина, он отправится в долгий путь, в Нижнюю Молдову, на Дунай и еще дальше, как того требует государева служба.

Обдумав все это, Ждер по лестнице спустился в часовню, а оттуда — в коридор. Там по-прежнему никого не было. Штефан-водэ еще не вернулся.

Где же Георге Ботезату?

Преданный слуга, самый верный на всем свете, недвижно стоял возле двери спальни Ионуца. Он видел, как вышел хозяин, как скрылся в часовне, — может, хотел помолиться, а может, оттуда направился еще куда-нибудь. Ботезату терпеливо ждал его возвращения. Смотрел, молчал. Уж таков был у него нрав.

Ионуц позвал его в свой покой и сказал, что ему нужно.

Его милости нужен был молоток каменщика, скребок или долото, веревка длиной в десять локтей и петух. Петух может быть любым — черным, или белым, или рябым, но непременно должен звонко петь.

Если кто подумает, что Георге Ботезату удивился, получив такой приказ, тот ошибается.

— Хорошо, господин, принесу, — ответил он, не моргнув глазом.

— Нет, Георге, сегодня не приноси. Принесешь, когда скажу. Мы пробудем при дворе господаря еще два-три дня, а потом отправимся невесть куда. Все, что я велел приготовить, ты пока держи при себе.

— Когда понадобится, хозяин, я достану и рябого петуха, и все остальное.

— Не обязательно рябого, можно и черного.

— Скажи, хозяин, какого именно нужно.

— Черного.

— Хорошо, господин, я подберу черного, — бесстрастно ответил татарин.

В тот день Ждер вновь увидел господаря и обрадовался его приветливому взгляду. Вечером, когда зажгли свечи, он пошел к отцу Амфилохие и держал с ним совет. На этом совете Ждер узнал, что Алексэндрел-водэ прибывает в Васлуйский стан в субботу, девятого июля. Стало быть, в пятницу, восьмого, он, Ждер, должен уехать.

— Будь во всем осторожен и не спеши, — наставлял племянника Амфилохие Шендря, — хорошенько запомни все, что я тебе говорю сейчас и что скажу еще завтра и послезавтра. В пятницу с утра ты пойди помолиться и в тот день блюди пост. Я отслужу молебен, чтобы пресвятая дева ниспослала тебе удачу.

— Сделаю все, как ты велишь, святой отец и дядюшка, — смиренно ответил Ждер. — Однако прошу твое преосвященство вспомнить до отъезда моего, о чем мы с тобою говорили, и решить судьбу атамана Григория Гоголи. Отдай его мне.

— Отпустить его?

— Освободи его, святой отец и дядюшка, пусть он отправится в свой края. Думаю, что он пойдет туда, куда я его пошлю. Ежели ошибусь — не велика беда, тогда мне самому придется сделать то, что я намеревался переложить на его плечи.

— Ионуц, я обещал исполнить любую твою просьбу и слово свое сдержу.

— Тогда, святой отец и дядюшка, отпусти и того старого кривого казака, пусть и он оставит княжескую службу и отправится с Гоголей. Старик может уехать и один, но Гоголе без него трудно придется; у старика умная голова — он может оказаться полезным для атамана Гоголи.

— Сделаю и это, все сделаю для моего племянника, — вздохнул отец Амфилохие.

В четверг, едва занялся день, второй конюший Ионуц Черный спустился с отцом Емилианом в подземелье, где томился атаман Гоголя.

Атаман Гоголя еще больше осунулся от бессонницы и томительного ожидания. Увидев, что к нему идет Ждер, он упал на колени и стал молиться. Войдя в темницу, Ионуц выждал, когда узник отвесит поклоны, и только потом сообщил ему об освобождении и позволил поцеловать полу своей одежды. Он решил, что не стоит повторять то, что было уже сказано в прошлый раз.

— Иди, атаман Гоголя, — сказал он — Я даже не требую от тебя, чтобы ты не забыл, что я тебе говорил.

— Я слышал святые слова. — Григорий Гоголя поклонился. — И крепко запомнил, что должен ждать вестей и знака к Дмитриеву дню.

— Ладно, атаман княжей службы, желаю тебе здоровья и удачи. А когда выйдешь на божий свет, я пошлю к тебе, чтобы ты не скучал, деда Илью Алапина.

Так вырвался Гоголя из мрака темницы, в которой томился. Он выпил сладкого зелья, погрелся на солнце, растянулся на лугу, хорошенько выспался, потом подождал деда Илью, который привел двух коней; затем повернулись они к востоку и перекрестились и наконец вскочили на коней и умчались.

Преосвященный Амфилохие улыбнулся племяннику:

— Думаю, что этих молодцов мы увидим лишь в день Страшного суда.

Утром в пятницу Ионуц Ждер исповедался архимандриту и причастился. В этот день он держал строгий пост, дабы очиститься от всех своих грехов и провинностей. Чувствуя себя просветленным и чистым, как после купанья в Озане, — теперь сумка его грехов была совершенно пуста, — он мог позволить себе, без особой опасности для своей души, сыграть «шутку черного петуха», как он назвал проделку, которую подготовил.

После молитвы господаря, получив еще раз благословение отца Амфилохие, в час, когда день сменяется ночью, Ионуц Ждер двинулся в путь, «подальше от двора», как требовал его дядюшка. Он погнал коня рысью, ни разу не оглянувшись. Теперь он не будет знать отдыха до тех пор, пока не прибудет в далекие, одному богу известные края, к теплому морю, к Святой горе, где в шестистах храмах поют и молятся монахи. Георге Татару скачет вслед за ним, с великой осторожностью храня, как велено ему, притороченную к седлу сумку, с которой он не знает, что делать.

На пути к Святой горе Ждер мог себе позволить лишь несколько коротких остановок. Первый привал удобнее всего было сделать у города Васлуя, возле мельницы деда Иримие, и заодно потребовать выполнения обещания, которое дал ему старый Иримие. Обещание это касалось хорошо сваренной мамалыги из просяной муки мелкого размола, а также плотвы и карасей, пойманных в камышовых зарослях. Дед Иримие хорошо знает, как очистить и как посолить рыбу, а испечь ее на угольях сумеет и Георге Ботезату.

— Что ты с такой осторожностью везешь в сумке, Георге?

— Черного петуха… — не громко и не тихо, ровным голосом ответил Ботезату.

— А карасей и плотву ты умеешь печь на угольях?

— Умею.

Только обрывки такого разговора и могли услышать встречные путники. Ветер уносил слова в сторону. Те же, до кого они доносились, тут же забывали о них. Никто ничего не узнал о двух всадниках, — хозяине и слуге.

А в субботу ночью, в глубокой предгрозовой темноте, Ждер возвратился к облюбованному месту у частокола, возле сараев и других служб. Там был незаметный лаз. Одетый как простой слуга, Ионуц неслышно подошел к конюшням, прижимая к себе сумку. Потом взобрался на сеновал, как будто хотел там переночевать. Оттуда, согнувшись, прошмыгнул на крышу, таща сумку на плече. С крыши он разыскал путь к большому чердаку княжеского дома и нашел «медведицу». Нащупал в ней дыру, привязал к веревке петуха и обломок кирпича и опустил до верхнего колена дымохода. Затем вылез на крышу, и прополз по ней, как кошка, до стены. Подкрался к знакомому окну. Ощупал его и убедился, что с пятницы здесь ничего не изменилось, — крючок был снят, окно плотно притворено, так, как он сам притворил.

Прислонившись к стене под окном, Ждер застыл в ожидании. Он ничего не боялся и ни о чем не думал. Чувствовал себя словно в сказке из детства. Он готов был сразиться с чудищем в облике черной тучи, которое закрывало звезды и, раздуваясь, ползло над городом.

На мгновение окно осветилось пламенем свечи, зажженной слугой Алексэндрела-водэ.

Послышались голоса.

Стало быть, Алексэндрел-водэ готовился ко сну.

Донесся веселый возглас.

Стало быть, Алексэндрел выпил кубок вина, сладкого кипренского вина, которое княжич так любит.

Голоса смолкли. Слуга ушел к себе.

Через некоторое время свет затрепетал, как крыло, и вскоре окно стало темным.

Его светлость Алексэндрел-водэ, видно, растянулся на постели, закрылся с головой одеялом и, по привычке повернувшись лицом к стене, стал ждать, когда придет сон. Он молится, просит хороших сновидений, как приучила его княгиня Кяжна, и засыпает.

Княжич засыпает. Но серая тень под окном бодрствует, словно ей не дает спать ночной холодок. Черные тучи временами стряхивают капли дождя. Затем облака редеют и лишь прозрачной дымкой застилают звезды. Проходит час; надвигаются другие тучи, подгоняемые ветром, моросит мелкий дождь. И вновь в высоте остается лишь белесая дымка.

Начали хлопать крыльями и перекликаться петухи. Очнувшись от дремоты, караульные издают протяжные возгласы:

— Слушай!

— У ворот все в порядке!

Ждер выслушивает их всех по очереди, но все время стоит настороже и ловит другие звуки.

Наконец услышал. Услышал, как глухо, словно в подземном мире, завыли мертвые. Раз, другой, третий.

На третьем крике княжич сбросил с головы одеяло, выскочил на середину комнаты и бросился было к двери. Окошко неслышно отворилось. Ждер легко перемахнул через подоконник. Правой рукой он перехватил перепуганного княжича, а левой зажал ему рот. И держал Алексэндрела, как в клещах, пока не почувствовал, что тот дрожит и слабеет.

Еще раз завыло в земле, в царстве мертвецов.

— Душа Атанасия Албанца! — послышался стон в тяжелой тишине.

Княжеский отпрыск глухо замычал — крепкая рука сжимала его челюсти.

Он упал на колени. На мгновение лишился чувств. Ждер в темноте подвел княжича к постели. Уложил и все так же крепко держал его.

— Завтра ты подумаешь, что это был сон, — угрожающе шепчет он. — Но ты не спишь, ты бодрствуешь, ты дышишь и видишь. Атанасий Албанец погиб по твоей вине и взывает к богу о мщении. Он признался в том, что ты приказал ему совершить, и над тобой теперь нависла угроза его признаний. Есть у тебя побратим, ты его преследуешь. Однако помни: заболеет он — заболеешь и ты, умрет он — тут же и за тобою придет смерть. Снится тебе это или не снится?

— Не снится, — стуча зубами от страха, ответил Алексэндрел.

Он почувствовал себя во власти давних страхов, которые испытывал в детстве.

— Закрой глаза, иначе смерть тебе.

Ждер слегка кольнул княжича кинжалом, который подарил ему постельничий Штефан Мештер.

Алексэндрел затрепетал под одеялом и уткнулся головой в подушку. Еще раз прозвучали издалека зов мертвецов из-под земли и стон несчастного Атанасия. Ждер стоял и следил за княжичем. Тот глухо стенал и вздыхал, бормоча молитву — заклинание княжны Кяжны:

— С нами крестная сила! С нами крестная сила!

Ионуц Черный выскользнул, как кошка, в окно. Уходя, накинул на петли крючки. Поднялся на чердак и вытащил петуха, а потом исчез так же неслышно, как и пришел. В ночном мраке он быстро и незаметно пробрался на сеновал, а оттуда спустился вниз, к изгороди, где за частоколом его ждал татарин.

— Держи, Ботезату, эту суму, — сказал Ионуц шепотом. — Черные петухи хороши для того, чтобы будить нас но утрам. А нам предстоит долгий путь в турецкое царство.

ГЛАВА VIII

В которой вновь выступают старый конюший и монах Никодим

— Да что ты такое говоришь, благочестивый отец Никодим? Кто это не находит себе покоя ни днем, ни ночью? Его милость конюший Маноле Черный? Вздор! Вздор! Все это бабья болтовня, дабы люди не заметили, что самим-то болтуньям нет ни минуты покоя. Его милость конюший занят, как и прежде, своими малыми и большими делами. Как ты сейчас спрашиваешь меня, твое преподобие, так и я его спросил. И в точности передаю тебе, что он мне ответил. Конюший ведь знает, что при Штефане-водэ в Молдове, словно в Византийской империи, службы бывают самые разные; об одних нам известно, о других — нет. О большинстве нам ничего не ведомо. И берут для них достойнейших. Особливо теперь, когда у господаря прибавилось войска, когда доставляют ему всякие грамоты и прибывают в княжество послы и от королей, и от веницейцев, и из Рима, от самого папы римского, со всех других сторон. Столько дел заварилось, столько служб возникло, что и во всем свете такого нет… Чудеса, да и только! И кто его знает, что еще надумает господарь?

Он сейчас как тот муж, что женился на красавице. Обвенчался и зажил с любимой. Но жена-то попалась норовистая, капризная. Намучился, бедняга, можно сказать, голову на плаху положил. Так же вот и князь наш мается. Да что ж поделаешь. Такое ему досталось наследие, такова его участь.

Среди множества всяких запутанных дел нашлось и для второго конюшего, для нашего Ионуца, самое трудное, самое запутанное дельце; вот князь и повелел ему отправиться в дорогу да распутать его.

Когда он отправился? Неизвестно. Куда отправился? Неведомо. Что он там делает? Знать сие может только сам князь. Когда возвратится?.. Чур тебя, нечистая сила! «Боярыня Илисафта, — говорю я конюшихе, — не допытывайся ты у меня. Сие ведомо только всевышнему». А она в ответ давай плакаться, заливается горючими слезами. «Я плачу и маюсь, — говорит она, — ибо с того самого часу, как перестали поступать вести об Ионуце, конюший Маноле не знает покоя».

Тут вскакивает конюший Маноле и начинает кричать, — ты же знаешь, как он иногда кричит: «Что такое! Я и не думаю об этом! Второй конюший делает государево дело, и хватит об этом! И чтобы я не слышал более ни звука! Никакого нытья! Целыми днями здесь, в Тимише, женщины без конца говорят о снах, заклинают, гадают на бобах. Да оставьте меня в покое! Ни о чем меня не спрашивайте! С меня хватит других забот!» Чудеса, люди добрые!

Старшина Некифор на минуту замолчал, подмигнув отцу Никодиму.

Они сидели на крыльце, наблюдая за тем, что делается во дворе. Брат Герасим доставал воду из колодца, выливал ее из бадьи в колоду и поил оседланного коня старшины. Солнце словно остановилось над горами, поросшими елями; до вечерни оставался еще целый час.

— Чем же именно занимается батюшка? — спросил отец Никодим, и на лицо его вдруг набежала тень.

— Да находит занятия себе. Утром отправится на пасеку, там его ужалит пчела, да не куда-нибудь, а прямо в глаз, так что приходится смотреть на мир божий лишь одним глазом. После обеда сядет на коня, поедет на конный завод, будто для того, чтобы держать совет с конюшим Симионом. Сойдутся отец с сыном и играют в молчанку, — это называется у них «держать совет». Не будь там боярыни Марушки, старый Маноле и рта не раскрывал бы. «Батюшка, — говорит она, — оставь заботы». — «Нет у меня никаких забот», — отвечает ей Маноле. «А у Симиона есть?» — «Да и у меня нет», — ворчит Симион. «Ну, вот и хорошо, — смеется боярыня Марушка. — Но ежели у ваших милостей нет забот, то есть они у князя Штефана. А Ждер — княжий человек».

Отец Никодим изумляется:

— Так и говорит?

— Вот именно. Мне сам конюший Маноле сказывал. И он тоже смеялся, — доволен своей снохой.

— Она так Ионуца и называет — Ждер?

— Иначе и не зовет. И еще говорит: он, мол, когда-нибудь совершит такое, что мы рты раскроем от удивленья.

— Кто это говорит?

— Опять же она, боярыня Марушка, о своем девере.

— Да?

— Уж таковы, скажу тебе, отец Никодим, все женщины. Боярыня Марушка в тягости; она не нахвалится Ионуцем, и хочет родить такого же храброго мальца, как ее деверь. Боярин Маноле говорит, что Марушка стала страсть как привередлива. Другие женки начинают привередничать раньше, а она на шестом месяце. Говорит: было бы неплохо, ежели бы и другие конюшие отправились в Ерусалим. Это, стало быть, она Симиона язвит.

— А зачем?

— Так. Коли Ионуц, мол, послан раздобыть щепку от креста господня, то пусть и остальные конюшие отправляются ему на помощь. Ей, кажись, был знак, что иначе и быть не может. И боярыне Илисафте то же самое привиделось. Да только она не осмеливается погнать в Ерусалим старого Маноле. Приснилась Марушке большая война с нехристями. И вбила она себе в голову, после того как держала совет со свекровью, что беспременно нужно достать частицу животворного креста, и пусть преосвященный митрополит опустит ее в святую воду, которой будет окроплять войска, благословляя их в день сражения.

Над долиной, где стоит монастырь, струится, словно незримая река, тихий ветерок, мало-помалу спадает духота августовского дня. Поют в траве по склонам холмов перепелки, трещит коростель. Орлы, которые царят в здешнем прозрачном небе, реют на недосягаемой высоте. Уже раздается звон колокола на колокольне церкви Вознесения в крепости. Затем колокол смолкает, и над святым местом воцаряется покой; и кажется он глубоким и вечным, ибо простирается над могилами усопших и над мертвенной жизнью монахов.

— Так я двинусь, отец Никодим.

— К чему спешить, старшина Некифор?

— Пора собираться. Кто знает, что творится у меня дома, ведь я не был там с позавчерашнего дня.

— Стало быть, ты едешь не из Вынэторь?

— Нет, отец Никодим, еду оттуда, куда Макар телят не гонял. Чудеса, да и только.

— Случилось что?

— Случилось, батюшка, что настало время вырвать мне еще один зуб. Того цыгана, что выдрал мне зуб лет пять-шесть тому назад, уже нет в живых. Отдал он богу душу, и душа его отошла в цыганский рай. Зубы он рвал отменно, имел подходящие щипцы, и рука у него была легкая. А вот как нынче схватило у меня зуб, то уж это чистая беда, несчастье, право, словно отца с матерью второй раз потерял. Что делать? У сына того цыгана по прозванию «Верзила» остались отцовские щипцы, а умения-то нет никакого. Избави тебя бог, отец Никодим, от зубной боли, — другого благословения я не знаю. Знаешь ли, какова она? Готов броситься на землю, кататься по ней и бить пятками в небеса. И чтобы как-то утихомирить боль, ничего не остается, кроме как пить горилку. Но едва протрезвеешь, снова схватывает. Нашел я тогда в Лунке за Немцишором одну бабку, которая научила меня укутаться одеялом и посидеть с разинутым ртом над кастрюлей с кипящим отваром белены. Испробовал я это, и показалось мне тогда, будто упал в горшок с варевом червячок с булавочную головку; но и это не помогло. Тогда я стал бродить по ярмарке — людей расспрашивать; одной рукой коня тяну в поводу, другой за щеку держусь и спрашиваю: что делать, куда идти? И только лишь в Бае я разыскал человека, который умеет драть зубы. Истинный мастер! Теперь и свет мне стал милее. Ежели у тебя заболят зубы, отправляйся в Баю, к дьякону Прекупу Мортынтею. Он такой худющий, безбородый, что и смотреть-то на него муторно, но зубы рвет отменно.

— Ну что ж, старшина, не стану тебя задерживать, езжай с богом, но прошу тебя: пришли весть из Тимиша.

После того как уехал старшина Некифор, вновь послышался колокольный звон, — звонили к вечерне.

Отец Никодим вспомнил, что день субботний, и стал готовиться к большой службе. Он надел новую рясу и клобук, накрутил на пальцы четки и в задумчивости направился к серым стенам крепости. Прошел через наворотную башню, не обращая внимания на вечернее стрекотанье ласточек, обучавших своих птенцов летать, вошел в храм Вознесения, погрузившись в свои мысли, сел в левой стороне, поближе к клиросу и певчим; слух его словно притупился, но взор широко открытых глаз был устремлен к прославленной иконе богоматери, написанной Лукой Евангелистом.

«Вот уже и август в разгаре, — размышлял отец Никодим, — и лето скоро уйдет, как и старшина Некифор, который погостил недолго и ушел».

Нельзя сказать, что монахи, избравшие отшельнический образ жизни, могут полностью подавить в себе человеческие чувства, позабыть прошлое и отрешиться от мира. Кое-кому это, правда, удалось, и они, уединившись навсегда в пустыне, заслужили, без сомнения, немеркнущую радость. Однако многие остаются слабы духом, и, когда до них доходят вести из покинутого ими мира, сердца их смягчаются и поддаются умилению либо грусти.

С каких уж пор не видал благочестивый инок Никодим родных из Тимиша? Давно не видал. С начала марта. С самого мясоеда. Тогда матушка уговорила его приехать, дабы благословить пиршество в разговенье. За ним приезжал Ионуц. С тех пор он не бывал в Тимише, и никого не видел, кроме Ионуца в петров день.

У этого любимца всех Ждеров есть привычка время от времени поднимать всех родных на ноги. Так и тогда, в петров день, он нагрянул вдруг исповедаться, просить совета и поддержки, и было невозможно не исполнить все его просьбы. Ведь когда он просит, то уж как устоять перед взглядом его карих глаз? Теперь-то он умеет найти нужные слова, ведь он уже зрелый муж, но глаза все те же, как были в детстве, когда он едва доставал головой до пояса старших братьев.

Очевидно, сейчас он послан на тайную службу. Судя по слухам, дошедшим из Тимиша через старшину Кэлимана, беспокойство как туча нависла над стариками: они ничего не знают, ничего не слышали, не получили ни одной весточки. Ионуц не подавал никаких признаков жизни.

Ежели бы, боже избави, что-нибудь случилось, об этом стало бы известно: плохая весть летит как стрела, и не бывает смерти, которая осталась бы неведомой. Придет время, Ионуц даст о себе знать, и сердца его родных успокоятся.

«Хорошо было бы, — думает отец Никодим, — навестить матушку. Повидал бы и других, укрепил бы в них дух терпения, успокоил бы всех. Надо убедить женщин, и старых и молодых, что пора избавиться от привычки верить снам».

Когда отец Никодим, отстояв вечерню, вышел из церкви, он уже окончательно решил отправиться на несколько дней в Тимиш, к своим родителям и братьям. Посему он завернул к настоятелю монастыря игумену Силвану испросить благословения.

На следующее утро, оставив брата Герасима томиться одного в монастырской келье, его преподобие отправился в путь, чтобы побыть среди людей. Это случилось с ним не в первый раз, и он знал, что так будет и впредь. Ведь говорит апостол Павел, — не помню уж где, — что каждый верует по мере сил своих. Его преподобие Никодим, может, и уединился бы в Фиваиде под солнцем Египта, в этой пылающей земной печи, ежели бы он был создан для жизни в полнейшем одиночестве. Однако господь соблаговолил создать его не таким твердокаменным, как скалы синайские, а похожим скорее на наши горы, осыпающиеся под воздействием потоков и непогоды; в душе отца Никодима отдается гул лесов и звон горных рек, его преподобие не может отрешиться от слабостей, свойственных смертному, возлюбившему красу земную. Но господь смилостивится над ним и простит его, ибо у отца Никодима сердце самаритянина и он с великим усердием служит истинной вере.

Едва отец Никодим доехал до двора старого конюшего в Тимише, как сердце его радостно забилось, — он увидел сизого петуха, сидящего на заборе, и услышал, как петух возвестил о его прибытии. Слуга, открывший ворота, покачал головой в знак того, что конюшего нет дома, — он, дескать, наверху, в господарских конюшнях. Но боярыня дома.

На крыльце Никодим застал боярыню Илисафту, возле нее Кандакию, а между ними сидела ключница Кира.

— Доброго утра, рад видеть вас в добром здравии! — учтиво поклонился монах и тотчас спешился.

— Добро пожаловать, твое преподобие. Уж как мы рады видеть тебя, — проговорила боярыня Илисафта, вскочив со своего излюбленного места, у знакомого нам столба, и направляясь навстречу сыну.

Все три женщины поочередно облобызали руку отца Никодима. А монах почтительно склонился пред матерью, потом коснулся губами ее седого виска.

Взглянув на столик, стоявший на крыльце, монах сразу понял, чем занимались женщины до его прибытия: пана Кира поспешила набросить на стол кусок тонкого домотканого полотна. С этим столом у отца Никодима были связаны воспоминания детства. Когда-то на нем пальцы боярыни Илисафты терпеливо лепили из воска куколок с маковыми зернышками вместо глаз. И неизменно возле матушки была пана Кира. А куколки с маковыми глазками изображали боярина Маноле, который скитался в то время бог знает в каких далеких краях Нижней Молдовы. Старые женщины, вроде паны Киры, умеют в таких случаях заклинаниями и ворожбой насылать счастливую или горькую участь тому, кто пребывает вдалеке, — неверному или любимому.

Глаза монаха помрачнели при виде колдовства, чуждого христианской вере. Вот как живучи обычаи, унаследованные от жрецов идольских капищ! Однако в душе отец Никодим все еще оставался тем ребенком, которого когда-то звали Никоарэ.

— Я хотел бы, — сказал он, — поскорее повидаться с батюшкой.

— У тебя есть вести для него?.. — испугалась Илисафта.

— Нет, нужно кое о чем поговорить.

— Ты найдешь его наверху, у конюшен; он то и дело туда подымается, чтобы немного успокоиться. Вот уже сколько времени прошло, а об Ионуце ничего не слышно. Ежели твое преподобие думает, что я не лишилась сна и покоя и могу заниматься своими делами, то ты сильно заблуждаешься, ибо не дает мне житья конюший Маноле, навис надо мною словно туча грозовая; мечет гром и молнии.

— Трудно поверить этому, матушка… — ласково и тихо произнес монах.

— Нет, уж поверь, родимый! Ступай-ка приведи его сюда; пусть выскажет, что у него на душе, и пусть услышит от меня и от других людей, что матерь божья, заступница, охраняет сына нашего, где бы он ни был.

— Хорошо. Сейчас съезжу за ним, и мы вместе возвратимся. — Монах поклонился. Ему хотелось поскорее уйти, чтоб не быть свидетелем тайного колдовства женщин.

Как только отец Никодим сел на коня и выехал за ворота, все три женщины сразу же склонились над столом: пана Кира легонько сдернула полотно со стола, и снова лучи утреннего солнца осветили восковую фигурку, изображавшую Ионуца. Этот маленький, грубо слепленный и бесчувственный, неподвижно лежавший на боку, Ионуц представлялся смотревшим на него женщинам живым, только отдаленным во времени и пространстве. Это был он, сильно похудевший Ионуц, он лежал здесь на стареньком столике, слушая пение птиц и заклинания ключницы Киры.

Будто тишина окутала души этих трех женщин, таких разных по возрасту, и словно померк свет солнца. Более других была взволнована боярыня Кандакия, она вся напряглась в ожидании. Не шевелились даже кольца ее сережек, побледнели под румянами щеки.

— Родные мои, дорогие мои… — вздохнула пана Кира, забывая на миг о различиях между ними, — все мы находимся во власти неведомых сил. Когда не будет нас, останется все, что создано господом, как было и в те времена, когда не было нас. Дорогие мои… — пела она, закрыв глаза и сжав ладонями виски, — мне привиделось, будто Ионуца завлекли и схватили вражьи силы, несущие погибель мужчинам, и намереваются они выпить его жизнь, ежели мы заговорами не отгоним их.

Тут пана Кира накрыла куклу руками, плюнула на все четыре стороны и торопливо зашептала:

Вы, ведьмы, колдуньи,

По ветрам летуньи,

По волнам ходуньи,

Сподручницы лиходеев,

Хозяйки суховеев,

Земные владычицы,

Людские обидчицы, —

Прочь, прочь, волшебницы злые,

В пустыни, в болота гнилые,

Где поп кадилом не машет,

Где в праздник девка не пляшет;

Ступайте ударьтесь о край земли —

Да так, чтоб ваших костей не нашли;

Прочь, прочь из рук, из ног, из нутра,

В яме сгинуть вам пора,

Чтоб Иону — здоровье, чтоб встать ему, а не слечь,

Не то огненный меч —

Ваши головы с плеч!

Прошептав эти слова, пана Кира снова дунула на фигурку. Боярыням показалось, что восковая кукла шевельнулась. А что это значит, когда она шевелится? Ежели шевелится, стало быть, хороший знак.

— Матерь божья, сохрани и помилуй его, — прошептала боярыня Илисафта. — А ты, пана Кира, поворожи, как положено, три раза — в три вторника. Ибо дьячок Памфил нашел в своем Месяцеслове, что Ионуц родился во вторник.

Не по душе пане Кире книга дьячка Памфила. С тех пор как появились на свете писаные книги, всюду пошли обманы. Куда лучше другой обычай: надобно, чтобы тот, кто знает тайну заклинаний или ворожбы, передал ее лишь одному человеку. Ежели узнают ее двое, то пропадет сила ворожбы. И пользы никакой не будет тому, кто лишний узнает эту науку. А знающий заклинание или ворожбу должен, подобно непочатой воде, хранить себя в чистоте и святости, ибо из нечисти ничего доброго быть не может. Кто может ведать, в какой день появился на свет Ионуц? Ведь несчастная мать его согрешила в девичестве, и, когда именно в муках родила его, никто об этом не знает, кроме господа всеведущего. Где уж дьячку Памфилу найти сие в своей книге. Пусть другие удивляются, но пана Кира поверить обману не может.

— Не греши, Кира, — ласково сказала Илисафта, — вижу, что ты недовольно кривишь рот, когда я говорю, что дьячок отыскал в Месяцеслове день рождения Ионуца. Разве ты не знаешь, как толкуется Месяцеслов? В нем указаны планиды каждого человека на этом свете. Ежели известен день рождения и год, то по ним можно отыскать планиду. А коли не известен день, а известны лишь год и месяц, то определяют день по месяцу; первый месяц года — первый день недели; второй месяц года — второй день недели. И есть еще один искусный способ, когда не известны ни месяц, ни день, но год известен.

— Где ему, дьячку никудышному, ума-то для такого гаданья взять?.. — брезгливо прошамкала ключница беззубым ртом.

— Оставь ты его, пана Кира, — продолжала уговаривать ее боярыня Илисафта, — он ведь говорит сообразно искусству, коему обучен.

— А вот что я хочу сказать, — с живостью вмешалась боярыня Кандакия. — Я премного довольна тем, что предсказал дьячок Памфил моему Кристе. «Будет он и пригож и зело любим». Так оно и есть, таким его и родила матушка боярыня Илисафта в четверг пятнадцатого марта, в год от рождения Христова тысяча четыреста тридцать седьмой.

Услышав слова эти, произнесенные невесткой с почтением и любовью, боярыня Илисафта возрадовалась и вспомнила, каким тяжелым было появление на свет горячо любимого сына Кристи. Она вздохнула и покачала головой.

— Молю матерь божью, чтобы Марушка, невестка моя, родила легко, а то ведь нынешние молодые женщины стали и помельче и послабее прежних.

А тем временем отец Никодим, направив коня своего в гору, доехал до господарских конюшен и увидел там совсем не то, что ожидал. Повсюду сновали слуги. Боярин Маноле Черный ничем не был взволнован; его громкий довольный голос слышался издалека. Но странным было другое: монах услышал и голос Симиона. Возле старого конюшего находился начальник стражи Лазэр Питэрел; возле Симиона — его служитель Ницэ Негоицэ.

Когда хмурился Симион, хмурился и Ницэ Негоицэ.

А когда светлело лицо Симиона, словно солнечный луч освещал и лицо Ницэ Негоицэ.

Быть может, это только показалось отцу Никодиму или и в самом деле он услышал сейчас и голос Ницэ Негоицэ?

На крыльце нового дома монах увидел и молодую хозяйку Марушку, а рядом с нею боярыню Анку, тещу Симиона.

Все эти люди чего-то ждали. Они глядели на дорогу, ведущую к конюшням, посматривали друг на друга, затем снова поворачивались к конюшням. Мужчины, сверкая глазами, оборачивались к женщинам, а женщины отвечали улыбками.

Когда с крыльца увидели, что из долины направляется к ним гость, боярыня Марушка воскликнула:

— Отец Никодим! Это отец Никодим!

Мужчины обернулись, а старый конюший поднял руки.

Монах слез с коня и сперва направился к мужчинам: прежде всего он обнял старого конюшего. Потом поцеловал Симиона. Подошли к нему облобызать руку Питэрел и Негоицэ, а также и другие слуги, находившиеся поблизости. Лишь после этого отец Никодим поспешил к крыльцу, так широко шагая в сапогах с высокими голенищами, что развевалась его ряса из грубого сукна. Клобук у него сполз набекрень, и это позабавило боярыню Марушку. Не выдавая причины смеха, она захохотала, показывая свои белые зубки.

Некоторое время говорили все разом. Тотчас выяснилось, что отцу Никодиму пришло желание выйти на свет божий и повидать своих родителей и родственников. Он уже успел побывать в тимишской усадьбе…

Боярыня Марушка торопливо спросила:

— Как себя чувствует свекровушка?

— Слава богу, хорошо; беседовала на крыльце с невесткой Кандакией.

— Как так? А я полагала, что она горюет и плачет. Свекор рассказывал, что она слегла в постель, обернув голову мокрым полотенцем.

— Нет, дорогая невестка, — улыбнулся отец Никодим, — я застал ее в хорошем расположении духа.

Боярыни поцеловали руку иеромонаха и снова удивленно уставились на него.

— Должно быть, это я был причиной ее болезни, — вмешался в разговор конюший Маноле. — Как только я выехал из ворот, все прошло.

Отец Никодим повернулся сперва налево, потом направо.

— Скажите мне, ради бога, кого вы ждете, почему не отрываясь смотрите на дорогу?

— Ждем мы стражей и конюших господаря, — ответил Симион Ждер. — Они вскорости будут здесь, чтобы сопровождать Визира. Мы отправляем Визира к пресветлому князю в Васлуй.

— Ага! — радостно воскликнул отец Никодим. — Предвижу, что превеликое удовольствие буду иметь — отведаю и острого и соленого и порадуюсь сему, как тот мученик, коего с утра до вечера пичкали одним лишь сладким.

Мужчины улыбнулись. Боярыня Марушка тоненько засмеялась, показав белые зубки. Марушка слишком много смеялась.

— Отцу Никодиму вновь захотелось прогуляться по Ляхии, — ввернула она, взметнув свои собольи брови.

Лицо монаха смягчилось, выразив мимолетное мирское замешательство. Боярыня Марушка поймала на лету брошенный матерью быстрый укоризненный взгляд.

— Оставь, матушка, — тихо сказала она, — деверь Никодим не обижается на меня.

Монах поклонился, всем своим почтительным видом давая понять без слов, что ни о какой обиде не может быть и речи.

На дороге, со стороны конюшен, показались двенадцать княжеских слуг — стражей и конюхов, — с арканами, притороченными к седлам справа, и с легкими саблями, висевшими на левом боку. Все они были одеты в одинаковые кунтуши из синего сукна, на всех были кушмы с перьями.

Пока они кланялись хозяевам Тимиша, Лазэр Питэрел направился к ближней конюшне, где стоял господарский жеребец, уже подготовленный к церемонии осмотра и отправки. Питэрел вывел его. Конь был без седла, на спине — чепрак из черного шелка, а на голове — султан из черных перьев. Он был весь белый, только темная звездочка на лбу да задние ноги и правая передняя — в чулках.

Питэрел крепко держал его под уздцы. Словно понимая, на какую важную службу он призван, княжеский конь приближался, выгнув шею, грызя удила и фыркая. Он пританцовывал на стройных ногах, время от времени взмахивая длинным хвостом и склоняя голову с султаном.

Двенадцать княжеских вершников окружили его; красавца провели близ галереи перед взором боярынь, потом вокруг монаха и обоих конюших. Отец Никодим с трудом сдерживал волнение, он чувствовал, как бьется у него сердце при виде божественной красоты коня, который вышагивал перед ним.

— Я ему был крестным и лекарем… — горделиво сказал боярин Маноле Черный.

Слуги провели коня несколько раз по кругу, потом свернули к конюшням. Питэрел отвел Визира на свое место, и васлуяне спешились, чтобы пообедать, прежде чем тронуться в обратный путь.

Бояре поднялись на галерею. На столе их уже ждали яства.

Из начавшегося разговора отец Никодим понял, что еще не решено, кому вести коня ко двору господаря. По установленному порядку надлежало бы это сделать Симиону, ибо он теперь был старшим конюшим в Тимише. Однако боярыня Марушка, услышав об этом, недовольно нахмурила брови. Грызло сомнение и конюшего Симиона: как можно оставить без хозяйского присмотра других княжеских жеребцов и весь табун? Но главное было не в этом; хотя Симион и знал, что старик отец может на него разгневаться, он не решался расстаться с Марушкой. Уж очень не хотелось ей отпускать мужа. Да он и сам тревожился за нее, зная, что она в тягости. Уже не раз боярыня Илисафта и нана Кира давали ему понять, что у женщин, начиная с седьмого месяца, могут прежде времени произойти роды.

— Конечно, княжеская служба превыше всего, и Симион Ждер готов был вскочить в седло и сопровождать коня с его свитой до самого Васлуя, — ведь он через неделю вернется. Было кому и остаться в господарских конюшнях на время отсутствия его и Ионуца. Но и в Васлуй с Визиром мог отправиться кто-нибудь другой. Старый конюший уже приготовился ехать и утвердился в своем решении. С тех пор как боярыня Марушка рассеяла его страхи и тревоги, она стала старику еще милее.

Монах решил, что надобно и ему сказать несколько слов, чтобы успокоить Симиона.

К концу обеда он встал и, благословив родных своих, поднял кубок вина:

— Батюшка, честной конюший, склоняюсь пред тобой с сыновней любовью и молю Христа ниспослать тебе силы и многие лета жизни. Дорогой мой брат Симион, радуюсь, что ты ждешь наследника, который продлит память о тебе на века. Тебе, боярыня Анка, желаю, чтобы по милости матери божьей легки были твои заботы, когда настанет великий день для дочери твоей, и дай бог, чтобы помолодела ты, увидев внука. А тебе, невестка, ничего иного не пожелаю, кроме того, чтобы подле тебя оставался Симион. Да, пусть он останется возле супруги своей, которой уже недолго ждать, чтобы опросталась колесница с драгоценным грузом. А к князю пусть ведет Визира наш батюшка. С ним желал бы поехать и я. Рад буду увидеть господаря. Будьте все здоровы.

Боярыня Марушка легко поднялась и безо всякого смущения подошла к деверю и расцеловала его в обе щеки. Затем обняла и супруга своего.

Конюший Симион вконец растрогался и до дна выпил заздравную чару, потом принес большой кубок, называвшийся «арапом», отпил половину и передал его своему брату, монаху.

— А теперь, свояк и зять, — сказала боярыня Анка, — призываю вас во свидетели. Я велела сварить на кухне турецкий напиток, зовется он кофей, и привезли его из Кафы моему супругу армянские купцы. Сватья же моя Илисафта заявляет, что даже видеть его не хочет, не то что попробовать. Говорит, что это, мол, чужеземное зелье, в котором нет надобности. Как родители наши жили без кофею, так и мы, мол, проживем без него. Я говорю — хоть посмотри сначала, это лишь зерна, которые жарят, а потом мелют. Она и видеть не хочет. Ну хоть бы попробовала! Так и попробовать не соглашается. По правде сказать, если бы мы не были сватьями и не жили бы как сестры, я бы осерчала. Так вот порою упрямятся наши молдаване — тошно, мол, и от одежи чужестранцев, и от чужой еды, от питья чужого; а к нам приедут чужаки — так все им у нас по вкусу.

Кофе подали в чашечках, также привезенных из Кафы и подаренных армянскими купцами, и мужчины согласились попробовать диковинный напиток.

Но едва лишь пригубили, взглянули друг на друга и протянули: «Ну-у-у!..» Совсем не по вкусу пришлась им эта горячая смола.

Не успела боярыня Анка прийти в негодование, как вмешался иеромонах и сказал примирительно:

— Боярыня Анка, дорогая сватья, попробовал я кофею, как попробовали его и батя и Симион, и что тебе сказать? Мне он понравился и им тоже. Когда мы привыкнем, будет нравиться еще больше. А вскорости, попомни мое слово, никто в стране не сможет жить без сего напитка. Такой уж норов у наших молдаван: ежели придется им по вкусу что-либо чужестранное, то на все пойдут ради него. И коли приглянется им какой чужестранец, то они готовы отдать ему с себя все, вплоть до рубашки. Ну, а теперь, после того как мы узнали, что такое кофей, надобно прополоскать рот нашим молдавским питьем.

Иеромонах так угодил Анке этими словами, что она бросилась к нему и расцеловала. Потом, отойдя в сторону, отец Никодим стал держать совет с Марушкой.

— Скажи и мне, боярыня Марушка, что там с Иерусалимом?

— Каким Иерусалимом?

— Дошло до меня, что будто бы здешних людей подбивают отправиться в Иерусалим. Однако, насколько я вижу, им не токмо что в Иерусалим, а и в Васлуй не дозволяют поехать. Не тревожатся ли здешние люди об Ионуце?

— О Ждере? Да, все о нем тревожатся, ведь никому не ведомо, куда он отправился, когда вернется.

— Кто же сказал, будто Ионуц отправился в Иерусалим?

— Не ведаю, деверь. Может, тебе известно, куда он направился?

— Нет, и мне неведомо.

— Ну тогда, может статься, он и вправду в Иерусалиме, как приснилось моей матушке. А ежели верить снам, — проговорила молодая хозяйка в раздумье, — то было бы хорошо найти кого-либо, кто растолковал бы матушкин сон. Приснилась ей война; полыхают пожары, обагрены кровью реки. Кто знает, где будут те, которые сейчас дома, и кто знает, где те, которые уже ушли, скитаются по дальним дорогам, подвергаются опасностям! Коли уж едете ко двору, то хорошенько все разузнайте. Знаю, что свекор Маноле по этой причине и направляется туда. Да будет тебе известно, что по той же причине я противилась отъезду Симиона. Ведь свекру моему уже нет покоя, свекровушка Илисафта гонит его из дому. Непременно, мол, должен поехать и разузнать, непременно. Неужели Ионуца послали к немецкому императору?

— Не думаю.

— Тогда к венграм, к королю Матяшу?

— Нет, оттуда он уже успел бы вернуться. Далеко ли Буда? До нее можно шапку добросить.

— Не смейся, деверь, — вздохнула боярыня Марушка.

«Милая женщина, — размышлял позднее отец Никодим. — Нельзя сказать, что красавица: сама как веточка ивы, волосы цветом как одуванчик, но наделена высоким даром — душу трогает и смеется красиво. А вот мать ее, боярыня Анка, та и впрямь красавица. Высокая, статная, по обличью еще молодая. Может случиться, что когда- нибудь и этот еще не раскрывшийся цветок станет такой же как мать? Да вряд ли».

Он тряхнул головой. Конюший Маноле взглянул на него и лишь улыбнулся, не стал спрашивать, отчего он качает головой. Видно, бывают и у монаха мысли такие же, как и у простых смертных, обремененных мирскими заботами.

Они ехали ко двору по Романскому шляху неторопливой рысцой. Впереди пятеро служителей, за ними — оба Ждера, потом еще двое служителей, между которыми вышагивал Визир, а замыкали шествие пять остальных вершников. Тронулись они в первом часу дня; привал решили сделать в Новой крепости, у пыркэлаба Фетиона.

Иеромонах был доволен тем, что вырвался из обители. Его прогулка продлится до самого Васлуя, где он увидит воинский стан князя.

Пока еще туда доберешься! Ничего, надо потерпеть. У дороги есть начало, есть привалы, но есть и конец. На пути к Роману они сделали остановку в долине, у родника, под тенью тополей. Переночевали в Новой крепости, всюду выставив стражу. В Романе к поезду присоединился отряд рэзешей, подчиненный пыркэлабу. Так как в крепости в тот день дьяка не было, пыркэлаб Фетион попросил благочестивого Никодима написать письмецо священнику из Аврэмень, что от Романа находится на расстоянии конского перегона.

«Молюсь, преподобный Констандин из Аврэмень, да ниспошлет тебе господь бог драгоценного здоровья и всяких благ. Нынче, в воскресенье, прибыли ко мне рэзеши из Тупилаць, из Мирослэвешть и из Милешть, кои следуют в княжеский стан; ждем твое преподобие, приезжай незамедлительно, дабы благословить наш стяг. Подымайся и не мешкай, и не поступи иначе, дабы не случилось задержки господареву делу».

Из этого и Никодим, и старый конюший Маноле заключили, что в Васлуе заварилось большое дело, и понимающе взглянули друг на друга. Надо полагать, именно поэтому и послан куда-то Ионуц.

Пока его преподобие отец Констандин из Аврэмень, облаченный в ризы, совершал службу и освящал знамя, монах подпевал ему, сняв клобук, а рэзеши, сняв шапки, осеняли себя крестным знамением и молились за здоровье и победу господаря. Пока шло молебствие, подъехала и встала в сторонке телега, запряженная двумя быками, а на телеге высилась большая бочка. И когда окончилось богослужение, его милость пыркэлаб Фетион пригласил всех честных гостей и рэзешей выпить по чарке за господаря Штефана-водэ. Тогда рэзеши весело загикали и замахали шапками. Это пришлось по душе отцу Никодиму.

В Васлуйский стан прибыли в понедельник к полудню. Князь, заранее извещенный, самолично вышел к отряду. Он спустился с крыльца господарского дома и направился на середину двора. На крыльце собрались чужеземные гости, которых ни отец Никодим, ни Маноле Черный не знали. Из разговоров стало ясно, что среди гостей находятся два посла от польского короля Казимира, два посла от венгерского короля Матяша, от веницейцев — монах-католик, и ждут еще прибытия на следующий день посланца римского папы.

На голове у Штефана-водэ — соболья шапка с журавлиным пером, в левой руке — меч. Свита рэзешей тотчас расступилась; стражи и конюшие вывели вперед Визира. Выхоленный, в меру упитанный белый конь блестел, как свежий снег, сверкал украшениями. Господарь подошел к нему и ласково погладил. Визир уткнулся мордой ему под мышку.

Когда же князь огляделся вокруг да увидел в двух шагах от себя спешившегося старого Маноле Черного, он подошел к нему, дал поцеловать руку и похлопал Маноле по плечу, чего удостаивал только самых лучших своих служителей. Он сразу же узнал и отца Никодима. Обняв и конюшего и монаха, князь сказал, что рад их видеть. И тогда оба они испытали чувство гордости: ведь им было оказано доверие. Штефан-водэ легким движением руки и взглядом дал понять боярину и монаху, что много предстоит ему забот и дел, много придется вести бесед с гостями и послами — вон сколько их понаехало. Те, что стоят на крыльце, мол, еще не все, есть и другие, они потом появятся.

Вокруг всего двора выстроились ряды латников, вооруженных копьями и саблями, а на крыльце около гостей толпились самые доверенные бояре. Такое зрелище редко удается увидеть человеку.

Господарь приказал отвести Визира в новую каменную конюшню с решетчатыми воротами; там должны будут ухаживать за ним конюхи и стража, сопровождавшие его из Тимиша.

Много забот у достославных государей! Достаточно было конюшему Маноле попристальнее взглянуть на Штефана-водэ, чтобы понять, что неприятностей у князя куда больше, чем радостей. Гости и советы отнимают все время. Пожалуй, не удастся ему найти свободный часок для старого и верного слуги; не сможет он и к столу пригласить Маноле Черного, и не будет у отца никакой возможности получить весточку об Ионуце.

«Бывает порою права боярыня Илисафта, когда говорит язвительные слова о Штефане-водэ, — он-де окружил себя пышностью и блеском, точно император, покоя не знает, все старается охватить, одних посылает в одну сторону, других — в другую, и вот разозлил измаильтян. Антихрист-то уже стянул свои войска к Дунаю. По тому, как ведут себя чужестранные вороны, что теснятся на княжеском крыльце, можно догадаться, какое тяжкое испытание предстоит Молдове.

Но сейчас суть не в этом: господь бог придет господарю на помощь. Об этом говорит и большое княжеское знамя, под которым сейчас стоял Штефан-водэ, прежде чем спуститься во двор. На стяге том изображен святой Георгий, пронзающий копьем дракона.

Но оставим пока все это и подумаем о тех словах, которые скажет нам Илисафта, когда узнает, что мы возвратились ни с чем, безо всякой весточки о Маленьком Ждере. То будут горькие и язвительные слова… Ох, как они нам надоели!»

Однако отец Никодим тянет Маноле за рукав.

— Что такое?

— Батюшка, пришел человек от отца архимандрита, чтобы отвести нас отсюда в более спокойное место. Вижу, что ты уж совсем закручинился… Радуйся теперь.

Отец Емилиан повел их к часовне, где ожидал их архимандрит, обильная трапеза и удобная постель для отдыха.

Трапеза — в тихой келье; за столом сидят лишь три христианина, из коих двое поели плотно, а третий довольствуется ломтиком хлеба и стаканчиком красного вина. Отдых — в келье преподобного Емилиана, возле господарских покоев.

Его преосвященство отец архимандрит не любит появляться на сборищах и вмешиваться в разговоры послов. Для этого у князя есть другие люди. Но отец Амфилохие следит за всем происходящим из своего уединения и узнает все новости, все, о чем говорят, погружается в свои мысли, молит бога просветить его душу, а потом четко и ясно сообщает господарю, какое решение он посчитает правильным и наилучшим.

«Не знаю, что можно выведать у столь скрытного человека, — думал конюший Маноле. — Однако отважимся подойти к делу издалека и дадим понять, как велико у нас желание узнать, где пребывает сын наш по имени Ионуц Черный. Но как начать разговор? Было бы хорошо, чтобы каким-то образом начал его благочестивый отец Никодим; но отец Никодим молчит».

Амфилохие вдруг обернулся и остановил свой взгляд на конюшем Маноле. На бледном лице архимандрита засветилась улыбка.

— Вижу, конюший Маноле, что ты намереваешься спросить меня о сыне твоем младшем…

— У Маноле по спине пробежали мурашки.

— Да, хотел спросить, отец архимандрит…

— Знаю, что хотел бы ты спросить, но прошу тебя, не спрашивай.

— Боярыня Илисафта жаждет знать, куда послан сын ее: на восток, на юг или на запад.

— Не отвечу тебе на это, конюший.

— Скажи хотя бы — жив он или мертв.

— И на сие не дам ответа, честной конюший. Ты ведь мужчина и должен понять меня. А супруге скажи, что бог милостив.

Конюший вздохнул с облегчением.

«Что поделаешь! Скупому спасибо и за ломаный грош. В словах архимандрита есть луч надежды, не токмо для слабых женщин, но и для мужей, кои считают себя сильными».

ГЛАВА IX

Множится род конюшего

Та же закопченная мельница с чуть покосившимися подпорами и прогнувшимися потолочными балками. Старая мельница близ городища. Здесь устраивают привал странники, идущие с четырех концов света, а крестьяне и рэзеши привозят сюда зерно на помол. Здесь обсуждаются всякие вести и предсказания. Но старый мельник дед Иримие ничего не слушает; то уйдет за мучной ларь и остановит мельничный пест, передвинет насып, как раз в ту минуту, когда любопытные вытягивают шею, чтобы лучше слышать рассказчика; то запустит толкач в насып, и, обойдя гостей, поднимется на ящик с зерном, и проверит, как оно мелется; а иной раз, как смолкнет разговор, выйдет, отведет воду от желоба, и тогда сразу стихнет грохот на мельнице. У старого мельника свои причуды; на людей он привык смотреть исподлобья. Говорят, что узнать человека и запомнить его лицо можно лучше, ежели молча приглядываться к нему вот эдак, исподлобья. Иногда и заговорит мельник Иримие, но только уж в том случае, ежели посчитает, что это действительно необходимо. Ходят слухи, что когда на его мельнице не остается ни единой души, когда даже ветер не посвистывает в камышовой крыше и только дрова, потрескивая, вспыхивают в старом очаге, тайно проникает на мельницу тот, о ком мы никогда не вспоминаем, не перекрестившись, и шепотом советуется с дедом Иримие. Бес этот будто бы сын старого Иримие, и будто бы вылупился он из подброшенного яйца, которое Иримие носил под мышкой в течение девяти недель. И когда бес вылупился однажды в полночь, при отблесках вспыхивающих углей, дед, чтобы не сглазили, плюнул на него и пустил в реку. А вскормил и взрастил беса сам сатана и теперь время от времени посылает его к старику, дабы тот порадовался. Никто его не видит, никто его не слышит, однако известно, что этот бес существует.

А доказал это зайчишка.

Два пса неких рэзешей из Спиноасы выгнали как-то из кустарника старого и хитрого зайца. Он помчался вдоль рэзешской межи, которая в Спиноасе, как известно, тянется на три тысячи сажень; доскакав до окраины городища, он стал петлять, свернул под гору, потом помчался вдоль пруда, обогнул мельницу. На бегу перекувырнулся, прыгнул в сторону и пробрался на мельницу через какую-то дыру. Точно так поступил когда-то и другой заяц из той же Спиноасы. На мельнице, как всегда, было полно людей, колесо скрипело, жернова прилежно крутились. Словно мгла, стоял легкий дым. Заяц притаился в уголке и спокойно пережидал. Собаки рэзешей, тявкая, пробежали вблизи и потеряли его след. Заяц поглубже забился в кучу пыли, муки, золы и задремал. Пока тянулись людские разговоры и гудела мельница, косой беззаботно отдыхал, но как только все успокоилось, зашевелил носом, а когда вдруг остановилась мельница и вода с шумом хлынула в омут, он испуганно вздрогнул, дважды стукнулся головой о перегородку, отыскал дыру, через которую проник, и вновь умчался, будто вылетел из пушки немецких наемников господаря.

Вот так же, когда на закате затих грохот мельницы, боярин Маноле и преподобный Никодим проснулись, вскочили, настороженно огляделись. Мельник ухмыльнулся; он сидел на камне перед очагом, из которого струился дым от головешек.

— Пожалуйте, ваши милости, поближе, — сказал он. — О конях не тревожьтесь, они тут, за дверью; как вы приказали, я задал им ячменя. Для вас приготовлена добрая мамалыга, а плотвичка только что поджарилась. Дабы вы не осерчали, как давеча, и не посчитали меня обманщиком. У других проезжающих я допытываюсь, как идут дела и туго ли набита у них мошна, но вас не испытываю. Ваши милости — знатные бояре из Верхней Молдовы.

— Каждый сам себе боярин… — хмуро проворчал Маноле.

Мельник смиренно поддакнул.

— Это так, но истинного боярина сразу узнаешь по тому, как он достает кошелек и расплачивается. Другие смотрят, как бы им перепало задарма. Не прогневайся, почтенный боярин Маноле, возьму я с тебя за ячмень для коней (добрые кони!) и за все остальное три медных гроша и доброе слово в придачу.

— Я честно расплачусь, — надменно ответил старик Маноле.

Мельник подвинул щепочкой рыбу к деревянному кружку, на котором дымилась мамалыга, разрезанная ниткой на четыре части. Потом сказал:

— А что мог мне заплатить сын твоей милости, конющий Ионуц Ждер? Вот я его и кормил чужими яствами.

— Разве он проезжал здесь?

— Проезжал.

— А сказал, куда направляется?

— Когда он сюда прибыл, честной Маноле, ясно было, что его позвал князь. О том же, куда направляется, мог ли он сказать? Это государева служба. Да, да, я здесь уже давно научился порядкам.

Старый Маноле вновь помрачнел. Мельник покачал головой, глядя на него исподлобья и подмаргивая своему бесу.

— Я, знаешь, почтенный боярин Маноле, эти порядки хорошо узнал за пять лет, с того самого времени, как князь раскинул свой стан в Васлуе. Веришь ли ты мне?

— Верю. Почему бы мне не верить?

— А хочешь расскажу, как я тут очутился?

— Хочу, отчего бы и нет?

— Не серчай, почтенный боярин, ты говоришь будто чужим голосом. Знаю, тебя донимает тревога, оставь ее! Когда я расскажу тебе мою историю, твоя покажется тебе пустяшной. Да благословит меня святой иеромонах поведать все без смущения. Когда я вспоминаю прошлое, во мне закипает злоба. Так что благослови меня, святой отец.

— Да смилуется бог над тобой, — проговорил Никодим, осеняя мельника крестным знамением.

— Целую твою десницу, отец. Да будет ведомо вам, честной конюший и досточтимый инок, что тридцать шесть лет тому назад я с двумя своими братьями жил у Прута, в краю Фэлчиу, в угодье, доставшемся нам от нашего отца Мэнэилэ. Род наш недавно там поселился; сменилось только два поколения, мы были третьими. Мой отец Мэнэилэ хорошо помнил, как пришел он с дедами из-за гор, по княжескому повелению, приведя туда, к Пруту, овец, ослов и слуг. Поселились мы в Мэнэилешть и радовались простору и изобилию. Прежде всего перед нашими глазами был не только лес; бурные весенние потоки не разрушали наши дворы. Там, где мы проходили с плугом, из одного посеянного зерна вырастала тысяча. Говорят, что просо в тех краях без шелухи. Мы перегоняли скот то в одно место, то в другое, пастбищ для овец было много. Правда, некоторые рэзеши, поселившиеся там раньше нас, говорили, что хорошо-то, мол, здесь хорошо, да опасно. Через каждые три года бывает засуха; через каждые тридцать три года нападают татары. Но засуха нас не страшила, у нас были запасы, да и опасность от татар была уже не так велика, как прежде. Владения господаря раскинулись далеко. И нас поселили там для того, чтобы охранять их. Мы расселились у Прута, а другие еще дальше, в степях.

Жили мы в достатке и довольстве до тех пор, пока не нагрянули татары. Один отряд появился в хотинской, другой в лэпушненской земле. Те, что ударили на Лэпушну, забрались и к нам, в Мэнэилешть. Вы ведь знаете, как богопротивные разбойники стремглав налетают и уходят. Пока катилась весть по стране и пока мы увидели маячные дымы на далеком холме Орлат, татары уже были в загонах и хозяйничали там, как волки. Мы не успели ни скрыться, ни дать им отпор. Всех нас, весь род Мэнэилэ, схватили и погнали в Крым. Я попал в рабство к мурзе Дауду, и он повез меня в место, которое на их языке называется Тучная долина. Татарские овчары приносили мне сыворотку из-под сыра, я кипятил ее и осадок с крупинками сливал в мешочки, приготовляя урду [61].

В том краю ногаев, который зовется Крымом, никогда не слыхивали об урде. Что делали с сывороткой эти нехристи, я не знаю, должно быть, выливали собакам.

Когда отряд хана Гирея напал на Мэнэилешть, случилось так, что мурза Дауд нашел на моей овчарне вкусную урду. Он отведал ее, и так она ему понравилась, что он и взял меня в рабы, вместе с цедилкой для урды, и приказал беречь эту сладкую урду пуще глаза.

Как вернулся отряд к хану, мурза Дауд вспомнил о рабе, варившем урду. Позвал он одного из своих слуг, который вначале был моим хозяином, взял у него мешочек с урдой и преподнес это лакомство Гирею.

Однако урда не понравилась. Попробовал ее хан, скривился и сплюнул.

Разъяренный мурза подошел к повозке, приказал вытащить меня оттуда и отрубить мне голову за то, что я испортил урду, — раньше-то она была сладкой, а теперь вот стала горькой и кислой и застревает в горле комом. Настоящая отрава.

— Ну что ж, — говорю я толмачу, — пусть меня зарежут, а только ваш мурза глуп и не понимает, что сладкая урда, как всякое хорошее кушанье, хранится недолго, быстро портится. Он хочет сладкой урды? Так пусть отвезут меня на какую-нибудь вашу овчарню и дадут мне в руки все, что нужно, я снова приготовлю урду, и хану она понравится.

— Ты это сделаешь, гяур? — спросил, повеселев, мурза Дауд.

— Сделаю. Как я вижу, трава здесь еще лучше, чем в Мэнэилешть.

— Тогда, гяур, я дарую тебе жизнь.

— Передай ему, — говорю толмачу, — что моя жизнь в руках господа бога, а не в его. Пусть пошлет меня на овчарню и даст все, что я сказал, а не лопочет зря.

Я приготовил урду, но не показал татарским овчарам, как она делается. Попробовал мурза Дауд, причмокнул языком. Вскочил на коня и что было духу помчался, чтобы преподнести ее Гирей-хану. Попробовал Гирей- хан и тоже причмокнул языком.

— Как называется это лакомство? — спрашивает Гирей.

— Не знаю, — отвечает мурза, — но я назвал ее по имени раба. С тех пор татары в тех местах так и называют урду «мэнэила».

И назначили меня на той овчарне мастером. Время от времени я получал приказ от мурзы Дауда приготовить ему оку или две оки мэнэилы. Одна ока требовалась ему самому, другую он преподносил хану. И так нравилась хану сладкая моя мэнэила, что он исполнял любые желания мурзы Дауда.

Увидал я, что дела мои у татар идут успешно, возгордился и велел передать моему мурзе, что буду готовить мэнэилу еще вкуснее, ежели мне будут выдавать по стакану того вина, что пьют мурза и хан. Я до тех пор донимал мурзу, что в конце концов он поверил, будто стакан вина придает мне силы; по выпивать я стал не по одному стакану, а по тридцать, и уже не мог держаться на ногах.

— Гяур, — говорит однажды Дауд-мурза, — научи меня делать сладкую мэнэилу. Если я буду есть каждый день сладкую мэнэилу, то не умру, а вот ты, коли будешь выпивать в день по тридцать стаканов, скоро пропадешь и не сможешь готовить мое любимое угощение.

— Ни черта со мной не будет! А тайну свою не открою.

— Ежели ты не помрешь от вина, то все равно рано или поздно наступит час твоей смерти.

— Это другое дело, но все равно я не скажу.

— Однако, Ирими-гяур, подумай хорошенько.

— Сижу я, бывало, и думаю, сижу и думаю.

С тех пор как стал я готовить ему урду, Дауд будто осатанел: он разъезжал по стране, скупая у татар новых, пленников из рода Мэнэилэ, да и других молдаван из края Фэлчиу. А потом отправлял их в пустынные, необжитые места. Понял я, что оставлял он их там на погибель, — хотел, чтобы исчезли все, кто умеет готовить сладкий овечий сыр. Тайну же мою, ежели я ее открою, будет знать только мурза Дауд, и он окажется тогда в большой Чести у Гирей-хана. Меня же, после того как его обучу, он убьет.

Вот я и сказал ему:

— Не хочу тебя учить, Дауд-мурза.

— Ну что ж, тогда я велю отрубить тебе голову, Ирими-гяур.

— Ты можешь зарезать меня, — говорю я, — но все равно я не стану учить тебя, как готовить урду.

— Ты не боишься смерти, гяур?

— Не боюсь.

— Открой тайну, и я освобожу тебя из рабства, Ирими-гяур.

— Вот это другой разговор. А чем ты можешь поручиться, Дауд-мурза?

— Дам тебе клятву, клянусь своей бородой.

— Я говорю:

— Не нравится мне такая клятва, Дауд-мурза, да и бороды у тебя нет. Разве это борода? Как пшеница в засуху: тут волосок, там волосок. Посмотрел бы ты, Дауд- мурза, на бороду нашего попа Настаса, — ею можно гумно подметать.

Устыдился мурза.

— Тогда чем же мне поклясться?

— Ты вот как поклянись, — говорю я. — Если ты не сдержишь слова, то дай бог не достать тебе месяца рукой.

— Что это за клятва, гяур? Не понимаю.

— Это страшная клятва, Дауд-мурза. Это очень опасная клятва.

— Ладно, — говорит. — Я подумаю. Ладно, дам такую клятву, какую ты хочешь.

— Мы сторговались еще на девять лет; а девять лет я к тому времени уже провел в рабстве. Когда протекут все восемнадцать лет, он освободит меня, а я его научу делать урду.

Так все потом и было. Мурза сдержал слово; и после того как отпустил он меня, я блуждал еще лет одиннадцать, пока не вернулся в Молдову.

Пошел я туда, где когда-то было село наше Мэнэилешть. Бедные души родителей наших! Там ничего уже не осталось; ничего я не мог узнать. Все было разрушено, развеяно: и село, и церковь, и погост. Ни колодца, ни родника. Ничего не было и в помине.

Я объехал на коне все эти места. Вдалеке увидел новое село. Поскакал я туда, — оказывается, оно совсем недавнее, называется Козмешть. Спрашиваю и узнаю, что село поставлено с дозволения Штефана-водэ, который стал властителем страны. Повздыхал я, поплакал, потом решил направить стопы свои к господарю. Узнал, что Штефан-водэ раскидывает стан своих войск у Васлуя.

Добрался я сюда, в Васлуй, и, когда господарь проходил мимо, бросился перед ним на колени. Он спрашивает:

— О чем молит сей несчастный?

Я приблизился, склонился перед князем и все рассказал; для подтверждения я назвал и другие села, которые были вокруг Мэнэилешть.

— У тебя ничего нет? Ты остался ни с чем?

— Пресветлый государь, — отвечаю ему, — у меня осталась только душа. Да с божьей помощью, без особого труда могу выпить сорок стаканов вина и не свалиться после этого. Осушу сорок стаканов, да еще могу пройти меж разбросанных яиц с миской похлебки в руках, не расплескав ни капли и не раздавив ни одного яйца.

— Повремени с этим, сначала проверим, так ли все было, — порешил господарь.

Услышав его слова, я даже струхнул.

Повелел господарь все проверить, расспросить старых людей и, когда убедился, что все, сказанное мною, правда, пожаловал мне другую землю вместо прежней и мельницу близ городища.

Закончив рассказ, мельник, по привычке подмаргивая своему бесу, воззрился на старого боярина, выжидая, как тот откликнется. Старый боярин слушал с великим вниманием, но ничего не говорил.

— Я понимаю, почтенный Маноле, что ты хотел бы узнать о молодом конюшем, — сказал мельник приглушенным голосом. — Могу сказать лишь, что в переметной суме он вез с собой черного петуха, который будет возвещать ему зори.

— Стало быть, отправился в далекий путь… — чуть слышно произнес монах.

— Что ж, я вот дошел до ногайцев и возвратился. — добавил мельник. — Ежели на то господня воля, человек возвращается и с того света. Теперь я прошу вас подождать, я ненадолго отлучусь, — неподалеку отсюда у меня садок для рыбы. Она вам может пригодиться. Прибавки к плате не потребую; хватит трех грошей да доброго слова, которого, не в обиду вашим милостям будь сказано, я еще не слышал.

Мельник взял шест из закутка и в темноте отправился на пруд. Ему было достаточно света, струившегося от звезд, в особенности от Млечного Пути, который он хорошо изучил в Крыму, пробыв там в плену двадцать девять лет и один месяц. Старик пошел, грузно покачиваясь. Вскоре до конюшего и монаха донесся его голос, вероятно, он разговаривал сам с собою, а может быть, с бесом, своим сынком.

Когда боярин Маноле увидел, что под кровлей мельницы они с отцом Никодимом остались наедине, он заметил со вздохом:

— Боже, сколько небылиц может наговорить один человек.

— Батюшка, — улыбнулся Никодим, — у этого мельника выдумка ходит рука об руку с правдой.

— Может статься, и так, — согласился Маноле, — а может, и иначе. Но этими россказнями он надоумил меня отправиться поглядеть на свои земли и стада по реке Жижии.

Монах ответил:

— Чтобы обрести покой, батюшка, отправимся к реке Жижии, и буду я тебе повсюду товарищем.

Таким-то образом и подтвердилось гаданье Илисафты, ведь она гадала на бобах в Тимише, и вышло конюшихе, что ее супругу предстоит дорога, полная опасностей, и будут в дороге задержки.

— Ах, ведала я, бедная, что иного и нельзя было ждать от конюшего Маноле! — жаловалась она боярыне Кандакии. — Разве когда-нибудь он поступал иначе? Он всегда мне перечил. Вот, мол, только съездить ко двору, за неделю обернется, пусть не тревожится боярыня Илисафта. Он так торопился, что даже не нашел времени спуститься в усадьбу и сказать своей бедной Илисафте: «Оставляю тебя грустной, чтобы, вернувшись, найти веселой».

Уехал и оставил меня одну; так и впредь будет уезжать и оставлять меня, такой уж он своевольный и всегда таким был. Тебе, дорогая сноха Кандакия, я могу сказать это, ибо ты для меня как дитя любимое. Вот сидим мы сейчас на крыльце у Симиона и смотрим, как снуют слуги, и видим, что делается на конном заводе. Недавно прошел Симион с Лазэром Питэрелом, постояли они у конюшен, и приказал Симион вывести на смотр господарских жеребцов, по новому, им установленному порядку. Слуги тотчас же пошли в конюшни и вывели жеребцов. Видела ты и Каталана. Видела и я этого аргамака, много раз видела. Дорогая моя Кандакия, ты изумишься и перекрестишься, когда я скажу тебе, что за все годы, пока хозяином здесь был Маноле, мне не доводилось видеть этого прославленного Каталана. А была из-за него целая смута, и люди убивали друг друга, как на войне; одни хотели выкрасть его, другие охраняли его; такие дела тут были, о которых знает весь свет. И тогда мне не дозволялось посмотреть на Каталана. Упрямец Маноле запрет наложил, я и заговаривать об этом не смела. А сейчас и ты, дорогая Кандакия, видела, что ихний Каталан такой же конь, как и все остальные, ничем не лучше.

— И все же, — улыбнулась Кандакия, — несмотря на строгие запреты, ты, боярыня Илисафта, увидела его, когда пожелала. Ухитрилась поглядеть на него и Кандакия, ибо вокруг боярина Маноле были и другие, более сговорчивые мужчины. Теперь, когда нет запрета, пропала и охота посмотреть на коня. Каталана уже не скрывают от нас, — ведь теперь есть и другие жеребцы его крови, и цена Каталану упала в глазах конюших. Нам прежде очень хотелось взглянуть на него! А теперь никакого нет желания.

— Дорогая сноха Кандакия, ты, я вижу, понимаешь, сколько я выстрадала. С тех пор как Симион стал здесь конюшим, место это будто расцвело: и людей видно, и слышны женские голоса. А раньше тут было, как в мужском монастыре. У боярина Маноле твердое сердце, а Симион размяк и подобрел от любви своей супруги. Он уж и не знает, как и чем угодить боярыне Марушке.

— Это и с другими случается и случалось, дорогая боярыня Илисафта.

— И в самом деле так, дорогая Кандакия, — успокоилась конюшиха.

— Новенькое сито долго висит на гвозде, дорогая свекровь Илисафта. Но тут еще и другое дело: сколько ты ходила то по врачевателям да повитухам, то к чудотворным иконам и святым девам, и золовка Марушка понесла благословенный плод, и мы все тут теперь сидим подле нее, ждем, когда матерь божья ниспошлет ей разрешение от бремени.

— Так оно и есть, — вздохнула конюшиха, — когда женщина на сносях, ее чтут, как повелительницу и королеву. Однако некоторым не дано быть в тягости.

— Потому что не настало для них время, дорогая боярыня Илисафта, как признались они вам. А когда наступит для них срок, попросят вашей помощи.

Боярыня Кандакия с улыбкой поцеловала руку своей дорогой свекрови. «Поспешила поцеловать, дабы не укусить», — подумала конюшиха, зорко, но незаметно следившая за невесткой, которая была в расцвете красоты. «Ох! — со вздохом подумала она. — Красота скоро увядает…»

— А что сейчас делает боярыня Анка? — вдруг обратилась Илисафта к снохе. — Она как пошла к Марушке, так и не выходит до сих пор.

— Должно быть, угощает дочку кофеем, — не без ехидства промолвила Кандакия.

Только на это и горазда моя сватья. Вижу, и пана Кира опаздывает. Забыла я масло, которое освятил владыка Теоктист, вот и пришлось послать за ним Киру. Ведь сказала, где его найти, да, видно, не нашла старуха, роется, разыскивает. Ах нет, слава богу, идет! Пана Кира, что это ты так долго возилась?

— Разве долго, матушка боярыня? Пока туда шла, пока обратно. Масло-то я искала в тисовом ларце, да не нашла. Благо, было у меня припрятано немного точно такого же, я и принесла его. Не слышно, вторые-то схватки не начались?

— Не тревожься, сейчас ты сама услышишь, пана Кира.

Женщины застыли в ожидании. Из дому не доносилось ни звука. Босые цыганки торопливо пробегали из верхних покоев в нижние и во двор. И лишь на мгновение лучи полуденного солнца успевали блеснуть на их разноцветных ожерельях. На цыганках были яркие, пестрые одежды татарского покроя; самые молодые, будто желая сбросить с себя путы рабства, уже переставали носить одежду кочевников и осмеливались щеголять в молдавских домотканых юбках и косынках. Старая бабка-повитуха еще носила шальвары. Эти смуглолицые служанки были подарены боярыне Марушке господарем на новоселье.

Боярыня Илисафта, откинув голову, указывала на них лишь взглядом, но Кандакия понимала, что приданое это, которым, по-видимому, гордилась Марушка, было не по нраву свекрови. А все-таки приятно иметь рабынь, кои так покорно прислуживают тебе, стоят перед тобой на коленях. Не скажешь, что эта женщина, по имени Марушка, дочь русинки, обижена судьбой. Кандакия ехидно улыбнулась, соглашаясь с мнением конюшихи о рабынях-цыганках.

Во дворе было тихо и спокойно. Симион велел всем слугам-мужчинам идти отдыхать в тень, а не сновать без дела туда и сюда, не перекликаться, не стучать, не кричать. Для всяких шумных дел настанет другое время, когда его милость успокоится. А сейчас он места не находит себе. Направился было к дому, да увидел женщин на крыльце и по их лицам понял, что ему еще долго придется маяться. Хоть бы кончилось это мучение к вечеру или хоть к полуночи! Он повернул от дома к конюшням, обводя невидящим взором горы и знойную дымку над степью. Ницэ Негоицэ высунул голову из-за стога сена. Симион раздраженно приказал ему:

— Постели мне сегодня в моей старой каморе у конюшни; переночую там нынче.

Старая избенка, в которой он спал еще в ту пору, когда был холостяком и вторым конюшим, позднее нередко бывавшая для него прибежищем во время ссор с боярыней Марушкой, вновь должна была сослужить свою службу.

— Я понял, честной конюший, — ответил Негоицэ, глядя хмурыми глазами в сторону, словно отыскивая там недруга.

Вдруг из верхних покоев донесся тонкий приглушенный крик.

Женщины вскочили с крыльца, зашелестели юбками, заспешили в дом. Конюший Симион ринулся к калитке.

Пана Кира поспешила за хозяйками, стараясь обогнать их справа или слева и на ходу нащупывая за поясом бутылочку со святым маслом.

— Родненькие мои, родненькие… — вздыхая, бормотала она, стараясь пройти вперед, но это ей никак не удавалось.

Марушка лежала на кровати под белыми покрывалами. Голова ее от сглазу была повязана шелковой красной косынкой. Боярыня Анна вертелась вокруг кровати, что-то разыскивая, и время от времени спрашивала дочь:

— Что тебе, милая моя?

— Я умру! Умру! — кричала Марушка. — Оставьте меня, ничего мне не надо, убирайтесь отсюда.

Схватки становились все сильнее, она корчилась, извивалась ужом, кричала страшным голосом, от боли лицо ее исказилось.

Симион просунул взлохмаченную голову в приоткрытую дверь.

— Нет! Нет! Нельзя! — разом закричали женщины и, встав стеной перед ним, вытолкнули за дверь.

— А мне что делать? — спрашивал Симион, начиная сердиться. — Я же хочу видеть Марушку.

— Нельзя! Мы позовем тебя, когда понадобится.

— Сколько же мне тут стоять?

— Позовем, когда наступит время, — отвечали женщины.

Это всего больше раздражало Симиона: ему приказывают не беспокоиться, тогда как каждый крик Марушки болью отдается в нем самом. Вся душа переворачивается от ее мучений. На лбу у него выступил пот. Симион вышел на крыльцо, уперся лбом в дубовый столб.

Снова крик! Крик смерти разрывает ее…

Такого ужаса он больше не может терпеть. Симион бросился в спальню. И в этот самый момент вопли Марушки смолкли.

Женщины сделали все, что положено делать в таких случаях. Сменили масло в лампадке у иконы богоматери, вставили новый фитиль, Марушке подали стаканчик вина, смешанного со святым маслом, и уговаривали отпить хоть капельку, на лоб положили мокрое полотенце, которое Марушка сразу же сбросила. Цыганка- повитуха просунула голову в дверь и, отыскав глазами нану Киру, знаком подозвала ее.

— За попом послали? — спросила она ее на ухо.

— Нет еще. Сейчас пошлю.

Боярыня Илисафта, услыхав это, всплеснула руками.

— Как же ты могла позабыть, дорогая сватья! Не понимаю!

— Да неужели я виновата, господи прости! — воскликнула Анка. — Есть же и другие в этом доме.

— Разумеется, есть, особенно мужчины, которые не находят себе места, — согласилась Илисафта, вышла и опять набросилась на Симиона. — Пусть кто-нибудь без промедления вскочит на коня, — приказала она конюшему, — и едет за отцом Драгомиром. Пусть поп все бросит и мчится сюда.

— Что случилось?

— Делай, что я велю, не спрашивай. Ничего пока не случилось, все идет, как надо.

Старуха цыганка продолжала поучать пану Киру:

— Как начнутся третьи схватки, спустите ее с постели.

— А зачем? — обернулась Илисафта.

— Так уж у нас заведено, — вздыхает повитуха, — так из века повелось, — рожать младенца на земле.

— Этому я не верю, — не очень решительно воспротивилась боярыня Илисафта. — Я родила четырех сыновей, слава пречистой богоматери, и всех в своей постели, по обычаю молдавских боярынь. Ну, разве только не будет иного выхода и слишком затянутся схватки. Ты лучше принеси хороший камень да оберни его полотенцем, положим ей под поясницу… Ты послал за попом, Симион?

— Послал.

— Ох, что-то я еще забыла! Симион, приготовил ты то, о чем я тебе вчера наказывала?

— Нет, матушка. Будто у меня только эта забота.

— Ах, как так можно? Ступай сейчас же и приготовь.

— Иду, матушка.

— Ступай и не шуми до тех пор, пока я не прикажу.

— Исполню в точности, матушка.

Симион отправился все с тем же озабоченным и испуганным взглядом. Распоряжение матери, о котором он забыл, было тоже связано с Марушкой. Однако то, что велено было сделать, казалось ему, не облегчит подобных страданий. Такие крики, наверно, можно успокоить лаской, а не грохотом! Тем не менее он поспешил выполнить поручение Илисафты. Матушка, по ее собственным признаниям, только так смогла облегчить свои муки, когда рожала Симиона. Ничего плохого не случилось, и она благополучно его родила. Но люди в те времена, думал с сомнением Симион, были покрепче. А Марушка — словно хрупкое дитя. Ох! Много пришлось ему претерпеть от этого дитяти. Но лишь бы поскорее разрешилась она от бремени.

Он ищет Лазэра Питэрела. Посылает за ним. Держит с Лазэром совет, как лучше поступить.

Есть на господарских конюшнях в Тимише (он знает, что есть) маленькая пушечка, не раз возвещавшая о прибытии Штефана-водэ. Напоминает она медную ступу, в которой хозяйки толкут сухари. В ее дне пробита дырочка, через которую едва можно просунуть кончик проволоки. Эта ступа прикреплена обручем к буковому пню. В нее засыпают сколько надобно пороху, затем затыкают паклей, хорошенько утрамбовывают. Когда нужно, чтобы она грохнула, в дырку просовывают раскаленный конец проволоки. Делают это осторожно — при помощи жерди, на расстоянии.

Лазэр Питэрел покорно слушает, потом отправляется разыскивать пушечку, чтобы доставить удовольствие своему конюшему.

— Да какое это для меня удовольствие, побойся бога! — сердито говорит Симион. — Несчастная моя головушка! Мне ничего не надо; только бы покоя, только бы увидеть супругу свою здоровой. Мне-то пушка не нужна!

— Тогда зачем мне ее разыскивать?

— Найди и заряди, так велела матушка боярыня Илисафта. Сейчас здесь она повелевает. Ты разве не слышишь?

Лазэр Питэрел уходит, сокрушенно покачивая головой: «Подумайте, ведь в другое время конюший Симион за целый день не скажет столько слов, сколько сказал сейчас в одну минуту».

А что нужно вон той цыганке?

Ей потребовался плоский и гладкий камень удобной формы, и весом чтоб был он не менее девяти фунтов. Это тоже приказание Илисафты; камень нужен для молодой госпожи, дабы она могла на него опереться во время схваток. Пусть кто-нибудь немедля отыщет такой камень.

И словно из-под земли вновь появился конюший Симион. Ибо вновь раздались протяжные и отчаянные крики молодой боярыни. «Тяжелое наказание определил бог всему женскому племени», — думает Лазэр Питэрел.

Крики стихают. Но не проходит и четверти часа, как возобновляются снова.

Через час или два, когда (в который уж раз!) страшный крик огласил воздух, на крыльцо выскочила боярыня Анка.

— Где конюший Симион? Пусть сейчас же явится конюший Симион. Пусть немедленно придет, — так велит Илисафта.

Но конюший Симион был недалеко. Стоял неподвижно в углу крыльца, и в ушах его звенел этот вопль, терзая ему душу. Он глядел вокруг отсутствующим взором и не понимал, что делалось возле ворот, ведущих к конюшням. А возле тех ворот уже пылает большой костер. В стороне от огня — какое-то странное сооружение, которое со всех сторон рассматривает Лазэр Питэрел и, сердясь, возится с ним.

«Что такое? Кто приказывает немедленно явиться? Куда явиться?»

— Иди за мной, — ласково говорит ему боярыня Анка, — тебя желает видеть твоя супруга.

Сердце конюшего Симиона в страхе забилось: «Может, умирает Марушка?»

— Боже упаси, — с упреком говорит боярыня Анка, — как можно произносить такие необдуманные слова.

Отец Драгомир бормочет молитву у дверей спальни. Он склоняется перед конюшим, несмотря на свою тучность. Его парчовая епитрахиль блестит при свете горящих свечей.

Конюший Симион мнется в нерешительности. Спотыкается о порог; душераздирающий крик захлестывает его как горный поток; он останавливает застывший взгляд на жене. Женщины тесно сдвинулись и пытаются закрыть от супруга измученную схватками роженицу. Но широко раскрытые громадные глаза любимой устремлены на него. Они ему кажутся страшными, эти глаза, которые прежде смотрели на него с такой нежностью. В этих мутных глазах — безумие. Марушка протягивает руки и цепляется за волосы мужа. Трясет его голову. Отпускает и опять хватает. Затем в изнеможении падает на постель.

— Теперь уходи! Уходи! — выталкивают его женщины.

Конюший Симион выходит на веранду, совсем упав духом после этой неожиданной сцены. Подает знак Лазэру Питэрелу. Этот жест означает, что теперь земля может разверзнуться, и пусть в нее рухнут все живущие на этом свете люди.

Грохнула пушечка, пыхнув огнем в серые сумерки. Земля не разверзлась, но окна в спальне Марушки задрожали. Раздался еще один вопль — это крикнули все находившиеся там женщины.

Свершилось. Смилостивилась матерь божья. Пусть войдет конюший Симион. Боярыня Илисафта приказывает ему явиться немедля.

— Милости просим, честной конюший, взгляни на своего сына, — кланяется пана Кира. — Приняла его бабушка в собственные руки, смазанные священным елеем.

Симион чувствует, что слезы текут у него по щекам, когда его обнимает за шею бледная, измученная Марушка; в глазах у нее счастливое успокоение.

А появившийся на свет ребенок кричит громко и гневно.

Он будет достойным мужчиной, как его дед, и зваться он будет Маноле! — распоряжается боярыня Илисафта.

При родах сначала появилась левая рука, а затем уж голова.

— Он будет левшой… — негромко вздыхает Кандакия. — Поглядите, есть ли у него кунья метка.

Есть у него кунья метка. Стало быть, внук продлит род своих дедов и память о них в грядущих веках.

В это время старый конюший с отцом Никодимом находились на пастбищах, тянувшихся по реке Жижии. Заночевали они в лачуге старшего табунщика, некоего Журджи Кэпэцинэ; и, отдохнув, наутро всматривались в заречную даль. Перед ними, насколько хватало взора, простирался в одну сторону длинный холм, а в другую тянулись разделенные извилистым протоком плавни. Когда весной наступало половодье и разливались Прут и Жижия, вода достигала протока и прорывалась к лугам. Тогда затоплялись все камышовые заросли, виднелись лишь зеленые островки да переливались мутные волны. Но только схлынет вода, как сразу прилетают из чужих краев болотные птицы. Одни несутся бесчисленными стаями, летят куда-то дальше, заполняя небо и закрывая зарю, другие останавливаются здесь на гнездовье.

В ранний час августовского дня, когда старый конющий и Никодим оглядывали поросшие камышом и кустарником берега Жижии, птицы, которые царили в этом уголке мира, поднимались над камышами, над водной гладью и учили летать своих птенцов. Безбоязненно показывались всякого рода пернатые, от лебедей, пеликанов и гусей до самых маленьких летающих и плавающих птичек. Проносились со свистом ветра утки различных пород. Были тут и птицы неизвестной породы: одни с широкими клювами, другие с белоснежным хохолком, третьи в розовом оперенье. Были и журавли всякие, и цапли. Конюший смотрел, удивлялся да расспрашивал обо всем деда Журджу Кэпэцинэ.

Однако деду Кэпэцинэ было не до болотных птиц. У него дела поважнее — оберегать доверенные ему стада. Он показывал на луга, где были устроены загоны и где паслась скотина. У каждого пастуха было по сорок волов или по шестьдесят телят. Из-за этих стад Кэпэцинэ и жил тут, не видя людей по целому году; борода у него косматая, дремучая — отросла от глаз до пояса. В бурке, в островерхой меховой шапке, с палицей, окованной медными гвоздями, он казался выходцем с того света; он не знал ни господаря, ни сучавских бояр; для него царем и богом был конюший Маноле.

Подручными у него состояли парни, собравшиеся со всех концов Молдовы; вместе с ними он вел упорные битвы, битвы с водою, со зверьем, с зимою. Каждый пастух держал при себе собаку. Журджа Кэпэцинэ имел двух псов. Плату за свой труд он получал после продажи скота. Съестные припасы для себя и девяти парней он возил из-за Прута.

— Как же вы привозите просо? — спрашивал Маноле.

— Как можем. В этом краю, конюший Маноле, с тех пор как мы с тобой сговорились, мы ни разу не пострадали от грабителей; По правде сказать, здесь, у Прута и Жижии, живется нам нелегко, однако живется. Достатка всякого много, неподалеку пасеки и сыроварни, а людей мало, они, как и мы, обречены на одиночество. Вы, ваши милости, живете в горах, в домах, на земле, а мы тут как кроты живем.

— Зато денег копите немало.

— Что толку, хозяин. Достаток есть, да он для брюха, а не для души! Нет здесь ни церкви, ни корчмы. Случается, забредет какой-нибудь музыкант, сыграет что-нибудь, да и улетит, как улетают птицы из плавней. Тяжелее всего нам приходится зимой, в непогоду, в метели, когда живем мы в загонах вместе со скотом. Волков и воров мы не боимся; ежели воры посмеют сюда сунуться, то не ступать им больше по земле. По нашим законам, ежели где застанем вора, тут ему и могилу роем. Теперь, хозяин, как и два года назад, мы просим тебя замолвить словечко за нас князю и испросить соизволения построить здесь, меж Прутом и Жижией, церковь и чтоб священника сюда прислали. Построим мы тут село, женщин найдем, обоснуемся и жить будем, как все люди.

По дороге домой, в Верхнюю Молдову, конюший нет-нет да и заговаривал с иеромонахом Никодимом о просьбе деда Журджи Кэпэцинэ. Он дал старику обещание и беспокоился теперь, сможет ли его выполнить.

— Понимаешь, дорогой сынок отец Никодим, — вздыхал конюший, — жаль мне стало нашего волопаса после всего, что он рассказал. Жаловался он мне и прежде, но теперь что-то уж очень грустно было слушать его. Все преходяще, отец Никодим, исчезнем мы, как те птичьи стаи, что мы видели здесь, уйдем и не возвратимся. Вот и надобно позаботиться, чтобы осталась на этом свете память о нас. И еще скажу тебе: понапрасну лечил меня медведь цыгана Заилика. Что было, то сплыло, молодости не вернешь.

Никодим, тряхнув головой, улыбнулся.

— Видно, батя, господь бог посылает и простым пастухам Молдовы такие же мысли, какие тебе в голову приходят. Не будь таких мыслей, не рыли бы люди колодцев, не воздвигали бы церквей.

А по прибытии в Тимиш встретила их Илисафта великой новостью и поднесла сладкого вина. И конюший забыл о своих тревогах. Он с удивлением заметил (хоть и не сказал об этом никому, кроме сына своего, монаха Никодима), что боярыня Илисафта, вопреки его ожиданиям, не обрушила на него потока укоров. Без особого огорчения она вспомнила об Ионуце и поручила всех своих близких божьему милосердию.

— Так в свое время, Никодим, снижалась мне цена в ее глазах, когда вы появлялись на свет; а сейчас, с появлением внука, падает в цене и наш любимый Ионуц.

Отец Никодим зашел к роженице, благословил ее и отправился в монастырь, где его ждал келейник Герасим. Как всегда, томила его печаль, особливо грустил он из-за того, что от младшего брата, от Ионуца, нет никакой весточки.

Однако прежде чем монах вошел в святую обитель, господь соизволил послать ему эту весть.

У наружных ворот монастыря, на лугу, зазеленевшем во второй раз, он увидел незнакомого монаха, который смиренно поклонился ему. Это был еще молодой, худощавый и стройный человек, с реденькой бородкой и большими невинными глазами. Одежда опрятная, хотя нетрудно догадаться, что в ней исхожены длинные дороги. Посмотрев на монаха, отец Никодим понял, что это нищий духом странник.

— Низко кланяюсь тебе, твое преподобие, целую руку, — тонким голосом произнес незнакомец. — Скажи, пожалуйста, имя твое. Я уже пять дней дожидаюсь здесь, у Нямецкой обители, отца Никодима.

— Волею божьей я и есть отец Никодим, — ответил монах.

— Ежели ты, твое преподобие, действительно тот, кого я ищу, то назови свое прозвище.

— Мое прозвище — Черный; так звали меня в детстве.

Так, так. Меня вот зовут Иоаникие, а прозвище мое — Белка. Бью челом твоему преподобию и хочу поведать, что, будучи в дальнем краю, на земле христианской, я дал обет одному брату моему, что ежели дорога приведет меня в Молдову, то я непременно заверну в монастырь Нямцу. И ежели дойду до монастыря Нямцу, то разыщу преподобного иеромонаха по имени Никодим. А когда найду его, скажу ему несколько слов, коим научил меня брат мой. После чего буду волен идти куда пожелаю.

Отец Никодим вздрогнул и тотчас же спешился.

— Брат Иоаникие, — проговорил он в волнении, — я хочу услышать эти слова. Кто тебе их сказал?

— Христианин. О чем-либо другом не вопрошай.

— Каков его облик? И в каком месте научил он тебя этим словам?

— Ежели ты не сатана, а истинно отец Никодим из рода Черных, не спрашивай меня и об этом.

— Да будет так, — склонил голову иеромонах, — ни о чем не спрашиваю. Жду.

Тогда отец Иоаникие кротко улыбнулся, взглянул на отца Никодима своими ясными, какими-то девичьими глазами и нараспев произнес:

Что такое одно?

В Крэчун-крепости оно.

Что такое два?

Желтая листва.

В день Димитрия святого

Никоарэ встречу снова.

Сказав это, странник Иоаникие сорвал расцветшую былинку и, держа ее в длинных пальцах, словно свечку, отдал поклон и ушел.

ГЛАВА X

Об удивительных событиях, приключившихся с конюшим Ионуцем Ждером на дорогах турецкого царства

Всякий раз, когда с Ионуцем Ждером ничего не приключалось на дорогах, по которым он странствовал, он с сожалением думал о том, что ему не о чем будет рассказывать Штефану-водэ и архимандриту Амфилохие.

На одном из привалов он спросил Георге Ботезату:

— Что скажешь, Ботезату?

— Ничего не скажу, господин.

— Не кажется ли тебе, что мы словно на прогулке? Деньги, слава богу, у нас есть, их дал нам отец Амфилохие; заезжих дворов на больших дорогах тоже достаточно, оружия на виду не носим, дабы не дразнить людей; прикажет нам господарский служитель остановиться, мы остановимся, прикажет спешиться, мы спешиваемся; прикажет предъявить грамоту, мы ее показываем; взглянет он на грамоту и на нас и видит, что мы вроде как торговцы, одеты небогато, но и не бедно; у нас есть на чем полежать у костра, есть что набросить на себя в случае дождя: «Ладно, можете дальше ехать! А в какую сторону путь держите?» — «Держим путь к Дунаю». — «Торговать едете?» — «Да, как и сказано в нашей грамоте, — мы ведь ее тебе показали, честной господарский служитель, и вольны мы избрать любой путь». — «Ладно, езжайте».

Ботезату молча слушал, пережевывая хлеб с брынзой.

— Ну, что ты на это скажешь? — продолжает задумчиво Ждер. — Ты скажешь, что в ответ на слова господарского служителя: «А в какую сторону вы путь держите?» — я должен бы приветливо спросить, где и когда мы с ним вместе свиней пасли? Но дело в том, что нам велено в дороге подчиняться. И мы тихо и мирно следуем туда, куда нам велено. Как вижу я, люди не злы и отпускают нас с богом. Ты скажешь: ежели мы их не задеваем, то и они нас не обижают. Ты прав.

Ботезату одобрительно что-то пробормотал.

Ионуц поднялся, подошел к своему гнедому, осмотрел его, подтянул подпругу. Затем опять обратился к Георге Татару:

— А если они вздумают задеть нас? Что, если им понравятся наши кони и они набросятся на нас? Или заподозрят, что у нас есть деньги, — ведь мы странствуем как честные торговцы. Ты скажешь: коли до сих пор никто не напал, то и дальше не нападет. В стране спокойно. Проезжая по большой дороге, мы с тобой видели, что кое-каких разбойников вздернули на виселицы в Бырладской пыркэлабии. Во владениях пресветлого князя Штефана порядочные люди живут в покое, а ворам не идут впрок их разбойные дела. Правильно, Ботезату?

Татарин снова что-то пробормотал.

— Спрашиваю я теперь тебя, Ботезату, что будет, когда мы переправимся через Дунай в царство султана Мехмета? Там также к нам будет благоволить судьба? Его преосвященство отец Амфилохие говорил мне, что там в каждом городе правит кади [62]. Ежели с кем-либо у нас возникнет спор, мы не должны лезть в драку, как это в обычае у молдаван. Нет, мы направимся прямо к судье, поклонимся ему и скажем, что вот, мол, так и так… Разговаривать будем учтиво, ибо мы — гяуры; положим две свечи на коврик, на котором он сидит по-турецки, поджав под себя ноги. Для чего мы положим на коврик две свечи? Ты скажешь: для того, мол, чтобы кади мог яснее увидеть нашу правоту. А я скажу иначе: он скорее поверит в нашу правоту, ежели на этих свечах повар приготовит ему яичницу или пахлаву. И коли поверит кади в нашу правоту, то возгласит: «Аферим!» [63] и отпустит нас с миром. Ты скажешь, Ботезату, что наши супротивники тоже принесут ему две свечи. Отвечу тебе, что так оно и случится, и судья их тоже отпустит с миром. Такова справедливость в турецком царстве; и супротивники наши не осмелятся возвратиться к кади, ибо если они возвратятся, то будет им плохо. Ты, пожалуй, скажешь, Ботезату; а что, если супротивником будет измаильтянин? Что тогда делать? По правде говоря, на этот вопрос я не могу ответить, я еще должен подумать.

Ботезату прожевал кусок и поднял голову.

Коли нашим противником будет турок, — проговорил он, — мы оглядимся вокруг, и, ежели поблизости не будет других турок, мы смекнем, как с ним расправиться.

«Я всегда был уверен, — подумал Ждер, — что мой слуга — муж разумный».

Ежели ничего не случится ни сегодня, ни завтра, ни через неделю, стало быть, служба эта — наилучшая из всех, какие довелось исполнять Ионуцу Ждеру. На подобной службе он находится как бы под крылышком святого отца Амфилохие и хранит в памяти все его наставления. Однако же государь Штефан ведет войны и Ждер должен служить ему саблей.

— Ну, что же делать, — вздыхая, сказал он татарину, — раз так надо, обойдемся и без сабли.

— Что ж, хороша служба, — откликнулся Ботезату, — мне другой и не надобно.

— Значит, я прав, Георге, ты человек понятливый.

— Да. Мне другой службы и не нужно. Отдыхать я отдыхаю, ем до отвала, так что в живот можно бить, как в барабан. Вот я и решил, что ежели мы идем на край света, в далекие монастыри, чтобы стать монахами, то мне уж ни к чему нож, спрятанный за голенище. Когда дойдем до Дуная, брошу его в реку.

— Послушай, Георге, быть чересчур понятливым тоже нехорошо.

Татарин улыбнулся:

— Ты прав, конюший Ионуц.

— Я не хотел бы, — продолжал конюший, — снова стать беспомощным малышом, каким я был в доме старосты Кэлимана, когда у меня гуси клевали хлеб из-за пазухи.

Поговорив таким образом на привале у колодца, хозяин и слуга снова вскочили на коней и поехали но Галацкому шляху. Увидев, что солнце в золотой дымке опускается над долиной Серета, Ждер посмотрел на запад, где были горы, на юг, где лежало море, и пришел к выводу, что погода будет хорошей. Он помнил наставления отца Амфилохие о том, что привалы лучше делать в уединенных местах, нежели в корчмах, а потому свернул к приречным лугам, разыскивая для коней некошеную траву.

Спустившись по песчаному откосу холма, они вышли к высокому берегу Серета и, миновав излучину, очутились под сенью старых тополей, за которыми виднелась лужайка. Они проехали под тополями и остановились на этой лужайке.

Расседлав лошадей, сняли с них вьюки с поклажей и седла. Потом, стреножив скакунов, отпустили их пастись. Седла и вьюки расположили так, что между ними образовалось место для очага, принесли туда камни и хворосту для костра. Сухая трава нашлась, огниво и тоненькие ниточки трута взяты были с собою. В один миг татарин высек искру, всунул зажженный трут в пучок сухой травы, подул, и огонь вспыхнул. Кони, перестав щипать траву, повернули головы. Татарин стал внимательно наблюдать за ними. Лошади повернули головы не для того, чтобы посмотреть на огонь, а, должно быть, что-то услышали или почуяли.

Подправив костер, Ботезату передал заботы о нем своему хозяину, а сам отправился осмотреть все вокруг. Не прошло и четверти часа, как он возвратился с большим листком мать-и-мачехи, свернутым кулечком. В том кулечке он принес своему хозяину ежевику.

Растянувшись на подстилке, Ждер приподнялся на локте.

— Что-нибудь заметил?

— Нет, ничего. Может, они почуяли других коней на той стороне реки. Парнишки выводят пастись лошадей в ночное, сейчас лунные ночи.

Подбросили в огонь хворосту, улеглись на спину и стали наблюдать за небом, которое становилось темно-фиолетовым.

Как только стемнело, их стали донимать комары. Тогда путники легли так, чтобы на них веяло дымом. Ветерком тянуло с юга, с Дуная, его дуновение едва ощущалось, а дым плавно обволакивал их, а затем легким маревом кружился над поляной. Показалась луна чуть- чуть на ущербе, она поднималась в дымчатом ореоле.

— Будет ветер, — предсказал Ботезату, — к рассвету тучи, что виднеются на краю неба, дойдут сюда, соберется дождь.

Конюший кивнул головой, соглашаясь с ним, подложил руку под щеку и почувствовал, что погружается в первый сон. Он еще слышал, как копошится слуга, как кони с хрустом жуют траву, еще различал сквозь ресницы знакомые звезды в беспредельной высоте. Приоткрыл один глаз, чтобы лучше рассмотреть созвездие Дракона, потом сомкнул веки, и его сморил сон и словно понес по черной реке. Эта черная река была Дунаем, и там, за Дунаем, на другом берегу, стояли арапы и турки, и у них сверкали глаза и оскаленные зубы.

Вдруг из вод Дуная поднялась роща и поклонилась ему.

Он открыл глаза и различил невдалеке ветви тополей, склонившиеся под мягким ночным ветром. А сквозь кружево листвы на той стороне поляны светила луна, уже высоко поднявшаяся в небе. Лошади недвижно стоят в тени и тоже вслушиваются в звенящую тишину. Георге Ботезату, опершись спиной о седло, заснул, свесив голову на грудь. Сон подкрался к нему внезапно н предательски одолел его. Ветер что-то шепчет тополям, и листья непрерывно трепещут. Лишь один раз Ждер услышал: шлеп! Это рыба всплеснулась из глубины к лунной дорожке, протянувшейся по реке.

Однако дуновение ветра приносит весть о том, что в это уединенное местечко, где Ждер устроил привал, проник кто-то еще. Его костер едва дымится. Но вдали, за тополями, на большой поляне, искрится горка тлеющих углей, и около нее кто-то бодрствует. Приподнявшись на локте, Ждер пытается разглядеть, кто там сидит. Различает фигуру человека и видит, что это не взрослый, а сонный подросток. Другие ребята, наверно, где-то на берегу, откуда временами доносится звяканье железных пут стреноженных лошадей. Потом парнишки, переговариваясь в темноте, приближаются и тоже рассаживаются у дымящегося костра. Их трое, а вместе с тем, кто сторожил у огня, — четверо. Он поднимается, ворошит палкой костер, вздымая рой искр.

Парнишки говорят о какой-то свадьбе у них на селе. Потом умолкают, сидят тихонько, затем разговор продолжается, и явственнее всех звучит тоненький голосок самого маленького.

Они болтают о своих делах, и Ждеру вспоминаются те далекие годы, когда и он вместе с сыновьями старшины Кэлимана — Самойлэ и Онофреем, которые опекали его, ходил на берег Озаны в ночное. Вот так же они сидели у костра и рассказывали сказки.

Какими небылицами, какими сказками тешатся эти мальчики? О чем рассказывает младший из них? Остальные внимательно его слушают.

Извиваясь как змея, Ждер пробирается к тополям. Мальчонка со звонким голоском рассказывает о дворе пресветлого князя Штефана-водэ и о военном стане в Васлуе. Конюший навостряет уши, чувствуя, как к сердцу подкатывает теплая волна.

— Тятенька говорил мне, — звенит тоненький мальчишеский голос, — что есть, мол, при княжьем дворе какой-то Ждер, самый главный храбрец в господаревом войске!..

«Ну, этого я тоже не могу рассказать князю», — улыбается конюший и, возвратившись на прежнее место, прижимается лбом к седлу.

Смолк голос парнишки, а у берега, где были лошади, залаяла собака. Ребята у огня зашевелились; и чей-то голос, нарушив тишину, позвал собаку:

— Цыц, Тэркуш! Цыц! Иди сюда, Тэркуш!

Однако собака продолжала лаять. Что-то крикнул и парнишка, стороживший вместе с собакой стреноженных коней. Ребятишки встали и пошли. А конюший Ждер вновь заснул, и лунный свет бил ему в закрытые глаза.

Обойдя город Галац, путники направились вдоль Дуная к броду у Облучицы.

Всю эту часть пути конюший ехал в мрачном молчании, вспоминая печальные дни. Ведь где-то среди дунайских плавней, существует заброшенный островок, на который Ионуцу Ждеру уже не попасть. Быть может, пожары опустошили тот остров или его затопили весенние бурные воды. Быть может, там сейчас гнездятся лишь дикие гуси да пеликаны. А скорее всего обрушился на него ураган, повырывал все с корнем и унес в море. На тот островок, которого сейчас, вероятно, уже нет, привело Ионуца первое в жизни безумство — безумство первой любви. Кажется, что это было давным-давно, и теперь немного стыдно за себя, что из-за него произошла заваруха, в которой он чуть было не погиб. Он не погиб, ибо он «дурное отродье», как однажды сказала ему матушка. Но он мог погибнуть и погубить своих родных. Таким уж он был тогда, — совсем потерял голову из-за мимолетной любви. Да, он мог погибнуть, был бы теперь забыт, и те парнишки на берегу Серета говорили бы в ночном о более достойном человеке.

Однако он не погиб, ибо возле него был верный слуга Ботезату. Насколько безумствовал хозяин, настолько благоразумен был слуга.

— Ты еще помнишь, Ботезату?

— Что помнить-то, — удивился Георге Татару.

— Он уже не помнит, да и впрямь, зачем вспоминать, раз странствуешь по новым дорогам, в другом краю молдавской земли.

Внимательно глядя на слугу, Ионуц Ждер понимает, что татарин ничего не забыл. А Ботезату молча и спокойно глядит на изменчивый мир божий.

Конюшему Ждеру хочется сказать доброе слово своему слуге, но лучше промолчать, не ворошить прошлое.

А Ботезату считает, что нужно отвлечь хозяина от мрачных воспоминаний, отогнать их.

— Конюший, прежде чем мы доберемся до Облучицы, нас настигнет дождь.

В самом деле, косматые тучи несутся с верховьев Дуная, и заросли прибрежного ивняка гнутся, будто хотят сорваться с корней и улететь. Стаи диких уток то плывут стремительно по течению реки, то пересекают ее в поисках укрытых заводей.

Но прежде чем дождь настиг путников, они остановились, слуга достал из-под седел домотканые плащи. Оба набрасывают их на плечи, натягивают башлыки до самых бровей. Снова скачут галопом, спеша добраться до пастушьих шалашей или до сыроварен местных крестьян. Однако нет здесь ни пастушьих шалашей, ни крестьянских сыроварен. Дунайский берег возле брода Облучицы был в том году пустынным. Архимандрит Амфилохие предупреждал Ждера, что по ту сторону Дуная Облучица зовется Исакчой и там уже идут владения султана Мехмета. Еще весной тут плыли вверх по реке турецкие фелюги с грузом для дунайских крепостей османов. Везли они ячмень и пшеницу, баранье сало и копченое мясо, живой скот и оружие. Пастухи и крестьяне на молдавском берегу поняли, что это означает, к этому они издавна привыкли, и потому отошли от Дуная в глубь страны — подальше от опасности, поближе к войскам Штефана-водэ. А войска господаря расположились в Килии и Белгороде.

И опустошенная местность, в которой некогда обитали крестьяне и пастухи, стала неузнаваемой.

Всадники уже достигли той излучины Дуная, откуда виднелась Исакча, и вдруг на них обрушились гроза и ливень. Исакчу они увидели лишь на мгновенье, пока еще в той стороне было ясное небо. Но дождь вихрем домчался и туда, затянув все сплошной завесой. Все вокруг теперь застилало серое полотно дождя.

Под нестихавшим ливнем путники добрались наконец до переправы; паром уже готов был отойти от берега. Черные, голые по пояс гребцы подняли весла, а человек в бурке, распоряжавшийся на пароме, подгонял опаздывавших всадников; последние из них торопливо спускались с берега. Конюший и его слуги смешались с толпою.

— Он говорит, — объяснил Георге Ботезату своему хозяину, — что все овцы уже на пароме, и мешкать нельзя.

Ждер приказал:

— Подгони коня, чтобы и нам взойти на паром…

Лишь только они взошли на паром, ведя коней под уздцы, молния разорвала тучи, и долгий раскат грома прокатился по ту сторону Дуная, над заводями и зарослями.

Ветер на мгновение стих, паром отвалил от причала, устроенного под старыми липами, и потихоньку заскользил по реке к противоположному берегу.

Все произошло так быстро, в грохоте бури, что Ждер даже не успел подумать, верное ли решение он принял. Но как только он очутился на переполненном пароме среди овец, рядом с измаильтянами, охранявшими скот, — тотчас в глубине его души зашевелился демон, начал сверкать глазами и скалить клыки, молчаливо, но явственно выражая недовольство совершившимся. Дождь все не переставал, и чужеземные грабители, закутанные в плащи и бурнусы, еще не замечали, что на пароме стало на два человека больше, — на два человека, неизвестно каким ветром занесенных туда. Но, без сомнения, не пройдет и четверти часа, как кто-нибудь из басурман начнет таращить глаза на незнакомцев и даст знать о них своему старшому.

Внезапное решение Ждера, принятое им в грозу и ливень, было не случайным — единственная забота не оставляла его с самого начала пути. Отец Амфилохие в своих наставлениях предупреждал его, что самым трудным делом будет переправиться через Дунай и проникнуть в царство султана Мехмета. Тут необходима чрезвычайная осторожность, иначе попадешь в беду.

И вот теперь он, может быть, без всякой нужды навлек на себя опасность, от которой его предостерегали. Ежели бы он очутился среди врагов на суше, где ногам есть твердая опора, а руке есть где размахнуться, еще куда ни шло! А так сам полез в ловушку, очутился на этом пароме среди бурлящих вод Дуная. На миг ему вдруг даже стало смешно — в какое трудное положение он сам себя поставил! Где-то в душе смеялся и демон его. Когда конюший почувствовал, что оказался в опасности, он очертя голову ринулся в омут неизвестности, надеясь как-нибудь выбраться из него.

Он вдруг стал кричать, срывать с себя одежду и башлык, словно намереваясь бросить их в воду. Еще не вполне догадавшись, в чем дело, Георге Ботезату кинулся к хозяину, схватил его за плечи, стараясь удержать.

«Что могли бы подумать эти нечестивцы, — размышлял Ждер, испуская ужасающие вопли, — если бы они сами обнаружили меня, а не я дал бы им обнаружить себя?»

Нет, ничего они не могут заподозрить, разве только что сочтут его и Ботезату молдавскими гуртоправами или даже хозяевами отары. Если разбойники турки переправились тайком через Дунай и учинили грабеж для своей личной выгоды, то им, конечно, нежелательно везти их с собою — гуртоправы или хозяева отары могут пожаловаться чиновникам султана, обязанным следить за тем, чтобы на их берегу Дуная царили мир и покой. А лучший способ избавиться от незваных гостей — столкнуть их веслами за борт.

Если же это не просто воры, а служители какой-нибудь крепости или порубежного булук-баши [64] и предприняли они свою вылазку на молдавский берег по обычаям войны, то тогда Ждер если и не лишится жизни, то может окончить ее за решеткой в темнице.

Он кричал неистово, чтобы привлечь внимание не только Ботезату. Он хотел обратить на себя внимание всех остальных, чтобы разобраться, кто такие эти люди. Окружающие не хватаются за кинжалы, ибо правоверные магометане милосердны к безумным. Они протягивают к нему руки, стараются успокоить. Что-то говорят на своем языке, а Георге Ботезату торопится ответить, в отчаянии хлопая себя по лбу.

— Замолчите, — распоряжается главный и проталкивается к чужакам. — Замолчи и ты, — приказывает он Ботезату, — ты еще не сошел с ума. А товарищу своему заткни рот, иначе овцы испугаются и прыгнут с парома. Стоит лишь одной броситься, вслед за ней кинутся в воду и все остальные. Держите его хорошенько, завяжите ему рот поясом. Когда прибудем в Исакчу, отведем его к судье.

Безумный тоже понял, что его крик может напугать овец и лошадей, и прежде, чем к нему успевают подойти и завязать ему рот, он сам засовывает себе в рот шапку, но острые его глаза зорко следят за всем, что происходит на пароме. Басурмане, которым велено утихомирить его, собираются выполнить приказ. Они стягивают с себя бурнусы (дождь уже стихал). Блестят их черные бритые лица, сверкают белые, как слоновая кость, зубы, рукава халатов засучены по локоть. Они начинают ощупывать и обыскивать Ждера с ног до головы, особенно тщательно роются в поясе. Ждер раскинул руки, поняв, что они ищут. Георге Ботезату взял у него шапку, которая уже была не нужна: безумец теперь молчал. Порывшись у Ждера за пазухой и не найдя ничего, магометане повернулись к Ботезату. Тогда безумец снова завопил и, вырвав шапку из рук своего спутника, опять заткнул себе рот. Оба арапа рассмеялись над тронутым, встряхнули своими курчавыми головами, так что блеснули серьги в ушах, — и стали тщательно обыскивать Татару. Когда они крикнули своему старшему, что ничего не нашли, тот рассердился:

— Как это вы странствуете, ничего за душой не имея?

— О почтенный начальник, — сокрушенно ответил Георге Ботезату, — было у нас несколько веницейских золотых, но сегодня мы повстречали служителей подобного солнцу светлейшего султана Мехмета.

— Очевидно, это были люди Джафара, — заметил чауш. — Кто был у них старшим? Чернобородый с изувеченной левой рукой?

— О нет, почтенный начальник. Старшим был муж седой как лунь. Муж, боящийся бога, ибо он сохранил нам жизнь.

— А на что ему ваша жизнь? — развеселился турок.

Снова пошел проливной дождь, но ветер утих. Арапы и их предводитель сгрудились под навесом. Гребцы изо всей мочи налегали на весла, чтобы поскорее избавиться от водопада, низвергающегося сверху, и от потока, бурлящего внизу. Паром причалил к берегу Исакчи; одни арапы быстро пришвартовали его, другие перекинули сходни, по которым под крики и улюлюканье стали спускать овец на берег, залитый водою.

Неожиданно тучи разорвались, и в просвет между ними проглянуло солнце, чтобы посмотреть, что происходит в Исакче.

А в Исакче гуртовщики спешили сбить овец в одну большую отару и отогнать ее ниже по течению — в местечко неподалеку от Волчьего Леса, или, как называли его теперь новые хозяева, от Куртормана. Там их уже ждали чабаны в чалмах, чтобы подоить овец. В Исакче все было хорошо налажено.

До вечера еще оставалось немало времени. С минарета муэдзин напоминал правоверным о том, что нет бога, кроме Аллаха, а Магомет пророк его. Он выкрикивал слова протяжно и гнусаво, и пение его скорее напоминало плач. Ждер глядел на него снизу, широко раскрыв рот, не упуская, однако, из вида ничего, что творилось вокруг. Георге Ботезату приводил в порядок вьюки и седла. Главный, тот, что распоряжался на пароме, перепрыгивая через лужи, поспешил к открытой террасе, на которой, поджав под себя ноги, восседал седовласый кади с округло подстриженной бородой. На нем был синий шелковый халат с белыми полосами и ярко-желтая чалма. Под рукой у него, прислоненный к глинобитной стене, стоял посох. Посох этот представлял собою не только знак власти — иной раз кади пускал его в ход, карая виновных.

— Какие новости в земле гяура, Искандер-чауш? — спросил кади. — Погоди, не отвечай, — добавил он и трижды хлопнул в ладоши.

В дверях показалась толстогубая голова арапа.

— Принеси две чашки кофе, — приказал кади. — Да смотри, покрепче и послаще. — И добавил, ибо не любил ограничиваться кратким приказанием: — Ты слышал, Али? Таатлы! Каймаклы!

— Я слышал, повелитель, — ответил арап.

Не успели они сосчитать до десяти, как поднос с чашечками кофе уже стоял на ковре.

— Теперь поведай, Искандер-чауш, каковы дела в земле гяура? Сними туфли и сядь на ковер, затем говори.

— Хороши дела, — поклонился чауш.

— Прежде сними туфли, Искандер-чауш, а потом рассказывай.

— Поступлю, как повелеваешь, кади, — подчинился чауш. — Дела хороши. Мы нашли отару и забрали из нее пятьдесят овец.

— Прежде сядь и отпей кофе, Искандер-чауш, — повторил кади, — потом расскажи все как было.

— Повинуюсь, Солиман-кади, и преклоняюсь пред тобою, благодарю за бесценный напиток. Повелитель, мы взяли из стада пятьдесят овец, пригнали их к парому и перевезли сюда. Однако в пути нас застиг ливень, и мы чуть было не утонули. Согласно твоему повелению, Солиман-кади, мы не причиняли вреда жителям, ибо мы живем в мире. Нам нужны овцы, а не люди. Неверных мы отогнали кнутами, а с овцами обращались бережно. Овцы дойные и хорошей породы. Породистую овцу сразу узнаешь: и по шерсти, и по жирному курдюку. А еще у нас на пароме очутился безумец. Он словно с неба свалился.

— И что вы с ним сделали, Искандер-чауш? Я желаю его видеть.

— Я привел его сюда, дабы представить его на твой суд. Мы владеем саблей, но не умеем вершить суд. Мы могли либо зарезать его, либо бросить в воду. Мы не зарезали его, он ничего плохого нам не сделал. Мы не бросили его в воду — хотели привести к нашему кади. Все время, пока мы плыли через Дунай, он кричал и скрежетал зубами. Потом успокоился. А сейчас я вижу, что он уже здесь, на площади.

— Который?

Старик указал пальцем:

— Вот этот, что стоит перед твоим домом, почтенный кади.

— Тот, что держит лошадей?

— Нет, это слуга.

— Тогда, должно быть, тот, с непокрытой головой. Человек молодой и пригожий, не похож на сумасшедшего.

— Вот именно. Стоит спокойно и смотрит на нас.

Солиман-кади отодвинул поднос с чашечками и положил руку на посох.

— Вели ему приблизиться сюда, — сказал он Искандер-чаушу.

Чауш подал рукою знак чужестранцам, приказывая обоим подойти.

Именно в эту минуту безумец воздел глаза вверх, дабы разглядеть меж солнцем и Дунаем стаю белых чаек с черными крыльями, — они резвились в солнечных лучах, испуская крики, подобные женским; а потом словно смеялись протяжно и призывно, как смеются иные бесстыдницы. Поэтому по своей дурной привычке молдаване и называют этих чаек «курвишками».

Ботезату, державший коней, подтолкнул сумасшедшего к террасе, на которой восседал кади. Затем, оставив лошадей, подошел поближе, чтобы переводить вопросы и ответы.

— Кто вы такие?

Ботезату пошептался о чем-то со своим товарищем.

— Почтенный кади, — обернулся он к судье, — я ничего не знаю об этом человеке, ибо увидел его только тогда, когда он пересчитывал овец. Он делил их между пастухами, приказывая каждому убираться куда глаза глядят, и как можно скорее.

— Он что, безумный?

— Нет, не безумный, почтенный кади, он хозяин овец. Его овцы меченые; левое ухо надрезано ножницами. Когда, божьей волей, он попал на паром и узнал своих меченых овец, он так опечалился, что хотел броситься в Дунай.

— Вот как? — удивился кади. — И ты говоришь, что ты не его слуга?

— Нет, не слуга, мне просто жаль его.

— А что ты делал, когда он пересчитывал овец?

— Я, почтенный кади, хотел купить пять овец, чтобы справить крестины у нас, в селе Мынзэтешть. Я отобрал пять овец и заплатил веницейский золотой. Мы сели на коней и отправились к Филиповой кринице, — там должен был ждать меня тесть с подводой, чтоб погрузить овец. Но когда мы добрались до криницы, то увидели, что тесть мчится через поле в дубраву. Больше мы его и не видели. Лишь услышали крик о том, что напали турки. Сначала мы спрятались в овраг, чтобы разобраться, в чем дело. Затем вышли на дорогу, и тут нам повстречались храбрые воины Джафара булук-баши, или отца Джафара. Мы им заплатили, как положено, чтобы они оставили нас на свободе.

Потом мы вышли к Дунаю. И богу было угодно, чтобы мы очутились среди овец этого человека. А так вообще я его не знаю.

— И что же вы теперь хотите?

— Чего уж нам хотеть, почтенный кади? Этот человек рад…

— Как его зовут?

— Ждер.

— Понял. А чему же радуется этот гяур, которого зовут Иждер? Что остался в живых?

Кади добродушно засмеялся, показывая длинные зубы.

Он посмотрел сначала на чауша, потом на Ждера, потом вновь повернулся к Ботезату.

— Он рад не столь тому, что остался в живых, сколь тому, что к нему вернулся рассудок. Он чуть было не покончил с собой!

— Это хорошо. Пусть поклонится до земли и возблагодарит своего бога. Постой, не говори ему, прежде чем не скажешь, чего ты хочешь.

— Чего мне хотеть, почтенный кади? Я отдал ему золотой, а теперь остался и без денег и без овец.

Опершись на посох левой рукой, кади опустил на нее голову и задумался. Как поступить? Перед ним два тяжебщика, один продал, другой купил; тот, кто покупал, больше оказался в убытке.

— Стало быть, ты отдал ему золотой?

— Да, отдал.

— Тогда спроси у него: где веницейский золотой? Я повелеваю ему немедленно ответить.

Татарин повернулся к своему спутнику и повторил вопрос судьи.

Тот кивнул головой и вынул золотой изо рта.

Тут Искандер-чауш понял, почему арапы, обыскивая безумца, не нашли хотя бы этого золотого. Он тихо сказал судье, чтобы тот подивился, как это гяуру удалось, побывав в руках столь опытных мытников, сохранить золотой.

Кади снова уткнулся лбом в левую руку и снова задумался.

— Иждер-гяур, — приказал он, — тебе надлежит отдать деньги покупателю, ибо ты получил их, но овец не отдал.

Услышав решение, гяур по имени Иждер поклонился по обычаю правоверных мусульман и положил на ковер перед справедливым судьей веницейский золотой.

Кади взял его двумя пальцами, поднес к самым глазам и внимательно осмотрел.

— Золото настоящее, — заключил он и положил монету перед собой. — Однако Иждеру-гяуру я не могу отдать овец, — продолжал он, возвысив голос, — овцы сии принадлежат светлейшему султану Мехмету.

Выслушав кади, Ждер что-то пробормотал.

— Он говорит, — объяснил татарин, — что дарит своих овец озаренному счастьем Мехмет-султану, а мне советует оставить веницейский золотой тебе, кади, совершившему правый суд. Мы предстали словно пред мудрым Соломоном.

— Меня и в самом деле так зовут, я Солиман-кади, — подтвердил судья, и в тот же момент веницейский золотой куда-то исчез на глазах Искандер-чауша. — Все на земле преходяще, — изрек кади, — лишь образ господа бога будет пребывать в величии и славе!

Произнося этот святой стих из Корана, он склонил свой посох и сказал:

— Долой с глаз моих! Гяуры могут уйти. — И тут же добавил, повернувшись к чаушу: — А правоверным арап Али принесет еще кофе. Таатлы! Каймаклы!

И вот Исакча и Дунай остались позади, конюший Ждер и Ботезату ехали всю ночь, не устраивая больше привалов, а на следующий день делали краткие передышки только у родников. Спешившись на несколько минут, они задавали коням корму, сами же лишь утоляли жажду и потуже затягивали пояс.

Татарин по давним своим привычкам охотно свернул бы на окольные тропинки. Однако Ждер воспротивился этому и пристально следил, что делается на большом шляхе, ведущем к вратам Турецкой империи. По шляху тащились груженые подводы и шли воинские отряды, мчались гонцы, которым все уступали дорогу; попадались христиане, направлявшиеся по гужевой повинности с обозами к дунайским крепостям; двигались этим шляхом пешеходы в Румелию, гнали по нему и полонян в рабство.

Потому Ждер и решил, что лучшего пути для него не может быть. Впереди ехал Ботезату, чтобы окликать или отвечать на языке османов, а Ждер следовал за ним. Они не переговаривались и не подавали друг другу знаков при встречах с людьми. И останавливались они теперь на самых бойких постоялых дворах. В сутолоке и многолюдье тебя не замечают, если ты ничем не выделяешься — ни своим поведением, ни одеждой; занятые разговором собеседники не слушают тебя, разве только ты вдруг взберешься на забор и будешь выкрикивать непотребные слова.

Все, что произошло на Дунае, Ждер таил в себе, как в могиле, хранил до времени, когда можно будет поведать об этом своим родным. Любопытно им будет слушать его рассказы в зимний вечер. В печке трещат дрова и пылает огонь, матушка слушает, радуется и хлопает в ладоши, а старый конюший молчит, и лишь глаза у него блестят. Тут же у стола стоит Марушка и не спускает с него глаз. Сверкают сережки в ушах Кандакии, а Кристя, развалившись в широком кресле, пыхтит и дожидается своей очереди, чтобы поведать что-нибудь еще более невероятное, чем все приключения Ионуца.

«Прежде всего старайся оставаться незаметным… — наставлял племянника в вечерний час архимандрит Амфилохие. — Надо смело и уверенно идти вперед, не опасаясь людей. Если станешь робеть — вызовешь подозрения и тебя схватят, а если будешь идти твердой поступью — тебя пропустят».

Добрые наставления. Ждер старался следовать им. Разум подсказывал ему, что лучших наставлений не может быть.

У него укреплялась вера в себя, появлялись новые силы, они расцветали в нем подобно цветам, и все же иной раз откуда-то из глубокого омута вылезал шалый бесенок. То были остатки ребяческого безрассудства, и Ждер решил про себя отбросить его, как головастик, вырастая, расстается со своим хвостом.

Однажды он разыскивал постоялый двор на окраине города, который назывался Софией. Нигде не было места, все караван-сараи для христианских купцов были забиты людьми, лошадьми, подводами. Была пятница, в мечетях служба кончилась; муэдзины дважды прокричали с минаретов, призывая правоверных совершить намаз, и те, преклонив на коврик колени, омыли в пыли свои лбы и кончики пальцев; греческие и армянские купцы могли теперь свободно отправиться в дорогу, освободив комнаты на постоялых дворах. Именно в такой час Ждер и Ботезату надеялись найти пристанище для своих коней. Человеку всегда легче, чем скотине. Он пристраивается где-нибудь под сводами караван-сарая, садится среди других на циновку и смотрит, как харчевник крутит над жаровней вертел с бараньим жарким, какого не найдешь на всем белом свете. Название у него некрасивое — «кебаб», но вкус такой, что язык проглотишь. Подобного яства нет у нас в Молдове. Целый барашек нарезан кусками и нанизан на вертел: красные угли пышут на него жаром, а корчмарь помахивает на сочную нежную тушку веничком, обмакнув его в жир и чесночный соус. Когда кебаб подрумянится, алчущий протягивает свою миску корчмарю, и тот большущим ножом, острым, как бритва, отрезает поджаренные кусочки с одной стороны и с другой, а ту часть, которая еще не зажарилась, вновь окропит подливкой, и вертел, укрепленный на шкивах, продолжает крутиться. Ты как начнешь есть, все позабудешь, даже своих родителей.

Только подумав об этом и представив себе такую картину, конюший Ждер почувствовал, как он голоден. В то утро он ничего, кроме воды, не брал в рот. У татарина тоже вытянулось от голода лицо.

— Давай, Ботезату, поищем постоялый двор, — сказал Ждер.

Но, произнеся эти слова, он вдруг остановился. На большую площадь стекались на халку [65] всадники. В стороне толпилось множество народу. Мужчины, женщины, дети забирались на плетни, на крыши домов, чтобы лучше все видеть. В центре, на лужайке, остановился Храна-бек, — так из уст в уста передавали его имя; он осадил своего коня, сбруя которого украшена была серебром и кораллами. Подняв бороду, он горделиво осматривался, а вокруг него теснились чиновники и служители, находившиеся в его подчинении. Через свободный проход въезжали на площадь татарские конники и турецкие спагии из Анатолии, в ярких одеждах, с цепочками на шее и в меховых шапках с перьями. Это были отборные воины Оттоманской империи, коим дозволялось надевать в такие дни праздничную одежду, добытые в боях драгоценности и оружие побежденных и зарубленных.

Они прибывали так поспешно и в такой суматохе, что Ждера подхватило как волной и понесло вместе со всеми. Его гнедому пришлось сделать несколько скачков, чтобы выбраться из давки, а потом он спокойно зашагал среди других коней. Ботезату со своим конем остался в стороне, Ионуц потерял его из виду.

Так Ждер и двигался среди всадников и воинов, пока не очутился близ Храна-бека. Тут выступил вперед один из пеших глашатаев и выкрикнул приказ:

— Всадникам спешиться! Сомкнуть ряды, оттеснить толпу! Образовать на середине площади круг, чтобы он был свободен для халки! Все должны спешиться, кроме самого Храна-бека и начальников янычарских полков, надсмотрщиков и чаушей, которые окружают Храна-бека. А прежде чем начнется халка, сиятельный Храна-бек желает посмотреть греческую борьбу. Для этого привели евнуха по имени Узун, известного борца, который готов трижды помериться силами с тремя борцами.

Прокричав эти приказы, глашатай отступил назад, и трубач, стоявший за всадниками, окружавшими Храна-бека, затрубил в рог.

Конники спешились. Каждый держал своего коня под уздцы. А в центре, на лужайке, появилось уродливое существо — черный, голый по пояс великан, обмазанный маслом. Он блестел на солнце и озирался вокруг; на его маленьком, узком лбу лохматились густые брови. Скрестив на груди руки, он поиграл мускулами, потом подбоченился и широко расставил ноги, ожидая противника.

Спешился и Ждер. Воины удивленно посмотрели на него, не понимая, откуда он появился среди них. Они переглядывались, подталкивали друг друга локтями, скалили зубы, но пока не решались выгнать незнакомца из своих рядов. Наклоняясь, он что-то шептали на ухо друг другу — по-видимому, различные предположения.

Ища глазами противника Узуна, Ждер вдруг заметил на краю площади Ботезату верхом на коне. Держался он почтительно, как и подобает слуге.

Глашатай снова выступил вперед:

— Сиятельный Храна-бек ждет противника борца Узуна! Разрешается выйти любому желающему, правоверному или гяуру, ибо сегодня радостный день — праздник в честь его величества Мехмета, императора императоров. Храна-бек обещает двадцать пять пиастров каждому из первых трех храбрецов, которые отважатся помериться силами с Узуном.

Среди татар началось оживление. Они старались вытолкнуть вперед своих борцов. Вышли два коренастых, широкоплечих воина, поклонились Храна-беку, затем сняли шапки, разделись до пояса и бросили все на землю, под ноги господским коням. Раздались возгласы одобрения. Но едва один из воинов успел снять одежду, как Узун тут же набросился на него, пытаясь обхватить его за пояс.

— Балайкан! Балайкан! — послышались возгласы. — Илкове Бараным!

Охваченный нетерпением, Ждер догадался, что татары подбадривают криком своего борца.

И в самом деле, Балайкан не поддавался. Он вывернулся, уперся рукой в грудь Узуна и оттолкнул его. Однако евнух, ухватив Балайкана за руку, дернул его на себя и прижал к груди, а другой рукой зажал, как клещами, его шею. Ионуц не успел и глазом моргнуть, как Балайкан уже лежал на земле, а Узун сидел верхом на нем, затем, повернувшись, удобно устроился на нем, как на кресле.

— Отсчитать Балайкану двадцать пять пиастров, приказал Храна-бек.

Узун поднял лежавшего воина и, ухмыльнувшись, похлопал по спине. Затем резко повернулся и, прыгнув как барс ко второму татарину, обхватил его за пояс.

Зрители не успели даже крикнуть после первой победы Узуна. Даже передохнуть не могли. Вся площадь замерла, когда Узун схватил второго татарина в охапку, прижал к себе, затем покружив, приподнял так, что ноги воина оторвались от земли, и бросил его наземь, как мешок. Так была одержана вторая победа.

Народ вдруг зашумел. Но не из-за второй победы Узуна, а потому что со стороны толпившихся воинов выступил еще один борец, пожелавший заработать двадцать пять пиастров.

— Халай-халай! — кричали татары. — Он не из наших!

— Достаточно было ваших, — возражали спагии.

Глашатай вновь выступил вперед, чтобы прокричать призыв.

Слегка наклонившись вперед, новый борец быстро прошел вперед и сбросил с себя одежду. Георге Ботезату, находившийся среди всадников, не удержался и вскрикнул, ибо узнал того, кто устремился на середину площади.

— Да хранит его господь! — вздохнул он, не осмеливаясь перекреститься.

Узун, сбычившись, бросился на Ждера. Ждер увернулся и обошел его. Черный великан опять двинулся на него. Ионуц остановился, выпятив грудь. Тогда все увидели, что он высокого роста и отлично сложен. Некоторые разглядывали его с удовольствием и надеждой. И на этот раз Ждер не подпустил арапа. Выпрямившись, он пружинисто переступал, тогда как Узун с громким сопеньем приближался к нему. Внезапно по-тигриному прыгнул. Ионуц отпрянул в сторону, пропустив его, нагнулся, поднял с земли горсть пыли, быстро осыпал ею плечи и затылок евнуха, а остатками потер себе ладони. Двумя ловкими прыжками он очутился справа от Узуна, ударил его по руке, третьим прыжком он был уже слева от арапа и снова намеревался ударить его. Но Узун гневно взвыл и бросился на противника. Резко схватил Ионуца за обе руки. В то же мгновение Ждер повалился навзничь, увлекая за собой Узуна; но когда Узун падал на него, он, упершись ногами в живот противника, перебросил его через голову. Мгновенно вскочив, он был уже на Узуне, который даже не успел еще коснуться затылком земли.

«Какой раздался рев, какая поднялась суматоха, как глядели с заборов и топали на крышах, вздымая руки к небу, нельзя и описать, дорогой батюшка и дорогая маманя!»

Какой смысл был еще кричать глашатаю? Напрасно он старался. Смешались даже кони. Ждер поспешно схватил шапку и одежду, не зная, как выбраться из потока, устремившегося на него. Но победа так раззадорила его, что ему захотелось показать Храна-беку еще кое-что. Согнув мизинец левой руки, он сунул его в рот и издал три коротких свиста. Сразу же из конного строя вышел его гнедой и направился к нему. По знаку хозяина он опустился на колени, и Ждер взлетел в седло. Повернувшись к Храна-беку, он заставил коня поклониться ему, и тогда Храна-бек сказал следующие слова:

— Халахал пехливанх [66]! Ты бехадыр нравится на мене [67]!

Подобало бы Храна-беку сорвать с седельной луки кошелек и бросить ого победителю, но такие вещи случаются только в сказках.

ГЛАВА XI

Другие, еще более удивительные приключения

Ну, что мне теперь делать верхом на коне, среди такого скопища зевак и воинов? Сколько пар глаз смотрят на меня, сколько голосов кличут меня, не зная даже, кто я такой. Вот передо мной Храна-бек, который назвал меня пехливаном. Он ухмыляется и машет мне рукой, как крылом. Он не зовет меня, ему просто по душе пришлось то, что я сделал. Он не зовет меня, но мне удрать опасно. Мне так стыдно за свое хвастовство, что я готов сквозь землю провалиться. Ведь наставлял меня дядюшка архимандрит: не выползай, словно вошь на лоб, а я что натворил! Теперь, после того что сделали мои руки и ноги, неплохо было бы пораскинуть умом, чтобы как-нибудь поправить дело.

На площади еще продолжалась суматоха, народ наседал со всех сторон, кое-кто попытался пробраться сквозь расстроившиеся ряды, но всадники тотчас вскочили на коней и оттеснили смельчаков назад. Георге Ботезату удалось выбраться из толпы турецких слуг, он подскочил ко мне, взял под уздцы гнедого и повел его в сторону, сначала на то место, где стоял сам, а потом дальше, за спину Храна-бека. Все это, конечно, не прошло незамеченным. Храна-бек искоса следил за мной, потом повернул голову к одному из окружавших его людей и что-то шепнул. Тот шепнул на ухо другому.

— Видел, Ботезату?

— Что видел?

— Что я натворил, Ботезату.

— Видел… — с глубоким сожалением вздохнул Ботезату.

Да и в моем голосе звучала отнюдь не радость, а печаль.

Вновь выступил глашатай и прокричал слова, которые не нужно было и переводить; началась игра с кольцом и копьем между татарскими и турецкими конниками. Одни на всем скаку бросали сквозь кольцо копье, которое называется «джерид», а соперники также на всем скаку пытались поймать его с другой стороны кольца. Быть может, я тоже попытался бы принять участие и в этом состязании, но у меня было тяжело на душе.

Ботезату спросил:

— Ты не голоден, конюший?

А я и позабыл о еде. Но как только Ботезату спросил об этом, перед глазами у меня сразу же возник заезжий двор, который у них называется Гюл-хане, и я увидал, как трактирщик длинным ножом режет подрумяненный кебаб. «Негодный чревоугодник», — сказал бы отец архимандрит. Надо мною навис меч, жизнь моя на волоске, а я услаждаюсь мыслями о Гюл-хане и о кебабе.

Георге Ботезату легонько потянул меня за рукав. Он спешился, спешился и я. Держа коней под уздцы, мы прокрались в сторону. Когда мы выбрались с площади на улицу, зеваки у заборов стали что-то кричать и показывать на меня. Ведь я угостил их занимательным зрелищем, и они радовались, довольные моей ловкостью. А мне их радость была ни к чему, хотел лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

Но хотя я был глубоко огорчен, тем не менее у меня просто слюнки текли при мысли о жареном барашке и теплой лепешке. Я так голоден, что даже Ботезату не вижу. Не понимаю, за что господь наложил на меня проклятие, отчего именно в такие минуты мне чертовски хочется есть. В постоялом дворе, куда я так спешу, наверно, найдется и вино с греческих островов, есть там и сладкие плоды, называющиеся арбузами и дынями.

Ботезату набросил мне на голову торбу из-под ячменя. Теперь я похож на турчанку. Но люди, зная, что я «тот самый с площади», все равно бежали за мной, разинув рты до ушей. Тогда я вдел ногу в стремя, вскочил в седло, не сбрасывая мешка с головы, — видел я теперь все, словно сквозь сетку. Повернул в какую-то улочку. Проехав немного, попал в переулочек. Ботезату рядом со мной, тоже на коне. Он отобрал от меня то, что принадлежало ему, то есть торбу из-под ячменя, и взгляд его был все так же грустен.

— Теперь поищем пристанища. Нужно поехать в Гюл-хане — Дом роз, — сказал я.

— Ладно, поедем в Гюл-хане, — вздохнул Георге Ботезату. — Где он?

— Не знаю, надо поискать. Не может быть, чтобы в таком городе, который находится под властью его величества султана Мехмета, не нашлось постоялого двора под таким названием.

— Будем искать, конюший, но как?

— Очень просто, — ответил я, — будем идти и спрашивать, ноги нам даны для того, чтобы ходить, а язык для того, чтобы спрашивать.

Пока мы стояли в переулке под старым каштаном и держали совет, вдруг растворилось решетчатое окно. Окно это было на втором этаже. И там я заметил прелестное создание, глядевшее на меня. Показалось оно лишь на единый миг: в легкой белой одежде, в тюбетейке, отделанной бисером. Алые губы, черные глаза. И только я хотел спросить то, что мне было нужно, на лицо упала чадра, и видение исчезло.

— Это дом правоверного турка, — сказал я, — балкон окрашен в желтый цвет; по словам отца Амфилохие, в такой цвет окрашивают дома только турки.

Повернувшись к открытому окну, я спросил:

— Как нам пройти к Гюл-хане?

— Да кто же поймет по-молдавски в этом городе? — упрекнул меня Георге Ботезату. — Лучше пойдем отсюда и поищем мужчину, ибо только с этими скотами дозволено нам разговаривать в царстве султана Мехмета.

Я спросил снова:

— Гюл-хане? Гюл-хане?

Тут уж не удалось мне попридержать язык; я позабыл и о кебабе, и о дынях: хотел лишь одного — увидеть еще хоть раз в жизни девушку в решетчатом окне. Ибо, судя по всему, она была совсем юной девушкой. Лишь на миг взглянула она на меня, и этого было достаточно. Да, именно тут и находится мой Дом роз. А что, ежели мне хоть ненадолго поселиться в этом городе и захаживать в этот переулок, к тихому дому с желтым балкончиком? Вот бы удивилась матушка, если бы я привез турчанку! Не смейся, матушка! Случаются у меня причуды, особенно в часы опасности.

— Я спросил еще раз — и вновь увидел девушку в окне. Лицо ее все еще под чадрой. Но вдруг она подняла руку и отвела в сторону чадру, чтобы я увидел ее смеющееся лицо.

Она уже хотела что-то сказать, а я приготовился слушать своего толмача Ботезату, как вдруг распахнулись ворота, и два арапа подбежали к нашим коням. За воротами слышался гул голосов. Еще один толстогубый арап вдруг появился в воротах с палкой потолще тех, с которыми обычно ходят люди, а вслед за ним еще один. Я рванул своего гнедого вперед и, не вынимая ноги из стремени, ударил ею в подбородок черного парня, который хотел наброситься на меня. Ботезату вздыбил своего коня, чтобы пугнуть другого парня. Расчистив себе путь, мы пришпорили коней и помчались; но из переулка за нами бросилась гикающая и размахивающая дубинками ватага.

Так мы нашли Дом роз. В конце переулка путь нам преградили вооруженные люди и всадники. Чего они хотели, все эти воины и всадники, которые должны были сейчас смотреть на площади игру в кольцо? Не иначе как намеревались схватить нас. Вот они развернулись, чтобы прижать нас с боков и спереди, а сзади напирали арапы. Я сунул руку за пазуху, хотел вытащить оттуда кинжал, подарок постельничего. Но Ботезату ударил меня по руке. Тогда я повернул коня так, чтобы сподручнее было выхватить саблю у кого-нибудь из тех, кто нападал на нас. Ботезату набросился на меня, одной рукой схватил за плечо, другой стиснул мне левую руку: она у меня сильнее правой. Я почуял, что сверну себе шею, если сделаю еще хоть одно движение. Так я и застыл в объятиях Ботезату. Украдкой оглянулся вокруг и мысленно молюсь, как учили меня в детстве. А Ботезату закричал, позвал на помощь тех всадников, что выскочили нам навстречу. Они выхватили кинжалы и пригрозили арапам с их дубинками. И те и другие что-то галдели. Один из всадников подскочил ко мне и опустил руку мне на плечо, показав тем самым, что я очутился в его власти. Арапы из переулка успокоились и бросили оружие.

Когда всадник положил мне руку на плечо, я сразу же узнал его. Это был тот самый человек, которому Храна-бек что-то шепнул там, на площади. А Ботезату успел меня успокоить.

— Этот человек получил приказ доставить тебя к своему господину. Когда мы удрали с халки, он поехал за нами, но держался поодаль, — хотел разузнать, где наше пристанище.

— На постоялом дворе — в Гюл-хане, в Доме роз, — говорю я.

— Видели они твой Дом роз. Хозяевам его обещали, что гости, подобные тебе, будут должным образом наказаны. Нас сейчас поведут к Храна-беку, и, если признают виновными, его милость Храна-бек прикажет палачу зарезать нас обоих.

Я успокоился.

— Ладно, — говорю, — пусть ведут нас к Храна-беку.

Мы ехали довольно долго до большого дома, обнесенного каменной стеной. Въехав в ворота, спешились; слуги отвели наших коней, чтобы накормить и напоить их; а мы с Ботезату присели в тени под деревом, возле крыльца. Отсюда нам виден был сад, обрывавшийся у пруда. Всюду сновали слуги. Лишь в одном углу, у небольшой дверцы, было тихо, там на страже стоял старый воин с двумя ятаганами, засунутыми крест-накрест за широкий кожаный пояс.

— Там женские покои… — пояснил Ботезату.

Во втором часу дня прибыл Храна-бек. Как и полагалось, ехал он не торопясь, в окружении других, менее важных сановников султана. Время от времени он натягивал поводья, придерживая коня, и показывал рукой то в одну, то в другую сторону. Остановился он и у ворот сказал, как передал мне Ботезату, что вон там, на холме, подходящее место для мечети, а внизу можно построить постоялый двор для янычар. Но на этой улице жили христиане, поэтому все строения наверху и внизу будут снесены и преданы огню. На месте их построят мечеть, постоялый двор и разобьют сады. Вот тут я и понял, как много власти у Храна-бека.

А Ботезату сказал:

— Насколько я разумею, в этом краю он самый главный.

— Видно, так, — ответил я. — Не мудрено ему ехать не спеша, разговаривать и повелевать, когда он поел плотно, прежде чем отправиться на площадь.

— По всему видать, — откликнулся Ботезату, — что у этого Храна-бека, кроме власти, еще и ум есть.

Хозяин дома въехал во двор и слез с коня; еще раньше его спешилась вся свита: одни придерживали его стремя, другие подхватывали под руки. Однако Храна-бек был мужчина сильным и не нуждался ни в чьей помощи. Уж такой порядок у турок, — чем ты могущественнее, тем больше людей тебя окружают и помогают тебе. Но достаточно Мехмет-султану пальцем шевельнуть, и все могущество Храна-бека развеется в прах, и тогда уж никто не станет поддерживать павшего вельможу под руки.

Мы поднялись со скамьи и поклонились.

— Гюзел-гюзел [68], — сказал хозяин, направляясь ко мне.

Он остановился и оглядел меня с ног до головы.

Спросил:

— Чей ты сын и с какого края света пришел?

Ответил за меня Ботезату:

— Имя его, могущественный властелин, Ждер. А пришел он из далекой страны, из-за Дуная.

— Гюзел-гюзел, — сказал опять Храна-бек, — ведь и там владычествует наш подобный солнцу светлейший Мехмет-султан.

Я покачал головой, усомнившись в правоте этих слов; конечно, я не возражал, дабы сохранить голову на плечах, я только немного сомневался.

Бей спросил Ботезату:

— Что он говорит? Я уже забыл, как его зовут, такое имя мы даже не можем выговорить. Пусть лучше носит имя, что дали мы ему, когда он поставил ногу на грудь Узуна. Что говорит Пехливан?

Он говорит, могущественный властелин, что его страна называется Ак-Ифлак.

— Возможно. Но к зиме и там будет властвовать Мехмет-Ель-Фаттых [69].

Я склонил голову и вздохнул, молясь про себя господу нашему владыке Христу, укрепляющему десницу Штефана-водэ.

— А кем ты приходишься этому юноше? Старшим братом?

— Да, властелин, я его наставник.

— Куда вы идете?

— Мы идем к нашему родителю Варлааму, иноку Зографского монастыря на Афоне — просить благословения, пока старец еще пребывает в этой жизни.

— Это ваш отец?

— Отец, могущественный властелин.

— Хорошо, следуйте с миром. Но мы желаем сказать этому Иждеру-Пехливану, что нам понравились его сила и ловкость, с какой он уложил на землю Узуна; мы порадовались этому. Подобные мужи пригодились бы светлейшему Ель-Фаттыху, императору императоров. Да будет вам известно, что у Мехмет-султана другие порядки, нежели у императора франков. У франков беями становятся по родовитости, а у нас — по заслугам. Мой отец был бедным лодочником в Гоазе, а я, Храна-бек, стою по правую руку от светлейшего султана Мехмета. Кто служит султану Мехмету, тот не только носит саблю, — его ждут слава и богатство.

— Мы идем к отцу нашему Варлааму, на Святую гору.

— Тут служитель, приведший нас к Храна-беку, выступил вперед и заявил, что с нами еще далеко не кончено, — мы, мол, затеяли драку где-то в слободке, у дома одного честного мусульманского купца, и тот пожаловался на нас за то, что мы осмелились глазеть на его дочь.

Храна-бек взглянул на говорившего и произнес:

— Гм!

Тогда выступил какой-то мулла в чалме и халате.

— Гяур, взглянувший на дочь правоверного турка, заслуживает смерти.

Бей посмотрел и на этого уродливого ходжу и снова произнес:

— Гм, гм! Когда же это ты, Иждер-Пехливан, успел? — спросил он.

— О могущественный властелин, — пришел мне на помощь Ботезату, — эта стычка произошла в одном из переулков, неподалеку от площади, где мы очутились случайно в поисках пристанища под названием Гюл-хане. Мы остановились у какого-то дома, чтобы сразу же повернуть в другую сторону. А тут на нас напали арапы. Возьми нас под свою защиту, о могущественный владыка, избавь от беды, ибо не мы смотрели на девушку, а она смотрела на нас и донесла, видно, об этом слугам.

Храна-бек улыбнулся мне:

— Слушай, Пехливан, ежели ты поступишь на службу к моему повелителю, то тебе будет покровительствовать Аллах. Ибо мой повелитель — тень всемогущего и приют для всех народов мира.

Тут я посмотрел на него, но не дерзко, а почтительно; я хотел найти в его глазах тот самый огонек, который появился у него на площади, когда я по дурости своей заставил своего коня кланяться ему. Если бы я не заставил своего гнедого кланяться и если бы не проделал всего остального, то не оказался бы теперь в такой беде. Мне приказано вернуться в Васлуй, а не остаться в Румелии водовозом или командиром янычар.

— Могущественный Храна-бек, — кротко говорю я, — мы идем к отцу нашему Варлааму.

— Ладно! — сказал бей. — Направляйтесь прежде всего к отцу вашему Варлааму. А купец тот пусть придет ко мне, и я с ним поговорю. Идите с миром, — добавляет он, хлопая меня по плечу. — Я дам тебе грамоту за моей печатью, чтобы не случилось с вами в пути никаких неприятностей. И помни обо мне.

— Я буду помнить о Храна-беке, — сказал я так же кротко и покорно.

Бей обрадовался, услыхав слова мои.

Уродливый мулла написал грамоту, бей приложил печать, слуги привели наших коней. Я взял бумагу и снова поблагодарил бея, трижды поклонившись до земли. Мы с Ботезату сели на коней и отправились, по-прежнему голодные, на поиски постоялого двора. Но потом я решил: не нужен мне никакой постоялый двор, ни с розами, ни без роз. Выехал я из Софии таким несчастным и раздосадованным, каким еще никогда в жизни не был.

Целый перегон от Софии мы ехали не останавливаясь, и я все думал, как мне избавиться не столько от недругов, сколько от своего вздорного нрава.

— Не терзайся так, конюший, — сказал Ботезату, — завернем-ка лучше куда-нибудь и как следует поедим.

— Ешь ты, Ботезату, кебабы и пахлаву, ибо ты ни в чем не согрешил, — ответил я, — а я себе назначу пост и молитву, по тем же наставлениям святого Амфилохие. До завтрашнего дня, до самого заката, ничего, кроме воды, не возьму в рот.

Въехали мы на постоялый двор, и я сразу же забрался в угол и растянулся там на спине, закинув руки за голову. И так лежал я, мучаясь и терзаясь думами, пока не пришло успокоение и не одолел меня сон. Тем временем Ботезату занимался своими делами: задал корму коням, позаботился и о себе, а потом прилег в сторонке. Когда я открыл глаза, уже вечерело. В руках спавшего Ботезату я увидел ломоть хлеба и кусок копченой рыбы. Я встал, осторожно взял все это и выбросил через решетку окна во двор. И снова растянулся на спине, сцепив ладони на затылке.

Когда Ботезату проснулся и не увидел ни хлеба, ни копченой рыбы, он улыбнулся, довольный тем, что и я сыт. На душе у меня стало так легко, а в голове так все ясно и четко, что и сказать невозможно.

Татарин сказал:

— Теперь, с грамотой и печатью Храна-бека, мы двинемся напрямик к Святой горе.

Я ответил:

— Ботезату, у меня другое на уме. Поступим не так, как ты думаешь, и не так, как наставлял святой Амфилохие. Тебе придется делать то, что я решу, а у отца Амфилохие я вымолю прощение за то, что нарушил его наказы. Ежели есть у меня грамота, выданная Храна-беком, правой рукой султана Мехмета, то зачем же мне понапрасну скрываться в пустыне на Святой горе, когда я могу быть здесь: видеть и примечать все, что делается в столь большой и могучей державе.

И мы направились в Румелию — до какого-то города, значительно большего, чем София. В этом городе когда-то восседал на троне сам Александр Македонский. Правда, теперь там сохранилось лишь воспоминание о его могуществе, а от его трона осталось лишь несколько сгнивших позолоченных досок, на которых уже никто не может сидеть. Прошел слух, что туда прибудет на некоторое время султан Мехмет. Султан не восседает на троне: при всем его блеске, золоте и шелках, он все равно сидит на земле, как какой-нибудь цыган.

Мы задержались там и видели, как вначале пришли янычары, в сапогах с железными подковками, в высоких белых колпаках, украшенных перьями райских птиц, с синей буркой за спиною. Потом пронесли котлы с похлебкой и черпаки. Повара занимали самые видные и почетные места. Вслед за янычарами видели мы турецких конников — на каждом была барсовая шкура. Войска растянулись по равнине до берегов какой-то реки, а на склоне холма сгрудились повозки с трехдневными припасами и кухни султана Мехмета. Все это шествие вдруг остановилось, и тогда над котлами янычар поднялся мулла и воздал хвалу Аллаху и его пророку. Когда он прокричал эти слова и поднял правую руку, вся толпа упала на землю, каждый припал лбом и губами к земле. В эту минуту я выглянул из-за подводы и увидел султана Мехмета. Мне показали его христианские возчики, они узнали султана по чалме с тремя белыми перьями и алмазной пряжкой. Потом войско вновь поднялось с пыльной земли, и больше я султана не видел.

Воины разбили для него шатер и очистили вокруг место, где могли бы разместиться все служители двора. С султаном едет и тот, кто стрижет ему ногти, и тот, кто окуривает его одежды благовониями, и тот, кто подносит ему красные туфли, и главный повар с сорока помощниками, и главный пирожник и шестьдесят подручных, и тридцать кофеваров, и мастера варить рахат-лукум. И визири, и лекари, и звездочеты.

Вечером, после молитвы, мулла прокричал войску:

— В светильниках у нас горят жир и масло, добытые нашими саблями у гяуров.

Я услышал еще, что войско движется к Дунаю, чтобы соединиться с другими войсками. Султан Мехмет останется позади, а войско двинется вперед.

Возчики говорили еще, что слух прошел, будто турецкие орды переправятся через Дунай и дойдут до самого края света. Но чтобы дойти туда, нужно сначала одолеть глубокую пропасть, перебросив через нее мост. И пропасть эта будто бы называется Ак-Ифлак.

Я засмеялся и сказал:

— Так знайте же, дорогие христиане, что и я пришел из Ак-Ифлака, сиречь из страны Молдовы.

Засмеялись и они, но не поверили мне.

Плакался там на судьбу свою один дед с опущенной головой и со свисающими на глаза длинными космами:

— Вот я попал сюда из валашской земли. Схватили меня на селе с подводой и волами, перевезли через Дунай и водили с войсками бог знает где. Тогда был петров пост, а теперь пост святой Марии, и я уж не верю, что когда-нибудь вернусь в свое село на реке Арджеше.

— Дядюшка, — сказал я, — если судить по тому, что говорят вокруг, султан держит путь к Дунаю, а за Дунаем — Ак-Ифлак. А коль скоро они идут к Дунаю, то и ты воротишься на Арджеш. Я бывал там.

— Где? На Арджеше?

— Да, я шел по красивому его берегу, до того места, где он впадает в Дунай.

— Быть может, оно и так… — невнятно пробормотал дед, встряхивая космами.

Он взглянул на меня, ухмыльнулся, но не поверил. Потом сказал:

— Не думаю я, чтобы султан сам последовал туда. Цари себя не утруждают. Два раза я видел Мехмета — он показался и тут же уехал. У него много и визирей и верноподданных. Стоит ему повелеть: «Иди сюда, иди туда», — они идут на христиан и предают их мечу. Султан остается дома, а визири и верноподданные приносят ему добычу, приводят рабов. Потом вновь держат совет, сидя, на корточках в шатре; султан хлопает в ладоши, арапы приносят рахат-лукум и кофе. Боже упаси, чтобы они выпили как христиане стакан вина, — на вино у них наложен запрет. Султан отправляется почивать, в лагере наступает такая тишина, что услышишь, как муха пролетит. У входа в шатер стоят на страже великаны. Есть у них и прирученный лев, он для султана заместо собаки. По ночам изредка слышно, как лев рычит. Зверь этот, стало быть, знак могущества Мехмета, поэтому-то христианские повелители и князья и не могут одержать победу над султаном.

Я не согласился;

— Послушай, дед, и вы, остальные христиане, слушайте. Когда я пришел с войском нашим из Ак-Ифлака, мы столкнулись у Дымбовицкой крепости и у Дуная с измаильтянами и с помощью господа нашего Христа победили их.

— Чье же войско пришло оттуда, из Ак-Ифлака?

— Войско из Молдовы, господаря Штефана-водэ.

— Ага! Дошел слух об этом и до нас; целыми селами бежали мы тогда с берегов Арджеша в леса. Поэтому и разгневался султан, грозит опять напасть на те края. Несчастные христиане, не останется в их селениях камня на камне, и погибнут все до одного.

— Не греши, дед, — упрекнул я его, — поверь в могущество Христа, владыки нашего.

Старик что-то пробормотал, перекрестился, но не поверил ничему из сказанного мною.

На том склоне скопились сотни подвод со всех концов турецкого царства. Догадывался я, что там были и греки и сербы, а те, что сидели вокруг огня около деда, были из Валахии. Несчастные, измученные люди! Они сидели на земле, уткнувшись головой в колени. Говорили о бесчисленных бедствиях, вздыхали и вздымали глаза к звездам, поплевывали в огонь.

А меня, люди добрые, вновь подмывала нечистая сила сыграть злую шутку, обругать во весь голос султана, — пусть меня потом ищут арапы и янычары. Но Ботезату, который знает мой нрав, и все понимает, насторожился, уставился на меня жалостливо, покачивая головой, и все толкал меня локтем в бок, под ребра.

— Перестань, Ботезату, а то выпустишь мне кишки.

Он помолился про себя святому Георгию, своему покровителю, и сказал;

— Хоть бы ты, конюший, поскорее возвратился в Тимиш. Тогда можно будет отдохнуть и мне.

Недолго донимали меня блохи на постоялом дворе. Я перекочевал в другой город, затем в следующий, пока не попал на дорогу к Афону. И увидел я, что это священная дорога: по ней уже не двигались ни обозы, ни войска, ни рабы, работавшие в крепостях. Понял я, что и рабы, и обозы, и войска — все поспешают в другую сторону — на запад, а главным образом на север.

Иногда на заставах меня останавливала стража и проверяла мои грамоты. Увидев печать Храна-бека, они склонялись передо мною и пропускали. А когда я оказался вблизи от Афона, никто уже нас не задерживал. Городов на пути оставалось все меньше, реже стали попадаться и села, а потом я не видел даже и домов.

Временами встречались монахи, ехавшие верхом на ослах, обвешанных торбами. Мы начали взбираться по извилистым тропинкам меж дубов. В дубравах этих были построены шалаши, и возле них лежали бородачи в лохмотьях. Они сторожили оливковые рощи и фиговые сады. Когда мы проезжали мимо них, какой-нибудь оборвыш подымал голову и потом вновь опускал ее, подметая бородищей землю перед собой.

Кое-где встречал я угольщиков, которые копошились у своих угольных куч, обложенных землей. Это были бедняги христиане из долин, проводившие тут по десять-двенадцать недель; добыв уголь, они везли его для продажи на базар в Салоники. Сделав привал у этих бедняг, узнал я, что они платят оброк Святой горе. Стало быть, конец нашего пути был близок.

Не знаю, когда и как это произошло, но мы очутились на тропинке, среди высоких, отвесных скал. Наверху простиралась голубая бездна неба, где парил сокол.

Сказал я Ботезату:

— Теперь уже недалеко до Святой горы.

А он ответил:

— Дивлюсь я, конюший, тому, что не встречаем мы ни охраны, ни монахов, ни застав.

— Ботезату, я еще вчера понял, что мы сбились с дороги.

— Тогда вернемся назад, хозяин.

— Нет, пойдем вперед, посмотрим, что нам повстречается.

И мы шли, пока солнце не оказалось в зените, и мы не увидели за открывшейся перед нами долиной сверкающее море, гнавшее к берегам свои волны. Кони цокали по каменистой тропе, высокое плоскогорье переходило в широкую долину, но все равно казалось пустынным. Я вытягивал шею, надеясь увидеть какое-нибудь строение, хотя бы хижину, а главное — живого человека, с которым можно было бы перемолвиться словом, и кто указал бы верную дорогу. Вдруг из-за нависшей над нами скалы показались четверо мужчин с развевающимися по ветру бородами. Они были в длиннополых серых одеяниях и скуфейках. В правой руке они держали длинные сабли; мне стало не по себе. Рукава у всех четверых были засучены до локтей, так что были видны волосатые жилистые руки.

«Отважные молодцы, — подумал я. — Пожалуй, лишат они нас и жизни и кошелька».

Они что-то приказали нам на непонятном языке. Очевидно, велели остановиться.

— Если не прикажут на моем языке, не остановлюсь, решил я. И даже если будут кричать что-то понятное, тем паче не остановлюсь.

Они закричали на чужом языке. Ботезату понял:

— Говорят, чтобы мы остановились. Что им ответить?

— Скажи им те слова, что произносил Храна-бек.

Татару спокойно ответил:

— Гюзел-гюзел, бре!

Мы не остановились, а напротив, пришпорили коней, чтобы оказаться выше их на просторном плоскогорье. Нападающие так ощерились, что можно было пересчитать все их зубы. Они угрожали, что нападут на нас сверху. Я посмотрел на них с удивлением: все четверо так яростно размахивали саблями, что я даже пожалел их: вот кинут в нас сабли и останутся безоружными.

— Держи аркан наготове, — приказал я Ботезату.

Свой аркан я уже приготовил.

Взобрались мы на плоскогорье, соскочили с коней и двинулись на противников. Они приближались к нам с гневными криками. Я вытащил из-за пазухи итальянский кинжал, Ботезату достал из-за голенища свой нож.

— Халай! Халай! — грозно кричали наши преследователи в длиннополых одеяниях, подбадривая друг друга: — Бей их! Руби каждого на четыре части, а потом и на восемь частей!

Но тут мы бросили арканы и поймали двоих. И когда мы их дернули к себе, они выронили сабли. Ботезату тут же связал одного в кустарнике. Я подтянул второго к крутому склону, и он кубарем полетел под откос; конец аркана я привязал к кусту можжевельника. Потом бросился к двум другим. Татару успел в это время метнуть в одного из них нож и пронзил его. И когда тот, что стоял на ногах, увидел, что я приближаюсь, то вначале хотел броситься наутек, но, увидев в руке моей кинжал, упал на колени и запросил пощады.

— Пойди к нему, Ботезату, и отбери саблю, — приказал я.

Тогда тот сам отбросил от себя саблю, и лицо у него посветлело, когда он понял мое приказание.

— Смилуйся, господин, не лишай меня жизни.

Я крикнул Георге Ботезату:

— Собери и свяжи остальных.

Затем подошел к тому, что стоял на коленях.

— Кто ты такой, что говоришь по-молдавски?

— Пощади, господин; я — грешник, затерявшийся на чужбине.

— Чем ты занимаешься и кому служишь?

— Пообещай, господин, сохранить мне жизнь, и я скажу всю правду, признаюсь в своем позоре.

— Я ничего тебе не обещаю, а велю отвечать на все, о чем спрошу.

— Ох, грешник я! Молю на коленях прощения, лобызаю землю и признаюсь, что я со Святой горы, из монастыря Килиандари.

— Уж не монах ли ты?

— Милостью божьей я еще не монах, а послушник. Мне с этими тремя братьями назначено стеречь на пастбище мулов. Посылают нас сюда на все лето. Каждую неделю кто-нибудь из нас отправляется за пропитанием. Итак мы живем здесь, в великой горести и одиночестве.

— Как же вы решились напасть на путников?

— О, грехи наши, господин! — застонал он. — Живут где-то в лесах угольщики; к ним по этой тропе направляются напрямик купцы из Салоник и из других мест, покупают у них уголь. И мы приучились иногда останавливать этих купцов.

Я оставил его, чтобы он отмаливал свои грехи, а сам повернулся к Ботезату посмотреть, что он делает, не упуская, однако, из виду и этого благочестивого брата из Килиандари. Он все время украдкой следил за мной, словно пронизывал меня взглядом.

Татарин собрал остальных трех. Двоих он связал локоть к локтю, а руки закрутил им за спины и тоже связал. Третьему вывернул левую руку за спину и осмотрел рану на правом плече, нанесенную его ножом. Кони паслись спокойно, выискивая сочную траву, срывая то тут, то там еще не выжженные солнцем кустики.

Поворачиваюсь снова к своему пленнику:

— Как зовут тебя?

— Дома меня называли Илие, господин. А прозвище позволь не называть, ибо стыжусь позорных своих деяний. Мне страшно, что слух о них дойдет до родного края. Отец и деды мои происходят из хорошего рода.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Не тешь себя надеждой, что ты не понесешь заслуженную тобой кару. Отвечай на мой вопрос.

— Отвечаю. Отца моего прозывают Козмуцэ; он из Нямецкого края, из Пипирига, в молдавской земле.

— Ах ты негодяй! — заскрипел я зубами. — Как ты можешь позорить наш край? Слышали мы о разбойниках, кои во искупление грехов своих становились монахами, но какой страшный грех, какой позор, коли духовное лицо выходит грабить и убивать! К тому же ты из достойного рода.

— Во имя господа бога нашего Иисуса, пощади меня, господин. Не отдавай меня в руки властей Святой горы, ибо они повесят меня. Во искупление грехов твоих дедов и прадедов, я не содею более ничего подобного.

— Как же я могу простить такие дела, — говорю я, — когда и сам господь не прощает этого?

— Наложи на меня покаяние, но пощади мою жизнь, как щадишь ты жизнь остальных.

— Кто твои сообщники?

— Греки с острова Крита.

— Возможно, что их племя происходит из разбойничьего рода. Но наши отцы из Нямецкого края не занимаются разбоем. А того, кто отрекается от закона и идет на подобное лиходейство, палач вздергивает на виселицу: таков порядок. Ежели еще можно простить такие дела, на которые пошел ты, безродному бродяге или цыгану, так ведь это смерды, кои стоят рядом со скотом; у рэзешей же обычай другой — из них выбирают князей и бояр. Были ли твои родичи на службе господаревой?

— Были.

— Тогда не надейся на мое сострадание.

Георге Ботезату вновь с тревогой посмотрел на меня, ибо я вздумал вершить суд в чужой стране и опять своевольничал. А ведь я направлялся на Святую гору за другим: побеседовать со святыми отцами из обители Ватопеди и Зографского монастыря да повидать монаха Стратоника из Сучавы.

Смотрю я на брата Илие. Был бы я попом, прочитал бы ему проповедь. Но я не поп. А ежели был бы я кади, как тот, из Исакчи, то осудил бы его на виселицу. Но я не кади. Будь я Храна-бек, то повелел бы арапу разрубить его надвое. Но я не Храна-бек, а Ботезату не арап. А этому Илие Козмуцэ из Пипирига далеко до Атанасия Албанца, который пронзил себя собственным кинжалом.

Что делать? Как бы я ни возмущался поступком Илие, но мне оставалось только одно — передать его в руки властей вместе с его товарищами, греками с острова Крита.

— Говори, негодяй, где мулы, которых вы пасете?

— Внизу, господин, в долине, где находится наш шалаш.

— Сколько мулов вы пасете?

— Сорок четыре, на четырех ездим сами.

— Ладно, теперь вы пойдете пешком. Далеко ли до Святой горы?

— Недалеко, ваша милость, мы доезжаем туда за два дня. А коли без отдыха — так и за сутки. Едем напрямик через горы. И как одолеем перевал, уже видим святые скиты и обители.

Говорю ему:

— Твоему преподобию больше подошло бы жить отшельником.

Он склонил голову.

Я приказал:

— Подымайся!

Он встал.

Я решаю так:

— Иди и возьми на спину того, раненного ножом. Пока что это будет тебе наказанием: нести его в пути. Двое других, связанные, пойдут за тобою, и, когда доберемся до мулов, пусть они полюбуются вами. Вы будете нашими проводниками до перевала. Я отведу вас в Килиандари; потом отыщу дорогу в Ватопеди и в Зографу. Ботезату, не забыть бы нам сабли, чтобы положить их перед приставами. Потребуются сабли и для другого: на случай, ежели эти разбойники попытаются обмануть нас.

Рабы мои подчинились без ропота, а я возгордился своим справедливым судом. Мы спустились в долину, где нашли шалаш, пропитание, попоны, одежду, а также благочестивые молитвенники.

Собрали мы сорок молодых и четырех старых мулов. На старых навьючили весь скарб. У нас в Молдове эти вьюки называются «тэрхат», а у них — «калабалык».

И пустились мы дальше — в том порядке, какой я установил; по знакомой разбойникам тропинке перебрались через овраг. Когда поднялись по его склону, устроили первый привал. Брат Илие Козмуцэ опустил раненого на траву и стал складывать и разжигать костер. Он достал из вьюка все, что нужно для трапезы: мы поели бараньей пастрамы с хлебом и утолили жажду у родника. Брат Илие принес и своим товарищам родниковой воды в своей скуфье. Я спал, а Ботезату сторожил. Потом спал Ботезату, а сторожил я. В указанные господом богом часы пел черный петух в мешке татарина, и все шло своим чередом.

На первом привале мы мало разговаривали. На втором, большом, привале, поблизости от новой вершины, пленники мои завели разговор о том, о сем, а Ботезату был толмачом.

От их преподобий услышал я историю святого монастыря Ватопеди. Когда послушники с острова Крита рассказали мне ее, я велел Ботезату развязать им одну руку, дабы смогли они взять пастрамы, хлеба и сушеного инжира.

Рассказывают, что невдалеке от берега, у Святой горы, был застигнут бурей корабль. Было это в давние времена. Император тогда был Феодосий, а жена Феодосия находилась на том корабле со своими сыновьями Аркадием и Онорием. Когда корабль стал тонуть, императрица с сыном Аркадием перебрались в лодку и на ней поплыли в другую сторону, а Онория подхватили волны и понесли к берегу. Последняя волна выбросила его под малиновый куст. Императорский наследник — малое еще дитя — очнулся на доске, на которой спасся, и тут же заснул от изнеможения. Святые афонские отцы, узнав по облику и по приметам в спасшемся ребенке императорское дитя, отвезли его в Византию. И затем, во славу Христа, совершившего чудо, император Аркадий повелел на берегу том воздвигнуть монастырь.

— Чудесная сказка, — говорю я. — Ботезату, развяжи братьям с Крита обе руки, чтобы они могли утолить свой голод.

Когда братья с острова Крит насытились, отыскали они в поклаже своей кувшин сладкого вина и дали из него отпить раненому, дабы у того прибавилось сил, затем преподнесли кувшин мне, а сами стали на колени и с великим смирением прочитали свои молитвы.

— Милостивый и честной господин, — сказал тогда брат Илие Козмуцэ, — вижу, что от наших сказок теплеет твой взгляд. Дозволь сказать, что в Зографе, куда, как я понял, ты направляешься, я был послушником три года. И там я увидел чудо, еще удивительнее, нежели то, о котором ты услыхал.

Основателем Зографской обители был великий император Лев. Когда его величество увидел, что монастырь построен, он повелел живописцу своему расписать стены. Живописец тот, по имени Макарий, написал всех святых, но никак не мог написать святого Георгия. Благочестивый живописец все вспоминал чудесный лик святого Георгия, виденный им в монастыре у горы Синай. Такую икону он никак не мог написать. Из-за этого очень он печалился и целыми часами в задумчивости сидел перед пустой нишей, куда должен был вписать образ великого мученика Георгия. И вот однажды поутру, придя в церковь, он увидел в нише ту самую икону, что была у горы Синай, и от великого изумления припал лицом к земле. Затем, осмелившись встать, поклонился чуду. Ведь в самом деле свершилось чудо. А спустя некоторое время стало известно, что икона с ликом святого Георгия пропала из Синая. И когда появился в Зографе монах из Синая, он узнал ее. Защемило у него сердце от таких проделок святого, подошел он к иконе и такие укоризненные слова произнес: «Как мог ты, преславный святой Георгий, покинуть древний монастырь в Синае и очутиться на Афоне, у неумытых греков? Неужели у тебя нет жалости к нам? Как тебе не стыдно было пойти на такое дело?» И в гневе ударил тот монах кулаком по иконе прямо в лик Георгия. За это святой Георгий укусил его за мизинец.

— Истинно, — сказал я, — удивительное чудо!

Вели беседу мы о многом; монахи рассказывали мне, что делается на святом Афоне, и уразумел я, что всевышний вкладывает мудрость в иные поступки людей, кои кажутся нам преступными. Эти братья пустынники приняли нас за измаильтян, потому и бросились на нас с саблями. Однако у нас хоть и была грамота Храна-бека, но мы остались истинными христианами.

Когда на следующий день мы снова вышли к берегу моря, то увидели монастыри, скиты, кельи и сады святого Афона. Я велел Ботезату развязать пленникам руки, сабли же их положить на землю. Сами мы вскочили на коней, а их освободили, чтобы они могли возвратиться в свои долины.

Я сказал:

— Всевышний рассудит поступки ваши на Страшном суде. Я лишь возношу хвалу владыке нашему господу Иисусу за то, что мне, заблудившемуся в горах, послал он добрых провожатых, кои указали мне верную дорогу.

Они пошли обратно в долины, а я спустился к святым монастырям, дабы разыскать отца Стратоника.

ГЛАВА XII

В которой повествуется о том, как был крещен младенец в Васлуе и как прибыл в крепость Крэчуна бородатый странник

Пять дней тому назад у господарских конюшен появился отец Никодим из Нямцу. Он разыскал Симиона и старого Маноле.

— Заметили вы, — сказал им Никодим, — что позавчера на закате ясно виден был Чахлэу?

— Да, заметили, красив он был, как никогда, — ответил Симион.

— Не о красоте речь. А вчера вы его видели? Нет, не могли видеть, ибо на том месте, словно перед грозою, собрались черные тучи. Подул вчера ветер с севера. Сегодня тучи стали белесыми и ветер сразу посвежел. Знайте же, ты, батюшка, и ты, Симион, что сие означает — быть снегопаду.

— Как может пойти снег, отец Никодим, до Дмитриева дня? Возможно ли это?

— Возможно. И ранее такое бывало. Об этом написано в моем Часослове еще древними монахами.

Старик конюший подтвердил:

— И мне однажды довелось увидеть, как выпал снег и ударил мороз сразу после воздвиженья. Как говорили наши деды, природа в Молдове причудлива.

— С причудами у нас природа, с причудами и люди, — засмеялся монах. — Так вот, ежели пойдет снег, то намереваюсь я, подготовившись, отправиться вниз к реке Тротуш. Я лишь затем и прибыл сюда, чтобы сообщить вам об этом.

Все удивленно воззрились на отца Никодима. Быть может, он пошутил?

— Ну, стало быть, снега не будет, — улыбнулся конющий Маноле.

— Посмотрим, — сказал в заключение отец Никодим.

В тот же день к вечеру, в шестом часу, вдруг потемнели дали на западе, и засвистел студеный северный ветер. А в понедельник с утра все заволокло потоками проливного дождя. А потом начался снегопад, закружила метель. До самого вечера шел снег. Вечером метель улеглась, но режущий, как бритва, ветер все не стихал. Ночью прояснилось и подморозило. Когда снова наступил день, появились седые зимние тучи, которые беспрерывно наплывали из скифских степей. На замерзающую землю вновь выпал снег.

В четверг снова, как и обещал, прибыл отец Никодим.

За ним ехал брат Герасим, тоже верхом. Отец Никодим накинул на себя сермягу, на брате Герасиме был тулуп. Брат Герасим вел в поводу третьего коня, на котором были навьючены мешки с едой, а главное — с теплой одеждой и попонами.

Старик конюший и Симион вышли навстречу гостям. Они ждали, пока кони подойдут к крыльцу; вышли посмотреть и Лазэр Питэрел и Ницэ Негоицэ. И наконец, вышел из дому и встал впереди всех с непокрытой головой Некифор Кэлиман.

— Ну и чудеса, люди добрые! — сказал он. — Дивлюсь я ранней зиме, а еще больше тому, что вижу сейчас. Куда направляешься, отец Никодим? В рай собрался? Так ведь там тепло и поют соловьи, А может, в ад направляетесь?

— Может статься, старшина Некифор, — ответил монах, — ведь пройдет немного времени, и в Нижней Молдове могут появиться измаильтянские дьяволы.

— Охо-хо! А что же делать твоему преподобию в том аду?

— Исцелять христианские души, почтенный старшина.

Боярин Маноле и конюший Симион молча слушали этот разговор. Кое о чем они догадывались; но, возможно, отцу Никодиму ведомо что-то им неизвестное? Быть может, до монаха дошла какая-либо весть? Но почему он им ничего не сказал?

Старшина Некифор глядел то на конюшего, то на его сыновей. Потом вдруг, догадавшись, хлопнул себя по лбу и просиял.

— Слезайте с коней, — предложил Симион.

— Слезаем, — согласился отец Никодим… — Мы не спешим, надобно поговорить с вашими милостями.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовался старшина.

Конюший Симион молчал.

Брат Герасим в сопровождении Ницэ Негоицэ отправился в комнаты для слуг.

Остальные пятеро мужчин сначала прошлись по двору, и все дивились ранней зиме, белому и девственно чистому снежному покрову.

На юге небо было зеленым, как медный купорос, но с севера все наползала серая мгла; холодный ветер звенел чуть слышно, как тонкая струна. Опушка леса была белой. Белыми были и луга. Снег запорошил и красные яблоки в саду, которые позабыли снять.

Все казалось неправдоподобным — знать, то было божье знамение.

Конюший Маноле вздохнул и первым вошел в дом. В то утро в усадьбе Симиона были лишь одни мужчины. Боярыня Марушка с няней и дитятей спустились в Тимишскую усадьбу, к свекрови Илисафте. Ведь за такой ранний зимний день много о чем можно узнать, о многом поговорить, многое поведать.

«В Тимише у нас — одни бабы, — думал конюший. — И Кандакия непременно там. Да вот уже сутки как приехала и малороссиянка Теодора, супруга купца Дэмиана. Где мы произносим девять слов, эти тараторки произносят девять раз по девятьсот девяносто девять. С одной стороны они и правы. Верно говорит Илисафта: «Ежели мы не будем на земле при жизни разговаривать, то где же нам и поговорить? В земле? Так там я буду одна».

Не переставая размышлять о внезапном отъезде отца Никодима, старый конюший вспомнил и о другом. В эту осень столько вестей прилетело, сколько оводов вьется над конями. И все плохие вести: то о бурях и градобитии, то о пожарах. Дошли грамоты из Трансильвании, что язычники готовятся к войне. Может, кое-кто в других краях и не верит этому, но у купцов в венгерской стороне сомнений на сей счет никаких нет. На южных пристанях и базарах поднялись цены на пшеницу и на овец. Да взять вот и Молдову. Хоть и не дошли до наших сельчан ни грамоты, ни вести, они поспешили все собрать пораньше и укрыть, как перед опасностью. Ямы для пшеницы и ячменя вырыли поглубже и обожгли их получше. Овец и крупный скот держат поближе к горам. Жители равнины натягивают железные шины на колеса подвод. Виноградари понарыли ям в больших погребах, спустили туда бочки со старым вином, а потом засыпали их. Рэзеши не знают покоя: то появятся в селах, то мчатся в стан господаря.

Был приглашен на совет и Лазэр Питэрел.

Старый конюший сказал:

— Думается мне, отец Никодим что-то распознал об Ионуце.

— Батюшка, — ответил монах, — меньшой наш под покровом господа Иисуса Христа. Не ведаю я, где Ионуц, не узнал о нем ничего. Но прошел тут странник, как пролетают осенью дикие утки. Услышал я от него некое слово и решился спуститься к Тротушу.

Конюший грустно взглянул на него и чуть слышно спросил:

— Что-нибудь случилось, Никодим?

Не знаю, батюшка. Ежели господь призвал его туда, где несть ни печали, ни воздыханий, но вечный покой, я совершу, по обычаю, христианский обряд отпевания. Ежели вдруг он попал в плен, я узнаю и призову вас. Но об этом потом. Помолившись богу, я поступлю согласно велению разума моего. Не помышляйте об этом с печалью. А сейчас скажу о другом. Я думаю, батюшка, эта ранняя зима пришла к нам по иной причине. Понятно, снег растает, ибо выпал он ранее срока. Но пока луна не пойдет на убыль, холода продержатся. У нас впереди еще есть неделя, надо воспользоваться ею и отвезти дитятю ко двору для крещения. Господарь повелел привезти его, как только сможете. Санный путь для нас самый легкий. Снегу выпало предостаточно, и лед твердый. Отправимся, не задерживаясь. Таково повеленье.

Старик Маноле и Симион замялись, поглядывая друг на друга.

— Вам бы можно и повременить, батюшка и Симион, но мне нужно, чтобы вы отправились немедля. Мы едем в Васлуй по повелению самого князя, ради крещения грудного младенца; однако мне надобно узнать и о другом ребенке нашем. Без повеления мне нечего было бы там делать. А с повелением сим я надеюсь, как Арон, ударить посохом, чтобы забила вода из скалы.

Совет у мужчин тянулся недолго, тогда как у женщин в Тимише он был в самом разгаре.

Боярыня Илисафта распорядилась затопить печь, дабы не было холодно Манолуцу, хотя ребенок был тепло укутан нянюшками и в пеленки и в одеялки. В жарко натопленной комнате над младенцем склонились две цыганки — одна помоложе, другая постарше, а также ключница пана Кира да еще служанка Теодоры из Львова. В соседней комнате на диване восседала Илисафта, а вокруг нее теснились боярыни Марушка, Кандакия и Теодора.

Сколько было переговорено за три часа, знают лишь невидимые глазу ангелы-летописцы, что всегда стоят наготове с пером за ухом на любом сборище смертных. Лишь только начинается у людей разговор, ангел-летописец выхватит перо и заносит все слова в свою летопись.

«Должно быть, — размышлял конюший Маноле, — за нашими говоруньями записывать приходится так много, что пальцы у ангелов-то занемеют».

Но вот послышался шум во дворе и раздались мужские голоса.

— Не иначе как все вместе нагрянули! — вскричала боярыня Илисафта. — Нана Кира! Нана Кира! Беги и отопри камору, я приду тотчас же!

Слышно, как мужчины в сенях стучат сапогами, отряхивая снег. Первым входит конюший Маноле.

— Где ты, Илисафта?

— Тут я, конюший Маноле! Что стряслось, коли ты так строго смотришь на меня?

— Ничего не стряслось. Пусть говорит Симион, ибо он хозяин младенца.

Боярыня Марушка встрепенулась, подняла голову:

— Что с младенцем? — спросила она Симиона, вошедшего вслед за стариком.

— Хозяин младенца я, да не совсем, — улыбнулся конюший Симион. — Опасаюсь, что ежели я стану распоряжаться, то младенец останется некрещеным. Посему боярыне своей Марушке я не приказываю.

Голос у Симиона Черного после вина, выпитого мужской компанией до того, как спуститься в усадьбу, звучал нежно и ласково.

— А ты прикажи! — сказала Марушка, подымаясь ему навстречу.

— Боже упаси, зачем ему приказывать, — взмолилась боярыня Илисафта и замахала руками на обоих мужчин. — Что ему приказывать? О каком крещении они говорят? Вы, может, послали за священником?

В комнату вошли еще двое: старшина Некифор и отец Никодим.

— Много вас еще там? И попа привели! Вы, должно быть, запамятовали княжеское повеление о том, что Штефан-водэ будет восприемником младенца при крещении? Мы и так уже опаздываем — то дела, то дожди…

— Вот и конюший Симион говорит, что больше тянуть нельзя, — вступил в разговор старый Маноле.

— Я хочу, чтобы мне приказал мой повелитель… — опять вздохнула Марушка.

— Приказываю тебе, боярыня Марушка, — проговорил Симион, взяв жену за руку, — надеть душегрейку и шаль, взять на руки младенца и вместе с нянюшками сесть в сани. В других санях пусть едут матушка и невестки. Мы же поскачем верхом, сопровождая ваши милости, дабы доставить вас к князю — на обряд крещения.

Боярыня Илисафта вновь было хотела запричитать и уже воздела руки к небу, но Марушка наклонилась к конюшему Симиону.

— Хорошо. Ежели сани готовы, мы тотчас же и отправимся.

— Чудеса, люди добрые! — пробормотал про себя старшина Некифор.

Возвысил голос и конюший Маноле:

— Что касаемо саней, я уже распорядился. Все же остальное, боярыня Илисафта, должно быть готово немедля!

— Сейчас поедем, — засмеялась Марушка, — пусть только Кандакия ссудит меня серьгами.

Боярыня Илисафта взглянула на нее, словно на дьявола, что появляется ночью в окне.

— Дорогая невестушка, у тебя хватит времени подняться к себе, на конный завод, и возвратиться.

— Нет, отправимся сейчас же; только пусть Кандакия одолжит мне и румяна.

Кандакия не знала, что ей делать: нахмурить свои тонкие брови или засмеяться.

— Дам я тебе, душечка, все, что пожелаешь, — ответила она сладким, певучим голосом, — заглянем по дороге ко мне домой, и я открою тебе все ларцы и сундуки.

— И непременно возьмем с собою Кристю, без него я не могу уехать. Когда я утром уходила, его брил цыган Дэнэилэ, думаю, что теперь уже закончил.

Старый конюший выпрямился, словно вернулась к нему молодость.

— Ежели Кристя не готов, — сказал он, подмигнув боярыне Илисафте и Марушке, — мы его заберем таким, каким застанем. Посадим на коня и на ходу набросим на него одежду и шапку. Ждать нам нельзя! Мы спешим к князю, чтоб окрестить нашего первого внука, боярыня Илисафта!

Слова эти старый Маноле произнес таким голосом, что они заставили и Илисафту оглянуться назад, на свои прошедшие годы, как закатывающееся солнце глядит на весну. Внезапно зарделись ее щеки, загорелись глаза, она поцеловала Марушку.

— А что ж меня-то, Илисафта? — приосанился боярин Маноле.

Она поцеловала и супруга своего. И вслед за этим всюду словно от сквозняка захлопали двери. Все сундуки были перерыты неугомонными руками хозяйки, а нана Кира едва поспевала за ней, тяжело отдуваясь и приводя все в порядок. Собирая все необходимое в дорогу, Илисафта прикидывала: «Кто же возьмет на себя заботу о конюшнях там, на холме?» Об этом она и говорила с наной Кирой.

— Ежели останутся там старшина Некифор и Лазэр Питэрел, — рассуждала она, — то можно ехать без забот. А вот как тут, в доме, уж и не знаю. Можем ли мы положиться на твоего Каломфира? Ну полно, полно, коли ты так думаешь, то и я даю согласие, пусть остается Каломфир. А кунью шубу конюшего Маноле давай сюда: его милость ею больше всего гордится. Не забудь положить мою душегрейку: пусть не только его милость хвастает. И шапку соболью положи, и шаль шелковую тоже, дабы увидели нас обоих такими же, какими были мы когда-то! День этот, нана Кира, определен не только господарем, но и пречистой матерью божией. Не знаю, готов ли Кристя, ведь конюший Маноле и впрямь заберет его и неодетым и небритым. В свое время он еще и не то вытворял. Поторапливайся, нана Кира, поторапливайся, — хочу я, когда позовет конюший, выйти первой со внуком на руках и чтобы невестка моя, боярыня Марушка, была рядом. А что она делает? Где она? Крутится, видно, вокруг конюшего Симиона, заговаривает и обнимает. Знай, нана Кира, что невестка Марушка, хоть немного и не от мира сего, но мне очень дорога, ведь она по каждому делу приходит ко мне, советуется. Скорее, нана Кира, поторопись, нана Кира, и скажи мне, куда ты денешь ключи от комнат? Отдашь Олэрице? Я считаю, что Олэрица не пригодна для подобного дела. Отдать их в руки Трандафиры, — вижу, не по душе тебе, ты уж и нос воротишь. Ну, тогда вот что, вытащи-ка два мешка проса да кадушку брынзы, чтобы всем здесь хватило на неделю, а ключи забери с собой; только смотри не потеряй их.

Когда тяжелые сани с широкими, не подбитыми железом полозьями тронулись, вся челядь выскочила из дому посмотреть на такое зрелище. В каждых санях лошадьми правил кучер с кнутом в руках. Конюшие, монах, Негоицэ, брат Герасим ехали верхом. Не успели проехать и сотни сажен, как остановились: что-то забыли, — ведь не случается ни одной поездки, чтобы что-нибудь да не забыть. Пока стояли, вперед помчался Ницэ Негоицэ предупредить боярина Кристю.

О таких важных событиях боярыня Илисафта не прочь была бы послать грамоту в Бырлад, своей матушке и сестрам; ей так хотелось рассказать об этой поездке. Однако писать она не умела, да матушки и сестер ее давно уже не было на свете.

«Дорогие мои, — мысленно рассказывала Илисафта, — вот уже двенадцать лет, как не выезжала я из Тимиша; и такой поездки не будет еще много лет. У Тупилаць мы переправились на пароме, и только тут нагнал нас Кристя. Конюший так рыкнул на паромщиков, что те перепугались, вскочили на ноги и вытянулись, чтобы увидеть, что происходит. А когда мы въехали на паром и они перевезли нас, конюший крикнул им:

— Чего хотите, сынки? Денег? Ну-ка, который тут старшой, протягивай шапку.

Старшой протянул шапку, и Маноле швырнул в нее золотой.

Затем, когда мы выбрались на Романский шлях, конющий Маноле ехал впереди, а за ним уж мы. Симион скакал рядом с Марушкой и младенцем, и потому с теми санями ничего не случилось, а наши сани опрокинулись на повороте. Но ничего страшного не произошло; мы отряхнулись от снега, сели и поехали дальше. В стране нашей, то бишь в Верхней Молдове, редко встретишь постоялые дворы, да и заезжают туда лишь возчики да простой люд. Ежели куда-нибудь едем мы, бояре, и хотим сделать привал, мы не ищем корчмы. Только солнце стало клониться к закату, конюший Маноле свернул со шляха к мосту Веци и направился в Боурень, — там живет наш добрый знакомый и свояк, медельничер Лупу Болдиш.

Когда конюший постучал кнутовищем в ворота, а все мы, не вылезая из саней, собрались вокруг него, видели бы вы, какая суматоха поднялась в усадьбе Болдиша, — словно нагрянула к ним орда Калха-султана! Лупу Болдиш выскочил с непокрытой головой, — за ним — кума моя, боярыня Ирина, а за нею и все остальные домочадцы; я с трудом узнала свою крестницу, которую когда-то держала на руках.

— Иди ж, я обниму тебя, моя пташечка, — воскликнула я, — гляди, господи, как быстро вырастает и разлетается нынешняя молодежь!

Радостный шум стоял на вечернем пиршестве.

На следующее утро, едва мы проснулись, стол уже снова был накрыт. Лупу Болдиш и слышать не хотел об отъезде нашем: «Благослови трапезу, преподобный отец Никодим, — а что дальше будет, мы посмотрим».

Однако конюших наших — и старого и молодого — ждала господарева служба. Отведав всяких кушаний и выпив по кубку вина за здравие хозяев, конюший Маноле приказал нам собираться в дорогу.

— Но ведь и завтра можно отправиться, — воскликнул Лупу Болдиш. — И послезавтра. А ежели вы будете мне перечить, если не по вкусу вам наши яства и вина, если не по душе вам наши перины и подушки, тогда я ополчусь на вас и прикажу слугам захватить коней ваших да заодно и сани!

Встрепенулся старый конюший.

— Коли речь зашла о войне, кум Лупушор, — смеясь ответил он, — то мы не будем хвататься за булавы и сабли, а заберем вас с собой на крестины Манолуцэ.

Вот так, полушутя, полунасильно, захватили мы Болдиша и боярыню его Ирину и все вместе поспешили в княжий стан.

Погода была ясная, не холодная. В Васлуйском стане все княжеское войско зимовало, зарывшись в землянки.

В мгновение ока у крыльца господарева дома оказались и попы, и слуги Штефана-водэ. Прошествовали мы в церковь, дабы окрестить младенца. Государь-то все держал совет с боярами да с послами императорскими и княжьими, но тут оставил всех и пожаловал к нам. Я приняла внука при его рождении, а из моих рук взял младенца на руки пресветлый князь, восприемник младенца от купели. Взглянул Штефан-водэ на меня с улыбкой и спросил:

— Как здравствуешь, боярыня Илисафта?

— Благодарю бога, а также повелителя нашего, пресветлого князя Штефана, — отвечала я. — И ежели бы не терзалась я за своего меньшого, который неизвестно куда отправился и когда вернется, то радость моя была бы полной.

Вновь подарил меня государь улыбкой и приветливым взглядом своим, ибо нет во всем свете другого более милостивого владыки, нежели господарь наш Штефан-водэ.

Только не ведомо мне, что сталось с тех крестин с сыном нашим отцом Никодимом. Удалился он с архимандритом Амфилохие, — должно быть, направились в келью его святейшества. И с тех пор и не видела я его.

Не по душе был мне взгляд архимандрита, не понравился. Зачем буду говорить, дорогие мои, что понравился? Откровенно скажу, что не понравился. Такой испытующий взгляд, пронизывающий человека насквозь… Говорю я конюшему: «Не понравился мне взгляд архимандрита».

— Не понравится сейчас, понравится потом, Илисафта.

Что бы значили эти слова, дорогие мои? Долго думала я над ними, а потом увидела сон, и привиделся мне во сие Ионуц».

Боярский поезд с окрещенным младенцем возвратился в Тимиш, конюшие вновь приступили к своей службе, а отец Никодим тем временем следовал по дороге в Бырлад, прямо на юг, и были при нем двое господаревых слуг и всесильная княжеская грамота.

В понедельник, в семнадцатый день октября, его преподобие был в Лиешть, а во вторник после полудня достиг старой границы у Аджуда, там, где Тротуш впадает в Серет.

Окончив войну с Раду Басарабом, господарь Штефан отодвинул границы княжества от реки Трогуш много ниже, к реке Милков, а так как один из рукавов Милкова пересекал город Фокшаны, что в путненской земле, господарь и захватил половину того города. Порубежный отряд завладел целым краем и достиг гор Бранчи. Тотчас же господарь нанял мастеровых и повелел жителям пограничных селений направить в распоряжение пыркэлабов в Мэгура-Одобешть возчиков и работный люд для возведения крепости, которую князь собирался построить на границе с валахами. В святой день рождества, в год 1473-й, князь Штефан остановил коня на вершине холма и водрузил там свой знак; с тех пор крепость стала называться Крэчуна [70]. Всю зиму не разгибали спины мастеровые, подводчики и работный люд, а весною поднялась над землей крепостца, окруженная частоколами с бойницами; угловые башни забиты камнями, а внутри крепости жилье для служилых. В крепости двое ворот с наворотными башнями и подъемными мостами на цепях.

Пыркэлабами стали бояре Оанча и Иван.

От Аджуда Никодим спустился по Серетскому шляху, свернул у Панчу и через Жариште вышел на дорогу в Крэчуну. В день 20 октября, когда солнце клонилось к закату, его преподобие подъехал к воротам крепостцы. Озабоченный, выждал, пока дозорный протрубит на северной башне, у которой он остановился. Он посмотрел на горы, на которых еще белел снег: далеко на юге чернели поля, прогретые солнцем.

Страж у ворот спросил:

— Кто вы и откуда?

— Слуги господаря, — ответил Никодим, — с господаревой грамотой. Прошу тебя, честной страж, взглянуть на господареву печать и дозволить нам войти.

— Милости прошу, добро пожаловать, святой отец, — склонился перед ним страж.

Ворота были открыты; прибывшим отвели покои, конюшни для их лошадей. Отец Никодим, наспех пригладив волосы, пожелал сразу же увидеть бояр пыркэлабов.

Одного из них, боярина Ивана, в крепости не было, другой, пыркэлаб Оанча, находился в своем покое, и его тотчас известили о прибытии гостей с княжьей грамотой.

Отец Никодим пошел в покои; перешагнув порог, он поклонился и взглянул вверх. Однако должен был тотчас опустить глаза, ибо перед ним стоял мужчина, ростом едва доходивший ему до плеча, худенький и смуглый, с черными, как угли, глазами. Он был стремителен в движениях, со взглядом таким умным, что монах сразу же понял: боярин сей — один из тех истинных воинов, которых умеет находить господарь. Пыркэлабу было под пятьдесят. Волосы у него уже поседели. На нем была кожаная куртка, на ногах сапоги, сабля на боку, словно он приготовился вскочить на коня. Шапка его и бурка лежали на лавке.

Монах вновь поклонился и назвал себя. Вытащив из-за пазухи грамоту, он протянул ее пыркэлабу.

Боярин Оанча Михэицэ принял княжескую грамоту бережно, как просфору, развернул ее и приблизился к окну, чтобы при свете легче было прочитать.

А значилось в грамоте следующее:

«Мы, Штефан-водэ, желаем боярам нашим Оанче и Ивану доброго здравия; да будет ведомо им, что посылаем мы к ним его преподобие Никодима Черного; оказывайте ему помощь советом или службой, ибо отец святой совершает дела нам потребные, о коих его преподобие и объявит вам; и пусть не будет ему нужды ни в покоях, ни в слугах и ни в чем другом, и иначе вам не поступить».

Перечитав грамоту дважды, боярин Оанча повернулся к монаху:

— Я ожидаю, отец Никодим, слова твоего и повеленья.

— Не мне повелевать тобой, боярин пыркэлаб, — смиренно ответил монах. — Нами обоими повелевает господарь.

— Скажи тогда, святой отец, о чем я должен ведать. В крепости сейчас я один. Боярин Иван, с коим мы делим службу, находится во Вранче. Произошло там беспокойство, и старосты селений просили его навести порядок. Ибо велено нам быть ворниками и земель Вранчи. Он возвратится послезавтра; но коли тебе требуются слуги, у нас достаточно, я могу предоставить их твоей милости. Могу также послать за Серет наказ рэзешам, в надежности коих я уверен. В нынешнюю осень надобно все время держаться начеку, ибо беспрерывно посягают на наши рубежи всадники из Валахии. Знаю, что за спиной у них турки. Посему мы, как видишь, в любой миг готовы подняться на башни или вскочить на коней.

Отец Никодим, с достоинством выслушав пыркэлаба, задумался.

— Честной боярин, — спросил он, помолчав, — хотел бы я узнать, не дошла ли до вас весточка о брате моем младшем по имени Ионуц Ждер.

Пыркэлаб недоуменно пожал плечами:

— Святой отец, не получали мы известий о нем и не слышали ничего.

— И сам он не появлялся?

— Нет.

— Тогда я буду ждать здесь.

— Поступай, отец, как соблаговолишь, — поклонился боярин Михэицэ. — Имя брата твоего преподобия я слыхивал. Случаем, не пропал ли он и не разыскиваешь ли ты его?

— Да нет, боярин пыркэлаб; напротив, может статься, он меня разыскивает.

Пыркэлаб молча поглядел на монаха, с сомнением покачав головой. Потом предложил гостю сесть в кресло, а сам скромно поместился на скамье, заняв совсем немного места. За окном стало темнеть. Монах, опустив бороду на грудь, казался погруженным в свои думы.

— Как же поступить нам, отец? — учтиво спросил боярин Оанча, внимательно разглядывая гостя, ибо трудно было понять, нуждается ли он в помощи и советах.

Монах, очевидно, не слышал вопроса, — глубоко задумался или устал в дороге.

— Как же поступить нам, благочестивый инок? — вновь обратился пыркэлаб к отцу Никодиму, испытывая уже некоторое беспокойство.

Он вытащил грамоту из-за пояса и с большим вниманием еще раз перечитал ее.

— Бог знает, — словно очнувшись, ответил отец Никодим. — Я полагал, что он ждет меня. Ежели он еще пребывает в сей жизни, то придет, и я буду ждать его.

Меркнул закатный свет ненастного октябрьского дня; пыркэлаб чувствовал на себе тяжелый взгляд монаха.

— Буду ждать его до Дмитриева дня.

«Пожалуй, этот монах немного не в своем уме, — с удивлением подумал пыркэлаб. — Прибыл по какому-то спешному делу, разыскивает кого-то. А теперь сел и выжидает. Зачем приехал, неведомо. Кого ждет, также неизвестно. Однако грамота подлинная, княжескую печать пыркэлабы хорошо знают. Что же с этим человеком? Должно быть, временное затмение ума. Так бывает иногда у людей: они словно погружаются в омут, а потом возвращаются к жизни».

Отец Никодим сидел с закрытыми глазами и, казалось, прислушивался к какому-то издалека доносящемуся зову. И до слуха пыркэлаба Михэицэ донесся вдруг звук трубы. Он прозвучал дважды: ту-туу…

Монах поднял голову.

— Возвращается пыркэлаб Иван?

— Нет, отец, о наших людях дозорный оповещает по-иному.

— Быть может, это чужой человек.

— Я полагаю, что это такой же путник, как и ты.

— Раз так, боярин пыркэлаб, то я думаю, что это тот, кого я жду.

Чтобы избавиться от тревоги, которая пронизывала душу холодом, как стужа этой ранней зимы, боярин Оанча вытащил из-за пояса кисет, разыскал кремень, высек огонь на трут. Зажег от трута серу на кончике палочки, от ее зеленого пламени зажег восковую свечу, а от нее еще одну. Обе свечи установил на столе, одну возле другой.

За дверью послышались шаги, монах не шевельнулся. Казалось, он изнемог от усталости. Но то была усталость не тела, а души. Слуга отворил дверь.

— Честной боярин пыркэлаб, только что прибыли другие гости.

— Кто такие?

— Не говорят. Требуют, чтобы их впустили. Назовутся только пыркэлабу.

Тут вмешался монах:

— Боярин пыркэлаб, прикажи впустить гостей, пусть они предстанут пред твоей милостью.

Услышав монаха, слуга молча уставился на своего хозяина. Странным казалось ему, что незнакомец говорит таким повелительным тоном. И еще более удивил его ответ пыркэлаба:

— Хорошо, проведите их ко мне. Сколько их?

— Двое, честной боярин.

— Немедля веди их сюда.

Хозяин и гость не произнесли более ни слова, оба молча ждали; только мерцал дрожащий огонь свечей. Затем послышались шаги, и оба разом повернули головы.

Дверь отворилась; в неверном свете, проникающем через дверной проем, предстало неожиданное видение. В сенях стоял человек в скромной темной одежде, не то мирянин, не то монах. Оружия на кожаном поясе он не носил. Все лицо его заросло густой каштановой бородой.

— Здравствуйте! — сказал он хрипловатым, усталым голосом. — Целую руку, батяня Никоарэ.

Монах узнал его раньше, чем тот успел раскрыть рот. Прежде всего он узнал глаза. Это был его меньшой брат, исхудавший, опаленный солнцем южных краев.

Случаются в этой жизни необычные события, которые следуют друг за другом, как зерна четок; события эти, на первый взгляд необъяснимые, таят в себе скрытый от нашего сознания смысл. Если бы его милости пыркэлабу было все ведомо, он понял бы, что встреча братьев давно предопределена обстоятельствами, волею людей, — сиречь тем, что мы именуем судьбой, во веки веков непостижимой мудростью всевышнего, выраженной в творении его. Встреча скорее должна была произойти, нежели, напротив, не состояться. Именно так думали Никоарэ и Ионуц! Тогда как у пыркэлаба потемнело в глазах от страха перед непостижимым. Однако же, вслушиваясь в разговор братьев, он начал догадываться, что они вели речь о вещах, заранее предусмотренных.

— Батяня Никоарэ, — рассказывал Ждер, — я исполнил то, что мне было велено, и благополучно дошел до Святой горы. Там, в святом монастыре Ватопеди, я встретил отца Стратоника. Вместе с ним мы пошли по дорогам к Дунаю и снова натолкнулись на турецкие войска, идущие к северу, о чем я без промедления доложу отцу архимандриту. А сейчас, отец Никодим, я поведаю твоему преподобию и другое. Понадобился мне отец Стратоник для одного дела в Брэиле. Как ведомо тебе, живут там в самом городе или в окрестностях под защитой измаильтян бояре, служившие Раду Басарабу, и среди них два боярина из Молдовы. Этим летом, к ильину дню, прибыли в те места два наших беглеца, храбрые гайдамаки, родом с Украины, которые укрывались при дворе Штефана-водэ. Я не знал, проникли ли гайдамаки в Брэилу, и потому попросил отца Стратоника отправиться туда, чтобы разузнать тайком — находятся ли среди слуг сбежавших бояр мои украинцы. Пока отец Стратоник странствовал, я отсиживался на берегах Серета в Котулунге, потом в Нэнешть; затем вернулся в Котулунг, где и повстречал Стратоника, прибывшего из Брэилы. Оказалось, что люди мои состоят на службе у одного из наших бояр-перебежчиков. Более пока мне ничего не надобно было узнавать. Отец Стратоник себя не выдал и с украинцами не говорил. Как мы с ним условились, он лишь пришел в Котулунг и дал мне об этом знать. Как только мне стало сие известно, я поспешил сюда, в Крэчуну, уверенный, что встречу тебя. Теперь, когда во второй раз возвратится отец Стратоник и прибудет в эту крепость, как я ему велел, мы подумаем, что надобно сделать, дабы привести сбежавших коней в табун.

Боярин пыркэлаб не мог понять, о каких именно делах говорят братья, и потому он с недовольным видом отправился почивать, и недовольство сие сказалось во всех его снах. То он видел себя в сражении у крепости Брэилы, без сабли, то в степи где-то на полпути он терял стремя, то намеревался ударить булавой, но оказывалось, что нет у него ни булавы, ни правой руки. «По всему видать, — думал пыркэлаб, ворочаясь за полночь в постели, — что монах Никодим в сговоре с нечистой силой; оттого и смог он привести своего меньшого брата из самого Котулунга. Однако же по виду он благочестивый муж, и благоразумие заставляет меня не верить тому, что навеяно снами, кои порождены страхом и моим неведением. Пусть лучше уши мои побольше услышат, дабы все стало яснее, и пусть глаза смотрят зорко, дабы все видеть отчетливее; и тогда с божьей помощью все станет понятным — на пользу и во славу господаря Штефана-водэ».

— Батяня Никоарэ, — сказал Ионуц своему старшему брату, — для того, чтобы поведать обо всем, что было со мной, понадобится тысяча и одна ночь; а я валюсь с ног от усталости и засну, даже ежели меня укроют жгучей крапивой, а под голову положат доску, утыканную гвоздями.

Солнце уже поднялось высоко над башней Жариште, а Ионуц Ждер все еще спал. Отец Никодим поднялся рано и стал разыскивать боярина Оанчу. Сейчас он шел с ним по дозорной дорожке южных укреплений. Он глядел на раскинувшиеся внизу неясные дали: оттуда дул легкий теплый ветерок. Но с другой стороны, в краю Бранчи, мрачно высились горы, поросшие еловым бором, и в их ущельях таилась зима.

На крыльце, перед дверью, за которой во сне Ионуц продолжал свое странствие в царство тревоги, Георге Ботезату шепотом беседовал с братом Герасимом. На плечах у татарина был овчинный тулуп, полученный от келейника, и теперь непогода его не страшила. Он вытащил из переметной сумы бритву и старательно натачивал ее на бруске, уже думая о том дне, когда хозяин пожелает избавиться от своей бороды. Однако, прикидывал Ботезату, еще далеко до того дня!

Брат Герасим взирал на него с уважением, словно на человека, обновившего свою душу.

— Как я разумею, брат во Христе, побывал ты на самой Святой горе и обитал там?

— Был, — вздохнул Ботезату, не прерывая работы. — Сподобил господь побывать там на богомолье.

— Красивы ль места те?

— Подобных не сыскать, брат Герасим. Сидят там отцы святые и все вот так смотрят на небо. Не требуется им ни пища, ни питие. Довольствуются лишь благочестивыми молитвами.

— Неужели так?

— А как же иначе?

— И нет в краях тех ни зависти, ни злобы?

Татарин поднял голову.

— Они всюду нас сопровождали, брат Герасим, по всему долгому пути. Но на Святой горе мир и благоволение.

— Всю жизнь я хотел отправиться туда, — вздохнул брат Герасим, поглаживая свои седые волосы, — к той святой гавани, чтобы мне более не точить булат, не слышать более о мятежах и распрях. Однако знаю я, что не быть тому, покамест не утихомирятся люди по завету господа нашего Иисуса Христа. А когда настанет сей час — не ведомо.

— Мне думается, что еще далек тот час, — пробормотал татарин. — Я своими глазами видел орды, кои движутся на христиан. Сказывали отцы из святого монастыря Ватопеди, что настанет час, когда чудище будет побеждено и заточено на тысячу лет на дне морском.

— Ты видел, как надвигаются орды?

— Видел.

— И слышал, что чудище будет заточено на тысячу лет на дно морское?

— Слышал, брат Герасим.

— Эх, сколько ждать того времен»!

— Господь бог знает, брат Герасим. Да не возись ты попусту с саблями. Вот брусок, заточи их, дабы лезвия были острыми.

— Ох-ох! Должно быть, верны твои слова, — вздохнул келейник, — пока не пройдет большая война, не настанет и мир.

— Именно так, брат Герасим, а после этого мира будет другая война.

— И это ты слышал на Святой горе?

— Нет, брат Герасим, этому научили меня беды мои.

К полудню того же дня возвратился из врынчанских сел, что близ Слам-Рымника, другой пыркэлаб, Иван. Это был высокий, широкоплечий муж со львиной головой и добрыми голубыми глазами. Отличало его уверенное спокойствие, тогда как другой пыркэлаб был постоянно настороже. Князь Штефан-водэ удачно соединил их; голубоглазому поручено было вершить правосудие, а черноглазый неусыпно следил за измаильтянами.

Отец Никодим и младший Ждер, приглашенные пыркэлабами на ужин, держали с ними долгий совет; почти до полуночи делились они новостями. Ждер рассказал о Брэиле, — он полагал, что именно там нужно совершить срочное дело, необходимое государю. Дело сие не затянется, все станет ясным через день-другой, когда прибудет из того края монах, по имени Стратоник.

— Знаю я его, — обрадовался боярин Иван Тудор, — он, кажется, немного прихрамывает. Пусть не примет за обиду мои слова его преподобие отец Никодим, — пусть не осерчает и твоя милость, но сдается мне, что монах сей не в своем уме.

— Отец Никодим не может разгневаться, — пояснил Ионуц Ждер, — ибо во всяком людском сословии бывают и безумные и мудрые. Ежели бы не было безумцев, неизвестно, кто считался бы мудрецом. Однако с отцом Стратоником дело иное. Он получил наказ от своего игумна прикидываться безумным, как другим наказывают притворяться немыми. В обличье безумного он делал весьма умные дела. И безумие его оказалось благотворным, ибо рядом с ним стояла мудрость и он мог увидеть безумства мудрых. Когда кончилось время, определенное наказом, у отца Стратоника прошла хромота, прошло безумие, и ему повелели отправиться на Святую гору. Сейчас ты узнаешь, честной пыркэлаб Иван, что он безумен не более, чем самые разумные люди.

— Не очень-то мне понятны твои разъяснения, конющий Ждер, — улыбнулся высокий пыркэлаб с голубыми глазами, — но они мне по душе. Когда прибудет Стратоник, быть может, и я извлеку какую-либо пользу для себя. В селах близ Слам-Рымника я обнаружил следы бояр, бежавших в Брэилу. Они пересылают подметные письма во Вранчу, и им способно это делать через чабанов, которые пригоняют с гор своих овец на дунайские луга.

Пыркэлаб Оанча наполнил кубки вином:

— Я подымаю сей кубок, — сказал тот пыркэлаб, у которого был проницательный взгляд, — за государевы дела, доверенные вам. Я отослал грамоту нашим рэзешам из Текуч, дабы они немедля прибыли в крепость. Здешних ратников я держу наготове. Понял я, что орды надвигаются на нас и мы должны будем противостоять им.

— Подымаю чашу за твою милость, — ответил пыркэлаб Иван, принимая кубок.

Ионуц Ждер со вниманием смотрел на них, что-то подсчитывая на пальцах.

— Завтра его преподобие Стратоник должен быть здесь, — сказал он.

И в самом деле отец Стратоник прибыл в день, предсказанный Ионуцем.

Как и Ждер, он похудел и почернел; был изможден еще более, чем прежде, сдержан. Движения его были плавные и мягкие. Во всем его поведении чувствовалось желание стереть все воспоминания о прежнем «безумце» Стратонике. Но взгляд его светлел редко, ибо не исчезла еще привычка смотреть искоса, исподтишка, украдкой, как было ему наказано, да еще как-то снизу вверх. Он почтительно поклонился боярам пыркэлабам и не показал виду, что уже встречался когда-либо с его милостью Иваном Тудором.

— Может статься, это было в другом мире или в другой жизни, — сказал он, бросая исподлобья взгляд на боярина. — Да простят меня бояре, коли смиренно попрошу дозволения посвятить сей час молитве и отдыху.

Отец Стратоник удалился в отведенную для него келью, и Ждер тотчас последовал за ним.

Монах вытащил из мешка Часослов. Увидев входящего Ждера, отложил книгу в сторону, подождал, пока конюший устроится на краю лежанки, а сам уселся прямо на глинобитном полу возле своей сумы, поджав под себя ноги, как принято было у отшельников, — к этому он привык на Афоне.

— Ты встретил его, отец?

— Встретил. Я поступил согласно повелению и наставлениям твоей милости. Отправившись в путь, как бедный бродячий монах, я просил по дороге милостыню. Сторонился турок, останавливался у своих христианских братьев. Перед воротами того дома, где, как мне было известно, поселился боярин Миху, я стал ждать. Увидел, как вышел Григорий Гоголя. Я двинулся следом за ним. Останавливался он, останавливался и я. Однако я не приближался к нему и не показывал вида, что знаю его. Ежели заметит — пусть подойдет сам, ежели заговорит, тогда я все и выспрошу. Так я шел, пока не вышел на пустырь, где уже не встречались дома. Остановился и стал смотреть, как течет Дунай. Медленно текли его воды, у причала теснились турецкие фелюги. Проскакали мимо меня измаильтяне, я поклонился им до земли, хотя они и не взглянули в мою сторону; атамана Григория я из виду не упускал. Как только всадники промчались, я направился в переулок. Увидел там родник, струившийся в каменной чаше. Казалось, атаман Гоголя собирался утолить жажду, и я подошел вслед за ним, ожидая своей очереди.

Он сказал:

— Целую руку, святой отец. Вижу, ты собираешь подаяние.

— Ты знаешь меня? — спрашиваю его.

— Нет, — говорит Гоголя. — Но христианин знает свой долг перед странствующим монахом. Я не видел тебя раньше в этом городе.

— Ты не видел меня, ибо я только что прибыл, и долго я здесь не останусь.

— У тебя есть к кому-нибудь дело?

— Есть. Ищу я служителя, подобного твоей милости. Но не знаю — найду ли.

— Что за служитель?

— Господарский, имя его называть не дозволено. Хозяин мой повелел найти его к Дмитриеву дню. А ежели к тому дню не разыщу, то более и искать не надобно.

Гоголя допытывается:

— Можешь назвать имя хозяина, пославшего тебя?

— Не могу.

— А где он пребывает, можешь сказать?

— И где пребывает, не могу сказать.

— Тогда, отец, как же известить мне его, что тот человек, которого он ищет, находится в Брэиле? И как сделать, чтобы хозяин твоего преподобия узнал о том, что уговор остается в силе, что условия не нарушаются?

— Скажу так, — ответил я, — ты должен повстречать служителя, который мне нужен, поговорить с ним и дать немедля мне ответ; я не могу долго задерживаться в крепости Брэиле. Мне велено сегодня же отправиться обратно, как только соберусь в дорогу.

— Так вот, преподобный отец, — сказал Гоголя, — служитель тот — я. Прошу тебя — не бойся меня. Понимаю, что с опаской ты ходил вокруг. Так повелел тот, кто посылал тебя, ибо он разумный муж. Передай ему, что у Григория Погоната Гоголи одна душа, и душу эту он отдает за господа Иисуса Христа во искупление своих грехов. Как ты разыскал меня?

Ответил я ему:

— Кто ищет, тот находит, атаман Гоголя.

— Я думаю, — сказал он, — что на то воля божья. Как вошел в крепость, так сразу и нашел меня.

— Да нет, не сразу. Кружил я, будто слепец. Но господь направил меня, и вот я нашел и узнал тебя. Трудно было искать, а узнать мужчину с такими усами, да такого кудрявого легко.

— Так пожелал господь, и такова доля моя, отец, — вздохнул Гоголя. — Кажется мне, будто и я тебя знаю, хотя и не встречал до сих пор. А поступал я так, как мне было указано. Передай нашему повелителю то, что я тебе сейчас поведаю.

Ждер уселся поудобнее, поджал колени, уперся подбородком в кулак. Благочестивый Стратоник прервал на миг свой рассказ, хитро поглядывая на Ионуца.

— Продолжай, отец Стратоник.

Монах понизил голос:

— Передай, сказал Гоголя, нашему хозяину вот что: до турецких краев добрались мы с дедом Ильей, как беженцы из Молдовы; нанялись на службу к брэильским боярам, которые проживали тут в тиши после войны с Раду-водэ. Подстроил я так, что будто случайно встретил меня боярин Миху. Некоторое время он присматривался ко мне, а потом заявил брэильским боярам, что знает меня, и взял к себе в услужение. Я пошел к нему на службу вместе с дедом Ильей. Нанимаясь к нему, я не забывал об уговоре с нашим хозяином. Огляделся я вокруг, прикинул, что трудно будет выволочь из крепости двух бояр и увезти их, как баранов, привязанных к седлам. Этак только бахвалиться можно под хмельком. Надобно быть отважным вовремя и к месту; а тут требуется больше смекалки, чем силы. Я приметил, что брэильские бояре делают приготовления, собирают слуг, — каждый сколько может. И в то же самое время в крепость начинают съезжаться измаильтянские всадники. Обосновавшись в крепости, эти конники стали, вижу я, выезжать, чтобы ознакомиться с местностью, а особливо с дорогами, ведущими к границе с Молдовой. Понял я, что слухи ходят не зря: орды Мехмет-султана уже невдалеке. Пройдет неделя, самое большое — две, и они будут у Дуная. А пока что конники из Брэилы и из других мест примечают дороги, места для роздыха, делают вылазки и прощупывают то Ковурлуйский край, то Путну, то Вранчу. Выехал и я однажды со слугами боярина Миху. Нам велено было доехать до Корбу, что на реке Серете, и разыскать там пасынка боярина Агапие Чернохута, с которым они вместе сбежали. Я уже трижды туда ездил, встречал Янку Мигдалэ, пасынка Чернохута, бывшего житничера; когда я встретил его во второй раз, неделю тому назад, то привез ответ, который сам же и придумал: мол, через десять суток брэильским боярам надо вместе со слугами быть в Корбу. Туда съедутся староста из Путны, пыркэлаб Галаца и другие молдавские бояре. Либо их поймают и убьют, либо они соединятся и тогда смогут перейти границу Молдовы, — как боярин Миху, Агапие Чернохут.

Внимай и разумей, отец. Мы дважды получали приказ отправиться, но люди и кони не были готовы, понимаешь, твое преподобие, и мы дважды откладывали отъезд. И, видимо, до будущей недели ничего не изменится. Агапие Чернохут человек грузный и старый, и когда он вчера соскочил с коня, то вывихнул левую ногу; пока лекарь будет вправлять лодыжку и растирать ее мазью, до тех пор, как я уже говорил, мы останемся на месте. Но как только Чернохут сядет на коня, мы отправимся в Корбу. Там раскинулась дубрава, а из дубравы путь ведет прямо к реке. По берегу Серета тянутся луга. Ежели наш хозяин хорошенько поразмыслит, как поступить, то мы с дедом Ильей можем перейти под его руку, прихватив с собой тех бояр, о коих я говорил.

— Прибыл я сюда одним духом, — закончил свое повествование отец Стратоник, — трижды менял коней на тех почтовых ямах, которые ты указал.

— Я понял, святой отец, — ответил Ионуц Ждер. — Теперь, после того как ты все рассказал, поешь и отдохни. Господь бог привел тебя к этой тихой гавани, и ныне испытания, выпавшие на твою долю, кончаются. А я должен вернуться еще раз к Серету. Есть у меня одна затея. Ежели и тут поможет господь бог, то в назначенное время прибудем мы в Васлуй и смиренно предстанем перед господарем, а господарь, восседая на Визире, благосклонно посмотрит на нас. Поспешу-ка я, как бы не опередили нас измаильтяне.

Монах Стратоник раскрыл Часослов, склонился и, перед тем как приняться за ужин, а затем отойти ко сну, прочел молитву о ниспослании ему духа смиренномудрия, избавления от чревоугодия и прочей тщеты мирской, искушающей наше бренное тело.

Конюший Ждер поспешил к отцу Никодиму и пыркэлабам, чтобы держать с их милостями большой военный совет. Решение этого совета сразу определилось в мыслях Ждера, как иногда вдруг сверкнет золотой луч средь облаков заката. Боярин Оанча взял на себя заботу составить отряд, готовый к защите дела, задуманного во славу князя.

Текучанским рэзешам, по прибытии в крепость Крэчуна, приказано было подковать коней на передние ноги. Набралось сто человек. Текучанские рэзеши, хорошо знавшие местность, старались не показываться на виду и пасли коней в рощах, тянувшихся по левому берегу Серета, близ Крэишорского брода. Все они находились в подчинении его милости пыркэлаба Оанчи. Им было сказано, что пыркэлаб Оанча где-то разъезжает, но в определенный час появится и поговорит с ними. Пока он будет держать речь, рэзеши будут слушать, сжимая рукоятки своих сабель. И как только он кончит, рэзеши обнажат сабли, и отряд двинется во главе с его милостью.

На правый берег Серета, к Корбу, переберутся конюший Ионуц и отец Никодим со своими слугами и два господарских всадника. Всего их будет шестеро. Потребуется еще два человека, которые будут находиться около самого брода, как будто безо всякого дела и безоружные. Вести себя должны они тихо, мирно. Тут нужны самые толковые люди, какие есть в крепости Крэчуна. А толковые люди найдутся, ибо жители этого края хитростью сродни эзоповской лисе.

В пятницу 27 октября, сразу же после Дмитриева дня, слуги бояр Миху и Чернохута отправились в Корбу. Привал и ночлег они устроили на полпути, ибо атаман Гоголя поднял их еще до рассвета. По обычаю оттоманских конников, которые зовутся акинджиями, слуги бояр Миху и Чернохута кучно не ездили: впереди, для разведки, шел отряд из десяти всадников. Сажен через сто вслед за ними двигались бояре с остальными наемными воинами, числом в семьдесят человек. Надлежало бы защищать отряд и с боков, но для чего нужна защита на столь знакомых дорогах, где они ездили столько раз, где еще видны следы их коней? Когда они подъедут к знакомому уединенному месту, атаман Гоголя подаст голос, и с того берега тотчас ответят ему сторожевые житничера Янку Мигдалэ.

Так все это и произошло, да не совсем так. Прежде чем первые десять всадников подъехали к реке, Гоголя дал им знак остановиться. После этого он подскакал к ним и провел их по тропинке в овраг. Велел им тут ждать. Вскоре возвратился и подал знак боярам и остальному отряду следовать за ним. Так провел он их между дубовой рощей и зарослями ивняка.

И тут боярин Агапие Чернохут вдруг увидел у брода своего пасынка с десятью или двенадцатью слугами. Тот мчался во весь дух, из-под копыт лошадей взлетали брызги. Должно быть, за всадниками гнались.

И действительно, тут же показались преследователи с обнаженными саблями.

— Спасайтесь, батюшка! — махая шапкой, закричал Янку Мигдалэ отчиму. Затем надвинул шапку на голову и вытащил саблю.

Торопливо отдавая приказания, атаман Гоголя направил семьдесят конников на поддержку пасынка Чернохута. А сам со старым казаком дедом Ильей повернул бояр к дубовой роще. Не обнаружив там никого, он двинулся с ними к ивовым зарослям. И тут вдруг сверху, со стороны брода, показались шесть всадников.

Старые бояре резко натянули поводья, и кони, встав на дыбы, внезапно остановились.

Узнали ли они в этих шестерых всадниках неприятелей? Или явственнее донесся до их слуха второй и третий крик Янку Мигдалэ?

Когда же атаман Гоголя и дед Илья Алапин ухватились за поводья боярских коней и потянули лошадей к тем всадникам, что стрелой неслись на них, бояре поняли, что попали в ловушку. Выхватив свинцовую булаву из-за пояса, они рванули удила коней. Пока вздыбившиеся кони били в воздухе копытами, Гоголя вытащил кинжал и отдал короткий приказ деду Илье. Пораженные кони упали, но бояре успели обрушить булавы на головы своих слуг.

Рэзешская конница, напавшая на житничера Мигдалэ, гнала и теснила его все дальше; часть же промчавшихся берегом всадников атаковала боярских слуг. Разбив строй, они погнались за ними, одних убивали, других захватывали в плен.

Ионуц Ждер и монах Никодим с саблями наголо налетели на бояр-перебежчиков. Слуги и господарские всадники окружили их со всех сторон. Георге Ботезату по приказу Ионуца накинул на них аркан, свалив друг на друга, а всадники схватили их за руки.

— Сдаемся… не убивайте! — задыхаясь, прохрипел Агапие Чернохут.

Ждер приказал:

— Взвалите их на коней и переправляйте через брод.

На место битвы прибыл пыркэлаб Оанча. Кони и брэильские всадники стали его добычей. Но двое бояр-изменников, надутые спесью, налитые жиром, остались пленниками конюшего и монаха; в крепости решено было сделать лишь короткий привал.

Спрыгнув с коня, конюший Ждер поспешил к Гоголе и деду Илье. Те лежали — один на боку, а другой лицом вниз. Головы у них были разбиты и окровавлены, но оба были еще живы и стонали от боли. Конюший приказал посадить их на коней. Слуги обвязали им головы тряпьем, посадили раненых на коней и, придерживая с обеих сторон, торопливо направились в крепость. На пути в Крэчуну им встретились другие рэзеши, посланные из крепости пыркэлабом Иваном. Они присоединились к победителям.

Старый бродяга дед Илья испустил дух по дороге, и в крепость рэзеши привезли его мертвым. Атаман Григорий был в сознании, его положили на крыльцо пыркэлаба возле часовни. Лихорадочным взглядом смотрел он прямо перед собой, но не мог произнести ни слова.

Ему подстелили войлок, положили навзничь на бурку. Стоял золотистый полдень, на перилах крылец пели петухи. К нему подошли отец Никодим и конюший. Молча стояли они, глядя на него. Затем Ионуцу Ждеру показалось, что горячий взгляд Григория зовет его.

Он склонился к раненому.

— Ты чего-нибудь хочешь, атаман Григорий?

Не смог ответить атаман Григорий. Наступил час его успокоения. К его голове, стянутой пропитанной кровью повязкой, склонились отец Стратоник и брат Герасим.

Ждер спросил:

— Ты хочешь, чтобы тебя отпели и служили по тебе панихиды?

Стратоник приложил ухо к самым устам умирающего.

— Не отвечает.

— Как мне понять, атаман Григорий, твое желание?

Взгляд атамана Григория был недвижен. Брат Герасим, келейник отца Никодима, вздохнул и проговорил сквозь слезы:

— Этот человек видит сейчас бога.

ГЛАВА XIII

Суждены нам спокойствие ветра и тишь воды…

Суждены нам спокойствие ветра и тишь воды.

Неизменные в изменчивости,

Мы радуемся лишь смерти,

Ибо тогда мы зрим лик бога.

— Преподобный отец Амфилохие, не тревожься более, чем подобает.

— Как не тревожиться, постельничий? До сих пор Ионуц Ждер все делал разумно. Он благополучно добрался до Афона, благополучно возвратился, но вот тут начал задирать измаильтян. После той заварухи у Корбу нехристи тоже стали нарушать наши границы. Со всех сторон до меня доходят такие вести. Господарь будет огорчен.

Постельничий Штефан, повернувшись в кресле, улыбнулся:

— Стало быть, Ионуц Ждер начинает войну с турками? Не нужно быть ритором, преподобный отец Амфилохие, чтобы доказать, что это лишь видимость, а истина совсем иная.

— Докажи мне, я с радостью выслушаю, но господарь горяч в гневе и наших рассуждений не станет слушать.

— Угоди князю тем подарком, что привез Ждер.

— Подарок хорош, однако при виде Миху и Чернохута едва ли посветлеет чело князя, скорее омрачится. Как только он взглянет на этих бояр, всколыхнутся в его сердце старые обиды.

— Прежде всего внемли моему совету. Война давно уже подготовлена султаном Мехметом. Он так решил, а воля его непоколебима. Понимая, что войны не избежать, Штефан-водэ готовится к защите, а посему мы и находимся в этом стане. Нет, князь не снимет голову с такого горячего молодца, как Ждер, за его проделки у Серета. Ведь не Ионуц же несет вину за предстоящую войну с измаильтянами? Разве может тот, кто мнит себя посланником Аллаха на земле (слушай и не улыбайся), кто считает себя повелителем повелителей мира сего, властелином судеб и жизней людских, королем королей, императором Запада и Востока, наследником шахиншахов, кто считает себя вправе оставлять государства в покое либо обрекать их на войну, — разве может он встретить препятствия на своем разбойничьем пути? В год от рождения Христа 1453-й он покорил, как тебе известно, Константинополь; в 1459 году его полчища растоптали Грецию и Сербию; через два года он захватил Трапезунд, где находился и я с комненскими кесарями; годом позже — Лесбос; на следующий год — Валахию и Боснию; еще через год Караманию. В 1470 году он стал владыкой острова Негропонте; в 1472 году одержал победу над Узуном, шахом персов. Но два года тому назад, защищая трон Раду-водэ, войско Мехмет-султана потерпело жестокое поражение от Штефана-водэ. Так по какой же причине его величество Мехмет отложит нашествие на Молдову? Не стерпев позора, он еще нынешним летом двинул свои орды к северу, к этому осиному гнезду, которое называется Ак-Ифлак. Три месяца мы пребываем в ожидании, и вот конюший Ждер извещает тебя, что сей Вельзевул уже дал Сулейман-бею власть над всеми войсками, кои стянуты для нашествия на Молдову. Как же может Ионуц Ждер быть виновным в этой войне? Дозволь потешить душу — посмеяться над таким обвинением.

— Может, оно и верно, постельничий, но как доложить о сих известиях господарю?

Штефан Мештер перестал смеяться и пристально посмотрел на архимандрита.

— И мне дорог конюший, — чуть помедлив, проговорил он вполголоса, глядя в окно часовни, — но другим, кажется, он еще дороже. Так вот мыслю я, что ты должен немедленно представить Ждера господарю.

— Ну что ж, последую совету твоей милости. Совет добрый… — согласился отец Амфилохие.

Он трижды хлопнул в ладоши, и тотчас же появился отец Емилиан.

— Чем занят князь?

— Приказал придворным отрокам принести ему одежды.

— Тогда самое время. Скажи, отец Емилиан, а что делает конюший?

— Конюший Ждер спит в моей келье. Его милость почивает на лавке, а слуга его на полу. На них сейчас можно дрова колоть — не услышат. Думаю, что проспят до полудня.

— Подними их. Разбуди конюшего и передай ему, чтобы через четверть часа был здесь. Пленники, коих доставил он этой ночью, в надежном месте?

— Они под нами… — опустив глаза, вздохнул отец Емилиан.

— Итак, — продолжал архимандрит, — пусть конюший немедля будет здесь. А добычу, которую он доставил, пусть сам и представит князю.

Выйдя из кельи архимандрита, отец Емилиан поспешно прошел в другое крыло двора. Холодный северный ветер кружил снежные вихри. Всю неделю погода стояла хорошая, лишь накануне ночью, когда Ждер, отец Никодим и господарские служители с пойманными боярами подъезжали к Васлую, все преобразилось. Погода изменилась — месяц пошел на убыль. За два часа, пока молодой конюший сообщал архимандриту самые важные известия, зима вновь сковала землю. Сейчас метель трепала бороду отца Емилиана и развевала полы его черной рясы.

Когда он приоткрыл дверь и заглянул в келью, он увидел две пары глаз, устремленных на него: Ждер, лежавший на лавке, выглядывал из-под попоны; татарин лежал прямо на полу, положив под голову седло.

Ждер пробормотал:

— Экая погода! Как теперь быть? Господарь не выедет верхом, и мне не удастся предстать перед ним с пленниками… Скажи, отец Емилиан, чем занят брат мой? Хотел бы я держать совет и с его преподобием.

— Погоди, конюший, — поспешно прервал его келейник, — готовься отправиться на другой совет, на котором ждет тебя господарь.

— Как ты сказал?

— Я точно сказал: подымайся попроворнее, освежи лицо водой и поспеши к отцу Амфилохие. Мы выведем из темниц бояр, коих ты привез, и ты сам представишь их государю.

Ждер вскочил с лавки:

— Ботезату, ты еще не отправился за батяней Никоарэ? Ты еще не возвратился? Ты еще не побрил меня?

— Нет времени для этого, нет времени, — сетовал отец Емилиан. — У тебя есть время лишь на то, чтоб накинуть на себя кафтан и мчаться во дворец. Скорее, честной конюший. Отец архимандрит сердится.

— Да что произошло?

— Не знаю. Он разговаривал с его милостью постельничим, а тот смеялся.

— Ну тогда, отец Емилиан, я лечу туда, чтоб помирить их. Окуну пальцы в кувшин с водой, принесенной Ботезату, протру глаза, подставлю после этого лицо свое ветру и буду свеж. Спустимся на двадцать две ступени под часовню, чтобы забрать оттуда свою добычу, потом отсчитаем двадцать две ступени вверх и окажемся у дверей архимандрита. Ботезату, дай знать батяне Никодиму: непременно надо и его преподобию быть там.

Ждер поспешно оделся, к поясу прикрепил лишь итальянский кинжал.

Отец Амфилохие и постельничий Штефан ждали его в зале возле княжеских покоев. Обросший бородой Ждер подошел к ним с покорным видом. Позади конюшего следовали схваченные им бояре — Миху и Агапие. Они похудели и осунулись, но пытались держаться с достоинством, шли неторопливо, не выказывая страха. Оба были уже без поясов и без оружия, не знали, куда девать руки. Не глядели по сторонам, явно не желая узнавать отца Амфилохие. Они были погружены в свои думы и, чувствуя, что приближается их смертный час, чуть слышно шептали молитву. Двое стражей время от времени подталкивали их рукоятками сабель в спины, согбенные от усталости и мучений.

Слышно было, как отдавались шаги ступавших по деревянному полу, потом они смолкли. Стражи по знаку архимандрита быстро повернулись и вошли в княжеские покои. При свете пасмурного дня взглянули друг на друга и все те, кто был около пленных. За тремя высокими окнами непрестанно кружились снежинки. Послышались еще чьи-то осторожные шаги. Это вслед за всеми вошел отец Никодим. Людей, стоявших вокруг пленных бояр, вместе с отцом Емилианом, было семеро.

Тогда распахнулись двери, и в зал неторопливо вошел господарь Штефан-водэ.

Сделав три шага, он остановился и устремил на пленников твердый взгляд. В его глазах, цвета хмурого зимнего неба, нельзя было прочесть ни жалости, ни гнева.

Таким же взглядом князь посмотрел на всех остальных. Он хотел было задать вопрос, но, раздумав, шагнул к конюшему Ждеру, узнав его наконец. Он ожидал увидеть бравого воина, а перед ним стоял измученный странник. Господарь улыбнулся ему, и улыбка эта тронула отца Никодима до глубины души.

— Так это вы? — обратился он к пленным, и улыбка мгновенно исчезла с его лица.

Бояре молча склонили головы.

— Господь соблаговолил привести вас на мой суд здесь на земле, в этой жизни… — сказал господарь. Потом, помедлив, продолжал: — Господь соблаговолил привести вас на суд мой, и преступные деяния ваши мы не вправе простить. Твоя милость, боярин Агапие, прикинулся другом родителя нашего Богдана-водэ. Ты вместе с другими увлек его на увеселения и пляски в свой дом, и там нашел он свою смерть. Того, кто был зачинщиком злодейства, дядю нашего Петру Арона-водэ, мы покарали должной карой. Не с радостью, а со скорбью мы это сделали, приняв на себя обет искупления. И сейчас со скорбью смотрим мы на тебя, Агапие Чернохут, и ты примешь должную кару, дабы возыметь в другом мире право на успокоение души. И ты, логофэт Миху, двадцать лет вкупе с недругами нашими строивший козни против нас, также предстанешь пред верховным судом боярским, и он определит тебе наказание, соответственно вине твоей. До сей поры мы с беспокойством восседали на месте, определенном для нас владыкой Христом; отныне мы безбоязненно готовы встретиться с родителем нашим Богданом-водэ в царстве вечной жизни…

Глаза князя заблестели от слез. Пленные бояре, пребывавшие в безысходной тоске с того самого мгновения, как были пойманы, склонили головы и опустились перед князем на колени.

— Поступить с боярами этими, как они того заслужили, — повелел князь. — А тела их предать земле с честью. Пусть погребены они будут под храмами, которые сами основали. А родичи их пусть предстанут пред нами.

В зале царило молчание, только зимний ветер бушевал и стонал на дворе.

Господарь повелел:

— Увести их.

Двое стражей с саблями наголо вывели пленников в сени, где их уже ждали другие служители.

— Конюший Ждер пусть останется с нами, — сказал Штефан-водэ усталым, изменившимся голосом.

— Я здесь, пресветлый государь, — промолвил Ждер, представ перед своим повелителем.

— Подойди к нам, конюший, и поведай, трудным ли было твое долгое странствие.

Ждер смело ответил звучным голосом:

— Светлейший повелитель, странствие мое было удачным. Я много путей исходил, многое с пользой увидел, о чем, по велению святого Амфилохие, я расскажу тебе, государь. Я был в многолюдных местах, ходил и по пустынным краям, но в странствии я так страдал от голода, твоя милость, что пришлось съесть часы.

— Что ты сказал, конюший?

Тотчас вступил в разговор отец Амфилохие, стоявший рядом наготове.

— Светлейший князь, конюший говорит о петухе, коего возил с собою, дабы тот будил его по утрам, когда день сменяет ночь. Все разумно делал этот молодой конющий, твоя светлость; и упрекаю я его лишь за поимку этих бояр на границе Валахии, — это ведь только на руку измаильтянам.

— Ты считаешь, отец Амфилохие, что сей преданный мне слуга виновен в этом?

— Я не считаю так, государь, но я упрекнул его.

— Тогда, отец Амфилохие, надо загладить сие нарекание. Пусть твое преподобие передаст нашему главному логофэту Томе, чтоб он повелел дьяку написать грамоту. Грамотой сей мы даруем нашей княжеской властью конюшему Ону Черному землю Болбочень, что лежит в нямецком краю меж озером Модри и господарским именьем Попа Нанду; да будет она навечно его вотчиной и перейдет к наследникам его вместе с нашим охотничьим домом, что стоит на той земле.

При словах «навечно его вотчиной» и «перейдет к наследникам его» Ждер мысленно представил себе, как будет рада, как будет гордиться боярыня Илисафта. Он был так потрясен этим княжеским даром, что не замечал, как архимандрит делает ему знак поклониться и поблагодарить господаря. Слезы застили глаза Ионуца, он лишь припал губами к протянутой руке господаря, а Штефан-водэ ласково похлопал его по плечу.

И тогда господарь вскинул глаза на постельничего, стоявшего от него в двух шагах:

— Постельничий Штефан, вижу, ты мне хочешь что-то сообщить…

— Добрую весть, светлейший государь, — склонился в поклоне валашский боярин. — Мои повелительницы пребывают в полном здравии и благополучии.

Лицо князя просияло, он снова обратился к Ждеру и архимандриту Амфилохие.

— Отец архимандрит, приведи молодого конюшего на наш совет…

— Последую повелению твоему, государь, — ответил архимандрит.

Когда же князь обратился и к иеромонаху Никодиму, у младшего Ждера стало радостно на душе за своего брата.

— Преподобный отец, как здравствуют наши пыркэлабы в Крэчуне?

— Оба здравствуют, светлейший князь, и сабли держат наготове.

— Да, да… — проговорил господарь, — ибо приближается зверь, явившийся в видениях святому евангелисту. Помнишь, как ты мне читал когда-то Апокалипсис в монастыре Нямцу?

Опустив голову, господарь некоторое время стоял в раздумье, тихо похлопывая левой рукой по золотым пряжкам пояса. Потом, подняв чело, спросил:

— Каковы последние вести о веницейских послах?

— Государь, как известно тебе, они проехали заставу Ойтуза и остановились в Тыргу-Окна. Ждут, когда их нагонит посланник его святейшества папы римского. А поскольку в горах холодно, посланник папы задержался в Георгиень, где и пребывает до сих пор. Затем он последует в Тыргу-Окна. Оттуда все трое поедут в Бакэу, где их примет Александру-водэ. Через день прибудут в Роман, а там их встретят бояре, коим ты, государь, повелел сопровождать послов сюда, в стан.

— Стало быть, людям нашим надо быть в Романе через неделю.

Князь посмотрел вокруг, остановил свой взгляд на постельничем. Штефан Мештер и архимандрит знали, что приказ уже обдуман и подготовлен. И все-таки казалось, что князь что-то хочет еще добавить к нему.

— Прошу его милость постельничего Штефана соблаговолить отправиться через неделю в Роман вкупе с постельничим нашим Югой. Постельничий Штефан будет толмачом для послов, ибо итальянцы не знают по-молдавски.

— Знают, но не очень хорошо, — улыбнулся Штефан Мештер.

По этому поводу князь и постельничий не раз шутили, и потому господарь ответил улыбкой на улыбку Мештера.

Затем он сказал:

— А кого поставить во главе двух отрядов рэзешей? Мы повелеваем во главе этих отрядов отправиться боярину нашему Ону Черному.

Он пристально посмотрел на конюшего. Ждер на сей раз сразу опустился на правое колено, так как, будучи левшой, он и на колени опускался не как все люди.

— Светлый князь, — смело заговорил он, — как только ты дозволишь удалиться, я пойду к Ботезату, моему слуге, пусть сбреет он мою бородищу. И ежели ты соблаговолишь…

Конюший Ждер замолчал, ибо отец Амфилохие подал ему знак: подобное поведение было недопустимым, на такую дерзость никто не отваживался перед господарем.

Что такое? Что позволить, конюший Ону?

Ждер молчал.

— Если у тебя есть какое-то желание, говори, конющий Ону, ибо сегодня твой день.

Эти слова были произнесены таким тоном, что все поняли: над младшим сыном Маноле Черного простирается нечто большее, чем княжеская милость. Вокруг господаря сейчас стояли лишь самые верные ему люди: архимандрит, постельничий и монах из Нямцу. Среди этих немногих князь имел право спуститься на мгновение с тех заоблачных высот, в которых он обычно представал перед людьми.

— Светлый государь, — нерешительно продолжал Ждер, — у меня даже голос пропал, так сердито смотрит отец архимандрит. — Я подумал о том, что если бы твоя милость отдал уже сейчас под мою руку конные отряды, я бы их загодя обучил искусству верховой езды: чтобы они в мгновение ока могли взобраться на коне по откосу и так же стремительно спуститься в ущелье; чтобы могли они для боя быстро разом спешиться и так же легко вскочить в седло. Всему этому я выучился от родителя моего великого конюшего, от братьев моих — Симиона и Никоарэ, ныне отца Никодима. Науку эту они успешно могли бы преподать рэзешам вместе с братом моим Кристей. Простой люд умеет, конечно, сидеть в седле, но не знает истинного мастерства. Мы обучим их этой науке; подобному мастерству подивились даже измаильтяне…

— Ну, что же ты остановился, конюший Ону? Говори…

— Это уже другая история. Когда ты пожелаешь, я расскажу и ее.

— Хорошо. Повелеваю тебе, конюший Ону, взять под свое начало оба отряда рэзешей, которые последуют в Роман.

Голос Штефана-водэ вновь изменился. Когда Ждер поднялся с колен, господаря уже не было.

Конюший Ону Черный — так называл его господарь, и так он был записан в княжеской канцелярии — получил на следующий же день два полка рэзешей, из Нямцу и Сучавы. Он выбраковал слабых лошадей, отстранил людей, которые показались ему хилыми; оставшихся разделил на отряды по двадцать человек и повел на ученье за Редиул-луй-водэ, в места, наиболее подходившие для подобного дела.

«Нас, рэзешей из Верхней Молдовы, нелегко испугать. Князья пожаловали вотчины и поселили в местах необжитых, чтобы мы основали там селения и крепили в них порядок. Издавна, от дедов и прадедов, мы знаем, что такое княжеская служба. Со спесивыми придворными у нас ничего нет общего. Может статься, у них много должностей, но и мы из старинных родов, не хуже бояр, и, кроме бога и господаря, никакой власти не признаем.

А вот сейчас признаем. И не потому только, что Ону Черного послал сам князь (когда присылает господарь, тут уж ничего не поделаешь), а потому что Ждер — муж достойный. Он сам про себя говорит: «Я исконный рэзеш». О совершенных им подвигах идет слава по всей стране. С небольшой подмогой отправился он в брэильскую землю и привел оттуда, выкрав из-под носа у турок, двух бояр, двух врагов светлейшего князя, привел их на аркане в княжеский стан и бросил к ногам господаря. Совершал он н другие дела. Бывал и на Святой горе.

Тех двух бояр позавчера казнил палач. Затем пришли их родичи, им дозволено было обрядить покойников и достойно похоронить. Гробы поставили в церковь святого Иоанна, священники прочитали молитвы. Были устроены и поминания. Родичи пришли к господарю, били ему челом. Князь говорил с ними милостиво, со скорбью напомнил о грехах, совершенных казненными боярами. Не казнить их он не мог.

Итак, мы находимся под началом конюшего Ждера, и его милость обучает нас разным удивительным делам, кои нам по душе. Умеете ли вы взлетать в седло, не опираясь на стремя? Наверно, умеете. А вот перемахнуть через седло — навряд ли. А на полном скаку поднять с земли копье? А растянуться на спине коня от гривы до хвоста? А соскользнуть с седла, пролезть под брюхом лошади и вновь очутиться в седле? А вскочить на коня на полном скаку? А спрыгнуть так же на всем скаку на землю? Все это мелочи для ловких наездников, говорит конюший. Его милость научит нас и другому, чтобы стали мы такими конными ратниками, коим нет равных на всем свете. У конного ратника не только конь — у него и копье, и лук, и сабля. И он должен знать, когда и чем орудовать. Всему этому научит нас конюший Ону, теперь мы хорошо его узнали и гордимся им. Другие ведь так нос задирают, что его и копьем не достать, а Ону Черный держится с нами как брат. Когда вечерами мы возвращаемся в свои жилища, то непременно находим бочонок вина, чтоб охладиться. Его милость Ону говорит: ежели мы, рэзеши, не будем пить вино, то кому же его и пить?

Знайте, говорит конюший, что слухи, которые доходят о турках и о султане Мехмете, верны. Я своими глазами видел, что орды султана двигаются сюда. Султан Мехмет отдал такой приказ Сулейман-беку: слушай, говорит Сулейман-бек, отправляйся в страну Молдову и покори ее. Сулейман-бек уселся на ковер, поджал под себя ноги, справа от него слуги положили ятаган и булаву, слева щит, лук и колчан. Повелел Сулейман-бек: пусть предстанут перед ним военачальники янычар. Пришли они. И сказал Сулейман-бек: пойдем и захватим Молдову. Военачальники поклонились и пошли к янычарам.

— Янычары, — сказали они, — пойдем воевать в Молдову!

И вот в то время, когда они готовились пойти на Молдову, подымается вдруг главный их мулла, который зовется имамом, и говорит:

— А слыхали вы о некоем Штефане-водэ?

— Не слыхали.

— А про воинов-наемников Штефана-водэ слыхали?

— Не слыхали.

— А про рэзешей Штефана-водэ слыхали?.

— Йок [71], и о них не слыхали…

— Ну тогда сначала отправляйтесь и узнайте их. Затем вернетесь ко мне и скажете, сможете ли вы побить их и захватить Молдавскую державу.

Эти слова нашего конюшего Ону значат для нас больше, чем стакан доброго вина».

В начале ноября погода целую неделю была изменчивой. Потом небо снова прояснилось, заблистало солнце. Ясное небо, легкий морозец, — куда как хорошо для пути!

Постельничий Штефан и конюший Ону Черный тронулись в Роман с двумя полками рэзешей для встречи папского и веницейских послов. Встреча состоялась в епископских палатах; впереди, торжественно облаченный, стоял преосвященный владыка Тарасий. А за Тарасием — постельничие Юга и Штефан. Штефан Мештер произнес приветствие от имени князя.

Когда послы услышали, что постельничий говорит на их родном языке, то премного обрадовались, повели речь с его милостью, стали выспрашивать, из какого он рода и где обучался. Узнав все, тотчас стали его друзьями, а лица их озарились радостью.

Веницейские послы — два высокопоставленных синьора, один пожилой, другой помоложе. Когда распахивались их плащи, то сверкали дорогие одежды. Посол папы — седобородый священник, одетый в темную сутану, как полагается доминиканцу.

Постельничий Штефан Мештер, знавший итальянцев, понял, что доминиканец отец Джеронимо, одетый скромнее всех, был самым мудрым и более других наделен властью.

— А два этих веницейских патриция, — объяснил постельничий конюшему Ждеру, — только с виду выглядят пышно и великолепно. На самом же деле тайный Совет десяти Венеции ничего не доверил им — лишь доставить грамоту и сказать Штефану-водэ несколько изысканных приветственных слов.

Веницейцы слишком скрытны в своих государственных делах. Они чаще подстрекают воевать других, а сами редко берутся за саблю, ибо у королей и императоров войска, а у веницейцев только торговые корабли. Однако эти два синьора мне по душе, мне нравится их поведение и то, что они идут к нашему Штефану-водэ с любовью; о нем в их стране говорят с большой похвалой. Но отец Джеронимо может быть более полезен, ибо папа Сикст, яро ненавидящий Мехмета, снабдил сего монаха письмом особой важности, в коем обращается ко всему католическому купечеству и дает отцу Джеронимо полномочия вести переговоры с королями и императорами об оказании Молдове военной помощи. Он и прибыл позднее потому, что останавливался в Буде, а прежде чем побывать у короля Матяша, был у ляшского короля Казимира. Я, конечно, рад, что к господарю прибывает столько послов, но был бы более рад, узнав, что войска их государств выступили против турок.

Когда послы вышли из епископских палат и готовились со своими слугами сесть на коней, они увидели выстроившихся ровной стеной рэзешей. По знаку, незаметно поданному Ждером, стена шевельнулась и рэзеши одним махом оказались в седле. Взметнулись прапоры и плавно опустились пред послами, тогда как сами всадники оставались недвижными, будто окаменели.

Веницейские послы изумились:

— Что это за воины?

— Sono gli uomini di Suo onore [72] — ответил постельничий Штефан.

— Княжьи люди? — вновь изумились веницейцы.

— Хотел бы я знать, — добавил один из них, — в какой стране отобрал и нанял князь сих воинов.

— Это молдавские земледельцы, — объяснил постельничий. — Ко двору господаря, который вы увидите, кроме тысячи наемных воинов, стекаются также добровольцы из сельских жителей.

Итальянцы слушали со вниманием (ибо это было их делом) и следили за тем, в каком безупречном порядке передвигались всадники. Рэзеши были одеты в серую одежду, на головах — серые смушковые шапки. Вооружены саблями и копьями. Они не носили железных кольчуг; грудь, плечи и бока прикрывали им панцири, сплетенные из волосяных шнуров. «Это легкая конница, наподобие скифской, о которой говорил еще Геродот, — размышлял доминиканец отец Джеронимо де ла Ровере, племянник папы Сикста. — А скифская конница победила персидского царя Дария».

— Кто командует кавалерией? — спросил его преподобие постельничего Штефана.

— Молодой синьор по имени Ждер, отец Джеронимо.

— Мне кажется, что я уже слышал это имя.

— Возможно.

— Если не ошибаюсь, на пиру у княжича-наследника Александру-водэ в Бакэу бояре с похвалой говорили о нем. Они рассказывали о том, как начались стычки с язычниками в конце октября, три недели тому назад. Говорили, что Ждер, перейдя границу, напал на нечестивцев и захватил двух дворян, давних врагов князя.

— От души желаю, чтобы такая участь постигла всех врагов господаря, — вздохнул постельничий, — ибо князь воюет не ради добычи, а за веру христианскую.

— Стало быть, это и есть тот самый герой? И он один совершил свой подвиг?

— Да, он, с небольшой подмогой. Позволь заверить тебя, преподобный отец, что юноша сей наделен как умом, так и храбростью.

— Насколько я понял, число его воинов было меньшим, нежели число врагов, на коих он напал.

— Верно, так оно и было. Говорил ли что-нибудь об этом Александру-водэ?

— Нет, не говорил. Заметил я, однако, что лицо его несколько помрачнело — эго, конечно, между нами. Угрюмый его взгляд запомнился мне. Стало понятно, что молодой князь Александру жаждет подвигов и побед, мечтает о ратной славе. Мечта достойная, и я с похвалой сказал об этом веницейским синьорам.

Постельничий подтвердил:

— Да, верно, такое желание есть у княжича.

— Только желание?

— Пока только желание, отец Джеронимо. Быть может, когда Александру-водэ достигнет возраста родителя своего, он совершит такие же подвиги, как наш господарь.

— Дошли до меня слухи о некоторых странных делах… — попытался осторожно выспросить постельничего отец Джеронимо.

— Преподобный отец, — торопливо ответил валашский боярин, — дворяне этого края легко распускают язык. Лучше не верить тому, что ты услышал.

— Так я и поступлю, постельничий. Сдается мне, что не очень-то тебе по душе молдавские бояре.

— Одни по душе, другие нет. Ежели судить о них по тому, как они владеют саблей, то все они должны бы нравиться мне, но не нравится мне их надменность, их непостоянство, их неприязнь к чужестранцам и вместе с тем любопытство: они все норовят выпытывать у заезжих гостей, что делается на белом свете.

Доминиканец, не спуская пристального взгляда с постельничего, улыбнулся.

— Стало быть, постельничий, ты осуждаешь желание некоторых людей все узнавать?

Осуждаю у моих соплеменников; однако я нахожу его естественным для отца Джеронимо де ла Ровере.

Монах на минуту развеселился; перестав расспрашивать, он стал внимательно присматриваться ко всему, что происходило вокруг под ярким полуденным солнцем. С самого отъезда из Романа им не встретилось ни одной живой души; слышался только монотонный топот коней в отряде рэзешей. Без конца тянулись пустынные дали.

Через некоторое время он вновь с дружеским видом обратился к постельничему.

— Как прекрасна тут природа! — сказал он. — Не понимаю только, почему она мне кажется столь грустной.

— Она красива, ибо она творение рук божьих, — ответил постельничий Штефан, — однако людям, живущим здесь, некогда было озарить ее радостью. Из века в век губили, захлестывали наш край волны нашествий. Налетали и разоряли ее монгольские орды. Люди тут не могли создать ничего прочного. Жилища им приходилось воздвигать лишь из дерева и глины; многие следовали примеру зверей и зарывались в землю. Каждое утро этот народ благодарил господа бога не столько за хлеб насущный, ибо его вполне достает, сколько за то, что он сохранил им жизнь, ибо она у молдаван подобна цветку, растущему на берегах Днестра: в любую минуту может его сжечь степной суховей. Едва успевали они вознести благодарность господу за ниспосланный утренний свет, как орды устремлялись на их земли. Небо багровело от пожаров, и жителям приходилось спасаться в лесах и горах. Во всем мире только здесь прикрепляли к телегам два дышла — одно спереди, другое сзади, чтобы в случае опасности можно было быстрее перепрячь волов с одной стороны на другую и изменить свой путь. Тут люди не были искусны в войнах, ибо никогда не посягали на чужое добро — они привыкли лишь защищаться от вторжений так же, как и от ураганов, пожаров и наводнений. Но пережитые бедствия научили их быстроте и стремительности: они быстро нападают, столь же стремительно отступают. После стычек они возвращаются за погибшими, дабы предать их тела земле по христианскому обычаю. Они не забывают о поминовении усопших; роют в их память колодцы для жаждущих странников, устраивают каждый год тризны. Одно поколение сменяет другое, питая надежду, что в грядущем веке наступит мир для детей их потомков. Господарь Штефан-водэ хочет, чтоб этот не ведающий покоя народ прочно осел на своих землях, хочет пролить свет в этот сумрачный край. Первые крепости, которые он воздвигает из камня, — это святые обители, посвященные господу Иисусу Христу. Другая, еще более надежная крепость, которую пытается воздвигнуть князь, — это духовная сила, озаренная верой. Поэтому и подымается сейчас страна против нашествия измаильтян.

Доминиканский монах слушал, задумчиво глядя на видневшиеся вдали села. То тут, то там возвышались журавли колодцев. Вдалеке, на берегу какого-то водоема, среди пустынных дубрав и полей, покрытых чистым снегом, бродили отары овец.

— Послы святейшего отца нашего папы, — сказал доминиканец, — бывали в этих краях. Мне неизвестно, знали ли они князя Штефана. Одни из них, возможно, и знали, другие слышали о нем, будучи при дворах христианских королей, соседей Молдовы. Удостоился и я знакомства с августейшими особами. От дворян мадьярских и ляшских слышал я лишь лестные слова о королях Матяше и Казимире. Я ожидал, что и ты будешь восхвалять своего господаря, однако твоя милость только рассказал историю этого края. Каков же ваш князь? Заурядный человек? Или просвещенный муж? А может, искатель приключений? Кто он, Штефан-водэ?

— Это истинный князь, познавший страдания своего народа.

Доминиканец не спускал с него испытующего взгляда; постельничий горько и зло улыбнулся.

— Государства Запада, — сказал он, — наслаждаются довольством. Они унаследовали крепости и богатства, к до них не докатываются нашествия вражеских орд, ибо здесь стоят такие не имеющие громких титулов правители, как Штефан-водэ. Были и другие герои: Кастриот и Янош Хуняди, коим лишь на словах обещали помощь послы его святейшества или великой Веницейской республики. Не держи на меня обиды, если я скажу, что и нынешние послы, видно, прибыли с такой же целью. Повелитель же мой нуждается не в речах и грамотах.

— Почтенный боярин постельничий, — вступил в разговор один из веницейцев, до того времени внимательно слушавший Штефана Мештера, — соблаговоли изменить свое мнение о нас.

— Охотно изменю его, синьоры, ежели обстоятельства и ваши действия позволят мне сделать это.

— Уверяю тебя, что и мы готовы поднять меч во имя Христа.

Постельничий криво улыбнулся.

— Блистательный синьор, — сказал он веницейцу с поклоном, — позволь обратить внимание твоей милости на вольных воинов, кои сопровождают нас, и на конюшего Ону Черного, их предводителя. Прошу поверить, что их сабли и крепки и остры. Есть у нашего господаря и казна и замки. Но я не осмелюсь сказать, что вся наша рать вместе с мечами ваших милостей составят хотя бы четвертую часть воинства антихриста. На Молдову движется войско, которое измаильтянин считает непобедимым.

Доминиканец вздохнул:

— Остальные три четверти, коих недостает, будут восполнены покровительством всевышнего.

— Аминь, — склонились веницейцы.

Постельничий молча посмотрел на них и не произнес ни слова.

Посол папы римского вновь повернулся к постельничему, давая понять ему взглядом, что хотел бы продлить начатый разговор.

— Желал бы я, — сказал он дружелюбно, — услышать похвальные речи, коих достоин повелитель твоей милости.

— Некоторые принцы и короли нуждаются в похвалах, — улыбнулся постельничий Штефан, — как нуждается в похвалах вино сомнительного качества. Дорогое вино я привык пить без лишних слов. Вы, ваши милости, узнаете о моем господаре так же, как я — по делам его.

— Сии слова мне нравятся, — одобрил доминиканец. — Относительно вина я держусь такого же правила. Но приложимо ли оно к людям? Хотел бы я знать, где познал науку дипломатии и воинское искусство твой князь.

— Думается мне, преподобный отец, — резко ответил постельничий Штефан, — во дворах королей некоторые считают, что наш господарь скорее сродни медведям и быкам, нежели докторам философии. Надеюсь, тебе, отец Джеронимо, приятно будет узнать, что Штефан-водэ испил воды мудрости из того же восточного колодца, из которого пил и Запад. В дни своей молодости он обучался у монахов и ученых Византии.

— Стало быть, мне предстоит удовольствие говорить с князем на языке эллинов?

— Будешь иметь сие удовольствие, преподобный отец. Это доставит удовольствие и моему повелителю. Полагаю также, что ты возьмешь на себя труд познакомиться и с церквами, построенными князем во славу Христа. Дабы воздвигнуть их, князь выписал мастеров из Италии. Живописцев он вызвал с Востока. Однако и тех и других он наставлял сам, чтобы они подчинили свое мастерство его замыслам и вкусу.

— Тогда ключ от его души совсем иной, нежели мы себе представляли.

— Не в обиду будь сказано, совсем иной.

— Я безмерно рад слышать это.

— Что ж, отец Джеронимо, вырази свою радость и на латинском языке; князь Штефан поймет тебя.

— Я просто изумлен, — растроганно признался доминиканец. — Позволь теперь, честной постельничий, полюбопытствовать еще раз и спросить тебя: какие силы выставит князь Штефан в будущей войне?

— Если речь идет о людях, отец Джеронимо, то прежде всего князь позаботился найти таких воинов, коих ты уже видел.

— О таких всадниках я знаю по «Истории» Геродота.

Они происходят от времен самых древних, преподобный отец Джеронимо. Они рождены землей, в которой покоятся их предки. Доходы, необходимые для содержания войска, поступают в княжескую казну из застав на торговых путях. С тех пор как измаильтянин перекрыл морской путь для наших веницейских друзей, торговые пути идут по суше. А путь в Кафу и к восточным пряностям проходит через Молдову. Есть такая поговорка в сей стране: «У торгашей доход хорош, не то что у иных вельмож…»

Доходы от таможен господарь наш приносит в жертву Христу. Заняв княжеский престол, он долгие годы готовился к своему подвигу.

— Насколько мне известно, постельничий, и твоей милости пришлось пострадать от того, что сей князь появился на свете. Ведь ты был боярином Басараба.

— Да, я был боярином Раду-водэ Басараба. Но душа моя была с теми, кто боролся за веру. Я советовал Басарабу-водэ отвернуться от измаильтян; он не внял моим советам и очутился в стане басурман. Моя судьба — быть среди христианских воинов.

— Ты, стало быть, уверен в победе князя Молдовы?

Быть может, в победе не уверен и сам князь, но он не мешкает ни минуты, готовится к битве. Не улыбайся, отец Джеронимо, когда я говорю тебе, что мы несем святую службу.

Доминиканец повернулся к валашскому боярину и вскинул на него глаза, заблестевшие от слез.

Разговаривая так, они поднимались по одному из холмов над долиной Серета. В лучах полуденного солнца вдалеке виднелись села, над которыми клубились столбы светлого дыма. Еще дальше темнели леса, пущи, а над ними высилась большая гора с розоватой снежной вершиной.

Отдыхая на привале, путники любовались величественным видом горы Чахлэу. Затем по отлогому склону спустились в укромную долину. На опушке леса по едва приметной тропинке выехали им навстречу два всадника; на них были накинуты бурки, а на головах надеты точно такие же шапки, как и у рэзешей Ждера. Они направились к конюшему и, поклонившись, обменялись с ним несколькими словами, а после этого умчались вперед — к другим дубравам, по другим тайным тропинкам.

Конюший Ждер подъехал к постельничему.

— Честной постельничий, нужно торопиться. Господарь ожидает, что мы прибудем до захода солнца.

— Что ж, пришпорим коней, — согласился постельничий Штефан. — Да будет тебе известно, конюший Ону, что эти веницейские бояре и римский поп держатся в седлах не хуже твоих рэзешей.

— Позволь усомниться и не поверить этому, честной постельничий, — горделиво ответил Ждер.

— А ты поверь, конюший. Что тебе еще сказали эти два всадника?

— Сказали, что несколько брэилян показались близ крепости Крэчуна. Я думаю, что лучше было бы мне быть там, нежели с этими папистами.

— Если господарь послал нас сопровождать их, то он все обдумал. Ни нам, ни этим чужестранцам намерения князя неизвестны, но мы обязаны исполнить его волю. Пойми, конюший Ону, что наш век еще не достаточно ценит князя Штефана-водэ. И ведай еще: когда мгла рассеялась над горой Чахлэу, я увидел над нею знамение победы. Наверное, многие жители этого края увидели сие чудо; некоторые, конечно, догадались, что это значит, и возрадовались.

Ждеру стало не по себе от этих слов, затем его взгляд посветлел, и предводитель рэзешей постарался, чтобы добрая весть, которую услышал он от постельничего, разнеслась по всему отряду. Когда рэзеши пустили вскачь своих коней, торопясь поскорее доставить послов в княжеский стан, лица у них сияли, и казалось, все окрест повеселело.

Преподобный отец Джеронимо де ла Ровере увидел большую отару овец, пасущихся близ какого-то села; вся поклажа пастухов была снята с ослов. Жители села плясали за околицей хору, чтобы повеселить пастухов. Старые гуртоправы в длинных, до пят, косматых бурках, опершись на посох, глядели на молодежь. Два молодых чабана сбросили наземь тяжелые бурки и направились к местным парням. Оба были высокие, стройные. Итальянцы увидели, что у них длинные распущенные волосы.

— Когда чабаны пасут овец, — объяснял постельничий Штефан, — они подбирают волосы под шапки. А в праздники, когда молодежь, как нынче, пляшет хору, парни их распускают, и длинные, до пояса, волнистые волосы их развеваются на ветру.

У одного юноши волосы были светлые, у другого — иссиня-черные. И в задорном танце, который они плясали вместе с сельскими парнями под звуки волынок, было что-то крылатое и вместе с тем дикое. Отцу Джеронимо вдруг показалось, что перед ним край счастливых и веселых людей.

— Нет, это заблуждение, — сказал ему постельничий. — Верно, что хора никогда не стареет и гонит прочь печаль. Но за мимолетными радостями — все та же грозная тревога, о которой говорит старый поэт.

— В самом деле, все это уж не кажется мне очень веселым, — признался доминиканец, и глаза его погрустнели.

Когда они проезжали через село меж побеленных домишек, они увидели другую толпу, сгрудившуюся возле деревянной церквушки. Это были похороны. Негромкий звон колокола замирал, не достигнув ближайшей дубовой рощицы; покойника везли в открытом гробу на телеге, запряженной двумя сивыми волами; по сторонам шли родственники — мужчины с непокрытыми головами, женщины в черных платках. Возглавлял погребальное шествие священник в облачении; две старушки время от времени растягивали льняные полотнища, дабы покойник мог перейти по ним в вечность, в мир теней. Другие женщины жалобно причитали, следуя за гробом. Отряд рэзешей остановился, почтительно пропуская незнакомца, который отправлялся в другой, более счастливый мир. А плакальщицы все причитали, разделяя, скорбь родственников.

Отец-доминиканец с непокрытой головой смотрел и слушал, застыв в оцепенении.

— Я увидел обряд, который считал исчезнувшим, — сказал он постельничему. — Подобные причитания, казалось мне, сохранились лишь в недоступных горах Сардинии.

— Существует сей обряд и у нас в Васлуе — в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, — грустно улыбнулся доминиканцу постельничий.

ГЛАВА XIV

В которой рассказывается о том, что говорят послы. В конце ее мы снова встречаемся с Храна-беком

Двадцать второго числа ноября месяца доминиканец Джеронимо де ла Ровере посылал первое уведомление папе Сиксту о своем пребывании в Молдавском княжестве при дворе Штефана-водэ.

«Святой отец и повелитель, — писал доминиканец, — сей двор находится в убогом городке под названием Васлуй. Стольный город князя — Сучава, на севере страны. Там пребывает княгиня, там же — в сильно укрепленной, с большим гарнизоном крепости, подобной нашим, — хранится и казна. Предвидя войну с султаном Мехметом, князь Штефан-водэ устроил свой военный стан в местности, где условия природы создают возможность хорошей защиты от любого нападения. Увидев это, понял я, что сей князь, кроме прочих достоинств, обладает даром стратега — явление весьма редкое среди коронованных особ. Один из моих здешних друзей, муж выдающийся, получивший в свое время образование в Венеции (будем называть его синьором постельничим), сказал мне как-то вечером, когда речь зашла о королевских коронах, что носители их должны блистать не столько драгоценными каменьями, сколько духовным блеском.

В первый раз князь появился передо мной во всей пышности, присущей восточному двору, — таков уж здесь церемониал встречи послов. Он был облачен в византийские парчовые одежды с золотыми украшениями, а его спэтар боярин Михаил Врынчану нес корону, булаву и меч; вокруг князя теснились бояре в тяжелых длинных одеяниях. Сей обычай молдаване переняли у болгарских и сербских княжеских дворов вместе с языком их церковной службы и государственных грамот; и те и другие пытаются подражать Византии; но за пышным торжественным обычаем узрел я мужа, на которого господь соблаговолил ниспослать свою милость.

У дворца стоял небольшой отряд воинов в кольчугах и с копьями. Неподалеку разбит большой стан, в шатрах и деревянных постройках коего блюдется строгий порядок. Синьор Ону, начальник конной дружины, сопровождавшей нас в пути, остановил своих всадников, и тогда все рэзеши — так зовутся эти всадники — разом сняли шапки и положили их меж конских ушей.

— Будь здрав, пресветлый князь, — сказал синьор Ону, — я привез послов.

Насколько я понял синьора постельничего, эти слова не предусматривались этикетом. Но князь улыбнулся. Выправкой своих людей он был доволен. Рэзеши расступились влево и вправо, образовав проход; князь сделал два шага по направлению к нам, мы тотчас спешились и с поклоном поспешили навстречу ему. Когда мы подняли глаза, то заметили, как внимательно господарь рассматривает нас. Не знаю почему, но на мне его взгляд задержался особенно долго. Я был смущен и даже несколько взволнован.

— Добро пожаловать, высокие гости, к нашему двору, в страну родителей моих… — произнес его светлость.

Синьор постельничий предупредил меня, что князь говорит по-итальянски. И все же я чувствовал и удовольствие и удивление. Я пытался проникнуть в смысл слов: «В страну родителей моих…»

Дозволь признаться, святой отец и повелитель, что, попав в эти далекие места, я не единожды ловил себя на мысли о том, будто нахожусь в краю загадочном и среди людей, которых не могу понять. Религия этой страны греческая, но в обрядах есть что-то свое, особенное. Язык, на котором говорят и дворяне и простолюдины, весьма отличен от древнеславянского, государственного языка, подобно тому как и у нас на Западе язык черни — одно, а наша книжная латынь — совершенно иное. Как-то бессознательно я заметил созвучие здешнего языка с итальянскими диалектами. Я отчетливо слышал даже сардинские и испанские слова. Много загадочных вещей обнаружил я здесь и в поведении людей, и в том, как они относятся к жизни и к смерти. И вместе с тем, находясь далеко, на границе цивилизованного мира, я не чувствовал себя чужеземцем. Несомненно, это лишь иллюзия, следствие моей любви к поэзии, и я обязан в этом признаться моему владыке и отцу моему.

После того как мы назвали имена свои и титулы, князь благосклонно поклонился и сказал:

— Прошу высоких гостей позволить, чтобы бомбарды и пушки, которые должны греметь в их честь, замолчали. Сбережем порох для другой надобности. Отправимся лучше в божий храм, помолимся господу о ниспослании успеха нашему совету.

В молчании последовали мы за ним в часовню княжеского двора. Три священника отслужили службу во славу господа нашего Иисуса Христа. Потом князь отпустил нас в отведенные нам покои; слуги внесли кожаные мешки с вещами, и мы переоделись с дороги. Вскоре нас пригласили на вечернюю трапезу. Меня занимали не столько яства, сколько люди. За княжеским столом я познакомился с монахом аскетической внешности, к которому я сразу проникся расположением. Его ум не столь язвителен и беспокоен, как у синьора постельничего, он полон спокойной благожелательности, хотя и весьма изощрен. Это архимандрит Амфилохие. Кажется, он ближайший, тайный советник князя и его секретарь. Монах сей был моим соседом слева, а напротив меня сидел князь. В мое левое ухо доносились благозвучные слова на языке олимпийских богов, а передо мной был энергичный и светлый образ господаря. К концу трапезы, когда чашник, по строго установленным правилам, сначала пригубил, а затем, преклонив колено, подал господарю кубок вина, я услышал из княжеских уст слова, кои не привык слышать при других дворах.

Он поднял кубок в честь наших повелителей и добавил:

— Досточтимые гости, полагаю, что властители, пославшие вас, дабы узнать, какие приготовления сделаны мною, сомневаются в надобности этой войны. Я же мыслю, что сила султана Мехмета велика, но все же одолима. Я не смогу одержать победу один и уповаю на помощь господа нашего Иисуса Христа. Было бы, однако, хорошо, кроме божьей помощи, получить помощь и от наших братьев христиан. Душа должна быть крепка верою, но следует надеть и кольчуги, а в руки взять отточенные сабли. Я позаботился, чтобы нашей стороне благоприятствовали и другие обстоятельства, — в морские крепости я послал хорошо обученных воинов и отогнал измаильтян из Валахии за Дунай. Я считаю, что султан Мехмет должен оставаться за этой рекой. Нельзя допустить, чтобы он захватил крепости Молдовы, — ведь ежели мы будем ниспровергнуты, то уж неверных ничем не остановить, и падут государи Польши и Венгрии. Они, должно быть, полагают, так же как и повелители ваших милостей, — и мне думается, они об этом уже говорили, — что помощь, которую я прошу, необходима главным образом мне самому, а не всему христианскому миру. Я на это отвечу кратко. Мне хорошо известно могущество Мехмет-султана, но я мог бы, однако, легко столковаться с ним так, чтобы и мне было хорошо, и страна моя жила бы в покое. Ежели вложу я саблю в ножны, его величество Мехмет тотчас смилостивится. Но я не вложу саблю в ножны, ибо я стою за веру свою, и война, к которой я готовлюсь, — это война за веру, ради спасения души. Как сказано в святом Евангелии, не единым хлебом жив человек.

Истину ли он изрек, о том знает всевышний, меня же его слова тронули до глубины души, я взял руку отца архимандрита Амфилохие и крепко сжал ее. Затем, прикрыв глаза, на мгновение сосредоточился в мыслях своих и помолился за победу князя Штефана-водэ.

На ужине было много бояр господаря. Одни из них правят краями, другие несут различные службы при дворе, по порядку, заведенному в поверженной ныне Византин. Были тут и богатые владельцы поместий — те, что выходят на войну со своей дружиной. Я наблюдал за ними и расспрашивал отца архимандрита. Посмотрев на бородатые и грубые лица сотрапезников, нетрудно было понять, что это необразованные люди, не привыкшие стеснять себя ни в еде, ни в питье. Что касается их духовной жизни, то едва ли тут они отличаются от своих смердов. Да ведь и в нашей цивилизованной стране немало подобного рода людей. Перед тем как Штефан-водэ взошел на престол, все эти молдавские бояре занимались лишь всяческими кознями. В стране нет определенного закона о престолонаследии. Но только представитель старинного, знатного рода может быть господарем; бояре обязаны избрать наиболее достойного. А чтобы вам было ясно, как исполнялся завет первых основателей княжества — избирать на трон самого достойного, я скажу, что до того, как Штефан стал князем Молдовы, четверть века в стране шла междоусобица, совершались предательства, убийства братьев и родственников. Отец Штефана — Богдан-водэ был умерщвлен собственным своим братом. Господь вовремя послал стране мужа, коего ждали живые и о ком мечтали умершие. Рука господаря рубила, повелевала, указывала. Вглядываясь в лица старых и молодых, я спрашивал себя, каким образом, с помощью какого искусства удалось ему достигнуть такого поразительного единства, как можно было в столь грубых амфорах получить столь необыкновенное вино? Я ощущал, что большинство встречавшихся мне людей соединяет с князем чувства, горящие в их сердцах, и духовное единение, и я посчитал, что это одна из тайн, которых так много в этом уголке земли.

Архимандрит отец Амфилохие, который более трезво оценивает людей, меня интересующих, пояснил, что эта сплоченность главным образом объясняется деяньями князя и его уменьем утвердить свою волю. Суд его всегда справедлив, решения непреклонны; князь полагает, что будет греховен пред всевышним, если не встанет с мечом на защиту веры Христовой. Прежде всего господарь Молдовы объединил вокруг себя прекрасных воинов, тщательно отобранных и преданных ему. В его постоянном войске насчитывается десять или двенадцать тысяч верных сабель, а ведь ежели умело повелевать ими, можно навести порядок там, где ранее царила анархия.

— Однако не только это, — добавил, улыбнувшись, отец архимандрит. — Как и все молдаване, я верю, что господь избрал и вовремя послал такого князя нашей земле в век невзгод и испытаний.

Святой отец и повелитель, молю тебя, прочти без улыбки размышления мои, которым я предаюсь в предчувствии близкой бури. Соблаговоли подождать девяносто девять дней, о которых говорят здешние простодушные астрологи и, ежели измаильтяне будут разбиты, ты увидишь, что я был прав.

Признаюсь, что я, как и все окружающие, верю в победу Штефана-водэ. И мыслю, что одного этого достаточно, чтобы судить о могуществе сего человека, который живет в столь глухом крае».

Примерно в это же время отправлял свою тайную грамоту одни из веницейских послов, синьор Джузеппе Ванини, родственнику своему и покровителю, синьору Андреа Ванини, члену Совета десяти Веницейской республики.

«Светлейший повелитель и дорогой брат, — писал синьор Джузеппе, — никогда я не представлял себе, что попаду в ту страну, где сейчас нахожусь. Из наших дворцов, отделанных мрамором и золотом, из великолепного собора святого Марка, из роскошного дворца Дожей, от Гарфы и Остерии Нера я попал в край изгнания. Отсюда, от Васлуя, недалеко до Понта Эвксинского. Там томился Овидий, здесь страдаю я. Здесь нет ничего похожего на наши обычаи, на наши яства, на наши празднества. Прекрасные женщины, кои дарили нас дружбой, остались в Венеции; здесь мы ждем нашествия бесчисленных войск нечестивцев. Разве здравомыслящий человек поверит, что князь Штефан со своими весьма скудными средствами сможет совершить нечто большее против нехристей, нежели Венеция и великие короли?

Надо признать, что у Штефана-водэ много достоинств; он истинный князь, и я удостоен его благосклонности. Он говорил со мною на нашем языке и, кажется, был тронут моим учтивым приветствием. Его наемное войско одно из самых сильных, но ему служат и военные отряды местного населения, и это достойно внимания; он верит в покровительство божие, и я одобряю эту веру, хотя он и схизматик. Однако, несмотря на все это, и при всех наших горячих призывах, я не знаю, как можно остановить надвигающийся вал. Говорят, что Сулейман-бек уж напал на границы Молдовы.

Признаюсь, я не верю в чудеса и жажду возвращения в Венецию, где осталось все самое дорогое моему сердцу. Ты, конечно, очень удивишься, узнав, что здесь уже четыре недели стоит зима. Бывают ясные, хотя и холодные дни, когда солнце светит с чистого неба, озаряя поля и хижины. В другие дни нависает туман и скрывает от глаз даже эти скромные картины. Ни музыки, ни балов здесь нет; ни в карты, ни в шахматы никто не играет; остается лишь одно развлечение, — признаюсь, приятное, и всегда находятся друзья, с коими можно его разделить. Чтобы наслаждаться чудесным вином этой страны, нужен лишь кубок; сотрапезники, с которыми случается встретиться, понимают меня без слов. Движение правой руки — вот и все. Я слышал, что и князь не прочь от таких возлияний, однако я не имел чести быть ему в этом соперником. Здесь говорят, что с тех пор, как Штефан-водэ находится с войсками в этом стане, он ведет строгий образ жизни, часто постится и избегает выпить за трапезой лишнюю чару сего божественного напитка. Только пригубит кубок и тотчас возвращается к своим заботам, приказам, дознаниям, с настойчивостью, которая приводит меня в восторг, однако не меняет моего мнения о тщетности всего этого. Разумеется, я не высказываю своих мыслей во всеуслышание, но в глубине души убежден в своей правоте.

И вот что думают некоторые молдавские бояре, мне об этом рассказал единственный (кроме князя) образованный муж в этой стране. Что касается князя, то перед ним я, согласно этикету, обязан склониться и признать, что он наделен всеми достоинствами, отличающими повелителей. А единственного образованного мужа из его подданных зовут постельничим Штефаном Мештером. Я не стану описывать его внешность; он не Адонис. Но ум его мне по душе.

— Турки, — доказывает он, — наказание божие за грехи наши. А коль скоро это наказание божье, то не следует противиться, надо покориться сему.

Это неопровержимая истина, которая известна Мехмет-султану. Подкрепив ее стаканом старого вина, постельничий стал в моих глазах еще значительнее.

От его милости я услышал и известные на Востоке стихи магометанского поэта Хафиза. Он прочитал мне их в оригинале. Я сказал, что не понимаю, и тогда постельничий перевел их. Вот они:

Пусть пьянство есть пороков наших мать —

К ней, к матери, мы тянемся опять:

Ее уста целуют нас так сладко,

Как женам нас вовек не целовать!

Итак, я узнал, что на Востоке есть мудрые поэты, и своими глазами увидел прекрасных молдавских женщин. Будучи в Сучаве, стольном городе княжества, я познакомился с госпожой, у которой необычное имя — Кандакия, и столь же необычна ее красота. Она достойна кисти наших живописцев, но не для изображения мадонны, а скорее Саломеи, приносящей Ироду голову Иоанна Крестителя. Ради одного ее поцелуя я бы тоже не пожалел своей головы, хотя и зовусь Джузеппе.

Ходят слухи, что Александру-водэ, юного наследника трона Молдовы, находившегося в Сучаве по приказу своего родителя для встречи послов, вдруг охватила страсть к сей красавице. Поэтому, как обычно принято при любом княжеском дворе, был приглашен к Александру-водэ и супруг сей госпожи — боярин Кристя Черный; боярин обрадовался дружеским приветствиям и неожиданному лестному вниманию к нему юного князя. Александру-водэ заявил, что попросит своего родителя отпустить сего боярина для службы при дворе княжича в городе Бакэу, стоящем близ границы с Венгрией. Синьор Кристя Черный полон тщеславия и гордости, он счастлив этим выбором, павшим на него. А вот госпожа Кандакия далеко не так обрадована. Я с ужасом узнал, что она нежно любит своего супруга, даже хранит ему верность. Вот в какую даль мне пришлось забраться, чтобы узнать, что существуют женщины, кои свято чтут заповеди нашей христианской религии.

Скажу тебе еще несколько слов о супруге Штефана-водэ, принцессе из династии Комненов. Она показалась мне невзрачной и напуганной происходящими событиями. Злые языки говорят, да и наши люди не замедлили сообщить мне, что грусть княгини Марии объясняется главным образом прелестью некой молодой княжны, дочери Раду Басараба, низвергнутого князя Валахии. Глаза молодой пленницы смотрят лишь на Штефана-водэ, на повелителя, завоевавшего ее. Словом, все свидетельствует о том, что и здешние князья и княгини — такие же люди, как и всюду на этом свете.

Более полезным оказалось для меня знакомство с неким придворным по имени Гаврилуцэ, который был в свое время, как и мой друг постельничий, боярином Басараба и обрел здесь приют вместе со своей боярыней. Красота сей женщины еще более пышная, нежели красота боярыни Кандакии. Не понимаю, как решаются приезжать сюда мужчины со своими супругами, в то время как я тоскую в одиночестве. Мне начинает казаться, что эти неосторожные мужья хотят облагодетельствовать одиноких мужчин, к числу коих отношусь и я.

Чернобровая и черноокая Дафина — супруга этого Гаврилуцэ — пристально посмотрела на меня. Узнал я, что она не любит своего мужа, и это обрадовало меня; вторая ее улыбка тронула меня до глубины души. Последний анекдот о ее любовных похождениях рассказал мне также постельничий.

Говорят, что стольник Гаврилуцэ вошел в комнату жены как раз в ту минуту, когда ее друг выпрыгнул в окно. Кто этот друг, Гаврилуцэ не разобрал. Муж грозно повернулся к красавице Дафине и потребовал объяснений. Но прекрасная боярыня упала на пол и притворилась умирающей. Любящий супруг по простоте души решил, что навсегда потерял ее и, терзаясь отчаянием, зарыдал. Госпожа Дафина не могла больше четверти часа терпеть его слез, падавших на ее нарумяненное лицо, и приоткрыла один глаз. Тогда он перестал рыдать и, боясь, как бы она вновь не потеряла сознания, торопливо спросил:

— Что случилось? Скажи, душа моя, что с тобой?

— Я чуть было не умерла со страха… — вздохнула она.

— А сейчас тебе лучше?

— Не знаю, дорогой мой супруг; я все еще дрожу. Я поправлюсь и оживу, ежели ты поклянешься мне…

— Клянусь! Клянусь! — сразу же согласился Гаврилуцэ.

— Тогда поклянись, мой любимый супруг, что ты ничего не видел.

— Аминь! — поспешил ответить Гаврилуцэ.

И драма кончилась. Боярыня Дафина совершенно оправилась.

Я благословляю сие воскрешение из мертвых. Буду считать его прелюдией утешения несчастного изгнанника веницейского дворянина Джузеппе Ванини».

Этому же члену тайного Совета десяти послал свое письмо и второй веницейский посол, синьор Гвидо Солари:

«Моему великому покровителю, сиятельному князю Андреа Ванини, шлет самые признательные и почтительные приветствия Гвидо Солари, посол в Молдове. Господин мой и повелитель, доношу тебе, что я благополучно прибыл к этому отдаленному двору, где ожидаем мы войны с нечестивым измаильтянином.

О самых главных событиях сообщил тебе, несомненно, мой спутник, достопочтенный синьор Джузеппе, который и старше и опытней меня и лучше знает людей. Так что я не осмеливаюсь писать о военных и прочих политических делах. Я посчитал, однако, что твою светлость могут заинтересовать некоторые обстоятельства и события из жизни этого двора, который для меня предстал в особом свете.

Среди того, что я увидел, меня особливо заинтересовало войско из среды мелкого служилого люда, называемого тут рэзешами. Впервые я увидел это войско в Романе; мой здешний друг, человек уже пожилой, обучавшийся у нас в Венеции, поведал мне, что эти воины, коих отличает превосходная выправка и замечательный вид, не состоят у князя на жалованье. Это княжьи люди, сказал о них друг мой, постельничий Штефан Мештер, двоюродный брат Басараба-водэ, бывшего некогда властителем Валахии. Так как милостью моих высоких покровителей мне предопределено служить Венеции саблей, будь то на границах государства нашего или на островах, коими мы владеем, я со вниманием приглядываюсь к войскам господаря Молдовы. Я видел десять или двенадцать тысяч наемников, которых содержит князь; это основное войско с легким вооружением. Именно это войско три года тому назад вело войну с Басарабом-водэ. По сути дела, это была война с измаильтянами, под властью которых находился Басараб-водэ. У самого Басараба было мало войска; воевали в основном нехристи, занимавшие дунайские крепости. В той войне наемные ратники Штефана-водэ и бояре Молдовы со своими людьми проявили храбрость и умение подчиняться. С тех пор Штефан-водэ еще больше укрепил порядок и повысил мастерство своих войск, сосредоточивая их по большей части здесь, в этом стане. На высоте, именуемой Крепостцой, у князя есть хорошая артиллерия. Некоторые пушки легко перевозят на двух парах волов; однако другие, те, что называются «пивы», отлитые из бронзы, очень тяжелы. Они установлены на длинных дрогах с маленькими колесами, и требуется двадцать, а то и тридцать пар волов, чтобы их сдвинуть с места. Говорят, что у турок «пивы» еще более мощные, чем у Штефана-водэ. Не представляю, как их можно передвигать по дорогам этой страны, — ведь дорог здесь просто не существует; слышал я, что, кроме шестидесяти волов, кои тянут у измаильтян каждую «пиву», орудие в трудных местах толкают шестьдесят или пятьдесят христианских рабов.

Помимо наемных войск и пушек, еще есть у князя и подсобные силы: одни из них называются «глоате», то есть «чернь» — это простой люд, выступающий с весьма примитивным оружием, то он становится страшной силой для преследуемого врага; другие служат, имея в виду определенные выгоды, привилегии, получение земли; господарь не снабжает их оружием и не платит им жалованья. Это рэзеши, они-то и заинтересовали меня.

С помощью нашего друга постельничего Штефана Мештера мне удалось свести знакомство с одним из предводителей рэзешей. Этого молодого боярина зовут Ону Черный. Человек он искренне преданный своему повелителю. Здесь много и других юношей, также преданных господарю, но Ону Черный, кроме особой преданности князю, выделяется еще и другим: он наделен достоинствами необычными.

Мне дозволено общаться с ним и сопровождать его в некоторых походах. Синьор Штефан Мештер становится тогда моим спутником и толмачом в наших разговорах, таким образом мне удается глубже попять души этих христиан, которые, — странная вещь для нас, — служат без жалованья. Кажется, что-то подобное бывает и в других странах, когда местные жители несут ратную службу без жалованья, но они все-таки преследуют какую-то выгоду. Особенностью здешних жителей является то, что они считают войну с нехристями своим личным делом. Они не ищут никакой добычи, полагая, что лишь исполняют свой святой долг, о чем и доложат всевышнему на Страшном суде.

Синьор Джузеппе сделал мне дружеский упрек за мое общение с рэзешами, так как измаильтяне со своими разбойничьими ордами уже тревожат границы Молдовы и рэзеши готовятся по воле и повелению воеводы вступить в бой. Я тщу себя надеждой присутствовать там, хотя синьор Джузеппе полагает, что мне можно сделать это только на свой страх и риск. Несмотря на неудовольствие, которое я этим у него вызову, я все же отправлюсь, дабы потом не обвинили Венецию в том, что она не оказала молдаванам вооруженную поддержку в этой войне с нехристями».

В начале декабря месяца боярин Маноле Черный вместе со своими сыновьями вступил в войско. Не было с ними лишь боярина Дэмиана, который вел торговлю в чужих странах. Отец Никодим вновь покинул монастырь Нямцу и поспешил присоединиться к отцу своему и родным братьям. Он дерзнул вооружиться и саблей; на груди его на монашеской рясе висело кипарисовое распятие. Сверху, как это и было принято, он надел воинский кафтан.

Иногда все отряды рэзешей собираются в стане, и тогда под началом великого конюшего боярина Маноле они совершенствуются в воинском мастерстве. Временами некоторые отряды направляются в сторону Нижней Молдовы, другие — в горные ущелья путненской земли, но все непрерывно поддерживают связь со старым Маноле Черным.

В канун рождества Сулейман-бек, находившийся в то время в крепости Брэиле, отдал приказ отборным отрядам конницы перейти границу в направлении Крэчуны. Когда его приказ был выполнен, он с войсками выступил сам к долине Серета, чтобы оттуда, широким фронтом — от гор до равнины — двинуться на север и разгромить войска Штефана-водэ.

Готовясь захватить Фокшаны, Сулейман-бек сделал однодневный привал. Муллы прокричали с минаретов хвалу пророку Магомету, глашатаи добавили к этому приказы великого султана:

— Властитель мира, Мехмет-царь повелел Сулейман-беку повести вас против бея из Ак-Ифлака, настигнуть и разбить его войско; а самого бея схватить за бороду и приволочь к ногам повелителя мира Мехмет-султана.

Ионуц Ждер с четырьмя отрядами, по пятьсот рэзешей каждый, находился близ крепости Крэчуна, под горой. Он ждал там вестей от старого конюшего, который с двенадцатью отрядами, основными силами рэзешей, стоял за Тротушем. Был зимний вечер с оттепелью, клубился туман. В лесу рэзеши жгли костры.

Георге Татару постелил перед костром толстый слой еловых веток для Ждера и его знатных спутников — итальянца Гвидо и постельничего Штефана Мештера.

Венецианец снял с себя дорогое, расшитое шелком платье, и надел одежду из грубого сукна, а поверх нее накинул сермягу. На голову надел островерхую меховую шапку. В этом краю, пояснил постельничий Штефан, зима, а не изысканный вкус определяет, как надо одеваться. И вот синьор Гвидо чувствовал себя у костра весьма хорошо и почитал за высшее благо на земле жар костра, сложенного из целых стволов деревьев и проникающий теплом своим до самых костей. Однако у рэзешей и их молодого конюшего были другие намерения — они собирались воспользоваться костром и для других нужд бренного тела. Перед синьором Гвидо Солари появился кусок баранины, нанизанный на деревянный вертел, и он так был укреплен над костром, что уже не мог исчезнуть из поля зрения венецианского гостя. Георге Татару, с одной стороны, и один из рэзешей — с другой, поливали баранью тушу рассолом, и тогда приятный аромат говорил венецианцу о том, что бывают на свете и другие радости, кроме мягкого ложа из хвойных веток близ костра. Пока баранина подрумянивалась, Георге Ботезату отыскал в своих мешках флягу с черничной настойкой.

— Подобные вещи облегчают тяготы войны, — улыбнулся боярин Штефан Мештер.

— До сей поры я ни на что не мог пожаловаться, — ответил Гвидо Солари.

— Я надеюсь, дорогой синьор, — продолжал постельничий, — что и впредь тебе не на что будет жаловаться, хотя вчера измаильтянские орды перешли границу.

— Я знаю, рэзеши объяснили мне это знаками, а синьор Ону разъяснил еще кое-что и на словах.

— Однако конюший Ону не мог тебе перевести речи глашатаев.

— О чем у вас разговоры? — вмешался Ждер.

— О том, что кричали глашатаи нехристей.

— Тогда скажи итальянцу, что у господаря есть искусные брадобреи и он не носит бороды, — никак нельзя схватить его за бороду.

— Что говорит конюший, синьор постельничий? И почему ты смеешься?

Постельничий Штефан Мештер разъяснил суть дела, и итальянец громко рассмеялся. Ждер взглянул на подрумянившееся жаркое и достал кинжал, оказавшийся весьма полезным в этих обстоятельствах. Гвидо Солари полюбовался кинжалом, но подумал, что для того, чтобы разрезать на ломтики жареную баранину, лучше подошел бы другой нож — широкий, хорошо отточенный, выкованный из куска старого железа смуглолицым мастером- рэзешем, тем самым, что возил с собой в мешке уголь, молотки и мехи.

— Ну вот я и насытился, — сказал в скором времени итальянец, — хочу теперь удовлетворить свое любопытство. Скажи, синьор постельничий, каким образом обеспечивают себя провиантом рэзеши вашей милости? Их переметные сумы кажутся не очень большими, однако на привалах они вытаскивают оттуда все, что им потребно. Не замечал я, чтобы они грабили местных жителей, как обычно поступают наши войска. Как же все это они делают?

— Очень просто, синьор Гвидо, не рэзеши идут за припасами, а припасы сами к ним приходят. Я не утверждаю, что страна наша богата, однако у нас всего вдоволь. А вот завтра на пути нечестивцев-измаильтян ничего не будет. Люди грузят повозки и покидают свои села: уходят в горы или укрываются в лесах. Когда мы проезжаем по краю, который ожидает вражеского нашествия, наши земляки отдают нам часть припасов, какую не могут взять с собою: скот, брынзу, зерно. Мы берем воду для питья из колодцев, только нам известных, — остальные колодцы отравлены беленой и цикутой. На дальних полянах мы находим свободно пасущийся скот. На водяных мельницах мы знаем, где найти просо и просяную муку. Когда наши люди поднимаются в горы, они встречают там пастухов и те дают им бурдюки с брынзой. Стало быть, вся страна так или иначе принимает участие в войне. Ты хочешь знать, как все это возмещается? Мы приносим благодарность за воду тем, кто вырыл колодцы, выливая несколько капель за упокой души усопших, в память коих были вырыты колодцы. Также поминаем мы души покойных за те припасы, какие находим, и за те дары, что к нам поступают. Как ты уже, конечно, заметил, навстречу нам выходят местные жители, чаще женщины, и выносят миски с едою для воинов господаря.

— Я видел, но думал, что за это им платят.

— За это, синьор Гвидо, не платят. Такие дары дороже всяких денег. Эти люди рядом с нами, но они невидимы для врагов, ибо запутанные тропинки и потайные места в лесу известны только им и нам. Когда смолкнут голоса у костров и наступит тишина, если внимательно прислушаться, можно услышать вдалеке пение петухов. Там, откуда будут доноситься эти звуки, отдыхают беженцы с тем добром, что они успели захватить с собою, покидая родные поселения. Они рады, что хоть спасли свои души, и ждут, когда стихнет буря, как ждут суровой зимою, чтобы прошли холода и наступила новая весна. Не пройдет и двух часов после наступления темноты, и ты увидишь, как к конюшему Ону придут крестьяне, которые сами, по своей доброй воле, выследили, где раскинул свой стан Сулейман-бек, где расположились шайки грабителей. Они известят обо всем княжье войско, чтобы облегчить нам битву.

Итальянец внимал этим пояснениям и оглядывался вокруг, ожидая увидеть необычные происшествия, уготованные этим людям, о которых еще не знает цивилизованный мир. Рэзеши настлали еловых веток и устроились на ночлег. У каждого костра оставался страж, поддерживавший огонь. Постепенно лесом овладела тишина, и, когда все шорохи смолкли, стало слышно, как свистит ветер в вершинах елей. Да с той поляны, где были привязаны кони, временами доносилось их приглушенное ржанье. Всюду горели костры.

В третьем часу ночи, с той стороны, где залегли дозорные, раздался лай собак. Вскоре после этого рэзеши, бывшие в карауле, привели двух незнакомцев в овчинных тулупах, в башлыках и с посохами. Из-под меховых шапок у пришельцев свисали длинные волосы. Вслед за хозяевами бежала белая пастушья собака.

— Они хотят поговорить с нашим конюшим, — обратился один из рэзешей к Ботезату.

Ждер сразу же поднялся со своего места и подошел к костру. Молча оглядел обоих пастухов, потом сел; незнакомцы тоже присели на корточки. Собака не отходила от них.

— Откуда будете?

— Из Кашина, честной конюший, — ответил тот, что был постарше. — Неделю тому назад мы из-за непогоды с трудом прошли с отарами в горы. А что делать? Все во власти божией. Наш старый чабан Андоний, которому на Михайлов день исполнилось восемьдесят, говорит, что на памяти его еще не бывало такой ранней зимы. Но морозы не крепчают, а становятся все мягче — того и гляди, дожди пойдут. Так вот, говорит Андоний — пошлет бог распутицу, и нехристи увязнут в грязи.

— Будьте осторожны, сыны, — повелел он. — Пусть несколько человек останутся позади и следят, куда движутся турки. Оповещайте нас, и мы уж смекнем, по каким тропам подняться в те горы, где живут лишь дикие козы; оттепель потому и наступила, чтобы мы могли добраться до горных урочищ. Не забудьте только извещать обо всем и воинов господаря, дабы ведали они, что им надобно делать.

Остались мы, конюший, в местах знакомых, где летом пасли наших овец; места хорошие, жалко было покидать их. И вот вчера увидели турок. Одни из них бегали как псы, принюхиваясь к ветру; потом душегубы пришпорили коней и с дикими криками ворвались в Моточень. Ужас, как они разозлились, что не застали там ни единой души, и подожгли село. Потом в лесу на поляне они слезли с коней и устроили обед. Мы следили за ними, спрятавшись в зарослях, и видели все. Потом вскочили нехристи на коней и поскакали в Войнясу. И там тоже было пусто. Но это село турки не сожгли, и мы поняли, что они собираются сделать привал в Войнясе. Затаились мы на опушке леса, в овраге, и ждали: тронутся они дальше или нет. Напоили турки коней в Тротуше и остались на месте. Сами тоже пили воду из Тротуша, знать, догадались, что из колодцев пить опасно. Затем, расставив дозорных, поуспокоились. А мы, как только зашло солнце, отправились сюда. Завернув на мельницу в Костицэ и в скит Бельчуга, мы узнали, где могут находиться ваши милости. В селе Мохорыций, что у леса, люди сказали, что вы должны быть здесь, у Корну-Пьетрий, под горой Кукушки. Мы желаем тебе здоровья, честной конюший; пусть твоя милость поступает так, как посчитает нужным. Мы слышали, что один раз ты уже разбил нехристей в Домнешть.

— Верно, — сказал конюший, — но я не смог им причинить большого вреда.

— Ну так с божьей помощью ты теперь оттреплешь их покрепче.

Конюший Ону ничего не ответил; люди, вздохнув, молча смотрели на синее пламя костра.

Старый чабан поднялся, за ним встал и молодой. Но собака продолжала лежать, положив морду на лапы.

— Ну, тогда мы пойдем, — сказал старший.

Ждер остановил их взглядом.

— Как зовут собаку? — спросил он.

— Болцу, честной конюший.

— Ладно, и вы поступите так же, как Болцу, — она понимает, что надо еще подождать. Как тебя зовут?

— Пинтилие, честной конюший.

— А этого, помоложе?

— Тоже Пинтилие; это мой племянник.

— Есть вы хотите?

— Нет, мы поели по дороге сюда.

— На конях скакать умеете?

— Умеем, честной конюший.

— Ночью дорогу найдете?

— Могу до Войнясы дойти с закрытыми глазами.

— Другие дела у вас есть? Хотите с дороги отдохнуть?

— Честной конюший, верь нам, — ответил Пинтилие-старший, вновь поднявшись. — Мы христиане, и у нас одна душа; за нее и будем держать ответ, когда наступит час. Ни еда, ни отдых нам не нужны. Ежели мы сейчас сядем на коней, то к полуночи будем в Войнясе.

— Посиди смирненько, кум Пинтилие, возле Болцу, — спокойно сказал Ионуц Ждер.

Потом повернулся к Георге Татару:

— Ботезату, приведи мне сюда начальников отрядов.

Георге Ботезату удалился.

— Кум Пинтилие, такое дело надобно прежде обдумать, — продолжал Ждер уже более мягким тоном. — Я не знаю Войнясу, о которой ты мне рассказываешь. Скажи, как расположено село, где церковь, где протекает речка.

— Все ты знаешь, честной конюший, ибо позавчера ты там проезжал.

Ждер рассмеялся. Но хотя на лице его, озаренном костром, и светилась улыбка, ум его напряженно работал.

Явились на совет начальники отрядов. Синьор Гвидо, подперев голову рукой, смотрел на собравшихся. Он не понимал, что говорится, но все же догадывался, что рэзеши собираются напасть на врага. Люди, лежавшие у костров, приподнимались на локтях и вытягивали головы, прислушиваясь к словам конюшего, который излагал свой план действий. Две тысячи всадников спокойно, без спешки готовились к выступлению.

Постельничий Штефан Мештер приказал Григоре Доде подготовить и для него все необходимое да потуже подтянуть подпругу коня.

— У нас еще есть достаточно времени, не спешите… — спокойно наставлял Ионуц. Но мало-помалу волнение охватило всех.

Наконец Ждер обратился за советом к постельничему.

— Честной боярин, — начал он озабоченно, — я бы не хотел попасть в западню в ночной час. Думаю я, что надобно послать гонцов в Ионешть, где находится мой отец с основными отрядами. Надо выделить несколько рэзешей, — пусть они поскачут туда немедля и передадут ему от меня два слова. А мы тоже тронемся с места и, соблюдая осторожность, двинемся в сторону Войнясы. Пока еще дело не горит, а у меня свои расчеты. Очевидно, к рассвету пойдет дождь, как ты думаешь, кум Пинтилие?

— Судя по тучам, да по сырости, да по тому, что месяц-то уже на ущербе, надо думать, к утру пойдет дождь.

— Однако может и не пойти, кум Пинтилие.

— И так может быть, честной конюший. Не важно, пойдет или не пойдет дождь, лишь бы напасть на них, пока они спят.

— На рассвете, в дождь, сон особенно сладок, кум Пинтилие. А теперь пусть начальники отрядов прикажут своим людям сесть на коней; и мы осторожненько двинемся лесом, к Войнясе. Сначала поедем верхами, затем спешимся, возьмем коней под уздцы, а потом коней оставим под присмотром нескольких человек. Когда оставив коней, я скажу, что дальше делать. А сейчас пришлите ко мне тех шестерых всадников, которых я велел выделить. Они сядут на коней и помчатся галопом, переправятся вброд через Тротуш, поднимутся на тот берег к Ионешть и передадут отцу моему Маноле Черному, чтобы он направил свои отряды на Моточень и ниже Моточень. А мы погоним в ту сторону турецкое стадо.

Синьор Гвидо заметил, как изменился голос конюшего Ионуца.

— Мы погоним их туда, коли поможет нам бог! И это удастся, если каждый из нас будет крепко держать саблю в руке. Отряды будут передвигаться тесным строем, но не мешая друг другу; по два человека направятся к каждому дому. Все делать молча, пока не протрубит мой рог. Все выполнять тихонько, без шума, не то лучше мне броситься здесь на землю и умереть.

Рэзеши, находившиеся поблизости, выслушали Ждера без удивления, затем слова его передали другим, пока не стали они известны всем четырем отрядам. Всадники вскочили на коней и спустились на равнину, скользя как тени при свете звезд.

«Несомненно, — размышлял синьор Гвидо, — эти рэзеши — люди особой породы, либо они с детства привыкли передвигаться ночью без фонарей и факелов; они безошибочно идут по опасным местам, обходя ямы и трясины, взбираются по горным тропам и спускаются в долины, не теснясь и не переговариваясь. Можно подумать, что в этих местах, издавна подвергавшихся нашествиям, поднялись из неведомых могил войны прошлых веков и ведут своих правнуков, дабы они отомстили за погибших. Как бы то ни было, — подумал в заключение итальянец, — души мертвых переселились в живых и указывают им путь к тем местам, где некогда шли жестокие бои».

Время от времени тучи, гонимые ветром, застилали звезды. Когда старый чабан Пинтилие убедился, что время перевалило за полночь, начальники всех четырех отрядов увидели, как посыпались искры из огнива Ждера. Всадники спешились, не издав ни единого звука. Ведя коней под уздцы, рэзеши продолжали свой путь до какой-то речушки. От каждых пяти один остался с конями; остальные, вытащив сабли из ножен немного обождали, чтобы оглядеться, разделиться, найти своих и уговориться, где нужно быть каждому отряду.

— Я понимаю твое удивление, — сказал Штефан Мештер синьору Гвидо, — но не изумляйся. Эти люди не наемники; их тщательно подбирали. Каждому хорошо известно, что ему предстоит делать, ими не нужно руководить; каждый из них мог бы стать начальником, но начальниками становятся лишь старшие по возрасту. Поэтому ты и не слышал сейчас от конюшего Ону подробных указаний. Эти люди знают также, что их враги — южане, которые в такую сырую ночь, отыскав себе приют, наслаждаются теплом и покоем. Пока рэзеши снаружи, а их враги в домах, рэзеши сильнее. Учесть надобно еще и то немаловажное для победы обстоятельство, что они уверены в глубокой прозорливости конюшего Ону. Он бы не приказывал тщательно соблюдать осторожность, если бы думал только нагнать страху на захватчиков.

События развернулись так, как и предполагал постельничий. В Войнясе кони турецких воинов стояли на привязи перед домами в ожидании утра и утренней торбы с ячменем. На другом краю села, у леса, где выставлен был дозор, догорало несколько костров. Дозорные, притомившись, спали, подыскав себе удобные убежища в стогах сена или на сеновалах. Собак на селе не было — они ушли вместе с хозяевами.

Ветер стих, над землей низко нависли тучи, моросил холодный дождь. В предрассветный час Ждер стоял под окнами отца Бучума. В этом доме он останавливался две недели тому назад; тогда его хорошо встретили и дали приют. Ждер верно предположил, что в самом лучшем доме села, несомненно, расположится на отдых главарь захватчиков. Конюшему хотелось знать, кто он такой, посмотреть на него. И не было другой возможности исполнить это желание, как протрубить в рог о том, что наступил конец света.

И когда затрубил этот рог, вслед за ним протрубили в рог начальники отрядов, и тотчас тысячеголосый крик рэзешей во всех концах села с такой силой ворвался в дождливую тьму, что синьор Гвидо почувствовал, как у него волосы на голове становятся дыбом. Он крепко сжал рукоятку шпаги, и его охватило возбуждение боя. Ошеломленные измаильтяне хватались за оружие и пытались выскочить в дверь. Тут их ждали с саблями наголо рэзеши и загоняли обратно. Нехристи вновь пытались прорваться, обливаясь кровью. Некоторые из них дрались отчаянно, пробивались наружу, но и мрак ночной и место не благоприятствовали им. Бросая оружие, полуголые, метались они между коней, сорвавшихся с привязи, бежали по косогору, вопя что-то на своем языке. Когда прозвучал рог конюшего, рэзеши еще не успели занять все село и пробраться во все его закоулки, так что отдельные отряды турок вступили в бой с нападавшими.

В доме попа Бучума все произошло так, как ожидал Ждер. Турки попытались выскочить, но это им не удалось. Попытались во второй раз, и тут Ботезату и Григоре Дода вновь набросились на них с саблями и повергли наземь. Сквозь пелену дождя уже брезжил рассвет, когда главарь турок быстро протиснулся меж своих слуг, держа в обеих руках по ятагану. Синьор Гвидо бросился на него со шпагой; турок удачно подставил ятаган, и шпага скользнула по клинку. Штефан Мештер и конюший кинулись на помощь итальянцу, занесли сабли над головой турецкого главаря, но Ботезату издал крик. Ждер успел отвести саблю в сторону. Ботезату крикнул еще несколько слов на чужом языке тому, над кем нависла гибель, и тот бросил ятаган.

— Оставьте его, он мой пленник, — закричал Ждер хриплым от волнения голосом. — Это Храна-бек, человек, о котором я говорил.

Ждер подошел к Храна-беку, держа саблю в левой руке. Правую руку он положил ему на плечо. Сказал:

— Ботезату, переведи!

— Если ты покоришься, мой господин дарует тебе жизнь, — объяснил Георге Татару.

Храна-бек тяжело дышал.

— Покоряюсь… — ответил он. — Халахал бехадыр!

При бледном свете зари видно было, как чернобородый пленник осклабился, пытаясь улыбнуться. Ботезату и Григоре Дода шагнули к нему и взяли его под стражу.

Село быстро очистили от турок. Одних зарубили, и они лежали бездыханные. Другие, отчаянно сопротивляясь, все-таки пробились и бросились к реке, созывая друг друга. Они защищались упорно, пытаясь спасти свою жизнь. Пока шел ожесточенный бой, некоторым туркам удалось поймать коней и вскочить на них. Переполох усиливался; всадники мчались к Моточень, но там они попадали в засаду, которую расставил старый конюший Маноле, подоспевший со своими отрядами.

Когда рассвело, стало видно, что большинство турок уничтожено. Тех же нехристей, что были схвачены, сурово оглядел Симион Черный, хозяин Тимишского конного завода. Его отряды рубили нечестивцев с ненавистью, накопившейся за долгие годы страха и страданий.

Ионуц подскакал к своему родителю.

— Батюшка, — сказал он решительно, — все мы сражаемся под началом твоей милости. Вели Симиону пощадить хотя бы некоторых пленников, чтобы привести их в день святого Штефана в дар пресветлому князю. Их жизнь — свидетельство ценнее, нежели гибель; они еще могут быть полезны господарю.

Когда старый Маноле, возвысив голос, отдал такой приказ, конюший Симион удивленно остановился и опустил меч. Потом сразу все понял и улыбнулся младшему брату.

— Батяня Симион, — почтительно сказал Ионуц, — все они принадлежат твоей милости, а я удовольствуюсь лишь моим другом, которого я схватил в селе и которого зовут Храна-беком.

ГЛАВА XV

Бездна бездну призывает…

Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною…[73]

В то время как конюшие Симион и Ону везли «языка» к господарю в Васлуй в дар ко дню святого Штефана, войска Сулейман-бека захватывали земли Путны, Текуча и Бакэу, продвигаясь на север. Отряды рэзешей под водительством конюшего Маноле то и дело нападали на измаильтян и в то же время, по приказу господаря, постепенно заманивали их к Васлую, где Штефан-водэ ждал врагов наготове.

Отряды рэзешей, при всей быстроте их передвижения, несли немалые потери. По старому своему ратному обычаю, они не отдавали раненых во власть нехристей, а, взвалив на коней, увозили с поля боя, потом оставляли их либо в горных убежищах, либо в отдаленных селах за Серетом, куда не могли добраться османские войска. Не подобало также оставлять и убитых. И только когда не было возможности взять их с собой, мертвых оставляли на милость божью, но примечали места их гибели для того, чтобы позднее вырыть там колодец на помин души убиенных. Чаще всего убитых хоронили в освященной земле, на сельских погостах, куда могли потом прийти родственники и совершить обряды по православному уставу.

Оба брата со своими пленниками прибыли в Васлуй вовремя. Вместе с ними прибыл и синьор Гвидо с постельничим. Штефан Мештер полагал, что должен отпраздновать свои именины, хотя истекший год его беспокойной жизни принес ему мало радости. А синьор Гвидо Солари считал своим долгом присутствовать на тезоименитстве князя. Как ему рассказывали, этот день, приходившийся на третий день святок, праздновался в Сучаве пышно — с пиршествами, музыкой и танцами. Молодежь, по стародавнему обычаю, ходила «с плужком» или «с козой», «с лошадкой» или «медведем» либо «играла свадьбу» в канун святого Василия. Боярские сыны и служители двора составляли ватаги для колядок, звонили в колокольцы, играли на свирелях и на волынках, водили хороводы вокруг козы и медведя, играли на цитрах, а князь принимал всех на крыльце и одаривал калачами и деньгами.

Но на этот раз всех, кто прибывал, удивляла тишина, царившая во дворце.

В эти короткие декабрьские дни то вдруг начинал валить снег, то текли ручьи, то с юга мчались тучи, то на несколько часов появлялось солнце. В день святого Штефана не шел дождь, не валил снег, но не проглядывали и солнечные лучи. Легкий полуденный ветер грустно посвистывал в оголенных деревьях, разросшихся перед княжеским дворцом. В домах, хижинах и бараках воинов был покой, ниоткуда не доносилось ни одного веселого звука. Да и во дворце и люди и вещи казались печальными.

Конюшие направились было во дворец, чтобы передать пленников дворцовой страже, после чего хотели умыться и переодеться, чтобы в подобающем виде предстать перед господарем. Однако не успели они приблизиться ко дворцу, как навстречу им вышли два привратника. Оказалось, князь увидел в окно отряд рэзешей с пленниками и повелел остановиться, сказав, что сам сейчас выйдет.

— Государь один? — удивился Ионуц.

— Да, один, — подтвердил привратник. — Утром были бояре, господарь принимал их по очереди, по три-четыре человека, благодарил за поздравления. А когда все собрались, пожелал поздравителям хорошо отпраздновать этот день, добавил еще кое-что и всех отпустил.

Ионуц шепотом спросил у Симиона и постельничего:

— Что бы это могло значить?

Симион пожал плечами.

— Посмотрим, — проговорил постельничий.

Ждер улыбнулся:

— Меня больше беспокоит наш итальянец, ведь он ничего не ел со вчерашнего дня в предвкушении пира.

Затем он обратился к привратникам:

— Стало быть, князь приказал привести пленников?

— Сие нам неизвестно, честной конюший Ону. Государь приказал вашим милостям явиться в том виде, в каком вы прибыли.

— А когда же мы успеем переодеться к столу?

— К какому столу, честной конюший?

— К столу, накрытому в честь тезоименитства господаря.

— Нынче для двора готовится скромный обед, а в кухне господаря повара сидят, сложа руки. Князь соблюдает пост. Отец архимандрит сказал, что нынче пришел скорбный день, ибо на страну напали нехристи, и посему господарю не до пиров, душа его возносится в молитвах. Сии слова все мы слышали. В прежние годы, честной конющий Ону, было иначе.

Переговариваясь таким образом, конюшие вновь сели на коней. Отряд рэзешей въехал во двор и выстроился как стена перед крыльцом. Простые пленники, безоружные, остались на левом фланге. Храна-беку было дозволено занять место рядом с конюшим Ону, взявшим его в полон. Возле Храна-бека остановил своего коня и постельничий Штефан Мештер. Конюший Симион и посол Венеции встали чуть поодаль. В это время парадные двери распахнулись, и появился Штефан-водэ безо всякой свиты, в той одежде, в которой он обычно бывал в воинском стане и на молебствиях.

Он вышел с непокрытой головой и, остановившись на крыльце, оперся руками о перила. Конюший Симион снял шапку и склонился:

— Долгих лет тебе, государь!

Рэзеши все разом сняли шапки и, положив их, как учил Ждер, меж конских ушей, в один голос прокричали:

— Буди здрав, государь!

— Благодарствую, любезный конюший, — ответил Штефан-водэ. — Благодарю вас всех. Душа моя с удовольствием приемлет поздравления ваши и тот дар, что вы, как я вижу, мне преподносите.

Лицо князя посветлело, он ласково улыбался. Седины светлым ореолом увенчивали его голову, и рэзеши, увидев его таким, возрадовались в сердцах, полагая, что бог вселил в князя веру в победу.

Штефан-водэ поклонился синьору Гвидо и поманил его рукой, приглашая подойти поближе. Синьор Гвидо быстро соскочил с коня, бросил поводья своему слуге и поспешил к господарю.

— Подойди, и ты, конюший Симион, — продолжал Штефан-водэ. — Я полагаю, что это пленники из Войнясы, о коих уже известил меня боярин Маноле Черный.

— Да, пресветлый князь.

— И среди них Храна-бек?

— Храна-бека представит мой младший брат, конюший Ону.

— Скажи, чтоб представили мне всех.

На мгновенье голос князя стал резче.

Конюший Симион повернул коня к левому крылу отряда. Вытащив сабли, рэзеши подтолкнули пленных к князю. По распоряжению Симиона и Ионуца измаильтянских всадников построили в пятнадцать рядов, по дюжине в каждом ряду. Как им было приказано, турки проехали несколько шагов вперед, затем спрыгнули с коней и толпой двинулись к крыльцу, чтобы встать на колени перед князем.

Храна-бек спокойно слез с коня, приблизился к крыльцу и на первой ступеньке преклонил колено. Ионуц и Ботезату тоже спешились и стали за спиной Храна-бека.

— Пока господь рассудит нас, — мягко проговорил Штефан-водэ, обращаясь к бею, — я считаю тебя, Храна- бек, своим гостем и отдаю во власть слуги моего, конюшего Ону Черного.

Георге Ботезату перевел измаильтянскому бею добрые слова господаря. Храна-бек поднялся и по-восточному приветствовал князя, поднеся руку к сердцу, губам и ко лбу, после чего вновь склонил голову.

— Ну, теперь сей военачальник грабителей, — сказал со вздохом Штефан Мештер конюшему Симиону, — уже не сможет вернуться к султану, ибо там его ждут немые палачи с шелковой удавкой. А здесь господарь милостиво встретил его — так он нынче празднует свои именины.

— Других пленников обыскать и отвести потом в Сучаву, — приказал князь. — Судьбу их решит отец Амфилохие. А Храна-бека, конюший Ону, отправь в Тимиш.

Господарь ушел. Конюший Симион повторил его приказания начальнику дворцовой стражи и передал ему приведенных пленников. Тем временем отец Амфилохие известил прибывших, какие покои им отводятся и когда им следует пожаловать к столу. Венецианский посол направился на поиски синьора Джузеппе; Штефан Мештер и конюшие были приглашены на обед в княжеские покои. Переодевшись, отдохнув и подкрепившись за трапезой, они предстали пред архимандритом.

Видно было, что архимандрит устал, бледное лицо его носило следы глубоких забот и тревоги.

— Меня известил обо всем конюший Маноле, — сказал он, — а я поведал все князю. Действия рэзешей и подвиги ваших милостей порадовали его. Мы уповаем и впредь на помощь всевышнего.

Конюший Симион, как обычно, молчал. Ждер не осмелился заговорить раньше старшего брата. А потому объяснять все довелось постельничему. Штефан Мештер почел нужным рассказать о делах, достойных упоминания, и в искусных похвалах особливо превознести старого конюшего.

— Службой боярина Черного и сыновей его князь вельми доволен, — снова заговорил архимандрит. — И ежели сбудутся наши надежды и чаяния, тогда все достойные слуги наши встанут возле нас, как любимые друзья. Именно так и сказал господарь, слова его доставили мне великую радость.

— Хотел бы я, чтобы первым их услышал родитель наш, — тихо с улыбкой сказал конюший Симион.

— Я уже передал их старому конюшему, боярин Симион, — ласково ответил архимандрит.

— Лишь бы не услыхала об этом наша матушка Илисафта, — вполголоса заметил младший Ждер, — а то вызовет меня из войска и повезет куда-нибудь свататься.

Глаза архимандрита на мгновение сощурились, в душе он улыбнулся, но тотчас нахмурился и обратил на гостей взгляд, отражавший смятение и глубокую тревогу.

— Друзья мои, — промолвил он, — мне нет покоя. Теперь так ясно, до чего ж я ничтожен, по сравнению с господарем. В то время как Штефан-водэ тверд, словно скала, я падаю духом и душа моя скорбит. Ведь на памяти людской еще не было и в летописях монастырских не записано, чтобы на страну нашу надвигалась такая угроза, как сейчас. Бывали набеги татар и ранее, но они случались в летнюю пору, когда крестьяне успевали собрать урожай с полей. Нечестивцы старались напасть на христиан в жаркие, сухие дни, — им самим это было способнее. Дня три они бесчинствовали, а затем возвращались в свои пустыни. Наши люди прятались, уходили от разбойников, дабы сохранить себе жизнь. А ведь летом христианин в скитаниях своих мог всюду обрести приют. Он прятал жену и детей в овраг, а скот уводил в ущелье, находил какие-нибудь плоды или съедобные коренья. Нашествие обрушивалось стремительно, но грабители так же стремительно исчезали, и человек возвращался домой. Теперь же огромная орда, какой еще не бывало, надвигается медленно, все пожирая и уничтожая на своем пути. Беженцы же не могут зимой найти себе убежища, и дети их замерзают, заболевают, а скот подыхает от голода. Вторжение этой орды нехристей в нашу страну подобно нашествию огромных гусениц, все пожирающих в полях и лесах, преодолевающих горы, переправляющихся через реки и останавливающихся лишь по велению всевышнего. Я слышу, как отовсюду доносятся стоны и плач, от которых истекает кровью мое сердце. Каждый день, каждую ночь прибывают ко двору гонцы и привозят вести о грабежах, пожарах и убийствах. Князь повелел мне, не медля ни минуты, входить к нему в любой час, будить его ночью и обо всем рассказывать. Он слушает молча и лишь высчитывает, где находятся измаильтяне и как они продвигаются к Васлую. По видимости, ничто из услышанного не трогает господаря, а на самом деле он страдает, я читаю в его глазах, как тяжко он мучается. Не выдавая чувств своих, он отправляет приказы военачальникам, высланным против орды. И я узнаю по немногим его словам, как радуется он при добрых вестях, подобных тем, которые шлет ему старый конющий.

— Страна верит господарю, — вдруг произнес конющий Симион.

— Это истинно, — добавил Штефан Мештер. — Страна верит в победу, как верю и я. Не единожды видел я, как после града и бури, вновь возрождаясь, подымаются под солнцем поникшие нивы. А ведь это тоже победа. Бог ниспошлет одоление на врагов, как ниспосылал он и ранее победу нашей земле.

Архимандрит сказал изменившимся голосом:

— Подобной победы хочет государь.

— Отец говорит… — с горячностью вмешался младший Ждер, но тут же, не договорив, замолчал.

— Что говорит отец твоей милости? — ободрил его архимандрит.

Ионуц молчал, собираясь с мыслями и вспоминая то, что слышал от отца в дни их трудных походов. Он вспоминал вечерние привалы у костров, когда витали в воздухе легенды и сказания и, сплетаясь с пламенем и дымом, устремлялись к звездам. Эти легенды и сказания были словно душой Молдовы.

— Как-то вечером отец толковал с начальниками отрядов и другими пожилыми рэзешами и сказал им, что если антихрист захватил Царьградскую твердыню да побеждает и захватывает другие страны и народы, то, значит, сие было предначертано и предназначено, — так говорит отец Никодим. Но пусть же, говорит он, задумаются христиане, до каких пор суждено длиться беззакониям антихриста? Ежели никто в сей век не поднимется и не возьмется за саблю, чтобы отрубить зверю голову, то антихрист будет тысячу лет властвовать над миром. И вот, говорит отец Никодим, подымается в Молдове воин с острой саблей. А старик наш добавляет: «Напрасно донимает меня боярыня Илисафта, требуя, чтобы я привел ей еще одну невестку, — у нас, у мужчин, старых и молодых, иные заботы. У нас единый долг — умереть за нашу веру. Или зверь будет властвовать над миром тысячу лет, или мы одолеем его, и князь Штефан снесет ему голову. Помнить надо, что все мы предстанем перед вседержителем, владыкой мира, и принесем на суд его наши души». Когда речи конюшего дойдут до матушки, она премного удивится, ибо никогда еще он таких, слов не говорил. Я смотрел, преподобный отец, на рэзешей, внимавших сим словам, и видел на глазах у них слезы. Не стану кривить душою, говоря, что я не плакал. Нет, плакал и я, плакал и батяня Симион. Вот он стоит тут, — пусть скажет, плакал ли он…

Симион отвел взгляд и смущенно склонил голову.

— А теперь я скажу вашим милостям, — продолжал Ионуц, — отчего так заговорил мой батюшка. Утром и вечером батяня Никоарэ держал совет с родителем нашим. Порою отец Никодим побуждал конюшего Маноле исповедоваться и читал ему свои молитвы. Еще с того времени, когда я обучался у его преподобия отца Никодима, узнал, я, что он сам, сердцем своим, сочиняет молитвы, каких я ранее не слыхал. И не раз на привалах конюший Маноле просил спеть ему одну из молитв Никодима, — ту, что особенно по душе его милости…

Ионуц вдруг умолк. Чутким слухом он уловил шаги господаря по каменным плитам соседней залы. Князь шел в часовню на молитву. В этот день все светильники были зажжены с утра. Было приказано, чтобы они горели непрестанно, ибо князь молился каждые три часа.

Все, кто был в келье архимандрита Амфилохие, застыли в молчании и смотрели в окно, выходившее в часовню. Но господарь открыл дверь кельи и вошел в нее. Гости поднялись, чтобы уйти и оставить князя наедине с его тайным советником, но Штефан-водэ подал им знак остаться. Сам он сел в кресло, оперся головой на руку и о чем-то задумался. Затем, улыбнувшись, приветливо спросил:

— О чем вы говорили, други мои?

Архимандрит объяснил:

— Пресветлый государь, конюший Ону рассказывал о том, что говорят на привалах рэзеши, которыми предводительствует Маноле Черный.

— Что же они говорят?

— Хорошие слова говорят, государь, о славе и победах твоих. Да еще говорил конюший Ону о своем родителе и о молитве, которую сочинил для старика отец Никодим.

— Отец Никодим сочинил молитву? Я не удивляюсь этому. Припоминаю, что однажды и мне в монастыре Нямцу он говорил стих о видениях святого Иоанна Евангелиста. Видения эти теперь сбываются, отец Амфилохие. А что еще говорит друг мой — конюший Ону?

Лицо князя озарила такая добрая улыбка и так ласково были произнесены эти слова, что Ждер, тотчас опустившись на колено, припал губами к руке господаря.

— Светлейший повелитель, — сказал он дрогнувшим голосом, — отец мой верит в победу, о которой поется в стихе отца Никодима.

— И ты выучил этот стих?

— Выучил, как выучили его и многие рэзеши в твоем войске.

— Тогда прочти нам, конюший Ону, сию молитву, приказал князь. — Обременены мы думами и заботами, не дают они нам покоя. И мы уж привыкли в одиночестве томиться ими. Но вот сегодня мне захотелось увидеть людей, услышать дружеский голос. Такова уж натура человеческая, ищет она сочувствия. Поэтому я и пришел к отцу Амфилохие и, увидев у него вас, обрадовался. Пойдемте вместе со мной на молитву, а потом я вновь останусь один; помолимся, чтобы в наступающую ночь отец Амфилохие приносил мне только добрые вести.

— Держу надежду, пресветлый государь, что вести будут добрые.

— Да возрадует и укрепит нас своим милосердием всевышний.

Штефан-водэ властно повел рукой. Архимандрит и его гости последовали за ним в часовню. Князь преклонил колени, стали на колени и остальные. На башне ударили в колокол. Пока он не смолк, все стояли недвижно, в глубоком молчании. Ионуц чувствовал, как в сердце его отдается легкое колебание каменных стен, отражавших колокольный звон. Лицо господаря стало строгим, подобно апостольским ликам на иконах. Ионуцу казалось, что сейчас дрогнет и разверзнется земля. В высокие окна заглядывали сумерки, а от лампад струился свет, схожий с лучами осеннего заката.

Штефан-водэ неслышно шептал молитву, едва шевеля губами; ни один звук не нарушал тишину. Когда князь повернул голову, сердце Ионуца переполнило чувство любви и жалости. Молитва, сочиненная отцом Никодимом, была у него на устах, и он прочитал ее вслух так просто, словно это песнопение было посвящено дню святого Штефана:

Не ты ли мне, Господи, дал мою чистую душу,

Связал ее с телом моим, как огонь со свечою?

Прими же теперь эту душу, Христос, в свои руки —

Она негасимою верой в тебе озарилась,

Безгрешна она, не отринь же ее, не отвергни.

О, дай умереть мне, как праведники умирали,

Последним дыханием имя твое восславляя!

О Боже великий, присоедини мою душу

К тем ратникам верным, которые рядом с тобою!

Князь еще долго стоял на коленях, обратив лицо к иконе пресвятой девы с младенцем. Наконец тяжело вздохнул и поднялся. Улыбнувшись, словно сквозь туман, своим верным слугам, он удалился к себе.

Так протекали события до девятого января. Неодолимые орды уже проникли в долину Бырлада и двигались в направлении Васлуя. Отряды рэзешей в непрестанных стычках с турецкими конниками наносили им большие потери, но и сами терпели немалый урон. Теперь, по велению господаря, они стягивались к княжескому стану.

Девятое января, в понедельник, до полудня шел дождь, теплый, как в летнее время. Потоки воды смыли весь снег, лежавший в оврагах. Как только земля немного подсохла, княжич Александру-водэ повел четыре своих полка вдоль речки Кицок, решив, что настал час смело напасть на измаильтян. Погода благоприятствовала молдаванам, а княжич давно мечтал поразить мир ратным подвигом, дабы наполнить радостью сердце родителя своего.

Под началом Александру-водэ собрались хорошие воины, среди которых были боярин Кристя Черный и старшина Некифор со своими сыновьями. Был там и Калистрат Мынзату, крепкий рубака, перенявший когда-то науку у конюшего Маноле. Он предводительствовал полком, который вел из Бакэу.

Проследовав по правому берегу Кицока, Александру-водэ дошел со своим войском до места, которое называлось Березовая Дубрава. Там, в чаще старых берез и тополей, была бобровая запруда. Обогнув березняк и запруду, они вышли к реке Бырлад и по ее берегу добрались до другой дубравы. Рэзеши, посланные в разведку, сообщили, что в долине Бырлада на прибрежных полянах находится отряд спешившихся турецких всадников. Рэзеши научились распознавать их, ибо эти турецкие конники носили шкуры барсов и рысей.

Александру-водэ тотчас разделил свое войско на две части. Калистрата Мынзату он послал в обход, а сам, вместе с отрядом боярина Кристи, старшиной Некифором и его сыновьями, стремительно двинулся вперед и, напав на турок, расправился с ними.

Но в той стороне долины у турок стоял не один-единственный отряд. Воинов было много и на других полянах. Услышав шум боя, поднялись новые конные и пешие отряды и, подобно вихрю, разящему ятаганами, налетели на конницу Александру-водэ.

Тут княжич проявил мужество: он не испугался, не дрогнул, привстал на стременах, и поскакал навстречу туркам, размахивая саблей. Старшина Некифор, мудрый и опытный воин, защищая его, пустил в ход свое длинное грабовое копье с железным наконечником. Этими копьями старик Некифор и сыновья его Онофрей и Самойлэ на всем скаку пронизывали, как вертелами, по два и по три измаильтянских всадника. Потом, отбросив копья, старый Кэлиман вместе с Онофреем Круши-Камень и Самойлэ Ломай-Дерево принялись работать чеканами на длинных рукоятках. Вокруг Александру-водэ сразу стало пусто.

Кристя Черный бросился вперед; все его рэзеши, выхватив сабли, начали рубиться с врагом. И вот тогда на них ринулись главные силы османских всадников. Их была тьма; они неслись тесным строем, выставив копья над головами коней, и ряды рэзешей Кристи смешались. Измаильтяне домчались до Александру-водэ, но не узнали его. Тут рэзеши нацелили копья, а Некифор с сыновьями бросились с чеканами, чтобы защитить княжича. Никто не ожидал, что он может попасть в такую беду. Теперь увидели и устрашились: если погибнет Александру-водэ — это все равно что господарь лишится руки.

— Чур тебя, нечистая сила! — крикнул старшина Некифор. — Бейте крепче, сынки.

Крепко бились Онофрей и Самойлэ, так же, как и отец их. Все трое спешились, — так им было удобнее прикрывать собою княжича.

— Ну, и дела, люди добрые! — крикнул старый Кэлиман.

Услышав эти слова, Онофрей с удивлением обернулся, так странно они прозвучали. Старик лежал на земле рядом с Самойлэ Ломай-Дерево. Оба были в крови и грязи. Вдруг бой на минуту прекратился, словно победа не знала, на чью сторону склониться. Но вот во весь опор примчался со своим полком Калистрат Мынзату, внушая страх одним и надежду другим. Всадники Мынзату сразу же продвинулись вперед, разя и пеших и конных турок.

Когда боярин Кристя Черный увидел, что вокруг него нет больше врагов, он бросился к Александру-водэ, чтобы увезти его назад, в стан господаря.

Онофрей, подойдя к отцу и брату, повернул обоих на спину и стал осматривать их раны. Самойлэ был пронзен четырьмя копьями. Старик был ранен в шею, кровь ручьем лилась из глубокой раны, но он еще дышал. Открыв глаза, он взглянул на сына.

— Это ты, Онофрей?

— Я, батя.

— Не забудь мой наказ.

— Не забуду, батя. Не во что теперь будет засыпать ячмень коням… Но я положу тебя в твой гроб, как ты наказывал.

Глаза старика подернулись туманом. Онофрей нагнулся, подхватил его, потом с трудом поднял и мертвого Самойлэ, взвалил обоих на коней поперек седла; руки и ноги убитых свисали. Он прикрепил тела ремнями, взобрался на своего коня н двинулся между двух мертвых воинов вслед за полком боярина Кристи. Увидев его, подъехали рэзеши, стали помогать. Онофрей молча ехал по следам Александру-водэ. Удивлялись рэзеши, что парень не произносит ни слова и не плачет, будто окаменел. Он вез погибших, как ему наказал отец.

В этот день до самой ночи не прекращались бои и стычки, которые вели разрозненные отряды рэзешей. Но шестнадцать отрядов Маноле Черного не появлялись нигде. Старый конюший, по приказу князя, скрывал своих людей в лощинах и в лесных чащах. Ночью тучи рассеялись, а во вторник на рассвете долину Бырлада, сжатую лесами, затянул белесый туман, такой густой, что, как говорится, хоть режь его ножом. «Скопец Сулейман ничего не видит дальше своего носа», — шутили рэзеши, верные своей дурной привычке зубоскалить. Не было в войске Штефана-водэ ни одного человека — ни среди наемных солдат-рейтар или пехотинцев, ни среди простолюдинов, собравшихся под холмом Миренилэ, вооруженных цепами и косами, ни среди конных и пеших рэзешей, бодрствовавших всю ночь, не было ни одного человека, который не считал бы этот туман знаком покровительства и милости всевышнего.

Орды двигались всю ночь. На рассвете сутолока спала, на время установилась тишина над топями, что зовутся Три Воды, и ходжи и муллы затянули протяжные славословия Аллаху и пророку его Магомету. Но едва смолкли их голоса, орда вновь зашевелилась, словно выползал из трясины многоглавый и многолапый сказочный змий. На следующем привале глашатаи известили все войска, расположившиеся в долине и на скатах холмов, о новых приказах Сулейман-бека. Дозорные Штефана-водэ, следившие за всем из своих укрытий в чащобах, поняли, что нехристи перетащили за это время пушки через речку Кицок. Слышались хриплые возгласы, окрики погонщиков, хлопанье бичей и стоны рабов, которые вытаскивали увязающие в грязи колеса.

Но вот наконец был получен долгожданный княжеский приказ. А тогда затрубили во всю мочь трубачи с другой стороны бырладской поймы, барабанщики ударили в барабаны, грянули пушки.

Этот грохот, потрясший небо, показался измаильтянам сигналом к нападению на молдаван. Конница и пехота ринулись вперед, в туман. Очутившись в болоте, всадники спешились; тотчас послали за пехотой, чтобы та прибыла с топорами, вырубила рощу и проложила дорогу войску. В грохоте и начавшейся суматохе османы сами шли к своей погибели, продвигаясь к обманчивому шуму боя; телеги с пушками сразу же увязли в топях и застряли поперек дороги. Когда это стало ясно князю, он двинул навстречу еще не попавшим в трясину турецким войскам часть своей наемной рати и секеев.

Теперь стало понятно, в чем преимущества и опасности начавшейся битвы. Штефан-водэ немедленно разослал новые приказы.

Тронулся и конюший Маноле со своими шестнадцатью отрядами. Головные силы турок топтались в трясине, тщетно пытаясь выбраться на простор. Но вырваться им из топи не удавалось, а сзади на них напирали другие воинские части, нетерпеливо рвавшиеся вперед. В туманном утреннем сумраке молдавские войска ударили по скопищу измаильтян с двух сторон. С левого берега Бырлада, со стороны Бобриака, напали Ионуц и Никоарэ Черный; со стороны Кицока в правое крыло ударили Маноле-старший и конюший Симион. И так сильны были эти удары, что, несмотря на большие потери и жертвы рэзешей, тело турецкого змия было разрублено надвое. Ионуц и Никоарэ теснили и давили противника, отталкивая его к повозкам и шатрам Сулейман-бека, а Маноле Черный и Симион, ведя ожесточенную битву, ускорили победу Штефана-водэ, слава о которой разнеслась по всему свету и запомнилась на века. Отряды старого конюшего нанесли врагу сокрушительные удары, и тогда толпы черных людей побежали в неодолимом страхе. Османы в панике мчались прочь, гонимые огненным мечом грозного архангела, который преследует людей, охваченных безумием.

На мгновенье над этим переполохом рассеялись тучи. И когда мелькнул солнечный луч, рухнули с оружием в руках один возле другого Симион Ждер и его родитель Маноле Черный, пронзенные множеством копий. К тому времени бежавшие измаильтяне, пробравшись через низины, достигли Бобриака и подножья Миренилэ, но там их уже ждали простолюдины, которые, поплевав на ладони, обрушили на грабителей топоры и косы. Иные же, вооружившись цепами, молотили ими беглецов по головам. Рассыпавшись во все стороны, орда убегала без оглядки. Наемные полки и рэзеши рубили измаильтян, попавших в болота, до тех пор, пока не устали руки. К полудню князь ввел в бой свежие отряды, чтобы окружить и захватить всех, кто еще оставался в живых. Ионуц и Никоарэ Ждер на протяжении десятка верст преследовали Сулейман-бека и его свиту; затем остановились и приказали усталым рэзешам спешиться, достать из мешков хлеб и брынзу и утолить голод.

К полудню всколыхнулись завесы тумана и понеслись, гонимые восточным ветром. Казалось, ветер вздымает туман в высоту и смешивает его там с нависшими тучами. Старики говорили, что никогда еще не видели, чтобы так перемешался туман с тучами. И господь соблаговолил, чтобы это случилось именно в лихой час. Все вокруг было наполнено ужасом смерти — пушки, затонувшие в трясине вместе с волами и прислугой, бездыханные кони и всадники. Насколько хватало взгляда — в низовьях реки и в болотах, — всюду лежали люди и животные, словно измолотые вихрем несчастья и разбросанные божьим гневом. Раздавленное чудовище еще корчилось в судорогах и сотрясалось от стонов. Высоко в небе пролетели стаи воронов.

Тогда верхом на коне, под знаменем показался на холме Штефан-водэ и оглядел поле боя. Прибывали гонцы, спешивались, склонялись перед ним и доставляли вести. Вокруг него было несколько бояр, у которых от ужаса замирало сердце. Князь вскоре узнал о гибели своих любимых слуг и приказал вынести их с поля боя. Ему особенно хотелось, чтобы скорее отыскали конюших, старого и молодого. Место, где они бились и пали вместе со своими друзьями, было заметно: вокруг высилась целая гора побитых измаильтян.

— Они там, вытащите их, — приказал князь и, воздев глаза к тучам, скорее для себя со вздохом добавил: — Там завершили страду свою жнецы из Апокалипсиса.

Всю вторую половину дня рэзеши и служилые люди вытаскивали христиан с поля боя, а другие отряды князя, возглавлявшие рать простолюдинов, преследовали убегающих воинов Сулейман-бека. Некоторые группы захватчиков были настигнуты и уничтожены у самых берегов Смилы, на третий день битвы.

Штефан-водэ повелел отслужить молебны в церквах Васлуя. И сам, войдя в часовню, опустился на колени и оставался там долгое время, словно позабыв о своем бренном теле и вознесясь душою к источнику всех надежд. Когда он очнулся, уже наступил вечер, пришли первые часы покоя после победы. Отовсюду поступали вести о гибели османских поработителей, которые умирали в тающих снегах, тонули в потоках, сверзающихся в расселины и ущелья. В келье архимандрита князь произнес слова, которые затем были начертаны в княжеской грамоте, возвещавшей властителям и королям о битве под Васлуем. Грамота эта была затем искусно переведена доминиканцем отцом Джеронимо.

Княжеская грамота гласила:

«Мы Штефан-воевода, милостью божией господарь земли Молдавской, дружески кланяемся вашим милостям и желаем самого лучшего всем, к кому обращаемся. Ведомо вашим милостям, что неверный император турок был и есть гонитель христианства, денно н нощно помышляющий о том, чтобы покорить и погубить христиан. Извещаем вас, что накануне Крещения из империи измаильтянина двинулось на страну нашу, на наше княжество войско великое, числом в сто двадцать тысяч человек во главе с беком Сулейман-пашой, а вместе с ним были все придворные нечестивца султана и знатные лица Румелии, а также князь валашский с войском.

Услыхав и увидав сие, взялись мы за меч и с помощью всемогущего бога вышли супротив врагов христианства, победили их, попрали ногами и всех предали мечу, за что и воздаем хвалу всевышнему.

Узнав об этом, император нечестивцев захочет отомстить нам за поражение свое и вознамерится пойти на нас всею своею силою, дабы покорить страну нашу. Доселе господь хранил нас от подобного бедствия. Если страна наша, сиречь врата христианства, упаси бог, падет, тогда гибель грозит всему христианскому миру. А посему я прошу ваши милости, пока еще есть время, прислать военачальников и войска на помощь нам против общего нашего врага. Именно теперь приспело время, ибо у измаильтянина много противников, которые со всех сторон подняли на него меч. А мы клянемся в верности и будем бороться до смертного часа за нашу христианскую веру. Поступите, ваши милости, и вы так же сейчас, когда мы с божьей помощью отсекли врагу десницу; готовьтесь же к сему без промедления».

Князь сидел, опустив голову, упершись локтями в колени и долго думал; вздыхая, он вспоминал все, что произошло в жестокий день, промчавшийся как вихрь.

— Отец Амфилохие, — сказал он, оторвавшись от размышлений, — извести двор и страну, что завтра день поста и молитв за погибших.

На другой день с утра тихо падал снег. За ночь небо прояснилось, земля от легкого мороза затвердела, а ветер пригнал с востока снежные облака. Лишь теперь, будто после тяжких усилий стихии, рождалась настоящая зима.

Верхом на Визире, окруженный придворными, Штефан-водэ медленно объезжал поле битвы; остановился там, куда были свезены тела убитых молдаван. Окидывая взглядом поле брани, он задерживался то в одном месте, то в другом. Вдруг он почувствовал, что его конь, украшенный султаном, встревожился, стал пятиться и всхрапывать. Князь спешился и в нескольких шагах увидел своих конюших, а чуть поодаль — старшину Кэлимана. Бросив поводья, он подошел к алтарю, воздвигнутому под открытым небом, и опустился на колени. Опустились на колени отряды рэзешей, служилые люди и все, кто был там, а владыка Тарасий, которого окружали другие священники, встал под знамя и стал шептать молитву за упокой души убитых.

Стоя на коленях, Штефан-водэ время от времени подымал голову, будто внимая молчаливому зову погибших воинов своих. Они лежали навзничь, и лица их, обращенные к небу, застыли в последнем спокойствии. Князь чувствовал, как сердце его сжимается от скорби. Когда же прочли молитвы, а священники с певчими пропели вечную память павшим, князь не смог сдержать волнения. Из души его вырвались слова, которые сказал он тем, кто был рядом:

— На восходе солнца мы будем вспоминать о них. Будем скорбеть о них и на закате, а пробудившись от звона, отмечающего полночь, мы ощутим их рядом с собою, и вечно будет нам горестно от их гибели.

Когда господарь смолк, слышно стало, как сильнее завыл ветер в лесах и низинах, а с другого берега донеслись причитания женщин, которые пришли проводить павших воинов в их последний путь.

В этот же день постельничий Штефан Мештер отправился по приказу князя в Нямцу и Сучаву: в крепости Нямцу находились княгиня и княжна Раду-водэ, а в крепости Сучавы ждала вестей о победе княгиня Мария Комнен. С назначенной ему свитой и со своим слугой постельничий быстро проделал весь путь. На другой день утром он, как и обещал своим друзьям, заехал в Тимиш, усадьбу Ждеров.

Как только он показался в воротах, боярыня Илисафта увидела его из своей горницы. Поспешно накинув лисью шубейку, она выбежала на крыльцо и прокричала своим звучным голосом:

— Первый гость по первопутку! Добро пожаловать, боярин постельничий!

— И я рад тебя видеть, дорогая боярыня Илисафта, — ответил валашский боярин.

— Мы все ждем вестей о битве, честной постельничий, — возбужденно и громко говорила боярыня Илисафта, в то время как постельничий слезал с коня. — Пожалуй в дом и расскажи нам, как идут дела. Дошли слухи, что пресветлый князь наш одержал большую победу над нехристями. Возблагодарим господа и пречистую богоматерь! Сядь, боярин постельничий, вон на тот удобный стул и рассказывай. Порадуй добрыми вестями обо всех наших. Ну, не томи же, расскажи все подробно. Но прежде скажи, не голоден ли ты. Смотри-ка, я только говорю, а нана Кира уже подумала об этом раньше меня н немедля принесет все, что нужно голодному страннику; не позабудет она и о слугах твоей милости. Ох, боярин постельничий, если бы ты знал, сколько хлопот у меня с этим Храна-беком, которого зачем-то прислал князь на мою голову. Я знаю, что он пленник Ионуца, но зачем же присылать его на мое попечение? Ничего ему не нравится. Подают ему свинину — нет, он свинину не ест. Жарят ему телятину или птицу — воротит нос. Угощаю его яичницей на сливочном масле — и это ему не нравится. А думаешь, к пирогам он притронется? Куда там! И вместо сливочного масла подавай ему баранье сало! Господи, матерь божья! Такой напасти мне только и не хватало. И ни слова не понимает по-нашему, и мы не понимаем, что он бормочет. А вообще-то что сказать? Человек как и мы; мужчина не уродливый. Скажи мне скорее, боярин постельничий, что с нашими. И если ты вернешься в стан, смотри не забудь передать конюшему Маноле, что теперь уже все решено и я ищу ему сноху. Если мы не женим Ионуца, то не будет Маноле от меня ни покоя, ни мира…

Заметив вдруг печальный взгляд постельничего, боярыня Илисафта смолкла.

— Дорогая боярыня Илисафта, — тихим голосом произнес постельничий, — наш друг конюший Маноле обрел мир и вечный покой.

Лицо Илисафты побелело, вся кровь отхлынула от него, глаза широко раскрылись, она сжала виски руками и, отвернувшись, вперила взгляд в темный угол комнаты.

— А-а-ах! — только простонала она, словно вдруг все в ней заледенело.

Она повернулась. Сухие глаза ее горели, губы дрожали.

— Когда?

— Позавчера утром, дорогая боярыня Илисафта. Вместе с ним погиб и конюший Симион.

— А-а-ах! — вновь простонала боярыня.

От сердца кровь прихлынула к лицу.

— Нана Кира! Нана Кира! — закричала она. — Иди скорее сюда. Страшную весть привезли!!! Нет уже, нет на свете двух наших любимых. Погибли супруг мой и старший сын. Позови немедля боярыню Марушку, мою невестку. Но ни слова ей не говорите, пока я ее не увижу: я сама скажу ей. И тотчас готовьте сани, слуг и припасы. Мы обе отправимся в Васлуй, чтобы устроить как положено тризну по убитым.

Таким образом остался один в гнезде у Тимиша, окруженный няньками, новый Маноле Черный. Его бабка и мать в тот же день отправились на санях в Васлуй, и подгоняла их северная метель.

Позднее, когда иеромонах Никодим возвратился со своим келейником Герасимом в Нямецкую обитель, он не забыл записать в Часослов о происшедших событиях:

«В год от рождения Христа 1475-й, а от сотворения мира 6983-й, во вторник, на четвертый день после святого Крещения, была под Васлуем великая битва с турками, и пресветлый князь Штефан-водэ одержал победу над неверными.

В той битве погибли родитель наш — конюший Маноле Черный, и брат наш — конюший Симион, и много других; да смилуется над ними всевышний и отпустит им грехи их.

А перед этим вернулся со Святой горы и из Брэилы наш младший брат — конюший Ону, обросший бородой и столь изменившийся, что никто его не узнал, но улыбнулся князь, увидев его, и узнал».

Перевод П. Быстрова

Примечания

1

Mihail Sаdоvеаnu, Opore, Bucuresti, ESPLA, v. 10, p. 401.

2

Mihail Sadоvеanu, Cuibul invaziilor, Bucuresti, Nationala Ciornei, 1935, p. 6.

3

Tам же.

4

Mihail Sadoveanu, Opere, Bucuresti, ESPLA, v. 12, p. 205–206.

5

Там же, p. 225–226.

6

«История Молдавской ССР», Кишинев, изд-во «Картя молдовеняскэ», ч. I, 1965, стр. 147.

7

Там же, стр. 141.

8

«Cronicele Romaniei sau Letopisetele Moldaviei sj Valahiei», Bucuresti, 1872, v. 1. p. 173.

9

Н. М. Карамзин, История Государства Российского, СПб. 1852, т. VI, стр. 170.

10

«Румынские народные песни и сказки». Перевод Вл. Нейштадта, Гослитиздат, М. 1953, стр. 11.

11

Под российской землей подразумевается Галицкая Русь, которую населяли русские и украинцы.

12

Вынэторь — село, в котором жили государевы охотники. Вынэтор — охотник.

13

Кушма — островерхая барашковая шапка.

14

Ждер — куница.

15

Чекан — топорик на длинной рукоятке.

16

Водэ — титул князя-правителя в придунайских княжествах.

17

Озана — горная речка.

18

Пыркэлаб — боярский чин, начальник крепости и правитель окрестных волостей.

19

Поле справедливости — большое поле на окраине Сучавы, где, по преданию, в древности творили суд. Штефан был там помазан иа княжение.

20

Погон — мера площади, равная 5012 кв. м.

21

Секеи — обособленная венгерская этнографическая группа, в X–XIII вв. расселившаяся в Трансильвании.

22

Рышка — речка, впадающая в Молдову.

23

Рэзеш — свободный крестьянин, однодворец. Нес воинскую службу, за что освобождался от ряда крестьянских повинностей.

24

Гетман — предводитель конницы и наемного войска. В XV в. был одновременно портаром — начальником столичного гарнизона.

25

Логофэт — хранитель государственной печати, начальник канцелярии.

26

Спэтар — боярский чин, меченосец.

27

Бучум — народный духовой инструмент: длинная труба из липовой коры.

28

Пoкутье — пограничный pайон между Молдовой и Польшей (ист.).

29

Крыжак — крестоносец.

30

Типик — церковный устав (греч.).

31

Дымбовицкий град — нынешний Бухарест.

32

Кимир — широкий кожаный пояс с отделениями для денег, табака и т, д.

33

Саксы — жители немецкой национальности, поселившиеся в некоторых районах Трансильвании в XII и XIII вв.

34

Трапезунд — небольшое феодальное государство на юго-восточном побережье Черного моря (1204–1461 гг.).

35

Булибаша — вожак цыганского табора.

36

При гадании цыганки иногда пользуются раковиной.

37

Медельничер — боярский чин, стряпчий; придворный без определенных обязанностей.

38

Сербским называли в Молдове церковнославянский язык, на котором в XIV–XVI вв. не только велось богослужение, но и писались грамоты.

39

Пастрама — копченое мясо.

40

Кафа — нынешняя Феодосия в Крыму.

41

Ворник — боярский чин; главный судья и наместник господаря.

42

Кодры — бор, дремучий лес.

43

Чауш — гонец, привратник (в Оттоманской империи).

44

Влад-водэ — господарь Валахии (1456–1462).

45

Янош Хуняди, отец Матяша Корвина, — воевода Трансильвании, затем регент и правитель Венгрии (ок. 1387–1456).

46

Пивничер — боярский чин, смотритель княжьих виноградников и погребов.

47

От славянского «не бойся».

48

Фэт-Фрумос — Добрый молодец, герой румынских народных сказок.

49

Житничер — боярский чин, дворецкий, ведавший закромами.

50

Пехливан — скоморох, фокусник, жулик.

51

Марамуреш — край на севере Румынии откуда по преданию, пришли на Молдову первые князья.

52

Присказка, встречающаяся обычно в зачине румынских сказок.

53

Ворничел — мелкий судейский чиновник.

54

Здесь и далее стихи в переводе В. Корчагина.

55

Мештер означает по-румынски — мастер.

56

Иляна-Косынзяна — дева-краса, героиня румынских народных сказок.

57

Хулпе — лиса.

58

Оана — сокращенная форма от «Иоана».

59

Румелия — турецкое название стран Балканского полуострова, насильственно присоединенных к владениям османских султанов.

60

Райа — здесь отдельные города или области в дунайских княжествах, находившиеся под властью или контролем турок (турецк.).

61

Урда — сладкий овечий сыр.

62

Кади — судья у мусульман.

63

Аферим — отлично (турецк.).

64

Булук-баши — войсковой начальник (турецк.).

65

Xалка — восточная игра, заключающаяся в том, чтобы на полном скаку забросить копье в железное кольцо.

66

Халахал пехливан — могучий богатырь (турецк.).

67

Бехадыр — богатырь (турецк.).

68

Гюзел — здесь: молодец (турецк.).

69

Ель-Фаттых — покоритель (турецк.).

70

Крэчун — рождество.

71

Йок — нет (турецк.).

72

Княжьи люди (итал.).

73

Псалом 41, ст. 8. (прим. верстальщика).

Content

Михаил Садовяну
Братья Ждер

Ю. Кожевников. Роман о румынском народе и о господаре Штефане Великом

Ученичество Ионуца

ГЛАВА I О престольном празднике святой обители Нямцу в лето господне 1469-е и о рассказе Некифора Кэлимана, старшины государевых охотников

ГЛАВА II В которой мы знакомимся с великим князем и Маленьким Ждером

ГЛАВА III В которой повествуется о крестовом братстве и прочих делах, волнующих юношей всех времен

ГЛАВА IV В которой обнаруживаются и другие изъяны нашего приятеля Ионуца

ГЛАВА V В которой мы знакомимся с конюшим Маноле Ждером и главным образом с ее милостью конюшихой Илисафтой

ГЛАВА VI Из которой мы узнаем, что еще говаривала боярыня Илисафта и как устроена была на лесной опушке княжеская трапеза

ГЛАВА VII Странная весть из ляшской земли

ГЛАВА VIII Следуя Сучавским трактом, Ионуц узнает свою судьбу из уст цыганки-ворожеи

ГЛАВА IX В которой рассказано, как к Маленькому Ждеру пришла любовь

ГЛАВА X Грезы и страхи княжны Насты

ГЛАВА XI Ионуц Ждер узнает о ловушке, угрожающей его господину

ГЛАВА XII Когда наведались в Тимиш ловкие и дерзкие купцы

ГЛАВА XIII О набеге заволжских татар

ГЛАВА XIV Последние вести о злодеяниях ордынцев

ГЛАВА XV Ионуц замышляет вдруг величайшее безрассудство

ГЛАВА XVI Старшие Ждеры готовятся ехать на поиски младшего

ГЛАВА XVII Где и каким образом обнаружили старшие Ждеры своего младшего, и что они там сообща совершили

Белый источник

ГЛАВА I Когда случилось великое землетрясение

ГЛАВА II Где мы знакомимся с могучими сынами старшины Некифора

ГЛАВА III Видения и рассказы полоумного Стратоника

ГЛАВА IV Исповедь Штефана — господаря Молдовы

ГЛАВА V Онофрей и Самойлэ Кэлиман везут грамоту в Нямецкую крепость

ГЛАВА VI В которой снова появляется и говорит наша давняя знакомая конюшиха Илисафта

ГЛАВА VII Ждеры едут в стольный город

ГЛАВА VIII О беседе Ждеров с господарем Штефаном

ГЛАВА IX Княжья охота и могучий зубр у Белого источника

ГЛАВА X О княжеской свадьбе и горестях житничера Никулэеша Албу

ГЛАВА XI Когда стало известно, что дочь Яцко Худича похищена

ГЛАВА XII Ждеры отправляются в ляшскую землю

ГЛАВА XIII Однажды ночью свершилось чудо

ГЛАВА XIV В которой появляются и другие знакомые лица

ГЛАВА XV Из коей явствует, что женщины всегда правы

Княжьи люди

ГЛАВА I У старого Маноле Черного ноет поясница

ГЛАВА II В которой и конюший Маноле дает советы своему младшему сыну

ГЛАВА III В которой рассказывается о том, что представлял собою его милость постельничий Штефан Мештер

ГЛАВА IV Ночные дороги

ГЛАВА V В Васлуйском стане и в часовне Штефана-Водэ

ГЛАВА VI Рассказ некоего почтенного мужа

ГЛАВА VII Встреча Ионуца Ждера с другим почтенным мужем, его старым знакомым

ГЛАВА VIII В которой вновь выступают старый конюший и монах Никодим

ГЛАВА IX Множится род конюшего

ГЛАВА X Об удивительных событиях, приключившихся с конюшим Ионуцем Ждером на дорогах турецкого царства

ГЛАВА XI Другие, еще более удивительные приключения

ГЛАВА XII В которой повествуется о том, как был крещен младенец в Васлуе и как прибыл в крепость Крэчуна бородатый странник

ГЛАВА XIII Суждены нам спокойствие ветра и тишь воды…

ГЛАВА XIV В которой рассказывается о том, что говорят послы. В конце ее мы снова встречаемся с Храна-беком

ГЛАВА XV Бездна бездну призывает…

Примечания